…У раменского попа в старинной книге значилось, да и старики сказывали, что первым поселился на берегу речушки Колодной Епифан Зорин. Приехал он сюда за семьдесят верст со всей семьей в двадцать душ, чудом пробравшись через зыбучие мхи, бездонные трясины и болота, сквозь непролазные пищуги и не рубленные никем лесные гривы.

Бежал ли Епифан от ратных иноземных грабителей, рыскавших тогда по русской земле, спасался ли от княжеского суда или от непосильных поборов, жадно взыскуя вольной волюшки, — кто его знает. Но уж немалая, видно, причина, загнала его в такое гиблое место, где, кроме клюквы да горькой калины, ничего путного и не росло, а из птицы водилось больше всего уток да куликов. На болото, поросшее чахлыми сосенками и багульником, садились, правда, весной и осенью лебеди, если застигала их ночь. Но при первом же луче утреннего солнца вольные птицы с ликующим криком поднимались в небо и летели дальше…

Епифан облюбовал сухое местечко и построил на угоре около речушки большой дом с широкими сенями, со светелкой и резным конем на крыше, вырубил, выжег и раскорчевал место для пашни, расчистил пожни, развел огород, посадил рядками у дома березки и рябины. Вся семья Епифана от мала до велика работала день и ночь с упорством отчаяния, без отдыха и сна: знала, что можно пропасть с голоду вдалеке, от людей и дорог, что помощи ждать неоткуда.

И вот зашумели вскоре на гиблом месте овсом и рожью нивы, запахло печным дымом, замычали коровы и телята, закрякали утки, зазвенели на пасеке прирученные пчелы, и далеко разнесся кругом петушиный крик…

Так началась деревня Курьевка.

Когда это было?

Никто не знает и не помнит. Может быть, при царе Михаиле Федоровиче, может, при царе Борисе Годунове, а может, и того раньше: много поколений курьевцев улеглось с тех пор на кладбище у древней часовенки в жестокую и скупую курьевскую землю, отдав ей всю свою силушку. В мелкий ручеек высохла за это время резвая речушка Колодная, позеленел от старости и сгнил на месте Епифанов дом, а потомки Епифана давным-давно разошлись по своим хатам, понавезли невест со стороны, нажили новые прозвища и стали совсем чужими друг другу. Они забыли даже, что произошли от одного корня, как взросли от старых Епифановых берез те белоствольные могучие березы, что стоят зеленой стеной и верхушками своими закрывают курьевское небо.

И все, все, что выстрадала и пережила за это время русская наша земля — и тяжкие битвы с иноземным врагом, и крепостное рабство, и капиталистическую каторгу, — все это пережила и выстрадала маленькая Курьевка.

Бабка Аграфена, забывшая, сколько ей лет, сказывала, как барин проиграл ее девкой в карты, а жениха ее, конюха Евстигнея Стрельцова, выпорол до беспамятства на конюшне и отдал в солдаты: не доглядел, вишь, Евстигней за жеребцом, отчего повредил тот себе ногу.

Сказывали еще, что после «воли» угнали в Сибирь Константина Чувалова за то, что во время спора на меже избил господского управляющего. Потом попали в острог братья Шиловы за порубку леса в господской делянке. А где им было рубить-то, коли весь строевой лес барину отошел?!

В пятом году казаки били курьевцев нагайками за самовольный захват барского луга. А где же курьевцам было косить-то, коли барин отсудил у них лучший покос?!

Но как ни горька была родная земля, а стояли они за нее насмерть, не уступая никому.

Не донесла только народная память до нас имен тех курьевцев, что гнали из Москвы польских панов, громили под Полтавой шведов, бились за русскую землю у Бородино.

А были там, слава им, безымянным, курьевские мужики!

Но уже хорошо помнят в Курьевке, что дед Николая Спицына Аникей оборонял Севастополь и вернулся домой с медалью, а Леонтий Шипов, которого перед самой революцией задавило в лесу деревом, брал у турок Плевну. И еще лучше помнят и знают, что Трофим Кузин воевал с японцами в Маньчжурии, а Синицын Иван дошел в германскую войну до самых Карпат.

Не считал только никто, сколько курьевцев не вернулось с этих войн, и не знает никто, где лежат их кости.

Но крепок и живуч был Епифанов род. За вторую сотню перевалило к началу революции население Курьевки; после пожаров снова отстроились дома и стало их больше сорока, так что образовалась в Курьевке уже новая улица со своими садами, дворами, колодцами; после падежей скота и голодовок опять выросло стадо и еще больше зазеленело покосов, а поля отодвинули еще дальше лес от жилья…

Про старую Курьевку не раз в ночном сказывал нам, ребятишкам, дед Илья Зорин, земля ему пухом. Новая Курьевка началась уже на нашей памяти, в тот самый день, когда впервые подняли над ее крышами кумачовый флаг.

Привез его из Питера солдат Синицын. Бережно достал из мешка, приладил к длинной гладкой жерди и полез на самую высокую в Курьевке березу, чтобы привязать жердь с флагом к стволу.

Мужики молча стояли внизу, подняв бороды и светло улыбаясь.

— Видать ли? — закричал солдат с березы.

Снизу требовали:

— Подымай выше!

— Еще выше!

— Ну, право, как детишки! — похохатывал Яшка Богородица, опасливо наблюдая за мужиками с крыльца. — Удумали же, прости господи, забаву себе!

А Савелка Боев, суетясь в толпе и поддергивая рваные штаны, орал весело:

— Теперь, братцы, и в лесу не заблудишься! Куда ни зашел, а флаг-то, вон он, отовсюду виден…

— Как огонек!

Сняв солдатскую папаху, Тимофей Зорин широко перекрестился:

— Дожили, слава богу, до слободы. Ни царя, ни Керенского. Отвоевались.

Мужики загалдели, перебивая друг дружку:

— Без власти тоже нельзя.

— Передеремся все!

— А Советская власть, а Ленин на что? Теперь все законы Ленин пишет…

— Умные люди сказывали мне, правительство нонешнее все как есть из каторжников. И Ленин тоже…

— Это нам ни к чему. Их на каторгу-то царь за политику гонял.

Безногий Степка Лихачев перекричал всех:

— Землю, братцы, делить надо!

Но старик Негожев пригрозил мужикам клюшкой:

— Глядите, ребята, не обмануться бы!

— Чего глядеть-то, раз Советская власть приказывает. Сам Ленин закон этот подписал…

— За чужую-то землю и под суд попадешь…

— Теперь она, матушка, вся наша!

Флаг ярко плеснулся в сером зимнем небе, согнул упругую жердь и захлопал на свободном ветру алым полотнищем, струясь белыми буквами: «Вся власть Советам!».

Солдат не спеша спустился с березы, расправил усы на посиневшем лице окоченевшими руками и сказал негромко мужикам:

— С праздником, товарищи! Сами теперя хозяева.

С того дня и началась в Курьевке трудная и радостная новая жизнь.

В тот год жаркое стояло лето: дождя не было с весны. Окаменела и растрескалась земля, хлеб выгорел, пожухли в пересохлых болотах травы. Осатаневшие слепни с утра выгоняли из лесу голодную скотину, и она, заломив хвосты, с ревом бежала во дворы. От зноя и горького дыма лесных пожарищ нечем было дышать.

Где-то стороной шли страшные сухие грозы — душными ночами вполнеба полыхали кругом Курьевки зарницы, днем глухо и яростно, как собака над костью, урчал за лесом гром, а дождя все не было.

— И как дальше, братцы, жить будем, а? — приступал в который уж раз в злом отчаянии к мужикам суматошный Степка Лихачев. — Без хлеба ведь осталися! А сена где возьмем на зиму? Чем скотину кормить станем?

Сидя на бревнах у околицы, мужики только вздыхали, угрюмо поглядывая вдоль деревни. Праздник престольный, успеньев день, а тихо, пусто на улице: ни одного пьяного не видно, ни драк, ни песен не слыхать. Да и откуда им взяться, пьяным-то? Пива ныне варить не из чего, да и гулять некому. Много ли мужиков-то осталось в деревне! А ребят? Одни недоростки. На что уж девки, до гулянья всегда охочие, и те жмутся сегодня на крылечке у тетки Анисьи, все равно что куры в дождь.

— Что, говорю, делать-то, мужики, будем? — не унимался, домогаясь ответа, Лихачев. Усевшись повыше, выставил деревянную ногу, как пулемет, на Назара Гущина и оглядел всех вытаращенными глазами. — Пропадем ведь! Войне-то вон конца не видно…

— Семой год воюем! — поднял опухшее бородатое лицо Назар. — До того уж довоевались, последние портки сваливаются.

Усмехаясь чему-то, Кузьма Бесов напомнил осторожно:

— Был-таки передых при новой власти. Все как есть немцу правители наши уступили, а передых сделали. Дали солдатам маленько погреться около своих баб…

— А долго ли они при новой власти около баб-то грелись? — покосился на него ястребиным глазом Назар. — Тимоха Зорин и полгода не прожил дома — взяли. Того же месяцу Ивана Солдаткина, царство ему небесное, забрили. Потом Кузина Ефимку с Григорием Зориным возил я сам на станцию. Иван Синицын — тот, верно, раньше ушел. Дак он же добровольцем, сам напросился. Тоже и Савелка Боев. Кабы не поторопились тогда оба, может, и сейчас жили бы, а то давно уж ни от которого писем нет. Убиты, не иначе. Синицын, по слухам, последнее-то время под Варшавой был…

— Турнули его оттудова! — хохотнул в бороду Кузьма.

— Боев Савелка, жив если, Врангеля-барона воюет не то на Капказе, не то в Крыму…

— Нескоро возьмешь его, Врангеля-то! — качнул острым носом Кузьма. — Люди умные сказывали мне, в Крым этот войску сухопутьем не пройти никак, а морем плыть — кораблей нету. По Ленина приказу утоплены все…

Обращая то к одному, то к другому испуганное большеносое личико, Егорша Кузин ахал:

— И что кругом деется-то, мужики! По всей Россее война, того гляди, и до нас докатится!

— Вот-те и мир народам, а земля хрестьянам! — круто встал, одергивая сатиновую рубаху, Кузьма. — Что в ей толку, в земле-то, коли пахать некому. Да ежели и урожай вырастет, так его в продразверстку заберут. Совсем ограбили мужиков…

— Тебе да не обижаться! — льстиво пожалел Кузьму Егорша. — Сколь у тебя комиссары лонись хлеба-то выгребли!

Лихачев подпрыгнул, как укушенный.

— Было бы что выгребать! Все не выгребут, на пропитание оставят. А у меня в сусеках мыши — и те не живут, перевелись все. Вот тут и подумай, как быть! Где хлеба взять? Помирать, выходит, мне с семьей от голода? А у другого, может, на год запасено. Должон сочувствие он иметь али нет?

— Каждый про себя заботу имеет… — прохрипел Назар.

— А ежели тебя, не приведи бог, такая нужда постигнет?

Похватали бы в споре мужики друг дружку за ворота, пожалуй, да закричала тут с дороги вдруг Секлетея Гущина:

— Ой, родимые, гляньте-ко!

Сама даже ведра выронила. И руку для крестного знамения поднять не может. Глядит в поле, причитает:

— Архангел Гавриил это, родимые, конец света трубить идет…

Тут и мужиков некоторых оторопь взяла. Вскочили на ноги. Что за диво? Идет полем кто-то с большой серебряной трубой на плече. Идет не путем, не дорогой, прямо на деревню, и от трубы его такое сияние, что глазам смотреть больно. Пригляделись мужики: крыльев белых за спиной нету — человек, стало быть, не архангел.

Тем временем Лихачев Степка вылез из канавы, растолкал всех, глянул из-под руки в поле.

— Из ума ты, Секлетея, выжила! Дура ты каменная! Какой это тебе архангел? Не кто иной — Синицын Иван идет. По походке вижу. Несет граммофон. Только и всего. Обыкновенное дело, ежели понимает кто…

Как стал ближе человек подходить, тут уж и другие признали: он, Синицын, живой, невредимый. Худ больно только — одни усищи да нос на лице. За спиной ящик лакированный да мешок солдатский. Шапка у Синицына острая, с красной звездой на лбу.

Остановился солдат, снял с плеча диковину, раструбом широким на землю ее поставил. Оглядывает деревню, березы, людей, а у самого слезы по щекам так и бегут, так и бегут.

— Не думал уж, братцы, что вернусь на родимую сторонку!

Вытер глаза, снял шапку со звездой.

— Ну, здравствуйте!

Мужики загалдели обрадованно:

— Здорово, Иван Михайлович!

— Али отвоевался?

— Уж не замирение ли вышло?

Обступили сразу солдата бабы кругом да ребятишки, словно ветром их принесло.

— Дай-ко хоть, Иванушко, поглядеть-то на тебя!

— Сам-то ранетый али как?

— Контужен я…

— И то слава богу, что живой остался!

— Не слыхать, наши-то мужики скоро ли воротятся?

— Теперь недолго, бабы! — обрадовал их солдат. — Антанте и гидре капитализма конец приходит…

— Песку бы им, сукам, под рубахи!

— Бегите, ребята, за Авдотьей-то скореичка!

Да жена солдатова и сама уж тут, кинулась мужу на шею — не оторвешь.

Синицын смеется ласково:

— Чего ревешь-то, Авдотья? Кабы мертвый, а то живой я. Баню иди скорее топи…

Вскинул на плечо трубу, пошел к дому, на задворки. Жена рядом, на рукаве висит. Народ весь за ними. Каждому небось хочется послушать, чего солдат рассказывать будет и что за невидаль такую привез.

У крыльца ребятишек своих встретил солдат — копаются оба в песке, один другого меньше, черноногие, в холщовых рубашонках, шеи у обоих тонкие, на чем только голова держится. Увидели они чужого дядю, убежали оба с ревом домой. Один-то совсем, видно, забыл отца, а другой и вовсе не видывал. Как вошел солдат в избу, первым делом развязал мешок, вынул оттуда сахару два кусочка, обдул с них пыль.

— Это тебе, Ромка, а это, Васятка, тебе.

Зажали оба сахар в кулачонки, а чего с ним делать — не знают. Сроду не едали.

Пока мылся в бане солдат, не ушел из избы никто. Пока обедал, не спрашивали ни о чем. Когда из-за стола уж вылез только да закуривать стал, Кузьма Бесов полюбопытствовал:

— На каких фронтах довелось быть, Иван Михайлович?

Чиркнул солдат зажигалку. От настоящей папиросы по всей избе сразу дух ароматный пошел.

— И Деникина бил, и Шкуро, а вот от Пилсудского, едри его корень, самому попало. Месяца два в госпитале отлеживался…

— Да уж оно завсегда так! — поскреб Кузьма лысину легонько. — Сунешься в драку — обязательно по шее получишь. Хошь разок, а дадут…

Согласно с ним солдат пошутил угрюмо:

— Не догнали, а то еще бы дали! — и сам усмехнулся над собой.

Кузьма, довольный, раскатился дробным смешком, потом сказал поучительно:

— Других не тронешь — и тебя не тронут!

У солдата разом сошла улыбка с лица, он быстро поднял стриженую голову.

— А ежели эти другие на шею мне опять норовят сесть?

— Да ведь оно, Иван Михайлович, все едино: не тот, дак другой на шею нам сядет. Никогда у мужика на ней свободного местечка не оставалось спокон веку.

— Зря, выходит, воевал я? — сверкнул на Кузьму жутко глазами солдат. — Рази ж за то я воевал, чтобы опять эксплататоры на шею мне сели и меня погоняли?

Бабы и ребятишки испуганно смолкли, а Кузьма пожалел солдата ласково:

— Верно, мученик ты наш, верно! Большую ты, сердешный, тягость вынес, ох, большую! Сколь годов на фронте вшей в окопах кормил, не единожды, может, смертушке глядел в глаза… А завоевал что? Граммофон? Хе-хе! Не больно много, Иван Михайлович! Вот о чем и речь-то…

— Я не граммофон, я власть Советскую завоевал! — поднялся грозно с лавки солдат. — А граммофон этот в подарок дали мне, от воинской части, когда из лазарета я уходил. За геройство. Сам комиссар принес. «Вези, — говорит, — Синицын, в деревню. Пусть послушают люди…»

— Поживи тут, увидишь, какая она есть, Советская власть! — тихонько вздохнул Кузьма.

— Я за нее, за Советскую власть, кровь проливал, — стукнул в грудь себя солдат, — а ты за печкой тут сидел всю войну, как таракан, да еще надо мной насмешки строишь!

Кузьма покачал головой, цокая сожалеюще языком.

— Понимаю я, Иван Михайлович, сердце-то попорчено у тебя на войне. Потому и не обижаюсь. Сам на германской был, знаю, почем фунт лиха. И на гражданскую бы взяли, кабы не грыжа…

— С чего она у тебя, грыжа-то, у мироеда?

Кротко и тихо, сквозь слезы, Кузьма укорил солдата:

— Вот это уж напрасно ты, Иван Михайлович, говоришь. Ой, напрасно! Спроси лучше бабу свою, какой я мироед. Похоронила бы она ребятишек-то обоих, кабы не Кузьма Матвеич. Да и сама в гроб уж в то время глядела. Некому бы тебя ноне и встречать было, кабы не отвел я от семьи твоей смерть голодную. Да ты жену-то спроси, Иван Михайлович, при мне ее спроси, жену-то…

— Дай тебе бог здоровья, дядя Кузьма! — взвыла вдруг Авдотья и упала перед ним на колени, охватив руками перепуганных ребятишек.

Солдат попятился, как от удара, и сел на лавку. Замигав часто глазами, приказал тихо и хрипло жене:

— Встань, Авдотья.

Не глядя на Кузьму, глухо сказал в пол:

— Не забуду я про это, Кузьма Матвеич. Спасибо. В долгу не останусь перед тобой…

Кузьма вытер глаза, отмахнулся.

— Не беспокойся, Иван Михайлович. Сочтемся ужо, не к спеху…

И словно разговору между ними никакого не было, попросил мирно:

— Показал бы хоть машину-то. Страсть мне любопытно…

Неверными шагами солдат пошел в передний угол избы, поднял с полу блестящий коричневый ящик и поставил его на стол. Потом… вынул из мешка широкие и тонкие, все равно что блины, черные круги. Не дыша следили все, как он дрожащими руками прилаживал к ящику трубу, укладывал, будто на сковородку, черный блин на зеленый круг и после долго крутил с боку ящика ручку. Сковородка завертелась вместе с блином, а когда солдат пригнул к нему светлую железную загогулинку с иголкой на конце, труба вдруг настоящим человеческим голосом запела на всю избу:

Да как засмеется:

Только стекла в рамах дрожат. Потом запела опять:

И тихонечко так, про себя будто:

На отупевших от забот и горя, истомленных лицах людей засветлели улыбки. Онемевшие ребятишки со страхом заглядывали в трубу, не сидит ли там кто. А солдат перевернул черный блин, и не успели опомниться люди от страшного хохота трубы, как в ней нараспев заговорили вперемежку два развеселых мужика:

— Ну, ловкачи! — толкнул Кузьма в бок Егоршу Кузина. Но тот окоченел, не отводя глаз от трубы и не вытирая слюны, вожжой тянувшейся изо рта по бороде.

А развеселые мужики в трубе, как горох, сыпали:

И топали где-то в ящике под музыку ногами.

— Машины эти только у буржуев раньше были, для утехи, — строго объяснял солдат, — а теперь нам достались. Погодите, бабы, доживем, ужо, — в каждом доме граммофон свой будет…

А сам все пек и пек черные блины, и труба на всю избу пела песни то печальные, так что в слезу кидает, то веселые, хоть плясать иди. Соломонидка Зорина, отчаянная головушка, не утерпела. Как завели плясовую, сарафан свой старый с боков руками прихватила — и поплыла по избе уткой.

— Не все бедовать, бабы! Хоть заплатами потрясу. Праздник ноне.

Было тут над ней смеху-то.

До полночи не расходился народ из избы солдата, слушая песни и музыку.

И казалось всем — упрятана в ящик, уму непостижимо кем и как, и на ключ там заперта от людей счастливая, веселая жизнь.

— Ни горя-то у них, ни заботушки: поют да играют! — дивились, вздыхая, бабы.

Уходя из избы последним, Кузьма замешкался на пороге.

— Ну, потешил ты нас, Иван Михайлович. Спасибо.

Постоял, подумал, словно еще хотел сказать что, но промолчал и неторопливо закрыл дверь.

С тех пор каждую субботу, по вечерам, солдат молча открывал окно и, выставив трубу граммофона на улицу, заводил его. Под окном, на завалинке, а то и просто на земле, сидели невидимо и безмолвно люди, боясь кашлянуть.

Солдат, проиграв пластинки, так же молча закрывал окно и ложился спать.

Но однажды в субботу не успело открыться в солдатской избе окно, как его закрыл с улицы широкой грудью круглоголовый Кузьма Бесов. Все услышали, как он сказал солдату:

— Вот что, Иван Михайлович, продай-ка ты мне машину эту.

Никто не понял, что ответил ему солдат, но окно в избе закрылось сразу.

— Продаст! — уверенно объявил мужикам Кузьма. — Жрать-то небось нечего. Одной музыкой сыт не будешь. Хе-хе!

С того дня никто в деревне граммофона больше не слышал. Кузьма заводил его только по большим праздникам, при закрытых окнах, а в дом к нему ходить не смели.

Если бы в Курьевке хорошо росла капуста и не было солдата Синицына, может, и не случилось бы ничего. Но капуста в Курьевке росла чахлая, потому что поливать ее было нечем: ручей с весны пересыхал, а в колодцах не хватало воды и для питья. Солдат же ругался и требовал строить миром запруду. Угрюмый и злой, с острым голодным лицом и длинными усищами, он грозил костлявым кулаком и кричал на всю деревню:

— Глядите, мужики, доживем до беды! Надо без кутерьмы, всем сразу. Я вижу, кто тут всех мутит… Меня не обманешь! Эх, темнота! Курицы вы, мать вашу…

Его не любили, но уважали и побаивались, чуя за ним силу, а в темных словах его — тяжелую правду. Все помнили, как он пришел с фронта и под его командой осмелевшая беднота отрезала у Кузьмы Бесова и у брата его Яшки Богородицы лишнюю пашню и лесные делянки, забрала лишний хлеб и лошадей.

Бесовы после этого присмирели в первое время, выжидая чего-то. Но ждать им пришлось недолго. Землю солдату пахать было нечем, да и не на чем. У Бесовых росла в полях рожь, а у солдата — полынь да лебеда. И пришлось ему отдавать половину своей земли в аренду исполу.

— Подавился-таки нашей землей, беспортошный! — злобно смеялся над солдатом Яшка Богородица. И, раздувая тонкие ноздри, хлестал обидным словом:

— Л-лодырь!

Солдат стал еще угрюмее и злее. А Бесовы ожили, наглея с каждым днем: Кузьма открыл маслодельню и начал скупать в деревне молоко, а Яков — торговать льном и кожами. Видя, как зажимают они в кулак всю деревню, солдат подговорил мужиков купить сообща сепаратор и устроить молочную артель, а лен и кожи сдать по контрактации степахинскому сельпо. Но Бесовы тут же раздали в долг мужикам ходовые товары, и мужики, как ни ругал их солдат, понесли ловким братьям и молоко, и лен, и кожи.

Если вначале Бесовы из боязни и осторожности только посмеивались над солдатом, то теперь, забрав силу, они принялись травить его на каждом шагу, мешая во всем, чего бы ни начинал он делать. Не зная, что братья давно сговорились ставить на ручье, за деревней, свою плотину и мельницу, солдат упрямо твердил на сходке:

— Без воды нам, братцы, гибель. Вода нам во как нужна: и для капусты, и, храни бог, на случай пожара. А мы, выходит, сами себе лиходеи!

Мужики молчали, не смея перечить ему и выжидая, что скажут Бесовы. Только Савелка Боев, заикаясь, крикнул от порога:

— Думайте, мужики! Ванька Синицын дело говорит…

Поглаживая сияющую, как луковица, голову, Кузьма Бесов сказал осторожно:

— Оно, конечно, жили и без запруды, благодаря богу. Но ежели обчество пожелает, почему же не так?! Вся сила в ём, в обчестве…

Но тут Яшка Богородица кашлянул в кулак и, ни к кому не обращаясь, вздохнул:

— Опасное это дело! Запрудишь, а потом утопит все. Выдумали тоже!..

И словно соли горсть в огонь бросил:

— А отвечать кто?

Разом закричали все, заспорили, зашумели, и в этом шуме скоро заглохли и рычащий бас солдата, и тонкий визг Яшки Богородицы.

Прокричав часа три, мужики разошлись, так и не решив ничего.

Наутро солдат вышел к ручью с топором и лопатой. Один за другим к нему стали подходить сначала ребятишки, потом праздные ребята и девки (дело было в воскресенье). Балуясь и зубоскаля, принялись копать дно пересохшего ручья, вытащили на берег несколько носилок песку и незаметно раззадорились в работе. А когда подошли мужики и, пристыженные, взялись за лопаты, дело пошло еще дружнее.

Солдат уже только ходил теперь по бугру и зычно командовал, где ставить сруб для плотины, куда сыпать песок и глину, где валить камни…

К вечеру плотина была готова. Усталые люди скопились на берегу и радостно галдели, наблюдая, как быстро прибывает в запруде вода.

— А ведь амбар-то у Бесова утопит! — догадался кто-то.

— Беспременно утопит! — равнодушно отозвалось несколько голосов.

Вода, действительно, начала заплескивать угол старого пустого амбара.

— Не утопит! — уверенно возразил солдат и пошел к амбару. — Мы его от воды-то отпихнем маленько…

Мужики нерешительно двинулись за ним. Принесли два бревна и просунули их под амбар, потом заправили под стену слеги. Солдат дал команду:

— А ну, берись! Ра-аз, два-а, дружно!

Амбар жалобно скрипнул, покосился и съехал на бревна. И в это самое время на бугре появился Кузьма Бесов. Остановился наверху и молча стал смотреть вниз на солдата, навалившись грудью на толстую палку. В черном старомодном пальто до пят, круглоголовый и длинноносый, он похож был на грача, который нашел в борозде жука, но прежде чем есть, с любопытством разглядывает его.

Мужики по одному начали отходить прочь, пока у амбара, кроме солдата, не осталось никого.

— Не тронь! — тихо и торжественно сказал Кузьма и уставил грачиный нос на солдата, словно клюнуть его собрался.

— Утопляет… — пояснил солдат, дергая ус.

— Пущай тонет! — хрипло закричал из-за спины Кузьмы старший сын его Петруха. — А ты не тронь чужое добро…

— Пущай тонет! — в один голос подхватили кумовья Бесова, окружая солдата со всех сторон.

Они долго прыгали и визжали около него, суя под нос ему тяжелые кулаки, но тронуть не посмели: солдат неколебимо, как столб, стоял перед ними, и только усы его страшно шевелились на побелевшем лице.

Народ молча разошелся по домам. Когда стемнело, ушел и солдат, вскинув лопату на плечо, как винтовку.

И тут произошло событие, над которым долго смеялись потом в Курьевке: не успели затихнуть тяжелые и ровные шаги солдата, как из переулка прокрался к плотине какой-то человек и, озираясь по сторонам, начал копать землю. А немного погодя на бугре появился опять Кузьма Бесов. На этот раз он был с ружьем и, как вор, стал подкрадываться к работавшему на плотине человеку. Но тот, повернувшись к Кузьме спиной, ничего не замечал, продолжая копать.

Долго и старательно, как в белку, Кузьма целился ему в зад, потом выпалил. Человек охнул, сел на край плотины и съехал вниз.

— Убили! — отчаянно завыл он, булькаясь в воде.

Кузьма дрогнул и кинулся к нему.

— Петруха!

Тот на брюхе выполз из воды на плотину и лег, стуча зубами от страха и жалобно моргая коровьими глазами.

— Ты… чего же тут делал? — в злом отчаянии спросил Кузьма сына, поднимая его на ноги.

— Чего, чего? — угрюмо отозвался тот. — Плотину разрыть хотел. Амбар утопляет…

— Да ведь я думал, солдат это… — горько зашептал Кузьма. — Экая оказия!

— Думал, черт слепой! — сердитым шепотом ответил Петруха, обеими руками поддерживая штаны. Помолчал и тоскливо спросил:

— Горохом али дробью?

— Бекасинником, — уныло вздохнул Кузьма.

Тихонько воя и ругаясь, Петруха пошел к дому, раскорячив ноги. Народ сбежался на шум к запруде, но около нее уже никого не было. Легонько билась в берег потревоженная вода, а в ней дрожал, как от смеха, обломок белой луны.

Ночью кто-то разрыл-таки плотину, и вода ушла, разворотив камни и размыв на сажень песчаный вал.

Все это было весной…

А летом, в самые «петровки», когда все взрослые с утра ушли на покос, ребятишки забрались курить в хлев и, чего-то испугавшись, бросили окурки в солому. В полдень над Курьевкой лениво поднялась серая туча дыма. Она росла, чернела и расползалась по небу.

В ближайшем селе забили в набат, со всех сторон к Курьевке толпами и в одиночку побежали на пожар люди. Но тушить было нечем, да и нечего. Курьевцы бестолково метались от дома к дому, пытаясь спасти хоть какую-нибудь рухлядь. Кругом стоял плач, вой, стон…

Только солдат не суетился, никуда не бегал и, казалось, был даже чем-то доволен.

Высокий и костлявый, с растрепанными усами, он без шапки стоял посреди улицы, расставив длинные ноги, останавливал бегущих мимо людей и показывал крючковатым пальцем то на большой и мрачный дом Кузьмы Бесова, то на горящий пятистенок его свата Никиты с резным крылечком и голубыми наличниками.

— Глядите! Глядите, как богачей-то наших ровняет! — кричал солдат. — Теперь — шабаш! Все, брат, одинаковы будем… Хо-хо-хо!

Горящие дранки и головешки понесло с дома Никиты на дом Кузьмы Бесова, И тут жена крыше его весело затрепыхались оранжевые лоскутья пламени. Черными ребрами оголились сразу стропила и слеги, огонь начал проваливаться внутрь дома, но скоро с ровным и страшным шумом поднялся оттуда к небу столб и уперся в багровую тучу. Из дома послышался хруст, треск, шипение, будто огромный зверь, ворча, сопя и чавкая, яростно грыз там пойманную добычу.

Огонь начал обступать со всех сторон кособокие домишки курьевской голытьбы. Вспыхнула разом избенка пастуха Ефимки Кузина. Над крышей ее поднялись вдруг дыбом огненные волосы, в темных окнах сверкнул и заметался яркий свет, рамы в них покривились, а потом и вся избенка перекосилась и рухнула, вздымая из пламени к небу, словно руки, черные концы обгорелых бревен.

Люди с воем и криками пробегали мимо солдата, сторонясь его, как сумасшедшего, а он стоял и все грозил кому-то, размахивая руками и разговаривая сам с собой. К вечеру пожар кончился. Уцелело только девять домов за ручьем, а на горке торчали теперь высокие трубы да сухие скелеты обгорелых берез.

Солдат долго стоял у своего пепелища. Рядом с ним истошно голосила жена, кричали и спорили ребятишки, выгребая из углей сгоревшие топоры, косы, подковы и разные железки, но солдат ничего не замечал и, опустив голову, тупо глядел в землю.

Пожар сравнял Курьевку с землей, но он не сравнял Кузьму Бесова с солдатом и Ефимкой Кузиным. В этом солдату пришлось горько убедиться, и очень скоро. Пока строил он себе хатенку из старой, уцелевшей от пожара бани, Кузьма Бесов срубил себе большой пятистенок из семивершковых бревен.

И однажды вечером, сидя с трубкой на завалинке, солдат услышал, как ребята, проходившие мимо него, дружно рявкнули под гармошку:

Ошалев от злости, солдат схватил жердь и погнался по темной улице за обидчиками. Но те со смехом рассыпались по переулкам.

Не найдя никого, солдат в раздумье постоял на улице с поднятой жердью, потом с сердцем бросил ее и быстро пошел прочь, издавая какие-то лающие звуки, не то смеясь, не то плача…

У мостика, посреди улицы, солдат остановился и долго глядел на светлые окна Бесовых. Теперь только начал понимать он, что какой-то другой нужен в Курьевке пожар, который навсегда выжег бы в ней и нищету, и Бесовых, да так, чтобы и корня от них не осталось.

Дом Тимофея Зорина стоит на крутом берегу ручья, как раз посреди Курьевки. Сквозь белый хоровод берез, дружно обступивших его, видны с дороги обе избы, срубленные по старинному обычаю, в ряд под одну крышу. Их соединяют бревенчатые сени с открытым крылечком, а венчает тесовая светелка с островерхой крышей и маленьким оконцем. И карнизы дома, и наличники, и крылечко затейливо оплетены деревянным кружевом резьбы, так что издали дом похож на старинную игрушку, которую сделал на досуге искусный мастер малым ребятам на забаву и себе в утешение.

К дому пристроен сзади большой двухэтажный двор, Внизу его содержится скот, а наверх завозят на зиму, по бревенчатому взвозу, сено. Один угол здесь занимает холодная клеть, где стоят бабьи сундуки с праздничными нарядами.

Если распахнуть ворота, выходящие на взвоз, увидишь сверху все хозяйство. Прямо перед глазами — широкий навес, под него ставят телеги, сани, дровни и складывают разный хозяйственный инвентарь; к одному боку навеса прилепился хлев, к другому — дровяник. Позади навеса зеленеет обнесенный высоким тыном небольшой огород; в конце огорода, подальше от жилья, стоит в одном углу баня, а в другом — хлебный амбар.

И дом, и хозяйственные постройки — все вросло в землю, скособочилось, почернело, доживая свой затянувшийся век. Пора бы давно уж хозяину ставить новые хоромы, да не дошли еще, видать, у него до этого руки. Сумел пока залатать только свежей дранью дыры на ощерившихся крышах.

Сегодня поднялся он чуть не затемно. Не спится хозяину в праздник! Пока бабы стряпали, сам накормил и напоил скотину, свежей подстилки обеим лошадям принес, отавы им в огороде накосил. Потом под навес заглянул: все ли как следует ребята убрали вчера после работы. Доволен остался: бороны поставлены на подкладки, к стенке, телега вымыта, сбруя промазана. Только вот ведерко с дегтем на улице забыли, ветрогоны! Никак их не приучишь к порядку.

Достал из-за голенища ключ от хлебного амбара, такой же большой, как от рая у апостола Петра на иконе, пошел в амбар, отомкнул обитую железом дверь. Долго стоял над полными закромами, потряхивая на ладони тяжелое зерно.

Никогда еще не намолачивал Тимофей столько хлеба, как нынче: одной пшеницы было два закрома с верхом! Прикинул, сколько можно будет продать, задумался: «Маловато! Нанять хотелось нынче плотников новую избу рубить; да не придется, видно. А уж как надо бы! Дом-то вон подгнил весь, скоро и жить в нем нельзя вовсе будет. Оно, конечно, ежели венцы нижние сменить да крышу поставить новую, постоит он еще лет десять, а то и все пятнадцать. Только ведь и новая-то изба нужна: Василий через год-два раздела потребовать может, а куда его без избы выделишь? Да и хозяйство ему помаленьку сколачивать надо загодя, чтобы не бедствовал в разделе, добром бы отца поминал!»

Запирая амбар, радовался про себя: «Теперь, слава богу, вся семья у меня — работники! Прихватить бы вот землишки в аренду да годков пять пожить вместе-то, поставили бы хозяйство на ноги. При нонешней власти это можно, только работай, не ленись!»

И подумал про сыновей с затаенной гордостью: «Все выдались работящие да послушные, радеют о доме. Навряд ли скоро делиться будут! Василий вон в армии уж отслужил, третий год как женат, а о разделе не заговаривал еще. Разве что Мишка взбаламутится после женитьбы, тот побойчей. Об Алешке и думать нечего — молод еще. Этот, младший, с родителями останется, кормильцем будет».

В избе с вечера было прибрано все, выскоблено, вымыто. На полу лежали чистые цветные дорожки, на окнах белели полотняные занавески с кружевами, а с зеркала спускалось до полу вышитое полотенце. Тимофей повесил ключ от амбара за божницу, умылся, неторопливо надел новую рубаху, гребнем расчесал русую кудрявую бороду и подстриженные под горшок волосы.

Бабы уже кончили стряпать. На столе, сияя фирменными медалями, важно фыркал и отдувался, как царский генерал на параде, пузатый самовар с помятыми боками. Перед ним красовался большой пирог с рыбой, оцепленный кругом строем рюмок и чашек.

Впервые за всю жизнь после смерти отца встречал нынче Тимофей престольный праздник настоящим хозяином! Наварил пива, купил в лавке вина и муки белой, барашка зарезал. Ребятам пиджаки всем троим сшил новые. Не забыл и про баб: старухе своей шаль зимнюю купил, а снохе Таисье голубого сатину на платье.

Сидел сейчас на лавке довольный.

— Ребят-то будить пора! — напомнила ему жена, прибираясь у печки. Сухонькая, маленькая, она третий день без устали кружилась и хлопотала на кухне, готовясь к празднику.

— Я сама сейчас Васю побужу! — повернулась живо от зеркала чернявая, как галка, сноха. Она уже успела надеть обнову — голубое платье из дареного сатина. Скрипя новыми полусапожками, выбежала в пустую избу, где спал муж.

Тимофей следом за ней пошел в сени. Там, под холщовым клетчатым пологом, сладко похрапывали Мишка с Алешкой.

В будние дни Тимофею частенько приходилось поднимать их с постели чересседельником, до того тяжелы были ребята на подъем после работы да ночных гулянок. Нынче, праздника ради, Тимофею не хотелось ссориться с сыновьями. Приподняв полог, сказал им ласково:

— Вставайте-ко, ребятушки! Невест проспите.

Но ребята не шелохнулись даже, лежали, как мертвые, широко открыв рты.

Махнув безнадежно рукой, Тимофей пошел в избу.

— Буди их сама, Соломонида! Я и так уж за лето все руки о них отбил.

Мать молча пошла в сени, зачерпнула там из кадки ковшик воды и, подняв полог, плеснула туда со всего маху. Ребята взвыли дикими голосами, и, боясь, как бы мать не пришла с ковшиком еще, выскочили одеваться. Из пустой избы, сонно почесываясь, вышел Василий.

Скоро вся семья сидела уже за столом. Тимофей торжественно достал из шкафа вино и налил рюмки.

— С престольным, родные мои!

Мать со снохой только притрагивались губами к рюмкам, зато ребята пили вино, как петухи воду, высоко запрокидывая головы.

После третьей рюмки Тимофей бережно поставил бутылку в шкаф и отодвинул от себя жаркое. Хотелось сказать сыновьям, чтобы жили еще дружнее, пеклись бы побольше о хозяйстве, не ленились бы; самому же слышать хотелось от них слова уважения и почета себе.

Но сыновья так занялись едой, что ничего не замечали кругом. Василий, наклонив белую голову, неторопливо и размеренно работал челюстями. У Мишки даже кудри взмокли и прилипли ко лбу, до того ретиво принялся он за пирог, раньше всех управившись с бараниной. Он и на работе был так же горяч и тороплив. Алешка рассеянно глодал кость, неизвестно о чем думая и не поднимая черных и пушистых, как у девки, ресниц.

— Так-то, дорогие детушки, стали и мы жить не хуже других, — начал Тимофей, ласково оглядывая ребят.

Мишка, дожевывая, пирог, перебил его:

— А вчерась в читальню лектор из городу приезжал, так сказывал, что никакого бога и нет вовсе, а люди, говорит, все от обезьян пошли…

Получив от матери звонкий удар по лбу ложкой, он сразу умолк, вытаращив растерянно глаза. Таисья фыркнула, глянув на ошеломленного деверя. А Василий, прикидываясь дурачком и мигая Алешке, спросил Мишку:

— Ты о чем это? Не понял я что-то. Бурчишь себе под нос, а чего — неизвестно…

— И я не слышал, — поддержал Василия Алешка, положив кость и изобразив на лице крайнее любопытство.

— Да все про рыбаков, — чуя подвох и косясь на мать, неторопливо и серьезно начал Мишка. — Они оба глухие были. Одного-то Васькой звали, а другого — Олешкой. Вот встретились раз на улице. Васька и спрашивает: «Что, рыбку ловить?» Тот отвечает: «Нет, рыбку ловить!» А Васька ему: «Вон оно что! А я думал, ты рыбку ловить!»

Таисья подавилась от смеха и выбежала в сени из-за стола. Мать, закрывая рот концом платка, молча погрозила Мишке половником. А Тимофей, хохотнув сначала, тут же нахмурился и визгливо кашлянул.

Душевного разговора с сыновьями не получилось.

Боясь, как бы отец не придумал им в праздник какого-нибудь дела, Мишка с Алешкой, не допив чая, выскочили из-за стола и, как на пожар, стали собираться на гулянье. Василий тоже, надев новый пиджак, потянулся нерешительно за картузом на полицу.

— Пойду и я ненадолго…

— Вроде и негоже мужику с ребятами-то гулять!

Надевая картуз, Василий заворчал:

— Хоть на людей поглядеть выйду.

Алешка давно уже был в сенях, а Мишка, сунув правую руку в рукав пиджака, левой торопливо тащил за ремень гармонию с голбца. Василий неприметно ткнул его в спину кулаком, чтобы не мешкал в дверях.

— Ветрогоны! — выругался Тимофей. — Одно гулянье на уме! Нет, чтоб о хозяйстве побольше думать.

Мать, глядя в окно на сыновей, дружно идущих по улице, тихонько укорила его:

— Что уж это такое, отец, и погулять ребятам нельзя! Ломали, ломали все лето спину-то, а ты отдыху им не даешь. Дело молодое, пусть потешатся…

Тимофей не дал договорить ей:

— Молчи, баба! Все бы жалела, а того не понимаешь, что дай им волю, и совсем от дома отобьются.

Долитый самовар снова празднично зашумел на столе. Ждали гостей: дядю Григория и свата Степана со сватьей Лукерьей.

Сидя у открытого окна, Тимофей нетерпеливо взглядывал на улицу. Где-то в конце деревни буйно пела Мишкина гармонь. На зов ее отовсюду спешили разряженные девки и ребята. За ними тянулись подвыпившие молодые мужики, а за мужиками неотступно жены, для догляду, а пуще из любопытства — взглянуть, как веселится молодежь, да повздыхать об ушедшем девичестве.

Вон туда же, видать, пошел и Елизар Кузовлев с молодой женой. А куда же ему идти-то? Не к тестю же! Кузьма Бесов не только зятя, а и дочку на порог не пустит. Не хотел он за Елизара никак Настю свою отдавать, но Елизар уговорил ее да ночью и увез тайком вместе с приданым. Кузьма, как хватился утром, до того ошалел, что и сейчас грозит кости ненавистному зятю при случае переломать.

Вот и идут молодожены не к родным, не гоститься, а просто на люди, чтобы дома одним не сидеть.

Жалея их, Тимофей сказал жене:

— Покличу-ка я, Соломонида, Елизарку с бабой. У всех людей праздник, а им деться некуда.

— И то покличь!

Как поравнялся Елизар с окном, замахал ему Тимофей рукой.

— Елизар Никитич, в гости заходите! Милости просим.

Остановились те, поглядели друг на дружку, повернули с дороги к Тимофееву дому. Хлопнула на крылечке дверь, заскрипели в сенях Настины полусапожки, простучали Елизаровы сапоги.

— С праздником, дорогие хозяева!

Елизар без пиджака, в новой желтой рубахе, в старых красноармейских штанах. Весь тут, как есть! Покосился зелеными глазами на праздничный стол, топчется смущенно среди пола, вытирает большой лоб рукавом. Тимофей гостям навстречу из-за стола.

— Проходите, гости дорогие!

— Спасибо, Тимофей Ильич, — благодарно кланялся Елизар, присаживаясь к столу. Подобрав новый сарафан, опустилась рядом с ним и Настя.

«Экую жену выхватил себе Елизар! — наливая вино, дивился Тимофей на Настю. — Загляденье, а не баба! До того ли статная да здоровая: идет — половицы гнутся. А как глазами синими глянет, с прищуром, да бровью поведет — и у старика сердце оттает. Характером вот только горделива да капризна очень. Чуть что не по ней — и хвост набок. Известно, одна у родителей дочка была. Балованная».

Не успели по рюмке выпить — в дверь дядя Григорий.

— С престолом вас!

— Спасибо. Садись, Григорий Иванович. Пошто без бабы пришел?

— Куда ей от робят?! — махнул рукой Григорий. Взглянув на стол, повеселел. Не часто доводилось ему вина да белых пирогов пробовать: бедно жил мужик из-за хвори своей да многодетности. Одернул холщовую рубаху, подсел с краю.

Пришли и сват со сватьей. Помолились, поздоровались чинно, сели под иконы, в «святой угол».

Соломонида с Таисьей едва успевали ставить на стол то студень, то щи со свининой, то пироги, то рыжики соленые мужикам на закуску.

— Кушайте, гости дорогие!

После пятой рюмки потекла беседа ручьем.

— Самогонки не варю, — хмелея, говорил Тимофей. — Ребят приучать к ней не следовает. Они у меня к вину шибко не тянутся…

— Ребята у тебя степенные, послушные, — бормотал осовелый сват, силясь поймать вилкой рыжик в тарелке. — Другие вон как на ноги встанут, так и от родителей прочь. А твои живут по закону, по божьему — чтят отца своего и матерь свою. Как в старину бывало. Тогда и по двадцать душ семьями жили. Вот как! Зато и нужды не видели. Да взять, к примеру, батюшку твоего, Тимофей Ильич. Пока жили вы при нем все четверо братьев с женами и детьми, да пока держал он вас, покойная головушка, в своем кулаке — был и достаток в доме у Зориных. А как разбрелись сыновья после смерти отца по своим углам, так и одолела их нужда поодиночке-то. Остался изо всех братьев один ты, Тимофей Ильич. Спас тебя Микола Милостивец от смерти и на германской войне, и на гражданской…

Поймав, наконец, рыжик, сват затолкнул его в рот и масляно прищурился.

— Прежде-то, помню, Зорины к успенью пива по пятнадцать ведер ставили…

— Не хвали, Степан, старую жизнь, — отодвинул от себя рюмку Елизар. — И в больших семьях житье было не мед. Знаю я. Чертоломили весь год, как на барщине. А что до согласия, то и у них до драк доходило. А все из-за чего? Из-за того, что жили-то вместе, а норовили-то всяк на особицу. Сначала бабы перессорятся, а потом и мужики сцепятся, пока их большак не огреет костылем. Большака только и боялись. Не уважь его — так он без доли из дому выгонит. Такая у него власть была. Ну, жили посправнее. Да только семей-то таких две-три на всю деревню было, а остальные из лаптей не выходили.

— Зато ноне в сапогах все ходят! — усмехнулся горько Григорий, почесывая плешивую голову.

— Все не все, а многие лучше прежнего-то живут!

Тимофей хвастливо вставил:

— Ноне, при Советской власти, одни лодыри в лаптях ходят. А которые работают, как я, к примеру…

Елизар обидчиво скосил на него пьяные глаза.

— Мы вот с дядей Григорием вроде и не лодыри, а только по праздникам сапоги-то носим.

— Верно! — дохнул густо луком Григорий. — А почему? Коли лошадь не тянет, на дворе коровенка одна, а на семь душ один работник — как ни бейся, а от нужды не уйдешь.

Тимофей привстал, дернул себя виновато за бороду.

— Постой. Не про тебя речь, дядя Григорий, ты человек хворый; и не про тебя, Елизар, у тебя лонись лошадь пала…

— У каждого своя причина! — медленно остывая от обиды, перебил Елизар.

Растерянно садясь на место, Тимофей пожалел его:

— Кабы тесть маленько тебе помог!

Елизар кинул вилку на стол, блеснул зелеными глазами.

— Не поминай про тестя, дядя Тимофей. Он добро не своим горбом, обманом нажил. И давать будет — не возьму!

Настю словно укололи в спину — выпрямилась сразу, вскинув голову и сощурив потемневшие глаза.

— Тятя мой никого не обманывал и чужого не брал! Сами наживали. От зависти на нас люди злобу имеют. А что торговал, так на это от власти запрету не было…

— Молчи! — тяжело стукнул по столу ладонью Елизар. — Я твоего папашу наскрозь знаю…

— Вот что, гости дорогие, давайте по-хорошему, тихо, мирно… — поднялся сват Степан, на обе стороны разглаживая сальными руками сивые волосы. Покачнулся, сел опять, уронив кручинно голову на костлявое плечо жены.

— Подхватывай, сват!

Сбивая крошки студня с редких усов, из темного рта Степана пробился тонкий вой:

Бабы пронзительно завизжали разными голосами:

Заглядывая в красивое сердитое лицо жены, Елизар обнял ее и покрыл бабьи голоса угрюмым басом:

Она вывернулась из-под его руки, глядя чужими глазами в окно и вздернув обиженно верхнюю губу.

— Отстань.

— Нет, ты ответь мне! — настойчиво теребил Елизара за плечо Тимофей. — Я, по-твоему, как? Тоже обманом хозяйство нажил? То-то. Уметь, брат, надо жить-то!

Елизар выпил рюмку водки, густо крякнул и поддел на вилку зыбучий студень.

— Чего тут уметь-то? У тебя в семье все работники, и сам ты в силе. Поглядеть бы, как ты хозяйствовать будешь, ежели ребята по своим домам уйдут.

— А пошто им уходить от меня?! Им и со мной не худо! — похвалился пьяно Тимофей. — Ребята меня слушаются, только им скомандую. Утром встану: «Васька, поезжай пахать! Тебе, Мишка, на мельницу! А ты, Олешка, в лес пожню чистить!» У меня, брат, все по плану. Кругом — бегом. Попробуй не сполни моего приказа!

И опять похвалился:

— Надо уметь жить-то!

Елизар спросил, усмехаясь:

— Давно ли ты, Тимофей Ильич, жить-то научился? Я хоть и мальчишкой был, а помню, как ты на Яшку Богородицу батрачил.

— То при старом режиме было, Елизар Никитич, а ноне Советская власть.

— И при Советской власти бедноты хватает, — вздохнул угрюмо Елизар. — Ты после войны-то никак тоже года три, а то и четыре маялся, пока сыновья в силу не вошли. А до этого не лучше жил, чем я сейчас.

Тяжело моргая, Григорий перебил их:

— Вчерась у меня мужики из Сосновки ночевали. Ездили на станцию за удобрением да припозднились. Ко мне и заехали. Сказывали, будто у них которые хозяева второй год сообча землю обрабатывают. Шибко хвалили: хлеба намолачивают много. Не бедствуют, как раньше.

Елизар встрепенулся, спросил:

— Работают сообща, а хлеб делят как? По душам?

— Да рази ж это справедливо? — дернулся на лавке Тимофей. — У меня, к примеру, все работники, а у другого одни рты; у меня земля удобрена, а у другого тощая…

— Пошто?! — унял его Григорий. — Машины обчие, а земля своя. Сколь на ней вырастет, столь и получай.

Вынув из пива жидкие усы, Степан осторожно поставил кружку перед собой.

— Нам это ни к чему. Пущай Ванька Синицын идет в артель, ему больше всех надо. Верно, Тимофей Ильич?

— Верно, сват. Елизар зло усмехнулся.

— Вам-то оно, верно, ни к чему. А вот нам с Григорием Ивановичем в самый бы раз. Не в артель, так в коммуну — в Степахино.

— С богом! — хихикнул Степан. — Ваньку-то Синицына не оставьте. С собой его, с собой прихватите…

— И не выдумывай! — подскочила вдруг Настя, оборачивая к мужу искаженное страхом и гневом лицо. — Ни в жизнь не пойду. Ни в артель, ни в коммуну. Накажи меня бог!

Елизар, пьяно смеясь, силой посадил ее рядом.

— Пойдешь. Теперь уж куда я, туда и ты. В ад попаду и тебя, любушка, с собой.

Отталкивая мужа, Настя громко закричала, плача от ярости:

— Не пойду! Что хошь делай, не пойду! Иди один… коли не жалко тебе меня.

Закрыла мокрое лицо руками в горьком отчаянии:

— Куда же я-то теперь денуся?

Упав головой на стол, с тоской и страхом ответила себе:

— К кому больше-то, окромя тятеньки? Поклонюсь в ножки, может, не выгонит.

Елизар посерел, сразу трезвея. Стиснул окаменевшие скулы и, собирая пальцы в кулак вместе со скатертью, сказал жене тихо и грозно:

— Убью, а не пущу!

В избу ветром — соседская девчонка Парашка. Материнский сарафан на ней до полу, сама худенькая, остроплечая, с зеленым бантом в тонкой косичке. Увидела гостей, застыдилась сразу. Стоит у порога, хочет сказать что-то, а не смеет, только глазами черными исподлобья стрижет.

Глянула на нее Соломонида, вздохнула про себя: «Семнадцатый год пошел девчонке, скоро невеста, а в праздник одеть нечего! Кабы жив был родитель, допустил бы разве до этого?»

Спросила приветливо:

— Чего тебе, Паранька?

Та молчит, ноги в сапогах рваных подбирает, чтобы гости не увидели, жмется к косяку. Поняла Соломонида, что по секрету девка говорить хочет, подошла к ней.

— Тетенька Соломонида, — зашептала испуганно Парашка, — выйди-ка на крыльцо скореичка. Ваши-то страсть до чего пьяные. Домой идут. Как бы дяденька Тимофей не увидел их, а то осерчает шибко, греха бы не было…

Соломонида бегом за ней, на крылечко, поглядела из-под руки вдоль улицы:

— Матушки мои!

Идут все три сына по улице пьяные, чего с ними отродясь не было. Посередине — Мишка, гармонию себе на голову, охальник, поставил, да так и играет; сбоку от него — Василий, пиджак свой новый за рукав по земле тащит, сам что есть силы песни орет; с другого бока Алешка идет плясом, по земле картузом хлещет.

Вонзилась в сыновей глазами Соломонида, выпрямилась и застыла грозно на крыльце. Ни словом не выдала себя, пока не ввалились все трое во двор. Увидев мать, опешили сразу. Жалобно пискнув, умолкла гармонь.

— Где же это вы, бесстыдники, так налакались? — тихонечко спросила мать, не трогаясь с места. — Как теперь отцу-то покажетесь?

Мишка снял с головы тяжело вздохнувшую гармонь; Алешка, торопливо отряхнув картуз, прилепил его на затылок; Василии тоже поспешно накинул пыльный пиджак на плечи, но вдруг храбро выступил вперед и выкатил на мать остекленевшие глаза.

— А что нам батько?!. Мы сами с усами! Не век под его командой ходить!

— Кышь, ты! — испуганно оборвала его мать. — Ишь, чего городит! Вот как сам услышит, он тебе…

— Пусть слышит! — на всю улицу заорал Василий. — Может, я делиться желаю! Так ему и скажу: хватит на мне ездить! Я и сам хозяйствовать могу.

На крыльцо вышли захмелевшие гости вместе с хозяином.

— Тимофея Ильича я всегда уважу! — растроганно говорил жене Елизар, нащупывая нетвердой ногой ступеньки. — И не родня, а вот, видишь, в гости нас позвал. Не то что тесть! Да мне плевать на тестя, хоть он и отец тебе. Не с тестем жить, а с тобой…

И лез целоваться то к Тимофею, то к жене. Пылая от рюмки вина, а еще пуще от стыда и злости, Настя отпихивала мужа прочь.

— Людей-то посовестился бы! Мелешь, сам не знаешь чего.

Сват со сватьей кланялись Тимофею.

— Много довольны, сватушка. Теперь к нам просим милости!

А Василий, не видя, что отец стоит на крыльце, полосовал рубаху на себе.

— Хватит горб гнуть! Своим хозяйством хочу жить! Так и скажу прямо ему: давай мне лошадь, корову, избу…

Неожиданно трезвея, Мишка схватил брата за плечо.

— Больно много захотел, братан. А мы с Олешкой при чем останемся? Рази ж мы не наживали?

— Вы? — вскинулся на него Василий, смахивая с губ рукавом серую пену. — А много ли вы наживали, сопливики?!

— Кто? Я? — подпрыгнул Мишка. — На-ко, Олешка, подержи гармонь. Я ему сейчас…

Василий бросился к тыну выламывать кол.

— Тятенька! — отчаянно закричала Таисья, сбегая с крыльца. — Убьют ведь они друг дружку.

Прячась за спину Тимофея, сват со сватьей испуганно глядели на расходившегося зятя.

А Василий, выломив кол, кинулся было к Мишке, но Елизар удержал его, крепко обняв сзади вокруг пояса. С налитыми кровью глазами Мишка тоже рвался в драку из Алешкиных рук.

Не сходя с крыльца, Тимофей глядел исподлобья на сыновей помутневшим взглядом, выжидая чего-то. Мать спустилась с крыльца, спокойно приказала снохе:

— Неси воды.

Когда Василий, вырвавшись из рук Елизара, кинулся с колом на Мишку, она ловко ухватила его за ногу, и тот ткнулся лицом в траву.

Подбежала Таисья и вылила мужу на голову полведра воды. Он сел и заплакал, жалобно моргая глазами.

— Это как же?! Родной брат, а?! Руку на меня поднял! Н-ну, Мишка, я тебе этого не забуду. Ведь родной, а с кулаками на меня, а?

Пока бабы уводили Василия домой, Мишка невесть с чего полез драться на Алешку. Должно быть, из-за того, что тот удерживал его давеча от драки с Василием.

Но за Алешку вступилась взявшаяся откуда-то Парашка. Закрыв его собой, как курица цыпленка от ястреба, она встретила Мишку таким визгом и так жутко посмотрела на него своими цыганскими глазами, что тот попятился. А потом побрел прочь, держась за изгородь.

— Тимофей Ильич! — в пьяном восторге кричал уже с дороги Елизар, подражая командиру. — Дисциплины не вижу! Почему такая распущенность? Кто здесь у вас командир?

И хохотал, вскрикивая:

— Ой, не помереть бы со смеху!

Тимофей с крыльца говорил свату со сватьей:

— Уж вы извините, гости дорогие! Не привыкли у меня к вину ребята. Не умеют во хмелю себя соблюдать.

Уйти от отца Василий задумал еще с весны, да все не решался заговорить с ним о разделе; крутенек характером и тяжел на руку был родимый батюшка, коли не в час ему слово молвишь.

Но чего трезвый не скажет, то пьяный развяжет. Так и случилось с Василием в праздник. А на другой день, проспавшись, понял он, что ходу назад теперь нет. И когда начал отец суровый разговор с ним о вчерашней ссоре, Василий, головы не поднимая, сказал сухо:

— Давай, тятя, расходиться.

Отец умолк, оторопело глядя на него покруглевшими глазами. Опустившись на лавку, визгливо кашлянул, полез растерянно всей пятерней в бороду.

В доме сразу стало тяжело и тихо, как при покойнике. Мать, опершись на ухват, молча плакала около печи, Таисья с каменным лицом бесшумно убирала со стола; даже Мишка с Алешкой и те присмирели, забравшись с ногами на голбец.

Ни на кого не глядя, Василий оделся и сходил за уполномоченным деревни Синицыным.

— Ты уж, Иван Михайлович, будь у нас свидетелем при разделе, чтобы все справедливо было, по-хорошему… — говорил Тимофей, наливая ему рюмку вина.

Выпив угощение, Синицын вытер густые черные усы ладонью и неожиданно выругал всех:

— Не дело задумали! Чего бы вам не жить пока вместе-то? Али бабы взбаламутили?

— Хочу сам хозяйствовать! — заявил Василий.

Невесело усмехаясь, Синицын пожалел его:

— Ужо хватишь горького до слез!

Пока переписывали и оценивали имущество, споров не было. Но когда начали делить его по душам, Василий с обидой и гневом сказал отцу:

— Не по совести, тятя, поступаешь! У меня баба на сносях, а ты мне две доли только даешь.

Синицын шевельнул усами, пошутил горько:

— Надо было поспешать ей к разделу-то.

И строго объяснил:

— На младенцев, которые в утробе, ни имущества, ни земли не полагается.

А отец чужим голосом сказал:

— У меня вон еще двое, кроме тебя. Об них я тоже думать должон.

Василий сел на лавку придавленный, опустив голову. Больше он ничего не говорил и уже безучастно следил за разделом. Не споря, согласился взять старого Бурку, корову, лес на избу, амбар, старый плужок и борону.

Выходило — новому хозяину и жить негде, и скотину некуда девать.

Только сейчас понял Василий, что затеял не шутейное дело. Взглянув на плачущую Таисью, еще ниже опустил голову.

Составили раздельный акт. С отчаянной решимостью Василий подписал его первым.

— Ну вот, — вставая, угрюмо сказал Синицын, — еще бедноты в деревне прибавилось.

И вышел из избы, не прощаясь.

Утром Василий, осунувшийся за ночь от новых дум и забот, долго сидел в углу на голбце, не говоря ни слова, как чужой. За завтраком, чувствуя, что ест не свое, хлебнул две ложки супу и вылез из-за стола.

Когда отец тоже поднялся с лавки и начал собираться в лес рубить жерди, Василий вдруг совсем мирно сказал ему:

— Я, тятя, уехать надумал. Сказывают, народу нонеча много требуется в отъезд, заводы строить…

Мишка с Алешкой разом положили ложки и, разинув рты, с любопытством и завистью уставились на брата, а бабы так и оцепенели. Тимофей присел рядом с Василием, хмуря в раздумье лоб.

— Насовсем али как?

— Там видно будет. Как поживется. Может, и насовсем.

— Не думаешь, стало быть, хозяйствовать?

Василий криво усмехнулся.

— С чем хозяйствовать-то? Ни избы, ни двора. Пока обзаведешься, грыжу наживешь.

— Пошто делился тогда?

Василий промолчал.

— Один поедешь али с бабой?

Просительно заглянув отцу в лицо, Василий неуверенно сказал:

— Кабы твое согласие, пусть бы Таисья у вас пожила пока…

— А поедешь-то с чем?

— Хлеба мешка три продать придется, а то корову…

Подпоясывая холщовый пиджак кушаком, Тимофей выругал сына:

— Только худые хозяева хлеб с осени продают. Да и корову отдавать нельзя — она стельная.

И плюнул сердито на пол.

— Эх вы, ума своего еще не нажили, а в хозяева лезете!

Заткнул топор за кушак, надел варежки.

— Гляди сам! Тебе жить.

Уже берясь за скобку, сказал потеплевшим голосом:

— Денег я тебе на дорогу могу, конечно, дать. Вышлешь потом, ежели заработаешь. Или хлебом отдашь. А баба пускай у нас пока поживет…

Но только сунулся в дверь, как Мишка выскочил из-за стола весь красный, с загоревшимися глазами.

— Тять, пусти и меня с Василием!

Тимофея словно ударил кто в лоб из сеней, он быстро попятился в избу и глянул через плечо на Мишку белыми от гнева глазами.

— Что-о? Ишь чего выдумал! Я вот возьму сейчас чересседельник да как вытяну тебя по хребтине!..

И, топая ногами, закричал страшно:

— Разорители! А в хозяйстве кто работать будет? По миру пустить хотите?!

Пятясь от отца, как от медведя, Мишка испуганно говорил:

— Я бы, тятя, зиму только поработал, а к весне — домой. На одёжу заработаю да хлеба дома есть не буду — и то ладно.

Тимофей с грохотом бросил топор под приступок, а варежки швырнул в угол. Растерянно опустившись на лавку, плюнул в отчаянии.

— Работа на ум не идет! Сбили вы меня с толку совсем.

С опущенной головой долго сидел молча, потом заговорил вдруг неожиданно ласково, тихонько:

— Неладно, ребятушки, делаете. Коли свое, родное гнездо разорите, на чужой стороне богатства не нажить. Одумайтесь, пока не поздно. Земли у нас теперь много, а не хватит — приарендовать можно. Вся семья у нас — работники! Чего бы не жить-то?! Не о себе пекусь, о вас же! Нам со старухой много ли надо? Умрем — все ваше будет…

Не дав ему договорить, Мишка упрямо сказал:

— Хочу с Васькой ехать.

Тимофей быстро вскочил с места, выдвинул из-под лавки сундук и, с трудом найдя ключом скважину, открыл его. Дрожащими руками достал завернутые в тряпицу деньги, отсчитал сто рублей и бросил их на стол.

— Нате! Коли вы не жалеете ничего, и мне ничего не жалко. Поезжайте хоть все!

И, уходя, так хлопнул дверью, что из рамы вывалилось на улицу стекло и раскололось там с жалобным стоном.

Собираясь провожать сыновей на станцию, Тимофей с утра накормил получше молодую кобылу Чайку овсом, выкатил из-под навеса и наладил новую телегу, вынес из сеней праздничную сбрую.

Он уже пообмяк после ссоры, хоть и был все еще хмур и суров с виду. Со старшим сыном примиряло Тимофея то, что Василий не потребовал сразу раздела земли да и скот оставлял пока отцу же. Помаленьку остывал гнев и на Мишку. «Пусть поработает до весны на людях-то, — размышлял он, — корысти большой от него не будет, зато хоть ума понаберется. А баловаться там ему Василий не даст».

За чаем старший сын совсем покорил отца хозяйской заботливостью.

— Не́чего, тятя, кобылу-то зря на станцию гонять, — сказал он. — И пешком дойдем, тут и всего-то шесть верст. Запряги ты лучше старого Бурку, а мы с Мишкой съездим на нем до обеда в за́секу. Надо бревна там из леса к дороге вытащить да в штабель скласть, чтобы не погнили. Без нас вы надорветесь тут с ними…

Растроганно глядя на ребят, Тимофей предупредил:

— Глядите, к поезду не опоздать бы.

— Успеем. До вечера долго еще.

Уходя запрягать Бурку, проверил, все ли приготовили бабы ребятам в дорогу.

— Белье-то положили?

— Положили, тятенька, — торопливо ответила осунувшаяся за последние дни Таисья.

— Про соль не забудьте. В дороге понадобится — где ее возьмешь!

Мишке присоветовал:

— Струмент сапожный возьми с собой. Прохудятся у которого сапоги — сам починишь, новые-то не вдруг нонеча укупишь. Да и на тот случай сгодится, ежели работы не будет. Со струментом нигде не пропадешь.

Недовольно покосился на Алешку, который до того горячо помогал братьям укладываться, словно сам собирался в дорогу. Он столько напихал им в котомки разной еды, что даже мать подивилась:

— Куда уж столь много-то! Тут и троим в неделю не съесть.

Завязывая котомки, Таисья робко попросила свекра:

— Поеду и я в за́секу, тятенька.

Тимофей заворчал:

— Без тебя управятся. Бабье ли дело с бревнами возиться!

Но тут вступилась свекровь:

— Пусть едет, отец. Бабе хочется в последний-то день около мужика своего побыть…

Махнув рукой, Тимофей пошел на улицу.

…В засеку поехали все трое. Таисья взяла с собой корзинку для ягод и уселась рядом с мужем. Мишка, стоя на дрогах, правил. Он грозно крутил концом вожжей, то и дело покрикивая на Бурку, но тот плелся рысцой, недовольно потряхивая ушами.

Прижимаясь к плечу мужа, Таисья спрашивала тоскливо:

— Как же я, Вася, одна тут остануся?

Василий, долгим взглядом провожая диких уток, пронесшихся со свистом над пустым полем, сказал грубо:

— Куда мне тебя сейчас? В карман, что ли, положу?

И за всю дорогу не сказал больше ни слова притихшей жене, с грустью поглядывая кругом. В лесу стояла прохладная сушь. Желтым снегом опускались, кружась в воздухе, листья вянущих берез. Где-то горел муравейник, и горький дым его синим туманом висел недвижно меж деревьев. На вершине старой сосны одиноко стучал дятел.

Слушая шорох мертвой листвы под колесами, Василий тревожно думал, что вот старая жизнь у него кончилась, а новой еще нет, и неизвестно, какова она будет. Доведется ли еще когда-нибудь увидеть родные места? Или уже глядит он на них в последний раз?

Отвернувшись в сторону и украдкой вытерев глаза, сердито сказал брату:

— Погоняй, не с горшками едешь!

На вырубке остановились. Таисья как увидела вишневордеющие кругом кусты брусники, так и кинулась сразу к ним с корзинкой, на время забыв про все на свете. А братья выбрали место для штабеля, нарубили прокладок и, торопясь управиться к обеду, вытащили живо на передках десятка два бревен из леса к дороге. Оба успели только раззадориться в работе. Василий повеселел даже, и впервые за последние дни под светлыми усами его заиграла улыбка.

Бревна в штабель сложили шутя. Потом, радуясь свободе и томясь неистраченной силой, принялись озоровать, как в детстве бывало. Василий, косясь на брата притворно злыми глазами, напомнил ему:

— Жалко, удержала тогда меня мать в праздник, а то показал бы я тебе…

— Мне? — вызывающе хохотнул Мишка. — Да я бы тебя одной рукой к земле пригнул.

— Меня?

— Тебя.

— Ты?

— Я.

Минута — и оба, схватившись, начали, словно мальчишки, кататься по земле, кряхтя, вскрикивая и гогоча во все горло. Когда испуганная Таисья, бросив корзинку, подбежала к ним, Василий уже сидел на Мишке верхом и злорадно спрашивал:

— Живота али смерти?

Тот силился сбросить брата с себя, не желая сдаваться.

— Обманом-то и я бы тебя поборол!

— Я не обманом.

— А подножку зачем подставил?

— Ну, ладно, давай снова!

— Да будет вам, — улыбнулась Таисья. — Рады, что на волю вырвались. Небось при отце не посмели бы!

Домой возвращались повеселевшие. Всю дорогу братья не переставали озорничать и подшучивать друг над другом. Когда проезжали топкой низинкой, Василий закричал Мишке:

— Не видишь разве, тяжело коню-то! Дай вожжи-то мне, а сам слезь. Ты помоложе меня.

Не сообразив сразу, что Василий шутит, Мишка растерянно отдал ему вожжи и, тяжело вздохнув, собрался уже прыгать в черное месиво грязи. Но Василий, не умея хитрить, выдал себя смеющимися глазами. В отместку Мишка неожиданно и ловко уселся брату на плечи. Тому нельзя было ни сбросить его с себя, ни даже пошевелиться, иначе оба упали бы с телеги в грязь. Он только криво улыбался и молчал.

А Мишка, устраиваясь поудобнее, сердито выговаривал ему:

— Раз видишь, что коню тяжело, сразу надо было сказать. Я бы давно на тебя пересел…

И, похохатывая над братом, ехал на нем с полверсты, пока не кончилась грязь.

Глядя на них, ожила и Таисья. Испуганно-тоскливые глаза ее снова засветились, на щеках проступил румянец, и с губ до самого дома не сходила слабая улыбка.

Уже подъезжая к задворкам, Василий круто остановил вдруг лошадь, вытянув шею вперед.

— Неладно ведь дома-то у нас!

Во дворе, у крыльца, стоял, согнувшись, Алешка и, вздрагивая плечами, вытирал рукавом рубахи лицо. Увидев братьев, он растерянно застыл на месте, потом кинулся вдруг в проулок.

— Беги, догляди за ним! — встревоженно ткнул Мишку в плечо Василий.

— С отцом, поди, поругались, — догадался Мишка, нехотя слезая с дрог. — Никуда он не денется.

— Кому сказано, догляди! — рявкнул Василий, зло выкатывая на него глаза.

Обо всем, что бы ни случилось у соседей, Парашка узнавала первой. Ей для этого никого и выспрашивать не надо было, а стоило только выйти утречком на крыльцо.

Если дядя Тимофей визгливо кашляет во дворе и шумит на ребят, значит, Зорины собираются куда-то на весь день. Тут уж к ним лучше не показывайся: дядя Тимофей ходит со двора в избу и из избы во двор тучей, тетя Соломонида спешит накормить сыновей, и ей слова некогда вымолвить, а ребята за едой только ложками о блюдо гремят — им и подавно не до Парашки.

В такие дни Парашке становится тоскливо. Она тоже, как дядя Тимофей, начинает сновать без толку из избы в сени и обратно, сердито швыряет все, грубит матери…

Если же дядя Тимофей с утра легонько потюкивает около дома топором и мирно беседует сам с собой, а тетя Соломонида ласково скликает кур или развешивает не торопясь белье во дворе, значит, соседи никуда нынче спозаранку не поедут и можно будет сбегать к ним хоть на минутку.

Она и сама не знает, отчего ее тянет к соседям. Оттого, может, что всякий раз на Алешку ихнего поглядеть ей хочется. А уж если поговорить доведется с ним, весь день вызванивает песни Парашкино сердчишко. Оттого еще, может, прилепилась она к Зориным, что нет у ней, кроме хворой матери, никого родных в деревне, и обо всем Парашке самой заботиться надо: и о пашне, и о покосе, и о дровах. Как же тут без чужих людей обойдешься? А дядя Тимофей хоть и скуповат, хоть и сердит бывает, а иной раз и поможет полоску ей между делом спахать, или воз дров попутно из лесу ребят заставит привезти, то сам изгородь за нее в поле поправит, или косу в сенокос отобьет. И тетя Соломонида жалеет Парашку: когда муки ей маленько тайком даст, когда — картошки, а то и говядинки принесет к празднику. Парашка ей тоже помочь всегда старается. Если Таисья в поле задержалась, Парашка тете Соломониде мигом и воды принесет, и пол вымоет, и скотину напоит.

— Вот бы мне такую сноху! — шутя скажет, бывало, ей тетя Соломонида. — Уж такая ли проворная да работящая!

Вспыхнет Парашка вся после этих слов да скорее вон.

И дня не пройдет, чтобы не наведалась она к Зориным: то за ведерком, то за угольками для самовара, то за советом к дяде Тимофею, а то и просто так. Посидит, посидит, слова иной раз не проронит, только уж все выглядит, все приметит. Ничего не укроется от Парашкиного глаза!

А о разделе у Зориных узнала она, даже и в дом к ним не заходя.

Да и как не узнать было: кабы все ладом у них в этот день, дядя Тимофей с утра бы ребят пахать послал, а баб — лен стелить, а то никто из них и на улицу не показывался. Василий, правда, выходил один раз во двор: овса лошадям в лукошке понес да в расстройстве-то в это же лукошко потом и воды у колодца налил. Сам дядя Тимофей на крылечке постоял маленько, потом рукой махнул, плюнул да опять в избу. А когда Василий Ивана Синицына привел, тут уж у Парашки и сомнения не осталось ни капельки: никогда дядю Ивана Синицына в дом зря не зовут, на то он и уполномоченный.

И об отъезде Василия с Мишкой узнала Парашка сразу, как увидела только, что Таисья вешает во дворе сушить вымытые котомки, а Мишка смазывает дегтем Васильевы и свои сапоги.

Но вот своего горя не могла загодя предвидеть Парашка: застало оно ее врасплох.

В день, как Василию с Мишкой уезжать, нарочно осталась Парашка дома, хоть и надо ей было лен за гумнами стелить. Принялась с утра репу убирать в огороде, откуда весь зоринский двор, как на ладошке, виден.

Вот дядя Тимофей Бурку запрягает в дроги. Видно, Василий с Мишкой в лес хотят напоследок съездить. И Таисья с ними увязалась вместо Алеши. Уехали. Совсем стало тихо у Зориных. Только вышла раз тетя Соломонида за водой с ведерком. А потом до самого обеда по двору одни куры бродили.

«Отчего же это Алеши не видно сегодня? — раздумывала Парашка и вздыхала горестно: — Тяжело ему, сердешному, будет, как братья уедут. Совсем задавит его отец, такого молоденького, работой!»

И так жалко паренька становится Парашке, что из глаз ее капают прямо на руки, смывая с них черную грязь, теплые слезы.

Пусть! Все равно никто не увидит. Никто и не узнает, что она так об Алеше думает. И сам он ничего об этом не знает. А одной-то как хорошо про него думать!

Вытаскивает Парашка желтую репу из грядки одну за другой, обрезает ботву, а ничего перед собой не видит кроме глаз Алешиных да чуба его лохматого.

«И в кого, он, Алешенька, уродился только: улыбчивый такой, разговорчивый да ласковый?! В тетю Соломониду, верно. Счастливый будет, раз в мать!»

Вышла на крылечко Парашкина мать, села на ступеньку, закашлялась, держась худыми руками за грудь.

— Парашка-а!

Сама думает вслух:

«И куда это она запропастилась, подлая?! Люди сегодня лен пошли стелить, а ей и заботы мало. Прямо никакого сладу с девкой нет! Уж не она ли это в огороде поет, бессовестная?!»

— Парашка-а!

Не слышит ничего Парашка, не до матери ей сейчас. Одну песню кончает, другую заводит, да все на соседский двор поглядывает.

А время уж к обеду. «Вон и Зорины из леса едут! Кто это навстречу им с крыльца сбегает? Алеша, верно! Да что это с ним? Как увидел братьев — бегом на задворки!»

Только принялась гадать, зачем бы это он, — хрустнула сзади изгородь. Оглянулась Парашка, а в огороде — Алеша. Лицо у него в крови, и глаза перед собой ничего не видят. Зашлось у Парашки сердце: «Уж не беда ли какая?»

Опустился Алеша на траву, зовет к себе тихонько:

— Иди-ка сюда, Параня!

Сам голову опустил, глаз не поднимает.

— Меня тятя из дома выгнал.

Кинулась к нему в испуге Парашка.

— Ой, да как же это?!

Села рядом, обняла за голову, у самой слезы ручьем.

— Беда-то какая! Да за что же?

Молчит Алеша, только губы кусает, чтобы не зареветь.

— В город он меня с Василием не отпускал, а как я на своем стоял, он меня и выгнал…

Парашка волосы ему гладит, в глаза заглядывает.

— Зачем тебе в город-то, Алешенька?

Отвернулся от нее сердито Алеша.

— Не понимаешь, дурочка. Женить он меня ладит на Маньке Гущиной. Приданого, говорит, у ней много и девка, говорит, хорошая. А мне ее не надо. Я на тебе женюсь. А что до приданого, так я тебе его сам заработаю…

Залилась Парашка румянцем, закрыла лицо руками.

— Ой, что ты говоришь-то, Алешенька! Стыдно мне.

— То и говорю. Не маленькая, чего стыдиться-то. Я бы и не сказал сейчас, кабы тятя меня не выгнал…

— Как же ты теперь, Алешенька? — в страхе подняла на него измазанное землей лицо Парашка.

Вскочил на ноги Алеша, лицо злое, брови нахмурил, сказал упрямо:

— Уеду я. Не буду с тятей жить.

Где-то на задворках напрасно кричал и звал брата Мишка. Парашка только и помнила, как обнял ее Алеша, поцеловал в щеку да сказал, уходя:

— Ты меня жди, Параня. Не ходи замуж ни за кого. Ладно?

— Ладно, — прошептала Парашка.

От радости, что любит ее Алеша, не сразу поняла она свое горе. Села на траву, залилась счастливыми слезами. А как опомнилась, бегом кинулась к Зориным. Думала с тревогой об Алеше: «Что с ним сталося? Может, одумался да вернулся домой? Только упрямый он, на своем выстоит, не пойдет к отцу. Тогда где же он теперь?»

С упавшим сердцем вошла к Зориным в избу, села на голбец, не может слова сказать.

Не было Алеши дома.

У Зориных сидели, как на поминках, сват со сватьей да дядя Григорий. Тетя Соломонида собирала на стол, уливаясь слезами; Таисья, окаменев и сложив руки на коленях, сидела на лавке, а дядя Тимофей посреди пола стоял столбом, словно забыл что или потерял.

Только Василий с Мишкой ходили веселые по избе, пересмеиваясь меж собой.

Сели все за стол. Тимофей на жену глянул, крякнул.

— Вина-то, Соломонида, осталось ли после праздника?

— Есть маленько.

Когда выпили по рюмке, Василий, мигнув Мишке, огляделся, спросил:

— Где же Олешка?

Мать с отцом переглянулись молча. Не сразу отец ответил хмуро:

— Должно, вышел куда. Догонит, как пойдем.

Сват Степан, косясь на плачущую дочь, осторожно сказал зятю:

— Ладно ли, мотри, Василий, делаешь? Не промахнуться бы! Чем ехать, пожил бы у меня, пока своего угла нет…

Василий промолчал, пощипывая усы. А дядя Григорий сказал непонятно:

— Под капель избы не ставят.

Сыновья поднялись из-за стола, начали собираться. Тимофей озабоченно им наказывал:

— В дороге не разевайте рты-то. Враз могут деньги вытащить. А без денег на чужой стороне куда? Зимогорить только. Да у меня, смотрите, баловства не допускать там. Слышишь, Василий?

— Слышу.

И в пятый раз, наверное, напомнил ему, сердито взглядывая на веселое лицо Мишки:

— За Мишкой гляди. Не давай ему воли-то! Он, кобелина, только и знает, что за девками бегать да по вечеркам шататься…

Молча присели все на лавки. Тимофей поднялся, перекрестился.

— Ну, с богом!

Мишка потянул за ремень гармонию из угла и первым шагнул в сени. Василий вышел из избы последним.

На улице братья пошли рядом, впереди всех, оба ладные, крепкие.

«Экие молодцы!» — думал Тимофей, любуясь сыновьями и горько жалея, что Василий уезжает совсем. Вслух же сказал:

— Не ревите, бабы! Не на войну провожаем.

Глотая слезы, Парашка, не званная никем, лишняя тут, потихонечку плелась сзади. Она не знала, что и думать об Алеше, где искать его теперь.

Мишка лихо вскинул на плечо ремень гармонии. Всколыхнув сердце, она залилась в руках его тонко и весело. Словно сговорившись, братья разом гаркнули:

Из-под ног их во все стороны шарахнулись с дороги перепуганные насмерть куры. На улицу повыбегали бабы и девки.

Оглядываясь назад и скаля белые зубы, Мишка толкнул брата в бок. Гармонь перевела дух и запела вместе с Мишкой по-новому:

Василий, наливаясь от натуги кровью, поддержал брата могучим ревом:

— Будет вам, охальники! — закричала им сквозь слезы мать. — Постыдились бы людей-то!

Сыновья, не слушая, пели:

Тимофей хмурился все больше. Песня обидно напоминала ему о ссоре с сыновьями, о сегодняшнем разговоре с Алешкой:

А Мишка, в дугу выгибая зеленый мех гармонии, пел бессовестно:

Почесывая белый загривок, богомольный сват свернул с дороги, от срама подальше, и пошел сторонкой; дядя Григорий стал отставать помаленьку от ребят, сконфуженно посмеиваясь; только Тимофей, оставшись один, шел теперь за ними, как на веревке, нагнув голову.

За околицей, посреди поля, ребята остановились. Мишка торопливо обнял мать, ткнулся отцу в бороду.

— Гармонию, тятя, мою не продавай…

Василий, отведя жену в сторону, строго наказывал ей:

— Живи тут оккуратно без меня. Тятю и маму слушайся…

И, поправляя на плечах котомку, хватился вдруг:

— Где же Олешка-то у нас?

Отец с матерью помрачнели, будто ничего и не слышали.

Только Парашка встрепенулась, глядя на всех испуганными глазами.

Прижимая к боку Мишкину гармонию, Тимофей долго глядел вслед сыновьям, пока не скрылись оба за поворотом.

Пошли все молча домой.

Уже около самой околицы провожающих нагнал Елизар Кузовлев. Домой, видать, поспешает. До того разгорелся в дороге — и ворот у рубахи расстегнул. Поздоровался — и дальше.

— В Степахино летал, что ли, Елизар Никитич?

Приостановился Елизар, пошел рядом. Как поотстали маленько от баб, сказал:

— В совхозе был, Тимофей Ильич. Думаю перебраться туда к машинам поближе. Я ведь и в армии-то около машин больше терся. Люблю это дело.

— Примают?

— То-то, что нет. Своих, говорят, хватает пока.

Ничего не сказал Тимофей, попытал только:

— Примут ежели — и бабу с собой?

— Со стариками останется. А там видно будет.

Сам притуманился, вздохнул:

— Мы с ней в два веника метем. Несогласная она со мной насчет новой жизни.

Усмехнулся зло и горько:

— Такая, брат, баба, что спереди любил бы, сзади убил бы! Зарок имеет кулацкий. Не вышибешь никак…

До самого ручья молчали. Как расходиться, Елизар сказал сердечно:

— Худое наше дело, Тимофей Ильич. У меня работать есть кому, да вот лошади нет. У тебя лошадей пара, да работников мало. Таисья-то, поди, не засидится тут, к мужу уедет. А вдвоем со старухой много ли вы нахозяйствуете!

— У меня другая статья! — сердито возразил Тимофей. — Мишка домой к весне вернется…

— Чего ему здесь делать-то? — насмешливо удивился Елизар. — Чертоломить с утра до ночи без толку?!

— Да и Олешка при мне.

Елизар остановился даже.

— А ведь я думал, Тимофей Ильич, все трое они уехали. Как повстречаться мне с ними, гляжу — Олешка-то из-за гумен как раз выходит на дорогу, к братьям. Провожать, значит? Вот оно что!

Белея от испуга и гнева, Тимофей охнул:

— Ушел-таки, подлец!

Опустил голову и сказал тихо и горько:

— Н-ну, мать, нет у нас с тобой больше сыновей!

Бабы завыли в голос.

Беда стряслась с Елизаром Кузовлевым нежданно-негаданно. Пока учился он зиму на курсах трактористов, от него ушла жена.

Сказал ему об этом Ефим Кузин, приехавший из Курьевки в совхозную мастерскую за шестеренками для триера.

— Не хотел я огорчать тебя, Елизар Никитич, вестью такой, да что сделаешь! — виновато оправдывался он, взглядывая с участием на потемневшее лицо Елизара. — Правду не схоронишь. Не я, так другие скажут…

Тяжело опустившись на кучу железного хлама, вытаявшего из-под снега, Елизар спросил упавшим голосом:

— Куда ушла-то? Давно ли?

Ефим сел рядом, то снимая, то надевая варежки.

— На той неделе еще. Батько твой тогда же ладился ехать к тебе, да занемог что-то.

Не своим голосом Елизар спросил еще тише:

— Схлестнулась, что ли, с кем без меня?

Ефима недаром звали в деревне Глиной. Из него нельзя было слова лишнего выдавить. И сейчас, прикрыв маленькие глазки длинными желтыми бровями, он долго и упорно молчал, глядя в землю.

— Врать не хочу. Не знаю. У родителей своих живет сейчас. Из колхоза выписалась вон.

— Да люди-то что говорят? — уже не спросил, а выкрикнул Елизар.

— Рази ж их переслушаешь всех! — удивился Ефим, поднимая одну бровь. — Трепали бабы про это, да ведь… Эх!

И махнул с презрением рукой.

— Н-ну?

— Не понужай меня, Елизар Никитич, смерть не люблю я бабьи сказки повторять.

Низко нагнув большелобую голову, Елизар ожесточенно ломал черными пальцами кусок ржавой проволоки. Не сломав, швырнул в снег и уставил на Ефима злые зеленовато-серые глаза с грозно застывшими в них черными икринками зрачков.

— Говори все, как есть!

Ефим с опаской покосился на него, поскреб за ухом.

— Чего говорить-то? Кабы сам знал! А то бабы сказывали. Мать, дескать, подбила Настю-то. Теща то есть твоя, провалиться бы ей скрозь землю! Надула ей в уши, что Елизар, дескать, совсем теперь от дома отбился, а если и вернется, так в колхоз тебя загонит. А в колхозе у них, говорит, и бабы обчие будут. Вишь, что выдумала, ведьма! Не нужна ты, говорит, ему нисколько, раз он прочь от тебя бежит да еще в колхоз пихает. Да и какой он, брешет, муж тебе? Около забора венчанный! Он не только своего добра нажить не может, а и твое-то все проживет. С таким, говорит, мужем по миру скоро пойдешь. А что дите от него, так это, говорит, не беда. Такую-то, говорит, ягодку, как ты, и с довеском любой возьмет. Да я тебе, говорит, сама пригляжу мужа, уж не чета будет Елизару…

— Н-ну! — подтолкнул Ефима суровым взглядом Елизар.

— Так ведь что ты думаешь! — неожиданно закричал в гневе Ефим. — И приглядела уж, стерва! Да кого? Опять же бабы говорили: Худорожкова Степку. Маслобойщика липенского. Ты его, жулика, должон знать: высоченный такой, рожу решетом не покроешь. Зато чистоплюй — в долгом пальто и в калошах ходит. На днях приезжал он к тестю твоему, на мельницу…

Елизар отвернулся, чтобы скрыть слезы лютой ревности и ненависти.

— А Настя… что?

Но Ефим уже спохватился, что сказал много лишнего, помрачнел сразу и встал.

— Про Настю не пытай. Не слыхал ничего больше.

С трудом поднимаясь, Елизар пожалел:

— Кабы мне дома в ту пору быть, уважил бы я и тещу, и тестя! Век бы поминали! — И блеснул жутко глазами. — Ну, да не ушло еще время!

— Упаси бог! — испуганно схватил его за плечо Ефим. — И хорошо, что не было тебя. С твоим характером не обошлось бы тогда без упокойника, а сам ты как раз в тюрьму попал бы. И в уме даже про это не держи!

Подойдя к лошади, понуро стоявшей у забора, Ефим стал подбирать из-под ног ее недоеденное сено.

— Тестю твоему и без тебя перо приладят. Слух идет — мужики везде кулаков шшупать начали. На выселку назначают. Кабы народишко подружнее у нас, давно бы тестя твоего вытурили, да и брата его Яшку заодно с ним. А то боятся да жалеют все. Нашли кого жалеть!

Ефим сердито засупонил хомут, так что лошаденка покачнулась и переступила с ноги на ногу.

— Вот ужо из города уполномоченный приедет, так тот живо с делом разберется. Сказывал про него Синицын, председатель-то, что не сегодня-завтра к нам будет. Из рабочих, говорит, с фабрики.

— Недружный, видать, колхоз-то у нас?

— Та и беда! — взгоревался Ефим, усаживаясь в розвальни. — Не поймешь, что делается: одни работают, другие отлынивают. Хворых столько вдруг объявилось — каждый день к фершалу в Степахино гоняют на лошадях… Как пахать ужо будем, не знаю. Лошаденок заморили, плугов справных не хватает…

— Худое дело.

— Домой-то когда ладишься? — подбирая вожжи, оглянулся Ефим. — Спрашивал про тебя Синицын, ждет.

— Уж и не знаю теперь, Ефим Кондратьевич, — в невеселом раздумье сказал Елизар. — Кабы там все ладно было, вернулся бы денька через два. Как раз курсы у нас кончаются. А сейчас — что мне дома делать?

Провел задрожавшей рукой по лицу.

— Скорее всего тут я останусь, при совхозе. Как пообживусь маленько, и стариков сюда заберу. Васютка-то здоров?

— Чего ему деется! Бойкий мальчонка растет. На салазках уже сам катается…

Ефим взял в руки кнут.

— Затем до свидания.

Уже вдогонку ему Елизар крикнул:

— Старикам-то кланяйся там!

И долго стоял на дороге весь в жару, то жалея отчаянно, что не уехал с Ефимом, то стыдясь, что хотел уехать с ним. Но тут обида, гордость и злость поднялись в нем на дыбы и задавили острую боль потери. Ему уже стало казаться, что Настя никогда не любила его, что и замуж-то за него по капризу да своеволию выскочила. Одно худое только и приходило теперь про нее в голову: и как стариков она попрекала на каждом шагу, и как не ладила с соседками, и как ругалась и плакала всякий раз, не отпуская его на собрания. Лютая на работу, все, бывало, тащила в дом, как суслик в свою нору, не останавливаясь даже перед воровством. Раз поздно вечером они ехали вдвоем на возу со снопами. Уже темнело, и в поле народу никого не было.

Вдруг Настя, весело мигнув мужу, живо соскочила на землю. Остановив лошадь, она быстро перекидала на телегу целый суслон пшеницы с чужой полосы. Забралась снова наверх и, укладывая получше снопы, счастливо засмеялась.

— Полпуда пшенички сразу заработала!

Елизар, опомнившись, круто остановил лошадь.

— Сейчас же скидай их обратно!

— Дурак! — сердито сверкнула она глазами и, выхватив у него вожжи, погнала вперед лошадь. — С тобой век добра не нажить. У кого взяла-то? У Тимохи Зорина! Он побогаче нас, от одного суслона не обеднеет.

Но видя, как суровеет лицо мужа, засмеялась вдруг и, обняв его за шею, повалила на снопы, часто кусая горячими поцелуями.

— Не тревожь зря сердце, любый мой!

До самого гумна Елизар молчал, обезоруженный лаской жены, а когда пошли домой, глухо и гневно сказал, страдая от жестокой жалости к ней:

— В нашем доме воров отродясь не было. Ежели замечу, Настя, еще раз такое — изобью! Поимей в виду.

Ничего не ответив, она изменилась в лице.

Молча дошли до дома, молча поужинали, молча легли спать в сеновале. Утром уже, проснувшись, Елизар украдкой взглянул на жену. Она лежала, не шевелясь, на спине, с широко открытыми сухими глазами и посеревшим лицом. У Елизара резнуло сердце жалостью и любовью к ней. Он притянул жену к себе, целуя ее в холодные губы и пьянея от ее безвольного теплого тела. Но она отодвинулась вдруг прочь, глядя на него с испугом, стыдом и злостью.

Елизар снова притянул властно жену к себе, ласково поглаживая жесткой рукой ее голову. Почуяв это безмолвное прощение, она с благодарной яростью обняла мужа за шею горячими руками.

Ни единого слова не понадобилось им в этот раз для примирения.

Обессиленная и успокоенная, она сразу уснула у него на плече, полуоткрыв припухшие губы и ровно дыша. Елизар бережно убрал с ее заалевшей щеки рассыпавшиеся волосы. Долго вглядывался он в дорогое ему красивое лицо, и чем больше светлело оно во сне от счастливой улыбки, тем роднее и ближе становилась ему Настя.

Но вдруг тонкая бровь ее болезненно изломилась, все тело вздрогнуло от всхлипа, и в уголочке глаза засветилась крупной росинкой тайная, невыплаканная слеза.

Дня через три Тимофей Зорин немало подивился, когда Елизар принес ему вечером ведро пшеницы, сконфуженно говоря:

— Возьми, Тимофей Ильич. Твоя.

— Да когда же ты ее у меня займовал? — силился припомнить Тимофей. — Разве что в «петровки»?

— Не занимал я, дядя Тимофей, — хмурясь, объяснил Елизар. — Суслон твой ошибкой забрали мы в Долгом поле. Солому-то я уж после тебе занесу, прямо на гумно.

— Да как же это у вас получилось? — все еще недоумевал Тимофей. — Кабы рядом полосы-то наши с тобой были, а то ведь — в разных концах они…

Елизар, стыдясь, опустил голову.

— Уж не спрашивал бы лучше, дядя Тимофей. Пожадился я. Понял али нет?

И вскинул на Тимофея виноватые глаза.

— Ты уж не говори никому об этом, а то от людей мне будет совестно.

— Признался, так и поквитался! — растроганно сказал Тимофей. — Будь спокоен, Елизар Никитич, ни одна душа не узнает.

— Ну, спасибо тебе. Век не забуду.

Ни словом, ни намеком не укорил потом Елизар жену за ее поступок, ни разу даже не поминал о нем, будто вовсе и не было ничего. Но встала между ними после размолвки тоненькая холодная стенка, словно осенний ледок после первого заморозка. Заметил скоро Елизар, что начала частенько задумываться Настя и совсем перестала делиться с ним своими хозяйственными мечтами. И в ласках с ним стала суше, и в словах скупее, осторожнее. Одно время Елизар даже доволен был такой переменой в ней, видя, что перенесла она заботу и любовь свою на сынишку, а мужу старалась не перечить.

Когда-то и слышать не хотела Настя о колхозе, а тут, как стали в Курьевке начинать колхоз, записалась вместе с мужем, без всякого скандала. Поняла ли, наконец, что выхода из нужды другого не было, или просто покорилась мужу, не узнал тогда этого Елизар. И на курсы его отпустила спокойно. Но когда расставались за околицей, впервые заронила в сердце ему тревогу.

Обняв на прощание, заплакала и посетовала горько:

— Люб ты мне, а радости с тобой у меня нет. Все ты от дома да от хозяйства прочь, и мысли у нас с тобой врозь. Не знаю уж, как жить дальше будем.

Поцеловала и легонько толкнула в грудь.

— Иди.

Раз пять оглядывался Елизар, пока шел полем до леса, а Настя все стояла и смотрела ему вслед. Домой пошла не торопясь, опустив низко голову.

Не тогда ли впервые и задумала она уйти от него?

За три месяца получил от нее Елизар два письма. В одном пересказывала она разные новости и жаловалась на непорядки в колхозе, а в другом пеняла ему, что давно дома не бывал.

Ничего худого не увидел тогда в письмах Елизар. Отписал ей, что не пускают его домой раньше срока, что скучает он сильно и сам к семье торопится.

А теперь вот, выходит, и торопиться незачем.

За три дня почернел Елизар от дум. Тяжелая ненависть его к тестю и теще все больше и больше переходила теперь на Настю.

— Не буду ни ей, ни ее кулацкому роду кланяться! — со злобой думал он. Но как только вспоминал сынишку, опускались у него в отчаянии руки и в горькой тоске сжималось сердце.

Даже в последний день учении на курсах не знал еще Елизар, поедет ли он завтра в Курьевку, или уже совсем больше туда не покажется.

Еще издали Трубников заметил, что его поджидает у колодца какая-то женщина в сером полушалке и меховой жакетке. Намеренно долго зачерпывая воду, она то взглядывала украдкой в его сторону, то беспокойно озиралась на соседские окна. А когда Трубников стал подходить ближе, подняла коромыслом ведра и пошла от колодца тропочкой, будто и не торопясь, но как раз успела загородить ему дорогу.

— Здравствуйте! — остановился Трубников, невольно любуясь ее румяным тонкобровым лицом с прямым носом и остро вздернутой верхней губой.

Женщина остановилась переложить коромысло на другое плечо и, сердито щуря красивые синие глаза, медленно и ненавистно оглядела незнакомого человека с ног до головы: и его хромовые сапоги с заправленными в них галифе, и кожаные перчатки на руках, и короткое бобриковое пальтишко с барашковым воротником, и худощавое остроносое лицо с небольшими темными усами. Встретив спокойный взгляд ясных рыжих глаз, отвернулась, передернула плечами и молча пошла прочь.

— Гражданочка! — вежливо окликнул ее Трубников. — Как мне тут Синицына разыскать, председателя вашего?

Женщина, не останавливаясь, бросила через плечо:

— Почем я знаю, где его черт носит?!

Но вдруг обернулась и, держа обе руки на дужках ведер, сверкнула исподлобья глазами.

— Приехали нас в колхоз загонять?

— Загонять? Да вы шутите, что ли, гражданочка?

— А нешто не загоняете! — закричала она, сразу белея от злости. — Нечего дураком-то прикидываться!

Рыжие глаза Трубникова сузились. Он снял неторопливо перчатку и принялся винтить правый ус.

— А чем же это вам, гражданочка, колхоз не нравится?

Женщина бесстыдно выругалась и, собираясь идти, пригрозила:

— Вы тут доездитесь, пока вас бабы ухватами за околицу не проводят да снегу в штаны не насыпют…

Желая повернуть все на шутку, Трубников улыбнулся.

— У Семена Буденного служил, сколько раз в атаках бывал, но такой страсти не видал. Не приходилось с бабами воевать.

— Смеешься? — быстро оглянувшись по сторонам, тихо спросила она. — Ну, погоди, плакать будешь!

Улыбка сошла с лица Трубникова. Глядя осатаневшей красавице прямо в лицо, он сказал спокойно:

— Будьте уверены, гражданочка, никакой силой в колхоз не потянем! А вот лично вас, я сомневаюсь даже, примут ли туда с такими кулацкими настроениями…

— Наплевала я на ваш колхоз!

Женщина повернулась, высоко вскинула голову и, плавно покачивая бедрами, пошла глубокой тропкой к новому, обшитому тесом дому.

На улице не осталось больше ни души. Трубников потоптался на месте, оглядываясь кругом, и заметил неподалеку школу, узнав ее по вывеске. Больше-то она ничем не отличалась от других домов. Он пошел туда, надеясь встретить школьников или учителя.

С давно забытым волнением детских лет и смешной робостью поднялся на школьное крылечко и вошел в сени. На двери слева, обитой рыжим войлоком, висел замок, дверь справа была не заперта. Ни ровного голоса учителя, ни детского шума не было слышно за ней. Занятия, должно быть, кончились.

Трубников, волнуясь почему-то, осторожно приоткрыл дверь в класс и увидел пустые парты, изрезанные ребячьими ножами, голубой глобус на окне, а у стены большую черную доску. Крупными буквами на ней записаны были мелом задачи на дом:

С большим трудом Трубников решил в уме первую задачу, вторая оказалась непосильной ему. Смущенно закрыв дверь, он вышел на цыпочках опять на крыльцо. Где-то за домом стучал топор. Спустившись с крылечка, Трубников повернул за угол.

Во дворе школы мальчик лет двенадцати, в обтрепанном пальтишке и больших подшитых валенках, колол дрова, а грузная старуха в белом холщовом фартуке, видно сторожиха, собирала их в охапку.

— Не проводишь ли меня, мальчик, к председателю колхоза? — поздоровавшись, спросил Трубников.

— Ступай, Рома! — ласково сказала сторожиха, разгибаясь тяжело с ношей. — И так уж много наколол. Хватит.

Взглянув мельком на Трубникова, мальчик воткнул топор в чурбан и устало поправил съехавшую на лоб заячью ушанку. Темноглазое бледное лицо его не по годам было серьезно, даже хмуро.

— Печку я сам, тетя Таня, затоплю, как вернусь, — грубовато сказал он сторожихе и уже внимательно и смело поглядел на Трубникова.

— Пошли. Тятька в правлении сейчас.

Подражая взрослым, он медленно и вразвалку, заложив руки за спину, зашагал вперед, даже не оглянувшись, идет ли за ним приезжий.

Улыбаясь в усы, Трубников покорно двинулся за ним. Догнав у дороги, пошел рядом и тоже грубовато и деловито спросил:

— Дежуришь, что ли?

— Ага. У нас все старшие дежурят. По череду.

— Это вы правильно.

— А то нет? Она же совсем хворая. Тяжело одной-то.

Как и подобает настоящему мужику, мальчик не торопился с расспросами, выжидая, что же скажет приезжий.

Прошли молча почти половину улицы, когда он, оборотясь к Трубникову, поинтересовался равнодушно:

— Зачем к бате-то?

— По колхозным делам.

— Из райкома, поди?

— От райкома.

— Я уж вижу. Долго у нас будете?

— Долго.

Мальчик помолчал, подумал, оглянулся назад и с дружеской покровительственностью предупредил:

— Тут ходи, да опасайся, смотри!

— А что?

— Тятенька вон третьего дня ночью как загвоздили поленом из-за угла…

— Кто?

— Кто, кто! — сердито передразнил мальчик. — Кулаки да подкулачники, вот кто. Сам понимай, не маленький.

Трубников совсем не обиделся и смолчал. Это сразу расположило к нему сурового провожатого.

— За мной, брат, раз тоже погнались, да я убег, — смущенно признался он, уже доверчиво глядя на Трубникова.

И начал горячо и торопливо оправдываться: — Так ведь их небось трое было! А я один. Да и то кабы наган у меня, ни в жись не убег бы!

Помолчал и вздохнул с завистью:

— У тебя, поди, есть! Ты не бойся, я никому не скажу. Могила.

— Есть, — сам удивляясь своей откровенности, неожиданно признался Трубников.

— Важно. Потом покажешь?

— Покажу. Ты ведь пионер?

— Беспартийный, — грустно признался мальчик. — В нашей деревне пионеров нету. В Степахине — там есть, а у нас нету.

— А комсомольцы у вас есть?

— Один был, Федя Кузин, да и того в Красную Армию забрали.

— А ты почему не комсомолец?

— Батя говорит, по годам не вышел, да потом, говорит, туда активных только принимают…

И, подняв на Трубникова горящие голубой обидой глаза, мальчик гневно и горько пожаловался:

— А, я что, не активный, что ли? Как посылать куда, в сельсовет, али в Степахино с пакетом, так небось сразу ко мне: «Ромка, слетай, да живее!» В Степахино не один раз даже ночью бегал. А лесом-то, знаешь, как страшно! Бедноту когда ежели собрать — опять же я. Тоже и в школе я завсегда за Советскую власть стою и за колхоз, хоть у Анны Степановны спроси. А тут как до комсомола дошло, так не активный…

В голосе мальчика зазвенели слезы.

— За дровами небось в засеку поезжай Ромка один, а как дошло до комсомола, так я маленький. Да я, кабы дали, и пахать стал бы, не глядя, что маленький. Мы лонись с Васькой Гущиным целую полосу Матрене Клюкиной вспахали. У ней лошадь есть, а некому пахать-то: мужик помер. Вот мы и пошли с Васькой на помочь. Жалко ведь: беднота. Пахали за так, а она меду нам чуть не целое блюдо принесла. Я ей говорю, что мы за так, а Васька толкает меня: «Молчи». Мне тоже страсть как меду хотелось. Уж, ладно, думаю. Мигаю Ваське: «Хоть много-то не ешь!» А он безо всякой совести ест и ест. Я гляжу: «Все равно ничего не оставит». Стал и я есть, хоть и совестно. Так все и поели.

Мальчик мечтательно улыбнулся.

— До того, брат, наелись, что на сон поволокло. Как легли в сенник, так до утра нас не могли разбудить.

«Экой мальчишка славный! — дивился про себя Трубников. — Хорошая нам смена из таких будет».

Теплая волна отеческой нежности поднялась у него изнутри, мягко окатило сердце, подступило к горлу, защипало глаза.

Он ласково обнял одной рукой мальчика за плечо.

— Не тужи, Роман! Примут тебя в комсомол. Уж это я тебе верно говорю.

Мальчик сдвинул на затылок шапку и весело подмигнул Трубникову.

— Я тоже думаю, примут. Я ведь толковый. Мне бы только года вышли.

Спустившись с горы, миновали мостик через замерзший ручей и опять стали подниматься в гору. Впереди шел какой-то мужик в кошачьей ушанке и новых желтых рукавицах. Он шел медленно, опустив голову и часто останавливаясь; наверное, был тяжело больной. Один раз мужик даже повернул обратно, раздумав, должно быть, подниматься в гору, но потом все же пошел вперед.

Обгоняя его, Трубников удивился, что это не больной вовсе, а румяный русобородый мужик с открытым лицом и умными светлыми глазами.

— Вон где правление-то! — указал мальчик варежкой на большую старую избу с красным флажком на крыше крыльца. — Видишь?

— Вижу.

— Теперь один иди, а то меня тетя Таня ждет.

— Ну, беги. Спасибо тебе.

— На здоровье.

Уже подходя к правлению, Трубников оглянулся. В гору поднимался обоз с сеном. Мальчик и мужик в кошачьей шапке, свернув с дороги, стояли рядом в снегу, пережидая, когда пройдет обоз. Сидевшие на возах бабы и девки со смехом и криком погоняли лошадей. На переднем возу сидела краснорожая баба в овчинном тулупе и отчаянно лупила пузатую лошаденку кнутом, то и дело дергая вожжи. Лошаденка, хрипя и мотая головой, семенила ногами, но не бежала, выбившись из сил.

— Тетка Дарья, не гони в гору-то! — услышал Трубников сердитый крик мальчика. — Тяжело ведь коням-то.

— Бабоньки! — ахнула на втором возу молодуха в белой шали. — Указчик какой нашелся!

— Ишь ты, сопливик! — зло удивился бородач с третьего воза. — Командир какой! Думаешь, председателев сын, так и кричать на людей можешь?

— Неладно, братцы, делаете! — вступился за Ромку мужик в кошачьей шапке. — Так и лошадей спортить недолго.

— Свою бывшую жалеешь, дядя Тимофей? — засмеялась молодуха в белой шали. — Она теперь не твоя, обчая. Не расстраивайся зря.

Обоз повернул на задворки, должно быть, к скотному двору. Мальчик вышел на дорогу и бегом пустился с горы, а мужик зло плюнул, махнул рукой и, крупно шагая, стал догонять Трубникова.

Не успел Трубников обмести в сенях веничком сапоги, как мужик тоже поднялся на крыльцо правления и быстро вошел в сени. Лицо его было угрюмо и решительно. Но, уже взявшись за скобу, он вдруг увидел чужого человека и, будто желая дать ему дорогу, остановился в нерешительности у двери.

— Проходите вперед, папаша! — вежливо сказал ему Трубников.

В правлении сидело на лавках и просто на полу много людей. За столом рылся в бумагах черноусый костлявый человек в выцветшем пиджаке и полосатой синей рубахе.

Должно быть, это и был Синицын.

Все разом смолкли, увидев Трубникова. Он поздоровался и поискал глазами место, где бы сесть. Краснолицый мужичок с курчавой русой бородкой живо поднялся с лавки:

— Присаживайтесь.

Трубников поблагодарил и сел. Минуты две никто не говорил ни слова. Все настороженно и несколько неприязненно ждали, что скажет приезжий, желая узнать, откуда он и что ему здесь нужно. Но приезжий не торопился разговаривать. Он снял шапку и положил ее на подоконник, потом закурил папиросу, громко щелкнув портсигаром, и сам принялся с интересом оглядывать людей.

— Откуда будете? — начальственно спросил Синицын, устав ждать.

— Командирован сюда.

— Документы есть?

Все молча, любопытно следили за лицом председателя, пока тот читал командировочное удостоверение. Но вот он поднял голову, усы его шевельнулись в улыбке, а глаза приветливо блеснули.

— Данный товарищ послан партией на подмогу нам из города. Трубников Андрей Иванович.

Люди оживленно загалдели, полезли в карманы за кисетами, уже доверчиво взглядывая на приезжего.

— Может, отдохнуть желаете с дороги? — участливо предложил Синицын. — У нас тут заседание правления с активом. Не скоро управимся.

— Не беспокойтесь, — отмахнулся гость, — продолжайте, пожалуйста. Я тоже послушаю.

Синицын перевел посторожевший сразу взгляд на мужика, вошедшего вместе с Трубниковым.

— Тебе чего, Тимофей Ильич? Говори, да скорее. Видишь — некогда нам сейчас.

Мужик достал из-за пазухи какую-то бумажку, положил ее на стол и опять отошел к порогу.

Взглянув на нее, Синицын посуровел еще больше и быстро поднял голову.

— Кто писал тебе это заявление?

— Так ведь сам я грамотный, Иван Михайлович.

— Врешь. Не твоя это рука. Меня не обманешь, я вижу. Кулацкая рука писала тебе данное заявление!

Мужик ничего не ответил, глядя угрюмо в угол. Грозно сверкнув на него глазами, Синицын бросил заявление на край стола.

— Ты поддался злостной кулацкой агитации! Бери сейчас же его обратно. Пока не поздно, одумайся. Иди.

Но мужик не взял заявления, а, держась уже за скобку, сказал решительно:

— Так что, Иван Михайлович, прошу меня из колхоза выключить. А силой держать — нет у вас такого права…

— Значит, по-твоему, силой тебя заставили в колхоз вступить? — уставился на него красными глазами Синицын.

— Силой не силой, а все ж таки…

— Ну, ну, договаривай.

— Понужали, все ж таки.

У Синицына лицо покрылось багровыми пятнами.

— Вас не понужать, так вы до самого коммунизма на своей полосе будете сидеть. А нам ждать некогда. Хватит, пожили в нужде-то!

С трудом уняв дрожь в руках, он сел и глухо спросил мужика:

— Какая же твоя причина? Говори.

— Не могу я, Иван Михайлович, без сыновей на такое дело решиться. А как они будут не согласны? Тогда что?

— Опять врешь. Сыновья у тебя все трое на заводе работают в городе. Нам это известно. Не будут они препятствовать тебе. Бери заявление-то!

— Нет уж, выключайте, — надевая шапку, сказал мужик, но без прежней уверенности.

— Н-ну, смотри, Тимофей Ильич! — постучал пальцем по столу Синицын. — Раз ты на кулацкую сторону подался, то и у нас другой разговор с тобой будет.

Ни на кого не глядя, мужик постоял недвижно у двери в тяжелом раздумье, вздохнул и вышел, медленно закрыв за собою дверь.

Все долго и тягостно молчали, только слышно было, как сердито ворошил Синицын бумаги на столе.

— Саботажники! — исступленно закричал он, хватая со стола в горсть кучу затасканных и мятых листков и потряхивая ими. — Поддались кулацкой агитации! Ведь это что же, товарищи? Развал колхоза! Шесть заявлений о выходе. И все от середняков! Они разваливают, а мы тут слюни распускаем…

Вытерев мокрый лоб рукавом, Синицын сел, тяжело дыша.

— Что будем делать?

Не ожидая ответа, вскочил опять и рубанул по столу ребром ладони, тонко и протяжно крича, словно отдавая команду к атаке:

— Данных злостных саботажников немедленно вызвать всех сюда поодиночке и каждому строго внушить. Ежели который не послушает добром, обложить твердым заданием. Хватит нам нянчиться и с такими, которые уклоняются от колхоза под видом своей малой сознательности. Тоже сюда вызвать.

Красные, воспаленные глаза его остановились на Трубникове, требуя одобрения и поддержки.

— …А приезжий товарищ — Андрей Иванович поможет нам. Что касаемо кулацкой агитации, то ее пресечь в корне. Этим вопросом теперь займется гепеу. Не допустим, чтобы кулаки и поддавшиеся им некоторые середняки разваливали нам колхоз. Пусть привлекут их по всей строгости. Возражения есть?

— Согласны! — выкрикнул торопливо мужичок с курчавой маленькой бородкой, уступивший давеча Трубникову место.

Остальные молчали, глядя в разные стороны.

— Послушать бы, что скажет приезжий товарищ, — словно вслух подумал сидевший у окна большелобый, чисто побритый молодой мужик в старой кожанке и круглой финской шапке, по виду мастеровой.

— Верно, Елизар Никитич, — несмело поддержал его кто-то от порога.

— Ну что ж, послушаем, — разрешил Синицын, вопросительно и одобряюще поглядывая на Трубникова.

Пройдя к столу, Трубников очень уж долго приглаживал рукой смолисто-черный чуб на правую сторону, тяжело хмуря брови.

Краснолицый мужичок с курчавой бородкой, не мигая, уставился ему в лицо, Синицын беспокойно заскрипел сзади стулом, а сидевшие на полу люди торопливо подобрали ноги, устраиваясь поудобнее.

Вскинув голову и обведя всех спокойными рыжими глазами, Трубников сказал тихо и твердо:

— Я не согласен, товарищи.

Из правления давно уже ушли все, кроме мужика с курчавой бородкой, а Синицын как сидел за столом, уронив на правую руку серую от проседи голову, так и не ворохнулся ни разу.

— Вот что, товарищ Трубников, — после долгого раздумья заговорил он глухо и спокойно, — хоть вы и на подмогу нам присланы, а в делах наших, как вижу, разбираетесь плохо и партийную линию понимаете неправильно.

Запавшие от усталости и тревог темные глаза его остро сверкнули вдруг, а усы торчком встали на худом, измученном лице.

— Закрой дверь на крюк, Савел Иванович! — понизив голос, приказал он. — Огня зажигать не надо, посумерничаем. Да от окошек-го подальше сядьте, за простенки.

Смахнул со стола шапку, лежавшую перед ним, и, подперев щетинистый подбородок обеими руками, подозрительно и строго спросил Трубникова в упор:

— Вы до сего где работали?

— На фабрике, на кондитерской. А что?

— Рабочим?

— Лет пятнадцать рабочим, а последние два года мастером.

— По сладкому делу, значит? — усмехнулся Синицын.

— По сладкому, выходит.

— Та-ак? — сердито обрадовался Синицын, доставая кисет и швыряя его на стол. — А я, брат, по горькому тут. Всю жизнь. Сладкого-то немного перепадало мне. И вот я теперь спрашиваю вас, товарищ уполномоченный: откуда можете вы знать деревенскую жизнь нашу и как вы об этой жизни правильно судить можете, ежели вы ее в глаза не видывали? Я же с пеленок тут, возрос на этой земле, каждого здесь насквозь вижу и каждого чую, чем он дышит. А вы меня учить взялись, наставляете, как середняка от кулака отличать и как с ним обращаться…

Горько улыбнувшись, Синицын покачал головой.

— Выходит даже, по-вашему, что я левый загибщик и, дескать, кулаки мне за мою линию только спасибо скажут…

— Верно.

Синицын медленно привстал и, перегнувшись через весь стол, уставился гневными немигающими глазами на Трубникова.

— Да я… Кому ты это говоришь? Да знаешь ли ты, уполномоченный, что я тут каждый день под топором хожу? Вот как любят они меня, кулаки-то! А я их, только дай команду, хоть сейчас в распыл пущу самолично. За нашу родную Советскую власть я жизни не жалел и не пожалею. Веришь ты али нет?

— Знаю и верю, — тихо ответил Трубников, не опуская глаз перед негнущимся взглядом Синицына.

Тот медленно опустился на стул и, повернувшись к Трубникову боком, зло прищурил глаз.

— Середняка, значит, жалеешь? Так, так. Походил бы ты вокруг середняка-то, другое бы запел. Все они как есть собственники с кулацким наклоном. Уж я-то их знаю, спытал, какие они есть! Кто нам не дал Бесовых раскулачить? Они. Сколь ни бились мы ня собрании с ними, а переломить не могли. Говорим, говорим, уж, кажется, убедили, а как начнем за раскулачивание голосовать, — не поднимают рук, да и шабаш. Вот те и середняки!

Синицын сжал костлявый кулак и грозно покачал им.

— Пока их вот здесь держишь, они за Советскую власть, а как выпустил — контра! Верно говорю, Боев?

— Сущую правду! — эхом отозвался из угла мужик с курчавой бородкой и вскочил вдруг, быстро поглядывая то на Синицына, то на Трубникова. — Ведь что делают! Тронуть кулака не дают. И все потому, что сами кулацким духом заражены. Позавчера я, как член сельсовета, пошел к Бесовым на мельницу. С обыском. Слух был, что хоронят они на мельнице хлеб свой от государства. Взял я понятых с собой — братьев Гущиных, оба они середняки считаются, да Григория Зорина, ну, этот как есть бедняк. Пришли мы на мельницу — верно: девять мешков пшеницы оказалось лишних. Ясно, что хозяйские это, припрятаны. Однако спрашиваю: «Чьи?» И Назар Гущин говорит вдруг: «Вот эти пять мешков, братцы мои, я их третьеводни Кузьме Матвеичу молоть привез. Истинный бог, не сойти мне с места!»

И Костя, братан его, тоже признал четыре мешка своими, даже метки вроде как свои нашел на них. А Григорий Зорин, видя такое дело, заробел и тоже не стал акта подписывать. Ну что станешь делать? Чужую пшеницу не возьмешь! Так и ушел я ни с чем. А Кузька, тот, стервец, только посмеивается: «Ежели бы, — говорит, — мешки эти не гущинские, а твои, Савел Иванович, были, так мы бы, — говорит, — с большим удовольствием их государству отдали. Нам не жалко…»

— Сколько же у вас в деревне середняков? — сухо перебил его Трубников.

— Да ведь как вам сказать, — опешил Боев, садясь на место и уставясь в пол. — Хозяев тридцать, если не больше…

— А бедняков?

— Тех немного, девять всего.

— Ну, а кулаков?

За него сумрачно ответил Синицын:

— Считаем — двое: Бесовы Яшка с Кузьмой. Мельники эти самые.

— Мда-а! — протянул Трубников, круто завинчивая правый ус, так что верхняя губа приподнялась, обнажив частые белые зубы. — Значит, вас, коммунистов, двое тут в деревне и кулаков тоже двое. За вас вся Советская власть стоит, а кулаки хоть и власти не имеют, хоть и лишены прав, но лупят вас и в хвост, и в гриву: план хлебозаготовок срывают — это раз, колхоз разваливают — это два, а попробовали вы ликвидировать их — они вас по зубам! — это три. Как же так получается, товарищи дорогие, а?

Оба — и Синицын, и Боев — ошеломленно и сердито молчали. А Трубников, не переставая обидно удивляться, развел руками:

— И линия у вас, как говорите, правильная, и проводите вы ее твердо, жизни не щадя, можно сказать, но почему же вас бьют?

Глядя в сторону, Синицын дробно стучал жесткими ногтями по столу, а Боев, облокотившись на колени, еще ниже опустил голову.

— Угощайтесь.

Трубников щедро высыпал перед ними на стол все свои папиросы, но оба молча и враз потянулись за кисетом с махоркой.

— Да потому вас и бьют, — резко щелкнув портсигаром, закричал вдруг он, — что наступать не умеете. В атаку на Бесовых без середняка пошли, без союзника! Да много ли вас тут, одной бедноты-то? Уж ежели наступать, так надо, как на войне, — дружно, всем эскадроном. А вы? Десятком, во весь опор, выскочил вперед: «ур-ря!» Эскадрон за полверсты сзади остался, на рысях идет, еще и в лаву не развернулся, а вы до того зарвались, что чешете без оглядки и уже с противником сближаетесь. Тут он вас, голубчики, одних-то и пор-рубит в капусту да потом и начнет весь эскадрон без командиров-то крошить!

К концу своей горячей речи Трубников уже стоял среди избы, широко расставив кривые ноги и размахивая кулаками.

Опомнившись, сел опять на лавку.

— Я дивлюсь еще, как вам до сих пор голов тут не снесли!

Очевидно, стыдясь своей горячности, заговорил теперь уже совсем тихо и спокойно:

— Вот сегодня к вам приходил мужичок при мне, с заявлением насчет выхода из колхоза. Тимофей Ильич, кажется. Фамилии его не знаю я…

— Зорин, — подсказал Синицын мрачно.

Трубников улыбнулся.

— Он середняк ведь, контра, как вы говорите. Чего же тогда за него держитесь, из колхоза не отпускаете?

— Про Зорина этого не говорим, — поднял голову Боев. — Зорин, верно, из хозяйственных, но мужик лояльный, справедливый. К нему и народ сильно прислушивается. Ну только иной раз Тимофею Ильичу тоже вожжа под хвост попадает…

— Зорина из колхоза нельзя отпускать никак, — вмешался твердо Синицын. — Он за собой многих утянуть может.

— Ага! — вскинулся Трубников. — Поняли, значит, кто ваш союзник-то! Поняли, значит, что без него вам и колхоза на ноги не поставить, и Бесовых не разгромить!

Покачал головой с тяжелым укором и сожалением:

— Только давно уж, Иван Михайлович, сами вы из колхоза-то отпустили его!

— Это как же так? — сердито насторожился тот.

— Да вот так. Взгляни-ка хорошенько на его заявление-то: оно ведь все в дырах! Небось не одну неделю Тимофей Ильич его за пазухой таскал. С месяц уж, видать, как задумал он из колхоза-то уйти, да все не решался, побаивался. А вот почему задумал уйти? Как вы на этот счет полагаете?

Трубников требовательно глядел по очереди на обоих, ожидая ответа, но так и не дождался.

— Обидели вы его! Первый раз обидели, когда в колхоз силой загнали. Да он бы эту обиду пережил, потому что сам не против колхоза, сам в него пришел бы, только вы ему подумать не дали, не убедили толком. Не успел он от первой обиды в себя прийти, как вы его опять обидели.

— Когда? — шевельнул усами Синицын.

— Сегодня. Ведь он пришел к вам на непорядки жаловаться, а заявление-то сгоряча подал. У него сердце болит, что в колхозе порядка нету и никто ни за что не отвечает. Скоро вон сев, а на чем пахать будете? Лошади-то у вас до того худы, что на них только дым возить! «Да в таком колхозе, — думает Тимофей Ильич, — того гляди, без хлеба останешься!» И все же не ушел бы он из колхоза, кабы его выслушали и поняли. А вы не то что выслушать, накричали на него, припугнули да еще на одну доску с кулаком поставили. После этого удержишь разве его в колхозе? А куда он пойдет сейчас? Куда вы толкнули его, туда и пойдет: к Бесову. Больше-то ему сейчас идти некуда. А не пойдет, так Бесов сам за ним явится. Ему союзники нужны, без них он пропал. Он-то это лучше нашего понимает.

Трубников замолчал, и все трое, не глядя друг на друга, долго сидели в суровой тишине.

— Ежели мы и дальше так дело поведем, — первым не выдержал Трубников, — развалится наш колхоз. А нас всех…

И улыбнулся, взглянув на Синицына и Боева, которые сидели, нахохлившись, словно грачи в дождь.

— …нас всех отсюда по шапке да еще снегу в штаны насыпют, как мне тут одна гражданка сегодня посулила.

— Эта какая же гражданка? — впервые оживился несколько Синицын.

— Да я ведь никого не знаю тут. Она меня нарочно у колодца поджидала, чтобы обрадовать. «В колхоз, — спрашивает, — загонять нас приехали?» И пошла чесать! Вы ей тут насолили, а попало-то мне.

— Из себя-то какая она? Пожилая али молодая, — смеясь, допытывался Боев.

— Молодая. Красивая такая, в черной жакетке, носик аккуратный, а глаза вроде как синие…

— По всем приметам, Настька Бесова, — догадался Боев. — Она, вишь, кулацкого роду, и к тому же одна сейчас, без мужа. Зла в ней много должно скопиться.

— Где же у ней муж?

— А вот тот самый, что насупротив вас сидел, в кожанке-то. Кузовлев Елизар. Мы его тут на курсы послали, учился он там на тракториста. А она тем временем вильнула хвостом, взяла да и ушла к своим родителям.

— Почему же!

— Кто их знает, — почесал в затылке Боев. — Надоело, видать, у Елизара в бедности жить, да и сердце не лежало к колхозу. Выключилась тут без него. Нам от нее с Иваном Михайловичем перепало тоже маленько. На язык-то уж больно она бешеная…

Посмеялись, радуясь минутному душевному облегчению, и снова тяжело примолкли.

— Так что же теперь делать-то будем, товарищи дорогие? — со вздохом полез всей пятерней в смоляные волосы Трубников. — Поправлять ведь ошибки-то надо! Давайте-ка народ собирать завтра. Статью товарища Сталина «Головокружение от успехов» обсудим, а также и новый устав колхозный. Признаем все, как есть. Не будем бегать от правды. Али мы не большевики?

Темнея сразу, Синицын покосился на Трубникова.

— Погоди, уполномоченный, не спеши. У нас по этому делу разговор особый с тобой будет.

И повернулся к Боеву.

— Погляди, Савел Иванович, нет ли за дверью кого.

Выждав, пока Боев закрыл дверь в сенях и вернулся на место, Синицын поднял на Трубникова тяжелый взгляд.

— А известно ли тебе… товарищ дорогой, что от райкома указание такое имеется — газету со статьей этой придержать пока. До особого разрешения.

— Придержать? — даже привстал Трубников, ошарашенно глядя на Синицына. — Зачем?

— По секрету скажу, — через стол нагнулся к нему Синицын, — месяца полтора тому восстание кулацкое в соседнем районе было. Чуть не поубивали там наших. Ясно тебе? — Не сводя тяжелого взгляда с Трубникова, сказал еще тревожнее: — И у нас тут сейчас у мужиков такое настроение…

— У каких мужиков? — холодно потребовал ответа Трубников.

— А все у тех же, которые живут покрепче да к кулакам припадают, — насмешливо пояснил Синицын. — Про кулаков уж я не говорю.

— У середняков, значит?

— Да уж известно.

— Стало быть, от них вы статью-то прячете?

— А ты как думал?

Синицын отпер ключом стол и вынул оттуда газету. Положив перед собой, придавил тяжелой ладонью.

— Вот она. Третьего дня под личную ответственность дадена. А ты о ней раззвонил тут всем, уполномоченный, и тем самым поставил не только нас, но и всю организацию районную под удар…

Синицын жестко и угрожающе заключил:

— …Так что придется тебе, товарищ дорогой, ответить за это по партийной линии, а может, и не только по партийной. За такие штуки в гепеу сдают. Понятно?

Трубников не вдруг нашел задом стул, потрясенно раздумывая: «А может, и вправду обстановка такая здесь? Может, и вправду директива дана особая из центра в райком? Или же статью эту неправильно я понял?

Но тут же озлился и даже кулаком в мыслях на себя пристукнул: «Сдрейфил, сукин сын? Раком пополз? А что тебе товарищи твои на фабрике наказывали, когда провожали? Не теряй чутья пролетарского, Андрюха, не трусь, держись партийной линии неуклонно. По тебе колхозники судить будут, какой есть наш рабочий класс и какая есть наша партия!»

Вспомнилось, как в вагоне читал он вслух статью в «Правде» своим попутчикам-мужикам, едущим с заработков домой. Один из них, кривой, степенный старик, чуть не со слезами стал просить у него газету: «Дай ты нам ее, голубчик, не дойдет ведь она до нас, не допустят ее, истинный бог! А нам до зарезу она сейчас нужна!» Трубников отдал газету старику, хоть и посмеялся над его наивным опасением. Но посмеялся-то, выходит, зря!

И в райкоме, по приезде, не слышал он разговора настоящего об этой статье. Направлявший его в Курьевку заворг Щеглов чертыхался тихо и сердито:

— Такие дела, брат, тут, а никого, сам видишь, из районного начальства нету. Одни в кабинетах заперлись, отсиживаются, другие заболели вдруг, третьи… — Но, опамятовавшись, добавил уже начальственно: — Поезжай пока на место, знакомься с людьми и обстановкой. Вернется из окружкома секретарь, вызовем всех на инструктаж…

И сам, торопясь куда-то, протянул, не глядя, холодную, как у покойника, руку…

«Да неужели и вправду запрещено даже говорить об этой статье?» — толкнуло Трубникова горячо в сердце.

Кровь бросилась ему в лицо пятнами, в рыжих глазах полыхнул гнев. Еле-еле сдерживая себя, он сказал глухо:

— Я перед партией не побоюсь ответить. А вот вы наломали тут дров с вашим райкомом вместе, а как до ответа дошло — в штаны сразу наделали…

— Насчет райкома полегче, товарищ дорогой, — пригрозил Синицын, приподнимаясь со стула.

— Кто вам дал право запрещать эту статью? — уже закричал, белея, Трубников. — Правды испугались?

Синицын, тоже белый, трясущимися руками то складывал газету вчетверо, то расправлял ее.

— Ты не горячись, уполномоченный, — растерянно сказал вдруг он, глядя в сторону. — Давай рассуждать хладнокровно.

Сел и, охватив голову обеими руками, закрыл глаза.

Помолчали оба, переводя дыхание.

— Сомнение тут нас берет, — хмурясь и избегая глядеть Трубникову в лицо, заговорил первым Синицын. — Коли разговор этот дальше нас не пойдет, могут сказать…

— Говори прямо и откровенно, Иван Михайлович, — с трудом остывая, хрипло попросил Трубников и, вспомнив почему-то Ромкину клятву, твердо пообещал: — Дальше этих стен не пойдет. Могила!

Покосившись на окна, Синицын спросил испуганным шепотом:

— Не случилось ли, думаем, чего с товарищем Сталиным?

— А что?

— Ну, проще сказать, не повредился ли он головой? Может, напоили по злобе лекарством каким-нибудь вредным?

— Да откуда вы взяли? — во все глаза уставился на Синицына Трубников.

Тот поглядел на него с каким-то горьким сожалением, даже с жалостью.

— По статье же этой самой и видно. Как же можно писать такое… в здравом уме?

Растерянно почесывая лоб, весь в жалобных морщинах, Боев зашептал громко и горестно:

— Ведь что же получается-то? Кровью мы колхоз тут сколачивали, а теперь, выходит, — насмарку все? Не можно поверить этому никак, товарищ Трубников, и понять этого нельзя.

Потрясенный, Трубников долго глядел на обоих, не говоря ни слова, и вдруг рассмеялся громко, весело, откинув голову и сверкая частыми зубами.

— Головой повредился, говорите? — и опять так и закатился смехом. Но, заметив сквозь слезы, что Синицын и Боев глядят на него с сердитым недоумением, умолк разом.

Вытирая глаза, уверил спокойно и серьезно:

— Статью свою товарищ Сталин в полном здравии писал, и ее, перед тем как печатать, утверждал в цека, так что статья эта целиком правильная. Она против дутых колхозов направлена…

— Может, она и правильная, — не сдаваясь, упрямо возразил Синицын, — а как только прочитают ее наши колхозники, так и побегут из колхоза вон… Кабы он статью подобную раньше написал, упредил бы нас тогда…

— Бегут уж! — подхватил с отчаянием Боев, вскакивая с места. — Заявления-то нонеча почему сыплют? Да потому, что пронюхали о статье этой. Вчерась, сказывают, в Степахино гонял Тимофей Зорин за этой газеткой, на базаре купил из-под полы за червонец, да и привез сюда. Вот оно откуда все пошло-то!

— Ну не контра ли! — так и взвился Синицын, зло и торжествующе глядя на Трубникова. — Вот он, твой середняк-то!

— За правдой и на край света съездить не грех! — усмехнулся тот в усы. — Народ правду разыщет, куда ее ни прячь. А в колхоз люди вернутся, и Тимофей Ильич вернется, только его у Бесовых отнять надо.

— Ну, хватит, посумерничали! — тяжело полез из-за стола Синицын. — С утра уж решать будем, как нам теперь быть… — Запирая правление на замок, уже дружелюбно сказал: — Заночуешь сегодня у меня, товарищ Трубников. А на квартиру завтра уже определим…

Кто-то шел быстро к правлению по дороге, закуривая на ходу, но спички гасли одна за другой, хоть ветра и не было.

— Кузовлев это, — вглядевшись, обеспокоенно сказал Боев. — Не случилось ли чего?

— Ко мне, что ли, Елизар Никитич? — закричал Синицын с крыльца.

Кузовлев сбавил шаг и неуверенно подошел ближе. Сдвинув на лоб финскую шапку, замялся, оглядывая всех.

— Да я, Иван Михайлович, ко всем вам, поскольку вы члены Коммунистической партии. Желал бы я всей душой к вам, в партию. Вот и хотел спросить, могу ли я, и как мне теперь быть…

Спускаясь с крыльца, Синицын потеплевшим сразу, дрогнувшим голосом ответил:

— Правильно ты надумал, Елизар Никитич, ужо в правление заходи ко мне. Побеседуем, как и что…

Глядя куда-то вбок, Боев спросил недоверчиво и сухо:

— А с бабой у тебя как, Елизар Никитич? Неудобно, гляди, получается-то: вроде ты с ней не разводился, а живет она с родителями, которые есть всем известные кулаки. Отсюда и она теперь, выходит, чуждый элемент.

— С бабой у меня, верно, товарищи, неладно, — потупился Елизар. — И сам еще не знаю, как оно дальше будет!

Стали выходить на дорогу. Глядя себе под ноги, Боев резко сказал, словно ударил:

— Баб много, а партия одна, Елизар Никитич!

— Оно, конешно, так, Савел Иванович, — виновато заговорил Кузовлев, идя сзади, — да ведь сынишка у нас, вот какое дело-то. Жалко!

— Тут уж сам выбирай: партия или баба! — отрезал холодно Боев.

Кузовлев долго еще шел молча за ними, потом шаги его стали помаленьку затихать и, наконец, умолкли совсем. Оглянувшись, Трубников увидел, как он свернул с дороги прямо в снег и идет, ничего не видя, согнувшись, будто несет на плечах что-то невидимое, но тяжелое.

— Зря, пожалуй, отпугнул ты его, Савел Иванович, — упрекнул Боева Трубников. — Хоть человек этот и незнакомый мне…

— Мужик для партии подходящий, — поддержал впервые Трубникова Синицын, — а что с бабой толку дать не может, дак с ней сам черт не совладает…

— А долго ли она замужем-то была? — поинтересовался Трубников.

Боев свернул с дороги к утонувшей в сугробе избе, нехотя ворча:

— Годов семь, поди.

— Ну какой же она после этого чуждый элемент?

— Кто ж она, по-вашему? — сразу останавливаясь, огрызнулся Боев. — На кулацком иждивении состоит, да и агитацию ведет антисоветскую. Будь я на месте Елизара, на порог бы ее, суку, не пустил к себе, а он все еще колеблется, разводиться с ней али нет. От любви страдает, вишь, забыть никак не может!..

Тоскливо и протяжно высморкался, повалял варежкой с боку на бок утиный нос.

— До свиданьица.

«Такую, брат, бабу не вдруг забудешь!» — улыбнулся Трубников про себя, вспоминая синеглазое, чернобровое и румяное лицо Насти.

Повернули куда-то на задворки. Избенка Синицына, непомерно высокая, с двумя узкими окнами, имела какой-то скорбный вид. И стояла-то она, как обиженная, на самом отшибе. Не только «хозяйства» какого-либо, даже поленницы дров не заметил во дворе около нее Трубников. Чернел лишь у крылечка толстый чурбан с воткнутым в него топором, да валялась рядом в снегу старая жердь, снятая, видно, с изгороди.

В избе было тесно и темно. Маленькая коптилка, поставленная на перевернутое кверху дном блюдо, освещала только передний угол избы, оклеенный газетами. Из божницы весело щурился с портрета сквозь очки Михаил Иванович Калинин, а под ним, на полочке для Евангелия, лежал красный томик Ленина.

Трубников сел на лавку и оглянулся, заметил на полатях три встрепанные черные головы с блестящими глазами и зубами. Среди них он увидел знакомую — Ромкину. Подперев щеки руками, Ромка внимательно глядел вниз на отца и гостя.

С горьким сожалением вспомнил тут Трубников о своем чемодане, который оставил в сельсовете, не желая ждать подводы. А в чемодане нашлось бы сейчас ребятам хорошее угощение: товарищи на фабрике выписали и насовали Трубникову в дорогу конфет, петифура, шоколада.

Жена Синицына, широкоплечая невысокая женщина с усталым лицом и покорно-равнодушными глазами, молча стала собирать на стол.

— Садитесь, поужинаем, — смущенно пригласил гостя Синицын, подвигая ему на край стола блюдо квашеной капусты и ломоть хлеба.

Трубников поел немного и потянулся за чаем.

— Сахару-то нет, извините уж, — опять засмущался Синицын. — Не привозят что-то в лавку к нам…

— У Назара, что ли, муки-то попросить? — безучастно спросила жена, стоя посреди пола со сложенными на животе руками. — Хлебы ставить надо, а мука-то вышла вся…

Синицын промолчал, отодвинул прочь пустое блюдо и залпом выпил остывший чай.

— За сеном бы тоже съездить надо, — не двигаясь с места, напомнила ему жена.

— Заняты все лошади сейчас в колхозе, — ответил Синицын. Вытер мокрые усы и стал снимать валенки.

— Стели нам, Авдотья.

— А я, тятя, на санках сам за сеном съезжу, — сказал с полатей Ромка.

— Спи, — поднял на него посветлевшее лицо Синицын. — Много ли ты на санках привезешь!

— Так я два раза съезжу, — не унимался Ромка.

Постелив на пол две старые овчинные шубы, Авдотья залезла на печь и притихла. Заснули скоро и дети, только Ромка внимательно слушал, что говорят взрослые.

Синицын долго сидел босиком на постели, охватив острые колени руками и низко опустив голову.

— Не могу я, все ж таки, поверить этой статье, товарищ Трубников, — грустно сказал он.

Охваченный жалостью к нему, Трубников спросил:

— А ты Ленину… веришь?

— Как же можно товарищу Ленину не верить! — тихо и горячо воскликнул Синицын.

— Я вон у тебя на божнице книжку Ленина вижу. Возьми да почитай, что он о середняке пишет, я тебе сам завтра найду и покажу…

Синицын потянулся в угол и взял с божницы красный томик с черным профилем Ильича. Бережно лаская книгу ладонью, задумчиво сказал:

— Я дорогого Владимира Ильича самолично видел и слышал, товарищ Трубников…

Глубоко вздохнул и, стыдясь, признался:

— А что до чтения, то памяти нет у меня. Возьму книгу эту иной раз, читаю, читаю, а как закрою — ничего не помню. Газом я травленный на фронте, да и контужен притом же.

И дунул на коптилку.

Спать было душно и жестко. Трубников не однажды просыпался среди ночи и всякий раз слышал рядом глухой кашель Синицына и видел красный огонек его цигарки.

Уже рассвело, когда он снова открыл глаза. Синицын все еще сидел неподвижно на постели, с посеревшим за ночь лицом. Заметив, что гость не спит, он взглянул на него воспаленными глазами и качнул головой, зло и горько шепча:

— Эх, темнота наша! Из-за этого пропадаем.

Встал, сходил напиться и начал обувать валенки.

— Давай народ собирать, уполномоченный.

Придавила бы совсем Елизара тоска чугунная, кабы горевать было время! А то поставили его в колхозе полеводом и все равно как в огонь кинули. Шутка ли: скоро сеять, а семена не готовы, плуги и бороны не починены, во всем колхозе ни одной целой телеги нет, лошадей же хоть на веревки подвешивай — до того истощали от плохого ухода. Тут не только про семью — сам про себя забудешь!

Насти Елизар, как приехал, не видел ни разу. Должно быть, стыдилась она показываться часто на люди, сам же он нарочно избегал встречи с ней. Да и жили Бесовы за ручьем, куда не доводилось ему ходить по делу: все хозяйство колхоза — и общественные амбары, и конный двор, и ферма, и кузница — было на горе.

Но как ни крепился Елизар, как ни топил в колхозных тревогах домашнюю беду, а напомнила она о себе, да так, что повернула в нем все разом.

После обеда как-то собрался он сходить к амбарам, где сортировали семенное зерно. Уже спустившись с крыльца, заметил случайно чьего-то парнишку во дворе у поленницы. В думах прошел бы мимо, да толкнуло что-то в сердце, остановился. То и дело вытирая рукавом нос, парнишка стоял и неотрывно глядел на окна Кузовлевых. Одна штанина у него вылезла из валенка, шапка сползла на лоб, руки он, согнув в локтях, держал кверху, чтобы с них не свалились варежки. Увидев Елизара, робко попятился и прижался спиной к поленнице.

«Должно быть, Степы Рогова мальчонка! — подумал Елизар. — Завсегда один гуляет, будто нелюдим какой!»

И хотел уже свернуть на задворки, как увидел вдруг такой знакомый, до боли родной розовый носишко, жалобно торчащий из-под шапки, и испуганно-радостные ярко-синие Настины глаза на побелевшем от холода личике.

У Елизара остановилось дыхание. Присев на корточки, он охватил сына руками и, часто мигая, закричал шепотом:

— Васютка! Откуда ты взялся-то? Сам пришел?

— Шам, — сипло ответил мальчик.

И улыбнулся несмело щербатым ртом: в нем не хватало трех зубов. Может, сами выпали, а может, упал где-то и вышиб.

Елизара пронзила догадка, что мальчонка ждал его на улице больше часу, не смея войти в избу. Схватив сына в охапку, он взбежал с ним в сени и загрохотал ногой в дверь.

Старики переполошились, заохали над внучонком и, раздев его, посадили на печку. Когда он отогрелся, бабка налила ему блюдо горячих щей.

Елизар молча сидел рядом, гладя дрожащей рукой встрепанную голову сына. Тот ел чинно, как в гостях, кладя часто ложку на стол и не торопясь. Осмелев немного, заговорил:

— А у того дедушки шобака есть. Жлющая-прежлющая! Раз как цапнет меня жа ногу, так валенок и прокусила. Дедушка осердился да кнутом ее. А мне говорит: «Ты ей каждый день хлеба давай, она к тебе и привыкнет». Уж я давал ей, давал хлеба, а она все жубы на меня шкалит. Потом перештала. А теперь я когда хошь к ней подхожу…

— Мы с тобой свою заведем! — пообещал сыну Елизар. — У Егорки Кузина сука ощенилась, так я ужо за щенком схожу к нему. Какого лучше взять-то — черного али белого?

— Черный-то красивше. Ты мне домой его дашь?

Елизар, не ответив, отвернулся.

— Ну как живешь там?

— Хорошо. Мне дедушка надысь пальто новое привез да валенки, а еще, говорит, балалайку настоящую к лету куплю…

Ревниво оглядывая сына, одетого во все новое и чужое, Елизар спросил тихонько:

— А мамка твоя как живет?

Мальчик шмыгнул носом, подумал о чем-то, опустив глаза, и неохотно пожаловался:

— Ругаются они…

— Кто ругается?

— Да мамка с бабушкой и дедушкой. Каждый день только и жнают, что ругаются…

— Чего им не хватает?

— Не жнаю, — грустно ответил мальчик.

Елизар со вздохом встал с лавки, обнял сына рукой.

— Идти мне надо, Васютка. А ты меня дождись тут, я вернусь скоро. Ладно.

Мальчик вдруг крепко прижался горячим телом к его ноге, так что Елизар почувствовал его тонкие ребрышки и частое биение маленького сердчишка.

— К мамке хочу! — заплакал он, прижимаясь к отцу еще крепче. — А то жаругает она меня. Где моя шапка?

— Не заругает. Скажешь, что я не отпустил, — ласково принялся уговаривать его Елизар. — Сиди тут, играй. А то вон попроси дедку лыжи сделать. Возьмите во дворе две доски, а у бабки обечайку от старого решета попросите — и будете мастерить.

Дождался, когда дед с внуком занялись лыжами, и тихонько вышел из избы. Брел задворками, как потерянный, все еще видя встрепанную голову сына на тонкой шее, слыша его шепелявый разговор и ощущая тепло родного тела. Уже у самых амбаров он поднял голову и тут же забыл обо всем, опаленный гневом. Подсевальщицы с решетками, сбившись в кружок, судачили о чем-то, забросив работу. Сортировка тоже стояла без дела. На половики, где лежало чистое зерно, ногами наношено было много грязного снегу.

Елизар уже хотел пугнуть баб ядреным матом, но удержался и неслышно подошел ближе.

— Хватит, бабы, языки-то чесать! — услышал он чей-то сердитый голос, как показалось ему, Парашки Солдаткиной. Но бабы не шелохнулись, увлеченные разговором. Елизар увидел в середине бабку Секлетею Гущину. Всплескивая руками и часто тараща бесцветные глаза, отчего коричневая бородавка ходила у ней по лбу ходуном, Секлетея басом рассказывала:

— …Как он глянул, родные мои, на небо-то, а по нему кужель огненный летит, да всю деревню так и осветил, как днем. Тут Егорша без памяти так и пал…

— Не к добру это, бабы! — охнула в страхе высокая молодуха.

«Ты у меня поагитируешь еще, старая квашня!» — с сердцем подумал Елизар. Пробравшись незаметно к Секлетее, он присел рядом с ней на корточки и притворился, что слушает ее рассказ, даже рот нарочно раскрыл, будто от удивления.

Смешавшись вначале, бабы опять уставились на Секлетею, думая, что Елизару и самому страх как интересно послушать ее. Елизар терпеливо дождался, когда Секлетея остановилась перевести дух.

— А мне-то, бабка, прошлой ночью диво какое приснилось, — вступил он в разговор. — Лег я спать, и вот снится мне, что у Кости Гущина овин отелился. Ей-богу! Так ведь не то дивно, что отелился, а то дивно, что яловым был. К чему бы это?

Бабы смущенно засмеялись, а Елизар, с удивлением и страхом оглядывая всех, заговорил уже чуть не шепотом:

— Только этот сон кончился, сделалось видение мне. Едет на колеснице Илья Пророк, он по колхозам нонеча ездит, проверяет, готовы ли к севу. «Ну, — спрашивает, — раб божий Елизар, есть ли семена у вас?» — «Как же, — говорю, — готовы! Завтра сортировать заканчиваем». — «Врешь, — говорит. — Мне сверху все видно. Если так будете сортировать, вам и в неделю не управиться. Погляди, — говорит, — к примеру, на рабу божью Секлетею. Ведь она только языком сортирует да других от дела отбивает. Я вот, — говорит, — ужо обратно поеду — прихвачу ее с собой. У нас, — говорит, — на том свете с такими грешниками разговор короткий: в котел — и на мыло!»

С визгом и хохотом бабы разбежались по местам, а Секлетея, оставшись одна, долго не могла опомниться, растерянно оглядываясь вокруг. Потом плюнула, перекрестилась и стала искать свое решето.

— Вот что, бабоньки! — уже строго сказал Елизар. — Надо вам тут старшего для порядка выбрать. Кого хотите, того и выбирайте.

— Парашку.

— Кого же больше-то!

— Она всех справедливее.

И бабы со смехом вытолкнули вперед Парашку Солдаткину.

— Ну вас, бабы! — застыдилась та. — Меня и слушать-то никто не будет.

— Будем!

— А ты с ними посурьезнее! — наставлял Елизар. — Которые ленивые да языком треплют много, бери сразу на заметку. Я и карандаш тебе сейчас дам…

Бабы сердито притихли.

Давно не видел Парашки Елизар. Так выровнялась да расцвела девка, что и узнать нельзя. Все тоненькая была, как вица, да голенастая, а тут словно соком налилась. И к народу подхожая, видать, и характером веселая.

«Кабы Настя у меня такая была!» — позавидовал про себя Елизар, а вслух подивился:

— Совсем ты, Парашка, невестой стала! На свадьбу-то когда позовешь?

— Жениха нету, Елизар Никитич! — бойко ответила она. — Хоть бы ты поискал.

— Куда же он девался-то?

Вздохнула Парашка не то шутя, не то всерьез, и глаза бедовые погрустнели сразу.

— Моего жениха, Елизар Никитич, на льду громом убило!

— Вечная ему память! — снял шапку и перекрестился истово Елизар под бабий смех. — Хороший парень был! Но уж коли ты овдовела, может, за меня пойдешь? Я теперь тоже вдовый.

— Ой, что ты такое говоришь-то, Елизар Никитич! — смутилась Парашка. — Да ведь мне Настя глаза выцарапает.

И потянула его в сторону за рукав.

— Словечко тебе сказать надо.

— Какое?

— Чего уж, Елизар Никитич, не зайдешь-то к ней? — горячим шепотом принялась она пенять ему. — Третью неделю как приехал, а и глаз не кажешь. Совсем уж загордел. А то небось не знаешь, ей-то каково!

Обозлился было Елизар на Парашку: девчонка еще, а в чужое семейное дело свой нос сует! Хотел уж отругать ее и прочь идти, да не пускают цыганские Парашкины глаза, на самом дне сердца шарят.

— Неужто, Елизар Никитич, у тебя и любви к ней не осталось нисколечко?

И в уме не держал Елизар отвечать на это Парашке, да само как-то сказалось:

— Я ее не гнал от себя. А раз другого себе нашла, ну и пусть живет с кем ей любится!

— Вот уж и неправда, Елизар Никитич! — так и вскинулась Парашка. — Зря это про Настю болтают. Подкатывался к ней, верно. Степка Худорожков, так это все Лизавета подстроила. А сама Настя живо ему от ворот поворот указала. Из-за этого у ней с матерью, с Лизаветой-то, и ругань сейчас идет…

У Парашки даже глаза сверкнули слезой.

— Хоть бы, говорит, мимо окошек когда прошел! Поглядеть бы на него в остатный разок.

Оглянулась и чуть слышно, как ветер, дохнула:

— Уезжают ведь они в Сибирь скоро, хозяйство-то бросать хотят! Здесь, говорят, житья не стало, бежать надо, пока не сошлют. Ну и пусть Кузьма с Лизаветой едут, а Настя-то с Васюткой за какую провинку страдать будут? Не зря она каждый день слезами уливается. Сколько раз уж пытала про тебя.

— Когда? — вздрогнул Елизар.

— Да и вечор пытала: не зайдет ли, мол, для разговора, али, может, из дому вызовет к тетке Анисье.

Ничего не сказал Парашке Елизар, повернулся, пошел.

«Брешет, поди, по бабьей жалости! — думал он, все еще не веря ей. — Да и с чего она за Настю стараться так будет? Никогда у них дружбы между собой не было!»

И тут припомнил вдруг: прошел как-то слушок по деревне, что очень уж любовь большая была у Парашки с Зориным Алешкой, пока тот в город не уехал. И письма он ей оттуда писал сперва, к себе все звал, а потом, как отказалась она ехать от больной матери, отстал Алешка от нее совсем, женился на городской, видно. Сказывали, что горевала Парашка сильно, да и сейчас еще будто бы тоску по нем в сердце носит. Может, по несчастью сдружились они с Настей-то?

— Становись к сортировке, Марья! — слышал он сзади громкий голос Парашки. — А ты, Люба, мешки с Василисой будешь насыпать. Да поживее, бабы, поворачивайтесь! Кончать сегодня надо.

А Елизар шел, уже не замечая ничего кругом.

«Правду, видно, Парашка о Насте-то сказала! — колотилось у него в радости сердце. — Кабы не любила, не звала бы, не плакала бы…»

Сзади заскрипели полозья. Елизар оглянулся. Впрягшись в оглобли, Тимофей Зорин тащил из колхоза домой дровни, на дровнях лежала зубьями кверху борона, а на ней плуг.

Поздоровался Елизар, остановился.

— Что уж торопишься больно из колхоза-то, Тимофей Ильич! Али времени было мало Бурку запрячь?

— Под гору-то легко, — избегая глядеть Елизару в лицо, угрюмо ответил Тимофей. — Довезу и сам.

— Зато в гору трудновато будет, — усмехнулся Елизар.

Ничего не ответил Тимофей, вытер пот со лба рукавицей, поехал дальше.

Не успел Елизар и пяти шагов ступить — навстречу Константин Гущин. Тот на лошади едет, к дровням две коровы привязаны.

— К нам? — обрадовался Елизар.

Поднял голову Константин — лица на нем нет, посерел весь, борода встрепана, в ястребиных глазах тоска. Только рукой махнул.

— Второй раз в эту гору поднимаюсь, Елизар Никитич. Крута больно!

Надвинул шапку на лоб, почесал затылок.

— Ноне всю зиму только и знаем, что ездим в гору да под гору.

Дернул сердито вожжи.

— Н-но, холера!

Тронулся с места и Елизар со своими думами, а как опамятовался, увидел, что и сам спешит под гору, за Тимофеем Зориным следом. И тут понял и почувствовал вдруг, что не может без Насти жить. Дивясь на себя, как он выдержал эти три недели, не видев ее. Елизар прибавил шагу.

Отчаянный страх потерять жену и сына напал вдруг на него и погнал под гору бегом.

«Не отдадут — уведу силой!» — решил он.

В доме тестя во всех окнах горел яркий свет. Елизар крутнул холодное кольцо щеколды и ступил во двор. Черный пес, лязгая цепью, молча рванулся из конуры и прыгнул на него со всего разбегу. Но, опрокинутый натянувшейся цепью, захлебнулся в бессильной ярости хриплым лаем. Елизар пнул его ногой в бок, взбежал на крыльцо и заколотил в дверь.

На стук вышел сам хозяин, спросил осторожно:

— Кто?

Охрипшим голосом Елизар потребовал:

— Отопри, Кузьма Матвеич!

Хозяин, помешкав, открыл дверь и впустил его, мирно говоря:

— Милости просим, дорогой зятек!

Темными сенями Елизар быстро пошел вперед, и первое, что увидел, широко распахнув дверь в избу, — белое, растерянное лицо Насти, вскочившей из-за стола. Опустив руки и не шевелясь, она испуганно и виновато глядела на него. Потом, нагнув голову, чтобы скрыть слезы боли и радости, кинулась в горницу.

— Уж не знаю, как тебя и привечать, — говорил сзади Кузьма. — Впервые ты у меня в гостях-то!

Озадаченный радушием тестя, Елизар медленно прошел к столу и сел на широкую крашеную лавку. Отсвета пузатой двадцатилинейной лампы, висящей под потолком, в просторной избе все сияло и сверкало кругом: оклады икон в углу, толстое зеркало, занимающее целый простенок, колесо швейной машины, большие никелевые шары кровати, труба граммофона, стоящего на краю длинного стола.

Сыновей хозяина — Петрухи и Фомки — не было: задержались, должно быть, на мельнице.

Кузьма сел наискосок от Елизара. Недовольно повел острой бородкой и длинным носом в сторону горницы.

— Лизавета! Не видишь, гость пришел! Где ты там?

Из горницы черной тенью неслышно вышла жена Кузьмы, прямая, как доска, с худым суровым лицом, с гладко причесанными, блестящими от масла волосами. По голосу мужа поняла, видно, что гостя надо привечать. Поклонилась молча Елизару, крепко сжав губы и съедая его яростным взглядом. Елизар глянул на нее исподлобья, сказал сквозь зубы:

— Здорово… теща!

Сбросив со стола на лавку какое-то шитье, оставленное Настей, Кузьма скомандовал:

— Собери закусить. Да вина поставь! — и взглянул на Елизара с тонкой улыбкой. — Без этого у нас разговору с зятем не получится.

Елизар выпрямился на лавке и надел снятую было шапку.

— Я и трезвый могу сказать. За Настей пришел. За своей женой!

Кузьма улыбнулся ласково:

— Вижу. Другой причины нет у тебя ко мне заходить.

И крикнул на жену:

— Скоро ты там?

Елизавета безмолвно поставила на стол нарезанное ломтиками розовое сало, тарелку соленых рыжиков с луком и графин с водкой.

Наливая большие тонконогие рюмки, Кузьма засмеялся и подмигнул зятю.

— Ловко же ты, Елизар Никитич, дочку у меня тогда самоходкой уволок! Прямо как цыган лошадь с чужого двора…

Подвинул осторожно рюмку Елизару.

— Я хоть и в обиде на тебя по первости был, ну только это сгоряча. Уважаю, брат, за хватку! Завидую даже таким людям, вот как!

«Да уж такого хвата, как ты, поискать! — думал Елизар, поднимая рюмку. — Только не пойму я никак, с чего ты вдруг нынче такой ласковый стал?»

Сложив на груди сухие белые руки и поджав губы, Елизавета безмолвно стояла у косяка двери в горницу. Вся в черном, с глубоко ввалившимися глазами на восковом лице, она похожа была на старую монахиню.

«От злости да от жадности, что ли, ты высохла!» — ругал про себя тещу Елизар, искоса на нее взглядывая. Его оскорбляло сходство Насти с матерью. У тещи был такой же прямой и тонкий нос, как у Насти, и такие же, как у Насти, плотные черные ресницы, даже голову держала она высоко и прямо, как Настя. Вспоминая, что и характером Настя во многом похожа была на мать, Елизар все больше наливался ненавистью к теще.

— Из-за чего с бабой-то не поладили? — участливо добирался Кузьма, наливая зятю вторую рюмку.

Елизавета вздохнула с набожной кротостью:

— Кабы венчаны были да с родительского благословения, и сейчас вместе жили бы да радовались только.

— Много ты понимаешь! — грозно повел на нее носом Кузьма. — Нас вот и венчали с тобой, и благословляли, да что толку-то? Не больно я с тобой радовался.

Елизавета перекрестилась, подняв глаза к потолку.

— Бог тебе судья, Кузьма.

Чокнувшись с Елизаром, он выпил, налил себе еще рюмку и мотнул головой на графин.

— Убери вино. Зятю нельзя пить больше: на должности он, всем виден. Осудить люди могут.

Морщась от вина, Елизар признался тестю:

— Думаем мы с Настей разно, потому и не ладим…

— Бабе думать не полагается! — перебил его Кузьма. — Лизавета, позови Настю! Муж пришел, а она хоронится. Кому сказано? Глядите у меня, едят вас мухи!

Когда Елизавета ушла в горницу, задумался, быстро хмелея и тоскливо мигая мокрыми глазами.

— Эх, жизнь наша! Одно неудовольство.

Потянулся к граммофону, щелкнул чем-то.

— Повеселим душу, зятек! Вроде как на свадьбе.

Ткнул иголку в черный круг и полез из-за стола, расправляя широкие костлявые плечи.

В зеленой трубе граммофона зашипел кто-то по-змеиному, потом беззаботно развел гармонию, будто лады пробовал, и вдруг хватил с перебором «Камаринского».

Кузьма тонко ухнул и пошел по кругу петухом, склонив набок большую круглую голову и далеко откинув правую руку, а левую прижимая к груди.

Дверь горницы скрипнула. Держась за косяк, Елизавета уставилась на мужа холодными, ненавидящими глазами. А он, вызывающе топнув перед Елизаром, отступил к столу, часто дыша.

— Вот как жить-то надо, зятек!

Сел на лавку, зажмурился, подоил острую бороду, грустно усмехаясь.

— А и пожито было! Есть что вспомнить и есть за что муку принять.

Сменил пластинку и сунул голову чуть не в самую трубу, подняв палец.

Словно издалека мужской голос пропел-спросил:

Подождал, подумал, видно, пока играла музыка, и ответил жалостно:

Упершись бородой в грудь, Кузьма дослушал песню до конца, вытер глаза кулаком.

— Чуешь, зятек, долю мою?

Елизар, нахмурясь, отодвинулся прочь от стола.

— Насчет политики, Кузьма Матвеич, не будем толковать. Не сойдемся мы тут с тобой!

Кузьма улыбнулся горестно.

— Оно конешно: какой с кулаком разговор может быть! Кулак, он — кровопивец, Советской власти — враг!

Ласково гладя сияющую лысину, попенял отечески, с мягким укором:

— Горячки в тебе много, зятек. И гордости тоже. Может, бабе и любо это, а в жизни мешает. М-м-да. И легковерен ты очень. Вот и обо мне судишь неправильно, по наветам худых людей…

Откачнулся в тень абажура и приложил руки к груди.

— Да разве я Советской власти враг? Разве я законов советских не сполняю? Разве вор я какой али убивец? Сохрани меня бог! Может, завидуют люди, что живу богато? Так что же теперь мне богатство-то свое, трудом нажитое, людям отдать? Могу! Но только не лодырям, а чтобы в хорошие руки. Пущай Советская власть у нас, мужиков, берет и землю, и скот, и разную там хозяйскую надобность, а нас, как рабочих, на жалованье посадит. Вот тогда уж все будут равны, никому не обидно. Работай, мужик, на чужой земле чужим орудием и получай деньги, сколько выработаешь. А от колхозов толку не будет! Передерутся там все. Помяни мое слово.

Елизар вспотел сразу, не зная, что ответить, и тяжко раздумывая.

— Круто больно берешь, Кузьма Матвеич, — вытирая лоб шапкой, сказал он погодя. — Ежели мужика сейчас вовсе земли и скота лишить, интересу в работе у него не будет без привычки-то. На это не пойдет он! А в артели мужику гораздо способнее: кроме общего, у него и свое хозяйство будет, хошь и маленькое. Рыску меньше.

— Не пойдет, говоришь? — сверкнул глазами Кузьма. — А я пойду! У меня хоть сейчас до нитки забирайте все. Не жалко. Я за жалованье работать согласный, по справедливости. Вот те и кулак! Вот те и жадный!

«Придет время — отдашь! — думал весело Елизар. — Чуешь, видно, собака, что все равно возьмут, оттого и раздобрился так».

— Эх, зятек! — вздохнул хвастливо Кузьма, выдвигая из-под лавки зеленый сундучок, окованный железом. — Я и не такого капиталу лишался, да и то не жалею!

Открыл сундучок, набитый доверху николаевскими деньгами, и, вороша дрожащей рукой радужные пачки сотенных, закричал сердито:

— Гляди! Я тогда на них всю Курьевку с потрохами мог бы купить. А теперь на что они? Ушла из них сила-то? И куда ушла — неизвестно.

Примял деньги сапогом, захлопнул крышку и пнул ногой сундучок под лавку.

— Для интересу берег. Горницу думаю оклеить.

Сторожко взглянул на Елизара, щуря один глаз.

— Я тебе, зятек, верю. Потому и дочку отдаю. Знаю — не пропадет она за тобой. Только вижу — трудно тебе.

Подумал, покосился на дверь, постучал пальцами по столу.

— Уеду я скоро. В Сибирь. Съели меня тут. Брошу все. Дом вам с Настей оставлю. Корову дам. Ежели мало — бери две. Вам жить.

Елизар потемнел, не сразу ответил:

— Чужого добра не возьму, Кузьма Матвеич. Не надо мне. Свое наживать будем.

Выпрямившись на лавке, Кузьма согласно качнул головой.

— Понимаю: взял бы, да нельзя! Стало быть, и разговора этого вроде не было у нас…

Дверь в горницу скрипнула опять. Елизар так и встрепенулся весь, метнув туда быстрый взгляд.

Вошла Настя, как всегда высоко неся непокорную голову, словно оттягивал ее назад большой черный узел волос на затылке. Не поднимая отяжелевших ресниц, сказала Елизару чуть слышно:

— Здравствуй.

Как чужая, села на край лавки, подобрав широкий синий сарафан. Сложила руки на коленях и застыла, плотно сжав губы и ни на кого не глядя. Только высокая грудь ее чуть приметно поднимала и опускала красную кофту да, вздрагивая, покачивалась на розовом ухе маленькая сережка, похожая на тонкий серебряный месяц.

Не глядя на дочь, Кузьма приказал:

— Собирайся.

Она не пошевелилась, не подняла глаз, часто роняя на кофту крупные слезы.

Елизар подошел к ней, взял за локоть и поднял с лавки, ласково говоря:

— Пойдем домой, Настя. Подурила и хватит.

Елизавета, окаменев у косяка от ярости и горя, проводила их до порога немигающими глазами.

Не попадая руками в рукава, Настя стала одеваться. Впервые почувствовал Елизар нечто вроде благодарности к тестю, который, сам того в душе не желая, помог ему вернуть Настю. Уже взявшись за скобку, поклонился:

— Спасибо, Кузьма Матвеич, за привет. До свиданьица!

— Прощай, — холодно и сухо ответил Кузьма, низко опуская лысину. — Сундуки Петруха завтра привезет…

На крыльце Елизар с тревожной радостью спросил Настю:

— Волей али неволей идешь?

Настя метнулась на грудь ему, крепко хватаясь руками за плечи.

— Елизарушка!

В дверях глухо стукнул за ними запор.

В первое время, как ушел Тимофей из колхоза, полегчало у него на душе: и сердце перестало болеть за свое добро, и голову от тяжелых дум надвое не разламывало. А кабы распался в Курьевке колхоз, еще спокойнее стало бы. Не точило бы тогда сомнение, ладно ли сделал, не ошибся ли, что ушел.

Но колхоз в Курьевке не, распадался никак. Хоть и мало оставалось людей в нем, да ухватились они, видать, за артельное хозяйство цепко. С утра до вечера звенела на всю деревню колхозная кузница, около амбаров неугомонно тарахтела сортировка, а за гумнами, где колхозники строили из старой риги конюшню, празднично благовестили топоры.

Приглядываясь ревниво ко всему, что творилось в колхозе, Тимофей с тревожной завистью думал все чаще и чаще: «А вдруг пойдет у них дело-то!»

И совсем лишился покоя, когда в колхоз вернулось пять семей.

Зашел раз в кузницу, по делу будто бы, а самому страсть узнать хотелось, как чинят колхозники плуги да бороны к пашне. Поглядел, похвалил про себя Степашку Рогова: на совесть отковал тот новые лемехи и отрезы для плугов.

Побывал и на конном дворе Тимофей. Вроде бы покурить к артельному конюху Егорушке Кузину зашел, а самому так и не терпелось на лошадей взглянуть, справны ли.

«Нашли кому коней доверять! — ругался он про себя, слушая сердито болтовню Егорушки. — Ленивее-то мужика не было во всей деревне!»

Но заглянул в стойки и подивился: лошади входили в тело. Правда, почищены были плохо.

А Егорушка, сморщив маленькое большеносое личико, жаловался с обидой и гордостью:

— У нас, Тимофей Ильич, насчет порядка шибко строго. Андрей Иванович до лошадей большую любовь имеет и требует правильного обихода. И кормлю, и пою их по часам. Овес даю по весу, как в аптеке. Вон и безмен висит на стене. Упаси бог, ежели какое упущение сделаешь! Онамедь жеребец, прах его побери, ногу увязил в загородке, между жердей, да мало не сломал. И случись тут на грех Синицын с Трубниковым. Синицын, тот сейчас же ко мне: «Для чего же ты, — говорит, — поставлен тут, сморчок, а? Почему ты загодя не поправил загородку в стойле?» Да за вилы! Убил бы меня, истинный Христос, кабы не Андрей Иванович! Спасибо тому, добрая душа, заступился за меня.

Понравилось и это Тимофею. Глядя, как ползет нехотя но красному носу Егорушки мутная слеза, думал: «Тебя, дурака, не учить — так ты всех коней загубишь».

На скотный двор не в час попал Тимофей. Только зашел в ворота, а навстречу — Трубников с Кузовлевым. Хотел уж вернуться поживее, да увидел его Трубников.

— Здорово, Тимофей Ильич! Хозяйством нашим интересуешься? Милости просим.

Глаза рыжие на Тимофея уставил, усы в кольца закручивает, смеется не обидно:

— К нам-то скоро ли надумаешь? Несговорчив уж ты больно, как девица! Придется, видно, к тебе сватов посылать!

Присели все трое на бревнышко, у нового колодца. Елизар спросил:

— Когда пахать-то ладишься, дядя Тимофей?

— Недельки через две…

— Что поздно так? Мы послезавтра зачинать думаем.

Крякнул Тимофей, насупился сразу.

— Кабы не отняли вы у меня полоску на бугре, Елизар Никитич, выехал бы и я денька через три-четыре. А вы меня загнали ноне в самую что ни на есть низину. И посейчас вода там на полосе стоит…

У Елизара почужел голос:

— Землю, Тимофей Ильич, не отнимали мы у тебя, а по закону взяли. Сам знаешь, Советская власть колхозам самолучшую землю дает.

Тимофей с насмешливой покорностью согласился.

— Верно. По закону отняли!

Уже вскинув сердито голову, чтобы ответить ему, Кузовлев настороженно вытянул вдруг шею, прислушиваясь к спору доярок во дворе.

— Хоть бы ты, Марья, соломки под ноги коровам-то кинула! — упрекала одна другую. — А то и глядеть-то жалко на них, все грязью обросли.

— За своими-то лучше глядела бы! — как опаленная, заверещала вдруг Марья. — Приняли тебя в колхоз опять, так выслуживаешься теперь. Больше всех тебе надо, что ли? Навязалась на нашу голову! Как была ты кулацкой породы, такая и осталась…

— Ах ты, подлюка! — зло удивилась та. — Я хоть и кулацкой породы, а коров колхозных не допущу до такой страмоты. Ужо я тебя, шалавая, устыжу при всем собрании, дождешься ты у меня!

Счастливо улыбаясь, Кузовлев повернул сияющее лицо к Трубникову и качнул головой в сторону двора:

— Чуешь? Баба моя. За колхоз ругается!

Но тут обе доярки принялись уже честить друг у друга мужей, бесстыдно добираясь до таких подробностей, что у Кузовлева сначала докрасна накалились уши, а потом и все лицо заполыхало густым румянцем. Обеспокоенно вставая, он заторопил Трубникова:

— Пойдем в поле, Андрей Иванович, еще раз поглядим, какое место пахать-то будем послезавтра.

Мигая Тимофею рыжим глазом, Трубников продолжал сидеть, намереваясь закуривать еще раз и с безжалостным равнодушием говоря:

— Успеем. За два-то дня много еще земли подсохнет…

Тимофей не выдержал, поднялся, закрывая смеющийся рот.

— А при чем тут Андрей-то Иванович! — отчетливо донесся Настин голос. — Он мне ни сват, ни брат.

— Знаем, голубушка! — на весь двор закричала Марья. — Не зря ты перед ним хвостом крутишь. Да и он не мерин небось!

Трубников так и подскочил на месте, дико озираясь и стыдясь поднять на Кузовлева глаза. По худому лицу его пошли бело-розовые пятна.

Тоже не глядя на Трубникова, Елизар с сердцем плюнул под ноги себе и начал вдруг заикаться.

— Го-говорил я те-тебе.

Жалея обоих, Тимофей махнул рукой и заспешил к дому.

«Пойдет ведь у них дело-то, пожалуй! — неотвязно думал он. — Городской-то, по слухам, правильный мужик. Зря никого не обижает. Умеет народом руководствовать. И Синицына, сказывают, частенько осаживает, не дает ему много воли-то».

За чаем сидел хмурый, не глядя на жену и без толку передвигая на столе то соль, то хлеб, то сковородку с жареной картошкой.

Сухонькая востроглазая Соломонида, положив одну руку на живот, а другою подперев щеку, испытующе уставилась на мужа. Еще только на порог он ступил, а уж почуяла она сразу: задумал что-то старик, оттого и серчает.

Но виду не подала ему и выпытывать у него ничего не стала. Не любил Тимофей Ильич о важных делах загодя с бабой говорить. Пока не решит все сам, лучше к нему и не подступайся. А и решит, так не сразу скажет, боится, как бы с толку его баба не сбила.

Да знала Соломонида, что не больно хитер муж-то у ней. И не заметит, как жена у него по одному словечку все вытянет. Тимофей только диву давался, бывало, до чего баба ему попалась умная: про то знает даже, о чем он и подумать еще не успел.

Отодвигая пустую сковородку, начал осторожно, издалека:

— Поди стосковалась, Соломонида, о ребятах-то! Который уж месяц писем, стервецы, не пишут. Опять же и о внучонке ничего не известно, как он там, здоров ли…

Не успела подумать Соломонида, к чему ведет муж эту речь, как прошел мимо окон тихонечко, крадучись будто, Яков Бесов.

«И чего ему, псу корявому, нужно от меня» — встревожился Тимофей, завозившись на лавке. Знал он, что шагу зря не ступит Яков Матвеич.

Скрипнули половицы в сенях, жалобно пропела несмазанная дверь. Яков как вошел, так и остановился смиренно у порога, подняв круглые сычиные брови и овечьи глаза на икону. Истово закрестился, низко кланяясь.

— Хлеб да соль, хозяева.

— Проходи, гостем будешь.

Усаживаясь, Яков цокнул языком, понурился.

— Не больно рады ноне таким гостям. Я уж и то поменьше на люди-то выходить стараюсь. Иной раз и побеседовал бы с человеком, да боюсь, оговорят его: «С кулаком, дескать, дружбу водит». И к тебе вот задами сейчас шел, чтобы не увидел кто, храни бог.

Заморгал часто глазами и, смахнув с тонкого носа слезу, взвыл пронзительно:

— Вот до чего дожил, Тимофей Ильич! Людей сторонюсь, как собака бездомная. Кто хошь ногой пнуть может.

Утонули сразу в острой жалости все обиды Тимофея на своего бывшего хозяина: забыл сейчас и тяжкую свою работу на кожевенном заводе у Бесовых до революции и про то забыл, как обсчитал и выгнал его Яков хворого, и как после ссоры с хозяином попал он, Тимофей, на месяц в тюрьму.

Дергая в смущении бороду, сказал участливо:

— Подвигайся, Яков Матвеич, хоть чашку чаю выпьешь.

— В горло ничего не идет, благодетель мой, — печально отмахнулся Яков.

Соломонида молча и жалостно глядела на рваный холщовый пиджак Якова и на худые опорки на его ногах.

Увидев на лавке газеты, Яков взял одну, повертел задумчиво в руках, усмехнулся.

— М-мда. Назначил меня Сталин к ликвидации. Колхозов, говорит, у нас много стало, и хлеба теперь, говорит, хватит. Так что кулака, говорит, и по боку можно. Это меня, стало быть!

— Не читал я еще про это, — стараясь не глядеть на Якова, виновато ответил Тимофей.

— А ты почитай. Доклад евонный на шешнадцатом съезде. Непременно почитай. Тут и про тебя сказано. Меня ликвидируют, а середняков загонят в колхоз всех. Их сначала-то припугнули, а как видят, что дело-то не идет, умасливать начали. Дескать, середняка нельзя обижать! А сами землю, какую получше, колхозу отдали. И налог с колхозников скосили, и взаймы им денег дают. А середняку — ничего. Он и на кочке проживет.

Облизнул сухие губы языком.

— Крепостное право опять заводят, к тому дело идет. Раньше Валдаев, помещик, над нами командовал, а теперь Ванька Синицын с Савелкой Боевым. Вся и разница.

— Уж и не знаем, Яков Матвеич, писаться ли в колхоз али погодить еще, — вступила в разговор Соломонида.

— Да ведь как вам сказать, — почесал за ухом Яков, — конечно, мое дело сторона, только что выхода-то другого нету у вас. Загонят. Все равно загонят! Так уж лучше покориться. Ненадолго ведь все это. Как с голоду начнуть пухнуть в колхозе этом, так и разбегутся. Потому и советую, по старой дружбе: хлебец пуще всего берегите. А коровенку одну да пару овечек — на мясо. Пошто вам Кузина Ефимку да Синицына Ваньку в колхозе кормить? Они по корове да по паре овец привели в колхоз-то, а ты коня, двух коров, пять овец да построек сколько отдашь туда. Ты наживал, а они попользуются твоим добром, да еще понукать тебя будут.

Скребнуло у Тимофея сердце от этих слов: «Правду Яков-то говорит!»

— А может, Яков Матвеич, и столкуются мужики-то, — раздумывала Соломонида. — Кабы ладом, так артелью-то сколь хлеба можно бы напахать! Из городу вон фабричный какой-то приехал сюда, для порядку…

— А что им не ехать на даровые-то харчи! — засмеялся Яков. — Им за все плотят. Рабочему — што? Хлеб из мужика выжать. Они тут с Ванькой Синицыным живо столкуются…

— Ох, батюшки! — кинулась вдруг Соломонида к окну. — К нам ведь идет председатель-то.

Тимофей, беспокойно оглядываясь, тоже потянулся к окну.

— Чего боитесь-то? — насмешливо и спокойно сказал Яков. — Не таких видывали. Не губернатор!

Синицын, как только дверь открыл, сразу глазами сверкнул на Якова. Поздоровался, прошел смело, как дома, сразу к столу, сел у окна.

— Я к тебе за дугой, Тимофей Ильич. Вечор сломал Ромка дугу, а запасных в колхозе нету. Пока новые делаем — время упустим. За удобрением на станцию посылать надо. Так ежели есть у тебя в запасе, выручи. А мы тебе либо новую дадим, либо заплатим.

— Возьми, коли потом отдадите, — сказал Тимофей. — Жалко, что ли!

Яков улыбнулся тонко, не глядя на Синицына.

— Дивлюсь я, Иван Михайлович, сколько ты гнешь дуг, а все тебе не хватает.

— Это как понять? — сердито насторожился Синицын.

— Как есть, так и понимай. Ты ведь нас всех уж в дугу согнул.

— Вон ты куда! — мотнул головой Синицын. — Ну, ну. А еще что скажешь?

— То и скажу, что не паривши гнешь-то! Мотри, как бы не треснуло по середке-то!

Синицын засмеялся хрипло.

— Кого же это я согнул? Тебя, что ли?

— Да и меня тоже.

Весело и зло оскалив зубы, Синицын повернулся к нему:

— Из такой жерди, как ты, дуги для хозяйства не выйдет, хоть парь, хоть не парь. А и треснет, дак не жалко.

Яков прикрыл блеснувшие глаза длинными ресницами, сказал покорно:

— Твоя власть. Что хочешь, то и делаешь.

— То-то, что моя. А была бы твоя, ты веревки из нас вил бы.

Что-то булькнуло у Якова в горле, словно он подавился. Надевая картуз и поднимаясь с лавки, вздохнул миролюбиво:

— Зря мы друг на дружку зубы точим, Иван Михайлович. Али нам нельзя с тобой в мире жить? Мне ведь от тебя ничего не надо, а вот что тебе от меня надо, в толк я не возьму никак. Разве я тебе добра не делал? Когда детишки у тебя совсем были маленькие, приходил ты за мукой ко мне. Отказывал ли я тебе? Вижу, что маешься ты, с голоду пухнешь. Дай, думаю, поддержу детишек, не буду зла твоего ко мне помнить. А ты чем за доброту мою платишь мне теперь? Бог тебе судья!

Пока Яков говорил, Синицын все гладил усы задрожавшей рукой, глухо покашливая.

— Все помню, Яков Матвеевич, — тихо и горько заговорил он, выпрямляясь на лавке. — Верно, выручил ты раз меня, спасибо. Ну только за пуд муки этой баба моя все лето на покос да на жнитво к тебе ходила. Я и этого не забыл. Опять же отдавал я вам с Кузьмой землю в аренду…

— Это, Иван Михайлович, дело полюбовное и Советской властью было дозволено. Никто тебя к тому не понужал…

Синицын, царапая стол скрюченными пальцами, стал подниматься с места, не сводя с Якова глаз и вытягивая вперед жилистую шею.

— Дозволено? Ты с моей земли пудов сто пшеницы доброй снял, а со мной как рассчитался? Знал, что весной хлебом я бедствую, так овса мне гнилого всунул за аренду. Пожалел, вишь, ребятишек моих!

И поднялся во весь рост, сверкнув глазами и шаря что-то рукой на столе.

— Ежели Советская власть дозволила землю арендовать, так рази ж она дозволяла тебе кровь из нас пить? А?

У Якова часто запрыгала борода. Уставившись на Синицына белыми от гнева глазами, он, как слепой, шел мелкими шажками от двери к столу.

— Господи, твоя воля! — попятилась в испуге Соломонида.

Тимофей вскочил и, загораживая Синицына, уперся ладонью в грудь Якову.

— Не пущу, Яков Матвеич! Уйди от греха.

Яков перекрестился, отступая к порогу.

— Тебе, Иван Михайлович, вовек добра людям столь не сделать, сколь я сделал! Вот и Тимофей Ильич скажет, он помощь мою знает, не один год около меня кормился.

— Уж не поминал бы лучше про это, Яков Матвеич! — сухо молвила Соломонида, поджимая губы и часто заморгав покрасневшими глазами.

Тимофей, хмурясь, стоял около стола и молча теребил руками холщовую скатерть.

Будто не слыша и не видя ничего, Яков тряхнул головой с видимым сожалением.

— Видать, не сговоримся мы с тобой полюбовно, Иван Михайлович.

Синицын, медленно оседая на лавку, отрезал:

— Нет. И сюда больше не ходи. Не мути зря людей.

— Али мне говорить с ними запрещено? — поднял сычиные брови Яков. — Вроде и закона такого нет. Да и не хозяин ты в этом доме.

Синицын стукнул ребром ладони по столу.

— Добром упреждаю тебя: ежели узнаю, что агитируешь супротив колхоза — пеняй на себя! Понял? А в сию минуту поди вон отсюда.

Уже шагнув через порог, Яков оглянулся.

— Не забудет господь ничего, Иван Михайлович. Коли ты людям петлю на шею накидываешь, покарает он и тебя, не обойдет судом и гневом своим.

Закрыл неслышно дверь и прошел сенями, не скрипнув, не брякнув.

Синицын припал к окну, тихо и злобно говоря:

— К Назару Гущину пошел, собака! Одномышленников себе ищет.

И, обернувшись, подозрительно уставился на Тимофея.

— Чего посулил тебе? Ничего? Ну, не успел, значит.

Сел опять к столу, задумался.

— Две дороги у тебя, Тимофей Ильич: одна к нам, в колхоз, другая — к Яшке Богородице. Выбирай!

И прямо взглянул Тимофею в лицо.

— Ну только помяни мое слово, подведет он тебя под обух!

— Погожу я пока, Иван Михайлович, — опустил глаза Тимофей.

— В обиде ты на меня, знаю, — негромко, виновато заговорил Синицын. — Круто я с тобой обошелся тогда, неладно. Верно это, винюсь. Но ты, Тимофей Ильич, на меня и обижайся, а не на колхоз…

Ничего не отвечая, Тимофей вздыхал только. А Синицын, низко уронив серую голову, жаловался угрюмо:

— Озлобили меня противу людей с издетства. Возрос я сиротой, в нужде да в побоях у дяди, сам ты его знаешь. И переменить себя не умею. Тебе вот собственность проклятая мешает в коммунизм идти, а мне — характер мой…

Голос у него перехватило, глаза вспыхнули острой болью.

— Эх, Тимофей Ильич! Ведь время-то какое: сами супротив себя восстаем! Рази ж я не понимаю, как тебе трудно свое, нажитое отдать да себя переламывать! А мне-то, думаешь, легко было перед всем собранием грехи свои сознавать? А виниться к тебе идти было легко? А райкому, думаешь, легко теперь ошибку свою поправлять? Это понимать надо, Тимофей Ильич.

Поднялся и стал застегивать пиджак, не находя руками пуговиц.

— Дуга-то под навесом, Иван Михайлович, — мягко напомнил ему Тимофей. — В углу там стоит, увидишь сам. Бери хошь насовсем, у меня еще запасная где-то есть.

Синицын махнул, не оборачиваясь, рукой.

— Не за дугой приходил. Для разговору.

И, тяжело ступая, вышел.

На завалинке у Назара Гущина собрались как-то выходцы из колхоза покурить, побеседовать. Да не ладилась что-то беседа. Сидели все под старыми березами недвижно, понуро, как сычи днем в чащобе. Всяк свое про себя думал, выжидая, что другие скажут.

А дума одна была у всех, тяжелая, неотвязная: «Чего делать, как дальше жить?»

Один только Илья Негожев, запаливая подряд третью цигарку, шутил по привычке:

— Осталися мы теперь, братцы, как зайцы в половодье на островке. Того гляди, унесет всех. Которые из нас посмелее — те сигают прямо в воду и ладят к берегу, пока не поздно. Вон Гущин Костя, к примеру, тот уж окончательно к тому берегу прибился, сейчас в колхозе обсыхает. Другие, половчее, вроде Васьки Левушкина, те глядят, не проплывет ли мимо какая-нибудь коряга, чтобы за нее ухватиться: может, она и вынесет на сухое местечко. Приглядел себе Левушкин такую корягу — куманька своего, что в городе служит. Через него прибился к пекарне сторожем. Землю бросил, дом и скот продал, сам радехонек: как стал уходить совсем из деревни, пьяный напился и начал за околицей из ружья вверх палить. «Это я, — говорит, — прощальный салют себе устраиваю, потому как расстаюся с Курьевкой навеки». Ну, а мы тут, которые ни туда ни сюда, осталися на островочке одни. К берегу плыть боязно, и коряги никакой под рукой нету. Вода-то уж подмывать начинает, а мы только ушами стрижем да с лапки на лапку переступаем…

И засмеялся одиноко, невесело, заломив прямую бороду и прикрыв ею большой щербатый рот.

Мужикам не до шуток было. Начали расходиться уж по одному, да тот же Илья растравил всех:

— Пахать, братцы, время! Колхозники вон который день уж сеют. Выезжают, слышь, в поле, как на свадьбу: у Синицына в облучке на телеге красный флаг приделан. Лошадям и тем девки красные ленты в гривы повплетали…

Тут мужиков все равно что прорвало, зашумели сразу, заспорили:

— Рано, куда торопиться-то!

— Успеем и после праздника.

— Глядите, братцы, как бы не пересохла земля-то!

Тимофей перекричал всех:

— А пошто ждать-то? Упустим время, как раз без хлеба останемся. Богу молись, а в делах не плошись!

Назар Гущин, слушая спор, пристально разглядывал под ногами зеленый хохолок травы, пробившийся из утоптанной земли. Сковырнул его сердито сапогом.

— Неладно, мужики, думаете. И прежде бывало, что Христов день в оккурат на сев приходился, но старики наши веру блюли, большим грехом считали пахать в светлый праздник. А не оставлял их господь без хлеба, милостив был. На колхозников же указывать неча: те из веры выходят. Слыхать, и в пасху сеять будут, нехристи…

Зло выкатил ястребиные глаза на Тимофея:

— Сколь я знаю тебя, Тимоха, всю жизнь ты поперешничаешь. Хоть и сейчас взять: подбиваешь ты нас сеять раньше сроку, супротив божьей веры и обычаев. А к чему? По приметам, весна должна быть ноне затяжная, потому как лягушка не вовремя кричать бросила, опять же кукушка, сказывают, на сухом дереве куковала — это к морозу, стало быть… А ты — сеять! Совести у тебя нет, вот что я тебе скажу.

Хоть и не считал Назара умным хозяином Тимофей, а тут послушал его, решил, как и все, пахать с праздника: «Осудят люди, ежели Христова дня не признать!»

После-то уж каялись не раз мужики, что прображничали в самый сев четыре дня, а Тимофей, тот, на всходы глядя, только о полы руками хлопал с великой досады: «У колхозников-то яровые в рост уж пошли, а у мужиков едва проклюнулись из земли красной щетинкой».

И весна взялась, не по приметам Назара, дружная, теплая. Не успели оглянуться после пахоты, а уж и травы цветут.

Как прослышал только Тимофей, что уехали колхозники в Никитины пожни, дня через два засобирался тоже на покос.

— Не рано ли, мотри, старик! — пробовала отговорить его Соломонида. — Пускай бы подросла маленько трава-то. Ни разу прежде не кашивали мужики до иванова дня. И ноне, кроме колхозников, никто еще в деревне косой не брякнул.

— Тебя да Назара Гущина послушать, так без хлеба и без сена останешься, — рассердился Тимофей. — Ежели траву сейчас не скосить, какое же из нее сено будет! Думать надо.

Утром, задолго до петухов, Тимофей запряг старого Бурку, уложил в широкую телегу вилы, грабли, косы, бруски. Вышла из дому Соломонида, перекрестилась, поставила на телегу корзину с едой и посудой, уселась сама.

— Ну, с богом, старик!

Телега одиноко загрохотала по сонной улице: на стук ее не открылось ни одно окошко в избах, не закряхтели ни одни ворота, не всполошился, не закричал ни один петух. Словно испугавшись собственного шума, за околицей умолкли разом колеса, густо облепившись влажным от росы песком; перестали стучать и звенеть в задке друг о друга косы и грабли; даже Бурка ступал копытами неслышно по мягкой дороге, как в валенках.

Над лесом уже плавились в заре, дрожа и переливаясь, крупные бледно-зеленые звезды, но в низинах еще лежал плотный ночной туман. За полем, в болоте, мягко поскрипывал коростель и озабоченно свистел, перебегая с места на место, кулик. Редкие березы по обочинам дороги чутко дремали в розовых сумерках, пошевеливая листьями от каждого дыхания предрассветного ветерка.

Слушая ровный шорох колес и всхлипы дегтя в ступицах, Тимофей опустил вожжи, задумался.

Любил он, как праздник, трудную сенокосную пору, а нынче вот пришлось встречать ее без ребят, одному, невесело. Раньше, бывало, выезжали в Никитины пожни на целую неделю всей деревней. Зорины ставили тогда здесь по три, а то и по четыре больших стога. Выхваляясь перед соседскими девками, ребята косили задорно, играючи. Молодел, глядя на ребят, и сам Тимофей. Любо ему поспорить было с ними в работе, потягаться в силе и выносливости! До того, бывало, уморит их, что у Алешки на ладонях пузыри кровавые взбухнут и коса из рук валится. Пожалеет его Тимофей, крикнет весело:

— Ну-ну, ребята, айдате купаться!

Васька с Мишкой хоть и постарше, подюжее Алешки, а не меньше его рады отдыху. Побросают косы и бегом, с криком и хохотом, — к омуту. На ходу снимая рубаху, Тимофей прямо в портках плюхается в воду к великой потехе ребят.

Алешка не умеет плавать. Отец силой тащит его на середину омута и выпускает из рук, сердито крича:

— Плыви, а то утонешь!

Тараща испуганно глаза, Алешка надувает щеки и хлещет в отчаянии по воде руками и ногами. Васька с Мишкой хохочут над ним, счастливо смеется и Тимофей. После купания работается бодрее, но к вечеру ребята опять киснут. Видя, что Мишка с Алешкой от усталости ходят как сонные, Тимофей объявляет:

— Скопним, ребятушки, сено и — за рыбой.

Те оживают сразу, где только сила у них берется. И часу не проходит — ставят последнюю копну.

Большое розовое солнце висит уже над самой землей.

— Берите сеть! — командует Тимофей. — Ты, Алешка, захватишь кошелку для рыбы.

Долго идут по густой некошеной осоке. Не поспевая за братьями, Алешка то и дело падает, спотыкаясь о корни. Но вот светлеет впереди узкий плес, заросший по берегам густым ольшаником. Вода в плесе темная, как пиво, и он кажется бездонным, жутким.

— Стой, — негромко приказывает Тимофей. — Заходить будем вон из-за того куста. Да не шумите, а то рыбу распугаете. Спит она на закате-то…

Васька с Мишкой расправляют сеть, привязанную к двум деревянным клюшкам, прилаживают к хвосту сети колышек. Взявшись за одну клюшку, первым заходит в воду Васька и тащит за собой к тому берегу правый конец сети. Тимофей, щупая по дну плеса колышком, выходит на середину, а за ним спускается в воду, держась левого берега, Мишка.

— Пошли, — громко шепчет Тимофей.

Бредут осторожно, чтобы не упасть и не напугать плеском воды сонную рыбу. Когда вода доходит Тимофею до бороды, а ноги перестают касаться дна, он машет Ваське рукой.

— Своди!

Тот быстро бредет поперек плеса, таща за собой конец сети к левому берегу, где уже остановился и ждет его Мишка. Тимофей ведет колышком хвост сети по дну. Начинает сводить клюшки, отчего образуется внизу из сети мешок. Вода бурлит в нем. Едва только Мишка подхватывает край сети, как из нее прыгает через Васькину клюшку большая рыба.

— Черти косорукие! — шепотом ругается Тимофей. — Раззявили рты-то. Всю рыбу упустите!

Толкаясь и переругиваясь, выволакивают сеть на берег. В ней среди тины и травы бьются белобрюхие щуки, зевают круглыми ртами караси, вьются ужами коричнево-рябые пескари. Васька с Мишкой хищно кидаются к щукам и надламывают им хребты.

Заходят с сетью в плес еще не один раз, пока не начинают у всех стучать от холода зубы. По всему плесу уже расползается серый туман.

— Кончай! — устало машет рукой Тимофей.

Долго идут обратно по росяной осоке, шурша мокрыми штанами. В теплых сумерках уже горят под кустами зеленые светляки. Тонкий комариный стон стоит в воздухе. От хриплого хохота куропатки сонный Алешка подпрыгивает на месте, вызывая у братьев веселый смех.

Соломонида встречает рыбаков радостным удивлением, ахает над рыбой и тут же принимается варить уху. Алешка, умаявшись, растягивается на траве около костра. Потом его никак не могут добудиться. Спросонья он хлебает две-три ложки и опять валится на бок. Братья весело волокут его в шалаш. Соломонида забирается на ночь в копну. Тимофей стелет около костра старый армяк и ложится подремать часика три, чтобы утром встать пораньше и отбить косы. Намахавшись за день, он и во сне шевелит натруженными руками, и во сне колышется у него перед глазами нескошенная трава…

— Не туда едешь-то, старик! — вспугнула его думы Соломонида. — Просекой бы надо, там ближе будет…

И нарочно стал забирать влево, чтобы проехать через все пожни: очень уж хотелось ему поглядеть, как сенокосят колхозом.

«Спят еще! — недовольно думал он, вслушиваясь в утреннюю тишь. — Кабы свое косили — до свету небось поднялись бы!»

Но тут почудился ему впереди людской говор и смех. Не веря себе, Тимофей встал в телеге во весь рост, настороженно вытянул шею.

«Да нет, где им! — успокоенно подумал опять. — Кабы они хозяева настоящие были, а то…»

И вдруг совсем близко и совсем явственно кто-то начал точить косу, а погодя немного от чирканья брусков зазвенел и зашумел кругом весь лес.

«Экую рань всполошились! — уже с сердитым одобрением выругал про себя колхозников Тимофей. — Нахватали покосу-то, а теперь жадничают, торопятся, как бы успеть все убрать…»

Впереди размерно засвистели косы:

— Чу-фить! Чу-фить!

Березняк поредел, начались пожни. Вся большая низина цвела бабьими кофтами, сарафанами, густо белела рубахами мужиков.

— Гляди-ко ты! — с завистью охнул Тимофей. — За два дня половину скосили.

А как окинул глазами всю пожню, так и зашлось у него сразу от волнения сердце: на целую версту темно-зелеными шапками стояли на ровной глади высокие копны.

Бросив Соломониде вожжи, Тимофей торопливо слез с телеги.

— Поезжай-ка одна, а я забегу взглянуть, какова у них ноне трава-то.

У костра, под ракитой, мать Елизара, Ульяна, с Ефросиньей Гущиной готовили косарям завтрак.

Обе, сидя на скошенной траве, чистили свежую рыбу.

— Вечор Елизарка с Савелом наловили! — хвастала Тимофею Ульяна, поднимая на него доброе круглое лицо. — На часок всего и сходили-то, а глянь-ко, целое ведро принесли!

— За один раз варить будете? — дивился Тимофей.

— Еще не хватит! — зло ответила веснушчатая, болезненная Ефросинья, вытаскивая из ведра за хвост аршинную щуку, такую же зубастую, как и сама. — Косарей-то — мужиков одних двенадцать да баб около десятка наберется…

— Семья у нас большая! — похвалилась опять Ульяна, сияя горделивой улыбкой. — Как сядут завтракать, не успеваешь поворачиваться.

— На работу бы такие лютые все были! — выдохнула насмешливо Ефросинья, с ожесточением отрубая щуке топором голову на березовой плахе. — А то вон Семка Даренов: и того не намолотит, что проглотит!

— Да уж будет тебе, Ефросинья!

— Неправду, что ли, говорю? — вскинулась та. — Сравнишь разве его с моим мужиком али с Елизаром? Костя-то у меня вдвое больше Семкиного скосит, а в еде никак ему за Семкой не угнаться.

— Что станешь делать! — согласилась, вздохнув, Ульяна. — В одно перо и птица не уродится, разве что сорока только.

Ефросинья кинула в котел щучью голову и принялась яростно чистить песком посуду.

— А то и делать, что хорошему работнику отличка должна быть. Неча разводить лодырей-то!

«Верно! — с облегчением думал Тимофей, присаживаясь на корточки и вынимая кисет. — Вступишь в колхоз-то да и будешь там всю жизнь на чужого хребтить».

А бабы, пока выкурил он цигарку, успели перемыть не только посуду, но и обсудить все колхозные новости: решили, кого кладовщиком в колхозе поставить, посчитали, скоро ли приедет к Андрею Ивановичу жена в гости из города и какая она из себя, рассудили, принять ли обратно в колхоз Степана Шилова, который подал на прошлой неделе заявление Синицыну…

«Не зашел, небось, ко мне посоветоваться, — обиделся в мыслях на свата Тимофей, — а ведь родня все ж таки! — И гадал про себя: — С чего бы его в колхоз потянуло опять? Уж какой был противник колхоза, а тут… Нет, не зря он туда подался. Хоть и богомольная душа, а расчет свой имеет. От налога хочет убежать…»

— Молодые-то у Дареновых, слышь, и двух месяцев еще не прожили вместе, а уж бранятся каждый день, — зло ликовала Ефросинья. — И то сказать, разве Семка пара ей? Только потому и вышла за него Парашка, что в девках засиделась. А из-за чего ссорятся? Все из-за колхоза. Не хотел Семка в колхоз идти, так она силком его затащила. Сама-то в работе — огонь, а он ни к какому делу не льнет, глядит — как бы из колхоза вон. Ей с ним и на людях-то совестно: дикой уж больно, будто в подпечке вырос…

— И не говори, Ефросиньюшка, что только кругом деется! Вон у Ереминых тоже…

Шмыгая истрепанными лаптями, к костру подошла старуха Рогова И устало присела на пенек. За спиной у ней висела на полотенце через плечо корзинка с едой, из корзинки торчало зеленое горлышко бутылки, заткнутое бумагой.

У Роговой жил на квартире Трубников. Заботясь, видно, о своем постояльце, старуха принесла ему обед. Отдышалась и, заправив под платок мокрые седые волосы, улыбнулась беззубым ртом.

— Где тут мужик-то мой?

— Прах его знает! — беззлобно выругалась Ефросинья. — Около девок где-нибудь ищи…

— Я гляжу, Матрена, хозяин-то винца тебе заказывал? — пошутил Тимофей.

— Бог с тобой! — отмахнулась Матрена. — Он у меня — что теленок, окромя молока ничего не пьет. А на баб-то и не глядит вовсе…

— Так пошто же ты, дура, тащилась в такую даль? — зубоскалила Ефросинья. — Раз толку от него нет никакого, нечего и сметану зря переводить. Мы его тут, как святого монаха, на одной рыбе продержим…

— И то правда, Ефросиньюшка, — не отставала от нее в шутках Матрена. — Кабы приказу не было, нешто понесла бы я ему сметану да яйца? А то ведь Михайлович, как привел его ко мне зимой на квартиру, строго-настрого наказывал: «Отдаю, — говорит, — Матрена Арефьевна, товарища Трубникова в твое распоряжение. Дело твое, — говорит, — вдовье, всей и заботы у тебя — корова да кошка. Гляди, — говорит, — у меня: чтобы постоялец не отощал, обмыт и обстиран был вовремя, не обовшивел бы. Харч ему из кладовой за наличный расчет выписывать будем, а сколько за квартиру платить — сами уговаривайтесь, обоюдно…»

Видя, что Матрена собирается идти, Ефросинья остановила ее:

— Сиди. Придет твой, никуда не денется.

И любопытно спросила:

— Баба-то у него когда приедет?

— Вот уж и не знаю. Не больно, видно, охотит сюда…

— Известно, городская. Чего ей тут делать-то! Ребятишки-то есть у них?

Матрена вздохнула жалостно, покачала головой.

— Девчоночка была, да померла в прошлом году. Такая, говорит, была умница да красавица. В школу уж ходила. Тоскует он об ней шибко. Иной раз до свету у окошка сидит, книжки да ленточки ее из чемодана достанет, на карточки смотрит…

— Знамо, жалко! — согласилась Ефросинья.

— Хороший больно мужик-то! — растроганно продолжала старуха. — Ходовый такой да великатный, слова черного от него не услышишь. И по хозяйству помочь старается: то дров наколет, то воды принесет. А раз хворала я, так щи сам сварил, ей-богу. Хорошие щи вышли, такие наварные…

— Диво-то какое! — всплеснула руками Ефросинья. — И не стыдится нисколько?

Матрена махнула рукой на нее.

— Что ты! А на той неделе, как ясли эти самые открывать, пошел туда. Бабы там стряпают, накануне-то. Поглядел он, говорит: «У вас там немного белой муки есть да сахару. Пряники ребятишкам сделать надо». — «Да как их, Андрей Иванович, делать-то?» — «А я, — говорит, — научу вас». Надел, слышь-ко, фартук да стал сам пряники делать. Вот те и мужик.

— Матушки мои! — все больше дивилась Ефросинья. — На фабрике-то, видно, всему научат…

Тимофей бросил окурок и поднялся, глядя из-под руки в ту сторону, где шуршала и шипела под косами мокрая трава.

Словно солдаты на учении, косари, развернувшись в цепь, наступали из редкого кустарника ступенчатым строем по открытой широкой поляне. Всю цепь вел за собой мужик в синей рубахе с расстегнутым воротом. Мерно взмахивая сверкающей косой, он чуть не кругом поворачивался вместе с ней и после каждого взмаха подвигался мало не на полшага вперед.

Тимофей сразу, по ухватке, признал в нем Елизара. Мастер был косить Елизар! Уж ежели возьмет прокос, так в целую сажень шириной, да так чисто сбреет любую траву, что после него на пожне хоть в бабки играй. Лучше-то косаря не было, пожалуй, не только в колхозе, а и во всей деревне.

Вон и сейчас увязался за ним Савелка, тяпает, тяпает косой-то, да куда ему: не только Елизара догнать не может, а и другим ходу не дает. Вторым-то надо бы не Савелке, а Гущину Косте идти; тот, ежели раскачается, может еще за Елизаром тянуться. А за Костей Ефима Кузина поставить бы — он от Кости не отстанет. За Ефимом пускай бы Семка Даренов шел, а уж за Семкой-то и пустить бы Савела, чтобы он подгонял его, лодыря, пятки бы ему резал…

Выбившись, видно, совсем из сил, Савел остановился, вытер лицо рукавом и второй раз подряд начал неторопливо точить косу, чтобы передохнуть хоть немного. Поневоле остановились и другие и тоже начали раньше времени точить косы.

«На Савела равняться, так немного скосишь!» — раздумывал Тимофей, спеша стороной к своей пожне.

Меж редких кустов, у самого березняка, он неожиданно наткнулся на Андрея Ивановича с Ромкой Синицыным. Оба старательно тяпали косами на маленькой лужайке.

— Бог в помощь! — снял картуз Тимофей.

Ромка, не останавливаясь, сурово ответил:

— Без бога обойдемся.

Трубников же улыбнулся Тимофею смущенно.

— Косить вот учимся. На людях-то неловко, так мы уж сюда ушли…

Плюнул в ладони и снова замахал косой, не поворачивая головы и плеч, выпятив смешно грудь и вышагивая длинными ногами, как журавль.

— Дай-ка сюда косу-то! — хмуро потребовал Тимофей. — Эдак ты часу не покосишь, как из тебя и дух вон.

Встал на прокос, попробовал, крепко ли косьевище.

— Гляди, как надо. Пятку косы плотнее к земле прижимай, а сам наклонись маленько, а то больно уж гордо держишь себя. Да шагать-то не спеши — траву оставляешь. Ну-ко, становись!

Трубников покорно встал, как учил его Тимофей, начал косить.

— Смотри-ка, пошло! — обрадованно закричал он, уже не останавливаясь и не глядя больше на Тимофея, чтобы не сбиться.

— Опять торопишься! — сердито закричал ему Тимофей. — Переступай на пол-лаптя, не больше, гребни оставляешь.

Подошел к Ромке, показал и ему, как держать и точить косу.

Тот приладился скорее Трубникова и, сияя всем лицом, стал догонять его.

Как раз в это время, переходя на другой участок, около них задержались на минуту все косари.

Бабы тут же принялись вышучивать Трубникова.

— Андрей Иванович! — кричала ему Парашка. — Заднюю-то ногу подальше отставляй, а то она вперед у тебя забегает.

— Ой, бабоньки, до чего мужик старательный! — хвалила его другая баба. — Ни травинки не оставил.

— От Ромки и то не отстает! — удивлялась Настя.

— За таким мужиком не пропадешь!

Трубников, весь красный от смущения, бросил косу и стал закуривать. К нему подошли Елизар с Савелом. Виновато водя утиным носом из стороны в сторону и взглядывая недовольно на Тимофея, Савел сказал:

— Не управимся мы тут за три-то дня, Андрей Иванович…

— Пожалуй, не успеть, — угрюмо поддержал его Елизар. — Трава ноне густая, уборки много будет.

— Как же это так, товарищи дорогие? — широко открыл сердитые рыжие глаза Трубников. — Плануем одно, а делаем другое. Да мы через три дня должны в Луговом уж быть. К тому времени у Синицына там уборки много будет, не справятся они без нас. А ну как дождь зарядит — пропадет ведь сено-то!

Все приумолкли, не глядя друг на друга. Собираясь уже уходить, Тимофей несмело сказал:

— Мое дело — сторона, конечно. А только гляжу я — косари у вас поставлены неладно. Друг дружке ходу не дают. Кабы разойтись им на разные участки человек по пять, да каждой пятерке хорошего косаря дать, чтобы за ним все другие тянулись…

Савел перебил его, зло скаля зубы:

— Ты, Тимофей Ильич, есть мелкий собственник и судишь по-единоличному, толкаешь нас на подрыв колхоза, чтобы мы опять врозь, а не сообча работали…

— Сохрани бог! — испугался Тимофей. — Хотел я как лучше, от чистого сердца. А вы, Савел Иванович, глядите сами, вам виднее, вы — хозяева…

— Хотел как лучше, а советуешь как хуже! — обрезал его Савел.

Елизар, покосившись на него, сердито засопел.

— А ведь Тимофей-то Ильич верно говорит! — улыбнулся неожиданно Трубников. — Разведем людей, как он советует, на разные участки, задание им установим. Живей дело-то пойдет. И бояться тут нечего: хоть и на разных участках, а на колхоз же будут работать люди, да еще лучше. Какой же это подрыв?

— Опять, значит, к чересполосице переходить будем? — усмехнулся зло Боев. — Опять межи делать? Знаю, что и Синицын будет на это несогласный.

Тимофей, не дослушав спора, пошел прочь, вяло думая: «Канитель одна. Народу много, а порядка нет. Того гляди, передерутся!»

Соломонида уже давно распрягла Бурку и косила одна. Тимофей звонко поточил литовку и, приминая сырой мох, так что он пищал и чавкал под ногами, пошел за ней следом. За голенища сапог посыпалась с подрезанной травы холодная тяжелая роса. В одной рубахе было свежо. Но скоро Тимофей разогрелся и, привычно водя косой, весь ушел в хозяйские думы.

Косили, не отдыхая, пока солнце не поднялось над лесом и не начало припекать спины. После завтрака Тимофей нарубил кольев, сделал два остожья. Вечером опять косили по росе дотемна, а трава не убывала.

«Эх, кабы ребята были дома! — жалел Тимофей. — А одни-то мы со старухой пропутаемся тут ден пять!»

На третий день поставили один стожок и прилегли отдохнуть, но даже под березой, в тени, было до того душно и жарко, что не могли поспать и часу. Только встали, как за лесом сердито прокатился гром.

«Хорошо, что успели застоговать до дождя-то!» — радовался Тимофей, поглядывая на небо. Серо-синяя туча тихо и грозно поднималась из-за еловой гривы в знойное небо.

— Глянь-ко, отец, — засмеялась Соломонида, — скоро дождь будет, а колхозники копны разбили, да спать улеглись. Не жаль, видно, добра-то…

— Они по своему уставу живут, — равнодушно оглянулся Тимофей. — Мы-то свое сено убрали сухое, чего нам о людях горевать.

Но когда сверху упала на лицо холодная капля, не вытерпел, поднялся на ноги. Обеспокоенно глянул опять на небо.

— И то: сгноят ведь сено-то!

Ругаясь, кинулся чуть не бегом на колхозную пожню. Соломонида постояла, постояла одна, взяла грабли и пошла следом за мужем.

Около растрясенных копен спали под солнцем, раскинув руки и открыв рты, двое парней. В сторонке, под ракитой, белели платки девок.

Тимофей пощупал сено, покачал головой.

— Стоговать надо, хозяева!

Первым открыл припухшие мутные глаза Семка Даренов. Поглядел, ничего не понимая, на Тимофея и повернулся на бок, свернувшись калачом.

Тимофей опять пощупал сено, гневно крикнул:

— Ну-ка, вставайте!

И видя, что никто не шевелится, заорал что есть силы:

— Вы, что, оглохли? Ежели так хозяйствовать будете, по миру пойдете.

Взял вилы, пошел к остожью, говоря Соломониде:

— Клади стог, а я подавать сено буду.

Пристыженные ребята и девки молча разобрали грабли. Соломонида приняла от мужа в остожье первый навильник сена.

— А ну, поворачивайтесь живее! — зашумел опять Тимофей. — Успеть надо до дождя-то.

Словно подгоняя людей, сухо треснул гром, редкие капли дождя упали сверху.

Как на пожаре, быстро забегали все по лугу. Тимофей уже не успевал теперь подавать на стог сено, которое подносили ему со всех сторон.

— Клади в копну! — скомандовал он.

Соломонида со стога кричала ему:

— Гляди, не кособокий ли выходит стог-то у нас?

— Вправо побольше распусти!

Сенная труха вместе с потом ползла у него по горячей спине и бокам, вызывая нестерпимый зуд. Но некогда было даже почесаться. Туча висела прямо над головой.

— Шевелись! — то и дело покрикивал на колхозников Тимофей.

Только успели завершить стог и очесать его кругом граблями, как полил крупный дождь.

— Ну вот! — оглядел любовно стог Тимофей. — Хорошее будет сено. Молодцы, ребята. Не прозевали.

Но тут же тоскливая мысль остудила его: «Чего радуюсь-то? Не себе ведь застоговал!»

Явился откуда-то Кузовлев, задыхаясь от быстрой ходьбы и вытирая шапкой мокрое лицо. Увидел Тимофея с вилами, подошел ближе.

— Вот спасибо тебе, Тимофей Ильич, что помог. А уж я думал, замочили тут ребята сено-то. Теперь можно и домой.

Помялся неловко, сказал:

— Не останемся в долгу перед тобой, Тимофей Ильич!

Бросив чужие вилы в куст, Тимофей потускнел сразу, хмуро говоря:

— Вижу, пропадает добро. Хоть и не свое, а все жалко.

Пошел, не оглядываясь, опустив голову, к своей пожне. Соломонида — за ним, часто шаркая новыми лаптями.

Решив съездить на денек домой, Тимофей стал запрягать Бурку.

— Вот и думай тут, как жить-то! — рассуждал он сердито вслух. — Пойдешь в колхоз — хватишь там горя с такими работниками.

Соломонида молча укладывала все на телегу, ни словом не перебивая мужа.

— Кабы робята приехали, можно бы и одним прожить. А ну как в городе они совсем останутся? Тогда как?

— Уж и не знаю, право… — усаживаясь в телегу, вздохнула Соломонида. — Гляди сам, тебе виднее.

Тимофей с сердцем вытянул Бурку концом вожжей.

— Вот и ломай тут отец голову за них! Хоть бы отписали, обломы, как дальше-то хотят, домой ли ладятся, али зимогорить будут!

Долго молчали оба. Потом Соломонида спросила спокойно:

— Когда ехать-то мне?

— Куда? — опешил Тимофей.

— Да к робятам-то!

Как ни силился, а не мог сейчас припомнить Тимофей, когда же это посылал он жену ехать в город к сыновьям. Вроде думал только об этом. Разве что проговорился ненароком?

Не выдал себя, однако, заворчал:

— С весны еще надо ехать было, а то схватилась в самую страду! Сколько раз говорил я тебе: «Поезжай, баба!» Нет, свое твердит: «Успеем!» Вот те и успела! Бабы так бабы и есть: хоть кол вам на голове теши!

Соломонида притворилась виноватой, смолчала, рукой по глазам провела, будто слезы вытирает.

Покосился на нее Тимофей, обмяк немного:

— Вот уберем хлеб, тогда и командирую к ним. Узнай там, как и что. Да не давай им потачки-то, домой требуй всех. А пока не явятся, как-нибудь пропутаемся одни.

Полем ехали уже в сумерки. Домой Бурка шел веселее, без вожжей. Сморенный усталостью, Тимофей начал уже дремать, как вдруг Соломонида испуганно принялась трясти его за плечо.

— Отец, глянь-ко!

Подняв голову, увидел Тимофей: не путем, не дорогой бежит поперек поля человек и все назад оглядывается, будто кто гонится за ним. Упал человек лицом вниз, катается по траве с криком и воем, а сам землю руками царапает, словно зарыться в нее хочет. Вскочил опять на ноги, кинулся вдоль поля, упал, опять вскочил…

Холодея от предчувствия беды, понял Тимофей, что сделал человек этот что-то страшное, бежит от себя в смертной тоске и ужасе и не может никак убежать.

— Сто-ой! — закричал Тимофей, сваливаясь с телеги.

Человек метнулся к овинам и пропал.

Хрустнула где-то изгородь. Залаяла собака за околицей.

— Не пожар ли? — охнула, крестясь, Соломонида.

Но в деревне было темно и тихо.

И тут пронзил ночную темень истошный бабий крик откуда-то из конца поля:

— Лю-юди! Сюда-а-а!

Тимофей побежал прямиком, на крик. Слышно было, как у околицы заскрипели ворота и кто-то погнал там верхом на лошади в поле. За ним, отставая, поплыли в темноте за деревню к овинам, белые рубахи мужиков и бабьи платки.

А тонкий протяжный вой все стоял в воздухе:

— Лю-юди! Сюда-а-а. Скоре-е-е! Председателя нашего убили. О-о-о!

За овинами быстро густела толпа. Тимофей выбежал на дорогу и кинулся туда, обгоняя людей. Протолкнулся, тяжело дыша, сквозь плотный круг мужиков, заглянул в середину его через чьи-то плечи. Словно обнимая землю, Синицын лежал на черном песке лицом вниз, широко раскинув руки.

За спиной Тимофея тихонько плакали бабы, переговаривались вполголоса мужики, над самым ухом вздыхал горько Яков Бесов:

— Господи, твоя воля!

Раздвигая народ, вышел из круга Елизар Кузовлев, спросил кого-то:

— Василий, за милицией послал?

И приказал строго:

— Отойдите от тела! Сейчас караул поставим.

Срывающимся голосом Тимофей, оглядывая всех, закричал:

— Братцы! Товарищи! Тут он, убийца проклятый, среди нас. Видел я его, как полем он сюда бежал…

Сразу умолк говор, перестали плакать бабы и ребятишки. В страшной тишине слышен стал только тонкий плачущий голос Якова Бесова:

— Не допускайте Ромку-то сюда, бабы, не допускайте. Не испугать бы мальчонку-то!

Не один день и не одну ночь летел без устали скорый поезд, летел так, что в частокол сливались за окном телефонные столбы, а не было родной земле ни конца, ни края.

Все так же раздвигались вширь зеленые просторы, и все так же вздымалось и распахивалось над ними голубое небо с белогрудыми облаками; все так же неслись навстречу во весь дух семафоры и водокачки, мосты и придорожные будки, разъезды и полустанки; все так же мелькали по обочинам дороги белые сугробы известки и оранжевые штабеля кирпичей, а вдали тянулись друг за другом разрезанные просеками синие острова лесов и бурые торфяники, насквозь пронзенные светлыми канавами, словно стальными иглами; все так же кружились плавно по обеим сторонам серенькие деревушки, лиловые пашни и зеленя, а по самому горизонту в сизом тумане гари проплывали величаво заводы и электростанции, густо дымя, как крейсера в походе, всеми трубами…

Когда поезд останавливался хотя бы на минуту, его брали приступом обородатевшие сезонники с топорами, сундучками, пилами. Но едва только успевали влезть они в тамбуры, на крыши и на подножки вагонов, как поезд срывался с места и летел дальше.

…Ни большой узловой станции сезонники стиснули боками, внесли в вагон поезда какую-то щуплую бабу в клетчатом платке и холщовой безрукавке. Кончив кричать, баба с испугом оглядела, целы ли у нее мешочки, узелки и банки, и теперь сама начала пробиваться вперед, бойко работая локтями.

— Куда ты лезешь, тетка? — закричали со всех сторон. — Стой себе на месте! — Не видишь разве: народу-то — что в мешке картошки!

Но баба, едко ругаясь, упрямо пробивалась поближе к окошку. Навстречу ей поднялся тощий попик в рваной рясе и порыжевшей шляпе. Обеспокоенно моргая красными глазами, спросил:

— Не Хлебную ли проехали?

— Ее, батюшка! Сходи поскорее… — заторопила баба. И не успел попик приподняться, как она тут же прочно укрепилась на его месте, кругом обложив себя узелками и мешочками.

На верхних полках засмеялись.

— Омманула она тебя, батюшка!

— До Хлебной-то еще две остановки!

Попик обернулся, но сесть было уже некуда.

— Грех обманывать! — покачал он с укором головой.

Баба неожиданно улыбнулась и созналась добродушно:

— Верно, батюшка, обманула. Грешна! Устала-то уж я больно: два дня на станции сидела не спавши…

И опять так же добродушно решила:

— Ну разок-то и обманула, так ничего! Потерпи, батюшка. Вы нас тыщу лет обманывали, а мы все терпели!

Кругом засмеялись. Сконфуженный попик молча заторопился к выходу.

— Ну до чего же ядовитая тетка! — выругался кто-то с восхищением.

А баба сняла платок, пригладила встрепанные волосы и весело оглянулась кругом.

— Я, милые мои, хоть и в бога верю, а попов не люблю. На всю жизнь обиду на них имею!

— Отчего же так? — полюбопытствовал сидевший напротив нее остроносый мужичок с ватой в ухе и шерстяным шарфом на шее. — В чем же ты с ними не согласная?

Баба утерла большой рот концом платка и не торопясь принялась рассказывать. Сначала слушал ее лишь мужичок с ватой в ухе, а потом и все кругом затихли, заслушались. Очень уж занятно говорила баба, так слово к слову и кладет, будто петли вяжет, и сама представляет, кто каким голосом говорит, кто как смеется, кто как ругается… прямо потеха, да и только!

— …А Дормидонт Григорьевич, отец мой, царство ему небесное, пошел в тот день к вечерне. Кончилась вечерня, а дело-то было перед сенокосом, поп и говорит ему: «Ты, Дормидонт, приди траву мне завтра покосить!» Отец притворился, будто не слыхал, чего поп просит. Не пошел. Ну, хорошо. Через месяц случилось меня замуж выдавать. Приготовили все, повезли к венцу. Вот привезли, а народу в церкви, как на базаре. Все-то на меня глаза лупят, а я такая довольная, не чую, какая беда меня караулит. Только поп меня подозвал вдруг и спрашивает: «Молитвы, раба божья Соломонида, знаешь? Прочти-ка «Верую во единого бога отца».

Дух у меня, родные мои, захватило. Читаю, а у самой ноги дрожат. Не могла прочесть-то, сбилась!

Ну, вот что, говорит, венчать тебя не буду. Прежде молитвы выучи! Я ему в ноги: «Сжалухнись, батюшка, не срами перед народом!» И посулить бы ему тут пятерку, да где взять-то было! Уехали домой ни с чем. Уж так ли мне горько было да обидно, а стыдобушки-то сколько!

Стадии отец с женихом учить меня молитве. А я ее и так хорошо знала, да в церкви-то сробела очень, потому и не выговорила. Поехали другой раз. Ну-ка, думаю, опять не скажу! Что тогда будет?! А он, долгогривый, как пришли мы, сразу ко мне: «Ну, как, раба божья, выучила ли молитву? — «Выучила, — говорю, — батюшка…» Повел на клирос: «Сказывай!» А народ-то весь смотрит. Набралась я духу, начала читать: «Верую во единого бога отца-вседержителя, творца видимым же всем и невидимым…» И тут меня ровно обухом по голове ударило, забыла все! «Не могу, — говорит, — венчать. Молитвы не знаешь». Я не помню, как из церкви вышла. Всю меня трясет от стыда и злости.

Баба вытерла кончиком платка глаза и высморкалась.

— Уехали мы домой… а по деревне смеются, судят. Каково-то моей бедной головушке было! Ладно хоть жених терпелив был, любил меня шибко. Верите ли, три раза к попу мы с ним ходили, кланялись, покуда обвенчал.

В вагоне было тихо, только внизу колеса постукивали.

— Не в попах главное дело, а в вере, — наставительно сказал мужичок с ватой в ухе. — Не будет веры, и попы переведутся.

— Уж так-то нас прежде мордовали да мучили, бывало, — не слушая его, заговорила снова баба. — Господи, твоя воля! Было тоже… Работали мы, как сейчас помню, у Петра Андреевича, у помещика нашего, на шестиконной молотилке. От зорьки до зорьки, за пятнадцать копеек. А мне двенадцать годочков было тогда! Поработали мы дней десять, пошли к барину за деньгами. Идем, а сами боимся. У крыльца, глядим, собака лежит большущая. Лютая была, как тигра. Встали мы и ждем, когда барин на крыльцо выйдет. Ждали, ждали, видим — выходит. В пинжаке в белом, в шляпе, и штаны тоже белые. Стоит, тросточкой помахивает. Посмотрел на нас, понял, видно, что за деньгами. Вынул из кармана мелочи горсть и бросил вниз, на собаку. Получайте, дескать. Нам и деньги хочется собрать и собаки боимся. Заплакали да и пошли прочь. А барин за брюхо руками ухватился, хохочет… Вот лихо-то было какое!

— А я бы его каменюгой треснул! — возмутился черный, как цыганенок, молодой паренек на полке. Он внимательно слушал бабу, положив на руки подбородок и сердито сопя носом.

— Барина-то? — спросил мужичок. — Он бы те треснул!

Молодой военный, быстроглазый и белозубый, весь опутанный желтыми ремнями, полюбопытствовал:

— Куда же вы, тетушка, сейчас едете?

Баба сердито оглядела его.

— В командировку.

Военный привалился к стенке и зашелся веселым смехом.

— И полномочия небось имеете?

— Все имеем. Ревизию еду наводить. У меня их трое, таких зубоскалов, как ты! Четыре года глаз домой не кажут. С полгода уж письма ни от кого не было! Терпели, терпели мы с мужем, да очень стало обидно. На прошлой неделе он и говорит: «Вот что, Соломонида, командируйся ты к ним да проверь, ладно ли живут. И о нас напомни: негоже родителей забывать!» А уж я как увижу — напомню! Вот этой клюшкой. По хребту!

И баба в сердцах постучала вересовой клюшкой о пол.

Военный сконфузился и покраснел.

— Да, может, тетенька, они там в люди вышли, а вы на них такое сердце имеете…

— В люди-то они вышли, — помягчела баба. — Васька, сказывают, сталь на заводе варит. Да он у меня проворный: что хошь сварит. Второй — Мишка, тот у него в подручных, а Олешка — меньшой, бог его знает, на художника, что ли, учится. Этот, правда, и сызмальства непутевый был.

— Вот видите — все до дела дошли! — опять сказал военный.

— Да я на них оттого сердце держу, что забыли они про нас, от рук совсем отбились. Мысленно ли это: такое кругом светопреставление идет — не поймешь, что к чему. И робят около себя нет — ни совета, ни помощи. Все пишутся в колхоз, а нам с мужем куда? Как хошь, так и живи! Он у меня после собрания третьеводни до того расстроился, что из ума вышибать стало. Как пришел, налила ему щей. Поставила горшок опять в печку, ухваты прибрала, несу ему на стол соль и говорю: «Щи-то несоленые, мужик, посоли». А он на меня: «Что же ты, дура, раньше-то молчала? Я уж их съел давно!»

Баба замолчала и, поджав губы, горестно задумалась.

И недели не погостила у сыновей Соломонида — засобиралась домой.

— Что уж так скоро-то, мама! — обиделась Таисья. — Али привечаем тебя плохо? Может, недовольна чем?

— Всем довольна, сношенька, а только ехать пора, — твердо стояла на своем свекровь. — Мужик-то ведь у меня без присмотра там остался. Храни бог, не случилось бы чего с ним! Уж больно в домашности-то он бестолковый: мужик, так мужик и есть, что с него спросишь!

И задумывалась подолгу, тяжело вздыхая и украдкой смахивая со щек слезы.

— Не удалось вот Олешеньку-то повидать! Кабы попутно было, заехала бы к нему, да где уж теперь!

Все только догадывались, почему так тревожно тоскует мать о своем младшем сыне, но расспрашивать ее не смели. Произошла, видно, у Алексея с родителями тяжелая ссора, когда он в город из дома уходил. Недаром отец в письмах даже не поминал его никогда, да и Алексей за все время не только не писал отцу с матерью, а и поклона им ни разу не передавал.

Сколько Василий у него ни допытывался, почему он такое сердце на родителей имеет, так и не добился ничего. Уж и стыдил-то, и ругал-то, бывало, а не смог из него ни одного слова вытянуть: окаменеет Алексей весь, глаза в угол уставит, да так и сидит целый час, даже страшно за него становилось. Раз, правда, проняло-таки парня, в голос взревел, но сказать опять ничего не сказал. Василий решил при случае выведать нынче все про Алексея у матери.

Как-то раз, вернувшись с работы, он застал ее одну. Держа в руках портрет Алексея, мать сидела у окна и плакала. Увидев Василия, смущенно принялась вытирать рамку фартуком.

— Запылилась больно…

Василий переоделся молча и, собравшись уже идти во двор умываться, нерешительно остановился у порога с полотенцем в руках.

— Чем обидели Алешку-то, мать? Не писал он вам домой ни разу, да и теперь про вас в письмах не поминает…

Мать изменилась в лице и дрожащей рукой стала вешать на место портрет сына. Тяжело опустившись на стул, охнула жалобно:

— Не спрашивал бы лучше! Виноваты мы перед Олешенькой…

Долго глядела в окно, не шевелясь, не вытирая слез, потом подозвала Василия и зашептала испуганно:

— Тебе только и скажу одному, как старшому. Выгнал ведь его отец тогда из дому-то!

— Что ты, мать?! — вздрогнул Василий. — Верно ли говоришь?

— Ох, верно. Да и я-то, подлая, не заступилась за Олешеньку! Каюсь вот теперь, да разве кому от этого легче?!

— Вот оно что? — тихонько сказал Василий и сел к столу, растерянно обрывая бахрому полотенца. — Как же это у вас получилось-то?

Мать вытерла слезы и, словно боясь, как бы не подслушал кто, заговорила вполголоса:

— …В тот самый день, когда в город вы с Мишкой собрались уезжать, стал и Олеша у отца проситься ехать с вами. А отцу страсть как не хотелось его отпускать. Ведь младший он, кормилец наш. Добром его сначала отец уговаривал: «Куда ты, — говорит, — дурачок, поедешь? Все хозяйство будет твое, как Мишку выделим. А весной женю, — говорит, — тебя. Вон у Назара Гущина девка-то какая работящая растет! Только посватай — до слова отдадут. В сундуках-то у ней, поди-ка, добра сколько! Да и корову за ней Назар даст. Земли у нас много — живи, радуйся. И нам любо: старость нашу будешь покоить».

Спервоначалу-то Олешенька поперек не пошел, подумал и отвечает отцу: «Ладно, тятя. Жить я с вами буду, не брошу вас. Только сейчас не неволь меня. В город я все равно уеду, на зиму. А невесту, — говорит, — я давно сам выбрал, не Настю Гущину, а другую, какая мне по сердцу. Приданого только нету у ней. Так я его в городе заработаю сам».

Шибко это отцу не понравилось. «Коли так, — говорит, — никуда ты не поедешь. Вот моя родительская воля». А Олешенька-то тихонько так говорит: «У меня, — говорит, — и своя воля есть. А на родителей, — говорит, — нонеча тоже управу найти можно». И как только слово это он сказал, отца с места так и подкинуло, ногами затопал, кулаками замахал. «Вон, — кричит, — из дома, стервец! Чтобы и нога твоя на мой порог не ступала больше!» Олешенька-то побелел весь, встал, да и пошел вон. Как дверь-то за ним хлопнула, я и говорю: «Беды бы какой не вышло, отец!» А его бьет, как в лихоманке, до того раскипятился. «Никуда, — говорит, — не денется. Одумается к вечеру, домой придет!» Ждать-пожидать, нет Олеши. Провожать вас пошли — его все нет. Да так и не видывали его с той поры. От людей уж узнали, что тайком он за вами увязался…

— Мы его, мать, обратно отсылали, да где там! — прервал Василий. — Отгоним прочь, а он опять за нами издаля идет. Думали, в поезд сядем — отстанет. Поехали, глядим, а он на подножке сидит. Ну что тут делать? Не бросать же его в дороге. Вылез я на станции да купил и ему билет…

Махнув горестно рукой, мать сказала шепотом:

— Отец-то сам уж сейчас жалеет, что круто обошелся с ним, мается через это, а гордость свою сломить не может и прощения у Олешеньки не просит. Больше ничего не скажу. И ты, Василий, молчи.

— Неладно, мать, получилось, — угрюмо сказал Василий, вставая. — Обидели вы Олешку. На всю жизнь, может быть.

Мать с трудом поднялась и стала накрывать на стол.

— Сами, сынок, видим, что неладно…

Хмурый и расстроенный Василий вышел во двор. Как во сне, сходил за водой к колонке, налил в тазик и только начал умываться, как хлопнула калитка и вошел, весело насвистывая, Михаил. Пиджак на нем был внакидку, шляпа — на затылке, лицо сияло. Махнув перед носом Василия газетой, он кратко объявил:

— Уезжаю!

— Куда? — вскинулся Василий, предчувствуя очередную блажь беспокойного брата. Не успев как следует смыть мыло с лица, он так и застыл на месте, изумленно хлопая ресницами.

— В Крым или на Кавказ, куда поглянется!

— Ты… это брось, — встревоженно заговорил Василий, заикаясь и вытаращивая на брата злые глаза. — С завода бежать, бросить учение?

Приплясывая, Михаил подошел к брату и, развернув у него под самым носом газету, ткнул пальцем в серый цифровой столбик.

— Выиграл! По лотерее Осоавиахима. Видал? Путешествие.

Василий растерянно умолк и быстро вытер о полотенце руки.

— Врешь!

— Честное комсомольское!

Схватив газету, Василий потребовал:

— Дай-ка сюда билет-то!

Михаил нехотя достал из записной книжки лотерейный билет и с опаской протянул его брату.

— Где? — нетерпеливо спросил тот, рыская по таблице глазами.

— Вот, гляди! У меня тут карандашом помечено.

— Верно, черт! — с завистью охнул Василий. Не выпуская билет из рук, он долго разглядывал его, морща лоб, потом бережно согнул вдвое и положил в карман.

— Погоди! — рванулся к нему Михаил. — Ты что? Отдай назад. Мой билет!

— Мы одной семьей живем пока… — спокойно сказал Василий. — Да и учение тебе бросать нельзя. Подумаем, ужо, ехать тебе али нет…

Но не успел он и шага шагнуть, как Михаил ястребом налетел на него и ухватился сзади за рубаху.

— Отдай!

Треснул на спине Василия ситец, отскочила, хрустнув, от ворота белая пуговица. Он развернулся по-медвежьи и хотел уже дать брату сдачи, как дверь на крылечке вдруг стукнула и оба увидели мать.

— Вы что это, петухи, делаете, а?

Василий смущенно одернул на себе располосованную рубаху, не зная, что сказать. А Михаил, сняв шляпу и улыбаясь, принялся как ни в чем не бывало обмахивать ею лицо.

— Мы тут, мать, физкультурой занялись. Это игра такая. Размяться захотелось маленько после работы…

Мать подозрительно оглядела обоих.

— Я вижу, какие у вас тут игрушки.

И позвала обедать.

Хотя за обедом братья были до того дружны, что прямо не могли наговориться друг с другом, мать, уже собирая со стола, неожиданно потребовала:

— Ну-ко, сказывайте, из-за чего друг дружку за ворота брали?!

Мишка, моргнув брату, крепко наступил ему под столом на ногу, чтобы тот не проговорился, но Василий недовольно махнул на него рукой и, краснея, сознался:

— Выигрыш, мать, не поделили.

— Какой выигрыш?

Выслушав Василия, приказала:

— Дай-ка сюда!

— Да билет-то этот…

Михаил в отчаянии принялся толочь сапогом босую ногу Василия, но тот уже вынимал из кармана зеленую бумажку. Мать осторожно повертела ее в руках, держа кверху ногами, спросила недоверчиво:

— Да неужто с ней куда хошь можно ехать?

— А как же! — важно объяснил Михаил. — Хоть на самолете!

Мать бросила билет на стол, сердито оглядывая сыновей.

— Вам, дуракам, и счастье в руки давать нельзя. Передеретесь. Срам! Живете в людях пятый год, а ума не нажили. Я вот ужо Алексею Федотычу про вас расскажу…

Сыновья опустили головы. Почесывая затылок, Василий сказал:

— Не шуми, мать. Билет этот, верно, ни к чему нам. Поезжай-ка по нему к Алешке.

Мать перекрестилась с просиявшим лицом.

— Слава тебе, господи, услышал ты мою молитву. Дал ты мне радость сыночка Олешеньку увидеть.

Спрятала билет в кофту, за пазуху.

— Спасибо вам, детушки! Бабам-то не говорите только, а то еще перессорятся. Спросят ежели, скажите, что директор, мол, по дружбе достал мне билет этот.

Обе снохи, вернувшись ночью со смены, сразу же заметили перемену в доме: мать, собирая ужин, не ходила, а летала по горнице молодицей, счастливо сияя глазами и ласково со всеми разговаривая; Василий тоже был в ударе и, весело похохатывая, подшучивал то над братом, то над матерью. Только Михаил сидел молча в углу, кисло улыбаясь, словно муху съел.

— Что это с тобой сталося? — в тревоге кинулась к нему Катя. — Не захворал ли?

— Мать уезжает завтра, — грустно вздохнул он, косясь на Василия. — Как-никак, родная ведь. Переживаю шибко.

Услышав про отъезд матери, снохи раскудахтались сразу, захлопотали, потом, пошептавшись между собой, полезли в сундуки и чемоданы. Таисья достала матери свое платье и почти не ношенные туфли. Катя, чтобы задобрить свекровь, подарила ей белый полушалок и свое пальто, которое совсем стало тесно после замужества.

Примеряя подарки, мать то удивленно ахала, то журила снох за расточительность, то плакала благодарно.

Все более оживляясь при виде чудесного преображения матери, Михаил ударил вдруг себя по лбу и начал что-то искать под кроватями, в сенях, за печкой, покуда не разыскал совершенно новый зонтик, полученный им когда-то по ордеру в магазине ударников. Стряхнув пыль с зонтика, он торжественно поднес его матери.

От такого подарка мать прямо обомлела и впервые сказала неуемному сыну ласково:

— Уж так ли уважил ты меня, Мишенька!

Рано утром, когда все еще спали, Михаил убежал на станцию хлопотать билет на поезд и вернулся только к чаю. Вид у него был гордый и важный.

— Ну, мать, все сделал. Полетишь самолетом сейчас. Я уж и с летчиком договорился: завезет он тебя на денек к Алешке, а оттуда прямо домой…

Василий чуть ли не выронил блюдце из рук от удивления.

Катя охнула в испуге:

— Ой, страсть-то какая! Неужели и не забоишься, мама? Я бы в жизнь не села…

Мать сурово обрезала сноху:

— Вот ужо будет у тебя свое дите, тогда поймешь. Как стоскуешься — хоть на черте к нему полетишь. А в смерти и животе один бог волен!

Опрокинула пустую чашку кверху дном и поднялась с места.

— Собирайтесь!

Все вышли из-за стола и засуетились. Перед уходом присели, по обычаю, на минутку, помолчали. Мать встала первой.

— Не опоздать бы!

На аэродром ехали с торжественно-грустными лицами, разговаривая вполголоса. Только Михаил на весь трамвай шутил весело:

— Как будешь, мать, около рая пролетать, кланяйся Михаилу-архангелу. От тезки, мол, привет…

Василий, сделав страшное лицо, показывал брату на мать глазами, но тот не унимался:

— Николаю Чудотворцу тоже большой поклон, как активному изобретателю…

Мать только отмахивалась испуганно от него.

— Замолчишь ли ты, богохульник!

В чистом поле, за городом, увидела еще издали Соломонида самолет. Как собака, он сидел на хвосте, а тонкими передними лапами упирался в землю. Задних не было. Около него хлопотали в кожаных шапках какие-то люди. Михаил побежал к ним, спросил что-то и замахал своим рукой.

— Сюда!

Перекрестившись, мать подошла к машине. Потом поклонилась всем.

— Спасибо, дорогие детушки, и вам, сношеньки, за привет, за хлеб-соль!

Обнимая внучонка, заплакала.

— Не увижу тебя, поди-ка, больше, Толенька!

Летчик помог ей сесть в самолет, привязал ремнями, чтобы не выпала, сел сам и помахал провожающим рукавицей.

Машина побежала по желтому песку, оторвалась от земли и, наклонившись набок, стала делать круг над аэродромом.

Мать сидела будто каменная и, сколько ей ни махали и ни кричали снизу, не оглянулась.

На втором круге самолет начал круто забирать вверх, выровнялся, обратился в стрекозу, потом в муху и вдруг совсем пропал в облаках…

Худо пришлось бы домовничать без жены Тимофею Зорину, кабы не соседки. То одна заглянет, то другая — корову подоят, в избе приберут, обед сварят.

Но больше всех заботилась о нем соседская молодайка Парашка Даренова. Прибегала она к нему по утрам. Носилась по дому ветром, гремела ведрами и ухватами, скребла везде, мыла, чистила. В избе после нее долго держался жилой дух — теплый запах печеного хлеба и щей.

Сегодня Парашка пришла рано, подняв Тимофея с печи беспокойным разговором.

— Долго спишь, дядя Тимофей. Колхозники, те давно уж в поле.

— И чего ноне в такую рань в поле делать! — дивился Тимофей, нехотя спуская ноги с печи.

— Али не слышал? Из Степахинской коммуны трактор пришел. Елизарка Кузовлев вечор на ем приехал. Будут с утра Долгое поле пахать.

— Верно ли говоришь? — живо свалился с печки Тимофей.

— Ей-богу. Сама сейчас видела. До выгона корову провожала, глянула, а он на поле стоит. Народу сбежалось — со всей деревни.

Непонятно чем встревоженный, Тимофей молча стал обуваться. А Парашка, бренча около печи посудой, весело тараторила, мешая думать:

— Поди, скоро тетя Соломонида вернется? Письмо, сказывают, получил?

«Проклятые бабы! — ругался про себя Тимофей, с трудом натягивая давно не мазанные сапоги. — И где только пронюхивают обо всем? Никому же я про письмо и слова не сказал. Одна письмоноска только и знает…»

— Чего сыновья-то пишут? — настойчиво донимала его Парашка. — Думают ли домой ехать али в городе останутся?

Тимофей только головой покачал, не зная, на какой вопрос сначала отвечать.

— Ну и сорока же ты, Парашка! Вот уж не задремлет около тебя муженек.

Схватив кочергу, Парашка яростно принялась ворочать в огне сырое полено.

— А какой интерес мне с мужем-то говорить? Из него слова не вытянешь. Молчит, как глина. Вчера с ним в Степахино ходили за керосином да за солью. Вышли из лавки, я и говорю: «Уж так мне, — говорю, — Сема, полусапожки любы, которые в лавке видела!» Прошли с версту, он спрашивает: «Почем они?» — «Не знаю», — говорю. Прошли еще версты две. «Что же ты не поглядела?» — спрашивает. — «Да постеснялась». Стали к дому подходить, он и говорит: «Надо было раньше сказать, вернулись бы».

Тимофей рассмеялся было, но, глянув на Парашку, примолк. Не веселясь шутила она сейчас. Стояла около печки в скорбном раздумье, сжав губы и часто моргая глазами.

— Не поминай ты больше, Христа ради, про мужа, дядя Тимофей. Может, я сюда отдыхать от него прихожу.

Видел Тимофей и сам, что нелегко бабе жилось у Дареновых. За один год не осталось в Парашке ничего от девичьей красы, В лице кровинки нет, нос заострился, скулы так и выпирают под кожей. Одни черные глаза только прежние, огнем горят, да характер веселый остался.

Одного никак не мог понять Тимофей. От женихов отбою Парашке в девках не было, а не шла замуж, выжидала чего-то. Потом с горя, что ли, какого, али по нужде выскочила за Семку. Добро бы парень стоящий был. Одно утешенье разве, что кудрявый. А так ничего в нем путного нет — от людей сторонится, в работе не больно дерзок, да и на руку, говорят, не чист.

— Чего не поладили-то? — посочувствовал Тимофей.

— Говорю, не спрашивай, — отрезала Парашка, сводя тонкие брови к переносице. — Скажи лучше, что сыновья-то пишут?

Тимофей отмахнулся, сердито жалуясь:

— Да что сыновья? Не очень мы им нужны, сыновьям-то! Видать, не приедут! На заводе оба думают жить…

Закрывая рукой лицо от печного жара, Парашка спросила упавшим голосом:

— А Олеша!

Тимофей крякнул с досады на бабье любопытство. В другой раз не сказал бы ничего о сыне, а тут накипело, не стерпел, обмолвился:

— Ты вот про мужа не велишь мне спрашивать, а я тебе про Олешку говорить не стану. Нет у меня Олешки! Нарушил он всю мою жизнь, и сам пропадает невесть где. Была у меня надежда на него, да гнилая оказалась. Отрезанный ломоть — вот кто Олешка, хоть и приехал бы…

Парашка вскочила с табуретки и, ставя ухватом чугунок щей в печь, тихонько подтолкнула Тимофея осторожным вопросом:

— Собирается, стало быть?

— Некуда ему собираться-то! — не ей, а себе сурово ответил Тимофей, не поднимая головы. — Не больно его тут дожидаются, радоваться некому…

Бросив ухват в угол, Парашка со вздохом опустилась на табуретку. Просиявшими от слез глазами долго глядела перед собой. Улыбнулась вдруг счастливо.

— Приехал бы только!

И такую глубокую трепетную радость ожидания почуял в словах ее Тимофей, что оторопел сразу.

— Ты, баба, вижу…

— Ничего ты не видишь, черт старый! — вскочила с места Парашка, часто дыша и сверкая глазами. — Через кого страдаю, думаешь? Через тебя все: кабы не ты, не остался бы Олешка в городе. Когда уезжал он, что ты ему сказал? Домой не велел показываться! Озлился, что кормилец у тебя последний уезжает и хозяйство без него рушится. Не об Олеше, о хозяйстве своем ты больше пекся, а Олеши тебе нисколечко не жалко было. Молоденького такого за порог вытолкал!..

У Тимофея вся кровь ушла из лица. Вцепившись в лавку руками, он испуганно смотрел на Парашку, не мигая и весь подавшись вперед. С трудом выпрямился и зло осек ее:

— Привяжи язык, баба! Дело это наше, семейное. Тебя оно не касаемо.

Парашка припала головой к косяку и заплакала, закрыв лицо руками.

— Думала в семью войти к вам, Тимофей Ильич, — заговорила она робко, сквозь слезы, не отнимая рук от пылающего лица. И пронзила вдруг Тимофея жарким шепотом:

— Уж как я его любила, Алешеньку! Уж так его ждала! Убежала бы тогда за ним, да мама была хворая. Куда ее денешь? Не бросать же!

Подняла голову и уставилась на огонь полными слез глазами, тяжело роняя горькие слова:

— Сказал мне Алешенька-то на прощанье: «Жди, Пашутка, возьму тебя в город, к себе». Я и ждала, знала, что не обманет. А как отписал он мне, что в учение пошел, поняла я сразу — кончилась наша любовь. Хоть и звал нас потом, да раздумала я: зачем ему нужна буду такая темная да еще с хворой мамой! И не стала ему дорогу переходить. Пусть, думаю, учится. А я уж переживу как-нибудь разлуку нашу, перемучаюсь…

Смятенно теребя бороду, Тимофей зарычал:

— Кто вас знал, чего на уме вы с ним тогда держали! — И, представив, какой ладной могла бы сложиться жизнь, будь Парашка за Алексеем, вздохнул сокрушенно:

— Экие вы дураки оба, да и я с вами вместе.

Не поднимая на Тимофея глаз, Парашка поставила на стол яичницу. Заторопилась сразу:

— Идти мне надо, Тимофей Ильич. Наряд с вечера еще бригадир дал — за соломой ехать. Вечерком ужо забегу посуду помыть да в избе прибрать…

Тимофей сидел не двигаясь, опустив бессильно руки и привалившись спиной к стене.

— Обухом ты меня ударила, Парасковья. Спасибо, хоть зла за пазухой не держишь!

Низко нагнув голову, Парашка прошла молча мимо, хлопнула дверью, и сразу же весь дом после ее ухода стал наливаться тяжелой тишиной.

Пополам раскололи Тимофея думы после письма от сыновей, а сегодня и совсем расщепила его, как полено на лучину, своим разговором Парашка.

Все перевернулось в жизни, обломилось, рассыпалось, не соберешь никак: было три сына — не стало около себя ни одного; была семья — теперь остались одни с бабой; было и хозяйство крепкое — идет без ребят прахом. И кто виноват во всем? Что теперь делать? Как дальше жить?

Стал собираться в поле, вяло думая: «Застоялась, поди, вода на полосе после дождей. Не спустишь — вымокнет овес!»

Улицей шел, как в горьком дыму, ничего не видя сквозь слезы, выжатые едкой жалостью к себе.

В поле долго стоял около своей полоски, не снимая лопаты с плеча и испуганно спрашивая себя: «Ладно ли живу?»

Без сыновей на две души выделили нынче земли Тимофею. Протянулась полоска рядом с колхозной межой чуть не на полверсты, а с плугом заедешь, раз пять обернешься — и вся.

Глядя на нее, Тимофей думал тоскливо: «И не стар еще, и сила в теле есть, и душа дела побольше просит, а ткнула жизнь в закуток».

По всему краю поля холодно светлели круглые лужицы, а на полосах Назара Гущина и Тимофеевой разлилась целая омутина.

— Не пахать ли замышляешь, сосед? — захрипел над самым ухом Назар. — Рановато еще.

Он тоже пришел поглядеть на свою полоску.

— Кабы не вчерашний дождь, завтра начинать бы можно, — раздумывал вслух Тимофей. — Воду вон спустить надо…

— Не дело затеял, — встревоженно захрипел Назар. — Старики всю жизнь на этом поле воду удержать старались.

— То на бугре. А здесь — низина.

— Лишняя вода сама укатится, — упрямо возразил Назар.

Неподалеку взрокотал трактор. Оба поискали его глазами. Отрезая себе загон, трактор лениво полз, как жук, поперек поля, оставляя за собой черную дорогу. За ним бежали ребятишки и бабы. Чуть отставая, степенно шли, заложив руки за спину, старики.

— Из Степахина пришел! — пояснил Тимофею Назар. — Для показу.

— Конь добрый!

— Насидятся они без хлеба с этим конем. Наша земля тощая, глубоко пахать ее нельзя. Как вывернут глину наверх, не вырастет ничего. Гляди, к осени-то и разбегутся все опять по своим дворам…

Не отвечая, Тимофей пошел прочь. От длинной лужи стал копать к меже канавку.

— Неладно, сосед, делаешь! — услышал он сердитый окрик Назара, все еще стоявшего у дороги. — Моего согласия не было воду спускать.

Будто не слыша, Тимофей продолжал копать.

— Отступись, говорю! — уже ревел с дороги Назар.

С веселым курлыканьем освобожденная вода покатилась из лужи в межу, а по меже — в придорожную канаву.

И тут услышал Тимофей сзади тяжелые шаги. Выпрямившись, оглянулся. Назар молча шел на него с вешкой, согнув шею и зло округлив ястребиные глаза. Все, что терзало Тимофея и мешало ему жить в последнее время, сейчас как бы обратилось в Назара и вот, оскалив зубы, лезло драться. Опаленный гневом, Тимофей высоко взмахнул лопатой.

— Не подходи, голову сшибу!

Вид его был так страшен, что Назар остановился сразу и, пятясь назад, выронил вешку.

— Брось, Тимоха… — белея, закричал он свистящим шепотом. — Говорю, брось!

Круто повернулся и побежал. А выскочив на дорогу, ссутулился вдруг и, с трудом передвигая ноги, тихонько пошел прочь, жалкий, пришибленный.

Холодея от мысли, что чуть не убил человека, Тимофей бросил лопату и побежал за ним.

— Назар Тихонович!

Тот, втянув голову в плечи, шел не оглядываясь.

Тимофей закричал еще громче.

Назар замедлил шаги и стал к нему боком, не поворачивая головы.

— Вернись-ка!

Постояв минуту в раздумье, Назар повернулся и так же тяжело и медленно, не поднимая головы, пошел обратно.

— Ты уж извиняй меня за горячку, Назар Тихонович, — срывающимся голосом попросил Тимофей. — Чуть беды мы с тобой не наделали. А из-за чего? Стыд сказать, лужу воды не поделили…

И махнул рукой, садясь на колхозную межу.

— Жизнь проклятая! Друг дружке горло готовы перегрызть.

Назар молча опустился рядом и вынул кисет. Руки его мелко дрожали.

Тимофей с надеждой и сочувствием заглянул ему в лицо.

— Извиняешь, что ли?

— Не могу сразу, Тимофей Ильич! — опустил голову Назар. — Сердце не дозволяет. Дай остыну маленько…

Оба помолчали тягостно.

— Я, Назар Тихонович, так думаю: менять нам свою жизнь надо! — первым заговорил твердо Тимофей.

— На колхоз? — качнулся в сторону Тимофея Назар. — К Савелке Боеву да к Ефимке Кузину под команду? Не, я погожу.

Снял с ноги опорок, выбил из него песок и опять качнулся к Тимофею:

— Кабы там, в колхозе-то, хозяева хорошие были — можно бы рискнуть. А хорошие-то хозяева, как погляжу я, не больно туда идут…

— Илья Негожев пошел же… — напомнил ему Тимофей.

Назар усмехнулся.

— Этот с испугу, как бы голоса не лишили!

— Костя Кузин тоже там…

— Этого сыновья понужают. Комсомольцы оба. А сам он ни в жизнь не пошел бы.

Устало вытирая пот со лба холщовой варежкой, Тимофей не сдавался.

— С умом и сообща жить можно. Кабы войти туда всем настоящим-то хозяевам, повернули бы дело по-своему.

Назар хохотнул:

— Думаешь, волю тебе там дадут? Нет, брат! Нонеча тот и пан, у кого пустой карман. А хозяева настоящие не в чести…

Оба замолчали и поднялись с места, видя, что трактор идет по дороге к ним, на колхозную межу.

Трактором правил весь черный от машинного масла Елизар Кузовлев. Рядом бежал Савелка Боев, возбужденно крича что-то и размахивая руками. А сзади, сунув руки в карманы, неторопливо вышагивал длинноногий, как журавль, председатель колхоза Трубников.

— Здорово, единомученики! — замахал еще издали рваным картузом Савелка.

Заворачивая трактор с дороги на межу, Кузовлев тряхнул лобастой головой.

— Твоему Бурке помогать приехали, дядя Тимофей!

Он заехал на Тимофееву полосу, опустил плуги. Трактор натужно затрещал, весь окутался вонючим дымом и пошел вперед. Из-под плугов вырвались четыре широких пласта и легли вправо.

Мимо оторопевшего Тимофея со смехом пробежали бабы. Улыбаясь и покручивая тонкие усы, прошагал Трубников.

— Сто-ой! — испуганно закричал Тимофей.

Но за шумом трактора его никто не услышал. Тогда он побежал вперед, размахивая руками.

— Сто-ой!

Услышав крик, Кузовлев остановил трактор и оглянулся.

— Не дам портить землю! — кинулся к нему Тимофей — Поезжай долой с полосы. Здесь не место озоровать.

Улыбка сошла с лица Кузовлева.

— Мы же, дядя Тимофей, помочь хотели, — виновато заговорил он. — Никакого озорства тут нету.

— Не надо мне такой помощи!

Подошел Трубников, спокойно щуря рыжие глаза.

— Это почему же?

Тимофей ткнул сапогом в тяжелый сырой пласт.

— Не видишь разве: добрую почву вниз хороните. Пять годов теперь урожая ждать надо, пока этот ил хорошей землей будет.

— С умом делать надо… — захрипел сзади Назар, — Разве так шутют? Без хлеба людей оставите.

Трубников взял горсть земли сверху пласта и помял его в ладони. Слез с трактора и подошел Кузовлев, смущенно почесывая шею.

— Дядя Тимофей верно говорит, Андрей Иванович… Глубоковато пашем.

Трубников разжал кулак и стряхнул с ладони землю.

— Пусти помельче.

Пока Кузовлев устанавливал плуги и пробовал их, Тимофей, все еще сердясь, хмуро выговаривал председателю:

— Ты, Андрей Иванович, человек заводской, земли нашей не знаешь, а мы ее тут всю своим потом просолили. А коли не знаешь, так у нас спрашивай. Вот вы здесь вдоль ската пахать начали, это правильно: пусть лишняя вода по бороздам укатится, потому как место тут низкое и влаги земле хватит. А пошто на бугре вдоль склона пашете? Там поперек пахать надо, чтобы влагу удержать. На том бугре хлеб каждый год выгорал из-за малой влаги в земле. Пока там полосы единоличные были, нельзя было поперек пахать. А вам это разве препятствует?

Все время неодобрительно прислушиваясь к разговору, Савелка Боев презрительно сплюнул:

— Как хошь паши, это не влияет. Ежели заборонили, куда воде деться? Главное — назьму побольше.

Тимофей на Савелку не оглянулся даже.

— Ты его, Андрей Иванович, не слушай, хоть он и колхозник. Никогда у него хлеб путный не рос. А я по-доброму говорю. У меня сердце не выдерживает глядеть, как землю зря мучают.

Теребя рыжую бороденку, Савелка обиженно попенял Трубникову:

— Не дело это, когда единоличники начинают колхозников учить.

И уязвил Тимофея:

— Указывать-то ты мастер, да только со стороны. Из колхоза-то убежал небось!

Неожиданно для себя Тимофей ответил кротко:

— Будет время — приду.

— На готовенькое? — сердито оскалил зубы Савелка. — А как не примут?

— Примешь! — уверенно и строго ответил Тимофей. — Куда ты меня денешь?

— Вались на все четыре!

Дрогнувшим от обиды голосом Тимофей укорил Савелку:

— Ты хоть и партейный, Савел Иванович, а неправильно судишь. Советская власть середняка от себя не отталкивает, а ты меня прочь пихаешь…

— Так то середняка, а ты кто? У тебя вся психология зажиточная.

Тимофей выпрямился, огладил широкую русую бороду, в голубых глазах его полыхнул гнев.

— Я, Савел Иванович, сам до революции на Бесовых батрачил. Я хозяйство нажил своим горбом. Чужих не нанимал.

— Не нанимал, а небось приглядывал уж… — одиноко засмеялся Савелка, оглядываясь кругом и ища поддержки.

Возившийся вместе с Кузовлевым около плугов Трубников спросил:

— Глянь-ка, Тимофей Ильич, не мелко ли будет?

Смерив пальцем толщину пласта, Тимофей махнул рукой.

— В самый раз. Поезжайте с богом.

Идя рядом с председателем и Савелкой за трактором, тревожно думал: «Раз партейные против меня, не примут в колхоз!»

Но вдруг Трубников обогрел его доброй шуткой:

— Как в колхоз вступишь, мы тебя, Тимофей Ильич, главным агрономом поставим. Портфель дадим для важности. И очки. Будешь как профессор.

Вторым заходом трактор захватил остаток Тимофеевой полоски.

Остановились покурить.

— Ставь вешку! — потребовал Савелка. — А то не разберемся после, где твоя земля, где колхозная.

— Мы чужого не захватим… — заворчал с дороги Назар. — Не потеряли совесть, как некоторые…

Все еще толкаясь около трактора, бабы весело судачили:

— Куда лошадей-то будем девать?

— Да и мужикам теперь на пашне делать нечего.

— А когда же, бабы, нам-то облегчение выйдет?

Колченогий солдат Лихачев, постукивая по колесу трактора батогом, утешил их:

— И вам, бабоньки, скоро выйдет облегчение. Мужиков для работы железных наделают, а ваши будут только вас любить да вино пить. В Америке, сказывают, одного уж сделали из железа, для пробы. Сам на работу ходит. Только не больно красив: морда у него чугунная…

Народ стал расходиться понемногу. Но суждено было курьевцам увидеть в этот день еще одно чудо.

В ясном небе послышалось вдруг рокотание, словно заиграл где-то тетерев.

Закинув головы, все начали смотреть по сторонам.

— Это ероплан! — убежденно заявил Лихачев. — Уж я-то знаю. Не раз от него в окопы сигал.

И показал батогом в небо.

— Вон он! Сюда летит.

Бабы испуганно кинулись к дороге и сбились в кучу, старики, с опаской поглядывая на быстро приближающуюся сухокрылую птицу, стали отходить прочь.

Скоро около трактора остались человек десять мужиков да бесстрашные ребятишки.

Кружась над полем, как ястреб, самолет пошел на посадку и скоро снизился так, что на боку его можно было разобрать красную надпись: «Вступайте в Осоавиахим!»

Поперек поля галопом пробежала обезумевшая от страха лошадь, волоча за собой длинную веревку.

А самолет оседал над землей все ниже и ниже, вот под колесами его заклубилась рыжая пыль…

— Сел, братцы! — крикнул Лихачев и быстро заковылял вперед. Обогнав его, пустились во весь дух к самолету ребятишки.

На земле крылатая машина была вовсе не страшной. Из нее вылез сначала один человек, потом помог вылезть другому. Оба постояли немного, попрощались друг с другом за ручку. Первый снова забрался на спину машине, а другой пошел к дороге, качаясь, все равно что пьяный.

— Баба! — с удивлением сказал кто-то.

А самолет заурчал опять и тихонько побежал полем к лесу. Чуть не задев колесами верхушки берез, поднялся, сделал круг над полем и скоро пропал из глаз.

Теперь уже все глядели на идущую женщину.

— К нам! — тревожно загалдели старики.

— Отчаянная какая! — ахнула одна из баб. — На ероплане летает. И чего ей тут нужно?

Чем ближе подходила женщина, тем больше дивился народ.

— Пожилая, видать.

— Глядите-ка, зонтик в руке-то!

— А как же: скрозь облака летела!

Женщина шла неторопливо и важно: видать, была из городских — в длинном черном пальто и белой косынке, несла в руке небольшой черный чемоданчик, а зонтиком подпиралась.

— Докторша! — определил уверенно Лихачев. — Не иначе, оспу всем прививать будет али уколы делать.

— Может, какой представитель власти из центра? — гадал Тимофей. — По срочной надобности, должно…

Все затихли сразу.

И вдруг Елизар Кузовлев, которому с трактора виднее было, засмеялся:

— Братцы, а ведь это тетка Соломонида!

Но никто этому не поверил, пока та не подошла ближе и не поклонилась всем.

— Здорово, родимые!

От удивления никто ей не ответил. Тимофей оторопело смотрел на свою жену: она и не она! Подавая мужу руку лодочкой, Соломонида и ему поклонилась низко.

— Здравствуй, Тимофей Ильич! Привет тебе шлют детки наши.

Обступили тут все Соломониду кругом, оттерли Тимофея в сторону и проходу ему к жене не дают. Савелка Боев шугнул прочь ребятишек, усадил ее рядом с собой, на канавке.

— Ну-ка, сказывай, что там за околицей-то деется?

А Назар Гущин, напустив дыму в черную бороду, потребовал:

— Делай доклад, Соломонида!

Принялась Соломонида рассказывать по порядку: и как к сыновьям ехала, и что в дороге видела, и о чем народ ноне толкует.

Мужики слушали ее не перебивая, наклонив раздумчиво головы и осторожно покашливая.

Бабы так и застыли немотно. Ребятишки пораскрывали рты, как изморенные жарой галчата.

Долго рассказывала Соломонида, а когда приумолкла, Назар Гущин вытянул длинные ноги и, разглядывая свои опорки, тряхнул плешивой головой.

— Видать, вся Расея в одну сторону качнулась.

Не то жалея, не то радуясь, Константин Гущин досказал за брата:

— Теперь не будет мужику дороги назад. Шабаш!

Савелка Боев, пощипывая рыжую бороденку, сердито оскалил мелкие зубы:

— Поехал, так не оглядывайся!

Константина передернуло от этих слов. Повернув к Савелке узкое корявое лицо, он зло напомнил:

— Тебе оглядываться незачем. У тебя ничего с воза не упало. А я в колхоз пару коней да трех коров свел…

— Будет вам! — выругал их дядя Григорий и закашлялся, согнув костлявую спину. — Дайте послушать человека! Говори, Соломонида…

Но та встала и — к трактору. Обошла его кругом, заглянула под низ.

— Не пропали мои хлопоты зря. Прислал и нам Алексей Федотыч машину. Хороший мужик, дай бог ему здоровья!

— Это из коммуны! — важно пояснил Елизар, похлопывая трактор по железной спине. — На время нам даден…

— А в коммуну-то кто его прислал? — нимало не смутясь, возразила Соломонида. — Тот же Алексей Федотыч!

Повернулась к мужу, все еще растерянно стоявшему в стороне.

— Пойдем-ка, Тимофей Ильич, к дому.

Тимофей опамятовался, спросил строго:

— Кто же тебя на ероплан-то пустил?

— Ребята наши. Билет в лотерею выиграли, куда хошь по нему лети. Взяли да и отдали мне.

— А ты и рада, угнездилась! Не подумала небось, что оттуда и свалиться недолго…

— Хорошо доехала, Тимофей Ильич, как в санях. Раза четыре всего и опускались только — чаю попить да митинг сделать. Уж не гневайся, ради бога.

По улице шла Соломонида важно, не торопясь. Ребятишки за ней хвостом, бабы, завидев, каменно стыли в окнах, встречные мужики молча снимали картузы.

На крылечке одарила Соломонида ребятишек всех до единого конфетами, перекрестилась и вошла в дом. Не раздеваясь, села на лавку. В избе чисто прибрано, самовар на столе сияет, как солнце.

Пошутила:

— Уж не молодуху ли, старик, без меня завел?

Тимофей не остался в долгу:

— У Семки Даренова Парашку отбил.

— Молодец! Экую умницу да красавицу захороводил!

Сняла пальто, косынку, села опять на лавку, наглядеться на родные стены не может.

— Ну, мать, сказывай, как сыновья живут.

— Хорошо живут, Тимофей Ильич. К себе звали. Нечего, говорят, вам в Курьевке делать.

Тимофей усмехнулся сердито.

— Дураки. Куда я от земли поеду? Тут отцы наши и деды жизнь прожили. И нам тут умирать.

Стукнула вдруг на крылечке дверь, пробежал кто-то босиком сенцами. На пороге — Парашка. Схватилась за сердце, сама белая вся, еле дух переводит.

— Здравствуй, тетя Соломонида.

— Здравствуй, милая, — обняла ее Соломонида. — Спасибо тебе, мужика моего не бросила тут. Вот я тебе, умница, подарок привезла. Ребята послали.

Вынула из чемодана голубенькое платье и бросила молодайке на руки. Потом достала платок кремовый цветной с васильками.

— А это от Олешеньки. Сам для тебя и выбирал.

Парашка задохнулась совсем, слезы сверкнули у ней в глазах. Прижав платок к груди, выбежала вон.

Глянула Соломонида вслед ей, потом на мужа — тот не шелохнется. Вздохнула про себя: «Пень старый, и тут ему невдомек. Баба-то по Алексею, видать, сохнет который год!»

Проговорили весь вечер. Как спать ложиться, спросила Соломонида обиженно:

— Что же, отец, об Олеше-то не спрашиваешь?

И, не дождавшись ответа, укорила сквозь слезы:

— Ведь он — кровь наша родная. Чего уж сердце на него такое держать!

Опять ничего не сказал Тимофей.

Улеглась Соломонида и, словно сама перед собой, погордилась:

— Не узнать парня-то! Уж такой ли видный да красивый, такой ли умный да обходительный! Одет чисто, и разговор-то, слышь, у него городской. Ужо выучится — должность какую ни то дадут…

Повернулся Тимофей на бок.

— Пусть живет, как знает.

По голосу поняла Соломонида, оттаяло у мужа на сердце.

— А насчет колхозу-то надумал ли, Тимофей Ильич?

И, помня Васильевы слова, погрозила:

— Мотри, старик. Сейчас сам не идешь, а потом и на коленки встанешь, а не будут примать. У Советской власти терпенья не хватит дожидаться тебя…

Ничего не ответил Тимофей. К столу сел, уронил голову на руки, задумался. Да так и просидел до третьих петухов.

Утром напился чаю, к окну подошел, бородой поигрывает, на улицу все поглядывает. За тридцать лет изучила Соломонида характер мужний: «Надумал что-то!»

Хоть и знала, что не скажет, а не утерпела, спросила, когда из дому уходил:

— Куда наладился-то?

Голос хоть и сердитый, а сам шутит:

— Все бы ты знала, греховодница!

Только вышел, кинулась Соломонида к окну. Идет Тимофей Ильич по улице, руки назад закинул, бороду кверху держит, торопится куда-то.

Повернул к колхозной конторе и стал подниматься на крутое крыльцо.

Перекрестилась Соломонида:

— Слава тебе, господи, наставил мужика на путь истинный!

Вдоль длинного состава, стоявшего в тупике, два конвоира провели высокого бородатого человека в добротном романовском полушубке и круглой мерлушковой шапке. Он покорно шел между ними, печатая на мягком снегу узорные следы подшитыми валенками.

У одной из теплушек все трое остановились. Белобровый узколицый красноармеец, сидевший с винтовкой на тормозной площадке, спрыгнул на землю и, путаясь в длинной шинели, быстро подошел к ним.

— Принимай, Кондрашкин. Приказано в седьмой, — сказал ему скуластый краснощекий конвоир, доставая из-за пазухи какую-то бумагу и заглядывая в нее. — Бесов Яков Матвеевич.

Кондрашкин с трудом отодвинул тяжелую дверь вагона.

— Влезай!

Заключенный сначала сунул в дверь небольшой полосатый мешок, потом, опасливо придерживая его левой рукой, схватился правой за скобу и легко прыгнул в вагон.

— А-а-а, Яшка Богородица, угодничек божий! — насмешливо приветствовал его кто-то с верхних нар. — И ты с нами клюкву собирать?

Не ответив, Яков долго топтался около двери, приглядываясь, куда бы сесть.

Он и в самом деле походил на угодника, словно на заказ писанного в старину владимирскими богомазами: нос у него был тонкий, длинный и печальный, а большие голубые глаза с редкими ресницами огибались правильными полукружиями черных бровей. Узенькая жидкая бороденка картинно завершала в нем образ смирения и кротости.

Не сейчас, а давно, и не заключенные, а односельчане прозвали Якова Богородицей; не каким-нибудь святым мужского пола, а именно Богородицей, желая, видно, особо подчеркнуть в насмешку очень уж разительное несоответствие евангельского обличья Якова с его делами. И сколько потом Яков ни пытался избавиться от этого прозвища руганью и разными способами, оно только крепче впивалось в него, как репей в собачью шерсть, неотступно следуя за ним всюду.

Тихий и оробевший с виду, с огромными тоскующими глазами, он, пожалуй, вызвал бы сейчас на воле жалость и сострадание к себе; но здесь, в вагоне, ехало много воров и жуликов, они слезам не верили, а кулаков и жмотов презирали.

Не успел Яков шагнуть к пустым нарам у окна, как молодой парень в каракулевой кепке и голубом кашне вежливо предупредил его:

— Сюда нельзя, борода! Тут дяденька сядет. Займешь его место, а он осердится и может ушибить… до смерти.

В тюрьме Яков успел хорошо приглядеться к таким людям, поэтому с опаской отошел от парня прочь. Он боялся и ненавидел воров и жуликов, считая их всех до единого людьми вредными, несамостоятельными и пропащими. Ему и в голову не приходило, что сам-то он недаром ехал с жуликами в одном вагоне и в одно и то же место, отличаясь от них тем лишь разве, что обирал и грабил людей не в темных проулках, а днем, открыто и без ножа. Наоборот, Яков убежден был твердо, что жил всю жизнь по закону, справедливо, по-божески, помогал людям в нужде. Не даром, правда. Даром-то и ему никто ничего не давал. Приходилось-таки, конечно, и обижать иногда людей. Не без того. «Но, боже ты мой, — думал Яков, — не обидишь — тебя обидят». Да разве его, Якова, не обижали? Еще как обижали-то! Что поделаешь, если уж самим господом так жизнь устроена: кто кого может, тот того и гложет. Разве он, Яков, в этом виноват!

Один из заключенных с белым пухлым лицом, в сером пиджаке и жилете, все время с участливым любопытством глядевший из угла вагона на Якова, поманил вдруг его к себе пальцем. А когда Яков нерешительно двинулся с места, молча показал ему на пустую полку. И пока Яков устраивался там, продолжал пристально глядеть на него, сложив на животе круглые бабьи руки. Он тут же разговорился, сказал, что зовут его Иваном Григорьевичем, угостил Якова папироской, налил ему кружку чаю…

Уставший носить в себе каменную тоску и ненависть, Яков обмяк, почуяв сострадание в новом знакомом. Потом уже узнал он, что Иван Григорьевич судился за подлог, а служил раньше в банке, отчего и звали его все в вагоне «банкиром».

То и дело вытирая платочком отсыревшие глаза в слюнявые губы, банкир долго и внимательно слушал Якова А когда тот умолк, жалостливо покачал круглой головой.

— Боже, за что страдает наш русский мужичок?! За то, что кормит нас, грешных?!

И уставился в лицо Якову овечьими глазами.

Потом схватил за грудь, притянул к себе и, брызгая в лицо ему слюной, плачущим голосом спросил:

У Якова защипало веки от умиления и жалости к себе.

— Господи! — взвыл он. — Правильно. Хоть Лазаря пой. В одних портках оставили, все забрали подчистую…

Он еще хотел что-то сказать, но в это время с верхней полки свесились над ним ноги в огромных сапожищах, потом оттуда грузно спрыгнул на пол краснолицый бородатый человек с длинными волосами и зарычал на Ивана Григорьевича:

— Не во благовремени Некрасова поминаете!

А Якова ткнул в грудь толстым пальцем:

— Не верьте! Не про вас рек сей народный вития, истинно говорю вам…

Расправил свалявшуюся бороду, запахнул старую длинную шубу и торопливо загромыхал к уборной.

— Поп? — с удивлением и испугом спросил Яков шепотом у «банкира».

— Дьякон, — тоже шепотом ответил ему тот и с сожалеющим видом покрутил пальцем около лба: свихнулся, дескать. Притянул Якова к себе и зашипел ему в ухо:

— Девицу малолетнюю к сожительству принудил, работницу свою. Хе-хе! Пастырь духовный, так сказать…

— Грехи! — покачал Яков головой. Охота к разговору вдруг пропала. Он молча допил чай и забился на полку, положив под голову свой мешок.

От духоты и дыма разболелась скоро голова. Спустившись на пол, Яков тихонько пробрался к зарешеченному окну. И как глянул только на бегущие мимо белые поля с черными деревеньками, стукнуло тяжко и остановилось у него сердце: поезд шел через родные места.

Вот замелькали домики большого знакомого села. Яков ухватился за железные прутья решетки и жадно припал к окну. По высокой тонкой колокольне узнал сразу степахинскую церковь, узнал и поповский дом с крутой железной крышей, и сосновую рощицу за погостом…

До родной Курьевки оставалось верст шесть.

У Якова уже онемели от холода руки и начало от белизны снега ломить глаза, когда проплыла, наконец, за окном, как дородная баба в красном клетчатом сарафане, новая кирпичная водокачка, а потом надвинулся и с железным скрежетом остановился перед самым окном знакомый желтый домик станции.

Теряясь в березовых перелесках, убегала вдаль от станции почерневшая изъезженная дорога. И там, за сугробами и перелесками, в синем морозном тумане увидел Яков Бесов с горькой радостью белые маленькие крыши Курьевки.

Одним духом добежал бы сейчас туда Яков, хоть и знал, что никто в Курьевке не обрадуется ему и никто не ждет его там: еще в прошлом году увезли в сумасшедший дом жену Степаниду, забыв про отца, давно жили в городе обе дочери, а брата Кузьму тоже выселили, поди, из деревни со всей семьей куда-нибудь в Сибирь. Да если и дома он пока, мало от него отрады. Не любил Яков брата с давних пор, с того самого дня, как выделился тот из отчего гнезда, забрав обманом половину имущества.

Нет, не к родным, не к друзьям рвался Яков Бесов в Курьевку: узнать хотелось, своими глазами увидеть, как рушится в Курьевке ненавистный колхоз — богомерзкое дело Ваньки Синицына. Да деньги перепрятать бы, что остались в доме! Хоть и хорошо лежат, а еще подальше бы их надо от людского глаза! Храни бог, не нашел бы кто.

Яков перекрестился, закрыв глаза и жарко шепча про себя: «Сокрушил-таки смутьяна Ваньку Синицына господь, внял мольбам людским! И не ведает никто даже, чью руку поднял тогда всевышний на этого антихриста. Упокой, господи, грешную душу его все-таки! Мается она сама, и меня тревожит часто, не дает сердцу покоя…»

И как перед судом людским, оправдываясь и помыслы свои тая, стал в который уж раз вспоминать Яков и рассказывать себе со страхом:

«Позапрошлым летом было. В самый сенокос. Зашел он, Яков, в день Тихвинской божьей матери к Тимофею Зорину утречком по житейским делам. Не про худое говорили, про жизнь свою горемычную. И тут явился Ванька Синицын, колхоза председатель. Слово за слово, заспорил с ним, с Яковом, на ссору вызывая. И в ссоре той лютой пригрозил: «Будет тебе скоро конец, мироеду, попил нашей кровушки, хватит!» И запретил ему, Якову, даже на люди выходить, дабы от колхоза не мог их Яков отговаривать. Потом из избы чужой выгнал, насильник. В тот час не допустил господь Якова усмирить на месте насильника ненавистного, утишил на время злобу. Но воспалил гневом и сам навел на врага.

Раз в сумерки полем овсяным шел он, Яков, из леса домой. Безлюдье кругом было и благодать господня. Но горело у него сердце от обид и горестей.

В тот час повстречался ему Синицын. От деревни по дороге идет. В чистой белой рубахе, после баньки, видно, к судьбе уготовился. Руки за спину заложил, на хлеб колхозный, без благословения сеянный, любуется.

Как прошел мимо, даже не поглядев в гордыне на Якова и не сказав ни слова, вынул он, Яков, с молитвой на устах топорик из-за кушака и тем топориком слугу дьявола ударил в затылок.

Не только оглянуться, а и подумать не успел ворог ничего. Легкую смерть ему господь ниспослал. Но как увидел он, Яков, мертвое тело в черной крови на песке, нагнал господь на него страх. Не лишил, однако же, милостивец, разума, а внушил сначала топорик в канавку под мостик упрятать. И опять же его, Якова, вразумил обежать поле кругом и войти в деревню с другого конца, чтобы к трупу подойти и восплакать слезно над ним вместе с народом. Тем и спас от подозрения людского. Как ни крутили потом его, Якова, в тюрьме, а ничего доказать не могли. Безмерна бывает мудрость господня в борьбе со слугами антихриста!..»

На перроне толкались в ожидании поезда мужики с пилами. Собрались, видно, от колхоза на лесозаготовки. Яков угрюмо глядел на них из окна, завидуя, что им можно ехать куда вздумается, а вот он сидит здесь, за решеткой, и не знает, далеко ли его везут и зачем.

Мужики поработают до весны в лесу и вернутся к своим женам, с теплом начнут пахать и сеять, потом уедут на пожни, а тут и рожь подоспеет, да так до самого успенья и оглянуться некогда будет.

А вот ему, Якову, доведется ли теперь ходить за своим плугом по своей земле, косить свое сено и убирать свой хлеб?!

К успенью опустеют поля, а хлеб будет весь в закромах. Надев новые рубахи и пиджаки, мужики пойдут друг к дружке в гости пить пиво, похватают во хмелю друг дружку за бороды, пошумят, а к вечеру, помирившись, начнут бродить в обнимку по улице с песнями, пока бабы не растащат всех по домам.

А ему, Якову, доведется ли теперь пить свое пиво, принимать гостей и ходить в гости? Нет у него теперь ни семьи, ни родни, ни дома!

Высокий мужик в рваной заячьей шапке и новых чунях, с черным чайником в руке перешел линию и остановился неподалеку, напротив вагона. За кушаком у мужика торчал топор, а под мышкой держал он пилу, обмотанную тряпицей. Выплеснув из чайника остатки кипятку, мужик снял котомку и стал убирать в нее чайник.

Яков обрадованно вздрогнул, узнав Ефима Кузина. Был Ефимка смирный и работящий мужик, угрюмый и молчаливый, за что и прозвали его в Курьевке Глиной. Дома он бывал мало, ходил все больше по людям то печи класть, то тес пилить, то канавы копать. Да и что без лошади мужику дома делать! Землю Ефимке пахали за отработку кое-как, жал и молотил он не вовремя, потому и не выходил из лаптей, а семья сидела без хлеба. Давал ему Яков каждую весну либо ржи, либо картошки мешок за отработку, не отказывал. Жалел. Должен помнить он его, Якова, доброту.

Дождавшись, когда Ефимка собрался идти, Яков повис на железных прутьях и тихо окликнул его:

— Ефим Кондратьич!

Тот поднял голову и сразу увидел и узнал Якова. Хлопая ресницами, чужим голосом отозвался глухо:

— Здорово, сосед!

И оглянулся по сторонам.

— Скажи там землякам-то, что далеко еду, — быстро заговорил Яков. — Не увидимся, может. Дом-то у меня целый?

— Чего ему деется! — хмуро ответил Ефимка. — Как есть, стоит заколоченный.

За окном, покачиваясь, проплыл острый конец штыка.

— Проходи. Нельзя разговаривать!

— Да мне что ж… — равнодушно ответил конвойному Ефимка, надевая варежки и не глядя на Якова.

— До свиданьица.

— Скажи там, Ефим Кондратьич, еще землякам-то, — горячо и торопливо заговорил опять Яков, — пропал, мол, Яков из-за людской злобы да зависти понапрасну. Бог им судья. Я ли добра им не делал!

Ефимка вытер усы варежкой и горько усмехнулся.

— А жеребеночка-то моего помнишь, Яков Матвеич? За четыре меры картошки отнял ты его у меня. Я у тебя в ногах тогда валялся, просил: повремени, соседко! У кого отымаешь?! А ты? Сейчас бы лошадь добрая была у меня.

— Что уж старое вспоминать! — заплакал вдруг Яков. — Еду, вот, незнамо куда…

Ефимка глухо кашлянул.

— Куда правишь, туда и едешь.

И впервые взглянул прямо и жестко Якову в глаза.

— По справедливости сказать, Яков Матвеич: худая трава — с поля вон!

— Эвон ты как! — жалостно укорил его Яков. — А какой праведный да смиренный мужик был раньше! Ожесточили тебя злые люди.

— А ты меня тогда как? — взвыл от обиды Ефимка.

— Родимый, в беде друг дружку жалеть надо, — опять горячо и тихо заговорил Яков. — А мы не жалеем. Из-за этого пропадаем все.

Помолчали оба. Ефимка вытер глаза, полез за кисетом и стал закуривать, угрюмо глядя в сторону.

— Кому сказал — проходи! — сурово приказал вернувшийся конвоир.

Ефимка поправил котомку и надел варежки.

— До свиданьица.

Яков не ответил ему и сухими глазами долго глядел на далекую, занесенную снегом до крыш Курьевку, где прошла, как тревожный сон, вся его хищная жизнь.

Воспоминания вызывали в нем то злую тоску и безысходное отчаяние, то тяжелую ненависть, от которой поднимался изнутри нестерпимый жар и остро щемило сердце, словно зрел на нем большой нарыв.

Со вздохом отойдя от окна, он услышал вдруг над самым ухом насмешливо-сочувственный голос:

— Ликвидировали, значит?

Все еще слепой от яркого света улицы, Яков поднял голову и увидел прямо перед собой чье-то мутно-розовое квадратное лицо. Догадался, что это, должно быть, сосед по полке, спавший всю дорогу.

Прикидываясь дурачком, спросил его кротко:

— Это вы насчет чего?

Сосед сверкнул белым серпом зубов, любопытно разглядывая Якова разноцветными глазами.

— Ликвидировали, мол, как класс? Теперь, стало быть, перевоспитываться едете?

Залезая на полку, Яков проворчал:

— Зубы скалить тут нечего.

И услышал непонятные, должно быть, оскорбительные слова:

— Экспроприированный экспроприатор, значит?!

Сказав это, сосед обидно-весело спросил Якова:

— Так своими ручками и отдал все им? Хо-хо-хо!

Чувствуя на себе гнетущий, насмешливый взгляд, Яков со стоном привстал и зашипел яростно:

— Замолчишь ли ты, нечистый дух, чтоб те провалиться на сем месте!

Чем-то довольный, сосед приподнялся на локте.

— Вижу. Характер у тебя есть. Приятно потолковать с таким человеком.

— Нам с тобой толковать не о чем! — огрызнулся Яков, укладываясь на живот.

Сосед тоже повернулся на живот и, щуря на Якова один каре-зеленый глаз, сказал упрямо:

— Нет, нам с тобой есть о чем поговорить, Яков… Матвеич, кажется? Нечасто мы с тобой видимся. Как же можно упустить такой случай.

Яков не мог понять, шутят или смеются над ним. Недоверчиво глядя на сухие белые руки соседа, на его черный галстук со сверкающей булавкой и лохматые серые волосы, он отодвинулся подальше в угол, опасливо думая: «Кто его знает, по виду-то вроде инженер или агроном, а окажется вдруг жуликом!»

— Я не сатана и провалиться, Яков Матвеич, на сем месте, к сожалению, не могу, — весело говорил сосед. — Зовут же меня, если угодно, Шорин Алексей Дмитриевич. А к вам я особый интерес имею…

И тут начался между ними удивительный для Якова Бесова разговор, который и направил его бесповоротно по гибельной стежке.

— В колхозе-то был? — уже деловито и требовательно спросил Шорин.

— Не пущают туда нашего брата…

— А пустили — пошел бы?

— Пойдешь, коли петлю на шею накидывают.

Криво усмехаясь, Шорин приподнялся на локте.

— Не хочешь, стало быть, добровольно в социализм врастать?

— Куда это?

— В колхоз, говорю, не желаешь врастать по своей охоте?

— Провались он пропадом!

— Ну, а мужики, те как?

— Разно. Одни записались, потому как у самих ничего нет, на чужое зарятся, другие — со страху…

Шорин хохотнул в кулак.

— Придумали же, черт их дери, социалиста из мужика сделать! Хо-хо! А что им? Мужик все стерпит. Над ним что хошь мудровать можно.

И повернулся к Якову, зло щуря один глаз.

— Нет, мало вас, сермяжников, жмут! Так бы давануть надо, чтобы жижа из вас потекла. Тогда вы поняли бы, что к чему!

Яков растерянно глядел в сытое квадратное лицо Шорина, со страхом думая, что тот видит его, Якова, насквозь; и чем больше слушал он этого злоязычного неотвязного человека, тем острее ненавидел и боялся его, тем сильнее тянулся к нему: чуялось, носит в себе этот человек тяжкие обиды его, Якова, на людей, думы его тайные, и вот выскажет их сейчас, научит Якова, как жить дальше и что делать теперь.

Но Шорин умолк неожиданно. Нахмурившись и отвернувшись к стене, затих до самого вечера. Яков долго томился в думах и только начал было дремать, как Шорин грузно повернулся вдруг и разыскал в густеющих сумерках горящими глазами его лицо:

— А слыхал ли ты, дорогой Яков Матвеич, что жил на свете такой старик, который давным-давно всю твою судьбу наперед определил и гибель твою предсказал?

— Врешь! — испуганно поднялся Яков, мелко крестясь. — Из святых отцов церкви старец этот?

— Нет, из ученых. Немец. Энгельсом звать.

Яков облегченно вздохнул.

— Судьба моя богу единому известна, никому больше.

Вскинув на лоб черные кустики бровей, Шорин блеснул зубами:

— Одного только старик тот предвидеть не мог, что раскулачат тебя и в лес пошлют бревна пилить. Не предполагал он, что таким дураком ты окажешься!

Забрал сердито серые волосы на макушке в горсть и придвинулся к Якову вплотную.

— Как только, говорит, власть в свои руки возьмем, помещиков сразу — по боку, мужиков победнее в артель помаленьку будем переводить, а мужикам побогаче подумать дадим: захотят в артель идти — примем, не захотят — пусть живут, как знают. Все равно, говорит, хозяйству ихнему гибель придет. Насилия, говорит, применять к ним, наверное, не придется. Сами одумаются. Жизнь, говорит, научит уму-разуму эти крепкие головы…

Отпрянул от Якова в угол и спросил строго оттуда:

— А ты одумался?

Заикаясь, Яков сказал ядовито:

— Вижу, востер ты больно! Коли знал все это, почему же не упредил меня, да и о себе не позаботился? Ага!

Шорин совсем выполз из угла и ласково потрепал Якова по плечу.

— Упреждали тебя, дорогой Яков Матвеич, не раз упреждали. После революции хотел ты помещичьей земельки себе загрести, да и у мужиков прихватить заодно. Тряхнула тогда за это Советская власть тебя маленько?

— Маленько! — зло ощерился Яков. — Кабы маленько, а то пудов сто хлеба комбедчики-грабители выгребли, конную молотилку да лошадь взяли. А покосу опять же отхватили сколько?!

— Ага! — обрадовался Шорин. — Упредили, значит: «Не жадничай, Яков Матвеич, не тяни руку за чужим добром, живи при Советской власти смирно». А ты одумался? Нет! Озверел ты да бунтовать начал, пошел Колчаку помогать Советскую власть бить!..

— Положим, не ходил я…

— Пошел бы, кабы случай подвернулся.

У Якова запрыгала борода, он сел, округлив глаза, как сыч.

— А ты как же думаешь, мил человек?! Чтобы я своего кровного не жалел! Лодырям все задарма отдать? Ишь ты, ловкач какой! На-ко, выкуси!

Внимательно разглядывая фигу, Шорин ласково улыбнулся.

— Да ведь отдал же нынче, однако!

Яков крикнул шепотом, задыхаясь:

— Отняли у меня! С кровью вырвали.

— Советская власть еще тогда же, сразу после революции, к ногтю бы взяла тебя, да силы у ней для этого было маловато…

— То-то и есть! Без хлеба-то немного напрыгаешь.

— Когда нэп она ввела, опять же упредила, что терпит тебя временно. Вот тут-то бы и одуматься тебе! А ты обрадовался сдуру-то: «Теперь, дескать, воля дана мне, что хочу, то и ворочу!» И начал землю арендовать у безлошадников, нанимать батраков себе, хлебом спекулировать, да еще и посмеивался: «Дескать, на наш век дураков хватит!» А того и не заметил, что ловушку тебе Советская власть поставила. Стукнула она тебя налогом индивидуальным, но и тут в разум ты не вошел, а, наоборот, ошалел от злости: начал хлеб в землю хоронить, чтобы по твердой цене государству его не отдавать, да за обрез взялся — сельсоветчиков, активистов, селькоров бить. А тем временем Советская власть начала мужиков в артель сбивать, и остался ты ни с чем. Шкуру-то драть тебе стало не с кого. Как увидел ты свой конец — взвыл волком, озверел совсем и начал колхозные постройки жечь, скот колхозный травить, а где удалось тебе в артель пролезть, принялся на воровство колхозников подбивать да артель растаскивать. Ну, а Советская власть учит мужиков: «Хватит нам с Яковом в кошки-мышки играть, берите-ка его под самый корень!» Тут и погибель ты свою нашел.

Сокрушенно покачивая серой лохматой головой, Шорин выругал притихшего Якова.

— Ослеп ты совсем от жадности, вся беда твоя в этом! — Подвинулся ближе и опрокинул вдруг его яростным шепотом: — Обошли тебя кругом, обложили, как медведя в берлоге, а ты сослепу-то — прямо на рогатину! Да брюхом!

У Якова пусто и холодно стало внутри, словно его выпотрошили.

Он молча лег и отвернулся к степе.

— Так или не так? — ударил его сзади Шорин вопросом, как молотком.

— Я человек малограмотный, — вяло отозвался Яков, — где мне понять! Но вдруг поднялся, зло блеснув глазами: — А про тебя тот старик ничего не говорил?

— Н-нет, — растерянно поднял брови на Якова Шорин. — Про меня разговора не было.

— Врешь! — опять закричал гневным шепотом Яков. — Раз едешь вместе со мной, значит, и о тебе сказано было. Скрываешь, стало быть.

— Ишь ты! — сердито удивился Шорин. — Даром что малограмотный.

— Не лыком шит! — похвалился Яков.

Страха перед Шориным уже не было, он нутром чуял, что Шорин говорит не свою, чужую, ненавистную самому себе правду, да и сам-то нисколько не лучше его, Якова, хоть и прячется за словами. Скрывая злую обиду, Яков спросил его дружелюбно:

— За что пострадал-то, добрая душа?

— Да как тебе сказать… — недовольно поморщился Шорин. — Подвели под обух меня друзья-товарищи…

— Все ж таки?

— Я, вообще, по торговому делу служил, — вздохнул Шорин. — Должность большую занимал, ответственную. Жил бы теперь в Москве, кабы случай не помешал.

— Хапнул, что ли?

Покосившись на Якова, Шорин не сразу ответил ему.

— Капитала через мои руки много шло: машины там разные и удобрения химические для коммун да артелей. Без моей подписи ни пуда не отпускали. Только раз приезжают ко мне мужики из дальней волости. За молотилками и суперфосфатом. Состоятельные, видать, оборотистые такие мужики. Вроде тебя. «Нам, — говорят, — пудиков триста бы этого самого первосвату, ну и молотилок сложных штук пять». А сами бумагу мне суют, вроде как они от товарищества. А бумага-то, вижу, липовая. Ни от какого они не от товарищества, а сами по себе. Не полагалось им ничего по закону, хоть и было у меня на складах много всего. А почему много: не брали машин дорогих некоторые по своей бедности, а удобрение не брали, надо сказать, по невежеству. Не знали его цены и пользы настоящей. А эти мужики, вижу, толковые, в их руках добро не пропадет. Взял да и дал им все, что просили. С излишком даже. Нате, хозяйствуйте!

— Ну и они тебе? — живо догадался Яков.

— Отблагодарили, конечно. Да пронюхал тут один из сослуживцев. Донес.

— Надо было и ему дать.

— Не взял.

— Мало ты, стало быть, посулил.

— Не потому. Выслужиться, паршивец, захотел.

Шорин перевел тяжелый взгляд в угол и вздохнул.

— М-да. Сделал вот добро людям, а теперь сижу за них…

Яков быстро сел, злорадно усмехаясь.

— Вот те и партейный! — хихикнул он в бороду. — Другим-то не велел небось, а сам хапнул. Как это понять, мил человек? Объясни-ка ты мне, пожалуйста?

И с торжествующим видом замолчал, ожидая ответа.

Шорин обернулся и весело вдруг подмигнул ему:

— Эх, Яков Матвеич! На то и щука в море, чтобы карась не дремал. Я-то был партийный, да желудок у меня, слышь, беспартийный. Я-то сознаю, но он-то не сознает, он-то свое требует. К тому же понимать надо, куда дело-то идет. Вовремя не подумаешь о себе — пропадешь без толку.

И заговорил быстро, горячим шепотом:

— Рассуди ты сам, коли можешь! Первое дело: нужен ли мужику социализм? Тебе вот, например?

— Век бы его не было. Это вашему брату да рабочим нужно. Привыкли вы ручки в брючки ходить.

— Второе дело: раз мужику социализм не нужен, можно ли его построить?

— Без мужика-то? С голоду подохнете все!

— Третье дело: раз его построить у нас невозможно, стало быть, разговоры эти о нем — пустая болтовня.

— Верно.

— Может быть, когда немцы да французы начнут строить, тогда и мы с ними. А они что-то не больно торопятся, не слыхать. Теперь четвертое дело: раз социализма не будет, придется нам к заграничному капиталу на поклон пойти, без этого не обойтись. А тем более сейчас, потому как состоятельного мужика мы разорили, от колхозов же толку не жди. Помучаются, помучаются, а все-равно распускать их придется.

И чуть слышно дохнул:

— Только уж не нынешняя власть распускать их будет. Нынешняя, слышь, качается. А люди, которые помогут ей свалиться, везде есть.

— Чую.

— И чужие державы подымаются против Советской власти. Понимаешь, к чему это ведет?

— Как не понять!

Яков не мог усидеть на месте, глядя на Шорина восхищенными глазами: «Умен, бес»!

Теперь-то уж знал он, Яков, что делать нужно: пусть думают недруги, что вырвали его из Курьевки с корнем, что конец ему пришел. Покажет еще он, Яков, свою силу, не век будет в высылке. Вот и Шорин говорит, что скоро все на свое место встанет. А уж он-то знает, собака, сам в коммунистах был. Раз готовят войну против большевиков державы заграничные, стало быть, Советской власти совсем недолго жить осталось. Только бы ему, Якову, вырваться поскорее отсюда.

«Бежать надо! — как в лихорадке думал он. — Или же…» — и потряс нетерпеливо Шорина за плечо.

— Слушай-ко, Алексей Дмитриевич, добрая твоя душа! Хочешь на волю поскорее? Я те научу. Сказывают, за хорошую работу гумагу ударную дают, а потом отпускают раньше срока на все четыре. Давай, брат, вместе! Я работать умею!

Шорин приподнялся удивленно и вдруг затрясся от смеха, откинув назад лохматую голову.

— Хо-хо-хо! Обойти, значит, старика того ученого решил и Советскую власть тоже? Да ведь как! Хо-хо-хо!

Умолк разом и ткнул острым ногтем Якова в грудь.

— Дурак! Сам к ним в ловушку опять лезешь. Им как раз это и надо, они ее давно для тебя устроили. За эту ударную бумагу ты лет восемь тут отстукаешь, а к тому времени только имя у тебя прежнее останется. Звать-то будут Яковом, а сущность твоя исчезнет. Сейчас ты еще орел, а через восемь-то лет вороной станешь. Хо-хо-хо!

Яков испуганно отодвинулся в угол, глядя оттуда на соседа ненавидящими глазами и часто крестясь.

— Чтоб те сгинуть, нечистая сила!

Поезд остановился среди ночи где-то в лесу. Утром охрана, увязая по пояс в снегу, пошла вдоль состава, настежь открывая двери теплушек.

— Выходи на свет!

Сплошной стеной по обеим сторонам дороги стояли в седом инее высоченные бородатые ели. Не только человеческих, даже звериных следов не видно было нигде на свежей пороше. От давящей тишины звенело в ушах.

Люди молча столпились у дверей, не решаясь выходить. Здесь предстояло жить: вырубать лес, корчевать пни, строить дома…

Зябко и страшно стало на душе у Якова Бесова, когда он вылез из вагона. Многотрудной и безрадостной представилась ему жизнь на этой новой и чужой для него земле.

Сняв шапку, он перекрестился.

Из крайних теплушек уже выводили лошадей и выгружали со звоном ломики, пилы, топоры, лопаты; на платформах торопливо снимали брезент с тракторов и автомашин. Люди быстро оживали: лучше рубить лес, чем сидеть в четырех стенах за решеткой.

Маленький усатый человек с жилистой шеей и острым красным носом, оглядываясь кругом, присвистнул насмешливо:

— Эх, ягодка, до чего же ты кислая!

Одиноко прозвучал чей-то басовитый смех, потом со всех сторон посыпались угрюмые шутки. С отчаянно-веселым озлоблением кто-то выматерился вдруг тонким голосом и закричал:

— А ну, разбирай инструменты! Чего едало-то разинули!

Лес загудел сразу от говора, крика, стука и звона.

Яков Бесов надел шапку и варежки, но все еще топтался на одном месте, не выходя из сугроба и слушая за спиной осторожный голос Шорина:

— Протестовать надо, Иван Григорьевич. Мы — интеллигентные люди. Какие же из нас лесорубы?

«Банкир» робко отвечал ему что-то, жалобно охая и вздыхая.

Сбоку явился дьякон с пилой, встал рядом, размашисто крестясь.

— Тебя как звать-то? Иаковом?

И положил на плечо ему тяжелую руку.

— Споем, Иаков, хвалу господу!

Яков пошатнулся под его рукой, переступил с ноги на ногу, тихонько ворча:

— Не за что вроде хвалить-то…

— Не богохульствуй, — сердито оборвал его дьякон. — За испытание, ниспосланное нам за тяжкие грехи наши…

И сняв шапку, запел трубно:

Яков тоже снял шапку и стал тоненько подтягивать ему. Так они стояли оба по колено в снегу и пели, пока заключенные, кто смеясь, кто ругаясь, а кто и крестясь, проходили мимо.

Надевая шапку, дьякон предложил:

— Потрудимся, Иаков, на Советскую власть. Сказано в святом писании: «Несть бо власти, аще не от бога».

— Куда денешься?! — печально вздохнул Яков. — Давай уж, отец дьякон, на пару с тобой. Силенка у тебя, видать, есть, да и я пока в могуте.

— Вот и хорошо, — обрадовался дьякон. — Бог труды любит!

Подобрав полы, он пошел вперед по утоптанной тропинке.

В лесу уже звенели кругом топоры и густо похрапывали пилы. Оранжевым пламенем ярко расцвел впереди костер.

Строгий красноармейский окрик встряхнул Якова:

— Чего стоишь, борода? Бери топор! Здесь никто за тебя работать не станет.

Яков взял топор и пошел за дьяконом, тоскливо думая: «Отсель не вдруг убежишь!».

Сзади, сбычив голову и неся пилу под мышкой, как портфель, неторопливо, след в след, ступал Шорин.

«Поглядим, ужо, хватит ли у тебя своего-то ума, чтобы отсель выскочить! — все больше наливался злой обидой на Шорина и ненавистью к нему Яков. — Еще, пожалуй, продаст, собака!»

Справа крякнула и протяжно застонала подрубленная ель. Вздрагивая острой вершиной, она сперва нехотя, потом все быстрее и быстрее начала падать на них.

Из леса зычно покатилось:

— Береги-и-ись!

Яков кинулся вперед, испуганно и мстительно думая о Шорине: «Пришибет, ведь, подлеца, пожалуй!»

И не мог заставить себя крикнуть ему, не оглянулся даже.

Но Шорин, тяжело топавший сзади Якова, в два прыжка обогнал вдруг его.

И тут же ель с шумом рухнула, грозно дохнув им в спины снежной пылью…

Весь день веял Тимофей рожь на току и до того руки отмахал, что за ужином ложки ко рту поднести не мог: пляшет в руке и все щи из нее — на скатерть.

Отпихнул с досадой блюдо со щами, налил молока в кружку. Хоть и колотилась она о зубы краями, а выпил кое-как.

Не успел из-за стола вылезть, постучали с улицы в окно. Кто стучит, разглядеть не мог в сумерках. Видно только, что прилип человек носом и черными усами к стеклу, глаза ладонями с боков загородил, шумит, требует:

— Одевайся. Тимофей Ильич, да выходи поскорее!

И по голосу не признал никак. Заторопился испуганно: «Уж не случилось ли какой беды?»

Пиджак на плечи накинул, выскочил на крыльцо. Глянул, а это вон кто: Трубников, председатель. Стоит посреди двора, ноги журавлиные расставил, руки закинул за спину, кепка на лоб нахлобучена, задумался о чем-то.

— Пошто звал-то, Андрей Иванович?

Вскинул голову Трубников, пошел навстречу, виновато говоря:

— Не придется, видно, отдыхать сегодня тебе, Тимофей Ильич.

— Что так? — подивился недовольно Тимофей.

— Зерна много на току лежит. Григорию Ивановичу не углядеть за полем и за током…

— Али я сторож? — обиделся Тимофей. — На ток можно и ребят бы послать, нето бабу какую-нибудь. Умаялся шибко я нынче…

— Знаю! — не дослушал его Трубников. — Но все ж таки придется тебе идти. Заодно уж там ржи нагребешь, по весу, мешков тридцать. Государству шесть подвод с утра посылаю.

И рот было раскрыл Тимофей, чтобы отказаться, да опередил его председатель. Подняв острый нос и темные глаза, сказал тихо и сердито:

— Понимать обстановку надо, Тимофей Ильич. Ни часу лишнего хлеб на току держать нельзя, а тем более без охраны. Около хлеба сейчас верные люди находиться должны.

Ну как тут откажешься! Небось не ко всякому такое доверие председатель имеет. Да и то верно: случись что с хлебом — беда ведь всему колхозу…

Вздохнул Тимофей, пошел в сени.

— Погоди, Андрей Иванович, фонарь я возьму.

Трубников сразу повеселел даже.

— Я тебя, Тимофей Ильич, на пост все равно что разводящий, сам отведу. Берданка-то есть?

— Нету, — отмахнулся хмуро Тимофей. — Да и к чему она мне?

— Без оружия нельзя никак. Бери хоть коромысло! — шутливо приказал Трубников.

И пока до околицы вместе шли, не унимался:

— А устав караульной службы знаешь?

— Как же, учили в армии-то! — улыбнулся, наконец, и Тимофей. — Не щадя жизни, значит, охранять имущество или там что другое…

— Вот, вот. Поста ни в коем случае не покидать. Ежели разводящего и командира в живых нету, с поста может снять только сам председатель ЦИКа Михаил Иванович Калинин. Ясно?

Полем кто-то шел или ехал навстречу им, пугая кашлем сонных ворон. Одна за другой они тяжело поднимались с изгороди, перелетая с места на место.

— Сторож, должно быть! — остановился Трубников.

Задевая картузом и дулом ружья желтую кособокую луну, воровато глядевшую из-за черных рогатых овинов, на пригорке вырос, как из-под земли, верховой. Застучал в бока лошади пятками, зачмокал торопливо.

— Н-но, колода!

И, наезжая прямо на Тимофея, сердито окликнул:

— Что за народ?

— Свои, дядя Григорий, — посторонился Тимофей. — Придержи рысака-то, ноги мне обомнет…

— Здорово, кавалерия! — с шутливой важностью приложил Трубников руку к голове. — Почему рапорта не слышу?

Григорий смешно приосанился, расправляя костлявые плечи и спину. Козырнул в ответ, шевеля в улыбке усами:

— Здравия желаем… от всего людского и конского состава!

Слезая с лошади, сказал тревожно:

— В Долгом поле, Андрей Иванович, два суслона ржи увезли…

— А ты для чего поставлен? — построжел сразу Трубников.

Григорий виновато вытер ладонью мокрые усы:

— Не углядел, Андрей Иванович. Главна беда — кашель меня одолевает, за версту слышно. Второе дело… народ голодный, а хлеб — рядом. Тут и не хочешь, да согрешишь… Огонек имеется?

— Выходит, и ты согрешить можешь? — испытующе покосился на него Трубников, тарахтя в кармане спичками.

— Ноги вытяну, а колхозное не возьму, товарищ Трубников, — голос Григория дрогнул от обиды. — Не ела душа чесноку, не будет и вонять.

— Коли так, зачем другим оправдание ищешь? — укорил его жестоко Трубников.

Григорий присунулся к огоньку, бережно укрывая его задрожавшими руками. Раскурил с трудом цигарку, глубоко втягивая и без того впалые щеки. Он еще больше похудел в последние дни, редкие желтые усы его обвисли, глаза светились угрюмо.

Глядя на него, Трубников потупился.

— Тебе бы, Григорий Иванович, полежать недельку, отдохнуть. Нарядим Егора Кузина вместо тебя, пока поправишься.

Григорий усмехнулся невесело:

— Успею еще належаться-то. А поправиться — где уж!

Махнув рукой, заговорил скучно и нехотя:

— Чахотка у меня, провались она пропадом. Чую, что не протяну долго. Нутро гнилое, потому и кашель такой. С испода. Креплюсь, креплюсь, а не могу удержаться никак.

И пожалел вдруг с глубокой тоской:

— Три годочка всего-навсего и довелось мне поработать в колхозе-то! До этого, в единоличности-то, больно уж маялся я шибко, Андрей Иванович. Теперь бы только вот и жить! Дела в колхозе у нас, вижу, поправляются год от году, да помощники в семье подрастают друг за дружкой, а я вот… Силы, у меня не стало! Глазами-то все бы сделал, а как возьмусь — одышка берет. Обидно мне, и от людей совестно, что колхозу не могу в нонешней трудности помочь…

Жадно затянулся дымом и поднял на Трубникова умоляющие, глубоко запавшие глаза.

— Ты уж, Андрей Иванович, не сымай меня со сторожей. Больше ни на что не годен я, так хоть этим колхозу послужу. А вор от меня не уйдет. Найду, не сумлевайся.

Нагнув голову, Трубников судорожно сглотнул воздух.

— Сторожи, Григорий Иванович. Я не против, ежели можешь. Все ж таки помощь нам оказываешь, да и самому при деле веселее.

— Ну, спасибо! — обрадовался Григорий. Взгромоздившись на острый хребет лошаденки, подобрал поводья.

— Мешаешь ты, Андрей Иванович, тут некоторым людям. Поостерегся бы.

— А что? — насторожился Трубников.

— Кабы, говорят, не председатель, можно бы сейчас рожь-то из-под молотилки да и на мельницу. А государству, говорят, погодить бы пока сдавать. Вот какая агитация идет…

Щеки Трубникова густо потемнели. Спотыкаясь в словах, он заговорил вначале глухо, медленно, а под конец распаляясь все больше:

— Нам Красную Армию да рабочих накормить сперва нужно. Сами-то уж перебьемся как-нибудь… неделю-другую. Получим вот аванс зерном завтра… от обмолота. Хоть и маленько, но все ж таки… А рабочему да солдату где хлеб взять, если мы им вовремя не дадим?

— Ясно-понятно, — отозвался Григорий негромко. — Должны мы об них думать. А как же иначе?

Круто завинчивая ус, Трубников сверкнул в темноте глазами:

— Закон переступать не позволю! Сначала — государству, а себе — потом. Фунта лишнего не дам хлеба никому! В прошлом году не Советской власти, а кулацкой агитации поверили: «Раз, дескать, государство весь хлеб все равно у колхозников подчистую возьмет, незачем его и с поля убирать!» Сколько пшеницы-то под снегом оставили? Вот и пусть позлятся теперь на себя, пусть в кулак посвищут!

Тимофей, молчавший все время, поднял вдруг на председателя бороду.

— Нехорошо, Андрей Иванович, обиду на народ в сердце носить. Ну, ошиблись люди, мало ли бывает! Ведь и вы с бригадиром нашим, Савелом Ивановичем, партийные, в этом деле не без греха…

— Ты на что это намекаешь? — сердито повернулся к нему Трубников.

Не опуская голову под его упругим взглядом, Тимофей не ответил, сам спросил с укором:

— Али вам неколи было в прошлом году втолковать, людям, что неладно они делают? Пошто было судом-то всех стращать? Да рази ж это правильно? Неужели народ слов других не понимает?

Трубников отвернулся, надвинув кепку на самый нос, не сказал ни слова.

Тронув поводья, Григорий заворчал:

— Ночами-то, Андрей Иванович, не ходил бы сейчас…

И поехал прочь, все покашливая там, в сумерках, тихонько, словно боясь, что заругают за это.

— Верно ты давеча говорил, Андрей Иванович, — собираясь идти, забеспокоился Тимофей. — Везти надо хлеб, не мешкая. А то и вправду не случилось бы какого греха. Мало того, что лиходеи лапы к нему потянут, так ведь иной и честный колхозник, гляди того, позариться может из нужды да по слабости характера. И возьмет-то на одну лепешку, а суд ему, сердешному, тот же будет: десять лет!

Трубников поднял рывком воротник пиджака, поеживаясь от свежего ветра.

— Добры вы все больно! Уж если на колхозное человек позарился, какой же он после этого честный?

Круто зашагал по дороге и уже откуда-то из ночи сказал зло:

— Гляди там в оба. В случае чего, спросится и с тебя…

Прямо по жнивью Тимофей пошел к овинам, обиженно думая: «Никому доверия от него не стало. И с чего лютует?»

Но тут же возразил сам себе:

«Да ведь и то надо в толк взять: не за себя человек, за колхоз ратует. Ему сейчас тоже нельзя вожжи опускать. Ежели потачку людям даст, они же сами его после корить за это станут».

Махнул со вздохом рукой.

«И не разберешь, где тут правда-то!»

До самых овинов шел в непривычных, трудных думах, но как только потянуло навстречу родным теплом сушеной ржи и горько запахло остывшей золой, взволновался радостью: «Зерно полное ноне, примолотистая будет рожь! Кабы еще яровые убрать вовремя, были бы с хлебом!»

Перелезая низкую изгородь, поднял голову и… вздрогнул. Около вороха ржи, пригнувшись, возился человек.

«Вор!» — так и обдало Тимофея жаром. Вглядевшись в темноту, увидел: сидя на корточках, спиной к нему, человек торопливо нагребал из вороха зерно в мешок.

Неслышно ступая, Тимофей подошел к нему и ухватил за шиворот.

— Стой!

Человек испуганно рванулся в сторону и молча потащил Тимофея за собой, шаря по земле руками. Рубаха затрещала на нем.

Тимофей высоко взмахнул железным фонарем.

— Зашибу!

Вор сник сразу, перестал сопротивляться и медленно оглянулся через плечо. В темноте увидел Тимофей белое бородатое лицо Назара Гущина с крючковатым носом и выкаченными в страхе ястребиными глазами.

— Назарко! — охнул Тимофей, выпуская его из рук.

— Я это, Тимофей Ильич, — тяжело дыша, прохрипел Назар и, воя, ткнулся Тимофею в ноги.

— Пожалей, Тимоша! Не губи, родной.

Тимофей опустил фонарь, стуча зубами и спрашивая шепотом:

— Как же это ты, Назар, на такое дело решился?

Не поднимая головы с белеющей на затылке плешинкой, Назар выл:

— Тюрьма ведь мне теперь, голубчик…

— Вставай! — зло и угрюмо сказал Тимофей. — Из-за жадности своей на коленях ползаешь…

Назар сел, вытирая слезы и жалобно вздыхая.

Стоя над ним, Тимофей спросил в отчаянии:

— Ну, что мне с тобой делать? К Андрею Ивановичу пойдем. Кабы ты у меня взял — бог с тобой! А ты вон куда — на обчественное руку потянул.

— Не погуби, соседко! — горько зашептал Назар, припадая опять к опоркам Тимофея. — Нужда заставила, видит бог…

— Врешь! Хлеб у тебя есть. Оба сына и бабы работают, да и сам ты в силе.

— Правда твоя, пожадничал, верно, — торопливо согласился Назар, трясясь всем телом. Захлюпал опять, прикрывая лицо руками. — Не столь тюрьмы боюсь, Тимофей Ильич, сколь суда людского. Отпусти. В жизнь теперь чужого не возьму. Как перед богом…

— Неладно ты, Назар, живешь! — покачал головой Тимофей, садясь рядом с ним. — Старая-то жизнь укатилась, а ты все вдогонку ей глядишь. На себя наступить не можешь.

Голос его потеплел вдруг.

— Век я не забуду, как Синицын Иван Михайлович, первый наш колхозный председатель, в колхоз меня обратно звал: «Ты, — говорит, — Тимофей Ильич, сам против себя восстать должен. Вот как!»

— Истинную правду сказал, царство ему небесное! — перекрестился Назар.

— То-то и есть! — сердито вздохнул Тимофей. — А ты себя жалеешь, не хочешь супротив себя идти. От колхозной-то работы все прочь да прочь…

— Никому, Тимофей Ильич, не говорил, а тебе скажу, — зашептал вдруг Назар, придвигаясь к Тимофею ближе. — Хвораю ведь я, истинный бог. Червяк во мне сидит, под самым сердцем. Сосет он меня, проклятый. Давно уж. Как раз в тот самый год, как начали колхозы заводить, стал я худеть: что ни поем, все обратно выкидываю. Только масло коровье да сметану и принимала душа. Поехал я тогда к фершалу, в Степахино. Он-то мне и сказал: червяк, говорит, у тебя в нутре сидит. Солитер называется. Ежели, говорит, его не уничтожить, он до десяти аршин вырастет и совсем тебя может задушить. Червяк этот, говорит, все равно что буржуй али другой эксплататор: ему подавай что получше, и чем больше ты его ублажаешь, тем больше он растет. И уничтожить его не так просто. Ежели голову оставишь, опять вырастет, хоть и не больше она булавочной. Того червяка фершал во мне истребил тогда. Но сдается мне, что голову его, холера, оставил. Со зла. Я ему, вишь, перед этим полпуда масла посулил за лечение, а он до того взъелся, что хотел меня в ту минуту из больницы выписать. С норовом оказался. А теперь что же? Теперь-то я уж сам вижу: оттого я такой и жадный, что опять взялся расти во мне червяк и требует своего…

Тимофей почесал бороду, спросил недоверчиво:

— Пошто же он, червяк-то твой, на чужое тянется?

— Он — животная, — пояснил охотно Назар. — Не разбирает, свое али чужое. Ему только давай что получше.

— Врешь ты все, Назар! — нахмурился Тимофей. — Неужели он рожь немолотую жрать будет? Какой в ней скус?

Назар озадаченно умолк, но тут же нашелся.

— Откуда он знает, рожь это али нет? Ему только давай!

— Пропадешь ты с этим червяком! — пожалел его Тимофей. — Езжай опять к фершалу скорее, пока не поздно.

— Как не пропасть! — со слезой в голосе согласился Назар. — Сам видишь, под обух он меня подвел.

Покачал горестно головой.

— Не знаю, дружок, что мне теперь и делать с тобой!

Тимофей зажег фонарь, встал и приладил его около весов. Сказал тихо и сурово:

— Большой грех я на душу беру перед колхозом, что укрываю тебя, Назар. Коли у тебя совесть есть, помни про это…

— Да я… господи, Тимофей Ильич! Дорогой ты мой, да провалиться мне на сем месте, чтобы я…

Тимофей перебил его:

— Ну, некогда мне больше балакать с тобой, Назар. Надо рожь вон в мешки убрать. Коли уж пришел сюда, помог бы! Несподручно мне одному-то.

— С большим моим удовольствием! — вскочил живо на ноги Назар. — Сказал бы ты раньше, сколь бы уж теперь насыпали…

Будто и не случилось ничего, оба дружно взялись за дело. Назар держал пустые мешки, а Тимофей сыпал в них зерно из вороха железной мерой, потом вместе завязывали, взвешивали и клали в штабель около весов. К утру до того уморились оба, что, присев отдохнуть около зарода соломы, так рядышком и уснули сидя.

Разбудил их кашлем Григорий, проезжая мимо.

— Отдохни, Григорий Иванович! — позвал его Тимофей.

Привязав лошаденку к изгороди, Григорий подошел, присел на весы, устало вытянув худые ноги. Поскреб нерешительно лысину под картузом.

— Ты мне, Тимофей Ильич, мучки не дашь ли взаймы с полпудика? Хотел я у соседей занять, и рады бы они помочь, да сами бедствуют. А у меня робята поотощали шибко… Ясно-понятно, при такой работе да на одном приварке без хлеба много не потянешь! Я вот и не работаю, да и то еле ноги таскаю.

Тимофей с Назаром опустили разом головы, боясь взглянуть друг на друга.

Кося в сторону ястребиные глаза, Назар сказал смятенно и торопливо:

— Заходи ужо ко мне, Григорий Иванович. Есть у старухи моей мука. Бери хошь пуд.

Григорий вытер мокрые щеки рваным картузом.

— Выручил ты меня, Назар. Спасибо тебе…

За овином хрустнула тихонько изгородь, застучали глухо сапоги по плотной земле.

Повернув голову, Григорий прислушался.

— Сам. По походке чую.

Тимофей обеспокоенно поднялся, ворча:

— И чего ему не спится?

— Забота, видать, гложет! — отозвался Григорий, остро вглядываясь в серые сумерки. — А как же!

Трубников поздоровался, с довольным видом оглядел поленницу мешков, похвалил Назара:

— Вот молодец, что догадался Тимофею Ильичу помочь!

Но увидев его голую спину и свисающую клочьями с плеч рубаху, быстро окинул всех подозрительным взглядом.

— Дрался ты, что ли, с кем ночью, Назар.

— Бог с тобой, Андрей Иванович! — испугался Назар. — Стал, слушай-ка, мешок со спины сваливать, а рубаха — тресь! Так и поползла вся. Тимофей Ильич не даст мне соврать. Оба мы с ним подивились, до чего же ситец ноне слабый. Единожды и надевана была рубаха-то, истинный Христос!

Григорий, вставая, сказал угрюмо:

— Нашел я вора-то, Андрей Иваныч…

— Кто? — так и дернулся весь к нему Трубников.

Глядя под ноги себе, Григорий заговорил так же угрюмо, с трудом выдавливая слова:

— Даренов… Семка. В бане у него нашел я снопы-то. Он в Степахино позавчера ездил. На старом ходке. Сказывал мне конюх — ночью вернулся. Ну, поглядел я шины у ходка. Три заклепки на них. И след по земле от тех же самых шин. В аккурат до самой бани. Опять же, колоски ржаные торчат в ходке, меж досок. Зернышки тоже, стало быть. А на ходке этом николи хлеб не важивали.

Григорий растерянно потеребил усы.

— И как тут быть, Андрей Иванович, прямо не знаю! Баба-то ведь у него депутат сельсовета. Вот какая штука-то! Оно, конешно, Парашка тут ни при чем, не знает она ничего… Ну только и на нее через мужа позор. Жалко бабу!

— Бери понятых и составляй акт! — негромко приказал Трубников.

Лицо его медленно серело, а глаза все суживались, пока не стали черными щелочками.

— Семку этого я в прошлом году раз пять в правление вызывал во время уборки. Лодырь он и саботажник. И не должны мы таких людей жалеть. Из-за них мы нынче лебеду едим. И Парашка жалеть его не будет…

Трубников сел на мешок, стал свертывать цигарку, но руки так и ходили у него ходуном: табак сыпался на землю, бумага рвалась между пальцами…

Он положил кисет в карман и долго сидел не двигаясь, уставив глаза на брошенные кем-то кверху зубьями грабли.

Согнув костлявую спину, Григорий молча пошел к лошади.

— Идти и мне надо, пожалуй! — нерешительно затоптался на месте Назар. — Поди, старуха завтракать ждет…

— Мешок-то свой не забудь! — поднял вдруг голову Трубников.

Назар вздрогнул, торопливо подобрал около весов полосатый мешок и пошел прочь, тяжело волоча ноги и вобрав голову в плечи.

Тимофея так и прожгло насквозь тревожное сомнение: «Ладно ли сделал, что не сказал раньше сам председателю про Назара?»

Со страхом ожидая, что скажет сейчас Андрей Иванович, он медленно, как скованный, стал подметать рассыпанные на току зерна, прибрал и поставил на место грабли, метлы, гребло…

— Иди и ты домой, Тимофей Ильич! — неожиданно тепло и ласково заговорил Трубников. — Отдыхай. Я тут один теперь дождусь, пока подводы подойдут.

И, пока одевался и подпоясывался Тимофей, стоял у него в горле сухой колючий ком…

— А после обеда кликнешь Назара, — слышал он, уже как во сне, голос Трубникова, — да ступайте с ним распечатывать дом Яшки Богородицы. Уговор с бригадиром есть. Перегородки там, печку, полати — все вон! Лавки, полки, божницы — тоже к едреной бабушке. Вымоем, проветрим, чтобы и духу кулацкого не было. Сделаем там читальню, а то негде культурную работу развертывать.

Назар и головы не поднял, когда стал его Тимофей на работу звать.

Обеими руками держась за живот и согнувшись, он сидел босиком на нижней ступеньке крыльца и словно прислушивался к чему-то.

— Сосет? — сердито усмехнулся Тимофей.

Назар вскинул на него тоскливые глаза.

— Страсть! Прямо всего так и выворачивает.

Слабо улыбнулся и понизил голос:

— Я, слушай-ко, Тимофей Ильич, как пришел с току-то, до того обозлился на червяка своего, что решил его как ни то извести. Старуха мне как раз шаньги со сметаной поставила на стол. Я было и подсел уж к ним, да спохватился: «Это он, холера, на сметану-то меня манит! — Сам думаю: — Шалишь! Я те сейчас попотчую!»

Назар злорадно хохотнул.

— Налил, слушай-ко, из лампы керосину да и тяпнул полстакана: «Кушай на здоровье!»

— Что ты?!. — испугался Тимофей.

Не слушая, Назар продолжал:

— Как взвился он во мне — в глазах позеленело сразу. Не понравилось ему, значит. Веришь, пять раз он после этого во двор меня гонял. Сбегаю туда, да опять на вольный воздух. В избу уж и не захожу…

— Не отравись сам-то, смотри! — посочувствовал ему Тимофей. — Вон у тебя и нос завострился.

— Один уж конец! — закрыл глаза Назар. — Я вот погожу маленько, да хвачу еще дегтя сапожного. Либо смерть приму, либо доконаю этого червяка. С ним тоже не жизнь! Ты ступай, Тимофей Ильич. Ежели оклемаюсь, приду помочь тебе погодя…

Лицо Назара начало зеленеть, он беспокойно завозился на месте, блуждая глазами. И вдруг кинулся через двор крупной рысью в хлев, с яростной радостью приговаривая:

— Не любишь, прорва? То-то?

Махнув рукой, Тимофей не стал его дожидаться, пошел к концу улицы.

Громадный дом Якова Бесова стоял на самом краю деревни. Из-за вековых берез и лип, росших вокруг, он был почти не виден. Тимофей прошел по большому пустынному саду, оглядел дом со всех сторон хозяйским глазом и постучал обухом по углам. Срубленный из кремневой сосны еще прадедами Бесовых, дом врос в землю и покосился, но все еще был крепок. Разве что требовалось перебрать его да заменить внизу ряда три бревен. С наглухо заколоченными окнами он казался сейчас слепым.

Тимофей плюнул в ладони, вытащил из-за ремня топор и начал отбивать от косяков доски. Дом приоткрыл один глаз, другой, третий и скоро всеми черными окнами мрачно глянул на улицу.

— Ну вот! — как живому, сказал ему Тимофей. — Дождался хозяев!

Все двери были заперты изнутри. Тимофей вынул из одного окна рамы, поставил их бережно в саду к березке, а сам пролез внутрь. Под ногами застонали и заскрипели-рассохшиеся половицы. С непонятным страхом начал открывать Тимофей двери пустых горниц, одну за другой. Во всем доме стоял холод, на полу валялись какие-то тряпки, рваные газеты, стружки, осколки разбитой вазы. На божницах висела пыльная паутина.

Тимофей толкнул ногой дверь в сени. По сеням ходил одичавший ветер, шевеля седую кудель, клочьями торчавшую из пазов, и жалобно скулил где-то под самой крышей.

Захлопнув дверь, Тимофей поскорее вернулся в горницу и сел на старый стул отдохнуть. Прямо перед собой увидел вдруг на полу большое бурое пятно.

Может быть, здесь когда-то опрокинули краску, а может, въелось в половицы пролитое масло, но Тимофей убежден был, что это кровь убитого здесь зятя Бесовых Сильверста. Именно тут лежал Сильверст, и из проломленной головы его текла на пол густая темная кровь.

Сказывали, что дед Якова Бесова Никита жил бедно, ходил каждый год наниматься в работники к помещикам за реку и перебивался кое-как, не имея даже коровенки. Никто не знал, откуда у него появились вдруг деньги. Одни говорили, что Никита путался с конокрадами и будто бы сам свел в деревнях и продал на конной не одну лошадь.

Другие уверяли, что деньги у Никиты появились вскоре после убийства богатого рыбинского закупщика, которого нашли в лесу зарубленным и ограбленным.

Как бы то ни было, а сын Никиты Матвей уже открыл в деревне большую лавку, скупал кожи по всей округе и имел небольшой кожевенный завод. Тимофей хорошо помнил Матвея, дожившего до восьмидесяти трех лет.

Это был высоченный старичище, весь черный и крепкий, как горелый пень. Он держал в страхе всю деревню. Староста чуть не за полверсты снимал перед ним картуз. Сам пристав не раз заезжал к Матвею, а попы гостили у него каждый праздник.

Матвей был еще жив, когда Тимофей пришел к сыну его, Якову, наниматься на кожевенный завод. Яков, длиннорукий и сухой, со впалыми глазами и тощей грудью, вышел к нему на крыльцо.

— Желаешь поработать? — тоненьким голосочком спросил он, пощипывая редкие усики. — Так-с…

— Кто там? — загудело в горнице. Яков бегом кинулся туда.

— Тимошка Зорин пришел, папаша.

— Это Илюшки беспалого сын? Что ему, голозадому?

— На завод хочет…

Тимофей затаил дыхание. Старик долго и гулко кашлял, потом сказал:

— Возьми. Только больше пятерки не давай.

Яков снова вышел на крыльцо, вздохнул, почесался.

— Приходи завтра. Подумаем…

Тимофей снял шапку и низко поклонился, униженно говоря:

— Порадейте уж, Яков Матвеич! Сами знаете: баба у меня сейчас хворая, ребятенки малы, ни лошади, ни коровы… Чем кормиться?!

И с тех пор Тимофей начал работать на кожевенном заводе Бесовых, заступив место солдата-инвалида Архипа, который порезал на работе руку и умер в самый егорьев день от «антонова огня».

Три года промаялся работником Тимофей в вонючем и грязном подвале, где вымачивались и выделывались кожи.

Страшно было теперь даже вспомнить, как люди возились в этой грязи и дышали целыми днями прокисшим, нездоровым воздухом. Иссиня-бледные, исхудавшие, они похожи были на грибы, выросшие на навозе в темном хлеву.

На четвертый год осенью Тимофей заболел и, совсем ослабевший, решился пойти за помощью к хозяину.

Старик Матвей хоть и умирал, а все еще держал весь дом и все дело в своих руках.

— Тебе что, Тимоша? — пропел тоненько Яков Матвеич, встретив его на кухне.

Тимофей молча переминался с ноги на ногу, комкая в руках шапку, пока не осмелился сказать:

— Прибавки бы, Яков Матвеич, оголодал совсем, болею…

И упал на колени:

— Сжалухнись, дружок! Век помнить буду…

Яков Матвеич улыбнулся и вежливо сказал:

— Пожалуйте к папаше.

Старик лежал в горнице на кровати, положив сухие руки и бороду поверх одеяла. Открыв острый глаз, воткнул его в Тимофея.

— Чего тебе?

От робости у Тимофея перестал шевелиться во рту язык, и он промычал что-то невнятное.

— Прибавки, папаша, пришел просить, — ласково и насмешливо подсказал Яков.

Старик поднялся, упираясь руками в постель и бренча ключами, подвешенными на шею. Волосы его были мокрые, голова тряслась, а на щеках горел смертный румянец.

— Гони вон! — страшно закричал он Якову и упал снова на подушку. — Дармоеды!

Правая половина лица его задергалась вдруг, круглый глаз перестал мигать, рот перекосился. Яков бросился к отцу и, как показалось Тимофею, начал душить его. После уж Тимофей догадался, что Яков снимал с шеи старика ключи. Плача и криво улыбаясь, он закричал отцу в самое ухо:

— Тятенька, где горшочек?

Но старик молчал, уставив на сына неподвижный глаз.

— Папаша! — умоляюще завопил Яков, вставая на колени и целуя руку ему. — Дорогой папаша, пропал ведь я… скажи, где денежки?

Метаясь по горнице, Яков Матвеевич наткнулся на Тимофея и отступил в испуге, словно впервые увидел его тут.

— Ты что? Кто ты? Почему стоишь?

Яростно кинулся на него, потащил в сени и ударом в шею сбросил с крыльца.

Тимофей встал, вытер ладонью разбитое лицо и поплелся прочь, тихо воя от боли и злобы. И тут пришла ему вдруг в голову страшная, неведомая дотоле мысль:

— А что, если бы… найти самому стариковы деньги? А то и взять, если уж на то пошло!

Несколько дней ходил он, точно скованный этой мыслью, не имея силы избавиться от нее. Одна другой ярче и соблазнительнее вставали перед ним и преследовали его неотступно жаркие мечты. Он уже представлял себе, что будет делать с деньгами. Сначала, конечно, купит лошадь, потом — корову, нет, две: одну — дойную, другую — нетель. А будут коровы — потребуется и сено. Нужен и поросенок, чтобы у семьи было мясо. Правда, мясо можно будет купить и не дожидаясь, пока вырастет поросенок. На зиму придется прикупить хлеба, одеть ребятишек, да и самому с женой не в чем выйти. Ведь что бы можно сделать с деньгами-то! Ведь если бы…

Но денег у Тимофея пока не было. Их держал у себя старик, который не сегодня-завтра умрет, так и не сказав никому, где они спрятаны у него.

Тимофей холодел от этой мысли. Надо было скорее, пока не поздно, увидеть старика, выпытать у него про деньги, а если добром не скажет, то и…

Вскоре Яков послал Тимофея за чем-то в дом. Только этого и ждал все последние дни Тимофей.

Выполнив поручение, он зашел на кухню к стряпке Лукерье.

— Обираться начал уж… — сказала та, — руками-то одеяло все так и щиплет, и щиплет, и шепотом добавила: — Попа привозили, соборовать.

Тимофей вздрогнул от страха и радости, когда старик зарычал вдруг из горницы:

— Кто там? Заходи сюда.

И захрипел, увидев Тимофея:

— Умираю, вот… посидел бы со мной.

Мелкие слезинки выкатились у него из глаз на бороду.

Он уже высох весь, побелел.

— Прости, коли согрешил в чем перед тобой!

— Бог простит, Матвей Никитич… — глухо сказал Тимофей, глядя в пол. И подумал, дрожа и бледнея: «Сейчас спрошу».

Но старик заплакал вдруг, по-детски всхлипывая и жалобно говоря:

— Вот сынок-то у меня каков, — горько шептал он, — денежки загреб и отца забыл, глаз не кажет…

Под Тимофеем пол от этих слов закачался.

— Не кормят они меня. Голодом хотят уморить, а то отравят. Принес бы ты мне хлебца!

Тимофей сходил на кухню и взял у стряпки кружку квасу и краюху черного хлеба. Старик жадно схватил квас и, опустив в кружку длинные усы, долго мочил их там, дергая горлом. Хлеб он, воровато озираясь, спрятал под подушку.

— Ступай скорее, а то Степанида увидит. Следят они за мной, — испуганно зашептал он.

И верно, в ту же минуту тихо выплыла из спальни и появилась в горнице, подметая шелковым платьем пол, пышная чернобровая Степанида — жена Якова. Голубые глаза ее покруглели от гнева, мелкие кудряшки задрожали на щеках, даже зеленые серьги, казалось, сверкнули злым огнем.

— Тебя кто звал? — зашипела она и топнула каблуком. — Вон отсюда, лапотник!

И, проводив в сени, сердито брякнула за ним щеколдой.

Через неделю старик умер. В народе говорили потом, что Степанида уморила его голодом.

Яков же заметно повеселел, стал еще больше важничать и завел себе новый дорогой тарантас — ездить по праздникам в церковь.

Сыновей у него не было, а две дочки учились в городе, в гимназии, и приезжали к нему только летом. Старшую звали Елизаветой, а вторую Липой.

Елизавета в мать была — такой же черной, полной и синеглазой, а Липа, наоборот, вышла в отца — худой, длинной и некрасивой. Обе они часто ссорились, любили все сладкое и целыми днями валялись в саду с книжками.

Якову трудно стало управляться с заводом и лавкой, и он сам подыскал Елизавете жениха — сына мелкого городского торговца. Вертлявый, с тоненьким и сладким голосом, он словно рожден был плутовать за прилавком. Звали его Егором, но он в первые же дни предупредил тестя:

— Папаша, запомните: меня зовут Жорж. В нашем деле надо иметь деликатность.

Мужики, однако, не разбирались в таких тонкостях и прозвали его по-своему: «Ерш», а когда хотели выразиться уважительнее, добавляли: «Никитич».

Ерш Никитич очень скоро оправдал эту кличку, оказавшись большим задирой и жуликом.

Вскоре вышла замуж и Олимпиада за сына лесничего. Нового зятя звали Сильверстом. Приезжал он к тестю редко. Красив был необыкновенно: тонкий, большеглазый, с высоко поднятой кудрявой головой.

Ходил Сильверст прямо, на людей глядел весело, с мужиками выпить любил. Плясать хорошо умел и песни петь. В делах же тестя не разбирался и не раз жаловался под хмельком Тимофею на одиночество. Таким он и остался в памяти Тимофея — лишним и чужим среди Бесовых.

Дело Якова Матвеича начало расти. Увеличился завод, к лавке сделали пристройку, а Ерш Никитич начал строить паровую мельницу.

Перед самой революцией он решил отделиться от тестя и уйти в свой дом. Никто не видел, как происходил раздел, но даже с улицы слышны, были крики, вой, ругань и рев в доме Бесовых. На третий день дележа зять с тестем схватились драться. Когда Сильверст стал их разнимать, Ерш Никитич в ярости ударил его безменом по голове. Тот даже не охнул. Заодно Ерш Никитич хотел прикончить и тестя, но Яков Матвеич успел убежать на чердак.

Драка, сказывали, произошла из-за золота, которое оставил будто бы Якову Матвеичу отец. Как ни клялся, как ни божился Яков Матвеич, что старик ничего ему не «отказал» перед смертью, Ерш Никитич ему не поверил. Сильверста похоронили, а Ерш Никитич бежал после убийства неизвестно куда.

Обезумев от горя и злобы на всех родных, Олимпиада собралась и уехала совсем к тетке в город. Елизавета тоже, забрав ребятишек, переселилась к свекру, и Яков Матвеич остались со Степанидой одни.

Перед свержением царя он продал недостроенную зятем мельницу. А однажды, придя на завод, хмуро сказал Тимофею:

— Зайдешь ужо за расчетом…

Наутро Тимофей долго ждал своего хозяина в прихожей.

Яков Матвеич вышел из горницы чем-то озабоченный. Вынув из кармана трешку, молча подал ее Тимофею.

— Все? — смелея от отчаяния, зло спросил Тимофей.

— Все! — сухо отрезал Яков Матвеич. — За одежонку и за сапоги, что при найме ты брал, вычел я…

Сам себя не помня, Тимофей молча размахнулся и стукнул Якова Матвеича кулаком по голове. Цепляясь за оконные занавески, за скатерть и таща за собой посуду со стола, Яков Матвеич нырнул в угол, истошно крича:

— Убива-ют! Кара-у-ул!

Не оглядываясь, Тимофей пошел в сени, провожаемый воем Степаниды.

А через неделю к Тимофею явился стражник и велел ему собираться. Голодные ребятишки испуганно забились на печку и подняли рев. Тимофей подошел к постели жены и долго стоял около нее, опустив голову.

А она не могла даже подняться после родов и только шевелила бескровными губами, жалуясь тихонько:

— Господи, царица небесная, как теперь жить-то будем?!

Разве стал бы я портить зря бумагу, кабы можно было поговорить обо всем с близким человеком?

Но кому же, как не бумаге, «повем я печаль свою», если друзья мои разъехались после института кто куда, а новых у меня все еще нет?

Сидишь дома один целыми днями, не с кем словом перемолвиться, вот и попробуй тут наживи друзей!

Да что днями? Последние полгода, как начал писать картину, неделями даже, бывало, на улицу не выходил, пока не кончался в тумбочке запас чая, сахара, хлеба и селедки.

Ну как тут не одичать!

В маленькой комнатушке моей повернуться нельзя было из-за разбросанных повсюду этюдов, подрамников и банок с красками. Работал я самозабвенно, много, но чем ближе подвигалась картина к концу, тем больше одолевал меня страх: «Не ошибся ли я где-то в самом начале?»

Уж, кажется, и тему взял самую злободневную, и этюдов привез из творческой командировки множество, и фигуры все «раздраконил» в картине до деталей, а чуял нутром, что не взволнует она людей.

Все чаще и чаще, сидя в глубоком раздумье перед записанным холстом, грустно вспоминал я, с каким чистым волнением готовил его: бережно натягивал на большой подрамник, решал целую неделю, каким способом лучше грунтовать, а когда загрунтовал и просушил, мечтал часами перед ним о будущей картине. Счастливое было время! Мысленно я уже видел свою картину: образы ее толпились передо мною, выбирая себе место в глубине холста и наливаясь живым цветом…

Так почему же сейчас не могу я воплотить их на холсте такими, какими представлялись они мне вначале? Почему же каждый взмах кисти уводит меня все дальше и дальше от замысла, а краска, не оживая на холсте, остается краской, так что можно узнать даже, где и почем она куплена. Напрасно бодрился я при этом, уговаривая себя не бросать работу: кисти сами валились у меня из рук и мною овладело равнодушие к своему творению, а за ним и отчаяние, ибо понимал я, что где начинается равнодушие, там кончается искусство.

В голову лезли тогда самые невеселые мысли, а волю к труду тихонечко начинало точить и разъедать ядовитое сомнение в своих способностях…

В один-то из таких горьких дней и зашли неожиданно ко мне два бывших однокурсника: Бажанов и Чикин.

Наверное, они встретились у моей двери случайно, потому что идти куда-нибудь вместе не сговорились бы никогда: до того яростно непохожи были друг на друга во всем, даже внешне.

Фома Чикин вызывал невольную к себе почтительность важным спокойствием, неторопливой речью, чистым белым лицом, каждой складкой добротного костюма. Впечатление основательности и достоинства несколько нарушали в нем только глаза. Ни на чем подолгу не задерживаясь, они беспокойно шныряли черными горошинами во все стороны.

Васю Бажанова незнакомые люди принимали по обличью за маляра, хотя происходил он из интеллигентной, культурной семьи. Вася не брился и носил страховидную рыжую бороду, ходил летом в футбольных бутсах, затасканной кепке и синей спецовке, измазанной красками, а зимой сверх того надевал «семисезонное», студенческое пальтишко «на рыбьем меху».

Но стоило лишь заговорить с Бажановым, увидеть его остро сосредоточенные и цепкие глаза, как люди сразу терялись в догадках, что за человек перед ними.

Фома Чикин не уставал напоминать всем о своем бедняцком происхождении, но что-то уж очень быстро обрел в институте этот бедняцко-мужицкий сын и городскую культуру, и хозяйскую предприимчивость. Уже на втором курсе Чикин стал Фомой Викторовичем, ибо никто из студентов не умел так быстро, как он, пронюхать и схватить на стороне выгодную халтурную работу. Около него всегда «кормилось» десятка полтора студентов. Набрав сразу несколько заказов, Чикин обычно только «руководил» работами как предприниматель, а деньги получал по каждому заказу наравне со всеми. От протестующих и непокорных исполнителей он быстро отделывался, не предоставляя им в следующий раз места в «своих» бригадах.

И после института Чикин остался самим собой: брал заказы, делал эскизы, сколачивал бригады художников, развозил их во все концы страны, а потом разъезжал по объектам как инспектор и работодатель, проверяя лишь исполнение.

Эскизы он писал легко и бойко, заказчикам они нравились, потому что всегда казались им необыкновенно актуальными и нужными именно сейчас, сегодня, как «яичко ко Христову дню». Неважно, что росписи, сделанные по этим эскизам, через год устаревали, по теме и нередко закрашивались во избежание конфуза. Это нисколько не смущало Чикина. Художников, серьезно и долго работавших над картинами или росписями, он открыто высмеивал: «Тугодумы. По уши сидят в плену у классиков. А нам нужно создавать быстрее свое, пролетарское искусство, не оглядываясь назад».

Слушая упреки в легковесности и приспособленчестве, Чикин уверенно и спокойно отбивался от критиков:

«Я не хлопочу о бессмертии и не боюсь упреков за то, что служу своим искусством партии и народу». После этого критики опасливо умолкали. «Попробуй замахнись на такого пламенного трубадура пролетарского искусства!»

Иногда пути Чикина и Бажанова в искусстве скрещивались. Хотя Чикин боялся и не любил Бажанова, но вынужден был считаться с ним и даже обращался к нему за помощью, когда получал серьезный заказ.

Пусть Бажанов был медлителен, пусть беспощаден был в своих требованиях, но в монументальной живописи он разбирался глубоко, умел работать и, главное, не боялся ответственности. Обычно Бажанов браковал даже утвержденный заказчиком эскиз Чикина, убеждая сбитого с толку руководителя предприятия:

— Ведь это задание, которое мы будем расписывать фресками, простоит не одну сотню лет. Оно донесет наше искусство до коммунизма. Так неужели вам не стыдно перед потомками за такое убожество мысли и чувства? Да разве такого изображения достойны люди социализма?

Чикин, тая злую обиду, почтительно терпел свое унижение перед заказчиком и даже улыбался при этом Бажанову, выдавая его за профессора. От профессора ведь не стыдно выслушать любую критику.

Но как только переделанный по совету Бажанова эскиз утверждался, дороги художников опять надолго расходились.

Бажанов и к себе был строг необычайно. Рассказывали, что однажды, окончив роспись в каком-то клубе, он заявил директору, что недоволен своей работой и от денег поэтому отказывается.

Директор долго ходил за Бажановым и, расхваливая его работу, уговаривал получить деньги, так как они были уже выписаны в ведомости и бухгалтер не знал, куда их девать.

— Ну, что поделываешь? — закричал еще с порога Бажанов. Прогрохотал на середину комнаты, опрокинув бутсами банку с клеем, и сел на койку. Взгляд его уже скользнул по этюдам и задержался на картине, отчего мне сразу стало как-то не по себе.

Чикин остался стоять у порога, боясь, очевидно, запачкать брюки или пальто.

Пока Бажанов раскуривал трубку, я повернул к нему мольберт с картиной так, чтобы она не отсвечивала.

— Подбился я деньгами, Алешка, — безучастно заговорил он, ероша тонкими пальцами бороду и не отрывая от картины похолодевших глаз. — Может, выручишь?

Даже не взглянув на сотенную бумажку, сунул ее в карман спецовки и пустил в бороду из ноздрей две прямые струн дыма.

— Молодец, Алеша! — снисходительно заговорил от двери Чикин, не глядя на Бажанова, но обращаясь явно к нему: — Вот изображена здесь всего лишь картина повседневного труда, а как в ней все значительно, приподнято, монументально. Чувствуется гражданственность и героичность. А какая звучность цвета!

Бажанов задымился весь от трубки, вот-вот вспыхнет пламенем, и тоже, не глядя на Чикина, спросил его:

— А к чему в жанровой живописи монументальность? Зачем в ней эта торжественность и повышенная звучность цвета? И совсем это неуместно тут, фальшиво даже. Разве в жанровой картине нельзя выразить глубокую мысль и сильное чувство естественно, органично?

Чикин, даже не ответив Бажанову, заговорил со мной:

— Я к тебе, Алеша, на минутку. Есть деловое предложение. Сколачиваем бригаду для росписи текстильного комбината. Поедешь? Эскиз уже утвержден.

— Что за эскиз? — равнодушно поинтересовался Бажанов, не поворачивая головы.

Пытаясь казаться тоже равнодушным, Чикин заговорил небрежно, а под конец все больше подогревая себя:

— Мой. Представляешь себе, на фасаде главного здания — идущий Сталин. Ну, тот, что на фотографии в фуражке и сапогах, с рукой за бортом шинели изображен. Монументально! Во всю стену. За пять километров будет видно. А пониже, с боков, для симметрии — понимаешь? — фигуры работниц за станками. Ряды станков со склоненными над ними фигурами. Так что Сталин идет как бы по пролету… Директор как взглянул на эскиз, так и ахнул. «Вот это, — говорит, — и смело, и оригинально!»

— Сколько платят? — неожиданно заинтересовался Бажанов.

Как бы между прочим Чикин ответил небрежно и торопливо:

— По договору двадцать. Ну и разные другие блага: кормежка бесплатная, премия, конечно…

— Мало, — убежденно заявил Бажанов. — Вот мне предлагают заказ — это да! На полсотни тысяч! Жаль, что не с руки мне, да и возиться с ним некогда. А тебе бы как раз, Фомка. Хочешь, уступлю?

— Где? — впервые повернулся к Бажанову Чикин, заметно оживляясь.

— Понимаешь, поп тут один высокопоставленный в переговоры со мной вступил. И, черт его знает, кто ему про меня сказал! Церковь ему, видишь ли, надо расписать. Ну, угодников там разных, картину на библейскую тему. Спасителя. Тайна деяния этого, конечно, гарантируется. Все будет шито-крыто…

— Это интересно! — еще более оживился Чикин. — И что же он, вполне серьезно?

— Да уж куда серьезнее-то! Аванс мне пять тысяч предлагал.

— Хм!.. — забегал вдруг встревоженно глазками Чикин. — А подождать он месячишка два не может, пока мы со своими заказами управимся?

— Поп-то? — усмехнулся Бажанов. — Не-ет, брат. Ждать он не будет. У него тоже дело не терпит. Ему, понимаешь, веру срочно поддержать надо, тоже монументальная пропаганда нужна. Только имей в виду — поп этот не то что твой директор: толк в искусстве понимает. Он от тебя души потребует, настоящего творчества, а не халтуры…

— Как жаль! — цокнул в досаде языком Чикин. — Кабы не договор у меня…

— Да что тебе договор! — махнул рукой Бажанов. — Оттянешь как-нибудь. Скажешь, к примеру, что без земляных красок писать нельзя, а за ними, мол, в Ферапонтов монастырь ехать надо, на Север, да собирать их, да молоть сколько времени придется…

— Верно, — уже не видя и не слыша ничего больше, обрадовался Чикин. Потом смятенно и нерешительно уставился на Бажанова:

— А удобно это будет… святых-то писать?

Бажанов удивленно поднял узкие плечи.

— Да не все ли тебе равно, кого писать? Тут одна только опасность может быть: стиль иконописный усвоишь, ну, скажем, манеру Дионисия или рублевскую, а потом и из Сталина лик сделаешь.

— Ну, что ты! — не чуя издевки, возразил Чикин. — Тут примениться надо только. Это я могу…

— Да я тоже думаю, что можешь! — одобрил его Бажанов. — Ты же будешь по трафарету писать. Ну как же тут ошибиться? Главное, трафарет не потерять…

— Слушай, забегу я к тебе завтра… — все более воодушевлялся Чикин, то расстегивая, то застегивая модное пальто.

— Забегай. Зачем же тебе упускать такой заказ? Еще, пожалуй, перехватит кто-нибудь. А что? Я таких чижиков знаю!

За все время разговора Бажанов ничем не выдал себя, лишь подмигивал неприметно мне левым глазом. А когда дверь за Чикиным хлопнула, зло удивился:

— До чего же жаден оказался Фомка-то! На целых двадцать сребреников дороже продался, чем Иуда.

— Так ты и в самом деле попу его сосватаешь? — возмутился я.

Бажанов зевнул лениво:

— Не возьмет его поп. Ему халтурщики не нужны.

И с досадой покрутил встрепанной головой.

— Обидно, что настоящего художника поп у нас из мастерской утянул. Не сумели удержать… Так тот хоть верующий… Фомку же я попытал только, чтобы показать тебе, с кем дело имеешь…

Поскреб сердито свою бороду и повернулся к моей картине.

— Не пойму, что у тебя тут изображено, а?

— Как что? — обиделся я. — Варят сталь. Пробу берут. Тема производственная, нужная.

Бажанов шевельнул бородой в улыбке:

— Ах, вон что! Ну, берут пробу, и что же?

— Проверяют.

— Ага. Значит, взяли и проверяют. Ну, а дальше? Хорошая получилась сталь или плохая? Довольны они ею или им все равно? Вообще-то, думают они у тебя о чем-нибудь, чувствуют что-либо? Ни по лицам, ни по фигурам я не могу об этом никак догадаться. Не чувствую, понимаешь, в них внутренней жизни…

— Видишь ли, — растерянно стал я оправдываться, — тут поставлена чисто композиционная задача…

Бажанов молча схватил попавшийся ему под руку пустой холст и закрыл им целую четверть картины с правой стороны.

— Видишь?

— А что?

— Как же ты ничего не видишь? Ведь от того, что я закрыл часть картины, в ней ничего не изменилось…

Прикрыв теперь холстом левую сторону картины, спросил:

— А теперь видишь?

— С композицией что-то неладно, — тяжко страдая, сознался я.

— То-то и есть. При хорошей-то композиции нельзя вершка лишнего у картины отнять. А у тебя, хоть две фигуры убери из картины, хоть пять в ней прибавь, хоть пополам ее разрежь, ничего не изменится. И знаешь почему?

— Почему?

— Да потому, что ни содержания, ни сюжета в картине твоей нет. Зачем же ей композиция? Не картина, брат, это у тебя, а иллюстрация к учебнику литейного производства. Только и всего.

Совершенно раздавленный опустился я перед картиной на табуретку, а Бажанов пошел к двери, опять задев и уронив по пути какую-то склянку. Уже открыв дверь, он, должно быть, заметил мое отчаяние и сказал вдруг тихо и сердечно:

— Поезжай-ка, Алеша, в деревню, домой, поживи там с годик. У тебя родные-то есть? Возьми краски с собой да и пиши то, что лучше знаешь и чувствуешь. В самой жизни содержание картины ищи, а не выдумывай его. Верно тебе говорю. Захиреешь ведь тут совсем, на отшибе-то, или исхалтуришься, как Чикин…

Он ушел, забыв попрощаться и поблагодарить за деньги.

А я схватил в сердцах широкий флейц, окунул его в белила и мазнул им по картине крест-накрест.

Опустошенный, бесчувственный, долго стоял среди комнаты.

Что же делать? Ведь мне уже тридцать второй год! А я все еще не написал ничего путного. Ради искусства отказался от многих радостей жизни, изнурил себя в учении, в тяжком труде, и все, оказывается, для того только, чтобы убедиться в своей бездарности.

Как же мне теперь жить без любимого дела, без друзей, без семьи, без будущего?

Я сел на табуретку перед загубленной картиной и, уронив голову в ладони, заплакал. Потом лег, обессиленный, на койку и уставился неподвижным взглядом в закопченный, потрескавшийся потолок.

Много пережил и передумал я в этот день, пока не вернулся к совету Васи Бажанова.

А не съездить ли и в самом деле в Курьевку? Может, отдохну там, приду в себя, да и решу что-нибудь?

Были у меня и другие причины побывать в родных краях. Еще третьего дня, возвращаясь домой, увидел я под дверью на полу письмо. Не поднимая его, стал раздеваться.

От кого бы это могло быть? Сам я никому давно не писал, стало быть, и мне ждать писем не от кого!

Разделся, поднял с трепетом письмо.

Кто же, все-таки, вспомнил обо мне? Братья? Нет! Конверт самодельный, из тетрадной клетчатой бумаги, надежно склеен хлебом; адрес написан крупными буквами химическим карандашом, а фамилия моя дважды подчеркнута волнистой линией. Так делал только отец.

От испуга и волнения я не мог даже вскрыть сразу конверт: уж если прислал письмо отец, значит дома случилось несчастье.

Двенадцать лет не виделись мы с ним и не писали друг другу. Обо мне узнавал он понаслышке, от братьев моих, которым изредка посылал я открытки. Не раз, правда, порывался я первым написать отцу, но как только вспоминал о нашей ссоре, начинал реветь от обиды и рвал бумагу. Не мог простить я ему, что избил он меня и выгнал из дома. А за что? Не захотел, вишь, я по отцовской указке на нелюбимой, на приданом жениться и хозяйствовать, а задумал поехать в город с братьями, на стройку. Даже мать не заступилась тогда за меня, ни слова не сказала в мою защиту, словно окаменела. Это было, пожалуй, еще горше.

Трудно представить сейчас, как сложилась бы моя жизнь, не будь этой ссоры и не препятствуй тогда отец моему отъезду на заработки. Вернулся бы я потом домой, обломал бы его и женился на любимой. Не потерял бы Параши, жили бы мы сейчас в колхозе с ней спокойно, счастливо.

Но ведь живя дома-то, я не только учиться на художника, а и обнаружить в себе дарование, наверное, не смог бы. Так, может, и к лучшему, что расстались мы с Парашей! Даже если бы и не отказалась она приехать тогда после ссоры моей с отцом в город ко мне, как бы я стал, имея семью, учиться годы искусству? И сам бы надорвался, и ей жизнь изломал. Да и поняла ли бы Параша меня? Нет, не знаю я, что было бы лучше! Но знаю одно — надломилось во мне что-то с тех пор. Нелегко ведь потерять родителей заживо. А первую любовь похоронить в сердце легко? Эх, да зачем вспоминать невозвратное?

Помню, когда учился я уже в институте, разыскала меня мать, возвращаясь от старших сыновей, к которым ездила она в гости. В тот день я поздно вернулся с занятий и, когда увидел ее в своей комнатушке, чуть не упал от неожиданности. А она глядела на меня испуганными, умоляющими глазами, не имея силы даже встать со стула. Ткнулся я головой в материнские колени и заплакал, как ребенок, от невысказанной горькой любви к ней, от глубокой обиды и от радости.

— Ну полно, Алешенька! — все гладила она меня по голове жесткой рукой. — Уж прости ты меня, окаянную…

Конечно, отец узнал о нашей встрече, это мне от братьев известно стало. Но и после встречи моей с матерью не написал он мне, не захотел со мной помириться. Неужели до сих пор еще сидит в нем единоличник, хозяин, собственник, которому ради выгоды не жалко и сына потерять? Или, может быть, стыд свой не может он переступить? А может быть, ждет, чтобы я первый поклонился и покорился ему? Нет уж, не дождется он этого!

А мне так хотелось все эти годы хоть словечко услышать от матери, хоть весточку от нее получить, хоть напомнить ей о себе!

Но что я мог сделать, если она у меня неграмотная? Через чужих людей, через братьев даже, не мог я писать матери почему-то…

И вот я держу в руках и читаю отцовское письмо. Он называет меня дорогим сыном, просит прощения и приглашает в гости.

Дорого же, видно, стоило отцу это письмо! И какой же несправедливостью было бы не поехать мне и не помириться с ним!

Я снял с мольберта неоконченную, опостылевшую мне картину, поставил ее лицом к стене, сгрудил ногой в угол банки с красками и стал укладывать чемодан.

А через два часа, послав телеграмму, лежал уже на полке вагона, нетерпеливо ожидая отхода поезда.

Наконец он тронулся.

Охмелев сразу от свежего ветра, хлеставшего в окна, я забылся, словно в глубоком обмороке, и проснулся лишь на другой день утром… от тишины.

Поезд стоял в лесу, на разъезде, должно быть. Остро пахло лесной гарью и багульником. В открытые окна вагонов увидел я изумительные, полные света и воздуха пейзажи. На одном из них виделось мне большое оранжевое солнце, висящее на сосновом суку, другой пейзаж просто изображал светло-голубой прямоугольник неба, разлинованный телефонными проводами, на которых чернели острохвостые ласточки и торчала уныло среди них взъерошенная ворона.

Пассажиры давно, видно, сошли, и в купе было пусто. Я спрыгнул с полки и, потирая одеревеневший бок, выглянул в окно. Какой-то парень в клетчатой ковбойке с закатанными рукавами, по виду студент, тоже любовался ранним утром из окна соседнего купе. Я спросил:

— Почему стоим?

Даже не оборачиваясь, парень объяснил сердито:

— Паровоз ногу чешет.

— Нашел время! — столь же сердито возмутился я. — Мог бы и на ходу почесать…

— Пятку-то? — удивился парень. — Попробуйте сами…

Подурачив еще малость друг друга, мы рассмеялись оба. Я поинтересовался:

— Куда едете?

— До Степахина.

— Так мы же земляки! Раменский, поди?

— Нет, из Курьевки. Окончил вот зоотехникум, отдыхать еду…

— Из Курьевки? А чей же вы?

Очень уж знакомое что-то было в узком лице его с прямыми толстыми бровями и горбинкой на носу. Я так и встрепенулся в смутной догадке:

— Ромка Синицын?!

Парень широко открыл на меня недоумевающие глаза и вдруг просветлел доверчивой, ребячьей улыбкой.

— Здравствуйте, Алексей Тимофеевич! Гляжу на вас: порода-то, вроде, зоринская, а вот не признал сразу. Да ведь как уехали, так и не бывали дома-то…

И протянул мне загорелую крепкую руку:

— Сейчас я в купе к вам переберусь…

Пока шумно возился он со своим багажом за стенкой, у меня никак не выходил из памяти драчливый мальчишка с большой встрепанной головой на тонкой шее и облупленным розовым носом, весь черный от загара и грязи, в изодранной, перепачканной ягодами рубашонке.

Мог ли я думать, что встречу его нынче зоотехником? Вот те и Ромка!

Мне до того не терпелось услышать о своих стариках и о Курьевке, что я чуть сам не побежал в купе к нему. Но Роман скоро явился и, кинув пузатый желтый баул на полку, сел к окну, напротив меня.

Не иначе, был он в техникуме ярым физкультурником: корпус держит прямо, плечи развернуты, а мускулы на руках так и перекатываются под рубахой мячиками.

Часа два донимал я его расспросами. В середине разговора, нарочно зевнув, спросил с заколотившимся сердцем о Параше Дареновой.

— Ничего живет, — взаправду зевнул замученный Роман. — С мужем ей, правда, не повезло, за воровство его посадили. Да он уж и срок отбыл, только домой почему-то не едет. Может, людей стыдится или еще что. На Севере сейчас где-то работает…

— Пишет ей?

— Пишет. Давно к себе зовет, да не едет она…

Безотчетно я обрадовался этому вначале, но шевельнулась вдруг во мне давно заглохшая обида. Ведь когда-то и на мой зов не приехала Параша!

Мне даже стало жалко ее мужа: «А может, любит он ее так же, как я когда-то любил, и ждет ее который уж год напрасно, как я ждал когда-то?»

Отвернувшись к окну, сказал зло Роману:

— Кабы любила мужа, на край света небось поехала бы за ним, не посмотрела бы, что за воровство судился…

Роман тряхнул темным чубом, резко отбросив его со лба.

— Зачем ей к нему ехать? За побоями? Думаете, Семка перевоспитался там? Как же!

Взглянул на меня исподлобья и усмехнулся:

— Любовь тут ни при чем. Про любовь только в кино показывают да в книжках пишут.

Желая переменить разговор, я спросил:

— Куда же тебя назначили работать?

Он сразу встрепенулся и заговорил обиженно:

— Хотелось мне, Алексей Тимофеевич, в свой колхоз попасть, да не удалось. В другой район, бюрократы, посылают…

— Там, видно, зоотехники нужней…

— Да ведь в Курьевку наверняка зоотехника пришлют.

— А почему тебе именно в Курьевку хочется? На мамины лепешки?

— Нет, не потому, Алексей Тимофеевич, — тихо заговорил он, уставясь перед собой глазами в невидимую точку. — У меня ведь в Курьевке отца в коллективизацию зарубили кулаки. Слышали, поди? Так вот я и решил: буду работать в Курьевке, дело батькино продолжать…

Мне было стыдно за свой бестактный вопрос. А Роман, все больше восхищая меня молодой, чистой горячностью, говорил:

— Андрею Ивановичу вон сколько разных должностей предлагали, а он никуда не поехал, так в Курьевке и остался. «Пока, — говорит, — колхоз не поставлю на ноги, не тронусь отсюда. Я, — говорит, — слово такое над могилой Ивана Михайловича дал».

Помолчав, Роман двинул опять сердито бровями.

— Нет, я своего добьюсь! В области откажут — самому Калинину напишу. — Поглядел в окно и стал снимать с полки баул. — Подъезжаем, собирайтесь, — И с чувством гордости сказал: — Вам теперь и не узнать, поди, Курьевки-то!

Я пожал плечами.

— А что там измениться могло? Разве что березы выше стали да три-четыре новые избы в деревне прибавилось…

— Ну, не скажите! — обиделся Роман. — Я как приеду, бывало, на каникулы, всякий раз перемену вижу.

— Например?

Но нам не удалось договорить.

Промелькнула за окном знакомая водокачка, две лошади около станции, запряженные в таратайки.

Уж не нас ли кто приехал встречать?

Я кинулся к окну и сразу увидел на перроне отца.

Сердце у меня дрогнуло от жалости и радости: прежде осанистый, высокий, русобородый, отец поседел за время нашей разлуки и заметно ссутулился. В порыжевшем картузе, вылинявшей ситцевой рубахе и высоких старых сапогах, он как-то особенно близок и дорог был мне по старой памяти. Должно быть, приехал сюда прямо с поля. Жадно шаря глазами по окнам вагонов, он взглянул раз в мою сторону, но взгляд его даже не задержался на мне. Рядом с отцом стояли Василий с Михаилом и тоже глядели в окна вагонов и на выходящих пассажиров. Первым нашел меня глазами Василий и поднял обрадованно кепку над головой.

— Дядя Тимофей! — закричал у меня над ухом Роман. — Мы здесь.

Тогда взглянул в нашу сторону и отец. Вздрогнув, он уставился на меня и все глядел, глядел, не узнавая.

К окну подбежал нарядный кудрявый Михаил в синем костюме и ярком галстуке.

— Давай чемодан-то сюда, Алешка!

Я сунул ему в окно чемодан, а сам заторопился к выходу, расталкивая людей.

Мы молча обнялись с отцом, и я почуял, как теплая слеза его упала мне на шею.

Да уезжал ли я в самом деле из родного дома?

Только в юности, вот в этой же самой светелке просыпался я с таким радостным ощущением праздничности!

Все, все здесь и сейчас было, как в юности: за окном перешептывались, словно кумушки, старые березы, а в их зелени синими лоскутьями трепыхалось майское небо, на полу лежало, струясь, солнечное кружево, неистовый петушиный крик бился в стекла с улицы…

Недоставало лишь ласковой материнской ругани: «Да идешь ли ты, облом эдакий, завтракать-то! Второй раз тебя бужу. Вот возьму сейчас вицу…»

Но явилось и это. Проскрипели три ветхие ступеньки в светелку (мать и раньше боялась подниматься выше).

— Алешенька, вставай завтракать! Второй раз кличу…

Только нынче она уже не называла меня «обломом» и не грозила, как бывало, вицей.

Я вскочил и проворно сбежал вниз умываться. Большеухий дедовский рукомойник висел в сенях на том же гвозде и на той же конопляной веревке. Еще в детстве отбил я у него нечаянно краешек железным ковшиком и теперь, вспоминая, как мать отшлепала меня за это, с невольной опаской стал наливать в памятный рукомойник тем же ковшиком воду из кадки.

До чего ж хорошо поутру ополоснуть горячее лицо студеной водой и крепко утереться жестким домотканым полотенцем!

Прыгая через ступеньку, я вернулся в светелку, мигом оделся и вытащил со дна чемодана этюдник, складной мольберт и холст. Решил идти сразу после завтрака в лес, писать. Уже укладывая снова в чемодан книги, задержал в руках толстую клеенчатую тетрадь, в которой начал вести эти записки.

Что с ними делать?

Открыл первую страницу и тут же, сидя на корточках около чемодана, перечитал, заново переживая все, чем так волновался, горел и мучился в последнее время. Вспорхнуло испуганно и отлетело разом ощущение юности и праздничности.

Вздохнув, я грустно удивился вслух:

И уже совсем невесело усмехнулся над собой:

«Притомился мой розовый конь, спотыкаться стал. Чует, что хозяин поводья опустил и не знает сам, куда едет».

За окном неслись в синеве друг за дружкой растрепанные ветром облака, рваные, лохматые, как мои чувства…

На лесенке опять заскрипели ступеньки.

— Алешенька, да будешь ли вставать-то! Третий раз уж тебя кличу…

Я сбежал вслед за матерью вниз, в избу. За столом никого не было. На самовар уже смело садились мухи, но над яичницей, слава богу, они только еще кружились, не решаясь приземляться.

— Ушел в поле отец-то, — говорила мать, гремя посудой, — посевы глядеть. Он у нас инспектор по качеству! А за Михаилом чуть свет Андрей Иванович приходил. Плотину на ручье плануют делать.

И, гордясь сыном, похвастала:

— Хвалит Андрей Иванович Михаила-то! Всяку машину, говорит, чинить может. Знамо дело, инженер!

Мать какой была, такой и осталась: сухонькой, верткой, неугомонной. Только морщин около глаз прибавилось, она все глядела на меня испытующе, стараясь понять, Что со мной сталось. Не раз ловил я на себе ее участливый, скорбящий взгляд. Все матери таковы: непутевых детей они любят и жалеют больше.

— А Василий где?

— По хозяйству занялся! — с такой же гордостью, как и о Михаиле, начала рассказывать она о старшем сыне. — Как приехал, с первого же дня всю постройку оглядел, да отцу-то и говорит: «Дом у тебя, батько, совсем скособочился, надо его поднять, да камни под углы подложить. Нижние-то венцы вон гнить уж начали!» Третьего дни лошадь попросил у Андрея Ивановича да из выгона и привез камней-то. А сегодня опять с утра около дома хлопочет…

Я взглянул в окно. Василий, заправив под угол дома два бревна и положив на концы их старую дверь от хлева, с упоением кидал на нее лопатой землю. Полное розовое лицо его блестело от пота, а светлый чуб потемнел и прилип ко лбу. Ничего не замечая кругом, Василий счастливо улыбался и, когда отдыхал, опершись на лопату, о чем-то беседовал сам с собой. Натосковался, видно, по дому да по крестьянскому труду.

В городе он мало изменился с виду. Сними с него городскую одежду — от колхозника не отличишь. Но стал общительнее, разговорчивее, газеты читает и любит о политике потолковать. Это, пожалуй, самая заметная перемена в нем. На заводе он в ряду лучших стахановцев, а вот скупость мужицкая осталась у него. Вчера Михаил дал отцу триста рублей, за что Василий долго ругал брата.

— Куда ему столько? — возмущался он. — Теперь вот и мне три сотни отвалить надо. Хватило бы и двух.

— Крохобор! — язвил Михаил. — Свои деньги считать любишь, а чужие нет. Посчитал бы, сколько отец на нас тратит. По городским-то ценам обед отцовский стоит не меньше сотни. Вот и разложи на всех. Живем тут, как в санатории.

Василий надулся, поскреб в затылке, не сказал больше ничего.

Вот уж кто действительно изменился, так это Михаил! Он и раньше любил пофорсить, а теперь прямо щеголем стал: костюм на нем с иголочки, рубашки шелковые, туфли лаковые, галстуки один другого цветастее. Для форсу и очки носит в роговой оправе с простыми стеклами. И говорит по-ученому, иной раз такие слова ввертывает, что и сам их толком не понимает. Опять же для того, чтобы пыль в глаза пустить.

Но что хорошо в нем и чему я завидую — он всюду дома и всегда на людях, во все вмешивается самоуверенно и всем хочет помочь. Недели не прошло, как приехал, а уж и лекцию колхозникам прочел о международном положении, на которую собралось народу с пяти деревень; и двигатель нефтяной отремонтировал на току, и драмкружок успел сколотить, пьесу хочет поставить. Подумаешь, режиссер какой! Надул, между прочим, в уши учителке, что она от рождения актриса.

В окне появилась мокрая голова Василия.

— Сними, Алешка, самовар со стола! Сейчас дом поднимать буду…

Не успел я поставить самовар на пол и сесть снова за яичницу, как за окном качнулись и начали оседать избы, березы, скворечницы…

Мать, охнув, схватилась за дверной косяк. А Василий на улице уже возился с камнями. Подложил их, кряхтя, под углы и стал сбрасывать землю с настила. Дом скрипнул и тихо опустился на новый фундамент.

— Экой мужик хозяйственный! — радовалась мать, глядя на Василия в окно.

Ворвался в избу с улицы Михаил, на ходу снимая шляпу и пиджак. Уже сидя на лавке в одних трусиках, заторопил мать:

— Давай мне, Соломонида Дормидонтовна, штаны какие-нибудь похуже и сапоги…

— Зачем тебе, блажной?

— Разве не слышишь, в доску бьют? Всем колхозом плотину сейчас будем делать.

Влез в старые отцовские штаны, обул сапоги с загнувшимися носами.

Потом схватил меня за плечо.

— Пошли, Алешка! Покажись хоть народу-то, а то сидишь третий день за печкой, как старый кот.

Мать и меня обрядила в какое-то отцовское старье.

— Оре вуар, маман! — помахал ей рукой Михаил.

Следом за ним и я вышел на крыльцо. Василий, бросив работу, насмешливо оглядел нас.

— Куда собралась, интеллигенция?

— Плотину строить, — шагнул к нему с крыльца Михаил. — А ты чего тут ковыряешься?

— Ручки замараете! — не унимался Василий. — Надели бы перчатки, а то вот варежки могу дать…

— Ты мне лучше орудие труда отдай! — потянулся Михаил к лопате.

Как и раньше, они не переставали ссориться и шутя и всерьез.

— Погоди, погоди! — ухватился за ручку лопаты Василий. — Она мне сегодня нужна. Я вот с домом управлюсь да пойду яблони в саду окапывать.

— Подумаешь, важность какая! — ловко отбирая у брата лопату, сказал Михаил. — Ты этой лопатой индивидуальное хозяйство укрепляешь, а она мне для общественного дела нужна.

Василий растерянно умолк и, плюнув с досады, стал закуривать. И пока разминал папиросу, надумал, что ответить:

— Раз ты считаешь, что отцу помогать зазорно… — начал было он, как Михаил перебил его:

— Сначала колхозу, а потом ему.

— Много ты ему помог! — озлился Василий. — Дом поднять и то ума не хватает. Инженер липовый! Учат вас, дураков, на нашу шею. Про рычаги какие-то мне третьего дни говорил… А я вон взял два бревна да и вывесил…

— Вывесил! — передразнил его Михаил. — Тут и дела-то на два часа, а ты второй день возишься. Бревна-то подлинней выбрать надо было, тогда не пришлось бы полдня землю кидать. Чем длиннее плечо у рычага, тем усилия меньше требуется в точке приложения силы. Это любой школьник знает! А еще на курсы ходишь!

Подавив брата ученостью, Михаил сунул мне в руки отвоеванную лопату.

— Валяйте! — обиженно махнул вслед нам рукой Василий. — Мы хоть и темные, а проживем не хуже вас…

«А вдруг Параша там? — думал я, шагая неуверенно за Михаилом. — Как-то мы с ней встретимся?»

Еще издали услышали мы людской говор и смех, а когда подошли ближе к ручью, увидели там всю деревню. Мужчины с топорами и пилами сидели на берегу и курили, а женщины с лопатами пестрым хороводом толпились внизу, у самого ручья.

Нас встретили добрыми шутками и смехом:

— Ой, бабоньки, помощники-то какие идут к нам!

— Михаил Тимофеевич, пишись в бабью бригаду!

— Алеша, иди и ты к нам.

— Нет, мы его бабам не отдадим, он холостой…

— Верно, девки, женим его в Курьевке, нечего ему в городе невест искать.

Рассыпая на ходу соленые шутки, Михаил спустился с берега и тут же исчез в толпе. Я потоптался на берегу, подошел к колхозникам и, смущаясь общего внимания, негромко поздоровался.

Мне дружно ответили и, расступившись, пропустили в середину.

Кто-то душевно сказал сзади:

— Вот хоть и ученый, а не сторонится народа-то. Помогать, гляди-ко, пришел! Оно, конечно, раз из нашего брата…

Другой ответил ему:

— Разные тоже бывают и из нашего брата. Иной попадет из грязи в князи, так до его носа-то и кочергой не достанешь.

— У Зориных ребята простые. Хошь и Михаила взять, к примеру. Инженер, высшую науку прошел, а завсегда с мужиками.

— А что инженер? — резонно возразил тонкий голос. — На художника-то еще потруднее выучиться…

Я с волнением вглядывался в знакомые с детства, но сильно постаревшие, бородатые лица. Молодых же совсем не узнавал, а только угадывал по сходству с их родителями, чьи они. Меня стали спрашивать про Москву, про метро, про стереокино, кто-то полюбопытствовал, долго ли я учился и могу ли нарисовать человека, чтобы как живой был.

Андрей Иванович вежливо молчал, приглядываясь ко мне. Я сразу угадал его по тому уважению, с каким люди обращались к нему, и по спокойному, вдумчивому взгляду рыжих глаз. Усы и волосы его, подстриженные по-городскому, тоже указывали, что хозяин их часто навещал районный центр, где была, наверное, единственная на весь район парикмахерская.

Подошел Роман с большой лопатой на плече и рассмешил всех, громко и весело сказав:

— Привет стахановцам «Курьевстроя»!

Савел Боев, сидевший рядом с Андреем Ивановичем, заворчал вдруг:

— Давно бы плотину эту надо было сделать. Портки пополоскать негде, за версту с бельем бабы ходят на канаву. Да и огороды поливать нечем. Покойный Иван Михайлович, бывало, еще при единоличности заботу об этом имел, уговорил-таки мужиков запруду устроить. Конечно, разрыли ее тогда кулаки, потому как им для своей мельницы воды не хватало. Вот они, бревна-то от старой запруды, и сейчас еще торчат… Так ведь с того времени, братцы, сколько годов прошло, а мы только сегодня за ум хватились. Сами о себе подумать не хотим…

— Верно, Савел Иванович, — поддержал его, отдувая светлые усы, Ефим Кузин. — Кабы наше правление заботу имело, давно бы с плотиной были. Сейчас не старое время, уговаривать нас не надо. Только в чугунную доску брякни, — все явятся.

Сразу нахмурясь, Андрей Иванович надвинул кепку на глаза, встал.

— Давайте, товарищи, начинать! Где у нас начальник строительства?

Несколько голосов закричало сразу:

— Михаил Тимофеич.

Прибежал Михаил, развертывая на ходу чертеж.

— Бригадир плотников, ко мне!

Ефим Кузин, только что собравшийся курить, торопливо заложил за ухо цигарку и протолкался к нему.

— Тут я, товарищ начальник.

— Гляди сюда, на чертеж. Длина сруба — сорок метров, высота — два метра, ширина плотины — полтора, затворы двойные…

— Понимаю. А широк ли будет лоток?

— Один метр.

— Узковат, Михаил Тимофеич. В половодье через верх вода пойдет.

— Подумаешь, Днепр! — хохотал Михаил. — Ну, делай полтора, на всякий случай.

Савела Ивановича он назначил руководителем земляных работ.

Скоро мы остались на берегу вдвоем с Романом.

— А вы что переминаетесь с ноги на ногу? — напустился на нас Михаил. — Ты, Алешка, поскольку квалификации не имеешь, иди землю копать. А ты, Роман, по своей части: лошадьми командуй…

На дно будущей запруды уже начали спускаться первые подводы. Бабы ожили и дружно, играючи, принялись нагружать их землей. Я тоже сбежал вниз, пристроился к ним и, захваченный общим воодушевлением, стал яростно копать вязкую землю.

Подводы подъезжали теперь уже одна за другой. Некогда было даже оглянуться. Я только и видел перед собой чью-то высветленную, словно серебряную, лопату, которая всякий раз врезалась в землю вместе и рядом с моей, а на лопате ногу в маленьком сапоге и круглое колено, белевшее сквозь порванный чулок.

Кругом, не смолкая, журчал возбуждающий говор, весело плескался смех, звенели, сшибаясь, лопаты.

Раньше в деревне так самозабвенно и празднично работали только на «по́мочах», похваляясь друг перед дружкой умением и силой. Не «помочи» ли вначале и открыли мужику-единоличнику ни с чем не сравнимую радость и силу коллективного труда?

— Роман, давай подводы! — поднялся вдруг со всех сторон крик. — Что они у тебя, возчики-то, как вареные?

Тут я впервые разогнулся, чтобы вздохнуть поглубже и вытереть пот с лица. И как только поднял голову, поймали и схватили меня за сердце горящие жадной радостью глаза. Только по ним и узнал я тоненькую остроплечую Параньку в этой круглолицей, плотной и загорелой женщине в голубом платочке и вышитой белой кофте.

— Алеша, здравствуй!

Голос погрубел у ней, но был по тембру все тот же, Паранькин.

— Здравствуй, Параня. Давно не виделись мы с тобой.

— А я вас видела вчера, когда с Михаилом во дворе вы сидели… — торопливо заговорила она, все глядя на меня счастливыми, широко распахнутыми глазами.

Нас поталкивали со всех сторон, а мы все стояли на месте и не могли наглядеться друг на друга.

— Парашка, не отбивай у нас ребят! — смеясь, закричали девчата.

— Заходите ужо в гости, Алексей Тимофеевич. В соседях ведь когда-то бывали!

В людской толчее мы встретились еще несколько раз, но уже не говорили ничего, а только улыбались друг другу.

Сигнал на обед.

Когда я вышел, пошатываясь, на берег, сам удивился, сколько сделали люди за каких-нибудь четыре часа. Дно будущей запруды стало широченной канавой, словно осело на целый метр. Плотники клали в сруб уже пятый ряд бревен. Тут же Ефим Кузин с Романом ладили тесовые затворы.

Бабы дивились и ахали на берегу:

— Гляньте-ко, народом-то что можно сделать, а?!

Михаил в грязных сапогах ходил с лопатой по белым щепкам около сруба и спорил с плотниками. Неторопливо за ним вышагивал Андрей Иванович, надвинув кепку на острый нос. Увидев меня, Михаил замахал рукой:

— Алешка, пошли обедать!

Он был весело сердит, ворошил то и дело мокрые кудри пятерней и жаловался мне:

— Я ему говорю, черту длинному: «Давай маленькую гидроэлектростанцию делать. Здание сейчас построим, а оборудование я помогу достать». Главное — воду можно будет подвести из озера, на случай летнего перепада. Поэтому и водохранилище требуется делать больше. «Нет, — говорит, — не по силам еще нам это дело. У нас вон, — говорит, — скотный двор сгнил, да и сенокос подходит!».

— А может, он и прав?

— Чего ты понимаешь! — отмахнулся от меня Михаил. — Тут рискнуть надо, зато электроэнергия в Курьевке будет. И мельницу можно ставить, и ток механизировать, и в избы свет дать…

Отец с Василием были уже дома, сидели на лавках у накрытого стола, ждали нас обедать.

Озабоченно скребя темя, отец тоже ругался:

— Все делают неладно! Проворонили с весны удобрение, не успели со станции в срок вывезти. Ну, конечно, его другим колхозам и продали. А того правленцы наши не понимают, что с самой коллективизации землю мы досыта не кормили ни разу. Откуда же хорошего хлеба ждать! Вот как годика через три истощает вконец земля-то, хватим тогда голоду…

— Ты бы на правлении вопрос этот, батько, ставил, — упрекнул отца Василий. — А то шуршишь за печкой, как таракан…

Отец сверкнул на него глазами и сказал расстроенно:

— Думаешь, больно слушают нас, стариков-то!..

Не доев кашу, он выскочил из-за стола.

— Гречиху-то пересеять бы надо, вымерзла с весны. А они в правлении и не чешутся…

Уже из сеней закричал:

— Соломонида, сколько тебе раз говорено было: не давай курам овса!

— Шелапутный какой-то стал! — вздохнула у окна мать, провожая отца долгим взглядом.

Я до того уставал на «Курьевстрое», что Михаилу приходилось по утрам стаскивать меня с постели за ноги. Делал он это всегда с удовольствием. Но раз убежал на плотину до завтрака, забыв о своей обязанности, и в светелку поднялся ко мне отец. Покряхтывая от ломоты во всем теле, я стал одеваться. Он заворчал на меня ласково:

— Остался бы, Алексей, дома сегодня. Не принудиловку отбываешь! Потешил охоту и хватит…

Все эти дни он особенно заботливо, бережно относился ко мне и, чувствовалось, искал случая поговорить со мной. Я все оттягивал этот неизбежный и тягостный для нас разговор, но в этот раз избежать его было уже невозможно.

— Надорвешься еще, смотри, с отвычки-то! — продолжал отец. — Право слово, не ходи!

— Как же можно! — запротестовал я, торопливо обуваясь. — Еще скажут, что сбежал, белоручка, не выдержал. Да и самому интересно мне. Воду сегодня пускать будем!

Отец присел на порожек, умышленно отрезав мне выход. Стал расспрашивать, хорошо ли живу в городе, не бедствую ли деньгами, здоров ли. Как бы между прочим, поинтересовался:

— Жениться-то не думаешь разве?

— Не до того все как-то! — отговорился я. — Пока не думаю.

Насупив клочковатые брови, отец недовольно шевельнул седой бородой.

— Годов-то, парень, тебе немало. А без семьи — не жизнь. Только кукушка гнезда не вьет. Так это, говорят, божье наказание ей.

Полез в карман за кисетом, вытянув босую ногу со сплюснутыми обувью пальцами, и заговорил осторожно, неуверенно:

— Конечно, человек ты теперь городской, образованный, тебе вроде и баба нужна ученая. А только я тебе, милый сын, скажу — ученые-то бабы вольнее да привередливее, вертят своими мужиками как хотят. Ей хоть убейся на работе, а наряд подавай. Тебе жену попроще надо!

Подождал, не скажу ли я чего, но, так и не дождавшись, еще неувереннее, тише заключил:

— И ходить далеко не требуется. Чем Парашка, к примеру, не невеста тебе? Баба из себя видная, ни лицом, ни фигурой не уступит городской. Да одень ее по-городскому, так и не узнаешь, что колхозница. И работящая, и толк в ней есть. По всему району вон прославилась нынче как самолучшая картофелеводка. Мужик иной того не достигнет, чего она добилась…

Очевидно, желая предупредить мои возражения, заторопился:

— Ну, не девка она, верно. Так ведь и ты не молодец! А что замужем, так на это нонеча не глядят, лишь бы люба была. Да ведь и муж-то зашлялся у ней где-то. Сколько же его ждать? А баба в самом соку! Брал бы вот ее да и вез с собой. Коли на обзаведенье помощь нужна, за этим дело не станет. И Васька с Мишкой помогут…

Я догадался, что все домашние уже знали от Параши, наверное, о наших прежних отношениях с ней и держали семейный совет. Понял и другое. Отец наивно решил искупить разом непрощенную вину свою передо мной: уговорить меня жениться на Параше, выделить нам из хозяйства долю и с миром отправить нас в город, чего я и хотел когда-то.

И трогательно, и смешно, и горько было услышать от него все это сейчас.

Разве может отец вернуть мне молодость, которую сам же отравил, выгнав меня из дома? А Параша может разве первую чистую любовь мою к ней вернуть, которую сама же задушила, обманув меня и избрав другого?

Мне казалось в эту минуту, что я обездолен навек и что только они виноваты в этом, да и во всех моих неудачах. От глухой обиды и от жалости к себе я не мог даже говорить и, сев на постель, отвернулся к окну. А что мне было говорить? Да и зачем?

Отец понял, что ему лучше сейчас уйти. Он поднялся, убито говоря:

— Раньше хоть богу можно было у попа на исповеди грехи свои спихнуть, а ноне на кого их взвалишь?!

Тихонько прикрыл дверь за собой и долго не спускался вниз, не то прислушиваясь, не то раздумывая.

Я не стал завтракать и по взвозу спустился на улицу, торопясь к запруде. Хоть и знал, что еще третьего дня Параша уехала в Москву, на Выставку, а невольно поискал глазами в людской пестроте голубой платок.

Плотники уже ставили на место затворы, последние подводы с землей поднимались друг за дружкой на берег, бабы и ребятишки торопливо подбирали и уносили от сруба щепки.

Мы втроем — Андрей Иванович, Роман и я — пошли вверх по ручью, к перемычке. Развалив наскоро лопатами тонкую земляную стенку, вернулись, не торопясь, обратно. Сначала вода лениво разливалась вширь, потом вдруг мутный вал ее погнался за нами по широкому сухому дну запруды. Мы все трое, резко побежали от него со смехом, но убежать не могли и выскочили, задыхаясь, на берег. Вал прокатился дальше. С плотины долетал до нас радостный крик. Подняв лопаты, мы тоже закричали восторженно, ликующе, как мальчишки.

На плотине открылся митинг. Савел Боев снял с головы фуражку, влез на камень и пригладил рыжий пух на голове.

— Так что, дорогие товарищи, поздравляю вас от имени правления и партийной ячейки с трудовой победой…

Переждав хлопки, заговорил растроганно:

— Надо бы нам, дорогие товарищи колхозники, о Синицыне Иване Михайловиче, первом председателе нашем, память иметь. Много он старался для улучшения нашей жизни, за то и погубили его враги. И плотину эту он первый зачал в Курьевке строить. Так что давайте звать ее Синицынской!

— Правильно, Савел Иванович, поддерживаем! — отозвались дружно со всех сторон.

Андрей Иванович встал рядом с ним и объявил благодарность строителям, а Михаилу и мне — особо, «за активную добровольную помощь колхозу». Михаил принял благодарность как должное, спокойно, глазом не моргнув. Я же взволновался чуть не до слез: не баловала меня жизнь славой.

В этот день, устав от впечатлений, я сразу после ужина ушел в светелку.

Вечер был так тих, что березы за окном стояли не шевелясь. По темнеющему небу медленно и безмолвно катились лиловыми валами тучи и, предвещая сильный ветер, густо наливались у горизонта вишнево-кровавым цветом.

Зашла в светелку мать, будто бы поправить мне постель, спросила участливо:

— Что ты, Алешенька, невеселый такой? Не заболел ли?

— Нет, мама, я ничего…

Наверное, она знала о нашем разговоре с отцом. Уходя, вздохнула:

— Видно, Алешенька, вчерашний-то день не вернешь.

И, желая, должно быть, утешить меня, сказала:

— У Андрея Ивановича вон тоже не заладилась жизнь-то! Баба у него такая хорошая, обходительная и на лицо красивая. А ребят не носит. Иной бы на его месте давно другую нашел, а он жалеет ее, любит. А без детей тоже не житье. С тоски, видно, и попивать начал последнее время. Слушок был, к Параше будто бы похаживал, да не верю я…

У меня перевернулось все внутри от этих слов, не знаю почему.

А мать попросила:

— Уж ты бы, Алешенька, поласковее к отцу-то был. Ему тоже несладко, мается… — и затворила за собой дверь.

Из избы, негромко разговаривая, вышли покурить на крылечко братья и отец. Сидевший у себя на завалинке Назар Гущин не утерпел, подошел к нашим побеседовать. Потом явился Кузовлев. Возвращаясь с фермы, завернули «на огонек» Андрей Иванович с Романом…

Я сразу расхотел спать, прислушиваясь к их разговору.

Сумрачно и глухо Кузовлев сказал вдруг:

— По всему видать, братцы, не миновать нам войны! Гитлер чуть не всю Европу забрал. А замашки у него такие, что на этом он не остановится…

— У нас же с ним договор о ненападении! — строго напомнил Михаил.

Как простуженный, Назар Гущин засипел:

— Омманет он нас, помяни мое слово! Ему бы только наш хлеб для войска получить, а потом и договор по боку.

Михаил уверенно возразил:

— Ситуация не позволит. Сейчас Гитлеру не до нас: против него Америка с Англией стоят…

А Кузовлев хохотнул язвительно:

— То-то, что стоят! Еще, того гляди, сговорятся с Гитлером да на Советский Союз и двинут.

Подал свой голос и Василий:

— Накладут немцы и англичанам, и американцам, будь здоров!

— Ну что ж, — услышал я спокойный голос Андрея Ивановича, — воевать так воевать. Бивали мы и немцев.

— Пусть только сунутся! — задорно отозвался Роман. — Мы им…

Отец оборвал его:

— Больно ты прыток! Я немца знаю, воевал с ним. Его голой рукой не возьмешь.

— А что? У нас разве техники нет? — заершился Роман.

— Только бы жить да радоваться, так ведь не дают, подлецы! — прохрипел Назар. — И чего им от нас надо?

Отец сказал раздумчиво, словно про себя:

— Конечно, русского человека рассердить трудно. Но уж если он осердится, с ним не совладать…

Помолчали все. Потом Трубников зевнул.

— Завтра, Елизар Никитич, заседание правления.

— Насчет чего?

— План сеноуборки утверждать будем. Так что ты по своей бригаде подготовься…

Встал и попрощался.

Мне было видно, как они пошли вместе с Романом, рядом, в ногу, словно солдаты, оба высокие, прямые.

По лесенке взбежал Михаил, хлопнул дверью и стал торопливо раздеваться.

— Не спишь, Алешка? Вот что: будешь играть у нас роль Тригорина в пьесе «Чайка»? Ладно?

— Я не артист. Да и зачем ты выбрал такую пьесу? Не поймут же ее. Ставил бы Неверова, что ли…

— Что значит не поймут? Надо нести культуру в массы.

Мне захотелось позлить его:

— Да ведь ты для учителки этой стараешься, а не для массы: развлечь хочешь, да и самому приятно повертеться около нее. Я вот Кате напишу, а то Василию скажу. Он тебе прижмет хвост-то…

— Ты это, Алешка, брось… — встревоженно поднялся на постели Михаил и начал оправдываться:

— Девке скучно одной, народу культурного здесь мало, почему же мне с ней не поиграть?

— Нашел тоже игрушки!

Михаил сердито лег, зевнул.

— Ежели будут все, как ты, жить монахами, весь род людской переведется. На тебя вон Парашка заглядывается. Другой бы на твоем месте…

Я почувствовал, что густо краснею, и только собрался выругать Михаила, как он уже перекинулся на другое:

— Ну, ладно, черт с тобой. Тригорина сыграет Роман, а ты нам декорации сделай, потом гримировать будешь…

И подосадовал:

— Черт бы побрал эту Аркадину. Репетировать надо, а ее на Выставку погнало…

Это он, видно, о Параше.

— Когда спектакль-то?

Но Михаил уже спал, уронив на пол потухшую папиросу.

Прошло две недели, как я дома, а только вчера впервые удалось мне выбраться с этюдником в лес.

Правду говоря, шел я писать не только по охоте, сколько по профессиональной привычке. А главное, хотелось побыть одному, разобраться во всех курьевских впечатлениях, которые просто одолели меня, не давая ни на чем сосредоточиться. Даже столь памятная с детства дорога в лесу, оканавленная и обсаженная без меня ветлами, не вызывала во мне ни восхищения, ни удивления. Думалось о другом: об отношениях с отцом, о Параше, о братьях, о колхозниках, которых знал я «единомучениками», а ныне увидел строителями новой деревни.

Задумавшись, незаметно вышел я на старый вырубок. По его широкой глади, прижимая к земле трепещущие осинки и сгибая березки, свободно мчался порывистый ветер. Когда он ослабевал на минуту, березки поднимались и стыдливо, как платья, расправляли помятые ветви.

Одна из них со всхлипом вдруг треснула, словно вскрикнула, и, мелко дрожа всеми листьями, навзничь упала в траву. Могучей стеной стоял в конце вырубка высокий сосняк. Немало битв с ветром вынес он. Среди прямых желтых стволов чернели там и тут сшибленные деревья, а на самом краю вырубка, подняв к небу крючковатые лапы корней, лежала толстая поверженная сосна. Хвоя дерева успела уже порыжеть, а обломанные сучья почернели и торчали кверху ребрами огромного ископаемого животного. Только одна, очень высокая и тонкая сосна, стоявшая несколько поодаль, уцелела. Она как бы защищала весь сосняк, принимая на себя первый удар. Ствол ее был обнажен до самой макушки. Под напором ветра темно-зеленая крона сосны тяжело клонилась назад, а длинный желтый и чистый ствол сгибался в тугой лук. Казалось, вот-вот она переломится, как та березка. Но чуть только ветер ослабевал, упругая сосна гордо выпрямлялась и расправляла ветви, готовая к новому удару.

Я наскоро расставил мольберт, вытащил кисти, краски, холст и начал писать. В это время я не думал, как надо писать, а просто брал краски и лепил ими на холсте набухающие дождем тучи, редкие лазоревые просветы в них, темную стену соснового леса, прижатый к земле ветром кустарник, красно-бурую хвою погибшего дерева…

Холст начал оживать, на нем тоже началась буря из красок и линий. Мне уже виделось, как зашумел могучий ветер, хрустнула бедная березка, в страхе затрепетали широкими листьями осинки, прижимаясь к земле, и только высокая желтоствольная сосна около опушки леса, согнутая ветром в лук, упрямо стремилась выпрямиться навстречу буре.

Не помню, сколько времени я работал, но, когда этюд подходил к концу, почувствовал глубокую радость и усталость.

Положив кисти, оглянулся и вижу: за спиной давно уж, должно быть, стоят люди и молча наблюдают, как я работаю. Двух молодых ребят я не знаю, а третий — сын Кузовлевых — радист Вася, мне знаком. Это с ним чинил Михаил движок на радиоузле. Елизара и Настасью я знаю и помню, конечно, с детства. Ни годы, ни тяжелый труд не могли сокрушить Настасьину красоту. И сейчас хороша была Елизарова жена, и сейчас прямо и горделиво ходила она, высоко подняв голову.

Елизар сел со мной рядом на бурелом, закурил.

— А мы в засеку ходили, дровишек порубить, — заговорил он. — Собрались домой, только на вырубок вышли, глядим, человек сидит, чертит что-то. Думали, землемер…

— Красиво получается! — похвалил меня Вася, стесняясь подойти ближе. Он был в мать, черный, синеглазый.

Елизар подумал, поглядел на этюд, вздохнул:

— На все нужен талант. Без таланту ничего не сделаешь.

— Повесить бы картину такую в горнице, на стену… — вслух помечтала Настя, взмахивая на меня бровями, как крыльями.

— Я вам подарю ее.

Елизар сердито взглянул на жену.

— До чего ж ты у меня бессовестная, Настя. Человек столько труда положил, а ты — в горницу. Кто у тебя картину эту глядеть будет? А художники, слыхал я, свои картины отдают на выставку, чтобы каждый мог посмотреть.

— Очень нужно всем ее показывать! — нарочно поддразнивая мужа, сказала Настя. — Я бы и в горницу никого не пустила…

Они ушли, а я вспомнил: когда Левитан и художница Кувшинникова писали этюды где-то на Волге, мужики чуть не избили их, посчитав за землемеров, приехавших отрезать землю.

Убрав кисти, краски и холст в ящик, я пошел домой.

На широком крыльце правления колхоза сидело много народу. Некоторые стояли кругом. Я тихонько подошел и через плечи заглянул в центр. Меня даже не заметили. На ступеньках крыльца сидела Параша и, как я сразу понял, рассказывала о Выставке и о Москве. Она только что, видать, пришла со станции и не успела зайти даже домой. Восторженно глядя на свою звеньевую, к ней жались девчата. Параша была в синем городском костюме и в новых бежевых туфлях. На груди ее голубел выставочный значок. Маленькие часики поблескивали на руке. Отец был прав: не отличишь ее от городской. Сияя глазами, Параша рассказывала, что видела на Выставке, и не без умысла сравнивала, посмеиваясь, показатели передовых колхозов с показателями нашего Курьевского колхоза.

Трубников, сидевший рядом с ней, обиженно крутил ус, Назар Гущин усмехался чему-то недоверчиво, глядя себе под ноги, а Елизар Кузовлев сердито соображал что-то, щуря зеленые глаза и наморщив лоб.

И тут меня пронзила вдруг, опалив сердце, счастливая мысль: «Да вот же тебе картина: «Вернулась с Выставки!» Я до того разволновался, что, наверное, даже побледнел. Отошел немного в сторонку и стал жадно вглядываться в лица и позы людей, щурил глаза, чтобы определить, запомнить цветовые отношения, искал в группе композицию картины, запоминал освещение…

Должно быть, я чересчур уж внимательно вглядывался в центральный образ картины. Параша смущенно умолкла, заметив меня, и поднялась с места.

— Ой, так и до дома сегодня не доберешься, пожалуй!..

Девчата обступили ее и повели улицей. Я пошел следом за ними, ничего не видя и не слыша…

А дома схватил первый попавшийся холстик и лихорадочно принялся писать сразу красками эскиз, восстанавливая в памяти и дополняя воображением только что виденную мною сцену. Обедать я отказался, не вышел из горницы и к чаю. Мать не на шутку встревожилась, не тронулся ли я умом…

Раз пять она тихонько отворяла дверь, глядя на меня испуганными глазами.

Каждый день ко мне ходили позировать. В горнице стояло у стен уже несколько этюдов к картине: головы девчат из звена Параши, бородатое угрюмое лицо Назара Гущина, умный зеленоглазый Кузовлев поглядывал с холста, хмурился обиженно Андрей Иванович…

Сделал вчера «нашлепок» Настасьи Кузовлевой. Мне рассказывали, что Настасья честолюбива и тщеславна. Изругала, говорят, в дым Андрея Ивановича за то, что не послал ее на Выставку. Она — лучшая доярка в колхозе. На Парашу злость свою не перенесла, однако. Они давно дружат.

Пока я писал, Настасья ловко выведала у меня, как я живу, не женат ли, долго ли пробуду здесь.

— А зачем вам знать все это? — усмехнулся я.

Держа шпильки во рту, она поправила неторопливо черные волосы и без смущения объяснила:

— Кабы я не бабой была, тогда другое дело…

Потом, щуря синие глаза, сообщила:

— Вами другие интересуются, а не я.

— Кто же?

Настасья расцвела улыбкой и лукаво подмигнула мне.

— Старая-то любовь, Алексей Тимофеевич, не ржавеет…

Я нарочно не вызывал Парашу позировать первой, безотчетно стараясь скрыть от людей свое чувство к ней, которого не мог утаить от себя.

Но сейчас центральный персонаж картины был мне совершенно необходим.

— А не могли бы вы, Настасья Кузьминична, попросить Парашу зайти ко мне?

— Рисовать будете? — улыбнулась она.

— Да.

— Скажу ей сейчас.

И вышла, даже не взглянув на холст со своим изображением. Очевидно, уверена была, что мое искусство не в состоянии передать ее красоту.

А через полчаса я услышал быстрые шаги сначала на крылечке, потом в сенях и ликующий голос в избе:

— Здравствуйте, тетя Соломонида. Алексей-то Тимофеевич дома? Звал меня зачем-то…

Наверное, она знала, что я хочу ее изобразить в картине, потому что пришла в том новом городском костюме, в каком сидела тогда на крылечке. А может, просто, идя к художнику, естественно, захотела одеться в лучшее.

Сдержанно поклонилась.

— Здравствуйте, Алексей Тимофеевич.

Повернулось тут разом что-то во мне. Стоит передо мной женщина, не то что красивая, но интересная, цветущая, уверенная в себе, с черными горящими глазами. И совсем уже вроде она незнакомая, а вижу я в ней прежнюю худенькую Параньку, что стеснялась и краснела при мне, ту самую, что во сне когда-то снилась и была для меня самой что ни на есть лучшей. Для нее ведь поехал я в город еще почти мальчишкой приданое зарабатывать.

Подошел к ней, сказать ничего не могу. Да и чего тут скажешь! Взял ее за руки. Стоим, смотрим в глаза друг другу.

И тут вдруг кинулась она мне молча на грудь. Вижу, что плачет, плечи дрожат. Глажу ее волосы, обнимаю крепко.

Потом оторвалась от меня, подняла голову и улыбнулась сквозь слезы.

— Не будем про старое вспоминать, Алеша. Что уж…

Села на стул и выпрямилась, все еще вздрагивая.

— Зачем звал-то?

А мне уж не до писания. Говорю ей:

— Нам бы, Параня, сказать друг другу кое-что нужно. Выйди вечерком к запруде.

Задумалась, глядя в окно, и сказала просто:

— Приду.

И опять услышал в избе ее веселый голос:

— До свидания, тетя Соломонида. Хоть бы в гости зашла.

Потом быстрые шаги в сенях и на крылечке.

Посидел я после этого час, пришел в себя, взялся за кисти. Работалось удивительно легко и было до самого вечера ожидание чего-то необычайно радостного: к вечеру я прописал весь холст и когда, усталый, отошел от него и сел на табуретку, увидел вдруг, что на холсте уже завязалась своя, особенная жизнь. Она и похожа и не похожа была на курьевскую. Назара Гущина, конечно, все узнают по носу и бороде, но, пожалуй, не поверят столь яркому недоверию его к рассказу участницы Выставки; да и Елизар Кузовлев не так вдохновенен в жизни на вид, каким я его изобразил; а Трубников даже обидеться может, что изобразил я его очень уж откровенно обиженным критикой. Только девчата, с гордостью и хорошей завистью глядящие на свою звеньевую, не будут в претензии на меня. Они видны насквозь, им и скрывать-то нечего, да и не думают они скрывать.

Проверил я композицию — нет ни одной лишней фигуры. Каждая вносит свой, совершенно необходимый вклад в разрешение замысла. Теперь осталось мне вписать главную фигуру. Место на крылечке, где она должна сидеть, пока еще пустует. А без этой главной фигуры картины нет. Без нее все рассыплется.

Михаил спустился из светелки в избу разодетый, собрался на репетицию, должно быть. Покрутился перед зеркалом, спросил Василия, пившего чай:

— Ну, как, Васька? Хорошо костюм сидит?

Василий, даже не взглянув на брата, стал наливать второй стакан, пробурчав:

— Одень пень, и тот хорош будет!

— Бурундук! — озлился на него Мишка и хлопнул дверью.

Я немного подождал и безлюдным переулком, сначала тихонько, потом все быстрее пошел в теплые сумерки. Параша ждала меня у плотины. Она метнулась навстречу мне большой бесшумной птицей и обняла за шею горячими руками.

Мы пошли в поле, сели на ступени колхозного амбара, неподалеку от дороги, и засмеялись от радости, что встретились и что нас не видит никто. Тесно прижавшись друг к другу, долго молчали, не зная, о чем и как говорить.

«А вдруг обманываемся мы оба? — со страхом думалось мне. — Может, любим сейчас прежних себя? Может, стали оба во всем чужими друг другу? Так стоит ли второй раз испытывать судьбу и мучиться от разрыва?»

Глядя снизу неотрывно в лицо мне широко открытыми, блестящими от слез глазами, Параша вдруг улыбнулась и спросила:

— На приданое-то заработал ли мне, Алеша?!

И столько было укора, сожаления и нежности в этой горькой шутке, что я опустил голову.

— Нет, Параня…

Она медленно сняла свои руки с моих плеч, выдохнув шепотом:

— Забыл!

— Почему же ты, Параня, не приехала ко мне? — жестко спросил я, не узнавая своего голоса. — Изломала и себе, и мне всю жизнь.

— Ой! — со страхом крикнула она. Лицо ее все больше и больше белело, а глаза становились шире, темнее. — Что ты говоришь-то, Алеша! Да как же мне ехать-то было? И куда бы я тогда с хворой мамой к тебе? До нас ли тебе было? Загородила бы я тебе всю дорогу. Легко, думаешь, мне было терять тебя? Может, дня не было, чтобы о тебе не думала… А ты обо мне такое! Ой, как обидел ты меня!..

И тут я понял, что никто не любил и не будет меня так любить, как Параша.

Целуя помертвевшее лицо ее и сухие почужевшие глаза, я ругал себя:

— Экой я дурак! Приехать бы да забрать надо было тебя. Как бы жили-то мы с тобой!

Она заплакала, трясясь всем телом и не отрывая рук от лица. Потом опять мы долго сидели, не говоря ни слова и слушая биение своих сердец.

В деревне всхлипнула гармошка, потом на улице зажурчал негромкий разговор. Это кончилась в избе-читальне репетиция. Но расходиться, видно, не хотелось никому.

Нам слышно было, как заскрипели ворота, ведущие в поле.

Мимо нас, по дороге, парами и в одиночку прошли парни и девушки. Черные силуэты их обозначались на белом небе, как на бумаге. По кудрям, по гармонии, висящей через плечо, я узнал Михаила, а рядом с ним курносую хохотушку-учительницу. Обнимая ее за плечи, Михаил отважно врал:

— Алешка собирается ваш портрет писать. Сроду, говорит, не видывал такой живописной натуры…

— Скажете тоже, Михаил Тимофеевич! Так-то я вам и поверила…

— Хороший у вас брат! — прошептала Параша.

— Не очень, — проворчал я. — У него жена такая милая, умная, а он тут за девками бегает.

— Не он за девками, а девки за ним, — защитила его Параша. — Как им такого не любить!

За Михаилом прошли группой трактористы из МТС с раменскими девчатами. Потом увидел я Романа и высокую девушку с длинной косой. Они шли, как чужие, по обочинам дороги.

— Это Маша Боева, Савела Ивановича дочка, — тихонько сказала мне Параша. — Девятилетку в Степахине окончила нынче. Третьего дня приехала. Славная такая девчонка…

— Нет, я под руку не хочу! — услышали мы ее сердитый обиженный голос. — Подумаешь, влюбленный антропос!

А Роман, отступая снова на обочину и поглаживая встрепанные волосы, растерянно говорил ей:

— Я ведь, Маруся, ничего такого… худого не думаю. Я просто так…

— Ах, просто так? Тем более незачем руки распускать…

«Она тебя научит уму-разуму!» — хохотал я в душе над Романом.

Где-то уже далеко, в конце поля, Михаил заиграл на гармонии, и трактористы обрадованно, с чувством запели в три голоса:

Не допев, заспорили, засмеялись, вызвав досаду у меня: очень уж нравится мне эта бодрая красивая песня.

Вынув папиросу, я осторожно прикурил, укрывая огонек ладонями, и тут же услышал строгий оклик:

— Кто там курит?

С дороги черной высокой тенью надвинулся темноусый человек в пиджаке, накинутом на плечи. Очевидно, узнав нас, он вдруг словно зацепился за что-то.

— Это ты… художник? — будто не веря, с удивлением спросил он, вглядываясь не в меня, а в Парашу. Помолчал и пошел прочь, безучастно говоря:

— С огнем-то осторожнее: хлеб тут. Еще пожара наделаете!

— Из сельсовета, видно, идет, — обеспокоенно сказала Параша. — Мне тоже надо было на заседание президиума, а я вот… на свиданку пошла…

Прижалась еще крепче к моему боку и сказала тихонько и задумчиво:

— Любит он меня. Давно уж… Я бы и пошла за него, да Веру Федоровну жалко: несчастливая она, может, еще больше, чем я.

Над крышами забелела заря. Мы пошли задворками домой. Я проводил Парашу до крыльца. Она взяла меня за руку и повела за собой по ступенькам, потом открыла дверь в сени и, не выпуская моей руки, счастливо засмеялась:

— Иди за мной в избу, дурачок. Старики-то в сарае спят.

Глядеть мою картину, точнее, работу, ибо картина далеко еще была не готова, ходила вся деревня, от мала до велика.

Я ни перед кем не закрывал горницы и только просил гостей не шуметь. Постоянными зрителями были, конечно, ребятишки. Я удивлялся их выносливости и любопытству. Часами сидели они на полу, шепотом делясь своими впечатлениями и не упуская из виду ни одного моего движения.

Взрослые заходили по двое, по трое, очевидно, сговорившись. Слушая их простодушные, но большей частью очень верные замечания, я на ходу исправлял ошибки, кое-что переписывал и дописывал, а кое-что и вовсе убирал.

Идею, замысел картины понимали все, картина вызывала споры и не только потому, что в ней узнавали живых прототипов. Я ведь не старался сохранить портретное сходство, а стремился создать определенные характеры. Все это меня, конечно, радовало. Но вот как отнесутся к картине сами прототипы? Поймут ли, что в картине каждый выступает в обобщенном виде? Или же примут все на свой счет?

Поэтому-то я и взволновался, когда зашли ко мне Трубников с Боевым. Они долго не говорили ни слова, внимательно разглядывая картину. Савел Иванович не усмотрел в своем изображении ничего для себя обидного, хотя я сделал из него туповатого и туговатого на подъем человека. А может, он и понял это, но умолчал, потому что, например, образ Трубникова разгадал сразу.

— Что это у тебя, Андрей Иванович, уши-то на картине красные, будто их надрали?

Андрей Иванович почесал загривок, смущенно оправдываясь:

— Стало быть, художнику так потребовалось, я тут ни при чем.

Но вдруг улыбнулся виновато и признался:

— А знаете, о чем я думал, когда Парашу слушал? Вот, думаю, колхоз-то свой мы считаем чуть ли не первым в районе, а как поглядишь на передовые колхозы в других районах и областях, так и выходит, что хвалиться-то нам нечем и задаваться нечего. Много еще сделать нужно…

Мне хотелось пожать ему руку. И за то, что не унизился он до слепой, мстительной ревности, зная наши отношения с Парашей; и за то, что не боится правды; и за то, что так верно понял и выразил идею образа, прототипом которого является. Но я постеснялся протянуть ему свою руку из-за проклятой своей робости. А Савел Иванович уже смотрел мой пейзаж.

— Слушай-ко, Андрей Иванович, — обрадованно сказал вдруг он. — Искали мы с тобой делянку, где лес для скотного двора взять. Погляди-ко, около вырубка-то какие сосны вымахали! Лучше-то леса и не найдешь.

— Да ведь не дадут нам его.

— Как не дадут! — удивился Савел Иванович. — Лес-то этот местного значения…

Меня обдало холодом от такого утилитарного отношения Савела Ивановича к моему пейзажу. Но надо быть справедливым. Разве нет у нас профессиональных критиков, которые замечают в пейзаже, прежде всего, какой изображен на нем лес — госфондовский или местного значения?

В конце дня зашел ко мне Кузовлев. Узнал себя в картине сразу.

— По лбу вижу, что это я, — объяснил он мне.

Я как раз прописывал на картине его лицо и спросил:

— А вы о чем тогда думали?

Он поднял к потолку глаза.

— Не помню что-то, Алексей Тимофеич.

— Я тут все дни о сыне думаю, куда его пристроить. Хотелось бы мастерству какому-либо обучить. И решил вот в ремесленное отдать. Как вы на это смотрите?

— Что ж, дело хорошее!

— Наверное, и на крыльце я об этом думал. Ну и еще о пшенице. Худо она растет у нас. Вот и добираюсь своим умом, почему же она не растет: влаги ли ей маловато или же по другой какой причине… Да только без толку все. Кабы агроном я был, тогда другое дело!

Я подарил ему этюд, который просила Настасья. Выругав ее опять, он бережно завернул этюд в газету и унес домой.

Приятно удивил меня Михаил. Он долго сидел перед картиной, озабоченно посвистывая. Круто встал вдруг, теребя кудри, с завистью вздохнул.

— Молодец, Алешка. А я вот задумал одно дело, да ленюсь все…

— Какое дело-то?

Рассказав, что давно уже конструирует оригинальный двигатель, он как-то приуныл сразу и ушел. Я был рад, что вызвал у него творческую зависть.

С каждым днем картина моя продвигалась к концу. Я уже отделывал фигуры, особенно много трудясь над лицами и стремясь каждому характеру дать и внутреннюю глубину, и яркую индивидуальность.

Не осталось у меня и следа прежних бесплодных, мучительных раздумий и сомнений. Теперь я твердо знал, что и как делать. Я видел назначение своей картины и верил, что она нужна людям.

Давно не творил я так радостно!

Чуя уверенность в хозяине, розовый конь мой снова перешел с мелкой рыси на скок, стремительно полетели навстречу короткие дни.

В картине, однако, не было еще главного образа. Но сколько я ни уговаривал Парашу позировать, она отказывалась наотрез.

— Нет, нет, Алешенька! Ни в жизнь не пойду теперь. Как я дяде Тимофею и тете Соломониде в глаза буду глядеть? Украла ведь я тебя у них, как воровка последняя.

Она не знала, конечно, о нашем разговоре с отцом и о семейном совете. Я тоже ничего не говорил ей об этом, потому что сам еще не знал, что делать. Следовать совету отца мешала неизжитая обида, но и потерять второй раз Парашу я уже не хотел. Если бы Параша потребовала от меня определенного решения, я так долго не раздумывал бы. Но она ничего не требовала.

В воскресенье, когда отца не было дома, она все же пришла ко мне на часок. Я быстро вылепил на холсте ее фигуру, но справа образовалась в картине пустота. Это был мой просчет в композиции, из-за которого могла теперь рассыпаться вся картина.

Я положил кисти и озадаченно сел перед картиной на стул. Что же делать? Перегруппировать все фигуры? Писать все заново?

И вдруг мне пришла в голову простая и естественная мысль:

— Я тут мальчишку около тебя, Параша, напишу. Вот, представь, приехала ты с Выставки. Сынишка твой на улице в это время гулял, как увидел тебя — кинулся на крыльцо, сел с тобой рядом. Наскучался, жмется к матери.

У Параши брызнули вдруг слезы из глаз. Закрывая мокрое лицо рукавом кофты, она со стыдом и укором сказала:

— Мне живого от тебя надо, а не картинку…

В заботах да в хлопотах потерял Тимофей счет дням. Кружился, как заведенный, с утра до вечера то в поле, то на складах, то на фермах.

Уж и не по годам бы такая беготня, да что сделаешь: остались из мужиков-то в колхозе одни старики да ребятишки, а хозяйство упускать никак нельзя. Вот и приходится не только самому работать, а и за другими доглядывать. Что спросишь, к примеру, с ребятишек? Лошадь и то не умеют запрячь толком, научить нужно. Тоже и баб взять: хоть и пашут сами, а нет у них той сноровки, как у мужика. Случится что с бороной ли, с сеялкой ли — ни починить, ни наладить не могут, переругаются только все друг с дружкой. А бригадиру одному не доглядеть, да ведь и бригадир-то — баба!

Вот и сегодня: послали ребятишек пахать в Долгое поле, а что они там делают, неизвестно. Ему бы, Тимофею, сеять идти надо, так забота гложет: «Успеют ли ребята вспахать. А вдруг не заладилось что у них?»

Пока готовила старуха завтрак, надел очки Тимофей, развернул газету. Заныло, защемило сразу сердце. Не видно войне конца, силен проклятый немец, не скоро, видать, его с нашей земли вытуришь.

Как вспомнил о сыновьях, и газета из рук выпала: ни от Михаила, ни от Алексея четвертый месяц никаких вестей нет. Может, и не живы уж оба! Вон Гущину Назару две похоронные одну за другой недавно принесли. Настасье Кузовлевой давно уж ни муж, ни сын не пишут. Тоже извелась вся, сердечная! А кто и жив остался, не больно много радости: Ефим Кузин, слышно, без ноги домой едет, Синицын Роман, тот в грудь ранен, в госпитале лежит…

— Ешь, старик! — поставила на стол картошку Соломонида. — Мне тоже собираться надо, огороды ноне перекапывать будем…

«Плохая у меня старуха стала! — глянул искоса на Соломониду Тимофей, принимаясь за еду. — За год-то ей всю голову как снегом обнесло…»

Тыча недовольно вилкой в непомасленную картошку, заговорил:

— К Парашке пойду сейчас. Пусть хлопочет овса у Савела Ивановича. А то совсем заморили коней-то! Бригадир, а заботы о конях не имеет никакой…

— Да уж сам хлопочи! — вступилась горячо за Парашку Соломонида. — Куда она от ребенка побежит сейчас? Полгода ему всего-то, да животишком, слышь, все мается. Знамо, пища худая, молока у матери мало, а тут еще забота у ней по колхозу. Мысленное ли дело!

— Не ко времени рожать-то вздумала! — заворчал Тимофей. — Добро бы от мужа, а то нагуляла невесть где. Ветром, что ли, надуло!

— Уже помолчал бы, старик! — гневно вскинулась на него Соломонида. — Подумай-ка, за что бабу коришь? В девках она, до колхоза сиротинкой жила, свету не видела. Алешеньку шибко тогда любила, за него выйти хотела, да пришлось ему тогда уехать из дому-то. Али забыл, что сам же выгнал его за ослушание? Она в колхоз вошла, только бы жить — муж попался непутевый. Не могла от него родить — бил. А и родила бы, велика ли радость от детей при таком отце! Сколь она мучилась с ним, пока в тюрьму за воровство его не взяли. А без детей какое житье бабе? Одному-то и дереву жить тошно.

Обозлился Тимофей на старуху свою и на всех баб на свете. Не сказал ничего, хлопнул дверью. На улице постоял в раздумье — идти к Парашке или нет? В сердцах сплюнул, пошел прямиком через двор к ее крыльцу.

В избе у Парашки висела зыбка. Пахло пеленками и печеным хлебом. На столе не убрано, пол не подметен.

Некогда, видать, бабе и о доме подумать. Сидела на лавке простоволосая, исхудавшая, кормила грудью ребенка.

Тимофей остановился на пороге, дернул смущенно бороду.

— Здорово, соседка!

— Здравствуй, дядя Тимофей! — подняла Парашка от ребенка сияющие глаза. — Хорошо, что зашел, а то не пускает меня никуда сын-то!

Глядя на тоненькие скрюченные ножки ребенка, Тимофей нахмурился.

— Ты бы, Парашка, как ни то сходила на склад с Савелом Ивановичем. Поглядели бы, много ли овса-то у нас осталось. Лошадей надо подкормить, худо тянут. Пашня ведь! Не посеем вовремя, без хлеба насидимся.

— Схожу, дядя Тимофей. Тетку Анисью вот жду. Обещалась посидеть с Васюткой моим.

Запахнула кофту, стала укладывать ребенка в зыбку, смеясь и целуя его.

— Поглядел бы хоть, дядя Тимофей, какой он у меня!

Тимофей сумрачно покосился на сморщенное красное личико ребенка:

— Все они на одну колодку, пока маленькие…

Встав на колени перед зыбкой, Парашка зарылась счастливым лицом в одеяльце.

— А ты ему скажи, сынка: «Вот уж и неправда, дедко! Погляди-ка, мол, какие у меня глазки, какие реснички, какой носик… Ни у кого таких нету!»

Ревниво досадуя на Парашку, что в радости своей давно не спрашивала она про Алексея, Тимофей хотел обидно спросить, как величать у ней сына-то, но вместо этого осторожно пощекотал черным пальцем грудку ребенка:

— Спи, разбойник. Не до тебя тут…

Борода его шевельнулась от улыбки, но он сразу же насупился и пошел к двери.

— Сиди уж дома пока, Парашка. Сам я вечерком к Савелу схожу. А сейчас погляжу, как пашут ребята, да на ферму загляну. Жалилась Настя Кузовлева вчера, что ворота бык разбил. Починить надо.

И до самого поля не поднял головы, отяжелевшей от дум.

В конце поля чернели три лошади. Они стояли, понурив головы и лениво помахивая хвостами. Пахарей нигде не видно было: отдыхали, должно быть.

Тимофей подошел ближе, дивясь про себя: «Много же вспахали ребята нынче с утра-то!» А взглянув на канавку возле дороги, остановился сразу. Все три пахаря, кто сидя, кто свернувшись калачиком, крепко спали. Глядя на их тонкие шеи, на бледные полудетские еще лица, с беспомощно открытыми во сне ртами, Тимофей смигнул закипевшие в глазах слезы. «Откуда быть силе у таких пахарей? Ребятишки ведь совсем!»

Не стал будить, пожалел: «Пусть поспят маленько! Умаялись в эти дни».

Вытер мокрые от слез усы, подошел к лошадям. Обернулся с плугом раза по два на каждой, пока сам не выбился из сил. Да и солнце уже высоко поднялось.

Хоть и жалко, а надо ребят будить. Присел рядом на канавку, сказал строго:

— Вставайте-ка, мужики! Отдохнули маленько, хватит.

Ребята вскочили, как подстегнутые. Увидев Тимофея, опешили. А Григория Зорина, покойника, сын Федя, тот постарше, комсомолец, отвернулся, чуть не плачет, упрашивает:

— Ты, дедко, не говори никому в деревне, что проспали мы. После обеда подольше попашем.

Засмеялся Тимофей:

— Ладно. Пошто мне говорить-то!

Поглаживая ноющую спину, побрел к ферме. Доярки в это время убирали навоз, чистили стойла. Как увидели Тимофея, побросали всю работу, уставились почему-то на него с испугом и молчат. Подошла Настасья Кузовлева, вытирая кончиком платка красные глаза.

Не поднимая головы и глядя в сторону, сказала тихонько:

— Ты уж иди домой сейчас, Тимофей Ильич. Устал, вижу. Завтра придешь, починишь.

Сердцем понял Тимофей, что случилась беда, а какая, духу не хватало спросить у Настасьи. Повернулся, заспешил домой. Как ступил на свое крыльцо да услышал старухин вой в избе, задрожали, подкосились ноги.

Держась в сенях за стены, еле дошел до двери.

Белеет на столе письмо, у стола старуха сидит, ревет в голос.

Увидела мужа, кинулась навстречу с лавки, да не устояла на ногах, ткнулась ничком в пол.

— Олешеньку-то нашего, старик, убили…

Охнул Тимофей, упал на лавку, глядит на письмо, слова сказать не может. Как опамятовался немного, поднял старуху с пола.

— Еще может, и неправда. Письмо-то кто читал?

— Паранька прибегала.

Взял Тимофей письмо со стола, а ничего в нем не видит. Надел очки, положил бумагу на стол, придавил края руками.

Поплыли в глазах синие строчки:

Ткнулся Тимофей головой в стол да так и обмер. Не слыхал, как дверь стукнула, как вошел кто-то в избу, сел с ним рядом. А когда оглянулся, увидел Парашку. Ребенка на руках покачивает, прижимает к груди. Ни слезинки на белом лице. Выревелась уж, видно, только глаза черной тоской горят.

— Нету ведь Олеши-то у нас, Парашка! — только и выговорил жалобно Тимофей.

— Ровно и не жил! — горестно качала белой головой Соломонида, тупо глядя в пол. — И следочка не оставил после себя. Как гостил у нас в прошлом году, да провожала я его, чуяло мое сердце, что в остатний раз вижу…

Встала тут Парашка, улыбнулась скорбно и радостно. Развернув одеяльце, подхватила ребенка одной рукой за спинку, подняла его.

— Жив Алешенька-то. Вот он. Его кровинка.

Бросилась Соломонида к Парашке, плача и смеясь.

— Милая ты моя!

Часто мигая просиявшими глазами, Тимофей тянулся к ней с лавки:

— Дай-ко сюда внука-то! И чего ты, дурочка, раньше-то нам про него не сказывала?

Посуровела сразу Парашка:

— И не сказала бы! Пусть уж меня, а не Алешу корят люди. А я за него все перетерпела бы…

Так и опустились руки у Тимофея, пал на колени перед Парашкой, потрясенно говоря:

— Сердце у тебя золотое… Парасковья Ивановна!

— Сержант Орешин, к лейтенанту Суркову!

Согнувшись Федор Орешин вылез из землянки и, обогнав в сумерках часового, рысью побежал снежной тропкой к лесной сторожке, где жили офицеры.

Маленький домик с круглой нерусской крышей и двумя высокими узкими окнами выглядел среди наспех построенных землянок настоящим дворцом. Орешин бодро простучал замерзшими сапогами по крылечку и, открыв дверь, ступил на настоящий, не земляной, домашний пол, по какому не хаживал вот уже больше года.

Командир взвода лейтенант Сурков, большеголовый, стриженый, сидел за столиком и, держа в руке коптилку, читал книгу. На полу, укрывшись шинелями, спали два офицера, налево от дверей дремал в углу около телефона связист.

Из-за большого роста Орешину в землянках всегда приходилось сгибаться перед начальством. Поэтому сейчас он свободно, с удовольствием вытянулся во весь рост и лихо козырнул:

— По вашему приказанию сержант Орешин явился.

Лейтенант захлопнул книгу и поднял на него недовольные голубые, с красными веками глаза.

— Землянку строить закончили?

— Закончили, товарищ лейтенант.

— Люди ужинали?

— Ужинали, товарищ лейтенант.

— Чем заняты сейчас?

— Отдыхают, товарищ лейтенант.

— Хорошо, пусть отдыхают…

Отнеся коптилку в сторону, лейтенант уставился сержанту в лицо.

— Что произошло у вас в отделении с Кузовлевым?

— Не слышал и не знаю, товарищ лейтенант.

— Почему же вы не знаете? Мне вот рассказывали, что сегодня днем Кузовлев один сидел в лесу за расположением и плакал. Может быть, его кто-нибудь обижает?

Сержант спокойно выдержал испытующий и требовательный взгляд командира.

— Не должно этого быть, товарищ лейтенант.

— Или, может, у него случилось несчастье?

— Не знаю, товарищ лейтенант, ко мне Кузовлев не обращался и ни на что не жаловался.

— Плохо, сержант, когда солдат не видит в своем командире товарища и не хочет с ним делиться ни горем, ни радостью. Вы сами-то, по крайней мере, могли спросить у Кузовлева?

Обветренное темное лицо Орешина с острыми скулами потемнело еще больше, в серых навыкате глазах застыла виноватая растерянность.

Лейтенант придвинул к себе коптилку и снова открыл книгу, но все еще продолжал держать сержанта на месте суровым взглядом.

— Сегодня же выясните, что случилось с Кузовлевым, и завтра доложите мне.

— Есть, товарищ лейтенант, выяснить и доложить, — облегченно выдохнул Орешин. — Разрешите идти?

— Идите.

Про Кузовлева Орешин знал только, что он колхозник, служил в кадрах и с первых дней войны ушел на фронт, а сюда, в роту, явился месяца четыре назад из госпиталя на пополнение.

Широкий в плечах, с глубоко сидящими под крутым лбом умными зеленоватыми глазами, он был несловоохотлив, даже замкнут. Делал все с внушительной важностью и, казалось, не спеша, а получалось у него и скорее и лучше других. В трудных случаях сержант безотчетно искал его глазами: один вид бывалого солдата, подтянутого и невозмутимо спокойного, прибавлял молодому командиру уверенности.

Да и солдаты уважали Кузовлева за строгость ума и житейский опыт.

«Удастся ли мне сегодня поговорить с ним?» — открывая брезент, повешенный у входа в землянку, озабоченно думал Орешин.

В землянке было тепло, дымно и темно. Крохотный огонек самодельной коптилки освещал только котелки, стоящие рядом у стены, да ноги лежащих на земле солдат.

Сняв шинель, сержант молча лег на свое место около входа.

Солдаты спали.

Сырые дрова в железной печурке гулко стреляли и шипели, в трубе, сделанной из консервных банок, отчаянно голосил, переходя в яростный визг, ветер. Голоса солдат звучали в землянке глухо и устало.

Трепетно мигнув, погасла коптилка, и теперь, казалось, ночь и метель похоронили в лесу все живое.

— Не спите, товарищ сержант?

— Нет, не сплю, Кузовлев, — обрадованно отозвался Орешин.

Невидимый в темноте солдат откашлялся, собираясь, видно, что-то сказать, но молчал так долго, что Орешин не вытерпел и сам спросил его:

— Что хотели, Кузовлев?

Солдат чиркнул спичкой и стал прикуривать. Орешин увидел, что он сидит, опустив голову и опершись локтями на согнутые колени.

Сержант, снова не вытерпев, спросил:

— Дома, что ли, неладно? Замечаю, тоскуете который день.

Кузовлев взворохнулся на месте.

— Сейчас, товарищ сержант, у всех дома неладно…

И лег на спину, тяжело вздохнув.

Расстроенный и озадаченный, Орешин накинул шинель на плечи, вышел из землянки на улицу. Было ветрено и холодно. Кряхтя и потрескивая, мерно раскачивались на опушке высоченные угрюмые ели, сбрасывая со своих лап снеговые подушки. Большими горбатыми сугробами белели в темноте землянки. За лесом непрерывно погромыхивал, ворчал и стрекотал, сверкая огнями, фронт. Разбрызгивая зеленые и красные огни, над лесом то и дело поднимались ракеты, а трассирующие пули плавно чертили в темном небе огненные дуги.

Опасаясь нашей разведки, немцы тревожно потрескивали по всему фронту из ручных пулеметов, простреливая все дороги и тропинки. В ответ им ровно и спокойно стучал, точно швейная машина, наш «Максим». Но иногда пулеметчик то ли из озорства, то ли от скуки, а может быть, хвастая своей выучкой, лихо начинал выстукивать на пулемете «барыню». Немцы удивленно замолкали минут на пять, потом, спохватившись, трещали еще тревожнее.

Невидимыми лесными дорогами к фронту подползали с глухим урчанием танки, тягачи и машины. Изредка среди деревьев вспыхивал свет автомобильной фары и, как штыком проколов лес, исчезал. После этого темень становилась еще гуще, а лес рычал моторами еще грознее.

«Видать, скоро двинемся вперед!» — чутко вслушиваясь во все шумы фронта, определил Орешин. Он вернулся в землянку и лег, не снимая шинели. Сначала думалось о предстоящих боях, потом воображение надолго унесло к семье, в родной город, на завод. Далеким полузабытым сном представилась ему мирная жизнь, и он только удивлялся, как мало понимал и ценил ее раньше. От невысказанных дум и чувств захотелось перемолвиться с кем-нибудь хоть одним словом.

— Елизар Никитич! — шепотом окликнул он Кузовлева, приподнимаясь на локте и вглядываясь в темноту. — Ты не спишь?

— Нет, товарищ сержант, — шевельнулся в углу Кузовлев.

— Давай, брат, поговорим. Тоскливо что-то.

— И меня, Федор Александрович, думы одолели, — неожиданно и доверчиво признался Кузовлев. — Погоди, я сейчас поближе к тебе переберусь…

Звякая автоматом и каской, осторожно пролез между спящими к печке, подложил в нее дров и улегся рядом с сержантом.

— Я все думаю, Елизар Никитич, как до войны жил, — заговорил, мечтательно улыбаясь, Орешин. — У нас город красивый, весь в садах. На реке стоит. Парк большой на берегу, в парке — клуб, кино, театр летний, спортивные площадки разные. Бывало, сядем в лодки — да на ту сторону реки, в луга. На массовку. Народу много, и кто во что горазд. Старики, те больше около пивной бочки толкутся, а мы в волейбол играем или танцуем, поем, состязания разные устраиваем… Любил я одеться красиво, чтобы в настоящем виде на люди выйти — в театр, скажем, на вечеринку или там на гулянье. Да и возможность была: зарабатывал хорошо. Завод у нас большой, машины разные для сельского хозяйства выпускал. Я на сборке там работал. Вот времечко было: то машину новую осваиваем, то план жмем: машин больше колхозам дать к севу или к уборочной. Иной раз по суткам из цеха не вылезаешь, лишь бы до срока все сделать. И устали не знали! Ну и почет, конечно, за свой труд имел. И на собраниях о тебе говорят, в газетах пишут, и премии дают. Очень это душу подымает. Первым себя человеком на своей земле чуешь, хозяином: все твое, и за все ты отвечаешь. На работу, бывало, как на праздник идешь. Как вспомню, что немец город наш и завод разбил, сердце кровью обливается.

— Хорошо жили, что и говорить! — согласился Кузовлев. — Конечно, в колхозе у нас не было еще того, что в городе: театров или клубов, скажем. Но тоже дело к тому шло, потому что у людей достаток стал. Веришь али нет, Федор Александрович, воры совсем у нас в деревне перевелись. Такого и старики не помнят. Люди даже двери перестали запирать. Зайдешь в избу к кому-нибудь: все открыто, а хозяев нет. В праздники, бывало, нищих сколько по домам ходило! А тут — ни одного. Всем нашлись в колхозе и работа, и угол…

Кузовлев завозился, укладывая поудобнее автомат.

— Не доведется, видно, Федор Александрович, поглядеть нам с тобой, как люди после войны жить будут.

— Жить как будут? Опять города, села, заводы, фабрики начнут строить, одним словом, коммунизм.

— Сначала старые в порядок привести надо… — проворчал Кузовлев.

— Это само собой.

— Легко разрушить, а попробуй-ка выстроить. В двадцать лет не выстроишь…

— Ну уж, в двадцать! Теперь не то что раньше. Опыт у нас есть и техника тоже. А люди будут…

— Это конечно. Не мы, так дети будут строить. У тебя, Федор Александрович, дети-то есть?

— Дочушка одна. Четвертый год. Я ее и в глаза не видел. Без меня родилась.

Кузовлев глубоко вздохнул.

— У меня вот сына убили, — просто и спокойно сказал он, и Орешин понял, что солдат уже перешагнул это страшное несчастье.

Ветром отбросило палатку, закрывавшую вход в землянку. С передовой донесло яростный треск пулеметов.

— Зачем ты, Елизар Никитич, горе от людей таил? — участливо спросил Орешин. — Одному-то тяжело его носить.

— Моему горю никто не пособит. Хоть тут криком кричи.

Огонь в печке потух. Кузовлев встал, подул на угли. Дрова занялись вдруг яростным пламенем, освещая его большелобую голову.

— У меня, товарищ сержант, сердце сейчас окаменело. Ничего мне теперь не жалко: ни семьи, ни себя.

Задохнулся и со злобной решимостью добавил:

— Я немца не трогал и к нему не лез. А если он потревожил меня, захотел жизнь нашу изломать да на шею мне сесть, большой беды наделаю. Долго он ее не расхлебает!

Кузовлев умолк и лег, тяжело дыша.

Орешину показалось — не только в землянке, а и на передовой наступила вдруг грозная тишина.

Он был уверен, что успел только задремать, когда отчетливо услышал вдруг мерный мягкий стук. Сначала еле слышный, стук этот становился все явственнее, переходя в тяжелые удары…

Постоянное ощущение опасности и ответственности заставило сержанта даже во сне чутко прислушиваться: по мерзлой земле бежал к землянке часовой. Когда топот его разом смолк, а в землянку дунуло холодом, сержант уже вскочил на ноги.

— В ружье-е!

И первым выскочил на улицу. Гремя в темноте автоматами и касками, солдаты один за другим выскакивали из землянки. Рота уже строилась на узкой просеке в две шеренги.

— Второй взвод, ко мне! — услышал Орешин тонкий голос лейтенанта Суркова и кинулся туда.

Рота немо застыла плотной серой стеной. Чуть повернув голову вправо, Орешин оглядел свое отделение. Лица солдат словно таяли, расплываясь в темноте. Сержанту хорошо видно было только лицо стоящего рядом Кузовлева, деловитое и спокойное, как будто он собрался на работу — копать траншею или рубить дрова.

Очевидно, начиналось уже утро, потому что в одном месте небо чуть-чуть посерело. Сверху, не переставая, сеялась снежная пыль, она залепляла глаза, набивалась за ворот и в карманы, оседала белыми околышами на шапки.

— Смирно! — раздалась отрывистая негромкая команда.

В желтом полушубке и серой шапке командир роты неторопливо прошел перед строем, оглядывая солдат.

— Сейчас мы пойдем в бой, — негромко и твердо сказал он, останавливаясь. Сержанту видны были только его черные усы да белый воротник полушубка. Как всегда перед боем, Орешин почувствовал на какое-то мгновение щемящую тоску в сердце и холодок на спине. Но это ощущение тут же прошло, и он уже думал теперь только о том, чтобы не пропустить ни одного слова приказа:

— …по данным разведки, у немцев будет происходить на передовой смена батальона. Нам приказано воспользоваться этим и занять первую траншею. Требую, во имя Родины, от каждого из вас смелости и самоотверженности.

В настороженной тишине особенно четко и громко прозвучала команда:

— Нале-е-во! Шагом арш!

Рота рассыпалась цепью и пошла без шума вперед.

Очевидно, немцы заметили какое-то движение в мелком кустарнике перед траншеями. Большая красная ракета взвилась под облака и, вспыхнув там, начала медленно-медленно оседать кроваво-красным абажуром в зыбкую и розовую, как клюквенный кисель, снежную муть.

Солдаты припали к земле.

— Вперед! — тихонько скомандовал кто-то.

Когда до траншеи оставалось не больше семидесяти метров, немцы открыли пулеметный огонь.

Низко пригибаясь, падая, отползая в сторону и снова отрываясь от спасительной земли, Орешин первым добежал до траншеи и мешком свалился туда. Следом за ним упали еще двое. В утренних сумерках Орешин едва узнал своего командира взвода лейтенанта Суркова и Кузовлева.

Траншея была пуста: может быть, сменяющий батальон замешкался, а может, немцы сами отошли во вторую. Над головой беспрерывно повизгивали пули, иногда они попадали в бруствер, поднимая желтые облачка пыли.

Слышно было, как с шорохом скатываются на дно траншеи комки мерзлой земли.

Лейтенант молча потирал ушибленную при падении ногу.

— Наши, видать, залегли, товарищ лейтенант! — тихо сказал Орешин. — Он им подняться не дает. Что будем делать?

Все еще потирая ногу и морщась, лейтенант выругался с досадой:

— Ну, попали мы с вами, как куры во щи!

Все трое помолчали, озираясь.

— Посмотрите, сержант, что там за ящики?! — приказал лейтенант, неторопливо проверяя пистолет.

Кузовлев открыл крышку одного из ящиков.

— Гранаты! — радостным шепотом сообщил он и поднял одну за конец палки.

Сунув пистолет в кобуру, лейтенант подошел к нему.

— Ваш сектор обороны, Кузовлев, — левая сторона траншеи, мой — правая, а ваш, товарищ сержант, — центр. С немецкой гранатой умеете обращаться?

— Умею.

Стрельба то утихала, то продолжалась с новой яростью. Где-то впереди, совсем близко, начали рваться снаряды. Наши били по ходам сообщения между траншеями.

Все трое с трудом подтащили ящики с гранатами каждый на свою огневую позицию и, осторожно высунувшись из траншеи, молча и напряженно стали вглядываться в серые утренние сумерки.

И вдруг в промежутке между разрывами снарядов явственно донеслась до них чужая речь. Впереди замелькали зеленовато-серые фигуры немцев, перебегающих от куста к кусту.

Глянув на Орешина, лейтенант глухо сказал:

— Идут.

Кузовлев в это время хозяйственно осваивал свою огневую позицию: утоптал вокруг себя землю, расставил гранаты вдоль задней стенки траншеи, сделал наверху приступочек для автомата. Так же неторопливо он с угрюмым, каменным лицом положил автомат на приступочек и дал первую короткую очередь. Совсем близко закричал кто-то животным отчаянным криком.

Орешин, угадывая за темными кустами врага, тоже полоснул по ним длинной очередью.

— Стрелять одиночными! — сердито остановил его лейтенант.

Тогда Орешин терпеливо стал выжидать, когда немцы поднимались для перебежки, и бил их поодиночке.

Сколько это продолжалось? Может быть, час, может быть, два… Но автомат дал осечку. Орешин бросил его, не поняв сразу, что патроны кончились.

— Гранаты к бою! — скомандовал лейтенант.

В эту страшную минуту, когда немцы подходили уже на дистанцию броска гранаты, Орешин оглянулся на Кузовлева. Тот, не отрывая зло прищуренных глаз от врага, тянул руку к гранате.

И тогда Орешина охватило ледяное спокойствие, какое бывает от уверенности и бесстрашия перед неотвратимой смертельной опасностью.

Тонко и протяжно, как показалось Орешину, очень далеко где-то лейтенант закричал:

— Ого-о-онь!

Деловито и быстро Орешин хватал гранату одну за другой и бросал их вперед. Но стоило только умолкнуть разрывам, как немцы снова поднимались и бежали к траншее.

И снова Орешин быстро и спокойно, как на ученье, бросал гранаты. Он даже заметил, что первая граната не успевала упасть на землю, как он бросал уже другую, и слышал разрыв первой, когда наклонялся за третьей. Убивал ли он фашистов — не было времени смотреть, но вой и стоны после разрывов слышал.

Не видел он и лейтенанта с Кузовлевым, а только по беспрерывному грохоту справа и слева заключал, что те живы.

Отчаявшись, очевидно, взять траншею в лоб, фашисты решили действовать минометами: впереди слева послышался звон устанавливаемой минометной плиты…

Орешин протянул, не глядя, руку к ящику и нащупал его дно. Взглянул и обмер: оставалось всего три гранаты.

Это было так неожиданно, что он даже оглянулся кругом, думая, не взял ли их Кузовлев. Потом взглянул на лейтенанта.

Тот был на своем месте. Гранаты у него тоже кончались. Пять штук их стояло в ряд у стенки траншеи. Перевернутый кверху дном, валялся рядом пустой ящик.

Отставляя в сторону одну гранату, Орешин подумал: «Эту для себя. Живым не дамся!..»

Лейтенант повернул к нему серое от пыли, измученное лицо. Улыбка с трудом раздвинула его губы.

— Славно, сержант, повоевали!

То были его последние слова. Над головой зашуршала вдруг мина. Оба присели. Ахнул взрыв — и с жутким свистом во все стороны полетели осколки. Когда Орешин поднял голову и взглянул на лейтенанта, тот лежал на дне траншеи, и под ним расплывалось на буром песке большое вишневое пятно.

— Товарищ лейтенант! — Орешин схватил его под мышки, посадил спиной к стенке траншеи и поправил для чего-то ему шапку.

Лейтенант смотрел перед собой угасающими глазами, губы его шевелились, скрюченные пальцы скребли песок. Он маялся в смертной тоске. Подбежал с пакетом Кузовлев и молча стал расстегивать лейтенанту мокрую от крови шинель. Но тот вдруг повалился набок и, вытянувшись, замер. С лица его исчезло выражение тоски и боли, рот остался полуоткрытым, как у очень усталого и крепко заснувшего вдруг человека.

Минуту Орешин растерянно сидел около командира на корточках, глядя в его побелевшее и сразу заострившееся лицо.

Кузовлев снял шапку и вытер ею глаза.

Справа снова зашуршала мина и разорвалась где-то совсем близко. Комок сырой земли тяжело скатился сверху, прямо на плечо мертвого лейтенанта. Орешин стряхнул приставшую к погону землю, пожал вялую руку лейтенанта и быстро поднялся.

Тут же увидел, что Кузовлев, держась руками за стенку траншеи, медленно оседает вниз, ловя открытым ртом воздух и глядя вверх широко раскрытыми зелеными глазами.

Орешин охнул от страха и острой жалости, полоснувшей сердце. Дальше он уже смутно помнил, как собирал гранаты и как выскочил из траншеи.

Страшно ругаясь и матерясь, начал швырять их в каждый кустик впереди.

— Сволочь фашистская! — исступленно и ликующе кричал он, видя, как взлетают от взрывов вместе с черными кочками и прутьями зеленые шинельные клочья…

Бросив последнюю гранату, Орешин хотел прыгнуть в траншею, но его ударило по ноге, словно поленом. Он на боку скатился вниз и в это время услышал вдруг откуда-то сверху удивленно-радостный оклик:

— Товарищи, вы тута?! Живы, стало быть?

Подняв голову, Орешин увидел над бруствером серую шапку и черные усы. В траншею съехал на спине маленький остролицый солдатик в новых желтых ботинках и с автоматом.

Не помня себя от радости, Орешин заплакал, порываясь подняться. Сверху прыгали вниз свои и разбегались вправо и влево, волоча за собой пулеметы.

— Товарищи, дорогие! — все еще всхлипывая, приговаривал Орешин.

Кто-то закричал:

— Санитары, сюда. Раненые тут.

С полгода пролежал солдат Кузовлев в госпитале, думал — умрет. Но доктора сделали ему три операции и выходили его. К весне Кузовлев почувствовал себя совсем хорошо, а когда доктора сказали, что служить ему в армии больше не придется, затосковал вдруг и стал проситься домой. Его комиссовали раньше срока и отпустили по чистой.

Командира своего Федора Орешина Кузовлев после боя и ранения так и не встречал ни разу и ничего не слыхал о нем: увезли, видно, Орешина в другой госпиталь, а может быть, помер в дороге. Вспоминал его Кузовлев частенько, а как засобирался домой, не только про Орешина, а про всех на время забыл.

Двое суток ехал он в санитарном поезде, а на третьи сутки рано утром вылез из вагона на своей станции и тихонько побрел домой, благо, до деревни было недалеко, да и имущество солдатское плеч не оттягивало: постукивали в мешке котелок с ложкой да лежала пара белья.

Над полями вздымалось солнце, разгоняя туман.

Четыре года не видел Кузовлев такого мирного неба. Четыре года засыпал и пробуждался он под треск и грохот стрельбы да под гудение самолетов; четыре года глаза его видели только обгорелые развороченные дома, черные скелеты садов да обезображенную траншеями и снарядами землю!

И теперь шел он, восторженно всему дивясь: не пули цвинькают вверху, а с ликующей песней взлетают и падают над полем жаворонки; не снарядами взрыта, а ровно вспахана плугом и лежит вокруг теплая черная земля в немом ожидании; не танки, а тракторы спускаются навстречу с холма, и не вражеская пехота идет за ними редкой цепью, а разбежались задумчиво по большаку телеграфные и телефонные столбы.

Справа зачернел знакомый ельник, а слева столпились на лугу зеленокосые белоногие березки, из-за которых проглянули вдруг сизые крыши колхозных домов.

Все, все до боли памятно, дорого, мило! Сколько раз долгими ночами снилась ты, родимая сторонка! Увезут хоть за пять морей, хоть на край земли, а и туда унесешь ее в сердце своем, и оттуда увидишь твои горбатые поля, нескончаемые лесные гривы, каждый твой домик, каждую скворечню. Не с тебя ли, с маленькой деревушки, где родился и рос, начинается с детства чувство Родины, любовь ко всей своей стране с тысячами городов и сел!

Открыл солдат Кузовлев скрипучие ворота околицы и остановился. И сюда, видать, дошла война: палисадники где покосились, где упали, крыши изб ощерились старой дранкой, на мостике обвалились перила, у крылечка вылетела ступенька да так и валяется в канаве, колодец зияет без крыши черной ямой…

Мужиков нет — починить некому, а у баб руки не те, да и некогда им заниматься этим. Вон и на улице даже одни ребятишки да курицы. Нет, постой, кто-то у Зориных тюкает топором около дома. Не старик ли? Он и есть.

Не мог пройти Кузовлев мимо, хоть ноги так и несли его домой.

— Здорово, Тимофей Ильич!

Старик поднял голову, долго стоял, не говоря ни слова, потом бросил топор и пошел навстречу.

— Ты ли, Елизар?

— Я, дедко.

Ткнулся Тимофей белой бородой Кузовлеву в щеку, прослезился.

— Руки-то нету, что ли?

— Есть, да перебита. В лангете, вишь, лежит.

Отвернулся в сторону старик, опустил низко голову.

— Олешка вот у меня не вернется уж!

— Писали мне, дедко. Шибко я жалел его.

— И от Мишки письма давно нет, — вытер Тимофей глаза рукавом. — Поди, не жив тоже.

Вздохнули, замолчали оба.

— Мои-то как тут живут? — уважая чужое горе, спросил Кузовлев погодя.

Тимофей почесал грудь, не сразу ответил:

— Старики хоть и плохи шибко, да живы пока, а Настасья на скотном работает…

— Дома сейчас Настя-то?

— На ферме, поди.

Вот и отчий дом. Еще больше почернел и покосился он за эти годы. До самой крыши вытянулись молодые тополя, посаженные перед войной. Зашлось у солдата сердце, когда ступил он на родной порог.

Никто не ждал его дома. Высокий старик с лысой трясущейся головой встретил сына чужими глазами. Вытирая руки о фартук, вышла с кухни посмотреть на незнакомого человека мать, седая и полусогнутая. Кузовлев молча смотрел на ее жилистую шею и словно измятое глубокими морщинами лицо.

«Видно, и я переменился, раз отец с матерью не узнают!» — горько подумалось ему. Да и как было узнать им своего сына в усатом худом солдате, одетом в старую госпитальную шинель?!

Нет, ошибся солдат Кузовлев, думая, что окаменело в нем за эти годы сердце: все поплыло у него вдруг перед глазами, и мешок выпал из рук.

— Здравствуй… мама!

Простучали на крыльце ступеньки, взвизгнула сзади дверь. Не успел и оглянуться Кузовлев, как повис кто-то на нем с плачем, уткнувшись лицом в шинель. Только по крутым плечам да по дорогой родинке на шее и узнал жену: когда-то досиня черные волосы ее стали чужими, серыми от седины…

Рана у Федора Орешина оказалась легкой. Недели через три он явился из медсанбата в свою часть, прошел с ней до Кенигсберга и опять был ранен, на этот раз тяжело. С загипсованной ногой увезли его в глубокий тыл.

И случилось так, что попал он в госпиталь неподалеку от станции, до которой ехал домой Кузовлев.

Но не знал Орешин адреса Кузовлева, а помнил только область, откуда тот был родом. Потому и в голову ему не пришло разыскивать здесь своего боевого товарища.

Война огненным валом давно уже катилась по вражеской земле и, видать, заканчивалась. Но Федор Орешин все еще жил фронтовыми думами и чувствами, пока не повернуло их в другую сторону одно событие.

В палату пришли раз в воскресенье шефы — две девушки из ближнего колхоза «Рассвет». Надев халаты, они несмело ходили от одной койки к другой, тихонько разговаривая с тяжелоранеными. Каждому из них девушки доставали из плетеной корзинки бумажные свертки со свежими продуктами, оставляя их на тумбочках. Среди раненых было много колхозников, и они жадно начали спрашивать девушек, как идет в колхозе сев, хороши ли нынче озимые, много ли вернулось с фронта людей…

Орешин внимательно прислушивался к разговору, хотя и мало понимал в колхозных делах. Его особенно поразило, что в колхозе сеют вручную. Оказывается, некому починить сеялки. В МТС не хватает тракторов, некоторые из них поломались, а запасных частей нет, и поэтому в колхозе пашут на лошадях.

— Кто же у вас пашет? — спросил Орешин у худенькой рыжей девушки с быстрыми светло-карими глазами.

— Мы и пашем… — смущаясь и робея, сказала она.

— А сеет кто?

— Да опять же мы, — засмеялась девушка. — Старикам одним не управиться, так мы у них выучились и сеем.

Она все запахивала обветренными руками халат, очевидно, стараясь скрыть под ним полинявшее, заношенное платье.

Туфли у ней тоже были старые, уже стоптанные, а худые чулки заштопаны и зашиты в нескольких местах.

Подумав, что девушка, собираясь сюда, надела, наверное, все лучшее, Орешин вздохнул и молча сел на койку. Что-то сдавило ему горло, мешая дышать.

А она стояла рядом и весело рассказывала, как училась пахать и сеять, потом с гордостью заявила, что их комсомольское звено получило самый высокий урожай по району.

— Как вас зовут? — спросил Орешин, невольно улыбнувшись.

— Марусей.

К ней подошла толстенькая кудрявая подружка, они попрощались вскоре со всеми и ушли.

В палате долго молчали все, потом кто-то сказал восхищенно:

— Геройские девчата!

А рябой солдат, перекатывая на подушке круглую бритую голову, чтобы видеть лица соседей, заговорил:

— Трудно им. Мы, мужики, лежим вот тут, нас, кормят, одевают, ухаживают за нами, как за малыми ребятами. А они, девчата эти, да бабы одни почти в поле бьются…

Задумчиво глядя в окно, улыбнулся вдруг светлой, необычной на суровом лице, нежной улыбкой.

— Без Маруси мы, братцы, пропали бы! Она нам и оружие делает, и шинель шьет, и хлебом кормит… Меня, раненого, санитарка из боя вынесла. И всего-то ей лет двадцать, курносенькая такая, волосы, как лен. Спрашиваю: «Как тебя, милая, зовут, чтобы знать, кто мне жизнь спас?» — «Марусей. А ты, — говорит, — молчи и лежи тут, а я за другими пойду». Ну, отвезли меня в медсанбат. Там попал я в руки хирургу. Лица его не разглядел под маской, только вижу — женщина. Глаза большущие такие, строгие… Быстро она со мной управилась, да так ловко, что я диву дался. А медсестра мне и говорит: «Нечему удивляться. Наша Мария Петровна, — говорит, — восемьсот операций уже сделала. Вот она у нас какая!» Ну, приехал я сюда, в госпиталь, и опять в Марусины руки попал. Няня Маруся вымыла меня, в кровать уложила. Другая, Мария Тихоновна, осколок мне из ноги достала…

— Нет, братцы, без Маруси мы никуда! Ей бы, этой самой Марусе нашей, памятник поставить! Про нее бы песню сложить да спеть, чтобы за сердце брала! Жалею вот, бесталанный я, не умею ни складывать песен, ни петь!..

Но песня про Марусю нашлась, хотя и не такая, о какой мечтал рябой солдат, но душевная. Ее запели тихонько в углу два пожилых солдата. В палате все призадумались, притуманились сразу, вспоминая кто жену, кто невесту.

И вот уже запела вся палата, каждый встречал в песне свою любимую.

Долго не спал Орешин в эту ночь. А утром пошел к начальнику отделения.

— Прошу, товарищ майор, в колхоз часика на три отпустить, тут совсем рядом. По ремонту хочу помочь. Я осторожно…

Майор, грузный старик с белой щетинистой бородой, молча посмотрел у Орешина ногу.

— И чего мне только с вами делать? Одиннадцатого сегодня отпускаю: кого — в колхоз, кого — на завод, кому, видите ли, доклад в цехе нужно читать, кому — ремонтом заниматься… Еле ходит, а туда же! Ох, подведете вы меня под трибунал!

И закричал сердито:

— Идите, да чтобы к ужину быть здесь!

Дорогу в колхоз указала Орешину женщина, ехавшая мимо госпиталя в телеге.

— Это в Курьевку, что ли? Прямо проселком так и ступайте, потом направо.

Орешин пошел проселком.

Ослабевший от свежего воздуха и ходьбы, он добрался до колхоза часа через два. Отдохнув минут десять у околицы на траве, пошел переулком, приглядываясь, у кого бы спросить, как найти председателя. И вдруг остановился, словно его толкнули в грудь. На задворках грузный черный старик в полосатой рубахе, босиком тащил по земле за ручки плуг. Ему помогали две женщины, взявшись за постромки, — одна молодая, с высоко подоткнутым подолом, другая постарше, с темными руками и лицом, словно пропеченная на горячем солнце.

Подняв плуг за ручки и воткнув его в землю, старик хрипло скомандовал:

— Ну, бабы, берись дружнее.

Женщины перекинули постромки через плечо и потянули за собой плуг, увязая в земле босыми ногами.

Когда Орешин подошел к изгороди, они тянули плуг уже обратно. Колесо его невыносимо взвизгивало и скрежетало, старик покрикивал на женщин, мелко семеня за плугом по рыхлой борозде…

— Провались оно пропадом! — злобно проговорила пожилая женщина, напрягаясь так, что жилы на шее у нее вздулись и лицо побагровело.

— Стой! — неистово закричал Орешин.

Все трое остановились и с молчаливым удивлением, даже с испугом, уставились на него.

— Вы… что это делаете?

Старик опустил ручки плуга и неторопливо подошел к Орешину, приглядываясь к нему круглыми ястребиными глазами.

— Участочек свой подымаем, товарищ военный. Лопатой проковыряешься тут неделю… А время-то не ждет, рассаду высаживать пора, да и картошки тоже хочется ткнуть маленько…

Бледнея от возмущения и внутренней боли, Орешин выкатил на него и без того большие глаза.

— Но почему же… на себе? Ведь это же, как бы сказать… позорный факт. Ведь люди же вы! Лошадей у вас в колхозе нет, что ли?

Губы его прыгали, руками он судорожно вцепился в верхнюю жердь изгороди.

Старик опасливо покосился было на Орешина, потом улыбнулся виновато, с жалостью глядя ему в лицо.

— Вы не принимайте близко к сердцу, товарищ военный. Все едино ведь, что лопатой, что плугом: и тут, и там хрип гнешь. Стыдно, конечно, а что же сделать? Лошади-то все на севе заняты. Не дают их…

Орешин перебил его сердито:

— Где у вас председатель?

Повернувшись вправо, старик долго всматривался туда из-под руки.

— Бригадир вон стоит, а председатель в город уехал…

— Не тот, что в военном — бригадир-то?

— Он, он самый….

Одернув гимнастерку, Орешин сказал грозно:

— Сейчас мы с ним поговорим. По-своему. По-солдатски.

Высокий солдат с подвязанной рукой стоял спиной к Орешину около покосившегося навеса и наблюдал, как долговязый парень запрягает лошадь в плуг.

— Пошевеливайся, — учил его солдат. — Не на гулянку едешь. Войлок-то под седелку подложил? А то холку у лошади собьешь. Подпругу крепче подтяни.

Парень молча и быстро исполнял, что ему говорил солдат. Он уже хотел ехать, как солдат опять остановил его.

— Не так я тебя учил постромки завязывать. Завяжи как следует.

Помолчав, спросил:

— Куда сначала поедешь-то?

— За овражек, — сиплым голосом отвечал парень.

— Поезжай. Я приду потом, посмотрю.

Заслышав сзади шаги Орешина, солдат оглянулся.

Как только глянул Орешин на широкое крутолобое лицо с зеленоватыми глазами, так и остановился в удивлении.

— Кузовлев!

Солдат развел руки, радостно улыбаясь.

— Товарищ сержант! Федор Александрович! Каким ветром?

Они обнялись и расцеловались. Минут пять наперебой расспрашивали друг друга, не успевая отвечать.

Когда первый пыл встречи прошел, Орешин дернул Кузовлева за рукав.

— Садись. Не думал я, что при первой же встрече нам, Елизар Никитич, придется ссориться…

— А что? — встревожился тот, усаживаясь на бревно.

— Как ты мог допустить такой безобразный факт, чтобы колхозники свой огород на себе пахали? Как, спрашиваю?

— Где? — вскинулся Кузовлев.

Орешин молча махнул рукой в сторону задворок.

Обеспокоенно взглянув туда, Кузовлев нахмурился.

— Назар Гущин это. Ведь экий мужик для себя жадный, И кто его заставляет?!

Орешин насмешливо покосился на Кузовлева.

— А ты ему лошадь дал, чтобы огород вспахать?

Еще больше нахмурившись, Кузовлев упрямо сказал:

— Лошадей никому не дам, пока колхозную землю не запашем. А Назар Гущин этот не в колхозе дохода ищет, а на приусадебном участке…

— Разве колхозу вред, ежели колхозник дополнительно получит с приусадебного участка?

— Самый настоящий… — не сдавался Кузовлев. — Займутся люди своими участками, а колхозную работу упустят.

— Нет, ты меня не убедил, — вставая, сказал сержант. — Я ведь хоть и заводской человек, а колхозный Устав читывал. Приусадебный участок колхознику для подспорья даден, как бы сказать, для сочетания личных интересов с колхозными… Вот. Поэтому должен ты помочь колхозникам вспахать участок. А в это время они пускай на колхозную работу идут.

Кузовлев молча жевал соломинку, тяжело раздумывая.

— Ладно, выделю завтра трех лошадей с полдня. Погляжу, что будет.

— Тогда пойди к Гущину и скажи, чтобы не мучился зря и людей не волновал.

Кузовлев сердито махнул рукой.

— Успеется. Его, старого дурака, и поучить не грех.

Одергивая гимнастерку, Орешин глухо сказал:

— Пойдите сейчас к Гущину и скажите, что завтра будет лошадь. И прекратите этот позор сейчас же.

— Есть прекратить позор, товарищ сержант. Разрешите идти?

— Идите.

Вернувшись минут через десять, Кузовлев застал командира в глубоком раздумье.

— До того я осерчал, товарищ сержант, на этого упрямого старика, что плуг из борозды у него выбросил, а постромки, те аж на крышу закинул…

Орешин посмеялся, но ничего не сказал больше.

— Ну, теперь, товарищ сержант, в гости ко мне прошу, — хлопнул его Кузовлев по плечу. — Пообедаем, со свиданием выпьем маленько…

— Спасибо, — улыбнулся Орешин. — В другой раз не откажусь. А сейчас не за этим пришел. Девчата ваши вчера были у нас, сказывали, что сеялки в колхозе стоят. Хочу взглянуть, нельзя ли что-нибудь сделать…

— С сеялками беда, это верно! — пожаловался Кузовлев. — Кабы не болела рука, сам бы отремонтировал. Одну хотя бы наладить, а то ведь по старинке, из лукошка сеем…

И махнул здоровой рукой в поле, где два старика, неподалеку от дороги, неторопливо, как аисты, вышагивали по пашне босиком, в засученных по колени штанах и с лукошками через плечо. Забрав горсть зерна, они щелкали им о лукошко, отчего зерна дождем разлетались в стороны. Грачи и галки преследовали севцов по пятам, подбирая даровую добычу.

Поодаль сеяла из лукошка женщина, так же медленно шагая по пашне и мерно взмахивая рукой. Орешин подумал было, не Маруся ли это, но ошибся: женщина была пожилая, небольшого роста, черноволосая.

За севцами, важно выступая, поехали с боронами ребятишки в отцовских кепках и в выцветших рубашонках. Подражая взрослым, они грубо кричали на лошадей, но те уже знали истинную силу маленьких хозяев и даже ухом не вели от их криков.

— Показывай сеялки, — встал Орешин. Оба пошли под навес, где валялись разные поломанные машины, побуревшие от ржавчины. Крыша над ними светилась дырами. Видать, не раз на машины лил дождь. Были тут и сеялки. Колеса их успели уже обрасти травой.

Осмотрев сеялки, Орешин сел на чурбан и спросил:

— Тебя, Елизар Никитич, учили в армии, как нужно материальную часть содержать?

— Это ты к чему?

— Да вот по машинам вижу: не задержалась в твоей голове эта наука.

— Я здесь без году неделя.

Орешин сердито закричал:

— Если бы ты знал и видел, как эти машины делают, тебя бы сейчас совесть загрызла. А ты сияешь, как медаль.

Но Кузовлев уже не сиял.

Они, безусловно, поссорились бы, но Орешин вдруг повеселел и встал:

— Не серчай, служба. Ну-ка, помоги мне!

И они начали выкатывать сеялки из-под навеса, уже полушутя ругая друг друга:

— Держи крепче, черт косорукий!

— Сам-то попроворней ходи, колченогий.

Осмотрев все неисправные сеялки, Орешин решил, что две из них можно наладить сейчас, если для них снять недостающие годные части с остальных. У Кузовлева нашелся гаечный ключ и молоток. Хотя Орешина от слабости мучила одышка, а больная нога его «скулила» так, что не раз приходилось садиться отдыхать, все же одну сеялку направил он довольно быстро.

— Ну и мастерина же ты, Федор Александрович! — дивился Кузовлев, оглядывая и проверяя готовую машину.

Зато с ремонтом другой сеялки получилась заминка: нечем было заменить одну негодную деталь, которой Орешин при первом осмотре не заметил. Совершенно расстроенный, он долго вертел ее в руках, что-то соображая, потом приказал:

— Разогревай горн. Попробуем сварить…

В маленькой прокопченной кузнице было сумрачно и прохладно, пахло застоявшейся гарью, железом, землей. Посреди кузницы на толстом низком чурбане стояла наковальня, на другом чурбане, врытом в землю, укреплены были слесарные тиски.

Растроганно перебирая руками немудрый инструмент, валявшийся в беспорядке около наковальни, Орешин улыбнулся светло и грустно. И такая огромная тоска по родному заводу прилила вдруг к сердцу, что, когда зашумел и застрелял искрами горн, слезы закипали у Орешина на глазах.

— Настрадался и я, дружок, по работе, по земле, — ласково заворчал в потемках Кузовлев. — Как приехал, неделю по полям ходил, наглядеться никак не мог.

Сварив сломанную деталь, Орешин не утерпел, отковал еще одну. Пока он опиливал, подгонял и ставил ее на машину, Кузовлев успел распорядиться, чтобы обе сеялки везли в поле.

Обедать однополчане пошли усталые, но довольные. Настасья — жена Кузовлева, высокая и статная, брови дугой, когда-то очень красивая, должно быть, молодо ходила по избе, накрывая стол и счастливыми глазами взглядывая на мужа. Видно было, что на душе у ней праздник. Да и в доме выглядело все праздничным: на полу пестрели всеми цветами новые половики, около зеркала висело ярко вышитое полотенце, старенькие, но чистые занавески белели на всех окнах. На столе лежал свежевыпеченный хлеб.

— Угощать-то больше нечем, — виновато улыбнулась Настасья, ставя на стол яичницу. Отперев облупившийся посудный шкаф, она осторожно вынула пузатый графин, на дне которого поблескивала водка.

Поставив графин перед мужем, села поодаль на лавку, жадно прислушиваясь к разговору.

Однополчане выпили по рюмке за встречу, помянули с грустью лейтенанта Суркова.

— Трудно, поди, жили тут? — спросил Настасью Орешин, глянув на ее побелевшие виски, на горестные морщины около губ и под глазами.

Спросил и пожалел: лицо Настасьи некрасиво сморщилось от плача, она молча отвернулась и вытерла слезы концом платка.

— Я, Федор Александрович, думал, что разруха у них тут полная, — заговорил вместо нее Кузовлев, отодвигая пустую рюмку. — А приехал и вижу: хоть и поослабили хозяйство, а скот сохранили, да и сеют ненамного меньше, чем до войны. Недаром на фронте-то мы нужды в хлебе не видели! А без колхозов что стали бы делать?

Вздохнул сердито:

— Тяжело, конечно, им, женщинам, тут без нас! Да и обносились совсем. Купить-то нечего стало…

— Кончилась бы только война, всего опять наработаем, — уверенно, снова повеселев, сказала Настасья и заторопилась. — На ферму идти мне нужно. До свидания.

Она подала Орешину жесткую руку.

— Чуяли мы на фронте вашу помощь, — растроганно сказал Орешин. — Спасибо.

Не мешкая, однополчане пошли в поле взглянуть, как работают сеялки. На широком, свежезабороненном участке белели вдалеке платки и рубахи севщиков. Кто-то ехал оттуда на сеялке к дороге. Оба сели в ожидании на траву, около канавки.

— О чем же ты запечалился, Федор Александрович? — спросил Кузовлев, видя, что сержант глядит в сторону.

— Домой, на завод скорее надо… — сердито заговорил Орешин. — Теперь уж, поди, и без меня довоюют. Завтра же буду просить о выписке…

— Куда ты с такой ногой? Лечись знай.

— А землю ты чем обрабатывать будешь? — закричал вдруг Орешин, выкатывая на Кузовлева злые глаза. — Думаешь, скоро машины наладимся выпускать? Ведь ежели по одной только сеялке каждому колхозу дать, сколько же их сейчас нужно?.. А если еще по молотилке, по жнейке? Нам хлеба сейчас больше сеять надо, народ-то натерпелся за войну. А без машин хозяйство быстро не поднимешь…

— Это верно. Трактором-то вон у нас один массив только обрабатывать успевают. Мало их сейчас, тракторов-то. Да и другие машины поломались все.

К дороге подходила лошадь, запряженная в сеялку. Уверенно держа в руках вожжи, на сеялке сидела девушка в клетчатом платочке, красной майке и кирзовых мужских сапогах.

— Елизар Никитич! — еще издали закричала она. — Семена кончаются. Скажи, чтобы везли скорее, а то стоять будем…

И чем ближе подъезжала, тем больше убеждался Орешин, что это Маруся.

— Сеялки-то хорошо работают? — поднялся навстречу ей Кузовлев.

— Тпру!

Она ловко спрыгнула на землю, взяла лошадь под уздцы.

— Хорошо идут. Теперь мы, Елизар Никитич, по сельсовету раньше всех кончим…

Увидев Орешина, сразу узнала его.

— Ой, какое вам спасибо! — слышал он ее ликующий голос. Она уже влезла снова на сеялку и чмокала губами, дергая вожжи.

И пока красная майка девушки не превратилась в маленький огонек, Орешин все стоял и смотрел в конец поля.

— Савела Боева дочка, председателя нашего… — говорил сзади Кузовлев. — Звеньевая она тут у нас, и участок этот ихний, комсомольский…

Орешин обеспокоенно взглянул на часы.

— Пора мне, Елизар Никитич.

— Не торопись. Я тебя на лошадке доставлю.

— Нет уж, — запротестовал Орешин. — Ты лучше на ней Гущину огород вспаши.

— Дался тебе этот Гущин… — недовольно бурчал Кузовлев, идя за ним.

Вместе дошли до овражка, за которым молодые ребята пахали пар. Около дороги, понурив голову, стояла запряженная в плуг лошадь. Молодой парень, долговязый, с желтыми кудрями, тот самый, которого Орешин видел утром, стоял около плуга и устало вытирал пот с лица. Увидев Кузовлева, он бросил цигарку и затоптал ее ногой.

— Отца-то у него на фронте убили, — говорил о парне Кузовлев, испытующе наблюдая за ним. — Первый год пашет. Оно бы и рановато еще, да что сделаешь?

Подошел к борозде, поковырял носком сапога шоколадную землю, взял ее в руки, растер, потом смерил пальцем толщину пласта.

Недовольно спросил парня:

— Давно, Ленька, куришь?

Ленька густо вспыхнул и, избегая взгляда бригадира, сумрачным басом ответил:

— С год.

— Курить-то выучился, а пахать не умеешь, — сердито сказал ему Кузовлев. — Видишь, ил-то наверх выворачиваешь?! Надо пустить помельче. Да и борозду прямей держи, а то прополз, как червяк…

— Пошел я, Елизар Никитич, — сказал Орешин. — Не хочу начальника нашего в госпитале подводить. Прощай, друг!

— Ну, прощай, Федор. Спасибо за помощь. Не забывай боевых дружков. Пиши. А то жить приезжай сюда, коли в городе надоест…

— Не забуду, — улыбнулся Орешин. — Вот как только новую машину колхозу дадут, так и знай — Федор Орешин прислал.

— Ежели на то пошло, и меня не раз вспомянешь, — хитро засмеялся Кузовлев. — Возьмешь в руки хлеб, помни — Кузовлев его вырастил.

— Во-во! Это правильно. Выходит, не обойтись нам друг без друга.

Они крепко обнялись и расцеловались. Вытирая кулаком замутившийся глаз, Кузовлев быстро пошел к плугу.

— Н-ну, трогай!.. — сердито закричал он на лошадь и ровно, не качаясь, пошел за плугом. Земля послушно ложилась вправо от него широким черным пластом. Борозда была прямой, как полет стрелы.

— Чувствуешь? — спросил Орешин Леньку.

Ленька улыбнулся, тоже восхищенно глядя пахарю вслед.

— Ага.

— То-то! Учись.

Подмигнул Леньке и неторопливо зашагал по дороге.

Пройдя метров сто, оглянулся. Пахарь с конем поднялся уже на вершину холма, резко означившись на вечернем небе. Видно было, как черный конь, мерно поматывая головой, твердо опускает на землю тяжелые копыта, а за ним шагает солдат Кузовлев. Свежий ветер пузырем вздул у него на спине гимнастерку, растрепал и взвил черным вихрем гриву коня…

Сержант приложил руки ко рту трубкой и крикнул:

— До свида-а-ания!

Остановившись, Кузовлев снял пилотку и замахал ею над головой. Чуть слышно ветром донесло оттуда:

— Счастливого пути-и-и!

Разом очнувшись от глубокого раздумья, Роман Иванович круто осадил Найду: по свежей пороше только что перешел дорогу лось.

Так и екнуло у зонального секретаря от жаркой досады охотничье сердце.

«Не иначе, мой это гуляет!»

Давно уж таскал он в кармане лицензию на отстрел сохатого, да никак не выпадало свободного денечка погоняться за ним… А хорошо бы с ружьишком сюда в выходной!

Вскочив на ноги, вытянул сторожко шею: не прохрустит ли в лесу снег под тяжелым копытом, не качнется ли сучок на дереве, задетый ветвистым рогом. Но стояли недвижно в белой тишине отягощенные инеем плакучие березы, как высокие белоструйные фонтаны, ударившие из-под снега и схваченные враз лютым морозом.

Слыша только глухой стук своего сердца да тонкий звон крови в ушах, Роман Иванович со вздохом тронул вожжи.

«Сегодня же сговорю лесника на охоту!»

Но не отъехал он и сотни метров, как забыл тут же и о лосе, и о лицензии, и о леснике. Придавили опять неотступные думы и заботы, одна другой беспокойнее, одна другой тревожнее, одна другой тягостнее. И черт их знает, откуда только свалились они на него все разом! Жил и работал спокойно, хорошо, как вдруг…

Вчера утром позвонил ему в МТС из Курьевки Савел Иванович Боев и, не здороваясь даже, огорошил с первых же слов:

— Беда ведь в колхозе-то у нас, Роман Иванович! Да то и случилось, что падеж начался. Скотина мрет. От бескормицы. И еще того хуже — бруцеллез объявился на второй ферме. Пять коров абортировали… Прямо не знаю, что и делать!

Романа Ивановича так и подбросило на стуле. Проглядеть такое несчастье! Ведь эдак можно все стадо загубить.

— Да, может, ошибка?! Откуда он взялся? Кто обнаружил-то?..

— Кабы ошибка! Говорю тебе, пять коров абортировали. А болезнь эту участковый обнаружил. Товарищ Епишкин. Вот он тут, у меня, сидит. Могу ему трубку дать…

Но Роман Иванович уже не слышал ничего и понимать ничего не желал больше:

— А где же вы, черт вас побери, оба с Епишкиным раньше были? Я спрашиваю, о чем вы раньше-то думали? А Левушкин куда глядел? Дождались, пока всю ферму заразили. Да совсем не нужно специалистом быть, чтобы кровь на бруцеллез у скотины проверить. Сам должен об этом знать, не новичок, двенадцать лет колхозом руководишь!

И сгоряча так страшно накричал на Савела Ивановича, что старик начал заикаться по телефону от испуга и обиды.

А Роман Иванович, уже стуча пепельницей по столу, пригрозил вдобавок:

— Да вас всех троих под суд отдать надо!

После, как трубку бросил, опомнился немного и, кляня себя за невыдержанность, побежал в райком, через улицу, к первому секретарю. Шутка ли, бруцеллез в районе появился! И где появился-то — в колхозе «Рассвет», когда там и без того скот падает. Нет, пора кончать с такой безответственностью руководителей колхоза, хватит полумерами отделываться!

Но Додонов почему-то не привскочил на стуле, как того ожидал Роман Иванович, не закричал, не удивился даже, а выслушал его с таким видом, будто давным-давно ожидал именно этого несчастья в этом именно колхозе. Процедив сквозь толстые пальцы светлый хохолок на макушке, деловито распорядился:

— Поднять на ноги ветеринаров!

— Да там уж Епишкин второй день сидит…

Даже головы не повернув, Додонов сказал с раздражающим спокойствием:

— Пусть и районный туда же едет немедля. Ну и в область сообщить надо, конечно.

«Нервы свои бережешь! — закипая снова, думал Роман Иванович, уже сердито глядя на могучую шею и атлетические плечи Додонова, на его розовое, пылающее здоровьем лицо. — Нет, я тебя сейчас пройму, я тебе кровь сейчас испорчу! Не уйду, пока не добьюсь от тебя помощи настоящей…»

И не узнавая своего голоса, осипшего вдруг, заговорил с гневной досадой:

— А что могут сделать там, Аркадий Филиппович, одни ветеринарные врачи?! Лечить не скотину, а колхоз надо! Врачи приедут, составят акт, дадут хорошие советы и уедут, а больных коров изолировать все равно некуда! Врачи уедут, а скотину кормить все равно нечем! Врачи уедут, а грязь на фермах так и останется…

— Ну и что же вы предлагаете? — переходя сразу на вы, спросил Додонов с возмущающим спокойствием.

— Снимать надо Боева, вот что я предлагаю! — и Роман Иванович с отчаянной решимостью отсек рукой в воздухе голову курьевскому председателю.

— Я понимаю, — торопливо приложил он затем обе руки к груди, — Савел Иванович — заслуженный человек, немало для колхоза потрудился. Не зря же в войну орден получил. Но не под силу ему, Аркадий Филиппович, нынешний укрупненный колхоз! Да и от старых методов руководства не может до конца отрешиться. А сейчас на приказах да окриках не уедешь далеко. К тому же выпивать начал он частенько.

— Снять, значит, предлагаете Боева? — прищурился Додонов. — Ну что ж, я не возражаю. Тебе виднее, ты в первую очередь за колхозы своей зоны отвечаешь. Зачем же дело стало?

«Пронял-таки!» — сердито возликовал Роман Иванович и укорил запальчиво Додонова:

— За вами дело стало, Аркадий Филиппович! Ведь сами же за Боева держитесь, сами не даете в Курьевку нового председателя… Но поймите, пока Боев будет колхозом руководить, отношение к животноводству там не изменится и вообще крутого подъема хозяйства не обеспечить, об этом и думать нечего. Сколько времени прошло после сентябрьского Пленума? Три с лишним месяца? А положение в этом колхозе не улучшилось. Даже ухудшилось…

Додонов поднялся вдруг и тяжело оперся на стол огромными, в светлой шерсти, ручищами.

— Вот сидели вы у нас в райкоме, товарищ Синицын, три года, отделом заведовали и власть, и права имели. А для своего, можно сказать, родного колхоза и то не позаботились, не говорю уж председателя, а даже ветфельдшера подобрать. Сколько раз говорил я вам: приглядите в той же Курьевке толкового коммуниста помоложе или комсомольца и пошлите в школу колхозных кадров. Ведь не могу я сам везде успеть! Кабы вы сделали это в свое время, был бы в Курьевке сейчас новый председатель, ну если не председатель, то заместитель новый, в крайнем случае… А сколько раз бюро нам с вами записывало — заняться подбором и воспитанием колхозных руководящих кадров всерьез! И что же? Мы подобрали и послали на учебу из района… пять человек! Да и те, будем прямо говорить, неудачные… А сейчас вы, зональный секретарь, становитесь в позу и требуете от меня, именно от меня, заметьте, нового председателя в Курьевку! Да я, что, в кармане про запас их держу, председателей?! Мне, что же, из города по почте их присылают? Дали нам, спасибо, трех руководителей, а больше не обещают пока…

Роман Иванович давно умолк смятенно и виновато, а Додонов не унимался никак:

— Так что же выходит? Выходит, не вы у меня, а я у вас должен требовать нового председателя в Курьевку. И я потребую! А как вы думаете?! Кто же будет расплачиваться за ваши ошибки? Завтра вот поедете сами в Курьевку. Разберетесь сами на месте, поможете Боеву и Зорину подготовить отчетно-выборное собрание. Ну и председателя нового поможете колхозникам подобрать. Неужели и этому я учить вас должен?

Роман Иванович поморщился, как от сильной рези в животе, и вытер узкое горбоносое лицо грязным платком.

— Сам я не могу сейчас туда поехать, Аркадий Филиппович, инструктора придется послать. Но дело не в этом, конечно…

— То есть как не в этом? — даже опешил Додонов. — Именно в этом. Такие вопросы не инструктора должны решать.

Избегая его взгляда, Роман Иванович замялся.

— Трудно мне, Аркадий Филиппович, ехать к Боеву и с должности его снимать! Не могу я! Другом был Савел Иванович отцу моему…

— Ну и что же? — шевельнул с досадой широкими плечами Додонов. — Во-первых, не снимать, а заменять Боева надо; во-вторых, заметьте себе, не вы, а колхозники должны его заменять; в-третьих, если бы даже и снимать Боева пришлось, так что же из этого?

— Не могу я! — повторил Роман Иванович упрямо.

— Та-а-к! — пропел с сердитым удивлением Додонов. — Требовали снимать Боева, чуть кулаками не стучали на меня, а как до дела дошло, так в кусты сразу? А если, допустим, отцовский друг сопьется совсем и колхоз будет разваливаться? У вас и тогда не хватит духу снять его?

Сел, задумался надолго, переставил для чего-то на столе тяжелые чернильницы.

Было бы легче, если бы накричал, но он только пожалел с глубокой обидой:

— Не узнаю вас, товарищ Синицын!

И взглянул вдруг на Романа Ивановича с искренним участием.

— Может, нездоровится вам?

Кабы припомнил сейчас Додонов, что приехала к Савелу Ивановичу дочка осенью из города, догадался бы он кое о чем, не послал бы, может, зонального секретаря Синицына в Курьевку на столь тяжкое, двойное испытание, а поехал бы сам…

Хрустнув пальцами, Роман Иванович сказал убито:

— Нет, я здоров, Аркадий Филиппович!

Додонов поднялся, походил по кабинету, опять сел. Спросил с усмешкой:

— Кого же будете колхозникам в председатели рекомендовать?

Роман Иванович заговорил угрюмо, нерешительно:

— Можно бы, конечно, Кузовлева, да только беспартийный он…

— Не в этом суть! — перебил его Додонов. — Лишь бы думал и делал по-партийному. Тут другой резон: ведь образования у него тоже нет! Сельская школа да курсы трактористов в тридцатом году — вся и наука! Федора Зорина, говоришь? А кто партийной организацией руководить будет? Нет, не могу я сейчас партийные кадры отдавать.

Хохотнул сердито и обидно:

— Вот и пришли мы с тобой опять к тому же Боеву, к Савелу Ивановичу…

Не глядя друг на друга, принялись гадать, нельзя ли направить в Курьевку кого-нибудь из районного актива, но так ничего и не придумали.

Все, кого можно было послать в колхозы председателями, были давно посланы…

— Может, и вправду Кузовлева поставить, а? — ожесточенно потер лоб Додонов, но, подумав, тут же засомневался:

— Нет, не справится он; одно дело бригадой руководить, а тут ведь… Да и политически слабо подготовлен. Придется, вижу, Боева все же оставлять… Вот я сейчас посоветуюсь еще с членами бюро.

После долгих разговоров по телефону сказал как решенное:

— Ему, черту рыжему, хорошенько втолковать надо новые задачи да хвост накрутить за выпивку, и тогда он потянет еще, вот увидишь!

Встал и, протягивая руку, строго напутствовал:

— В общем, одно имей в виду: пока не выправишь положение в колхозе, лучше и не показывайся. Ясно?

«Нет, не ясно! — и сейчас еще мысленно продолжал спорить с Додоновым Роман Иванович. — Выправить положение! Это сказать легко, а попробуй выправь!»

Кобылица Найда, как ни сдерживал ее Роман Иванович, шла и в гору и под гору крупной рысью. Впервые запряженная в санки, она боялась всего на свете — и гудящих телефонных столбов, и глубоких человеческих следов по обочинам дороги в снегу, и одиноких черных кустов, и даже сухого пустырника, раскачивающегося на ветру. А когда показался впереди трактор, тянувший навстречу воз сена с колхозный дом, Роман Иванович не на шутку встревожился, как бы Найда от страха не выскочила из оглоблей.

Но, к удивлению его, кобылица, стоя по брюхо в снегу, совершенно спокойно подпустила трактор и отважилась даже урвать из воза большой клок сена.

«Да ведь она же техническое воспитание имеет!» — развеселился на минутку Роман Иванович, вспомнив, что Найда родилась в МТС и успела с детства наглядеться там всяких машин.

Торопясь ухватить еще сенца, Найда жевала с такой жадностью, что на губах ее запузырилась зеленая пена. Но воз, источая пряные запахи, проехал мимо.

Роман Иванович проводил его глазами с завистью, как и Найда.

«На Выселках кошено! — соображал он. — Вот бы стожка два такого сена у степахинцев Курьевскому колхозу занять! Да только где там: у самих, поди, ни одной охапки лишней нет!»

Мысли эти привели скоро его опять к спору с Додоновым.

«Выправить положение! — никак не мог он успокоиться. — Да разве с таким пнем, как Савел Иванович, его выправишь? Другие вон шефов себе хороших завели, денег по сто тысяч в кредит у государства взяли, строительство капитальное развернули, а Савел Иванович все еще чего-то жмется, выжидает… А чего выжидать? Если у государства денег сейчас не взять, на какие шиши строить будешь? Из урожая на продажу взять нечего. Его еле хватает по поставкам рассчитаться и семена заложить да прокормиться кое-как. А почему? Да потому, что земля истощена, луга запущены, народ материально не заинтересован в колхозе, и пропал у него интерес к колхозной работе. Одни на стороне промышлять заработок начали, другие в спекуляцию кинулись, а молодежь только и норовит любым путем убежать из колхоза в город. Ведь до того дошло, что девчата лучшим женихом того парня в колхозе считают, у которого паспорт есть…»

Уже весь в жару от безысходных дум, Роман Иванович принялся зло допрашивать себя, словно за ворот тряс: «Так что же будешь делать? Как поможешь землякам? Неужели отец твой для того сложил голову от кулацкого топора за колхозное дело, чтобы голодали в родной Курьевке люди и бежали от нее, как от злой мачехи?»

Сказал себе с ясной решимостью:

«Да нет же, не погляжу я ни на что, не уеду до тех пор из Курьевки, пока порядка в колхозе не наведу, черт меня побери!»

Березняк поредел, начались поля, памятные с детства каждой кочкой, а сейчас такие белые и чистые, что глазу на них не за что было зацепиться. Бежала только по пригорку вдали, как муравей по листу бумаги, лошаденка с возом дров, часто перебирая тонкими ногами.

Навострив уши, Найда пустилась за ней вскачь. А деревни все еще не было видно. Но вот из-за угора черной картечью брызнула в зеленое небо галочья стая, спина угора задымилась, проросла кружевными березами, а потом уж и посыпались навстречу родные курьевские избушки.

Около старой колеи, у самой дороги, стоял в снегу прямой высокий старик в ушанке и сыпал из тряпицы на землю желтый песок. Отряхнув тряпицу, снял шапку и поклонился деревне лысой головой в пояс…

— Садись, дед, довезу! — натянул вожжи Роман Иванович.

Старик надел шапку, зорко глянул на него из-под толстых бровей и полез молча в санки.

Щелкая копытами, Найда понесла опять во весь дух.

— Не Ивана ли Михайловича сынок? — поднял старик белую квадратную бороду.

— Его. А ты чей, дед? Всех тут знаю, но тебя не видывал что-то…

Старик оперся бородой о грудь, долго прокашливался.

— Ты еще мальчонкой был, Роман Иванович, как раскулачивали меня и увезли отсюдова, Кузьму-то Бесова, небось, помнишь?

— Как не помнить! — вздрогнул Роман Иванович. — Да теперь и признаю…

Отвернулся и сказал обломившимся голосом:

— И тебя, и брата твоего Якова Матвеевича вовек я не забуду!

Старик завозился смятенно сзади, словно выскочить хотел из санок.

— С братом ты меня рядом не ставь, Роман Иванович, не причастен я к убийству отца твоего. Кабы виноват я был, не приехал бы сюда. А я вот, видишь, умирать себя везу на родимую-то сторонку. Не боюсь показаться землякам своим. В чем вина моя была, того от Советской власти не скрывал я. А за Ивана Михайловича один Яков, брат мой, в ответе…

И заглянул сбоку в почужевшее сразу лицо Романа Ивановича с надеждой и страхом.

— Веришь ты мне, ай нет?

Роман Иванович вскинул на него застывшие в тоске и гневе глаза.

— Могу ли верить я тебе, Кузьма Матвеич, с первого слова?

— Ну, бог тебе судья! — кротко вздохнул старик.

— Поди, слышал про Якова? — покосился на него через плечо Роман Иванович. — Топорик-то его, которым он батьку моего зарубил, в канаве нашли, под мостиком, в Долгом поле. Годов через пять. А сам он, Яков, из заключения убежал да здесь, в Курьевке, и удавился в бывшем своем доме…

— Дошли до меня о том слухи, что казнил он сам себя! — сказал и торопливо нахлобучил на лоб шапку старик.

Молчали долго, пока в деревню не въехали.

— Как дальше жить думаешь? — придержал Найду Роман Иванович.

— Уж и не знаю как! Зайду вот к зятю с дочкой на первых порах. Обогреться-то, поди, пустят. А там видно будет…

Роман Иванович сердито сказал, не оглядываясь:

— В колхоз вступать надо. И дело тебе по силам найдут, и без призора не оставят…

— Кабы приняли, чего же лучше-то?! Я ведь и там, в высылке, последнее время колхозником был. Справку имею.

— Почему же не принять? Примут.

Щурясь на сизые кособокие избы, старик раздумывал вслух:

— Не шибко богато живут земляки, гляжу я. Домов новых не строят давно…

— Давно, — согласился Роман Иванович хмуро и обидчиво.

— А мы там, в выселке-то, и в колхозе хорошо жили! — выпрямился старик, хвастливо расправляя плечи. — Хошь и кулаки были, а работать умеем. Такие хоромы себе отгрохали — поглядеть любо! Да ведь и было на что строить: по сто двадцать пудов пшеницы снимали с гектара, да от скота доход имели, да от лесопилки, ну и свой доходишко был, конечно…

Вызывающе погордился, крутя белый ус:

— До войны годов пять бригадиром я состоял, сам кулаков в советскую веру переводил. Благодарность имел за труды и успехи. Оно и верно: на отличку у меня работали все!

Закрывая варежкой невольную улыбку, Роман Иванович поинтересовался:

— Как же ты их… в советскую веру переводил?

— Да ведь кого как: умных — лаской, дураков — таской! Ослушаться меня али обмануть невозможно было: кулаков этих насквозь и видел и все повадки ихние хорошо знал. Не приведи бог, бывало, ежели кто на работу не вышел без причины, упущение какое от меня скрыл али в спекуляцию кинулся. На первый раз упреждал, на второй — бил чем попадя. Наедине, понятно. Огреешь и кричать не велишь. Это я про дураков говорю. А умных, которые жить хотели и понимали, чего от них Советская власть хочет, — не трогал. Зря не обижал никого, по делу только взыскивал. Потому и жили справно, потому и уважали меня люди…

— До войны и здесь жили справно, Кузьма Матвеич, безо всяких колотушек. На работу, бывало, сами просились!

Не слыша будто, старик досадовал, качая головой:

— Эх, кабы загодя мне, Роман Иванович, знать, куда жизнь повернется, рази ж такая судьба моя была!

— Сам ты ее выбирал, Кузьма Матвеич.

— То-то и оно. Не уга́нешь, где упадешь, где встанешь!

Покосившись на свой бывший дом, под крышей которого голубела сейчас магазинная вывеска, не сказал ничего, кашлянул только неопределенно. Когда проезжали мимо пустыря, где словно слепая, все еще стояла с заколоченными окнами черная избенка Синицыных, спросил участливо:

— Жива ли мать-то у тебя, Роман Иванович?

— Померла, после отца вскоре.

— Кто же вас, сирот, поднимал?

— Братьев маленьких в детский дом взяли, в Ленинград. А я пока не подрос, у Андрея Ивановича жил, у Трубникова. Поди, помнишь его? Из города прислан был в Курьевку, а после отца председателем остался.

— Как не помнить! — усмехнулся в усы старик и отвернулся. — Братья твои при деле сейчас?

— Старший на фронте погиб, а младшие выучились, выросли, на заводах работают…

— Ну и слава богу. А своя семья-то велика ли у тебя?

— Нет у меня семьи, Кузьма Матвеич. То учился я, то на фронте был, то болел от ранения долго…

— Невеселая твоя жизнь, Рома! — пожалел старик.

От этого ласкового, забытого с детства имени дрогнуло что-то, потеплело в сердце Романа Ивановича. У мостика остановил Найду, скрывая волнение, сказал сухо:

— Вон в том доме, что с красным крылечком, живет сейчас зять твой…

Старик легко вылез из санок, обеими руками снял шапку.

— Спасибо тебе, Рома!

— Неначем… дядя Кузьма.

Было совсем рано, и Настасья вышла из дому не спеша, но, как только заслышала издали голодный рев скотины, заторопилась. В коровник она прибежала уже бегом.

Вторую неделю коров кормили кое-чем. Бока у них ввалились, мослы под кожей торчали острыми копыльями, в мокрых глазах жидко светилась тоскливая мольба к людям.

Глядя, как вяло перебирают они губами гнилую пареную солому, Настасья заплакала от жалости. Взяла веревку, сходила домой за своим сеном и бросила по маленькой охапке в каждую кормушку.

— Пропадете вы, сердешные, с нашими хозяевами! — глотая слезы, проговорила она с горечью и зло обрадовалась, когда в приоткрытые ворота влез боком во двор заведующий фермой Левушкин.

— Пришел, черт толстомясый! Погляди, погляди, до чего довел скотину! Масленицу празднуешь? Третий день брагой зенки с подвозчиками заливаете, а скотина без корму мрет…

Небритое опухшее лицо Василия Игнатьевича еще больше посизело. Не двигая шеей, он вывернул на Настасью белые глаза.

— Ты полегше, а то я те научу порядку. Помни, с кем говоришь!

— Ах ты пьянчуга бессовестный, он меня порядку будет учить! — тихо и яростно выговорила вдруг Настасья, ища глазами вилы. И на весь двор завопила исступленно: — Вот отсюдова, паразит, а то я тебе брюхо пропорю! И суда не побоюсь.

Левушкин испуганно попятился, но в воротах зацепился стеганкой за крюк.

— Бабы, обороните! Заколет ведь, сука!

Оборвав карман, выскочил на улицу и завизжал:

— Ты мне ответишь за свою кулацкую выходку! Привыкла тут за войну командовать, теперь завидуешь, что меня на твою должность поставили…

Со всего двора на шум сбежались доярки. Осмелев сразу, Левушкин опять пролез с улицы в ворота.

— Будьте свидетелями, бабы. Жизни лишить хотела!

И теперь уже сам начал наступать на Настасью мелкими шажками, грозно допрашивая ее:

— Ты на кого хвост подымаешь, кулацкий выродок, а? Я тебе кто? Я тебе начальник, руководитель, который поставлен тут, а ты на жизнь мою покусилась…

— Паразит ты, а не руководитель, всю совесть свою пропил, вот кто ты есть! — с плачем закричала Настасья, уже не помня себя от гнева. — Я хоть и кулацкий выродок, а больше двадцати годов состою в колхозе, и за честную работу мою не укорит меня никто. А ты от колхоза в первый же год убежал. Да и сейчас приехал сюда не помогать, а спекулировать. Бабу свою по базарам загонял — то с картошкой, то с дровами, то с мясом, то с сеном. Нам ребятишек обиходить некогда, а ты везде успеваешь. За нашими спинами живешь. Вот ты и есть настоящий кулак. Да тебя бы давно уж из партии вытряхнуть надо. Для своей скотины четыре стога сена поставил, а колхозным даже соломы гнилой не удосужился привезти…

Василию Игнатьевичу даже слова некуда было вставить. Он только отдувался, вытаращив остекленевшие от злости глаза. А Настя уже командовала:

— Ну-ка, бабы, поедемте к нему в сенник да для колхозных коров возьмем воз, а то с голоду околеют…

— Верно, Настя! Чего на него глядеть.

— Пошли, бабы! Скотину спасать надо.

Растерянно топчась около ворот, Левушкин что-то кричал еще, но бабы уже не слушали его. Они высыпали все на улицу, отвязали лошадь от вереи и кучей попадали с визгом и смехом на широкие розвальни.

— И мы масленицу справим! — уже весело говорила Настасья.

— В суд подам! — ошалело завыл Левушкин.

— Вот, вот, подавай, — пригрозила Настасья, подбирая вожжи. — Мы тебе покажем на суде! За все спросим.

— И до чего же горяч мужик! — смеялась бойкая на язык Нина Негожева, из новеньких.

— Н-но, Рыжуха, поехали! — тряхнула вожжами Настасья.

Левушкин выскочил из сугроба и тяжело затопал вслед им, но, задохнувшись, вернулся.

Не прошло и часу, как бабы, помогая лошади, втолкнули прямо в ворота огромный возище сена. Левушкин каменно стоял на месте, не вытирая злых мелких слез.

— Не вой, Василий Игнатьевич! — утешала его с воза Настасья. — Ужо на будущий год из колхозного отдадим.

— Дня на три хватит! — ликовали бабы, живо растаскивая сено по кормушкам.

Совсем повеселевшая Настасья тоже прибавила коровам сена.

— Ешьте вволю, родные мои!

Потом положила охапок пять в запас, около стойла, и заторопилась домой.

Около мостика увидела впереди Парасковью Даренову и прибавила шагу. Хоть и нечасто в последние годы делились они своими горестями и радостями, а тепло давней дружбы сохранили.

Шла Парасковья задумавшись, наклонив голову и сунув руки в карманы старенького полушубка. Тоже, видать, немало забот! Вторую неделю, сказывают, всем звеном картошку семенную перебирают в хранилище да сушат: гнить начала! А ну как пропадет — беды ведь не оберешься! И дома покою Парасковье нету: мужик пьет. Уж так ли не повезло бабе! Выросла в большой бедности, оттого в девках засиделась, оттого и замуж вышла за нелюбого, за Семку Даренова. Да и тот больше десяти годов дома не был — то за кражу в тюрьме сидел, то шлялся невесть где, пока на фронт не взяли… Всего и счастья у Парашки в жизни было, что с Зориным Алешкой любилась недолго. Собирался уж в город он ее увезти с собой, да окоротила им счастье война. Пропал Алешка на фронте в первый же год. Только и отрады осталось теперь у Парасковьи — мальчонка после него. А когда вернулся с фронта Семен без руки, пожалела его, приняла к себе. Думала, к лучшему переменился мужик, поверила ему. Устроился он учетчиком в МТС. Жили, верно, хорошо сначала, мирно. Потом попрекать Семен стал ее за Алексея, а как выпьет — мальчонку бить. Кабы непартийная была — разошлась бы с ним Парасковья сразу, да и дело с концом, пусть что хошь говорят. А партийной нельзя — осудят. Да и жалко безрукого бросать, пропадет без призора, совсем сопьется, так и несет свою долю баба, как ношу постылую.

— Здорово, подружка! Домой, что ли?

Оглянулась, просветлела Парасковья.

— Здравствуй, Настя!

Пошли рядом.

— Хоть бы проведать зашла! — попеняла ей Настя. — Никак тебя и в гости не зазовешь.

— Недосуг все.

— Как живешь-то?

— Чего уж про мою жизнь спрашивать? У меня горе, что море — и берегов не видно…

— Дома Семен?

Не ответила ничего Парасковья, поглядела на подругу, улыбнулась сквозь слезы:

— Счастливая ты, Настька! Иной раз так я тебе завидую.

Больше и не сказали ничего друг дружке, разошлись у мостика в разные стороны.

А Настасья, и верно, до того была счастливая, что и радоваться боялась, как бы не сглазить счастье! Оно ведь после горя еще дороже бывает.

Потеряв в войну сына, не чаяла уж больше Настасья пестовать ребенка, хоть и муж домой вернулся. Какие уж тут дети, коли пришел с фронта раненый, хворый, да и годы у обоих ушли. Поэтому, как почуяла ребенка под сердцем, пошла тайком от мужа в Степахино, в церковь помолиться. В бога не верила давно, а тут решила, что только бог и мог послать ей такое счастье. Тайком от мужа и окрестила потом сына. Маленький Васютка помог ей забыть боль и горечь утраты. Помолодела, расцвела Настасья после родов, ярко переживая «бабье лето». Зорко сторожила она свое счастье. Ночами не спала. То казалось ей, что сын нездоров, то за мужа боялась: не путается ли с кем. Мало ли нынче обездоленных баб! Но муж и сам дорожил семьей, относился к Настасье ласково, сына баловал.

Войдя в избу, сразу почуяла, что отец с сыном поссорились. Вытянув тонкую шею и обиженно моргая глазами, Васютка сидел перед стаканом молока, как перед горьким лекарством. Елизар, не глядя на него, хмуро мял в руке папиросу.

— Чего не поладили? — снимая полушубок, начала допрашивать их с шутливой строгостью.

Сын громко шмыгнул носом и молча уставился в окно.

— Не ест ничего, стервец! — в отчаянии пожаловался жене Елизар. — Стоит на своем: «Не хочу молока!»

Скрывая усмешку, Настасья постращала:

— Я вот возьму сейчас веревку да как начну лупить обоих: одного за потачку, а другого за капризы! В школу давно пора!

Васютка осторожно одной рукой придвинул к себе молоко, а другой отщипнул от каравая крошку хлеба. Отец торопливо начал собирать и укладывать сыну учебники в сумку, сокрушенно ругаясь:

— И что за ребята пошли? Да нам, бывало, мать какой еды ни поставит на стол — всю как ветром сдует. А в класс загодя собирались.

Васютка допил молоко, оделся. Шапку нашел в углу, около порога, надел ее и открыл задом дверь в сени.

— Ты чего это сегодня, не в себе вроде? — глянул на жену Елизар.

— Ничего! — загремела та ухватами. — Надоело мне маяться в колхозе, провалитесь вы все пропадом. Другие вон, как ни погляжу, в город переезжают, а мой муж все равно что присох здесь…

Елизар терпеливо слушал жену, по опыту зная, что не добралась она еще до самого главного. Когда изобразила в лицах, как воевала с Левушкиным, засмеялся.

Но вдруг осекся: Настасья, кусая прыгающие губы, чтобы не зареветь в голос, глядела на мужа сквозь злые слезы остановившимися глазами… Заговорила сначала тихо, а потом все громче и громче:

— Скотину губят, а тебе смешно. Весь колхоз ко дну скоро пустите, прах вас побери! До чего дошли: пьянчужку-спекулянта фермой заведовать поставили. Вот уж где смешно! Ну, у Савела Ивановича против этого жулика язык присох, потому что Савел Иванович сам выпивает, а ты чего молчишь? Тебя в правление выбрали, а ты портками только там трясешь!

До крайности уязвленный, Елизар напрасно пытался остановить ее:

— Да погоди ты, чертова мельница…

Настасья не слушала его, горько сожалея:

— Ну как тут Андрея Ивановича не вспомнишь?! Вот уж кто за колхоз болел, вот уж кто настоящим коммунистом был! Он Левушкина этого давно бы под суд отдал. Да моя бы власть, я бы всех тут вас, руководителей хреновых, метлой поганой…

Елизар уже спокойно и зло осадил жену:

— То-то и оно, что бодливой корове бог рогов не дает. А Левушкина я в партию не принимал и исключать его не имею права, потому как я беспартийный, и тебе это известно.

— Беспартийный! — так и выскочила из кухни Настасья. — А почему же это Левушкин партийный, а ты ходишь беспартийный. Это разве правильно? Ну и пусть тогда жулик этот верхом на тебе ездит…

Кто-то робко постучал с улицы в окно. Сквозь оттаявший в стекле глазок Елизар увидел белую бороду и заячью ушанку.

— Иди вынеси хлеба нищему! — отходя от окна, приказал он жене. — Из Раменья, поди.

И выругался ожесточенно:

— Позор прямо! До войны такой колхоз там богатый был, а нынче… нищих развели.

— Скоро и вы нас по миру пустите! — усмехнулась безжалостно Настасья. — Не больно далеко ушли от раменских правленцев.

Бросила ухват в угол.

— Нету у меня хлеба для них. Нам он тоже несладко достался…

— Иди подай! — прикрикнул на жену Елизар. — Старик это. Чего с него спросишь!

Настасья молча отрезала ломоть хлеба и, как была в одной кофте, вышла, хлопнув дверью.

Около крыльца смиренно стоял высокий старик в черном пальто и новых валенках.

«Не больно беден, видать, получше нашего одежа-то!» — искоса глянула она на нищего и сунула в руки ему хлеб.

— На, дедко!

Старик растерянно принял хлеб, снял шапку и поклонился лысой головой.

— Спасибо тебе, дочка!

Оглянувшись, Настасья охнула и сбежала с крыльца.

— Тятенька! — с ужасом и радостью воскликнула она.

Старик неотрывно глядел на нее, пытаясь сказать что-то. Борода его тряслась. Обняв отца, Настасья упала на грудь ему и беззвучно зарыдала.

— Дома ли сам-то? — спросил он, держа в одной руке хлеб, а другой гладя голову дочери.

— Дома.

— Примет гостя, ай нет?

— Не знаю, тятенька… — растерянно зашептала Настасья, оглядываясь. — Не вышло бы худого чего! Кто его знает. Может, к тетке Анисье сперва зайти тебе?

Кузьма выпрямился, поправил за спиной мешок.

— Возьми-ка хлеб. Боишься, вижу, как бы отец жизнь тебе не попортил? В Степахино пойду я, дружок у меня там есть, звал к себе…

Настасья схватила отца за рукав, оправдываясь:

— И не увидит никто, заходи в избу.

Кузьма тяжело поднялся на крыльцо, долго обметал веником снег с валенок. Войдя в избу, остановился на пороге, как чужой.

Не говоря ни слова и взглядывая испуганно то на мужа, то на отца, Настасья прошла на середину избы.

— Откуда, дедко? — оторвался от газеты Елизар. — Садись погрейся.

Он избегал глядеть ему в лицо. Было стыдно и больно видеть нищего, будто сам виноват был в его беде.

— Не признаешь, зятек! — горько укорил его Кузьма, все еще стоя на пороге.

Елизар бросил газету, вскочил с лавки.

— Да ты ли это, Кузьма Матвеич?

— Я самый. Проведать вот зашел. Примешь гостя, ай нет?

Елизар шагнул навстречу ему, схватил в обе ладони холодную негнущуюся руку.

— Гостям я завсегда рад, Кузьма Матвеич. Раздевайся скорее!

Помог ему снять пальто и шарф, обнял за плечи, повел к столу.

— Проходи садись. А ты, Настя, ставь живее самовар да беги в магазин!

Стараясь не греметь посудой, Настасья напряженно вслушивалась в разговор мужа с отцом и взглядывала на них украдкой, смахивая слезы со щек.

Отец хоть и состарился, но время не согнуло его. Как прежде, сидел прямо, развернув костлявые плечи и выпятив широкую грудь.

— Вот она, жизнь какая, Елизар Никитич! — говорил он, горестно покачивая острым носом. — От родной дочери милостыню сейчас принял. Что в песне прежде певалося, то ныне со мною и сталося…

— Обозналась она просто… — смущенно и угрюмо оправдывался Елизар.

Оба сидели рядышком на диване и беседовали вполголоса, положив локти на колени и даже не глядя друг на друга, будто соседи давнишние покурить сошлись. И говорили оба не о том, о чем надо. Один безучастно выспрашивал, а другой нехотя рассказывал, что видел в дороге, какие проезжал города, почем на станциях продукты…

Настасья успела сходить в магазин и забежать попутно на ферму, а они все сидели на диване и все так же разговаривали, не глядя друг на друга.

— Когда приехал? — спрашивал тихонько Елизар.

— Сей ночи. Посидел до свету на станции, а утром к Афонину Мишке чемодан снес да сюда вот и наладился…

— Попутчиков до Курьевки не случилось разве?

— Правду сказать, не искал я…

Настасья поставила на стол сковороду с жареной свининой, нарезала хлеба, подала рюмки и присела в сторонке на лавку.

Она и жалела отца и боялась, что в колхозе будут хуже относиться теперь и к мужу, и к ней, оттого что приняли они бывшего кулака. С робостью глянув на мужа, сказала отцу сухо:

— Садись поешь.

Елизар пропустил тестя за стол вперед себя, разлил с клекотом вино в рюмки.

— Ну со свиданием, Кузьма Матвеич! Давненько не виделись мы с тобой.

— В аккурат двадцать годов! — поднял Кузьма ходуном ходившей рукой рюмку и, боясь расплескать вино, быстро сунул ее под усы. Ел он не торопясь, но споро. После второй рюмки усталые глаза его ожили, а тонкий нос накалился.

— Хотелось и старухе повидать вас, да померла третьего году. — Заговорил он окрепшим голосом. — Вроде писал я вам про нее…

— Получили мы письмо это, — налил по третьей рюмке Елизар, — и про сыновей ты писал тоже…

— Сыновья у меня при деле! — с гордостью принялся раздваивать Кузьма сивую бороду на обе стороны. — В войну за храбрость награждены были неодинова Советской властью. Сейчас на должностях оба. Петр, тот в партии состоит, директором мукомольного завода назначен. Фома — десятником в леспромхозе, еще до войны техникум окончил. Как уезжали из дома, звали оба с собой. Ну, я так рассудил: оно, хоть и вышло от власти прощение мне, а кто ж его знает, как дальше дело пойдет… Чтобы помехи сынам никакой по службе из-за нас не было, отказались мы со старухой ехать с ними. Да и дом оставлять жалко было. Он у меня, пожалуй, получше был твоего-то! А как померла старуха, ничего мне стало не надо, продал все, да и поехал сюда, благо запрету нет. Может, думаю, дадут мне довековать здесь на родной сторонке…

— Ужели ты, Кузьма Матвеич, — прищурился на него зелеными глазами Елизар, — до сей поры слову Советской власти не веришь?

— Как можно не верить! — усмехнулся в бороду Кузьма. — Уж я-то знаю, насколько оно крепкое…

— Раз так, чего же боишься?

Старик вскинул на Елизара покрасневшие глаза.

— Слову нашей Советской власти верю я, зятек. А вот мне будут ли верить?

Нагнув крутолобую голову, Елизар спросил:

— Где жить думаешь?

— В Степахино, зятек, уйду. Звал меня к себе Афонин Михаил…

— Живи у меня! — приказал Елизар. — Нечего по чужим людям таскаться. И места, и хлеба хватит у нас…

Настасья встрепенулась испуганно.

— В колхозе-то, Елизарушка, что скажут?! Бригадир ведь ты! Да и мне опять глаза колоть начнут.

И заплакала:

— Али мало я тут натерпелась?! Да и ты из-за меня тоже сам-то…

— В уме ли ты, Настя? — осек жену Елизар. — Это тебе не тридцатый год! И отец у тебя не кулак сейчас, а труженик Советской власти. Да рази ж можно к отцу так сейчас относиться?

Стукнул кулаком по столу.

— Ежели замечу, что отца обижать будешь, гляди у меня! Ты мой характер знаешь.

По бороде Кузьмы текли слезы.

— Эх, дочка, дочка! — тряс он лысой головой. — Ведь родная кровь ты мне…

Полез из-за стола, сшибая чашки и рюмки, бухнулся на колени перед Елизаром.

— Спасибо, зятек, что зла не помнишь, призрел старика…

Сдав Найду колхозному конюху, Роман Иванович пошел в правление. Со стыдом вспоминая свой вчерашний телефонный разговор с Боевым, он и представить себе не мог, с какими глазами явится сейчас к нему. Разве положено партийному руководителю кричать на людей, да еще угрожать при этом? Теперь вот попробуй упрекнуть Боева в грубости и администрировании! «А я, скажет, у райкома учусь!»

Хоть и не изменил Роман Иванович после разговора с Додоновым своего мнения, хоть и решил про себя твердо — освобождать Боева от руководства, а думал сейчас о Савеле Ивановиче с невольной жалостью: «Трудно старику будет сразу не у дела остаться и ненужность свою почувствовать. Коли освобождать, надо сразу же какую-то работу ему подыскивать. Заместителем поставить? Руки свяжет новому председателю. Бригадиром? Кто его знает, согласится ли. А и согласится — не будет от него в бригаде толку. Ни одно распоряжение нового руководителя без критики не примет из самолюбия. И как тут быть? Отмахнуться от старика? Что ни говори, полжизни ведь отдал колхозу! Да будь сейчас отец мой жив, как раз бы, может, на месте Савела Ивановича и оказался в том же самом положении. А разобраться ежели, один ли Боев во всех бедах колхоза виноват?»

Трудно было Роману Ивановичу поднимать руку на старика еще и по другой причине: влюбился он в его дочку без памяти. Да кабы уверен был, что и она его любит, а то…

Шел сейчас и думал со страхом: «Вдруг и глядеть на меня Маруся не станет от обиды за отца? Хоть и коммунистка она, положим, а кто ее знает? Не у всякого коммуниста любовь с партийным уставом уживается!»

Вконец измученный и расстроенный всеми этими мыслями, даже обозлился на нее:

«И надо же, черт побери, случиться такому! Будто кроме Курьевки нигде и баб хороших не водится, будто кроме Боевой Маруси, хоть в той же Курьевке, и невест больше нет?! Да раньше эту самую Маруську Боеву он, Ромка Синицын, и за девчонку не считал, внимания даже на этот чертополох не обращал никакого. Худая-прехудая была, рыжая, веснушчатая, черноногая, в синяках от драк и в царапинах вся. Мальчишек и тех обижала, до того отчаянная росла. Сколько раз, бывало, приходилось Ромке младших братишек своих от нее оборонять!»

Но лишь вспомнил приезд свой в Курьевку, после окончания техникума, и сразу сами собой распались от светлой улыбки сердито сжатые губы.

Как увидел он тогда Марусю, заробел перед ней сразу. Девятилетку она Степахинскую как раз окончила, готовилась в вуз поступать. И вовсе оказалась не рыжая, а золотая, и не худющая, а кругленькая, и не черная от загара и грязи, а белошеяя, белорукая, белоногая, словно и загар стеснялся приставать к ней. А как опалила при встрече глазами, будто огнем синим, не заметил Ромка на лице у ней ни одной веснушки. Осмелев немного, заговорил было о чем-то, — высмеяла с первых же слов; попробовал раз вечерком под локоток взять — так осадила, что еле опомнился. Но от встреч не отказывалась и разговоров не избегала. Не часто, правда, и встречались, немного и сказать успели друг другу, не успели и в чувствах своих разобраться, как началась война.

А когда вернулся Роман Иванович с фронта, не застал он в Курьевке Маруси. Учиться уехала в педагогический институт. И не думалось больше о ней. С глаз долой, говорят, из сердца вон. Знал только, что окончила она институт, где-то в районе работала не один год, замужем неудачно была, а потом прошел вдруг слух, что домой приехала и в Курьевской семилетке историю преподает.

Не искал Роман Иванович встреч с ней, да ведь только гора с горой не сходится: зашел он как-то по делу в Дом культуры, не зная, что там со всего района учителя съехались на совещание, и налетела там на него в коридоре, спеша к выходу, какая-то рыжая учителка в беличьей дошке и серой пуховой шапочке.

— Извините! — смутилась она, а как глянула в лицо Роману Ивановичу, густо загорелась румянцем. Хоть и узнал он сразу синие распахнутые настежь глаза, а растерялся тоже, не нашелся что сказать. И она ничего не сказала, мимо прошла.

Второй раз увиделись они в тот же день в столовой и опять случайно. В первые минуты говорили, как чужие. О прошлом и не поминали. Да, собственно, и поминать нечего было. А недели через две, встретившись на каком-то собрании, обрадовались друг другу, словно старые хорошие знакомые. Вечером погуляли даже, в кино сходили…

С тех пор и начала изнурять Романа Ивановича тоска по ней, с тех пор и схватил за сердце отчаянный страх, не уплыло бы от него это рыжее синеглазое счастье.

…Шел уже двенадцатый час дня, а в правлении почему-то все еще толпилось столько людей, что, пока Роман Иванович раздевался и приглядывался, его никто не заметил даже.

За столом председателя честно трудились в синем дыму оба ветеринара — большеголовый, с квадратными плечами, участковый ветеринар Епишкин и курносый, встрепанный Девятов, из района. Между ними сидел еще третий кто-то, пожилой, худощавый, с черными жидкими усиками. Роман Иванович с трудом признал в нем Зобова, старшего зоотехника из области, у которого учился когда-то и к которому до сих пор хранил почтительное уважение и доброе чувство. Жалея бывшего учителя, думал: «Старик ведь, больной, видать, а все еще по колхозам мотается, не сидится ему на месте!»

Все трое, должно быть, успели побывать на фермах и сейчас, по разговору судя, писали акт и обсуждали план блокады и уничтожения бруцеллеза.

Сам Боев, вытесненный приезжими из-за стола, сидел в сторонке, у окна. Толпясь около него, колхозники робко совали в руки ему какие-то бумажки; одни он сердито возвращал, другие подписывал, низко опуская на глаза рыжевато-седые брови. Время от времени утиный нос Савела Ивановича неприязненно поворачивался к приезжим, как бы говоря: «Плануйте там, плануйте, ваше дело — плановать! А я вот, ужо, погляжу, стоит ли из этих планов огород городить!»

Встретили Романа Ивановича не очень приветливо. Увидев его, Савел Иванович недобро сощурил глаза и поджал губы. Ни слова не сказав, подал с неохотой короткопалую руку. А Зобов начал вдруг журить своего бывшего ученика:

— Так, так, сударь, изменили, значит, профессии своей? А я-то думал, окончите институт после техникума, практиком большим станете, а то и ученым…

— Что делать, Петр Поликарпович! — несколько смущенно оправдывался перед ним Роман Иванович. — Не всем же учеными быть! Надо же кому-то и людей организовывать, воспитывать, на дело поднимать. Да ведь я тоже зоотехником года четыре после войны работал, в «Красном партизане»…

— Знаю, знаю, — перебил его Зобов, — за всеми вами слежу. И о том известно мне, что сбежали вы, сударь, оттуда на партийную работу как раз в то время, когда с животноводством в районе вашем особенно худо стало. Да-с!

— Поэтому и взяли меня тогда в райком! — мягко возразил Зобову Роман Иванович.

Тот усмехнулся, покрутил жилистой старческой шеей, словно галстук душил его.

— А что может, сударь, сделать партийный работник хотя бы вот в данном случае? Тут ведь не разговоры нужны, не агитация, а оперативная помощь специалиста. Да-с!

И положил на край стола лист бумаги и карандаш, строго приказав своему бывшему студенту:

— Вот извольте-ка, товарищ секретарь, составить рацион кормления скота. И колхозу конкретно поможете, и для вас самих польза будет. В райкоме сидя, забыли, поди, как это делается…

Оба ветеринара улыбнулись и с затаенным торжествующим выжиданием уставились на Романа Ивановича, а Боев, головы не поворачивая, съязвил полушутя:

— К лицу ли, Петр Поликарпович, зональному секретарю на такие мелочи размениваться! Его дело руководить, командовать, покрикивать на нас…

Потирая холодной рукой лоб, чтобы остудить себя несколько, Роман Иванович спокойно осадил его:

— Я, Савел Иванович, хоть и зоотехник, но по нынешней должности своей обязан в первую очередь не скотиной, а людьми заниматься. Петру Поликарповичу, может, и простительно не знать этого, а уж вам-то нет! Кормов доставать надо спешно, а не рацион из гнилой соломы сочинять.

— Вы много нам их отвалили, кормов-то? — сердито поднял нос Савел Иванович.

— А сами вы пробовали поискать?

— Поискать! — усмехнулся Савел Иванович. — Да их во всем районе, кормов лишних, днем с огнем не найдешь.

— К соседям съездили бы, а может, в другую область…

Савел Иванович покраснел и надулся, Зобов демонстративно принялся составлять кормовой рацион, а оба ветеринара, склонившись над бумагой, разом заскрипели перьями.

Роман Иванович сходил в бухгалтерию навести кое-какие справки, а когда вернулся, все четверо уже сидели в раздумье над картой земель колхоза, разложенной на столе.

— Вот взгляните, Савел Иванович, и вы тоже, конечно, товарищ секретарь! — застучал вдруг Зобов длинными ногтями по карте. — Больных коров мы предлагаем пасти летом вот здесь и здесь. За время пастьбы помещение, где они сейчас находятся, надо будет переоборудовать и дезинфицировать. А новое для молодняка необходимо строить вот тут, в лесу. Больной скот изолируете на будущую зиму вот здесь. И года через два-три, я ручаюсь за это, болезнь в стаде будет ликвидирована полностью.

План был простым и единственно возможным. Но Роман Иванович с горечью подумал, что останется этот план на бумаге, если будет опять председателем Боев.

Савел Иванович, как бы утверждая его в этой мысли, проворчал угрюмо, отходя к окну:

— Плановать легко! А вот откуда мы на новый коровник денег возьмем? Да и кто за этим планом наблюдать станет? Кабы вы нам зоотехника прислали, тогда другое дело…

Оба ветеринара горестно задумались, а Зобов беспомощно развел руками:

— Где его сейчас, зоотехника, возьмешь? Нету лишних в области!

И покосился на Романа Ивановича:

— К тому же бегут некоторые со своих должностей…

Дверь широко отворилась вдруг. Через порог тяжело шагнул бледный, испуганный Левушкин. Не видя ничего со свету, он водил из стороны в сторону головой, как сыч, ища вытаращенными глазами председателя.

— Что там опять у вас? — так и привскочил навстречу ему Боев.

— Беда, Савел Иванович! Вилами чуть не запорола Настька Кузовлева…

— И чего вы с ней не поделили! — снова садясь, уже спокойно сказал Савел Иванович. — Напугал ты меня, Василий Игнатьич. Я думал, со скотиной что случилось…

— Ограбили среди бела дня! — чуть не плача, закричал Левушкин. — И все она! Подговорила баб увезти сено мое.

— Куда?

— На ферму.

— Да говори ты толком! — рассердился Савел Иванович. — За что же вилами она тебя?

— Али ты не знаешь, Савел Иванович, какая она бешеная? Ведь целый воз хапнула! Взаймы, говорит. Ишь ты какая!

Роман Иванович встрепенулся вдруг обрадованно:

— Василий Игнатьевич, а ты и вправду сено это взаймы колхозу дай.

— Так что же это получается, товарищи! — будто не слыша, обиженно заморгал глазами Левушкин. — За мое же добро да мне же и под ребро…

— Ну уж и под ребро, — усомнился Савел Иванович. — Это она постращала только. А насчет добра, не твое оно это добро, ежели разобраться. Ты где косил его? В Зарудном? Кабы сразу я об этом узнал, не видать бы тебе этого сена. А ты по ночам его тайком накосил, на колхозной пустоши…

— Под снег ушла все равно там вся трава!

— Да потому и ушла, что кинулись многие, как и ты, для своих коров косить, а для колхозных скосить пустошь эту времени не хватило…

— Выходит, Савел Иванович, не будет мне от вас никакой защиты! — горько вздохнул Левушкин.

— Нет, Василий Игнатьич, в этом деле ты на меня не облокотишься.

— Стало быть, что же? У суда придется мне защиту искать!

Савел Иванович глянул быстро на Романа Ивановича, потом перевел отяжелевший сразу взгляд на Левушкина.

— Мы вот тут разберемся, по каким таким причинам у нас падеж на фермах. Может, обоих судить придется — и тебя, и Настасью Кузовлеву. А сейчас иди на ферму да народ собирай. Приезжие товарищи поучат вас порядку — как за скотом ходить.

Глядя перед собой остекленевшими в испуге и злости глазами, Левушкин недвижно, словно замороженный, стоял так долго, что о нем успели позабыть. И лишь когда стукнула дверь, все подняли головы и вдруг заметили пустое место там, где он стоял.

— Не удавился бы! — безучастно пожалел его Боев.

Роман Иванович круто встал.

— Одного понять не могу я, Савел Иванович, почему терпите вы его на этой должности до сих пор?

— Снять недолго, — даже глаз не оторвал от бумаги Боев и спросил вызывающе: — А кого поставишь? Одни не хотят, другие не могут…

— Да любую доярку ставь, и то больше толку будет, чем от Левушкина. Я вот вам сейчас найду кого поставить, раз сами не можете.

Уже застегивая крючки на обдерганной шинели, Роман Иванович сказал всем:

— На совещании, значит, встретимся.

— Мне туда незачем! — отмахнулся Боев. — Ежели дело у тебя ко мне какое, говори сейчас, а то домой уйду я. К двум собраниям готовиться надо, хошь пополам разорвись.

— На совещании доярок ты обязан быть! — потребовал Роман Иванович. — Может, что и подскажут люди тебе…

— Подсказчиков много у нас, да толку от этих подсказок мало, — заворчал Боев и уступил нехотя: — Ладно. Приду.

Все на фермах возмущало Романа Ивановича — и заморенный скот, и духота, и грязь, и выцветшие прошлогодние обязательства в красных рамках, прибитые, словно в издевку, на покосившихся воротах коровника.

Но еще горше возмутили его придавленность и тупая покорность в лицах людей. Доярки сами, видать, больше всех испугались того, что натворили утром. Одни, завидев начальство из райкома, попрятались по углам, другие каменно молчали при встрече, третьи не поднимали виноватых глаз. Даже бедовая Настасья Кузовлева и та, ожидая кары, встретила Романа Ивановича с помертвевшим лицом.

— Нечего мне говорить с вами, товарищ Синицын, — ответила она тихо и обреченно на все его расспросы, — судите, коли виновата…

— Да никто вас не собирается судить, Настасья Кузьминична, — пытался ее успокоить Роман Иванович, — я только узнать хотел, зачем было вилами Левушкина стращать, коли его и правление могло к порядку привести…

Настасью передернуло всю от этих слов.

— Нам от Савела Ивановича веры нет, и мы к нему жаловаться не пойдем! — с ненавистью выдохнула она. — Савел Иванович не нам, а Левушкину верит, потому как тот партийный. А кабы он нам верил, не голодала бы скотина сейчас и падежа не случилось бы…

— Это как же так?

— А вот так!

Настасья отвернулась и пошла прочь, не желая больше говорить, но, раздумав, остановилась.

— Травы и картошки у нас, товарищ Синицын, в прошлом году столько под снег ушло, что всей скотине хватило бы до самого лета.

— А Савел Иванович при чем тут? Что он мог сделать?

— Кабы послушался нас, мог бы. Говорили ведь мы ему: раз в колхозе рабочих рук не хватает, пусть колхозники на сеноуборке не за трудодни, а за сено работают, тогда у них интересу больше будет: по ночам косить станут, старухи и те на покос выйдут, травинки не оставят нескошенной. И картошку убирать советовали так же. Нет, не послушался, старый черт! Оставил колхоз без кормов. А откуда у нас бруцеллез взялся? Приняли в прошлом году переселенца из другой области. Привел он оттуда корову дойную. Я Левушкину тогда же сказала: «Василий Игнатьевич, проверить надо корову, не больна ли чем. Ведь в общем стаде гулять будет». — «Это я, говорит, без тебя знаю, не суйся не в свое дело». Выпили они с новоселом, да, видно, договорились не проверять корову, лишние хлопоты, дескать, только. Так и гуляла она все лето в стаде. Осенью корова эта скинула. Послед ее зарыли сразу. Узнали мы, Левушкин с хозяином опять пьют. А потом слышим, продал вскоре хозяин свою буренку. И взяло нас тут сомнение, не болела ли она бруцеллезом, раз абортировала. Пошла я к Савелу Ивановичу, сказала обо всем. Он мне и говорит: «Ежели ты, Настасья, доказать ничего не можешь, а нам установить сейчас тоже ничего нельзя, то и языком тебе зря трепать нечего». Заплакала я, да и ушла от него, как оплеванная. А коров на бруцеллез так и не проверяли. На авось понадеялись. А оно вот и пришло несчастье!

Вспоминая, что бывал он в Курьевке редко, да и то наскоком — руководителям «накачку» дать или факты свежие Додонову для доклада добыть, — Роман Иванович повинился перед Настасьей в досаде: «Не углядел я вовремя, что у вас тут в колхозе творится!»

И спросил, будто советуясь:

— А что если вам, Настасья Кузьминична, ферму на себя взять?

Настасья попятилась от него, широко открыв глаза. Наткнулась спиной на загородку.

— Спасибо, хоть вы мне верите, Роман Иванович, — всхлипнула она, вытирая на щеках незваные слезы, — да только не стану я ферму принимать. Подумают люди, за должность бьюсь. А мне должности не надо, я за колхоз бьюсь, за справедливость…

— Знаю! — перебил ее Роман Иванович. — Потому и пришел к вам…

Еще во время разговора с Настасьей заметил он в стороне девчонку в ребячьей ушанке. Пряталась вначале девчонка эта за корову, а сейчас осмелела и с любопытством разглядывала его из-за своего укрытия.

— Чья ты? — подошел к ней Роман Иванович. — Что-то я первый раз тебя здесь вижу.

— А вы к нам почаще ездите, тогда всех знать будете! — не растерялась девчонка, блеснув мелкими зубами.

— Это верно! — согласился Роман Иванович, угадав наконец ее по родительским чертам: острому подбородку, быстрым глазам и смешливости. — Неужели Клюева? Старшая или младшая?

— Младшая.

— Нина?! — удивился Роман Иванович. — Да когда же ты успела вырасти?

— Пришлось поспешить, товарищ Синицын.

— А школу окончила?

— Нет. Девять классов только.

— Жалко. Почему же учиться бросила?

— Мама у меня захворала, — потускнела сразу Нина, — вот и пришлось коров от нее принять.

Роман Иванович вспомнил сразу отца Нины — кудрявого, смешливого пастуха Сашку Клюева, который в шутку величал себя коровьим полковником. Погиб в войну веселый пастух, оставив жену с двумя маленькими девчонками. Как они одни войну пережили, как на ноги без отца поднялись, без расспросов догадался Роман Иванович по болезненно-бледному лицу и худобе девчонки.

— Трудно, поди, здесь?

— Привыкла. Вначале, верно, тяжело было. К вечеру не знаешь, куда руки девать, до того устанут. За день сколько воды перетаскаешь да корму перетрясешь. Встаешь до свету, а ложишься ночью. И подмены никакой нету.

— А вы бы у правления подмены себе требовали!

— Тут у нас, товарищ Синицын, — оглянулась Нина кругом, — слова лишнего не скажи, не то что требовать. Рот разинешь, а тебе трудодень спишут.

Ничего не ответил девчонке Роман Иванович, только брови в одну скобку свел да потемнел весь.

Пошел из коровника на свиноферму к Ефиму Кузину. Может, скажет он, что происходит в колхозе.

Ефим встретил гостя хмуро, настороженно. Ковыляя на протезе, повел показывать поросят. Хоть и отличалась свиноферма заметно чистотой и порядком, но и в ней было так душно и сыро, что свинарки обтирали мокрые стены тряпками. Еще в прошлом году советовал Роман Иванович поставить здесь вентиляционные трубы, но все осталось по-старому. Пожалел, конечно, Савел Иванович денег на их устройство.

— Я бы и сам трубы эти сделал, плотничать я умею, да тесу мне не дают, — досадовал Ефим.

В другое время проторчал бы Роман Иванович на свиноферме часа два, но сегодня заглянул только мельком в стайки, где «навалом» спали чистые, гладкие поросята, и пошел вон.

Снимая в дежурке резиновые сапоги, с жестким укором заглянул Ефиму в лицо.

— Как же это вы, коммунисты, колхоз довели до такого состояния?

Ефим отвернулся в сторону и виновато заморгал желтыми ресницами.

— А что мы сделать можем? — после тяжелого раздумья поднял он голову. — Чего не постановим — не слушает нас Боев. В райком на него писать? Вы и без нас знаете, что заменить его некем. Потому и отпадают у нас руки, у коммунистов.

Роман Иванович бросил в угол сапоги, встал.

— Так ли уж некем Боева заменить! А Кузовлев?

— Вот разве что Кузовлев! — оживился несколько Ефим.

Оба вышли на улицу, постояли, помолчали. Зная угрюмый характер Ефима, Роман Иванович и не ждал продолжения разговора. Собираясь уходить, сказал:

— Молодой у вас секретарь, слабоват. Помочь ему надо, Ефим Тихонович. Должен ты выступить завтра на партийном собрании и сказать обо всех ваших делах прямо и честно.

Ефим долго хлопал желтыми ресницами, почесал шею, отвернулся:

— Не буду я выступать.

— Почему?

— Хватит. Навыступался.

И спросил вяло:

— Надолго к нам?

— Пока порядка в колхозе не добьюсь!

— На полгода, значит? — горько пошутил Ефим.

Роман Иванович пошел прочь, сухо говоря:

— Ладно. Поговорю с другими, которые посмелее.

Уж открывая дверь в молокоприемную, увидел, что Ефим все еще стоит у ворот, глядя в землю и теребя круглые желтые усы.

…Доярки и телятницы собрались в тесной молокоприемной и шумно расселись, словно куры на насестах, — кто на подоконник, кто на печку, кто на высокие скамейки, кто на кирпичи, для чего-то сложенные у стены.

Левушкин сидел за столом недовольный и угрюмый. Склонив над тетрадкой шишковатую голову, что-то подсчитывал, то и дело покрикивая раздраженно на девчат. Кабы не было тут начальства, он запретил бы им, наверное, даже смеяться. Кончив подсчеты, встал.

— Будем начинать?

— Нет, — сказал Роман Иванович, — подождем Боева. Пусть и он требования животноводов послушает.

Но Савела Ивановича не было и не было.

— Хоть бы вышли, девчата, встретили его, он ведь и дорогу сюда забыл! — с ядовитой заботой сказала Настасья. — Не заблудился бы!

Все дружно засмеялись. Левушкин вынул карандаш из-за уха и сердито постучал им о стол.

— Чтобы не затягивать время, откроем совещание…

Вошли и столпились у порога подвозчики кормов и скотники. Сразу стало тесно и жарко.

Левушкин заглянул в свою тетрадку, постучал еще раз карандашом.

— Послушаем, что нам скажут приезжие товарищи из области, а также и другие из района.

Доярки внимательно выслушали советы и наставления Зобова, а во время бойкой речи районного ветеринара Девятова начали громко перешептываться:

— Какой симпатичный, девушки!

— С кудерьками…

— И носик такой аккуратный…

Левушкин покосился на них и грозно кашлянул.

— Мы должны сказать спасибо приезжим товарищам, — строго и подобострастно заговорил он, вставая, — за то, что они раскрыли нам наши причины и учат, как следовает поступать…

— Пить поменьше надо! — закричали враз изо всех углов.

Левушкин растерянно заложил карандаш за ухо и одернул рубаху.

— Прошу прекратить неуместные выкрики! — пригрозил он. — За срыв собрания, поимейте в виду, отвечать придется.

Когда явился Боев и молча прошел к столу, Роман Иванович взял слово.

— Очень правильные советы дали вам здесь специалисты, но как применить советы эти, если в колхозе нет кормов? Давайте, дорогие товарищи, вместе думать, где взять корм… Район дал колхозу концентратов, но мало.

И, глянув на Левушкина, подмигнул весело собранию.

— Сказывали тут мне, хорошую инициативу проявил у вас Василий Игнатьевич. Дал колхозу воз сена взаймы…

Молокоприемная дрогнула от хохота. Левушкин расстегнул ворот рубахи и, не поднимая глаза, принялся вытирать платком багровое лицо и шею.

А Роман Иванович горячо призвал:

— Эту инициативу, товарищи, надо поддержать! Сами поможем своему колхозу. Другого выхода у нас нет. Каждый может и сена дать, и картошки. Спасать надо скотину.

— Правильно, Роман Иванович! — закричали со всех сторон.

— Тогда мы на колхозном собрании так и поставим этот вопрос, а кто желает, может и не ждать собрания, везти корм прямо на ферму и сдавать по весу. Верно, Савел Иванович?

— Дело это незаконное! — строго предупредил Савел Иванович. — И я своего согласия на подобное нарушение не могу дать, пока не решит собрание…

— А скот морить — это законно? — закричала гневно худенькая доярка с острым носиком и светлыми кудряшками. — Пока собрания ждем, сдохнет еще не одна корова…

Савела Ивановича вперебой спрашивали:

— Долго ли над скотом будете измываться?

— Когда солому вовремя подвозить будут?

— Да неужто вил нигде купить нельзя? Работать стало нечем.

— А почему подменных доярок у нас нету? Без отдыха всю зиму работаем!

Смело глядя в глаза Боеву, Нина Клюева укорила его:

— Несправедливо поступаете, Савел Иванович! Дочку Левушкина на три дня в город отпустили, а она там две недели гуляет. Хоть бы предупредила нас, а то коровы ее без призора тут…

— Записывайте все требования, — вырвал из блокнота лист и подал его Боеву Роман Иванович. Сам же стал объяснять дояркам, сколько теперь по новому закону будут они получать дополнительной оплаты. Подсчитал даже вслух для примера Настасье Кузовлевой ее возможный заработок.

— Кабы так! — недоверчиво вздохнула остроносенькая доярка. — А то работаем, работаем и не знаем за что…

— Нам тут ничего не рассказывают… — пожаловалась от двери толстуха Анфиса Гущина.

Савел Иванович покосился на Левушкина.

— Поручено было Василию Игнатьевичу разъяснить вам решения сентябрьского Пленума…

— Да когда ему разъяснять, Савел Иванович! — жалостливо сказала Анфиса. — Он и так у нас переутомленный сильно…

Убитый смехом, Левушкин даже глаз не поднимал, ломая в руках огрызок карандаша.

От темна до темна работала все эти дни Парасковья. А сегодня и совсем припозднилась: спешила домой со страхом, помня пьяные укоры мужа: «За орденом все гонишься? Здесь его не схватишь, хоть надорвись! Савелке Боеву, тому любо, конечно, на таких дураках, как ты, ездить. Вы ему заработали один орден в войну, теперь он другой хочет себе повесить. Давай жми, жми… А дома у тебя скотина вон с голоду ревет, в избе ты грязь развела, парень твой ходит без призора, оборвался весь…»

Молча выслушивала Парасковья мужние укоры, все глубже тая обиду за свой труд. Знала — не поймет Семен обиды той, да и высказать ее не смела. Виноватой считала она себя перед ним за прошлую связь свою с Алексеем и благодарна была уж за одно то, что заботился он все-таки о пасынке. Приучал его к порядку, строжил, за плохое учение взыскивал. Хоть и обливалось кровью материнское сердце, когда поколачивал он спьяна мальчишку, да ведь больно своевольным рос Лешка, иной раз никаким словом его не проймешь!

Хозяином Семен рачительным был: железки ржавой на улицу не выбросит зря! Как приехал — и крышу починил, и печку сложил новую, и полы в сенях перестелил.

Не по одной бабьей жалости да старой памяти сошлась во второй раз с ним Парасковья. Думала вначале, что научился он в тюрьме да на фронте уму-разуму, пообтесался там, но обманулась. На словах только попроворнее стал Семен. Меньше и людей теперь дичился, а во всем другом не изменился нисколько. С полгода ходил по колхозу в героях, медалями звенел, а ни к какому делу колхозному душой так и не потянулся. Кое-как уговорила его пойти в МТС. Пристроился там учетчиком, да и эту работу как наказание отбывал.

Слушая его выговоры, в одном согласна была Парасковья: забросила она в последнее время семью и хозяйство, это верно. Глотая слезы, виновато и яростно принималась ночами наводить в доме порядок. Скребла и мыла полы; стирала и чинила белье, стряпала до свету завтрак и обед. Но ненадолго ее хватало везде успевать. Часто приходила домой усталая, не до хозяйства было. А сегодня до того наворочалась за день с мешками, что с трудом на крыльцо поднялась. Не слушались, дрожали ноги, ломило поясницу.

Семен был дома. Совершенно трезвый сидел поодаль стола, на диванчике, в сапогах и в шапке, в туго подпоясанной гимнастерке, с заткнутым под ремень пустым рукавом, словно собрался куда-то.

Встретил жену тяжелым взглядом. Остановилось у Парасковьи сердце от предчувствия какой-то беды.

— Замерзла поди? Садись пей чай! — с необычной заботой, грубовато сказал он. — Мы тут с Лешкой поели уж…

И подозревающе сощурил на Парасковью мутно-голубые глаза.

Все еще не избавившись от тревоги, Парасковья наскоро умылась, присела у стола, налила себе чаю.

— Закончили мы сегодня переборку! — робко похвастала она мужу и улыбнулась обрадованно. — Убережем теперь картошку…

Семен не ответил ей. Глядел на свои сапоги, думал о чем-то своем.

— С понедельника удобрение на участок будем возить… — неуверенно продолжала делиться с ним своей заботой Парасковья. — Нынче его побольше у нас будет. Выцарапал Савел Иванович в городе.

Семен опять промолчал и настороженно взглянул на жену сквозь желтые тяжелые кудри, свалившиеся на лоб.

На крылечке завизжал снег. Кто-то быстро вошел в сени, долго шарил рукой скобку.

Семен выпрямился сразу, одернул гимнастерку и уставился на дверь. Запыхавшись, вошла Настасья Кузовлева. Вошла и нерешительно остановилась у порога, увидев Семена. Не сразу нашлась, что сказать:

— За дрожжами я к тебе, Парасковья… Пироги хочу завтра спечь. Хватилась, а дрожжей и нет…

— Есть у меня! — взяла со стола чашку Парасковья.

Идя на кухню за ней, Настасья спросила шепотом:

— Али не слышала ничего, подружка?

— Не была я дома весь день… — тоже шепотом ответила Парасковья. — А что?

— Жив Алексей твой… из плена вернулся! — чуть слышно шепнула ей в ухо Настасья. И чуя, как вздрогнула и ухватилась за нее обеими руками Парасковья, закрыла ей рот ладонью, чтобы криком не выдала та себя. А сама вслух сказала спокойно и громко:

— Ну, вот спасибо тебе, выручила. Да и дрожжи какие хорошие!

Парасковья не слышала, как хлопнула за Настасьей дверь и прохрустел снег за окном, она все стояла не дыша, схватившись за сердце. И вдруг радость, огромная и неуемно-дикая, жарко полыхнула в ней. Уже ни о чем не думая, себя не помня, Парасковья схватила полушалок и кинулась вон. Но не успела сбежать с крыльца, как ударил ее в спину мужний окрик:

— Парасковья, ты куда?

Зная теперь, что мужу известно о приезде Алексея, она не остановилась, побежала по тропке еще быстрее.

Семен, тяжело топая, обогнал ее и загородил дорогу.

— Вернись домой!

— Сема, — умоляюще закричала горячим шепотом Парасковья, и месяц распался вдруг в глазах ее на сверкающие обломки, — пусти меня, Сема! Должна я увидеть его, отец ведь он Лешке…

Семен толкнул ее рукой в грудь.

— Иди, говорю, домой, сука!

Парасковья вздрогнула и выпрямилась.

— Ты что это мне сказал? — спросила она тихо и страшно, все приступая к нему и повышая голос: — Ты что сказал мне, подлец?

Пятясь под ненавидящим, гневным взглядом жены, Семен размахнулся и ударил ее по лицу.

— Еще добавить? Я и с Алешкой твоим разделаюсь! На фронте мы таких предателей расстреливали…

Парасковья молча поднялась и пошла прямо на него. Локтем столкнула легко с дороги.

— Пусти, не удержишь!

Только около дома Зориных она пришла в себя и, раздавленная унижением, заплакала. Долго стояла на крылечке, вздрагивая от холода и бездумно глядя вдоль пустынной улицы, где теснились около домов под месяцем сугробы, подняв кверху голые горбатые спины…

На краю деревни, где-то около скотного двора, зазвучал отчетливо на морозе людской говор. Парасковья торопливо смахнула концом полушалка слезы, вбежала в сени и с забившимся сердцем дернула прихваченную морозом дверь.

В избе ярко горела под Потолком большая лампа, и в первую минуту Парасковья, щурясь от света, не увидела Алексея. За столом, рядом с дедом Тимофеем, сидел в черной рубахе и пил чай кто-то чужой, стриженый, с кудрявой бородкой. Парасковья хотела уже крикнуть: «Где же Алеша-то?» Но чужой поднял вдруг на нее густые длинные ресницы, и она увидела большие серые Алешины глаза.

Увидела и не могла сказать ни слова.

Расплескивая чай, Алексей поставил блюдце и неуверенно стал выходить из-за стола, не сводя с нее виновато-радостного взгляда. Губы его шевелились без слов.

Она бросилась на грудь ему, сотрясаясь от плача и хватаясь руками за плечи, потом опустилась на пол и, обняв его ноги, забилась в тяжелых рыданиях.

— Алешенька! Живой!

Он с трудом поднял ее с пола и, гладя голову, спросил:

— Сын наш… растет?

Все еще всхлипывая, она улыбнулась.

— Четвертую зиму в школу ходит!

В сенях загремели мерзлые сапоги. В избу вошли друг за другом Савел Иванович, Елизар Кузовлев, Роман Иванович. Закрыл дверь последним Семен.

— Вот какое у нас нынче счастье! — встал Тимофей навстречу гостям, плача от радости.

Все поздоровались с Алексеем, только Семен не подал ему руки.

Савел Иванович, усаживаясь на лавку, к столу, начальственно спросил:

— Раньше, стало быть, нельзя было родителям сообщить о себе?

— В плену я был, Савел Иванович, а потом у нас в лагере сидел…

— Понимаю. Наказание отбывал?

— Нет, наказывать меня было не за что. Выясняли просто…

Семен кашлянул в кулак, расстегнул полушубок:

— Долгонько что-то выясняли!

— Там не торопятся, — сказал неопределенно Алексей, взглянув мельком на Семена. — Да и выяснять не у кого было…

— Присаживайтесь, гости дорогие, к чаю! — заторопился Тимофей. — Давай-ка, старуха, закусить что-нибудь.

Все отказались от чая. Покосившись на полупустую бутылку, Савел Иванович отодвинулся на конец лавки, словно ему жарко было у стола.

— Не повезло, брат, тебе! — посочувствовал он Алексею. Подвинулся опять к столу и взял стакан чаю. — История не больно красивая у тебя получилась. Ведь людям рта не заткнешь. Был в плену? Был. И куда ты денешься от этого? На всю жизнь, можно сказать, пятно. И на семью тень. Вот какие дела, брат. М-да.

Тимофей высоко вскинул голову.

— Не ладно ты говоришь, Савел Иванович. И раньше в плен солдаты попадали, да не казнили их за это. С кем беды не бывает! А мне сына своего стыдиться нечего: кабы изменником он был, не отпустили бы его, не сидел бы он тут с нами. И второй мой сын, Михаил, тоже кровь пролил за Родину, израненный весь воротился. Василий, тот на заводе оставался всю войну, сталь делал для фронта. А ты про тень толкуешь.

И встал из-за стола торжественно-грозный.

— Жили мы, Зорины, честно, и жить будем честно. И ты, Савел Иванович, тень на семью нашу не наводи!

Глухо и обидчиво Кузовлев спросил, не глядя на Боева:

— Али тебе, Савел Иванович, неизвестно, что Алексей в плен раненый попал? Про это сын мой, Василий, незадолго до гибели своей писал сюда в письме…

— Что он писал! — повернулся к нему тяжело Боев. — Писал, что Алексея убитого видел, а он вот, слава богу, живой сидит. О живом и речь я веду. Каждый должен перед Родиной ответ нести за свои проступки. А как бы вы думали?! С каждого спросится, кто у Гитлера оставался…

До сих пор молчавший Роман Иванович остудил его разом:

— В плену да в неволе, Савел Иванович, миллионы людей советских были. Так что же, по-твоему, всех изменниками их считать?

Алексей взглянул на него благодарно, вспыхнув и часто-часто замигав длинными ресницами.

— Я понимаю, — низко опустил он голову, — что всякий вправе теперь сомневаться во мне, если не знает, почему и как я в плен попал…

Смяв окурок, поднял на всех тоскующие глаза.

— Хоть и себя поставьте на мое место: ну как бы вы сами поступили? Очнулся я утром в лесу и не знаю, как тут очутился и что случилось со мной. Ощупал себя — вроде цел, нога только ноет. Встать хотел — не могу. Слабость страшенная, и в голове шумит. Понял, что контузило меня. Как поотлежался, решил хоть ползком, а к своим пробираться. Да вот беда: не помню, с какой стороны наступали! Дождался солнца, пополз на восток. Весь день полз, а к вечеру сил не стало, свалился в овражек и уснул. Не знаю, долго ли спал, но вдруг слышу: «Русс, штеет ауф!» — вставай, значит. Кругом меня немецкие автоматчики. «Хенде хох!» — руки вверх, стало быть. Ну что тут поделаешь? Ни оборониться, ни убежать. Повели меня на дорогу, а там наших пленных набралась целая колонна. Стоим. Немцы в сторонке совещаются о чем-то. Потом подошел один, сержант по-нашему, сказал что-то переднему в колонне тихонько, будто про себя. Были же и среди них хорошие люди! Сказал же он вот что: «Рус, рви документы, скоро эсэс приедут». А когда повели нас, на том месте, где наша колонна стояла, все равно что снег выпал — столько бумаги рваной осталось. Порвал и я свои документы — билет партийный, книжку офицерскую. Порвал, и окаменело в тоске сердце у меня. Вот, думаю, и все. Один остался. Нет у меня теперь ни родины, ни партии, ни семьи. А это ведь хуже расстрела, товарищи дорогие… Это понять надо…

Алексей отвернулся, сглатывая слезы и закрывая глаза рукой. Услыхав глухие рыдания матери, вздохнул, перемогаясь, и заговорил тише.

— Не буду вам рассказывать, как мы в лагерях фашистских жили. И без меня слыхали вы про это. Другое скажу: не опозорил ничем я советское звание и не в чем каяться мне. Если и виноват я, так в другом. Как стали подходить войска наши, устроили мы в лагере восстание, бараки сожгли, а тюремщиков-эсэсовцев захватили всех. И тут, каюсь, озверел я. Сам этими вот руками убивал их. Безо всякого суда. И безо всякой жалости… До войны я ни разу в драке не участвовал, не ударил человека ни разу, даже птахи никакой не погубил. А тут… Выстроил палачей наших, иду вдоль шеренги и в глаза каждому смотрю. Всех в лицо их знал. И они меня знали многие, но только сейчас поняли, что офицер я. Тянутся передо мной, а самих дрожь бьет. С ихним же пистолетом подошел к первому в шеренге. Он упитанный был, здоровый. Трясется, как студень. В затылок я ему выстрелил, он в песок носом. Помутилось вдруг все во мне, упал я, заревел. Часа два, может, в припадке колотился, еле отходили. Какую же от палачей этих муку перетерпеть мне надо было, чтобы до такой нечеловеческой ненависти к ним дойти?!

Алексей пошарил у себя за спиной, взял какую-то темную ветошь с подоконника и начал ее развертывать.

— Приданое свое хочу вам показать. У немцев заработал. Двенадцать лет его берег, чтобы сыну отдать на память. Это вот одежа моя. Четыре года носил ее, не снимая. А это наручники. Самые модные. Американской системы: чем больше их дергаешь, тем крепче они руки схватывают. Попробовать не желаете?

Но к блестящим позванивающим кольцам никто не захотел даже притронуться, и Алексей завернул их опять в черные лохмотья.

— Зачем же тебя наши-то… в лагерь? — недоверчиво сощурился Савел Иванович.

Алексей не ответил. Он хотел допить остывший чай, но не мог: зубы колотились о стекло, и рука не держала стакан.

…Уходя от Зориных последним, вслед за женой, Семен задержался у порога.

— Не верю я тебе, Алеха! Шкодливый ты человек. Перед войной ты мне нашкодил, в войну государству нашкодил и сейчас тут шкодить будешь! Я тебе вот что скажу: уезжай отсюдова, не становись поперек дороги, а то я за себя не отвечаю.

Глянул на Алексея через плечо помутневшими от гнева глазами и так хлопнул дверью, что в лампе подпрыгнул огонь.

Тихо стало в доме у Зориных после ухода гостей. Мать молчком постелила Алексею в горнице постель, отец курил на голбце цигарку за цигаркой, низко свесив седую голову.

Даже под родительской крышей почувствовал себя Алексей чужим и бесприютным. Лежа в постели, слышал он, как отец с матерью говорили о чем-то вполголоса и осторожно ходили по избе, словно в доме был тяжело больной.

«Кто и что я теперь? — глядя в темноту широко открытыми глазами, отрешенно раздумывал Алексей. — Меня считают отступником, и нет мне места среди честных людей. Но где оно и как его найти? Был я художником до войны. А сейчас? Могу ли я с народом языком искусства говорить, ежели веры мне от людей нет? А коли нет места в жизни моему искусству, для чего же мне жить? Для сына, который даже не знает меня и который поэтому не принадлежит мне? Да и что я могу дать сыну, я — отступник и предатель в глазах его? А ведь люди непременно скажут ему об этом. Параша? Она потеряна для меня давно. У ней теперь своя семья, своя судьба. И люди мы с ней разные — по жизненным интересам, по развитию, по культуре. Зачем портить ей жизнь? Вот и остается мне, стало быть… Что же мне остается? Нет, даже в плену не помышлял я о смерти! Даже под дулом автомата верил я в жизнь, в своих товарищей, в свою Родину. Пусть я наказан ею несправедливо, но отойдет у ней сердце, может, и приголубит опять. Ведь сын же я ей!»

Зарывшись лицом в мокрую подушку, Алексей забылся понемногу, всхлипывая во сне. А когда проснулся, услышал тихий говор.

Мать спрашивала отца:

— Разбудить, может, Алешеньку? Второй час уж… обедать пора.

— Пускай спит, — возразил спокойный отцовский голос. — С обедом потерпим.

— Белье чистое у него есть ли? — обеспокоенно спрашивала Параша, и от голоса ее Алексей сразу поднялся с постели. Холщовая занавеска не закрывала весь проем двери в горницу. Алексею виден был край стола, накрытый, как в праздник, старинной белой скатертью. Он догадался, что Параша сама истопила для него баню. И вздрогнул вдруг от сиплого мальчишеского голоса:

— Мам, а если дядя Семен будет еще драться, я и сам ему тресну…

— Тише ты… — сердито и испуганно перебила его Парасковья. — Не суйся, куда тебя не просят. Он те треснет…

Алексей вскочил с постели и торопливо начал одеваться. Дрожащими руками застегивая пуговицы рубахи, шагнул из горницы в избу. Худенький мальчик в ушанке и рваном пальтишке стоял у печки. Возле ног его лежала сумка с книжками. На валенках еще не растаял снег.

Серые широко открытые глаза мальчика с густыми черными ресницами уставились на Алексея с удивлением, испугом и робкой радостью. Забыв все на свете, Алексей кинулся к мальчику, схватил его в охапку, поднял к своему лицу.

— Лешка! — уже не видя ничего сквозь слезы, закричал он. — А ты знаешь, что я папа твой?

Мальчик громко, как от тяжелой обиды, заревел и обнял отца за шею.

Алексей поцеловал его, поставив на пол, хлопнул по плечу.

— Ну-ка, пусть тронет еще тебя дядя Семен! Нас теперь двое, да мы ему теперь так треснем!

И взглянул прямо и властно на обезображенное синяками лицо Парасковьи.

— Не ходите домой! Увезу я вас отсюда.

Мальчик радостно вздохнул, снял шапку и стал расстегивать пальтишко.

— Дай-ка, я на печку его положу, пусть посохнет! — кинулась помогать внуку Соломонида.

Тимофей привстал встревоженно с лавки.

— Куда вам из родного дома ехать, Алексей?

Проклятый петух так и не дал Роману Ивановичу отоспаться как следует у лесника перед партийным собранием.

Накануне петух этот, обворожив двух кур, вывел их через щель в подворотне на улицу. И сам он, и обе дурочки, увязавшиеся за ним, поморозили себе гребни, так что хозяйке пришлось посадить всех троих в подпечек отогреваться. Но даже в темнице, жестоко простуженный, петух преданно нес свою службу: всю ночь оглушительно аплодировал крыльями и хрипло кричал. Под утро же, обретя голос, прямо осатанел совсем от усердия, без передышки закатываясь пением на полчаса. Не унимался он и во время передышек, упоенно и громко беседуя с подружками.

Какой уж тут сон!

Но, правду говоря, и без этого не поспалось бы утром Роману Ивановичу. Как на грех, сегодня хозяин затемно ушел на лыжах в лес проверять капканы, а без него в доме опасно было задерживаться. Раз от разу настойчивее начала донимать гостя своим вниманием сдобная тонкобровая лесникова жена.

Одно дело — вдову утешить, невелик грех для обоих, другое дело — Гранька… И в мыслях не хотел Роман Иванович обмануть доверие гостеприимного Степана Антоновича. Да ведь если такой бессовестной бабе, как Гранька, чего захочется, так и мертвый разохочется. Разве мало она, пока замуж не вышла, голов задурила в Степахине! И каких голов: седых, женатых, ответственных! А Роман Иванович вовсе не стар, да и холост был. К тому же совсем его истомила за время службы в райкоме холостая праведная жизнь.

Ночевать к леснику заезжал он по старой дружбе. Воевали они вместе в одной батарее, а когда Роман Иванович вернулся из госпиталя в Курьевку, Степан Антонович с матерью приютили его, бездомного, у себя.

Так и жил он у них, прилепившись к чужому семейному теплу, пока не выздоровел. И тут разошлись врозь дороги фронтовых друзей. Послали Романа Ивановича зоотехником в захудалый отдаленный колхоз; а Степу, всем на диво, очень скоро прибрала к рукам разбитная смазливая продавщица раймага Гранька Лютова. Говорили, будто бы от растраты спряталась за него. К тому времени умерла, на беду, Лукерья Сергеевна, Степина мать, и некому было оборонить от Граньки храброго батарейца. Потом узнал стороной Роман Иванович, что ушел Степан из колхоза в лесники. Худого, понятно, не было в этом ничего, кабы от людей не отгородился, а то, сказывают, по неделям в лесу пропадает, дичать прямо начал. Помня строгую и добрую Лукерью Сергеевну, привечавшую его как родного сына, и тревожась за дружка своего, навещал Роман Иванович Степана всякий раз, как случалось бывать по райкомовским делам в Курьевке.

…Лежа сейчас в широкой мягкой кровати, сияющей никелированными шарами, с доброй завистью оглядывал он хозяйскую горницу. Не худо бы пожить в таком уюте! Стены в ней оштукатурены и побелены, пол покрашен, на полу — цветной мягкий коврик, на окнах — тюлевые занавески, в одном углу, на маленьком столике — новый радиоприемник, в другом — шифоньер с зеркальными дверцами.

Справно жил работяга и хлопотун Степан Антонович! Было у него, видать, хозяйство не маленькое: все утро бренчала Гранька ведрами, бегала из дому во двор и со двора в дом, обихаживая скотину и птицу.

«Вставать надо!» — понужал себя Роман Иванович, не двигаясь, однако ж, и смятенно прислушиваясь к частому стуку хозяйских каблучков и своего сердца. Она, должно быть, управилась с хозяйством, раз сменила сапоги на туфли.

Ужаснувшись стыдного желания видеть Граньку около себя, сел быстро в постели, схватил со стула гимнастерку и брюки, но одеться не успел.

— Вставайте завтракать! — заглянула она без стука в горницу, блестя глазами, зубами и сережками. И опустила плотные ресницы, неторопливо закрывая дверь.

«Мало тебе мужа, блудня, с жиру бесишься!» — презирая себя, ругал ее Роман Иванович.

Злой и смущенный вышел из горницы на кухню умываться. Гранька живо подала ему кремовое шершавое полотенце и зачерпнула воды. Держа ковшик в правой руке, потрепала гостю левой спутанные волосы, ласково жалея его:

— Господи, тоска вам, поди, какая без любви?! И как это вы терпите только: такой видный из себя, симпатичный, а живете один…

Вода из ковша плескалась через край, на пол, мимо тазика, а Гранька стояла над гостем, ничего не замечая, и хохотала:

— Давно заговелись-то?

Ноздри ее маленького носика трепетно вздрагивали, голос звучал тихо, придушенно:

— Религию, значит, соблюдаете? Как бы вам, Роман Иванович, причастие не пропустить! Грех-то какой будет…

Все больше багровея, Роман Иванович вытер сухое лицо полотенцем и пошел к столу, где шипели и потрескивали на сковородке блины. Торопясь и обжигаясь, начал есть, а Гранька, пунцовая не столь от печного, сколь от своего жара, присела, распахнув малиновый халат, за другой угол стола.

Роман Иванович, убегая взглядом от бесстыдно зовущих Гранькиных глаз, не стерпел, покосился на точеную шею и на крутые белые предгорья грудей, закрытых кружевными облаками…

Кабы не спасительный стук в сенях, не устоял бы, поди, праведник от греха. Стук этот испугал и обрадовал его.

Гранька в досаде повела тонкой бровью и с ужасающей неторопливостью поплыла в кухню, а Роман Иванович выпрямился и вздохнул прерывисто.

Такое же счастливое чувство испытывал он, помнится, однажды на фронте, когда плена позорного избежал.

Вошел Степан с красным от мороза лицом и заиндевевшими бровями, бросил молча в угол двух мерзлых зайцев, разделся и сел в одной рубахе на лавку, общипывая сосульки с усов.

Впервые Роману Ивановичу за три дня выпала минута поговорить с ним. До этого он Степана даже не видел, потому что тот с курами ложился, с петухами вставал.

— Ну, как охотишься нынче? — спросил, радуясь, что прямо и честно может глядеть ему в глаза.

Степан показал на полати, откуда свешивались четыре рыжих лисьих хвоста.

— За зиму вот вся и добыча тут. Зайчишек, правда, около десятка в капканы поймал да белок десятка три сшиб…

Улыбнулся вдруг, повернув к Роману Ивановичу худое скуластое лицо с большими серо-синими глазами.

— Лося твоего ноне видел…

— Где? — живо вскинулся Роман Иванович.

— Иду на рассвете просекой, по дороге. У меня там капканы. Вижу вдруг — едут навстречу мне на конях. «Не лес ли кто ворует, думаю?» Стали подъезжать ближе, приглядываюсь, а это лоси! Идут друг за дружкой. Рога ихние за дуги я в темноте принял. Два, значит, вправо кинулись, в чащобу, а один остановился в снегу и стоит…

— Так чего же ты смотрел? — задрожавшими руками отодвинул от себя блины Роман Иванович.

— Ну зачем же я чужого лося трогать буду? Да и ружьишка с собой у меня не было.

— Я к тебе на будущей неделе приеду, вместе и пойдем! — Загорелся враз Роман Иванович, вылезая из-за стола.

Степан только рукой махнул и начал разуваться.

— Нет, уж… Вижу — не собраться тебе, да и срок на исходе.

— Ничего, успеем.

Сняв старые подшитые валенки и глядя на свои побелевшие ноги, лесник угрюмо выругался:

— Замерз, брат, как собака. Всю вселенную обошел сегодня…

— Чего же ты надрываешься так?

— Да ведь охота пуще неволи.

Достал с печки меховые унты, обулся, сел опять рядом.

— Только ли охоту тешишь? — глянул на него с усмешкой Роман Иванович. — У тебя вон хозяйство стало большое, оно не только ухода, а и расхода требует.

Степан усмехнулся.

— Поди, думаешь, спекулирую, взятки беру? Нет, дружок, все своим горбом зарабатываю! И дело мое безгрешное: зимой лисицу, волка, зайца поймать, а летом — отроек словить, грибов и ягод заготовить. Целую пасеку вон наимал пчел-то…

— Колхозные, поди?

— И колхозные попадаются.

— Нехорошо вроде колхозные присваивать…

— Все по закону, Роман Иванович. Раз упустили рой, значит, не хозяева ему.

— И как же ты их ловишь?

— Тоже труд нужен. Колоду сделаю, натру ее мелиссой, чтобы на запах пчелы летели, а потом эту колоду в лес везем с бабой да поднимаем на дерево. Глядишь, денька через два-три и прилетит рой туда. Ну, берешь его на свою пасеку, либо продаешь.

— Не понимаю, Степа, зачем ты из колхоза вышел? Ну сам лесником работаешь, а жена в колхозе пускай бы…

Степан не успел ответить, как из-за кухонной занавески выскочила Гранька, словно кипятку на нее плеснули.

— Что, я дура, что ли? Чертомелить зря!

Даже не взглянув на нее, Степан сказал:

— Я не супротив колхоза. Кабы порядок там, разве ушел бы я оттуда? Так ведь оттого и ушел, что порядка не стало. Зверофермой в колхозе я заведовал. Люблю всякое зверье. Ну только вижу — нет никакого внимания к звероферме, а из-за этого колхозу один убыток, да и мне напрасные попреки и выговора. Взял и ушел.

— А ежели по-настоящему ферму оборудовать?

— Можно тогда подумать.

— И не выдумывай! — пулей вылетела опять из кухни Гранька. — Нечего нам в колхозе делать. Хватит, настрадались…

«Не больно ты, видать, настрадалась!» — глянув исподлобья на нее, подумал Роман Иванович. И повернулся опять к Степану.

— Газеты читаешь? Видишь, что делается в колхозах после сентябрьского Пленума? А ты на стариковской должности укрываешься!

— Верно, больше стало колхознику внимания. И веры больше стало от партии и правительства. Это ничего, это, я скажу, очень хорошо даже.

— Али тебе худо живется? — уже не на шутку встревожилась Гранька, присаживаясь к столу. — Сыты, одеты, обуты. А пока в колхозе жили, что видели?

Не слушая ее, Степан пожаловался:

— Мне без людей скучно, Роман Иванович. Я воспитывался в колхозе, на народе. И очень обидно было в лес от колхоза хорониться, да что сделаешь! Савел Иванович меня заставил, он меня с колхозом разлучил. А за хорошим председателем почему же в колхозе не жить?!

— Выберут хорошего.

— Поглядим, как оно будет…

— И глядеть нечего! — не унималась Гранька.

— Ты, Граха, молчи! — прикрикнул на нее Степан. — Сходила бы лучше к Дарье на полчасика.

Сердито сопя, Гранька оделась и молча стукнула дверью.

— Не хочу говорить при ней, — объяснил он, — а говорить надо. Растревожил ты меня!

И впервые взглянул в лицо Роману Ивановичу загоревшимися глазами.

— Я, дружок, вот как болею за колхоз, хоть и не колхозник нынче! С кровью от колхоза отрывался. Ну только нельзя мне больше там жить стало. Все делалось не по уставу. Указчиков много, а хозяина нет. Скажу тебе, до того я замучился, что собирался в Москву письмо писать. А потом подумал: «Ну чего я туда буду соваться? В правительстве люди сами с головой и без меня все знают. Еще посмеются, думаю, надо мной. Вот, дескать, умник тоже нашелся! А то и за ворот сгребут!» И опять думаю: «А может, не знают они, не видят сверху-то, что у нас тут делается, может, не доходит до них, думаю, недовольство народа, может, очки им втирают бюрократы? Ну только опять же думаю, не могут они не знать… Знают! А не знают ежели, обязаны знать и думать о нас…» Ладно ли говорю?

— Говори, говори…

— Ну-ка, возьми карандаш, Роман Иванович. Пиши.

Степан сказал на память, сколько в прошлом году получил колхоз хлеба, сколько сдал в госпоставки и за услуги МТС, сколько засыпал на семена и сколько после этого осталось колхозникам на трудодни.

— Посчитал? Вот и погляди сам теперь: половину урожая колхоз наш государству отдал. А колхознику сколько осталось? Триста граммов зерна на трудодень. Да ведь он еще и налог платит. Какой же интерес ему в колхозе работать?

— Что же ты хочешь сказать? — бросил на стол блокнот и карандаш Роман Иванович. — Государство обирает колхозы? Так?

— Да про это разве я говорю! — обиделся Степан. — Неужели не понимаю я, что не может государство с колхозов меньше брать. Ему народ кормить надо! А рассудить если, так и берет оно немного. Ведь кабы мы не шесть, а пятнадцать центнеров пшеницы с гектара получали, нам бы хлеба девать было некуда после расчета с государством. Ну только с Савелом Ивановичем не добиться такого урожая.

— Почему же?..

— Я тебе, Роман Иванович, так про него скажу. Сам по себе человек он честный. Не хочу на него зря грешить! Колхозного крошки не возьмет и другим не даст. За это хвалю. Да ведь вот беда с ним какая: никому не верит и никого не слушает! Командует один, а кто ему поперек скажет, тому житья от него не будет. И о колхозниках не думает. Ему бы только директиву поскорее выполнить и рапорт начальству дать, а там хоть трава не расти…

— По-твоему, что же — директивы не обязательно выполнять? — жестко усмехнулся Роман Иванович.

— И чего ты сердишься?! — еще больше обиделся Степан, вскидывая на него с укором чистые серо-синие глаза. — Директиву с умом выполнять надо! Ведь начальство, которое директивы пишет, оно не знает, где, что, когда и сколько на нашей земле сеять выгоднее. А Савел-то Иванович должен знать, ведь родился тут. Так зачем же он по директиве сеет? Ну, начальству угодил, план сева перевыполнил, а посеял не там, не то, не так и не вовремя. И колхозников без хлеба оставил, и государству прибытка нет… Не имеет он своего соображения, вот что я скажу, Роман Иванович. Предпишут ему из района головой в омут нырнуть, он и спрашивать не станет: «Зачем?» Только пятками сверкнет!

Ничего не ответил Степану Роман Иванович. Губы покусал в раздумье, спросил погодя:

— Ты решения Пленума читал?

— Я три газеты выписываю. Все читаю, чего в них пишут…

— Ну и как ты думаешь теперь?

— Да ведь как? — неохотно отозвался Степан. — Можно дело поправить, если всурьез возьмутся…

— А ты, значит, не хочешь с нами поправлять? — встал из-за стола Роман Иванович.

— Про меня другой разговор… — сердито вздохнул Степан, глядя в окно.

И пока Роман Иванович одевался, не сказал больше ни слова.

На улице было кругом белым-бело от свежего чистого снега. Но оттепели за снегопадом не чуялось: морозный ветер насквозь прохватывал выношенную шинель.

В калитке Роман Иванович столкнулся с Гранькой. Она возвращалась, видно, от соседки. Проходя мимо, выпрямилась, поджала губы и еще плотнее прихватила на груди серую пуховую шаль.

Обдумывая, как бы ему рассердить курьевских коммунистов, чтобы смелее брали они судьбу колхоза в свои руки, Роман Иванович не заметил, как до правления дошел. Встряхнулся от дум, когда за скобку взялся.

Четырех часов еще не было, а коммунисты уже собрались все. Недружно, вразнобой ответили на приветствие, не меняя понурых поз. Ни смеха, ни шуток, ни споров, какие бывают обычно перед собранием, не услышал сегодня Роман Иванович. Женщины и те сидели молча, сложив руки на коленях.

И только Савел Иванович, в новом черном френче, на который не забыл он перецепить со старого пиджака высветлившийся орден, был самоуверенно невозмутим. Сидел один за столом и, похохатывая, рассказывал шоферу Малявину, как добился в райисполкоме концентратов для скота. Малявин слушал его с угрюмой почтительностью, почесывая худую небритую щеку и нетерпеливо кося хитрые глаза на стол, где лежали накладная и путевка для подписи.

— Начинать бы! — несмело сказала из угла Парасковья Даренова.

Савел Иванович шевельнул бровями, стал читать бумаги, строго наказывая Малявину:

— Будешь за старшего. Выезжай завтра. Да гляди, чтобы городские шофера не растрясли корм…

Подписал милостиво бумаги, не спеша спрятал авторучку и так же не спеша полез из-за стола, освобождая место Зорину.

Роман Иванович, сидя на диване рядом с Ефимом Кузиным, все поглядывал украдкой на Марусю, но она жадно перелистывала у окна какую-то книгу и даже головы рыжей не подняла, чертовка.

Вяло выбрали президиум, даже не выбрали, а согласились с предложением Савела Ивановича, чтобы собрание вел сам секретарь Федор Зорин, а протокол писал кладовщик Негожев, благо сидел рядом, у стола. Столь же вяло утвердили повестку дня. Правда, услышав, что будет прием в партию, оживились несколько и начали оглядываться. Помня в лицо всех курьевских коммунистов, Роман Иванович тоже оглядел все собрание, гадая про себя, кого же предстояло принимать в партию, пока не увидел с отрадным удивлением Елизара Кузовлева на табуретке у самого порога.

Должно быть, Елизар Никитич не знал, что вопрос о приеме в партию всегда обсуждается первым: объявление председателя застало его врасплох. Встрепенувшись, он быстро встал и снял шапку.

Зорин громко зачитал заявление Кузовлева, анкету рекомендации, потом спросил собрание:

— Биографию будем слушать?

— И так знаем… — заворчал тихонько Ефим Кузин. — Чего из него душу зря тянуть!

Однако биографию по настоянию Савела Ивановича решили послушать. Так как дофронтовая и послефронтовая жизнь Кузовлева у всех была на виду, Елизар Никитич принялся рассказывать подробно, на каких фронтах, в каких дивизиях и полках он был и в каких боях участвовал…

Савел Иванович перебил его строго:

— Ты вот, Елизар Никитич, в анкете там пишешь, что орденом Красного Знамени награжден. А ни разу у тебя ордена этого не видел никто. Почему его не носишь? Почему неуважение такое к боевой награде выказываешь?

Кузовлев тяжко-тяжко вздохнул и виновато поскреб лобастую голову.

— Перед нашей партией, дорогие товарищи, не хочу я ничего скрывать, — заговорил он с отчаянной смелостью в лице. — Орден этот дуриком я получил, потому и носить его стесняюсь. А за что получил — это и сказать смешно, и утаить грешно…

Облизнув пересохшие губы, Кузовлев тоскливо оглядел собрание и замолчал.

— Так уж давай выкладывай все!.. — сказал кто-то повеселевшим голосом.

Кузовлев прокашлялся, кося глаза в сторону, попросил глухо:

— Только не смейтесь, товарищи. Не до шуток мне тогда было…

— Давай, давай, Елизар Никитич… — ободряли его со всех сторон.

— Что давай? — сердито полез он всей пятерней в затылок. — Было это в сорок втором. Остановились мы раз перед одной деревушкой, окопались. Немец молчит. Ну, мы рады передышке, занялись кто чем — одни ушиваются, другие письма пишут, третьи оружие чистят. А мне в тот день с утра старшина ботинки новые выдал. Не наши, не русские, а должно быть, английские. Они, надо вам сказать, очень даже узкие для нашего брата. Жмут. До того я ноги в них за день намаял, что терпения моего не стало. Сижу, значит, в окопчике, разулся, ботинки эти постылые выкинул, отдыхаю в одних портянках. Только собрался свои старые из мешка достать, взмахнул глазами, а немцы-то рядом! Идут на нас молчком в штыковую. Пьяные, видать: рожи красные у всех. Оглянулся я на своих — никого! Пока я с ботинками возился, отошли все наши. Ну, я тоже винтовку сгреб да на карачках из окопа, а потом встал да как припущу своих догонять. Отбежал эдак метров пятьдесят, пока опамятовался. Взглянул невзначай на ноги: мать честная, в одних онучах бегу! Так всего меня все равно что варом горячим и обдало. В жизнь такого сраму не переживал! Подумать только: бегу от немцев в одних онучах! Ведь это что же, думаю, позор мне на всю Россию. Да ежели не дай бог, думаю, до бабы слух об этом дойдет, так ведь и спать к себе не пустит…

Угрюмо обернувшись на смешки, Кузовлев с неохотой продолжал:

— И тут вспомнил я, что где-то рядом с нами пулеметчики были. Огляделся — верно: бросили, стервецы, пулемет с испугу. А немцы шеренгой по пригорку топают. «Ну, думаю, я вам сейчас тоже крови попорчу за свой конфуз!» Сел к пулемету да и резанул по ним. Уж больно бить удобно их было, все на виду. Дал очереди три. Они — кто убит, кто залег, кто бежать, я знай строчу. Осерчал шибко. Тут, слышу, наши один за другим возвертаются, опомнились, видно. Да и комбат их матом подбодряет. Ну, теперь, думаю, пора мне в свой окоп пробираться, пока никто не видит в сутолоке, да ботинки свои выручать. Тут как раз и пулеметчики вернулись. Я их поругал тихонько, одному даже, каюсь, в зубы ткнул. Шутка в деле: пулемет бросить! За это — очень просто — расстрелять даже могут. Сам же сиганул, как заяц, в свой окоп. Обулся и лежу, притаился. Мечтаю, что теперь никто о моем сраме не узнает. Так нет же, донес по начальству кто-то. Часу не прошло, бежит ко мне старшина: «Кузовлев, к командиру полка!» Верите, сердце так во мне и упало. Теперь, думаю, ославят на весь полк! Ну, являюсь к подполковнику, на «капе». А он мужик был боевой, грозный, ему под горячую руку не попадайся. Семь раз раненный, злой. Докладываю ему по уставу, что так и так, мол, товарищ подполковник, явился по вашему приказанию. А у самого шерсть на спине дыбом от страха. И тут он мне, дорогие товарищи, руку жмет и благодарит за то, что я, дескать, от гибели целую роту спас, что не растерялся и фашистскую психическую атаку сорвал. «Будем, говорит, ходатайствовать о присвоении вам звания Героя Советского Союза». Я и глаза на него вылупил. Но молчу. А он еще раз руку пожал, поблагодарил. Что делать, думаю? Сказать правду, как все произошло — в штрафную не угодить бы. «Служу, говорю, товарищ подполковник, Советскому Союзу!» Как я от него вышел, не помню. Прихожу к своим, ребята спрашивают, зачем вызывали, а мне и признаться стыдно. Сказал, что вздрючку дали за отступление без приказу.

Не знаю, конечно, как там в правительстве насчет меня решали. Посмеялись, поди, надо мной, но в положение все ж таки вошли: звездочку геройскую, спасибо им, не дали мне, чтобы, значит, не конфузить меня лишку. Так я понимаю умом своим.

Ну, а вскоре перед строем и прицепили мне этот орден. Дня два я его, правда, носил, но тут как раз опять в бой мы пошли, начальству некогда следить стало, ношу я орден или нет. Снял я его и в карман положил. Сам же, дорогие товарищи, ни разу орден этот незаслуженный не надевал… Ей-богу!

Слыша добрый смех кругом, Кузовлев тоже улыбнулся измученно и стал вытирать ладонью мокрый лоб.

Не хотел совсем Роман Иванович выступать до конца собрания, а тут не вытерпел, подняло его с места командирское горячее сердце. Сразу и говорить не мог, голос перехватило почему-то.

— Ты… Елизар Никитич… носи этот орден с честью! Он тебе по праву дан. Трус не постыдился бы и в одних портках от немцев убежать… А ты и перед лицом смерти не захотел достоинства своего солдатского ронять, о Родине и чести своей думал…

В доброй светлой тишине Федор Зорин спросил:

— Вопросы к товарищу Кузовлеву еще есть?

— Нету! — взволнованно и звонко крикнул кто-то.

— У меня есть, — поднял руку Савел Иванович. — Уж больно долго что-то, Елизар Никитич, ты к партии шел. Еще когда мы колхозы зачинали, хотел ты, помню я, заявление подавать да с той поры так и не собрался…

— Могу ответить! — с сердцем и обидой поднял голову Кузовлев. — Ведь сам ты, Савел Иванович, меня от партии отвел. Дескать, жена у меня — кулацкая дочка и что ежели хочу я в партии быть, то разойтись должон с ней, а стало быть, и сына бросить. Надолго ты меня обидел тогда. Из-за того не стал я в партию подавать. Должон я сказать вам, дорогие товарищи, что ко мне вечор тесть приехал из высылки. Кулак бывший, то есть Кузьма Матвеич Бесов, всем вам известный. Принял я его к себе, потому как считаю безвредным сейчас. Пусть у меня живет. Не знаю я, Савел Иванович, может, это и сейчас препятствует для вступления моего в партию?

Приняли Кузовлева в партию единогласно, только Савел Иванович поднял за него руку не сразу.

Растерянно тиская пальцами шапку, Елизар Никитич сказал негромко:

— Спасибо… товарищи коммунисты!

И вышел вон с непокрытой головой…

Давно закрылась дверь за ним, а по собранию все еще гулял свежий ветер оживления. Но тут Федор Зорин, сгоняя нехотя улыбку с лица, звякнул о графин железной линейкой.

— Должны мы по второму пункту повестки заслушать товарища Боева. Пусть расскажет, о чем будет колхозному собранию докладывать. А также обсудим после этого, как нам с председателем быть: старого ли оставим или нового будем выдвигать.

Покосившись на Зорина с сердитым недоумением, Савел Иванович пошел к столу. Стал спокойно раскладывать перед собой бумаги, протирать очки…

Разом утих говор и шум. Стало слышно даже, как постукивают ходики на стене.

И пока Савел Иванович читал свой доклад, ни единым словом не перебил его никто, не кашлянул никто, стулом никто не скрипнул.

И после того как сел на место, густой тучей продолжала висеть над собранием тишина.

Чуя в ней грозу и веселея от предстоящей драки, Роман Иванович испытующе оглядел курьевских коммунистов, спрашивая их мысленно:

«А ну, хватит ли у вас храбрости самодержавие в колхозе свергнуть?»

На призывы Зорина выступать в прениях не поднималась ни одна рука. Кто сидел в угрюмом раздумье, опустив голову, кто безучастно отвернулся в сторону, кто прятал опасливо глаза. И только Савел Иванович, вытирая отсыревшую лысину и приглаживая рыжий пух вокруг головы, уверенно поглядывал кругом.

«Подмял он вас всех под себя!» — ругал и корил мысленно курьевских коммунистов Роман Иванович.

Стыдясь, видно, за трусость собрания и сознавая свою вину в этом, Зорин зло тряхнул темно-серым, чугунным чубом.

— Что же, так и будем в молчанку играть?

Кто-то громко вздохнул, скрипнула робко табуретка, в углу разом зажглись две спички. Голубыми облаками оттуда понесло к столу табачный дым.

Зорин подождал еще, рыская светлыми глазами по застывшим лицам, потом с треском открыл новую пачку «Беломора».

— Объявляю перерыв, раз говорить не хотите.

Но и после перерыва никто выступать не захотел. Уже встревоженный, Роман Иванович сам хотел открывать прения, но в это время над оцепеневшим собранием грузно поднялся Ефим Кузин. Худо, видно, спалось ему от дум все эти дни. Даже глаза у него запали, а на потемневшем лице желтой стерней ощетинилась борода.

Размотав шарф, Ефим бросил его на подоконник.

— Я желаю сказать.

И тихо, но требовательно спросил:

— Долго ли мы, товарищи коммунисты, хорониться друг за дружку будем? Правду таить?

Зорин выпрямился и облегченно вздохнул Савел Иванович, нехотя будто, поднял на Ефима голову, все курящие полезли в карманы за папиросами, и только женщины не шелохнулись.

— Возьмем соседей своих в пример, ступинских колхозников, — начал мирно Ефим. — Ихний колхоз тоже отстающим был, как и наш, пока не пришел туда председателем Михайлов Николай Егорович. Он, как известно вам, агрономом в райзо был. И что же видим? Трех месяцев не прошло, как весь народ поднял и все перевернул. Сейчас у них и строительство идет полным ходом, и к севу они хорошо, отлично готовятся, и надои у них высокие… Али земля у нас хуже? Али работать мы ленивы? Нет, живали мы и лучше ступинцев! Так почему же сейчас на месте мы топчемся, когда партия и правительство навстречу нам идут?

Ефим перевел воспаленные глаза на Савела Ивановича и выкрикнул:

— Нету у нас председателя, хоть и тут он сидит. А есть, как бы проще сказать, диктатор… И до того крепко он в кулак нас всех зажал, что мы только в рот ему глядим, а своего рта разинуть не можем. С себя начну. В прошлом году на свиноферме у нас пало пять поросят. Вины моей в том не было, а Савел Иванович под суд меня подвел и требовал даже из партии выключить. Причина ясная — покритиковал я маленько его на собрании. Хорошо, что следователь разобрался с делом и судить меня не стал. Но только с тех пор начал я опасаться на собрании выступать. И Негожеву, кладовщику, рот заткнул Савел Иванович. По ошибке Негожев отпустил севцам мешок ржи обыкновенной вместо семенной. А Савел Иванович вредителем его посчитал. Парасковья Даренова, на что уж боевая баба, а и к ней подобрал ключи, молчать заставил. В порче картошки семенной обвинил. А кабы не Парасковья, погибла бы ведь картошка, без семян бы остались. Парасковья же и спасла ее тем, что вовремя перебрала и высушила… Он, Савел-то Иванович, на партийные собрания для виду ходит только. Чего бы мы, коммунисты, ни подсказали ему, какое бы решение ни вынесли, — все делает по-своему. А с народом и вовсе не советуется. Ну, раз он партийной линии в работе не проводит, у него и авторитета нету. Боятся его, это верно, а добром не слушают. Я так думаю, товарищи коммунисты, нельзя нам Савела Ивановича в председателях больше оставлять…

Ефим задохнулся, закашлялся и сел.

— Я все высказал.

И тут Федор Зорин уже не мог унять собрание, до того расшумелись и раскричались все.

Положив ногу на ногу, Савел Иванович молчал непроницаемо, даже улыбался чему-то, разглядывая с интересом свои новые валенки… Плечом одним только подергивал чуть приметно, когда очень уж горячо начинали припекать критикой. На поддержку ли райкома хитрый старик надеялся, уверен ли был в незаменимости своей, таил ли победоносный план наступления и теперь только часу своего ждал — кто его знает.

Насторожилось обеспокоенно все собрание, когда Федор Зорин слово ему предоставил.

— Чего же ты начальство обходишь? — упрекнул его с видимым благодушием Савел Иванович. — Пусть зональный секретарь товарищ Синицын выскажется. Полезно мне и его критику послушать.

— Не буду я выступать! — отозвался с места Роман Иванович. — И так уж насыпали тебе под самую завязку, а ты еще просишь. Жаден больно на критику!

Смех облетел собрание, забился куда-то в угол, потрепыхался там и скоро смолк.

Поняв, что поддержки от райкома не будет, только на секунду замялся Савел Иванович: поднял растерянно длинные брови и тут же прикрыл ими тревожно блеснувшие глаза. С невыносимой медленностью пошел к столу, причесал бережно рыжий венчик на голове, обвел тяжелым взглядом все собрание… И вдруг сказал спокойно и веско:

— Предлагаю, товарищи, продолжить собрание завтра. Ввиду того, что должен я серьезно обдумать все и подготовиться к ответу. Да и время позднее…

Этого не ожидал никто. Федор Зорин даже забыл, что он председательствует. Не мигая, долго, ошарашенно глядел на огонь лампы. Встрепенувшись, тряхнул чубом.

— Какое ваше мнение будет, товарищи?

Решили продолжить собрание завтра. Разошлись молчком, не прощаясь, не спеша…

— Где ночуешь? — хмуро спросил Романа Ивановича Боев, спускаясь с крыльца последним.

— У лесника.

— Ко мне сегодня пойдешь! — приказал он непререкаемо. — Я с тобой говорить должон.

— Ну что ж, побеседуем! — вызывающе согласился Роман Иванович. — Давненько не беседовали мы с тобой, есть что сказать друг другу.

Но до самого дома словом не обмолвились, каждый думая о своем и тяготясь молчанием. Уже в сенях Савел Иванович качнул головой.

— Ну, удивил ты меня ноне, секретарь!

— Я тебя не так еще удивлю! — не шутя пригрозил ему Роман Иванович, обметая ноги. У него и сердце сладко обмирало, что под одной крышей ночевать сегодня будет с Марусей, и знобило его от предстоящего разговора с ней и Савелом Ивановичем.

Беличьей дошки не было еще на вешалке в передней.

«И где это задержалась Маруся после собрания?» — ревниво гадал Роман Иванович.

Вышла из кухни седая полная Августа Петровна, жена Савела Ивановича, зазвенела посудой.

Когда сели ужинать и пить чай, стукнула входная дверь. Не успел Роман Иванович и головы поднять, как явилась, мигом выскочив из дошки, Маруся. Дыша морозом, пылая румянцем, сияя глазами, спросила весело и насмешливо:

— Не поругались еще?

Убежала, не дождавшись ответа, умываться в кухню. Савел Иванович заворчал, опасливо косясь туда:

— Оно выпить бы не мешало со встречей, да нельзя. Скандал подымет.

И тоскливо пожаловался:

— Живу, понимаешь, как в монастыре…

— Где же ты пить ухитряешься? — засмеялся Роман Иванович, дивясь домашнему смирению колхозного самодержца.

— Много ли я пью! — обиделся Савел Иванович. — Сплетни там в райкоме слушаете про меня, а ежели разобраться…

Усаживаясь напротив гостя, Маруся с шутливой жадностью оглядела еду на столе, постучала нетерпеливо ложкой.

— Мама, скорее щей, умираю!

И пожала плечами, глядя то на отца, то на гостя.

— Так давно не виделись и не выпить при встрече! Ну, отца я понимаю, он у нас вообще не пьет, но вы, Роман Иванович, всегда были пьющим. Стесняетесь? Ну, конечно: секретарь райкома! Раз не хотите — одна выпью. Мама, подай графинчик!

Савел Иванович, с трудом скрывая радость, а Роман Иванович — смущение, заулыбались оба, не зная, что сказать. Маруся, не ожидая их, лихо опрокинула рюмку и с упоением принялась за щи.

— Как живешь? — обрадованно завладевая графином, спросил Савел Иванович гостя.

— Плохо! — сознался откровенно Роман Иванович.

— Что так?

— Да жизнь личную никак устроить не могу. Живу, понимаешь, как бирюк.

— Жениться надо! — горячо посоветовал Савел Иванович. — Дивлюсь я на тебя, ей-богу, что не женат ты до сих пор.

— И то думаю, — смиренно согласился с ним Роман Иванович. — Да не решаюсь все. Посватаешься, а вдруг откажут. Срам ведь!

— Не знаю, какая баба тебе ноне откажет! — убеждал его Савел Иванович. — Такого мужа поискать: не пьет, не курит, живет монахом…

— Ну раз так, отдай мне дочку замуж! — потребовал с ужаснувшей его самого смелостью Роман Иванович.

Ошеломленно поставив графин на стол, Савел Иванович прикрылся бровями, что-то соображая.

— Такое дело, Роман Иванович, не со мной решать надо, поскольку… Слышь, Марья, о тебе разговор!

— Я изучу этот вопрос, папа! — спокойно ответила дочь, не поднимая головы от щей.

До сих пор не постигнув ее характера, Савел Иванович и сейчас не мог понять, шутит ли она или правду говорит. Не переставая удивляться, налил рюмки, выругался:

— Черт вас знает, что вы за люди!

Чокнулся с гостем и сердито рассудил:

— Так, так! И дочку у меня отнять хочешь, и с должности меня долой. Ну не разбой ли!

Отдавая матери пустую тарелку, Маруся сказала так же спокойно:

— А с должности пора тебе уходить, папа. Засиделся.

И посоветовала горячо и убежденно:

— Сам откажись! Честно откажись и на партийном, и на колхозном собраниях. В историю войдешь, как Сулла́. Тот добровольно от власти отказался. Десять лет правил Римом, потом вышел раз на площадь и спросил римлян, имеют ли они какие-нибудь претензии к нему. Римляне молчат. Три раза спросил — молчат. Тогда он снял мантию с себя, положил на трибуну все знаки власти и заявил, что отказывается от власти добровольно, потом уехал к себе на виллу. Ученые до сих пор объяснить не могут, почему этот диктатор добровольно от власти отказался. Ведь до него, да и после него от власти никто добровольно не отказывался. Ты откажешься — первый после Суллы́ будешь. Ученые изучать будут твою биографию даже через тысячу лет. Вот, скажут, какой мужественный и честный был человек Савел Боев.

У Савела Ивановича задрожала вилка в руке.

— Грамотна больно. Детишкам сказки эти рассказывай, а не мне. Учить вздумала! Какой я тебе диктатор? Соображать надо, что говоришь.

И потянулся к графину, но дочь опередила его, положив на графин руку.

— Хватит.

Роман Иванович уже забеспокоился, ожидая семейной ссоры. Но ссоры никакой не произошло. Савел Иванович покорно отдал дочери графин с водкой, поворчал, поворчал и утих, жалобно моргая глазами.

…Глядя с трепетом в полуоткрытую дверь горницы, где Маруся взбивала подушки, мерно взмахивая белыми руками, Роман Иванович сказал виновато:

— Ты меня извини, Савел Иванович, что покричал я позавчера на тебя по телефону… Сам понимаешь, расстроился очень…

— На меня все кричат, — обреченно вздохнул Савел Иванович. — Только одну ругань и слышу: райком ругает, исполком ругает, на партийных собраниях ругают, на правлении ругают, домой придешь, и дома ругают. Хоть кожа и задубела у меня, а чувствительно бывает. Возьмешь иной раз, да и выпьешь с горя. Обидно, брат. М-д-да! Сколько годов колхозом руковожу, пекусь о нем с самого начала, с батьком твоим еще начинали мы его, а кроме ругани от людей за это не имею ничего. Спасибо правительству, оценило мой труд, а здесь благодарности ни от кого не дождешься…

И невесело задумался. Что-то горестное было в его ссутулившейся спине и остро выпирающих лопатках. Роман Иванович отвернулся и вздохнул, подумав снова об отце: «Каким бы он был сейчас? Таким же, наверное, как Савел Иванович! А как их, таких, винить будешь? Из нужды, из темноты они вышли, завоевали кровью нам новую жизнь, а она их обогнала. И не все из них успевают за ней».

С глухой обидой в голосе, отвечая на какие-то свои мысли, Савел Иванович посетовал осторожно:

— Раньше жили, как за каменной стеной. А сейчас не знаю, как оно будет…

— Ты, что же, в партию не веришь?

— Эко слово сказал! — осердился Савел Иванович и зашептал встревоженно:

— Не полезли бы чужие к власти-то! Мал еще ты был, а я помню, как после смерти Владимира Ильича партию атаковать начали…

— Известно и мне.

— То-то и оно!

— Так ведь сейчас время-то другое, Савел Иванович. Эксплуататорских классов нет у нас. А чужие к нам полезут со своими порядками — рога им обломаем…

Из горницы вышла Маруся, запахивая халат. Стеля гостю на диване, подозрительно взглянула на обоих.

— Чего шушукаетесь? Слова-то краденые, что ли, у вас?

Роман Иванович смущенно замялся, а Савел Иванович соврал дочери:

— Мы тут о колхозных делах…

— Не люблю шептунов! — вздохнула дочь. — Не приведи бог, муж такой попадется!

На ходу вынимая шпильки и распуская золотыми волнами волосы, пошла в горницу.

— Спокойной ночи!

Оглянувшись, обогрела Романа Ивановича ласковым взглядом. Или это ему показалось только? Долго не мог он уразуметь после ее ухода, чего же допытывался у него Савел Иванович, пока тот не спросил второй раз:

— Кого, говорю, председателем будете ставить?

Начинался тот самый разговор, которого Роман Иванович страшился и ради которого пришел сюда.

Ответил Савелу Ивановичу недоумевая:

— Так ведь сам же ты был на собрании и знаешь, что ни о ком речи там не велось. Завтра наметим, видно, а поглянется ли народу наша кандидатура — это вопрос…

— Народ! — нехорошо, криво усмехнулся Савел Иванович. — Знаю, как это делается, не с мальчишкой разговариваешь. Кого подскажете, того народ и выберет.

— Выберет, если хорошего подскажем.

— Я про то тебя спрашиваю, — потребовал Савел Иванович, — кого же райком ставить председателем решил? Не чужой ведь мне колхоз, потому и пекусь, в чьи руки попадет…

Роман Иванович озадаченно молчал. «Сказать ему правду или нет? Скажешь — кинется сейчас к Додонову за помощью и, кто его знает, окажется вдруг опять в председателях; не скажешь — поднимет шум потом, что установку райкома я скрыл от коммунистов и самочинно ее отменил. Лучше действовать открыто».

Сказал как можно спокойнее:

— Тебя оставить председателем решил райком.

Савел Иванович выпрямился, поднял грозно голову, глаза его блеснули гневной радостью.

— Почему же ты, товарищ Синицын, отпора сегодня критикам не дал? — сначала тихонечко, а потом закричал он свистящим шепотом. — Почему же ты кандидатуру мою позволил дискредитировать? Как это понять? Райком предлагает тебе одно, а ты делаешь другое. Не забывай, что я тоже член райкома. И порядки партийные знаю получше твоего, хоть ты и секретарь…

В горнице зажегся свет, прошуршало платье, зашлепали по полу босые ноги.

Но даже это не остановило Романа Ивановича, он сказал громким, сдавленным шепотом:

— Чего же тебе не понятно? Я против твоей кандидатуры! А почему? Тебе вчера сказали об этом коммунисты и сказали сущую правду. Можешь звонить завтра Додонову и просить у него защиты от критики. И на меня жалуйся…

Дверь горницы скрипнула, приоткрылась, рыжие кудри грозно закачались из стороны в сторону.

— Мне в школу завтра вставать рано, а вы тут диспут развели! Марш спать.

Не глядя друг на друга, оба стали раздеваться. Уже стоя у постели в одних подштанниках, Савел Иванович пригрозил:

— И позвоню. И пожалуюсь.

Роман Иванович из-под одеяла отозвался глухо:

— Имей только одно в виду: если Додонов узнает правду, он тебя защищать не будет и установку свою, неправильную, отменит.

— Ишь ты, умник нашелся! — сердито натянул на себя одеяло Савел Иванович и умолк…

Когда Роман Иванович открыл утром глаза, хозяин сидел уже за столом, вздев на утиный нос очки и щелкая на счетах. Исправлял, должно быть, доклад. За ночь, как показалось Роману Ивановичу, он пожелтел, осунулся, сгорбился даже. Не спал, значит, думал, решал, проверял себя…

Услышав скрип дивана, снял очки, поднял голову.

— Вставай, секретарь, завтракать.

И пока Роман Иванович одевался, молчал, глядя в фиолетовую муть утра за окном.

Вышла из горницы Маруся, поздоровалась, чему-то усмехаясь про себя. Когда сели завтракать, спросила Романа Ивановича просто и неожиданно:

— Где же мы с тобой жить будем?

— У меня… в Степахине, — заикаясь от радости, сказал он.

Маруся передернула плечами.

— Так что же я, по-твоему, школу должна бросить и ехать к тебе?! Нет, переезжай ты сюда. В школьной квартире жить будем! Я тебя зоотехником тут пристрою.

Она встала, оделась, взяла тетрадки. Отец с женихом сидели за столом оцепеневшие, не зная, что делать и говорить.

Уже взявшись за скобку, Маруся спросила насмешливо:

— Может, проводите меня, товарищ Синицын?!

С колхозного собрания Роман Иванович вышел в плотном окружении новых правленцев.

— Здорово получилось, ха-ха-ха! — над самым ухом его раскатывался, ликуя, Федор Зорин. — Обвели всех нас колхознички вокруг пальца. Ха-ха-ха!

Все еще сам не свой, Роман Иванович резко оборвал его:

— Ты вот смеешься, а придется тебе перед райкомом отвечать. Кто настроил колхозников на это дело? Ты!

— Ив уме не держал, Роман Иванович, даю честное партийное! — постучал себя в грудь Федор и тоже обозлился вдруг: — А вы, что, думаете, не видят они, колхозники, не понимают, отчего колхоз охромел? Сколько раз просили мы райком подобрать другого председателя! А вы нам помогли? Вы нам подобрали? Ну, так вот и пеняйте на себя теперь. Колхозники взяли да и нашли себе председателя сами.

— Все равно райком будет против! — твердил Роман Иванович.

Но Ефим, поскрипывая сзади протезом, весело уверил всех:

— Ежели народ в одну душу решил, то райком препятствовать не будет, помяните мое слово!

На улице и в переулках все еще журчал говор и смех, скрипел под десятками ног морозный снег, визжали полозья. От конного двора целым обозом проехали с песнями во вторую бригаду доярки и телятницы, а за ними в обгон помчался грузовик со стариками и старухами…

Ни на шаг не отставая от Романа Ивановича, правленцы вместе с ним вошли в контору и сгрудились не дыша у телефона. Стало до того тихо, что всем совершенно явственно слышно было, как телефонистка вызывает райком.

— Слушаю вас! — заговорила вдруг трубка тонким пронзительным голосом Додонова.

— Здравствуйте, Аркадий Филиппович! — Подобрался сразу Роман Иванович по военной привычке.

— Привет! Ну как у вас там? Докладывайте скорее!

Собрание провели?

— Провели, Аркадий Филиппович.

— Как прошло?

— Очень активно, Аркадий Филиппович. Восемнадцать человек выступило. И правлению досталось, и райкому перепало, конечно, рикошетом…

— Ну, ну… Кого же председателем избрали?

— Меня!

Трубка надолго замолчала, продулась несколько раз и сердито удивилась:

— Вы не выпили там, товарищ Синицын?

Правленцы поникли сразу головами, а Роман Иванович упавшим голосом ответил обиженно:

— Я, Аркадий Филиппович, непьющий, как вам известно…

И тут совсем неожиданно трубка залилась таким веселым смехом, что правленцы, просветлев, заулыбались все, а потом и сами захохотали дружно, с облегчением. Даже Роман Иванович взорвался каким-то неестественным междометием:

— Хы! Хы!

— Исправил, значит, свою ошибку? — дивилась трубка сквозь смех. — Ты хоть расскажи, как это случилось!

— По телефону неудобно, Аркадий Филиппович, да и народу много тут…

— Ладно, приедешь — расскажешь. Но я теперь прямо не знаю, что мне с тобой делать! Не бывало, брат, в практике моей такого случая. Погоди, в обком сейчас позвоню, Валеева, может, застану…

И пока трубка висела минут десять на крючке, никто словом не обмолвился. Но вот в ней тихо заскреблось, заверещало, щелкнуло.

— Вы слушаете меня, Роман Иванович?

— Да, да, слушаю! — схватил он трубку.

В этот раз трубка заговорила совсем тихо, и правленцы, стремясь угадать смысл разговора, напряженно уставились Роману Ивановичу в лицо. Но тот сказал вдруг поспешно:

— Сейчас выеду, Аркадий Филиппович!

— Ну, что? — перехватил его растерянный взгляд Федор.

Не отвечая, Роман Иванович стал надевать тулуп. В расстройстве и рукавов не нашел бы, наверное, кабы не помогла ему Парасковья Даренова. Уже на ходу обнадежил всех строгим приказом:

— Правление соберем завтра в шесть. Прошу не опаздывать.

Словно боясь, не убежал бы, правленцы вышли за ним на крыльцо. Справа подпирал его плечом Кузовлев, слева теснил Федор. Роман Иванович покорно шел меж ними, как под конвоем. Деловито, рассудительно Елизар Никитич улещал его:

— Мы тебе, Роман Иванович, дом новый поставим…

— Женим тебя! — горячо подхватила Парасковья.

— Верно! — обрадовался шумно Федор. — Пора тебе семью заводить. Хватит одному скитаться, да еще по чужим углам…

На дороге, как раз напротив правления, ждал кого-то, похожий в сумерках на большого филина, лесник в распущенной ушанке, меховых унтах и в мохнатом полушубке.

— Чего же это у вас, товарищ председатель, делается?! — зычно закричал он, как только увидел Романа Ивановича. — Посылаете машины в город, а встретить их некому. Перемело ведь дорогу!

«И когда он узнать успел, что я председатель!» — радуясь его ругани, улыбнулся про себя Роман Иванович.

А лесник не унимался, махая варежкой в поле:

— Вон они путаются около кургана! Али не видите?

За деревней, далеко-далеко, где-то в сизой мути ползли, чудилось, нащупывая дорогу, большие невидимые улитки, то выпуская, то пугливо пряча светлые длинные рога.

— В овраг бы не затесались! — всполошился Кузовлев. — Запрягу сейчас лошадь да поеду…

Лесник тяжело потоптался на месте и стал надевать варежки.

— Не надо. Сам я сейчас на лыжах добегу туда, прямиком…

— Ну, спасибо, дружок! — виновато поблагодарил его Роман Иванович. — А то заплюхались мы совсем тут с собраниями, из головы вон, что люди в город посланы…

И велел Кузовлеву:

— Шоферов накорми тут поскорее и ночевать устрой, Елизар Никитич. Перезябли, поди…

Откуда-то из темноты лесник проворчал:

— Я сейчас бабе своей скажу, чтобы самовар ставила. У меня и заночуют, места хватит…

Путаясь ногами в тулупе, Роман Иванович заторопился на конный двор. С дороги услышал за спиной неуверенный голос Ефима:

— Вернешься? Не обманешь?

Правленцы все еще стояли у крыльца плотной кучкой, глядя вслед ему с надеждой и страхом.

— Да я же дела сдавать еду! — счастливо засмеялся Роман Иванович.

На конном дворе кинулась от ворот навстречу ему белая баранья шуба с поднятым воротником.

— Конюх? — обрадовалась шуба, но, узнав Романа Ивановича, разочарованно удивилась:

— Ах, это вы, сударь! Все еще здесь? Вторую неделю? Впрочем, это полезно для вас! И для дела тоже.

— Да вот уезжаю, Петр Поликарпович!

— В Степахино? — обрадовался Зобов. — Прихватите и меня, голубчик. Мне с утра завтра все дела в Степахине закончить надо, чтобы к полудню в Белуху попасть. А я целый час тут конюха жду. Ушел, говорят, на собрание. Я и по фермам пробежаться успел, проверил, чего по акту нашему делается… Так возьмете меня с собой?

— Ну, конечно, Петр Поликарпович!

Застоявшаяся Найда в пять минут вынесла их за деревню, но полем пошла тише, часто прядая ушами. В зеленовато-бледном лунном сумраке ни жилья, ни леса, ни огней не видно было. Дорогу замело, и только по пению телеграфных столбов справа да по редким черным вешкам слева, и догадывался Роман Иванович, что едет правильно.

Все крепче задувал сиверко, даже звезды, казалось, озябли, дрожали и ежились в темной небесной глубине от холода.

Роман Иванович опустил уши у шапки, а Зобов достал из кармана шубы и надел на голову белый башлык, став сразу в белой шубе и башлыке забавно похожим на крупного поросенка.

— Похвально, похвально, сударь! — поднял он острое поросячье рыло башлыка на Романа Ивановича. — Хорошо вы помогли мне, спасибо. Вникали, видать, во все сами, целую неделю, поди-ка, торчали на фермах! Ну зато и результаты есть: и в помещениях чище стало, и скотину кормят лучше теперь, и надои увеличились весьма заметно. Вот что значит, сударь, конкретная помощь специалиста! А от собраний да заседаний, от агитации вашей, извините, молока не прибавится. Теперь, надеюсь, и вы это поняли!

Глубоко обиженный за свою партийную работу в колхозе, Роман Иванович не пощадил в этот раз своего бывшего учителя.

— На фермах я, Петр Поликарпович, — нарочито виноватым голосом признавался он, — с того дня, помните, ни разу больше и не бывал. Времени, к сожалению, не хватило. Кормовой рацион только пересоставил, когда сена и картошки колхозники на фермы привезли. А так все больше партийной работой увлекался: то руководителям помогал к собраниям готовиться, то агитаторов мы с Зориным подбирали да инструктировали, то соревнование в колхозе организовывали… А тут еще с Левушкиным сколько возились: на партийном собрании его слушали да из партии исключали. Когда мне было о надоях думать! Так что никакой моей заслуги в росте надоев нету. Ваша это с ветеринарами заслуга! Главное ведь — мероприятия разработать…

Зобов не ответил ничего, только кашлянул неопределенно, словно хрюкнул.

Нарочно выждав, Роман Иванович позавидовал со вздохом:

— Уж вы-то, наверное, успели за эти дни!

— Все успел! — поднял еще выше воображаемый пятачок Зобов. — В трех колхозах побывал. Обследовал, указания дал и даже проверить успел на обратном пути, что сделано…

Погодя немного Роман Иванович спросил с коварным простодушием:

— Ну и как?

— Плохо, брат! — не чуя ловушки, признался Зобов и пожаловался возмущенно: — Не занимаются руководители животноводством. Не хотят понимать его значения. М-м-да! Колхозники, те больше о деле пекутся. Такие, скажу вам, чудесные люди на фермах, и такой у них подъем сейчас, а помощи настоящей они от руководителей колхозов не получают…

— Ну, теперь после вашей проверки и руководители наверняка расшевелятся!

— Некому их там расшевелить! — уныло пожаловался Зобов. — В колхозе «Победа», например, и зоотехник есть, а что из того? Больно он смирный, инертный! Вот вас бы туда послать!

— Какой я зоотехник! — отмахнулся Роман Иванович. — Я ведь партийный работник. От меня толку мало. Мое дело, как вы говорите, собрания да совещания разные проводить, агитировать. А ведь от всего этого молока не прибавится.

— Что вы хотите, собственно, сказать, этим, сударь? — поняв иронию, сердито всполошился Зобов.

— Да ничего особенного. То, что сказал.

— М-м-да! Любопытно, — проворчал Зобов и умолк. Обиделся ли на Романа Ивановича, задумался ли над его словами, кто его знает.

А Роман Иванович уже не видел перед собой ни дуги, ни остроухой головы Найды, ни снежного поля, убегающего вдаль. Все глубже и глубже забирал его радостный страх перед новой жизнью, что распахивалась перед ним. Виделось многоликое, многоокое и многорукое колхозное собрание, что вверило ему сегодня безотменно судьбу родного колхоза. И еще виделось милое насмешливое лицо в золотых струях кос и синие-пресиние глаза, которые теперь будут рядом, навсегда…

— Заблудились ведь! — обеспокоенно привстал в санях Зобов.

Ни дороги, ни огней впереди, ни вешек слева, ни телеграфных столбов справа! Одна светло-зеленая муть.

— Что за черт! — выругался Роман Иванович, уже собираясь вылезать из санок.

И вдруг впереди, совсем близко, проколол эту муть яркий свет автомобильных фар.

— Не заблудимся! — сказал уверенно Роман Иванович, догадываясь, что это лесник выводит на дорогу застрявшие машины.

Найда обрадованно рванула санки и пошла вперед ходкой рысью. В одном месте она приостановилась и прянула в сторону, испугавшись глубоких лосиных следов, пересекавших дорогу. Но Роман Иванович в этот раз даже не заметил их. Долго еще, видать, суждено было его сохатому гулять безмятежно и счастливо по курьевским лесам и пожням!

Второй месяц Тимофей Зорин со своей старухой Соломонидой жил, по постановлению общего колхозного собрания, в «коммунизме». Жил беспокойно, хлопотно, трудно, не зная, как ему быть и что делать дальше.

А попал он в коммунизм из-за председателя. Ну до чего же упрям да горяч Романко: весь в отца! Покойному Ивану Михайловичу Синицыну тоже, бывало, если уж втемяшилась в голову какая мысль, ничем ее оттуда не выбьешь.

Ведь как получилось?!

Собрались колхозники незадолго до первомайского праздника строительные планы утвердить. Обсудили, решили и стали уже расходиться, как вдруг поднял руку Тимофей Ильич, попросил слова. Никогда старик зря не выступал на собраниях, поэтому задержались, притихли все. А Тимофей Ильич прошел, постукивая об пол клюшкой, к самому столу, где президиум сидел, снял шапку и поклонился собранию седой головой в пояс.

— Дорогие товарищи колхозники! — начал он свою речь. — Не думал я, что приведется мне на старости лет просьбой такой вас обеспокоить, да вот пришлось.

Заплакал и показал собранию темные клешнястые руки с расколотой на ладонях кожей.

— Отказываются они совсем у меня служить, руки-то. Ломота одолела. И сам стал плохой. Ноне всю зиму прихварывал, так что и трудодней у меня совсем даже мало. А у старухи моей и вовсе нету. Как жить будем дальше, не знаю. Оно, конечно, с голоду мы не умрем. У меня вон два сына в городе, а третий с женой при мне. Не откажут они мне в помощи, это верно. А только не хочу я помощи ихней. Обидно мне сыновний хлеб есть. Али я сам за двадцать пять годов не заработал себе в колхозе кусок хлеба на старость? Да и не про себя только заботу я имею. Себя в пример привел, а есть у нас в колхозе и другие старики, которые из годов уже вышли, работать совсем не могут, да и от детей поддержки не имеют. Ужели мы их оставим? Ужели труды ихние многолетние во внимание не возьмем? Читал я в газете, что есть такие колхозы, которые старым колхозникам пенсию дают… Вот и рассудите сами теперь, как с нами, стариками, быть…

Надел Тимофей Ильич шапку, пошел на свое место.

И тут началось снова собрание. Зашумели все, заспорили, закричали. Одни правление ругают, что, дескать, давно бы надо о стариках подумать, другие говорят, что надо инвалидный дом районный для стариков построить, третьи сомневаются, не рано ли колхозу на себя стариков брать. Кончилось тем, что переписали тут же всех престарелых и назначили им пенсию. А потом вдруг Роман Иванович встал и говорит:

— Это хорошо, что надоумил нас Тимофей Ильич. Ошибка была, конечно, со стороны правления, что не подумали мы раньше о стариках. Но я, товарищи, особо должен сказать о самом Тимофее Ильиче. Он у нас — старейший в колхозе человек. И все знают про его заслуги. Без малого три десятка лет честно и беспорочно трудился Тимофей Ильич на благо колхоза. Пожилые люди помнят, что в первые годы колхоза Тимофей Ильич спас лошадей, когда пожар на конном дворе случился. В пожар, известно, кони со двора от страха не идут, хоть на месте их убей. Но Тимофей Ильич сумел-таки всех их вывести из огня и сам чуть не сгорел. А что было бы, товарищи, в то время с колхозом, кабы кони погибли? Это вы сами понимаете. Лошадь была тогда главной тягловой силой. Второе дело: совсем захирел бы наш колхоз во время войны, кабы не Тимофей Ильич. Кто приучал в войну к работе ребят-подростков? Тимофей Ильич. Кто стадо колхозное уберег в ту тяжелую пору? Тимофей Ильич. Я тогда на фронте был, но мне сказывали, как он тут с ребятишками и бабами по ночам покосы и выгоны расчищал, чтобы кормом скот обеспечить. И сейчас Тимофей Ильич болеет за свой родной колхоз, пример другим в работе показывает, несмотря на преклонный возраст. Так вот я и предлагаю — перевести досрочно Тимофея Ильича с супругой в коммунизм. Пусть хоть на склоне лет поживет, как ему мечталось. Думаю, дорогие товарищи, что ни у кого не поднимется рука против такого предложения, против Тимофея Ильича…

И так настойчиво, так убедительно Роман Иванович доказал все это, что собрание дружно постановило: «За большие заслуги перед колхозом перевести Тимофея Ильича Зорина вместе с супругой его Соломонидой Дормидонтовной на коммунистический образ жизни».

А когда проголосовали, Роман Иванович сказал Тимофею Ильичу при всех:

— С завтрашнего дня будешь, Тимофей Ильич, получать все от колхоза по потребности, бесплатно, у кладовщика. То же самое и у заведующего сельпо. Специальный счет на тебя откроем. В чем нужда будет — расписывайся и бери. Захочешь дом строить — строй за счет колхоза; захочешь мясо и сметану кушать каждый день — кушай на здоровье. А работать больше не будешь, отдыхай спокойно, ни о чем не заботься, ни о чем не думай.

Тимофей Ильич до того потрясен был, что не помнил, как домой пришел. Старухе своей он не сказал ничего. Надо самому было одуматься сначала, как теперь жить, потом уж ей докладывать. А то заберет себе в голову невесть что.

Ночью он не спал в думах, только под утро подремал маленько, пока не разбудила его Соломонида завтракать.

— Хотел ты, старик, за кольями в засеку с утра ехать, а сам прохлаждаешься, — попеняла она, гремя ухватами. — Люди-то вон давно уж на работе!..

Тимофей, спавший на голбце, встал, торопливо надел штаны и начал обуваться, да вспомнил вдруг, что ему с сегодняшнего дня не велено работать. Посидел, посидел с сапогами в руках, подумал, подумал, потом легонько поставил их под лавку и достал с печки валенки.

— Али недужится опять? — встревожилась сразу Соломонида. — Сейчас я тебе малины заварю. Выпей да полезай на печь. Пропотеешь — как рукой снимет.

Тимофей насупился, не сказал ничего, сел к столу. Подавая ему блины, Соломонида вздохнула невесело.

— Зажились мы с тобой, старик. Работать не можем, а кормиться надо. Хоть бы прибрал нас господь поскорее, а то и себе, и людям в тягость стали…

— Мелешь невесть что! — обругал ее Тимофей. — Туда не опоздаем, не на поезд. И без господа, как придет время, приберемся. Мне вон внука младшего к делу приспособить надо. А прокормиться — прокормимся, не старое время…

И, будто бы к слову пришлось, стал рассказывать, о чем вчера люди на собрании толковали и что порешили. Сначала Соломонида слушала его путаный рассказ с интересом, потом недоуменно уставилась на мужа, а под конец даже ухват выронила.

«Вроде с утра-то в рассудке был!» — испуганно вглядываясь в мужа, думала она. Но видя, как спокойно принялся Тимофей Ильич за блины, ничем не проявляя больше своего безумия, успокоилась и поняла, что говорил он истинную правду.

Подняла с пола, как во сне, ухват, сунула его в подпечек и растерянно застыла на месте с опущенными руками. Потом уж опамятовалась. Сказала сердито:

— Дураки!

Тимофей только было рот открыл, как Соломонида села против него на лавку и, подперев щеки руками, спросила тихонечко:

— И кто же все это у вас там придумал?

Опуская голову под ее гневным взглядом, Тимофей сказал невнятно:

— Кто, кто? Не я же! Сам председатель…

— Ну, ну! А у тебя где язык был? И как же ты, бессовестный, мог такое допустить?

Тут Соломонида не выдержала, заплакала:

— Господи, и за что мне такое наказание!

Тимофей уронил на сковородку недоеденный блин, вышел молча из-за стола.

— Да как же я теперь на люди покажусь, — горевала Соломонида. — Сроду чужого ничего не брала, а тут, выходит, на чужое позарилась! Да что мы, нищие, что ли?

Вконец расстроенный, Тимофей плюнул в сердцах и полез на печь. До обеда он и голоса не подавал, кляня себя, что напросился сам на колхозные хлеба. Не встал бы Тимофей и обедать, наверное, кабы встревоженная Соломонида не позвала его:

— Вставай-ко, старик, не выливать же мне щи-то! Да не расстраивайся шибко. И не то переживали. Бог милостив, переживем и эту беду.

Первая неделя «в коммунизме» показалась Тимофею за год. От скуки подшил он старухе валенки, сделал новую ручку для сковородника, запаял прохудившийся подойник. Надо было бы, конечно, сходить в лес, вырубить оглобли для двух телег. Давно просил его об этом бригадир. Да как теперь пойдешь? Неловко. Увидит вдруг председатель, скажет: «Ты что же, Тимофей Ильич, постановление нарушаешь? Тебе отдых даден, а ты томошишься. Нехорошо. Уважение надо к народу иметь». Так и не ходил Тимофей не только в лес, а даже на улицу.

Прошло еще две недели — одна другой тоскливее. И тут Соломонида сказала ему:

— Сходил бы в лавку, старик. Сахар весь вышел, да и чаю осталось немного.

Обрадовался Тимофей. Стал надевать стеганку, а у ней пуговицы нет, да и вата из локтя в дыру лезет.

— Хоть бы зашила, старуха, — осерчал он. — На люди ведь иду!

Взяла у него Соломонида стеганку, потрясла, потрясла в руках, бросила на голбец.

— Надевай пиджак новый! Куда его бережешь? А стеганку не носи больше, вся в заплатах. Срам один. И ушивать не буду.

Привык Тимофей к стеганке, да и пиджак жалко: такой хороший пиджак, совсем новый, Василием подаренный, только по праздникам и надевал его Тимофей.

— В одной рубахе пойду. Не мороз.

Народу в магазине оказалось немного. Отпустил ему продавец Гущин Костя сахар и чай, спросил:

— Еще чего требуется, Тимофей Ильич?

Тут и увидел как раз Тимофей на полке новую зеленую стеганку.

— Ну-ка покажь!

Повертел, повертел в руках. Хорошая стеганка!

— Взять, что ли, Константин?

— Бери, Тимофей Ильич.

Надел ее Тимофей. Таково ладно сидит, красиво.

— Возьму, пожалуй. В ней можно и на люди выйти.

— А на люди у меня еще лучше есть, — оживился Костя. — Из черного сатину. Все равно что фрак. Вот, гляди!

И снял с полки другую стеганку. Оглядел и эту Тимофей, помял в руках, примерил. Уж больно хороша!

— Бери обе! — настаивал Костя. — Зеленую в будни будешь носить, по хозяйству. А в черной хошь в Москву поезжай. На нее уж тут сегодня Ефим Кузин зарился, да денег у него с собой не случилось, а то бы взял.

И до того заговорил Тимофея, что тот сдался:

— Давай обе. На всю жизнь теперь одет буду.

Сунул ему Костя книжку какую-то:

— Распишись.

Тимофей расписался, дивясь новому порядку в сельпо, взял квиток, полез в штаны за деньгами. А Костя и руками замахал:

— Ни-ни, денег с тебя не возьму, Тимофей Ильич! Приказ есть от председателя — отпускать бесплатно. Расписываться только будешь для отчета моего, и все дело. Да, может, еще что приглядел? Бери за одно уж! Вон ситец есть темненький с мелким узором, старушечий. Туфли можешь также Соломониде приобрести. Модельные ей ни к чему, а парусиновые для лета как раз. Могу вот велосипед предложить, ежели желаешь. А что? В городе, вон глядишь, иной старик, подобный тебе, столь ходко на велосипеде шпарит — и борода набок…

До этого думал Тимофей, что шутил Роман Иванович на собрании насчет бесплатного товара, а выходит — правда!

— Да возьми хоть на платье старухе! — не отставал от него Костя. — Не нравится темный ситчик, могу предложить цветастый, повеселее.

Тимофей отговорился хмуро:

— Куда ей такой? Не девка ведь. Да сказать тебе правду, два новых сарафана в сундуке у ней лежат. Снохи коего году подарили. Ты бы лучше газетку дал стеганки завернуть, а то неловко по улице нести. Дорвался, скажут, до дарового, вон сколько хапнул!

А Костя смеется и так сердечно говорит:

— Не сомневайся, Тимофей Ильич. Тебе по приказу положено. Роман Иванович заходил уж ко мне. При всем народе интересовался, почему в магазине ничего не берешь которую неделю. Поругал меня даже: «Ты, говорит, Константин, гляди у меня. Чтобы, говорит, Тимофею Ильичу ни в чем отказу не было…»

Не успел Тимофей порог дома переступить, Соломонида с расспросами, чего в лавке есть, все ли купил, что было наказано.

Как увидела стеганки и руками всплеснула:

— Деньги ты не жалеешь, старый! Куда тебе две, солить, что ли?

А когда узнала, что даром принес, и слова не дала выговорить.

— Сейчас же неси одну обратно. Из ума ты выжил! Что люди-то скажут? Совести, скажут, у тебя нет, пожадился на чужое добро. Да ступай в лавку задворками, чтобы, не дай бог, не увидел кто… Экой срам-то, господи!

Хлопнул Тимофей дверью, выскочил на крыльцо. Огляделся, как вор, не видит ли кто. Задами вышел за деревню, а когда поравнялся с магазином, перелез изгородь на усадьбе Елизара Кузовлева и картофельной межой вышел к магазину. Костя уже запирал магазин на обед и немало удивился, увидев Тимофея. Вынул из пробоя замок, собираясь вернуться в магазин.

— Али забыл еще что взять?

Не глядя на Костю и путаясь в словах, Тимофей объяснил ему, зачем пришел.

— Не могу, Тимофей Ильич, обратно принять! — уже решительно запирая замок, сказал Костя. — Рази ж могу я корешок квитка из книжки вырвать? Он же под номером! А ежели у тебя квитанцию обратно взять, опять же не приклеишь к корешку. Да тут, не приведи бог, ревизионная комиссия увидит, что корешок вырван, так ведь суда не избежишь. Нет, Тимофей Ильич, ты под обух меня не подводи…

Потоптавшись один около магазина, Тимофей опять задами пробрался к дому. Никто не попался ему навстречу. Несколько успокоенный, он перелез изгородь, прошел садом, но перелезая вторую изгородь, похолодел. На крыльце сидел и курил, ожидая его, Назар Гущин. Бросив стеганку в крапиву, Тимофей подошел к крыльцу, поздоровался.

— Я гляжу, Тимофей Ильич, крепок ты еще! — дивился Назар. — Сигаешь через изгородь, как молодой. И дверцы тебе не нужны. Куда мне до тебя!

Тимофей растерянно присел рядом с Назаром на ступеньку, а Назар, доставая кисет и неторопливо закуривая, говорил:

— Три дня собирался к тебе, Тимофей Ильич, да поясницу все ломило. Сегодня вот отпустило немного. Дай, думаю, соседа проведаю, узнаю, как он там, в коммунизме, живет. Плотников не звал еще?

— Зачем?

— Так ежели задумал ты новый дом ставить, чего же откладываешь! Пусть ставит колхоз без промедления…

— Не собирался я ставить, Назар. И в старом доживу. А ежели Алешке новый нужен, так сам пусть и ставит.

— Дивно дело! — уставился на Тимофея Назар. — Пока не одумались — ставь. Благо и лес у колхоза заготовленный есть.

Тимофей нахмурился, не ответил ничего.

— Оно, Тимофей Ильич, раз тебе подфартило, нельзя упускать. Дают — бери, бьют — беги.

— Ты, Назар, неладно судишь, — осердился вдруг Тимофей. — Мне даже слушать тебя обидно. Никогда я на добро колхозное рот не разевал. И хоть дано мне право, а крошки колхозной не возьму больше…

Поднявшись, Тимофей стукнул дверью.

— Отнес ли, старик? — недоверчиво уставилась на него Соломонида.

— Я и эту сдать хотел, да не взяли… — с сердцем снял он и бросил на голбец зеленую стеганку. Опустившись на лавку, долго и обеспокоенно думал, что же ему делать со второй. Отдать кому-нибудь? Скажу, что для других бесплатно взял. Себе взять? Старуха загрызет.

Поднялся, надел кепку.

— Где у нас лопата? Яблоню окопать надо.

Назара на крыльце уже не было. Тимофей взял лопату и вышел в сад. Нашел в крапиве стеганку и хотел зарыть ее в землю. Но стало жалко: изопреет и пропадет зря. Больше всего боясь, как бы не увидела его старуха, пробрался к крыльцу, через сени прошел со стеганкой во двор и зарыл ее поглубже в сено.

Вернувшись, застал старуху свою в думах.

Сидела на лавке, сложив руки на коленях и тоскливо глядя в пол.

— Хотела, старик, пособить колхозникам лен полоть, да как пойдешь! Вот, скажут, до чего Зорина Соломонида жадная: уж и так ей все дают, чего только захочет, а она еще за трудоднями гонится…

Тимофей промолчал, лишь бы не растравлять еще больше жену, да, видно, не зря завела нынче эти речи Соломонида.

— Вот что, старик, — решительно выпрямилась вдруг она, — иди сейчас же в правление, к Роману Ивановичу. Мысленно ли дело: ни на люди показаться, ни в колхозе поработать. Ешь с оглядкой, ходи с оглядкой, слова не скажи лишнего, как бы худого люди не подумали чего… Да какая же это жизнь?

— Был я третьеводни у Романа Ивановича… — нерешительно начал Тимофей, почесывая спину.

— Ну и что он? — впилась в мужа глазами Соломонида.

— Это дело не твоего ума! — важно поднял палец Тимофей. — Дело это большой политической сугубости.

Знал Тимофей, что отставала у него старуха по части политики — газет не читала, на собрания ходила редко, а по радио только частушки слушала. Чего с ней говорить? Разве может она понять такой тонкий политический вопрос?

И верно. Встала Соломонида с лавки и слова больше не дала мужу сказать.

— Иди в правление, пока Роман Иванович обедать не ушел. Так ему и скажи: «Жили, мол, двадцать пять годов в колхозе, как все люди, и помирать будем, как все…»

— Па-ап, и я с тобой… — толчется около отца и канючит Васютка. В голосе его отчаянный страх: «А вдруг отец не возьмет?»

«Учуял-таки, постреленок, что на машине собираюсь ехать!» — дивится Кузовлев на сына. — Ведь и дома-то его не было, а стоило мне только инструментом брякнуть — он тут как тут!»

— Возьми меня, па-ап…

— Не знаешь, куда еду, а просишься! — твердо отбивается от сына Кузовлев, идя под навес к «Москвичу».

— Куда, куда… — хвостом тянется за ним Васютка. — Знаю небось. В Степахино, вот куда!

Отец лезет под машину, кряхтит и тихонько ругается там, постукивая гаечным ключом.

— Зачем же мне в Степахино?! — говорит он оттуда, и в голосе его Васютка слышит непреклонную решимость. — Я нынче по полям поеду! На весь день. С председателем и агрономом. Так что никак мне тебя взять невозможно. Массивы нам посмотреть надо. На буграх вон скоро пшеница поспеет. Не проворонить бы…

— А Роман Иванович в райком тебе велел ехать за лектором! — сообщает, ликуя, Васютка.

Отец сразу перестает стучать ключом.

— Когда?

— Чтобы, говорит, сейчас же ехал. Думаешь, вру, ага? Вон и записку тебе сторожиха несет…

Отец встревоженно вылезает из-под машины. К дому, действительно, спешит переулком сторожиха с бумажкой в руке.

— Ну, прямо хоть машину продавай! — сердито ворчит отец. — Только на свое дело соберешься, обязательно куда-нибудь ехать просят… Иди возьми у ней записку-то. У меня руки в масле.

Прямо через огород Васютка кидается навстречу сторожихе и перехватывает ее в переулке. Через минуту он стоит с запиской около отца.

— Читай мне вслух, очки я забыл дома…

Теперь Васютка почти уверен, что отец возьмет его с собой: ведь до Степахино недалеко. Поворчит, поворчит — и возьмет. Только отходить от него сейчас нельзя, а то еще передумает, пожалуй.

И Васютка, не давая опомниться, вьется около него, то подавая инструмент ему, то тряпку…

— Пишут тоже! — говорит отец недовольно. — Хоть бы фамилию лектора указали, а то как я буду искать там.

— Па-ап, я найду! — ободряет отца Васютка. — Ты в машине посидишь, а я в райком сбегаю спрошу, где, мол, тут дяденька лектор…

— Подай канистру! — прерывает его отец хмуро.

Васютка мигом приносит канистру с бензином. Но делать после этого нечего. А отец не любит, когда стоишь около него без дела. Если не помогаешь ему, хоть обревись, все равно не возьмет с собой нипочем. Схватив щетку, Васютка начинает с рвением обмахивать запыленные бока «Москвича».

— Надо было вчера это сделать, а ты небось как приехали мы, убежал сразу! — строго выговаривает ему отец.

— Я не убежал бы, да меня мама в магазин послала! — горячо оправдывается Васютка. Голос его дрожит от обиды.

Отец перебирает инструмент, ища что-то. Он уже изнемог от неослабевающего напора сына и почти не сопротивляется, слабо и неуверенно убеждая его:

— Шел бы лучше к ребятам, а то трешься около машины целыми днями. Гуляй, пока нет учения!

— С кем гулять? — плачущим голосом спрашивает Васютка. — Ребята уехали все, кто в лагерь, кто куда.

— И ты бы ехал, кто тебя держал!

Васютка молчит. Как же, поедет он в лагерь! Ему и здесь хорошо. Чего он не видел в лагере? Бывал, знает. Там, небось, и днем спать заставляют, и гулять одного ни в жизнь не пустят. То ли дело дома: хочешь — купайся, хочешь — по рыбу иди, хочешь — обедай, а не хочешь — гуляй. И на машине можно покататься, и с пастухом в лес сходишь. А завтра вон дедко Зорин поведет их с Ленькой клад искать. Только об этом говорить сейчас нельзя.

— Вы у меня с Ленькой нынче весь велосипед измозолили! — не унимается отец, открывая капот и копаясь в моторе. — И по грязи и по песку его гоняли, а ни разу не протерли, не смазали. Разве с машиной так обращаются? Подай-ка отвертку!

Закрыв капот и вытирая руки, предупреждает:

— К «Москвичу» не лезь у меня, понял? А то ишь что выдумал: ключ к нему сам вырубил! До этой машины тебе, брат, долго еще расти придется…

Васютка тоскливо вздыхает и отворачивается, чтобы скрыть слезы. Отец искоса глядит на его исцарапанные руки, черные от неистребимой грязи и загара, на тонкую шею и выбеленные солнцем волосы. Сын похож чем-то на цыпленка. И стоит он нахохлившись, как цыпленок, на одной ноге. Другая у него давно уже дежурит на подножке машины.

Вспоминая свою страсть к технике в молодости, отец смягчается:

— Выводи машину из-под навеса. Потом развернешься во дворе. За ворога не выезжать… А я пойду пиджак надену.

Отец еще не договорил, а Васютка уже сидит в кабине. Просигналив, тихонько выезжает из-под навеса, разворачивается, ловко маневрируя на тесном дворе, и останавливает машину прямо под окнами. Начинает поминутно сигналить, вызывая нетерпеливо отца.

Наконец тот выходит и молча садится в кабину.

— Папа, давай я поведу! — умоляет Васютка.

— Сиди знай! — отбирает у него руль отец.

Васютка огорчен отказом, но тут же вознаграждает себя отчасти тем, что прежде отца нажимает стартер. Разгоняя кур, машина тихонько едет вдоль улицы.

— Ты вот суешься машину вести, — говорит Васютке отец, — в моторе не смыслишь ничего. Нажать стартер да кнопку — это всякий может. А случись что с машиной — и засядешь.

Васютка шмыгает носом.

— Так ведь и ты мотора не знал, когда маленький был…

— Сказал тоже! — не на шутку сердится отец. — Когда я таким, как ты, был, у нас тут за сто верст, наверное, ни одной автомашины не видел никто.

— Куда же они девались? — не верит Васютка.

— Куда! Совсем их тогда в деревне не было.

Васютке это непонятно. Он замолкает.

А отец вдруг оживляется, вспоминая:

— Я впервые за руль сел, когда мне двадцать семь лет стукнуло. Как в колхоз вступил, сразу на курсы трактористов попросился. Помню, и трактора были больше всего иностранные — «фордзоны» да «хейсы». Я их до этого не видывал даже, заробел.

— А я не заробел бы! — хорохорился Васютка. — Я бы…

— Были и у нас такие хвастуны, — обрывает его отец. — Из-за пустяка трактор остановится, а они и сидят около него, как мокрые курицы, пока механик не подойдет. На-ко, веди машину, я покурю!

Лицо у Васютки сразу одушевляется сознанием ответственности, становится суровым, а взгляд острым. Сидит Васютка теперь прямо и неподвижно, как заправский шофер.

— Сбавь газ! — говорит отец, а сам глядит в окно.

За задворками, прямо в пшенице, дремлют высокие комбайны. Серо-зеленые пшеничные волны ласково лижут им красные бока, тихо набегают на зеленый берег придорожной травы…

Давно уже кончив курить, отец задумывается, вздыхает.

— Вот видишь, из-за тебя забыл я к агрономше заехать, — корит он сына.

Грубовато, как взрослый, Васютка успокаивает его:

— Ну и ладно. Все равно ее дома сейчас нету. Я сам видел, как она в Круглое поле поехала на таратайке с зоотехником кукурузу глядеть. Пока мы ездим, она и вернется.

— Как же она вернется? — горячо возражает отец. — Кукуруза в самом конце поля, туда езды два часа. Дай бог, если к обеду вернется! Молчал бы уж. Соображать надо.

Васютка не обижается на отца, терпит. Пусть что хошь говорит, руль бы только не брал. Но впереди, в голубом небе, уже белеет степахинская колокольня, растут над пшеницей верхушки тополей, прорезываются зеленые крыши… Жалко, что доехали так быстро!

И тут Васютке повезло.

— Стой! — кричит вдруг ему отец и выскакивает из машины навстречу какому-то высокому военному дядьке.

— Андрей Иванович! — слышит Васютка радостный голос отца. И видит, как военный обнимается и целуется с отцом, потом оба идут к машине. С досадой отец говорит:

— За лектором, понимаешь, надо мне заскочить в райком. Ты садись, Андрей Иванович, мы в одну минуту…

— Так это я и есть лектор! — смеется военный, с трудом влезая в машину.

— Да ну?! — все еще не может прийти в себя отец. — И как ты надумал к нам приехать? Надолго ли? Где был все это время? Ну прямо как снег на голову!

Уже не спрашивая разрешения, Васютка разворачивает машину.

— А я нарочно, как ревизор, без предупреждения, — опять смеется военный, — дай, думаю, врасплох вас застану.

По звездочкам на погонах Васютка сразу узнает, что это капитан, чувствует у себя на голове его легкую руку, слышит удивленный добрый голос:

— Это у тебя, Елизар Никитич, послевоенный сын? Гляди-ка ты, машину сам водит, а?

— Парень боевой, образца 1945 года! — непонятно и неожиданно для Васютки хвалит его отец.

Капитан треплет опять Васютке волосы. Потом кладет вдруг ему руку на плечо.

— Останови-ка, сынок!

И говорит отцу:

— Пойдем, Елизар Никитич, проведаем Ивана Михайловича. И жену свою первую навестить я хочу.

Оба вылезают из машины и начинают собирать на канавке цветы.

А Васютке что? Шоферское дело такое: сказали ждать — жди. Но про машину не забывай. Мало ли что случиться может! Вывернется вон грузовик из-за поворота, да как врежет! Знаем, какие лихачи на грузовиках этих ездят: одних кур в колхозе передавили сколько!

Васютка осторожно отводит машину с дороги в сторону и терпеливо ждет, не снимая рук с баранки.

Отец с капитаном идут к фанерной красной пирамидке. Наверху пирамидки сверкает новая жестяная звездочка. Ее ребята из шестого класса делали, потому что старая поржавела. А пирамидку и Васютка красил. Не всю, правда. Кабы не отобрали кисть, он и всю мог бы покрасить. Зарыт под пирамидкой Иван Михайлович Синицын, который колхоз организовал. Отец председателя, Романа Ивановича. И лежит он в земле убитый. Кулаки топором его зарубили. Про это Васютка от отца знает, да и в школе им рассказывали. А почему незнакомый капитан пошел Синицына проведать, этого Васютка не знает. Может, родня ему, а может, вместе воевали против буржуев…

Отец с капитаном кладут цветы у пирамидки и долго стоят оба рядом, без шапок. Потом отец садится на канавку покурить, а капитан опять собирает цветы и идет на старое кладбище. Оно недалеко отсюда. Васютке видно даже, как мелькает среди берез капитанская фуражка.

Давно уже отец кончил курить, давно думает о чем-то, опустив голову. А капитана все нет и нет. И чего он там делает? Шел бы скорее! Раз она умерла, жена, с ней ведь не поговоришь. Ну погляди на могилку, положи цветы — и обратно.

Капитан возвращается с цветами в руках.

— Не нашел, брат, я Веры, — грустно говорит он, садясь на канавку рядом с отцом, — скот у вас гуляет на кладбище, вытоптано все…

Отец хмурится виновато, отводя в сторону глаза, а капитан вздыхает:

— Из сердца вот не вытопчешь. Никогда.

Оба молчат, потом капитан жалуется тихонько, чтобы Васютка не слышал:

— Виноват я очень перед Верой, Елизар Никитич… И никто этого не знает. Первому тебе говорю…

Оба думают, поди, что Васютка не слышит ничего, а если услышит — не поймет, мал еще. Как же! Васютка, брат, все слышит и все понимает, даром что маленький. Да чего тут понимать? Кабы задача по арифметике, тогда другое дело. А тут… Все Васютке ясно. Андрей Иванович этот до войны в колхозе работал, только он тогда не капитан был, а председатель, как Роман Иванович сейчас. А фамилия ему Трубников, и о нем Васютка сам давно слыхал от взрослых. Жил, жил Андрей Иванович в колхозе, и все было хорошо, только детей у него не было. А ему хотелось, чтобы дети были. У всех взрослых дети есть, а у него нет. И ему обидно было, конечно. А жене Андрея Ивановича доктор сказал: тебе рожать нельзя, можешь сама умереть. И она не выраживала. Тогда Андрей Иванович взял и влюбился в Парасковью Даренову. А жена Андрея Ивановича, как узнала про это, говорит ему, что доктор ей разрешил выродить ребенка. Обманула. Тут Андрей Иванович обрадовался сильно. Повез ее в больницу. Она там выродила ребенка, а сама умерла. И ребенок без нее тоже умер. Андрей Иванович стал пить вино и проситься на фронт. Сначала никак его не пускали, а потом в райкоме все-таки пожалели — пустили на фронт. И он там воевал с фашистами и стал капитаном…

Все Васютке ясно.

Нечего тут и понимать.

— Что ж, Андрей Иванович, горевать-то! — слышит он голос отца. — Не воротишь теперь. Вера, конечно, хорошая женщина была. Жалко ее, потому как несчастная.

— Не говори, Елизар Никитич… — сердито машет рукой на отца капитан. — Как вспомню, все во мне переворачивается. Прокляла, поди, меня в последний час. Ничего мне не передала перед смертью. Наказать, видно, решила. Оставила вот без ответа, без прощения, одного перед своей совестью…

— Не смогла, может, или же не успела, — утешает его отец.

Оба садятся в машину. Отец все думает о чем-то, а капитан глядит в окно, сдвинув на острый нос фуражку. Васютке в зеркало видно, как по худой щеке его катится из-под козырька светлая слеза. Васютка и жалеет капитана, и удивляется, как это могут плакать взрослые, да еще военные.

Он, Васютка, хоть и маленький, но когда бабушка умерла — только вначале плакал. Это верно, сперва плакал. А когда похоронили ее, вовсе даже не плакал больше…

Откуда Васютке знать, что бывают у людей такие страдания ума и сердца, которые не излечивает своим спасительным забвением даже время.

Вырастет — узнает и поймет. А сейчас…

— Поехали! — трогает сына за плечо Кузовлев.

Шоферское дело такое: сказали ехать — поезжай.

Васютка суровеет опять, дает сигнал и не спеша давит стартер голой пяткой.

За разговором не заметили старые друзья, как до Курьевки доехали. Хотел Кузовлев гостя сразу к себе увезти, да Андрей Иванович попросил Васютку опять остановить машину.

— Пойдем пешочком, Елизар Никитич, хочу на деревню поглядеть…

Вылезли оба из машины. Махнул Кузовлев рукой просиявшему сыну, чтобы ехал домой один, а сам с гостем остался.

Пошли оба тихонько по тракту к деревне.

— Вроде и не молод уж ты, Андрей Иванович, — говорил Кузовлев, — а все еще тебя в армии держат, как генерала.

Трубников похвастал шутливо:

— Что генерала, поднимай выше. Генералы-то многие в отставке давно, за ненадобностью, а я, видишь, погонов даже не успел после демобилизации снять. Моя должность поважнее генеральской.

И так же шутливо козырнул, подобравшись весь и щелкнув лихо каблуками.

— Командир отдельного саперного батальона гвардии капитан Трубников!

Не убедил, однако ж, гвардии капитан бывалого солдата в бравости своей. Кузовлев только головой жалостно покачал, на него глядючи. Похоже было — встал Андрей Иванович с постели недавно, после долгой болезни. Под рыжими глазами его лежала еще полукружиями синева, не заровнялись еще впадины на щеках, не округлились торчащие под ушами скулы…

— А вид у тебя, Андрей Иванович, скажу прямо, не гвардейский. Чем болел-то?

— Тряхнуло маленько. Убирали мины после немцев, да с машиной на одну и напоролись. Ну и… лежал после этого в госпитале месяца два. Еле оттуда вырвался. Теперь все в порядке.

— Долго же тебе пришлось пеньки после войны корчевать! — посочувствовал ему Кузовлев.

— Да ведь мы не только пеньки корчевали, кое-чем и другим занимались…

Нарадоваться, видно, не мог после болезни Трубников засиявшему перед ним заново миру. Рассказывая, все глядел на курьевские крыши и березы, все улыбался чему-то удивленно и светло, все пощипывал худыми пальцами черные щеточки усов. Даже румянец заиграл на бледном лице его слабым заревом.

— Семья-то в городе? — осторожно допытывался Кузовлев.

— В городе.

— Сам на пенсии теперь?

— На пенсии.

— Милое дело! Отдыхай. Заводи сад, яблоньки сажать будешь, клубничку, малину… По рыбу ходить.

Сказав это, Кузовлев даже вздохнул. От зависти будто.

— Огляжусь поначалу, — недоверчиво скосил рыжие глаза на него Трубников. — До рыбы не охотник я, а вот по тетеревам да по уткам…

— Есть у нас тут и тетерева… — обрадованно сообщил Кузовлев, тоже взглядывая на Трубникова сбоку.

— Напросился вот с лекцией по области съездить, — рассказывал тот, — очень уж стосковался по гражданской жизни…

— …и уток много у нас, и глухари не перевелись, — будто не слыша его, расписывал Кузовлев.

— …Первую путевку сюда, конечно, попросил, в ваш район, — упрямо говорил свое Трубников, — потянуло в родные места, к старым друзьям. Узнать захотелось, как тут народ живет. Что ни говори, а колхоз-то начинали в Курьевке мы. Вот и надо поглядеть, что из нашего дела вышло. Скажу тебе, Елизар Никитич, страшновато даже. Себя ведь проверяю, что хорошего сделал, в чем ошибался…

— С недельку поживешь у нас?

— Да ведь как привечать будут: я здесь гость! — отговорился Трубников.

Пошли тихонько оба, похохатывая и перемигиваясь, как заговорщики.

От усталости ли, от волнения ли, от свежего ли воздуха Трубников ослабел вдруг. Заколотилось часто-часто сердце, задрожали ноги отвратительной мелкой дрожью, качнулось в глазах, и начало падать на него небо…

— Что с тобой, Андрей Иванович? — испуганно захлопотал Кузовлев. — Зря ты давеча хорохорился, не надо было нам Васютку отпускать…

— С непривычки это… — улыбнулся побелевшими губами Трубников, садясь на канавку и с тоскливой досадой думая: «Да неужели подошло время жизнь свою итожить»?

С болью и завистью вспомнил, как молодым еще, здоровым, уверенным в себе, шел в солнечный мартовский день по этой самой дороге в неведомую тогда Курьевку, чтобы повернуть курьевских мужиков к социализму.

Думал вернуться на завод вскоре, а прикипел всем сердцем к маленькой деревушке на десять лет…

…Пересиливая себя, поднялся Андрей Иванович с канавки, застегнул покрепче плащ, поправил фуражку.

— Пошли, Елизар Никитич!

И как только вступил на курьевскую улицу, начала забирать его в сладкий и тяжелый плен воспоминаний каждая знакомая кочка.

Вон синеет у самой дороги высокий камень, напротив избы Егорушки Кузина. Сколько осей обломали об этот камень в распутицу, а так и не удосужились убрать его прочь. Как стоял, так и сейчас стоит сизый столб с вереей у ворот Назара Гущина, покривился только немного. Даже лавочка из широкой тесины под окнами Ильи Негожева сохранилась, хоть и вросла в землю. По вечерам собирались бывало сюда колхозники покурить, посудачить…

А это Степана Рогова колодезный журавль из-за берез виден. До того вода была в роговском колодце холодная да вкусная, — хоть на замок ее запирай: все соседи летом по воду к Рогову ходили.

Словно людей после долгой разлуки, узнавал и угадывал Трубников постаревшие курьевские дома. Они глядели на него, кто вприщур окосевшими окнами, кто разинув изумленно черный рот подвальной двери, кто хвастливо сверкая новыми заплатами на крыше…

Сжалось у Трубникова сердце: только два новых дома на всей улице и белели за молодыми лопоухими тополями!

Вон и правление колхоза в том же самом доме, крыша только на нем новая да вывеска другая.

С таким же душевным волнением, как и в марте тридцатого года, поднялся Андрей Трубников на высокое старинное крыльцо, вошел в те же самые сенцы с широкими половицами и открыл ту же самую, каждой щелью памятную дверь.

И так же, как двадцать семь лет назад, увидел он колхозников у стола в табачном тумане, а за столом — первого председателя Курьевского колхоза Ивана Синицына. Сбрил только Иван Михайлович сердитые черные усы да надел пиджак новый на белую пикейную рубашку.

А так ни в чем больше с виду не изменился: и нос тот же, с горбинкой; и глаза те же серые, зоркие; и брови над ними те же, густые, тяжелые, с мостиком через переносицу.

Да и в правлении все как было, так и осталось: старый поповский стол из мореного дуба, шкаф кулацкий высокий вишневого цвета, несгораемый церковный сундук в углу…

Никто не заметил Трубникова, заняты были все своими делами и разговаривали.

«Да уж не заново ли повторяется жизнь?! — усмехнулся он грустно и остановился на пороге не в силах унять сердечную сутолоку. — Вон и Боев сидит у окна, где сидел в тот мартовский день тридцатого года. Нету, правда, сейчас у Савела Ивановича бородки курчавой, да и на голове дымок рыжий вместо волос остался вокруг лысины, а так, по всему обличию, он это, Савел Иванович. Теперь только Тимофея Зорина тут не хватает. А помнится, был он тогда тут, из колхоза выписывался. Из-за него-то и началось на первых порах несогласие мое с Синицыным и Боевым. Обидели они тогда Тимофея Ильича несправедливо. Да, погоди-ка, здесь ведь он! И не узнаешь его сразу, до того поседел да сгорбился. Ну, конечно, он это у председательского стола с клюшкой стоит».

— Так чего же ты хочешь, Тимофей Ильич! — спрашивал требовательным отцовским голосом Роман Иванович.

И тут наваждение прошлого покинуло Трубникова разом.

— Выпиши ты меня, Роман Иванович, из коммунизма… — говорил старик просительно, даже робко. — Хлопотное это дело, не по годам мне. Да и совесть не позволяет…

Роман Иванович задумался, сердито подняв одну бровь. Вздохнув, решил непреклонно:

— Хоть и трудно, а держись, Тимофей Ильич. У тебя в голове пережитков социализма еще много, они-то тебе и препятствуют в коммунизме жить. Но ты их должен побороть и доказать, что дорос до коммунизма вполне.

— Да мы со старухой, Роман Иванович, как-нибудь и с пережитками доживем… — начал было старик, но Роман Иванович недовольно прервал его:

— Огорчаешь ты меня, Тимофей Ильич! О тебе даже в области известно теперь. Все тобой интересуются. Ведь небывалый же факт! А ты который раз приходишь ко мне с подобной просьбой…

Старик молча надел на голову модную зеленую шляпу. Пошутили, видно, в магазине над ним, нарочно такую подобрали. Постояв озадаченно около стола, пошел к двери, но, подняв глаза, остановился, потрясенный.

— Да ты ли это, Андрей Иванович, голубчик?!

Савел Боев чуть шею не вывернул, крутнув головой, а Роман Иванович так и привскочил за столом.

Кинулись все к Трубникову здороваться, принялись расспрашивать, где был, почему не писал давно, совсем ли приехал, или в гости только…

Не успевал отвечать Андрей Иванович, до того затормошили со всех сторон. Но хоть и гостем был, а как остались в правлении Роман Иванович с Боевым да Тимофей Ильич, не постеснялся, напал на Романа Ивановича с ходу:

— Это для показухи мудруете вы тут над Тимофеем Ильичом?

— Ну почему же?! — смутился и обиделся Роман Иванович. — Колхоз у нас не бедный. Хватит всего. А что тут плохого, если решили мы вознаградить за трудовые заслуги старейшего колхозника? И райком нашу инициативу одобрил…

— Райком одобрил, известно мне это! — сощурил гость рыжие глаза в сердитой усмешке. — Но вам зачем понадобилось колхозников подбивать на такую нелепость? Выхвалиться хотите? Перед кем? Для чего?

— Да что вы?! — даже руку приложил к груди Роман Иванович. — От чистого сердца я хотел. Поглядеть не терпелось, как оно будет…

— Все равно, нелепость остается нелепостью, — не стал слушать его расстроенный гость, — вы же самое идею коммунизма опошляете в глазах колхозников. Хвастуны! Голову потеряли от первых успехов! А подсобное хозяйство не успели еще ликвидировать? Коров у них еще не скупили в колхоз? Ну, слава богу, хоть до этого не дошли!

Роман Иванович и голову скреб ожесточенно, и с ноги на ногу переминался, поднять глаза не смея на Трубникова, а Савел Иванович только в кулак похрюкивал смиренно.

— Нелегко и непросто придется начинать нам осуществление коммунизма в колхозной деревне, — наставительно втолковывал им Трубников, — потому что была она и есть пока — отстающий участок социалистического хозяйства…

Засмеялся вдруг молодо, раскатисто, оглядывая весело обоих.

— Мечтаете, поди, всем районом к зиме в коммунизм перейти? Во главе с Додоновым! А что? Экономика у вас передовая, изобилие полное, уровень сознательности у всех на высоте. Чего ждать?

После сердитого молчания спросил деловито:

— А старики все у вас пенсию получают?

— Не все Пока, Престарелые только… — страдая, признался Роман Иванович.

— Хлопотал и я себе пенсию, Андрей Иванович, да вот видишь, как оно получилось… — сокрушался Тимофей Ильич.

— Вижу, старина, — ласково обнял его за костистое плечо Трубников, — вижу, что настоящим ты коллективистом стал, не хочешь в коммунизме один жить. Умнее ты своих руководителей оказался…

Роман Иванович встряхнулся вдруг, сказал виновато:

— Сделаем, Тимофей Ильич, по-твоему. Как сам ты желаешь. Иди спокойно домой.

Но старик не ушел, пока не настоял, чтобы гость и обедал и ночевал у него. Ну мог ли отказать ему Трубников?

— Уж такое ли тебе, Андрей Иванович, спасибо, что заступился ты за меня и в обиду не дал, — радовался по дороге Тимофей Ильич, — теперь я человек совсем свободный, могу и делом заняться, как все люди…

Дом у Тимофея Ильича был тот же, старый, но недавно, видать, подрубленный и отремонтированный. Новое крылечко и сейчас еще пахло свежим тесом.

— Алексей с женой при мне живет, — говорил старик, открывая калитку. — Мы со старухой в одной избе, а они — в другой.

И как только ступил в сени, крикнул:

— Соломонида, принимай гостя!

Вышла навстречу бабка Соломонида, всплеснула руками:

— Господи, какой же худой! Что с вами сталося, Андрей Иванович?

Не поверила гостю, что сыт, и поставила ему обед, а сама села за краешек стола, подперев щеку рукой.

— Как здоровье? — спросил ее Трубников, принимаясь за щи.

— Какое мое здоровье, — посмеялась бабка над собой. — День ничком, да два — крючком.

— Сыновья пишут?

Лицо бабки, иссеченное морщинами, просветлело.

— Вчерась от обоих письма получили. В отпуск приехать обещаются. Старик-то от радости ходит сам не свой.

Вытерла счастливые слезы концом платка и похвастала с гордостью:

— Внуков у меня много, Андрей Иванович. Ужо как придут один краше другого. Все теперь у дела: которые работают, которые служат, которые учатся…

С Тимофеем Ильичом разговор пошел, конечно, о международных делах. Не раз ему пришлось снимать для справок с гвоздя пудовую подшивку газет. Но добрался скоро дотошный старик и до внутренних дел.

— Мне, Андрей Иванович, недолго осталось жить! Не к тому говорю, чтобы жаловаться: слава богу, всего видел. Мои ровесники вон все почти убрались. Но хотел бы я годков десяток еще пожить, поглядеть, какое дальше течение жизни будет. Очень любопытствую. Ну вот поднимем колхоз. А потом что? Коммуна будет? Или перейдем в совхоз, чтобы никакой отлички между колхозниками и рабочим человеком не было ни в чем?

Задал бы Тимофей Ильич Трубникову еще не один вопрос по внутренним делам, да накричала на него Соломонида:

— Уймешься ли ты, старый? Дай хоть человеку отдохнуть!

Гостю и в самом деле отоспаться надо было перед лекцией! Покорно пошел он за бабкой в горницу и, как только добрался до постели да натянул на себя пикейное одеяло, словно в черную вату провалился.

Проснувшись, долго понять не мог Трубников, как попал он в эту горенку с голубыми обоями?

На стене тихо плавился оранжевый прямоугольник вечернего солнца, за окном кланялись кому-то в пояс, взмахивая зелеными рукавами, босоногие березки, а в окно заглядывала несмело и стучала по стеклу мохнатой лапой старая рябина, как будто ночевать просилась…

— Да где же это я? — оглядывался Трубников. И тут попался на глаза ему пестрый тряпичный клубок, что на подоконнике лежал. Собирала, видно, бабка Соломонида на цветной половичок лоскутья по всему дому, стригла их на ленты и свивала в этот клубок.

Как увидел в нем Трубников лоскуток один синий с белым горошком, так и пронзило его сразу: «От Парашиного платья лоскуточек, от того самого, в котором на фронт провожала!»

Где только не перебывал, чего только не перевидел, чего только не пережил с тех пор Андрей Трубников, а уберегла жестокая память встречу их прощальную.

Сидел, помнилось, на станции, в Степахине, ожидая отправки. Один сюда из Курьевки пешком пришел, затемно, чтобы не встречаться по дороге ни с кем. К забору притулился, от людей подальше, голову хмельную руками обхватил и думал, думал, судил себя судом лютым. За непрощенную гибель жены. За любовь свою к Параше злосчастную, ненужную ни ему, ни ей. За то, что запил малодушно с горя…

Пусто и холодно было в сердце, как в обгорелом дому: еще вчера жил тут, а сегодня хлещет стужа в полые окна и несет угаром от обгорелых стен.

Куда пойдешь? Кому скажешь?

Обрадовался, когда услышал команду:

— По ваго-о-на-ам!

Вскочил, побежал вдоль состава своих искать. И только взялся за поручень вагона, услышал отчаянный женский крик:

— Андрю-юша!

Не оглянулся Трубников даже. Никто его так не назовет теперь. Другому кому-то кричат, мало ли на свете Андрюш!

Но тут усатый пожилой солдат тронул его за плечо.

— Тебя вроде баба-то кличет, землячок. Сюда глядит…

Повернулся Трубников, а Параша уж тут, кинулась на шею, обнимает. Сама отдышаться не может. Бежала, видно, не разбирая дороги — и сапоги, и платье грязью исхлестаны.

Выкрикнула с укором и болью:

— Да как же ты один тоску такую в сердце понес?! Мы там не знаем, на что и подумать… обидел ты нас…

Сует в руки узелок ему с чем-то, целует.

— Прости ты меня, Андрей Иванович. А за что — сам знаешь. Живой к нам возвращайся, с победой. Помни про нас, а мы никогда тебя не забудем…

Тут закричал паровоз, втащили Трубникова на ходу товарищи в вагон.

Солдат усатый опять за рукав его трогает:

— Полезай ко мне на полку, отсюда в окно видно…

Сунулся к окну Трубников, а станцию уже проехали. По синему платью только и угадал он Парашу на перроне. Глядел на нее из окна, пока глаза не заломило…

Но тут резанул его по сердцу усатый солдат доброй завистью и сочувствием:

— Хороша, землячок, баба у тебя! Скушно уезжать от такой…

…Отгорела давно и пеплом седым покрылась безответная любовь его к Параше, а и сейчас ревниво завидовал он Алексею, и сейчас досадовал, зачем сам от Параши отступился, когда Алексей в Курьевку перед войной приехал! Кто знает, может, и не уступил бы ее тогда, кабы посмелее действовал!

И желал, и робел Трубников сейчас встречи с Парашей. Как они сейчас в глаза друг другу взглянут? О чем говорить будут? Оправдывает ли она его? Осуждает ли? Да и любила ли хоть немного, или жалела только?

Мимо дома прошли девчата, на ферму, должно быть, и рассмешили, спасибо им, Трубникова шутливой частушкой:

Потом заиграло где-то радио, машина прошуршала по шоссе, пролязгал гусеницами трактор.

В дом пришел кто-то и безуспешно стараясь говорить тише, уже второй раз спрашивал за тесовой перегородкой:

— Спит?

В ответ ему восхищенно зашептал Тимофей Ильич:

— Ну, скажу тебе, и голова же этот Андрей Иванович!

Помолчал и сообщил важно:

— Очень памятно мы с ним тут по международному вопросу потолковали. Заходи ужо, расскажу.

— Зайду непременно.

Заговорили о колхозных делах. И тут только по голосу узнал Трубников Романа Ивановича.

Торопливо одевшись, открыл дверь горницы. Роман Иванович сидел у стола нарядный, в сером костюме и вышитой рубашке, словно на праздник собрался. Даже старенькие сапоги и выгоревшая кепка, которую держал он в руке, не нарушали в нем этой праздничности.

— Добрый вечер!

— Добрый вечер, Андрей Иванович!

— Пора, поди, на лекцию?

— Народ уже собрался. Ждет.

Хлопнула дверь в летней избе, кто-то прошел быстро сенцами.

Оглянулся Трубников: стоит на пороге темноглазая, смуглолицая женщина, — чем-то похожая и непохожая на прежнюю Парашу, словно бы не сама она это, а сестра ее старшая. Глядит на гостя, тоже его не узнает. И вдруг засветились радостной догадкой горячие глаза, пробился сквозь загар на щеках вишневый румянец.

И слышал, да не понял Трубников, что говорила Параша, когда кинулась навстречу ему. Молча и растерянно стоял он перед ней, а она все глядела на него жалостливо и тревожно, все расспрашивала о чем-то…

После уж вспомнил он и заново пережил ее слова:

— Семья то у вас, Андрей Иванович, есть ли?

— Есть.

Запнулась перед тем как спросить еще:

— И дети?

— Сын растет!

Порадовалась неистово, словно сама была матерью его:

— Ой, какое счастье!

Прошла быстро вперед, наклонив голову, и села спиной к окну, чтобы утаить слезы. И тут понял с запоздавшей горькой радостью Трубников: хоть и не ответила ему тогда на любовь Параша, а носит в себе, как и он, чувство вины перед Верой. Почему? Поздно теперь думать об этом…

Из светелки спустился Алексей. Только по синей блузе, измазанной красками, и узнал его Трубников. Ничего будто и не осталось от Алеши в этом суровом на вид человеке с курчавой бородкой и глубокими морщинами на лбу. Глаза разве только — широко распахнутые, с густыми черными ресницами.

И Алексей тоже оторопело протянул руку незнакомому, худому и подтянутому офицеру с седыми висками.

Тяжело бывает встречаться иным людям через пятнадцать лет: страшно видеть им друг в друге, до чего же может жестоко сокрушить человека жизнь.

Не сразу спросил Алексея потрясенный Трубников:

— Что поделываете, Алексей Тимофеевич?

— Зайдите посмотрите! — повернулся Алексей и уже на лесенке в светелку сказал смущенно:

— Картину я на выставку отправил, а здесь этюды только…

Но как пошли Трубников с Романом Ивановичем от холста к холсту, так и не могли оторваться от них, удивляясь и восторгаясь.

— Да ведь это Савин бор, погляди-ка!

— А Тимофей Ильич! Ну как живой, вот-вот заговорит…

— И Клюева Нина тут. Ишь ты, с гитарой…

— Узнаешь, Андрей Иванович, Настасью Кузовлеву? Как есть она: и на картине такая же бой-баба!

Не думал как-то раньше Трубников, до чего же дороги ему люди в Курьевке и до чего же красивы здесь луга и леса!

— Ну спасибо вам! — сказал он Алексею и спросил восхищенно: — И как вы такое можете?

Алексей улыбнулся грустно:

— Меня эсэсовцы в лагере научили не только каждого человека нашего, а каждую травинку русскую любить…

Только сейчас заметил Трубников Парашу. Она стояла в сторонке, с тревогой и жадностью слушая, что и как говорят о картинах Алексея. И такой гордостью сияли ее глаза, и такое счастье они источали, что с невольной ревностью Трубников подумал: никогда она не любила и не будет любить никого, кроме Алексея.

Спустились вниз. Тимофей Ильич уже надел новую рубаху и праздничные брюки, расчесал бороду. Пошли в клуб. На лекцию собрались все, от мала до велика, так что Роману Ивановичу пришлось идти вперед, чтобы проложить лектору дорогу.

С волнением Трубников поднялся на трибуну.

И когда повернулся он лицом к людям, трепетно отыскивая глазами своих старых друзей, с кем колхоз поднимал, обдало его холодом: не увидел он многих. А где они, об этом и спрашивать было не надо: кто в боях погиб, кто умер.

Знал их каждого Трубников, и они его знали; верил в них, и они в него верили.

А сейчас глядели на Трубникова совсем незнакомые, чужие, новые, даже одетые по-новому люди. Кто они? Какие они? Не знает он их, и они его не знают. Может, и не слышали о нем вовсе. Да и нужен ли он им?

Как вдруг откуда-то с задних рядов веселый голос крикнул, звеня молодым волнением:

— Привет товарищу Трубникову!

Рядом ахнула тихо и обрадованно женщина:

— Здравствуй, Андрей Иванович, родной ты наш…

Поднялись все, зашумели, захлопали.

Нет, помнят его здесь — и те, кто знал, и те, кто слышал только о нем. Да, видно, за хорошее помнят, раз встречают сердечно так.

Заволокло вдруг слезой глаза. Снял фуражку с седеющей головы.

— Ну, здравствуйте, дорогие товарищи! Вот и приехал я к вам…

Загостился Андрей Иванович в Курьевке: не отпускают радушные хозяева домой, да и шабаш! Отнял его у Тимофея Ильича вскоре Елизар Кузовлев, от Кузовлева переманил к себе коварно Ефим Кузин, по пути к Назару Гущину перехватил и взял в плен дорогого гостя Роман Иванович.

А от Романа Ивановича и сам не уедешь! Возил он гостя на мотоцикле с собой всюду, хозяйство колхозное показывал. И в полях они побывали, и на фермах, и в лагере животноводческом, и на мельнице, и в кузнице. Сегодня тоже собрались ехать после обеда хозяйство тепличное смотреть, да не удалось. Только принялись за щи, как потемнело сразу в доме, затрепыхался на улице с грохотом сиреневый свет, и тут же зашумел по крыше сердитый ливень. Шумел, не переставая, часа два.

Куда по лужам поедешь?

Вышли оба в сверкающий после дождя сад, на скамейку перед окнами, наслаждаясь послегрозовой прохладой. А садом словно маляр прошел с маховой кистью: по земле хватил травяной зеленью, березы охрой золотистой окропил, в рябину с плеча махнул огненным суриком, а на дорожки синьку выплеснул прямо из ведра…

Слушая, как жена и теща в доме возятся с новорожденной, счастливо пересмеиваясь, Роман Иванович поднялся вдруг обеспокоенно:

— Тестя бы проведать надо. Третий день, говорят, пьет. И что с ним такое творится, понять не могу!

— Давай сходим к нему сейчас, — виновато заторопился Трубников. — Забыл я про старика совсем. Один раз только с ним и виделся, поговорить даже толком не удалось. Знаю, что обижается!

Роман Иванович позвал в окно жену:

— Маша, выйди-ка на минутку!

Выплыла из темной глуби комнаты Маша, застегивая лениво кофту, вздувшуюся парусом от набухших грудей.

Не только синие глаза ее, веснушки даже цвели материнской радостью.

— Чего тебе?

Услышав об отце, встревожилась:

— Не говори маме, я сейчас.

Когда вышли все трое на дорогу, догнал их на облепленном грязью «Москвиче» Кузовлев. Открыл дверцу, крикнул:

— Роман Иванович, в третьей бригаде пшеницу пора жать. Я дал команду, чтобы начинали завтра…

— Ладно. А сам когда начинаешь?

— Послезавтра. Садись, повезу!

Вылез из машины, поклонился с шутливым подобострастием:

— Пожалуйте, господа.

Все уселись. Роман Иванович сказал тоже с шутливой важностью:

— К тестю, да поживее у меня!

Проезжая мимо дома Зориных, Кузовлев сказал сумрачно:

— Сказывали мне, захворал шибко Тимофей Ильич. Сыновей сегодня даже вызвали сюда телеграммой…

— А что с ним? — разом спросили все.

— Кто его знает! Не жаловался будто на здоровье, а позавчера сходил в поле, на скотный двор, со внуком да с Васюткой моим и простудился, должно. Родничок там искали. Еще мальчишкой Тимофей Ильич с дедом своим наткнулся на этот родничок, да пришлось забить его тогда колом: на чужую полосу вода пошла. А сейчас хотели они тот родничок отыскать, чтобы воду на скотный двор подать можно было…

— Нашли? — встрепенулся живо Роман Иванович.

— У ребятишек спросить надо. Показывал он им, где копать.

— Нам Тимофея Ильича завтра же навестить нужно, — забеспокоился Трубников. — Может, помочь ему, чем сумеем…

Машина остановилась у самого крыльца Боевых.

— Зайди и ты, Елизар Никитич, разговор есть, — пригласил Кузовлева Роман Иванович.

Войдя в дом, все столпились смущенно у порога: Савел Иванович сидел за столом, поддерживая рукой отяжелевшую голову. Перед ним стояла недопитая бутылка водки, на краю стола, уныло свесив зеленые хвосты, лежали две луковицы. В тарелке кровоточил одиноко старый, лопнувший помидор.

Услышав стук двери, Савел Иванович поднял голову. Мутные глаза его блеснули.

— Проходите к столу! — заговорил он обрадованно, встал и, пошатываясь, пошел к шкафу за рюмками. — Ты, Андрей Иванович, чуть не месяц как приехал, а к старому своему соратнику и глаз не кажешь…

— Опять пьешь? — укорила сурово Маша.

— Мое дело, дочка, теперь маленькое. С ружьишком по лесу прошел — и все. Никакой роли я в истории не играю, никому не нужен, вот и сижу один. Отчего не выпить?

Взглянув на остатки вина в бутылке, просительно поднял на дочь глаза.

— Слетала бы, Мария, в лавку, за пол-литрой. Гостей принять нечем.

— Не за этим пришли, — нахмурился Роман Иванович. — Поговорить с тобой надо.

— Со мной теперь говорить не о чем. Я лесник. Вот ежели делянку желаете, это я могу. Хоть сейчас укажу… Пожалуйста.

Трубников снял фуражку, положил ее на подоконник и сел к столу.

— Мы, Савел Иванович, столько с тобой пережили вместе, что нам таить друга от друга нечего. Говори прямо: зачем пьешь?

— И скажу! — поднялся из-за стола Савел Иванович. — Таить не буду. Как хошь меня суди.

Постоял молча, глядя куда-то в бок, потом обвел всех заблестевшими глазами.

— Обманули меня, Андрей Иванович, в дураках оставили, потому и пью. От обиды…

— Кто же тебя обманул? — глянул на него с удивлением Трубников.

Савел Иванович молча вытащил из-за шкафа и расправил на столе свернутый в трубку портрет Сталина, тот самый, что в правлении висел.

— Сжечь хотел. Но только духу не хватило у меня. Это все равно что себя сжечь. А разве от себя можно отказаться? Ведь полжизни прожито с ним. Ужели за зря, Андрей Иванович? Я в него, как в бога, верил. Тридцать лет. А теперь отняли у меня эту веру. Кто я есть после этого? И кому верить мне? Не могу я так вот… сразу…

— Значит, что же выходит? — холодно уставился на него Трубников. — Только в него и верил ты, раз веры у тебя ни во что больше не осталось?! А в дело наше, в партию нашу не веришь, стало быть?!

— Говори честно и прямо, — так и подался весь к тестю Роман Иванович с дивана, — а вихлять тут нечего!

Даже не взглянув на зятя, Боев обратился к Трубникову с укором:

— Эко ты, Андрей Иванович, слова какие мне сказал! Да кабы не верил я в партию, на осине давно перекинулся бы…

В тяжкой тишине Трубников спросил вдруг.

— Ты, Савел Иванович, Аниканова помнишь, Сергея Петровича?

— Не помню что-то… — занавесился бровями Боев и опустил розовую голову.

— Врешь! — укорил его жестоко Трубников. — Врешь. Не можешь ты Аниканова не помнить!

— Это который? — одни лишь брови приподнял Боев. — Секретарь райкома, что ли?! Их тут много на моем веку сменилось…

— Да хорошо ты его знаешь! — с досадой сказал из угла Кузовлев. — Сколько раз в колхоз он приезжал к нам. Плюгавенький такой с виду, большеглазый. Как же его не помнить! При нем на всю область наш район гремел…

— …Он, Сергей-то Петрович, — глухо и грустно заговорил опять Трубников, — тоже в Сталина, как в бога непогрешимого, верил. Подражал ему даже. В шинели ходил, хоть и висела мешком на нем, как с чужого плеча. В сапогах и в фуражке. Курить начал, лишь бы трубку иметь, как у Сталина. Усов только черных ему не хватало. Мы еще, помню, шутили меж собой: «Кабы свои у него, белые, росли, покрасил бы, поди!» Суровость напускал на себя страшенную, а сам по характеру отзывчивый был и справедливый. Любили его в районе…

Трубников глядел не отрываясь на Боева безжалостно ясными глазами.

— Мы с тобой, Савел Иванович, тоже клеймили его потом на всех собраниях как врага народа. Но ты этого и подавно не помнишь. Память у тебя, вижу, трусливая…

Маша резко встала вдруг со стула.

— О таких делах с пьяным не говорят!

Подойдя к отцу, взяла его ласково под локоть.

— Иди спать, папа!

Савел Иванович послушно, как слепой, пошел за ней в горницу.

— Верно, нехорошо получилось! — потупился виновато Трубников и хлопнул себя по лбу. — Дурак старый! И зачем тебе было разговор этот начинать сейчас?!

Неловко примолкли все.

Трубников спросил погодя:

— Что у вас тут народ обо всем этом говорит?

Кузовлев, не глядя ни на кого, ответил угрюмо:

— Народ думает.

И еще угрюмее добавил:

— Понимать перестали, что кругом делается. А объяснить, не объяснял никто до тебя, Андрей Иванович. В бригаде у нас, то есть Курьевке, значит, ни доклада, ни лекции никакой не было с прошлого года. Потому и оравнодушели некоторые ко всему, а другие в свои дела кинулись. Молодежь — та совсем отшатнулась от всего…

И сердито вскинул большую голову на Романа Ивановича:

— Надо нам, коммунистам, делать с этим что-то! Нельзя же в таком тумане народу жить…

Вышла Маша из горницы, стала убирать со стола, горько и насмешливо говоря об отце.

— По палке тоскует. Пока палка была да погоняла его вперед, он шел, а как палки не стало, остановился. Не знает, куда идти, куда заворачивать. Думать его не учили! А раз так — нечего и приставать вам сейчас к нему. Чего с него возьмешь? Вы вот со мной поговорите лучше!

Роман Иванович с тревожным изумлением взглянул на жену, а она заговорила с болью:

— Вы вот, старшие коммунисты, отцы и братья старшие наши, чему нас учили, как нас воспитывали? Быть правдивыми, смелыми и честными, любить родину и партию, любить мудрого отца и учителя товарища Сталина. И мы верили вам. Стремились быть такими. Мы любим родину и партию. Мы любили и Сталина. Но что же оказалось? Один человек вами командовал, делал что хотел, сажал в тюрьмы людей, а вы молчали, боялись рот открыть. Где же ваша смелость? А теперь вы на нас, на молодежь, киваете, дескать, мы ко всему оравнодушели. Вы думаете, молодежь не переживает? Еще как! Ей партия и родина не меньше вас дороги. Детишки и те переживают.

Слушая Машу, Трубников все больше и больше бледнел и суживал рыжие глаза. И правда в словах ее была, горькая и тяжелая, и неправда, обидная, несправедливая.

— Врешь! — хлопнул он резко ладонью по столу. — Врешь, что из трусости молчали мы. В том и беда вся, что видели мы в одном Сталине воплощение чести и совести партии, воли ее, мудрости. Поэтому и верили ему преданно. Под пытками даже не теряли этой веры. Это, что, трусость? Да кабы узнали и поняли мы тогда всю правду, разве не пошли бы за нее, через пытки даже?!

Помолчал, шевеля острыми скулами и часто мигая.

— Узнал я недавно от друзей своих старых про гибель Сергея Петровича. Никакой вины за собой не признал он, все обвинения ложные отвергнул и все же был сослан и погиб.

Придавленные рассказом Трубникова, молчали все. И в это время дверь горницы отворилась вдруг. Савел Иванович отрезвевший, босой, в одном нижнем белье шагнул через порог. Найдя дочь отвердевшим взглядом, закричал сквозь слезы:

— Так разве обманывали мы вас? Разве зря мы силы и здоровье потеряли, чтобы социализм построить? Да разве мы для Сталина его строили? Мы для вас его строили!

Прошлепал босиком по полу и опустился грузно на диван.

— Эх, дочка, дочка! Неладно ты говоришь.

— Я, папа, говорю то, что думаю.

— И думаешь ты неладно. Сделайте столько вы, сколько мы сделали!

— А что? За три года в колхозе сделано больше, чем за все время…

— Опамятуйся! — оборвал ее Савел Иванович. — Не забывай, что была война, что после войны и люди, и средства в промышленность брошены были…

Маша сверкнула на отца глазами.

— А разве колхозника материально в труде заинтересовать нельзя было раньше, а разве доверие колхознику нельзя было раньше оказать, а разве…

Савел Иванович, не отвечая, вылил остатки вина в рюмку.

— Вот что… — не дослушав дочь, заключил он, — ты не думай, что о должности своей жалею. Я не за себя обижен. Одно тебе скажу: ни скостить, ни принизить того, что нашими плечами поднято, не удастся никому. И рано еще вам хвалиться и хвастаться. Имея такую науку и технику, горбом нашим созданную, стыдно было бы на месте топтаться…

Роман Иванович хмурился на жену. Трубников молча вертел фуражку в руках, Кузовлев глядел на пол, наморщив лоб.

Савел Иванович выпил рюмку, с хрустом пожевал белую луковицу. Спокойно спросил Трубникова:

— Работать думаешь, Андрей Иванович, или на пенсию сядешь?

— В заместители вот набиваюсь к Роману Ивановичу, да не берет, — пожаловался Трубников.

Роман Иванович и Кузовлев уставились на Трубникова в радостном смятении, не зная, шутит ли он или вправду так думает.

— Ну что же? — рассудил серьезно Савел Иванович. — Это ведь очень даже хорошо будет…

Сам же вдруг понурился, вздохнул грустно:

— А я вот, Андрей Иванович, свое отзвонил, видно. Пора и с колокольни долой…

Никто не узнал братьев Зориных, пока они улицей шли. Даже внимания особого не обратил на них никто. Мало ли нынче народу в колхоз из города ездит!

Да и как узнать было: Василий погрузнел весь, пооплыл, а Михаил — тот и вовсе на себя не похож стал. То ли на работе высох, то ли хворь его какая доняла: пожелтел, ссутулился.

Василий одет был по-простому — в синий грубошерстный костюм и белую косоворотку. Обмахиваясь кепкой, шел тяжело, неторопливо, все кругом оглядывая со светлой улыбкой, всему дивясь и радуясь в родном краю. А Михаил в светлом пальто и шляпе, в дымчатых очках, с фотоаппаратом на боку похож был на чужеземного туриста, который устал глядеть на чужую жизнь и торопится все обежать поскорее, да — домой! Летел он впереди брата, словно ветром его несло, нос в землю, руки в карманы.

У калитки родного дома дождался Василия, и оба вместе вошли в сад.

С крыльца навстречу им спускалась с ведрами загорелая стройная женщина в красной кофте. Только по большим черным глазам и признали братья в ней Парасковью. Зато она узнала своих деверей сразу. Бросив ведра, кинулась обнимать их по очереди, торопливо и тихо говоря:

— Хорошо, что поспешили, а то не застали бы отца. Помрет уж, видно, не сегодня-завтра. Спрашивает все про вас каждый день… Да идите скорее в дом!

Увидев отца, Василий захлюпал, как ребенок. Михаил тоже, сняв очки, начал вытирать глаза платком.

— Вот и приехали… — слабым голосом заговорил старик, силясь приподняться на постели. Потом устало махнул белой костлявой рукой и опустил тяжелую голову снова на подушку. — Спасибо вам, сыночки… думал, не увижу.

Хотя на щеках его тлел еще румянец, но глаза потускнели, нос заострился.

Мать сидела у отца в ногах, не сводя с него скорбных глаз.

В избу тихонько заходили люди, разговаривая шепотом и толпясь у двери.

Растолкав баб и ребятишек, подошел к умирающему Назар Гущин, встал около него и снял шапку.

— Узнаешь ли, Тимофей Ильич?

— Ты, Назарко?

— Я… Проститься вот пришел… — Заглянул в лицо Тимофею, низко нагнув плешивую голову. — Уходить, значит, наладился?

— Пора уж, Назар Тихонович. — Кабы работать мог, позадержался бы еще, а то… Какая без работы жизнь? Да и косточки скучают, просят покоя…

Назар часто заморгал мокрыми глазами.

— Шибко я тебя уважал, Тимофей Ильич, за твою великую доброту. Помнишь ли, от какого позора спас ты меня? Другой не пожалел бы, а ты…

Опустился на колени и поцеловал сухую горячую руку старика.

— Я тебе, слушай-ко, Тимофей Ильич, березку ужо на могилу в ноги посажу. От засеки привезу. Выберу которая покудрявее…

— Спасибо, голубчик.

Назар встал, вытер глаза рукавами, поклонился низко Тимофею.

— Прощай, коли так…

И ушел сразу, согнувшись и опустив плечи.

Вечером зашли к Зориным Роман Иванович, Трубников, Елизар Кузовлев, Ефим Кузин — все сразу. Постояли молча у постели умирающего. Старик долго глядел на них, не узнавая. Закрыл устало глаза. Соломонида махнула рукой, чтобы уходили все.

Когда изба опустела, Тимофей задремал, тихо и ровно дыша. Сыновья стали уговаривать мать отдохнуть немного, но она осталась около мужа.

— Идите сами отдыхайте, с дороги-то. Посижу я с ним. Да и получше ему, видать, стало…

Тогда оба пошли в прохладные сени и легли там, не раздеваясь, на старый тулуп, брошенный на пол и покрытый простыней. Михаил скоро уснул, а Василий долго ворочался с боку на бок, все вспоминая, как уходил молодым из родительского дома вместе с братьями. Давно ли, кажется, было это? Вчера будто. А прокатилось с того дня тридцать лет! Вот и сам он стариком стал, и у Мишки внуки растут, а Алешка, самый младший, тоже вон уже в годах…

Думалось Василию об отце легко и хорошо. Хоть и не больно ласков был батько с сыновьями, когда вместе жили, хоть и учил, бывало, не только словом, а и чересседельником, хоть и обижал зря иной раз, но прощал ему Василий сейчас все и жалел его. Как ни суди отца, а вырастил всех троих терпеливыми, в жизни цепкими, до работы жадными и перед людьми честными.

Под утро Василий задремал ненадолго, а когда открыл глаза, Михаила рядом не было. Накинув пиджак, вышел на крыльцо. Брат сидел с папиросой в зубах на пригорочке, у старой яблони, опершись на нее спиной. Василий подошел к нему, сел рядом, спросил:

— На отца глядел?

— Глядел ночью. Ничего, спал он. Хотел я мать сменить, да отослала обратно…

Помолчали оба. Над лесом уже вздымалось огромное бледно-розовое солнце, плавясь и переливаясь, как сталь в печи. Под лучами его безмолвно пылали оранжевым пламенем в саду вянущие березы.

— Пойду еще проведаю… — поднялся Василий.

В избе было сумрачно и тихо. Мать дремала на табуретке у кровати, уткнувшись головой в ноги отцу. Устала, видно.

Отец лежал, вытянувшись и уронив худую руку с постели. Лицо его было спокойно, белая борода распушилась на груди. Не просыпался, должно быть, с вечера.

«Может, полегчало!» — подумал Василий и тихонько подошел к постели. Поправил съехавшее одеяло, стал поднимать отцу руку на грудь. Рука была холодная и тяжелая.

Василий прирос к полу от испуга и жалости. У него не хватило сил разбудить мать. Он вышел в сени, спустился в сад и, всхлипывая, сказал негромко брату:

— Мишка, умер батька-то у нас!

Оба долго молчали, опустив головы. Стояла такая торжественная утренняя тишь, что только и слышно было, как падают в саду с глухим стуком на землю переспевшие яблоки…

Вышла на крыльцо мать и, по обычаю, запричитала, завыла в голос.

И по этому тоскливому вою узнали все в Курьевке, что Тимофей Зорин ушел из жизни.

Обмывая днем тело и убирая после покойника постель, бабы нашли под подушкой измятый конверт, перевязанный накрест ниткой. Василий вскрыл его. В конверте было 500 рублей и тетрадный листок бумаги, на котором твердым отцовским почерком расписано было, кого попросить сделать гроб и вырыть могилу, кого позвать на поминки и сколько взять вина.

Братья так и сделали все, как наказывал им в завещании отец. Только насчет поминок Михаил нерешительно сказал:

— Надо ли, Васька, поминки устраивать? Оба мы коммунисты, а религиозный пережиток соблюдаем.

Василий возразил сердито:

— Испугался, что осудят? Эх ты ученый-недопеченый! Батько ведь тоже в бога не верил, и не для себя он поминки заказывал, а для людей, чтобы каждый подумал о себе: «А будет ли меня чем помянуть?» Сделаем уж все по нашему русскому обычаю…

…До самого кладбища братья несли гроб на руках, дивясь, до чего отец стал легкий. Вернулись с кладбища уже вечером.

Помянуть Тимофея Зорина пришли званые и незваные. Чтобы усадить и накормить всех, пришлось открыть двери в сени и ставить там еще два стола. Парасковья с Настасьей Кузовлевой просто умаялись, подавая угощение. Вина Василий не велел много давать: время уборочное, не перепились бы люди!

Худенькая и маленькая, мать казалась во всем черном еще меньше. Но и в горе не теряла она голову. Выпрямившись и крепко сжав губы, зорко оглядывала застолье, то и дело командуя:

— Настасья, Назару щей забыла налить!

— У Андрея Ивановича рюмки нет, Парасковья.

— Ефросинья, добавь хлеба Елизару!

— Разливай, Михаил, вино!

Когда задымились во всех тарелках говяжьи щи, поднялся за столом Елизар Кузовлев.

— Помянем, дорогие товарищи, Тимофея Ильича. Хороший человек был, земля ему пухом! Много добра я от него видел да и другие, думаю, тоже.

Назар Гущин, оглядывая всех ястребиными глазами, захрипел:

— Я вот живой сижу тут средь вас, а может, и не было бы меня давно, кабы не Тимофей Ильич…

Смигнул слезы и махнул рукой.

— Что промеж нами было, не скажу никому. Совести моей для этого не хватает. Лишь то скажу — от погибели он меня спас. Один человек только и знает здесь про это, ежели не забыл…

И повернулся тяжело к Трубникову.

— Должен ты про это помнить, Андрей Иванович.

А как не помнить было Трубникову: застал раз ночью Тимофей Ильич Назара на току с мешком колхозной ржи. Сидеть бы в тюрьме Назару десять лет, да поверил ему Тимофей Ильич, не выдал его. И сам Андрей Иванович, придя на ток, хоть и догадался тогда же обо всем, а виду не подал. Тоже в Назара поверил. Чуя сейчас тяжелое молчание за столом, сказал негромко:

— Забыл я, Назар Тихонович. Да не все нам и помнить надо.

Ложка задрожала в руке Назара, он положил ее на скатерть, захрипел упрямо:

— Сам покаюсь, как умирать буду…

А Трубников говорил уже о другом:

— Косить нас Тимофей Ильич, помню, учил. Я только что из города сюда приехал, а Роман Иванович был еще мальчишкой в то время…

— Ну и досталось же нам с тобой от него! — заулыбался Роман Иванович. — «Экие вы, говорит, бестолковые оба, да косорукие…»

С другого конца стола слышался обмякший бас Кузовлева:

— До самого смертного часа Тимофей Ильич за колхоз душой болел. А посчитать бы, сколько хлеба за свою жизнь вырастил! Целым поездом, поди, не увезешь.

Савел Иванович, разговаривая в сенях с кем-то, пьяно жалел:

— Трудолюбивый был старик, правильный… Пожить бы ему еще!

Сыновья растроганно слушали все доброе об отце, и, когда люди разошлись, Василий сказал:

— Не убивайся, мать. Дай бог всякому так прожить, как батько наш.

Она вздохнула, выпрямилась и приказала спокойнее:

— Будете завтра оградку отцу заказывать, пусть пошире сделают, чтобы и на меня хватило. А ты, Алексей, покрась ее, как поставим, да попригляднее, голубенькой краской. Слышишь?

Не успел Роман Иванович с гостем после завтрака день свой распланировать, как под окнами остановилась и уткой закрякала бежевая «Победа». Потом дверца ее открылась, на землю ступила нога в большом желтом туфле и клетчатом носке…

— «Сам!» — обеспокоенно сунулся в окно Роман Иванович.

Нога убралась опять. И тут из машины, как из глубокого колодца, долетел приглушенный тонкий крик:

— Выходи, Роман Иванович, по епархии твоей поедем!

И немного погодя:

— А где твой гость?

— Тут.

— Зови его с нами.

За неделю дважды пытался Трубников увидеть секретаря райкома, но ни разу не заставал его на месте: Додонов метался по району из конца в конец на своей «Победе» с утра до ночи.

И вдруг такая неожиданная возможность поговорить с ним!

А поговорить было о чем: успехи степахинских колхозов не только обрадовали, но и тревожно озадачили Трубникова. За невинной маленькой курьевской показухой с переводом Тимофея Зорина в «коммунизм» начал он подозревать большую, районную показуху.

Но сколь сильно закусили удила районные руководители в своем стремлении выскочить вперед во что бы то ни стало? По честному ли недомыслию и горячке, как Роман Иванович, выдают они желаемое за действительное, или же из хвастовства, из честолюбия, из карьеризма? И понимает ли сам Додонов, куда эта показуха ведет и чем она обернуться может?

С этими мыслями и вышел Трубников за Романом Ивановичем на улицу.

— Ну, здравствуйте! — легко вылез навстречу из машины рослый, бурый от загара, здоровяк со светлым хохолком на макушке. Подал Трубникову мягкую ручищу. — Слыха-ал, слыха-ал, от старожилов здешних слыхал про вас…

Вглядываясь пронзительно в белое худое лицо Трубникова, пожурил Романа Ивановича:

— Плохо гостя кормишь, краше в гроб кладут…

И, должно быть, стыдясь перед лектором своего могучего здоровья, смущенно повел широченными плечами, а обе ручищи спрятал конфузливо в карманы полотняной куртки.

— Жаль, не пришлось вас послушать. Уезжал я. Хорошо помогли вы активу районному своей лекцией, спасибо. А то растерялись тут у нас некоторые руководящие товарищи после разоблачения культа личности. Все у них в головах переворотилось, а значит, и народу ничего толком они сказать не могут. Очень полезно было им областного лектора послушать…

Открыл дверцу к шоферу, скомандовал:

— Поехали!

В глубине машины, в самом углу, уже сидел кто-то в сером плаще, без кепки, со встрепанным пшеничным чубом. Ни бровей, ни губ, ни носа не видно было на пропеченном лице, похожем на овальную румяную булку, из которой торчала, однако, папироса.

— Наш эмтэесовский агроном! — представил Додонов.

Агроном протянул из дыма круглую темную руку, сказав отрывисто:

— Зоя Петровна!

Не успел оторопевший Трубников на место усесться, как влез Роман Иванович, придавил его крепко к мягкому горячему боку агронома, и машина ринулась проулком в поле.

— Во многих ли колхозах с лекцией побывали? — весело обернулся к Трубникову Додонов.

— В трех только…

— Ваше впечатление?

— Пока все приглядываюсь, да примечаю, рано еще судить… — уклонился Трубников от прямого ответа, не желая походя говорить о серьезном деле.

— Ну, ну! — благодушно разрешил Додонов. — Перед отъездом загляните ко мне, побеседуем.

— Непременно, — улыбнулся Трубников, — только чую, придется мне спорить с вами…

— Зачем же откладывать? — разом сбросил с себя благодушие Додонов. — Спорить так спорить.

И пригрозил полушутливо:

— Только имейте в виду, никогда противникам спуску не даю. А рука у меня тяжелая.

— Вижу! — тоже пошутил насмешливо Трубников. — Но трудно вам пристукнуть меня: я ведь на партучете состою не у вас, да и в обкоме работаю нештатным.

— Не беспокойтесь, выговор хлопотать вам не буду! — всерьез обиделся Додонов и полез напролом.

— Итак, что же вам у нас не нравится? Говорите прямо, люди свои!

— Ну, что ж, раз настаиваете, скажу: стиль руководства не нравится. И вот почему…

Не дослушав даже, Додонов круто оборотился весь к Трубникову.

— Это вы серьезно?

И прицелился в лицо ему острым, настороженным взглядом.

— Сами понимаете, это утверждение потребует фактов…

— Факты будут.

Все примолкли неловко в машине.

— Двор-то новый гостю показывали? — через плечо спросил Романа Ивановича Додонов.

— Не успел! — завозился тот на месте смятенно.

— Показать надо.

И погордился перед областным лектором:

— Во всей области такого нет! Шефы строят. Нынче вот оборудуем его к зиме…

Машина повернула вправо, огибая деревню. На угоре, где строили когда-то первый коровник, увидел Трубников длинное шлакоблочное здание, крытое шифером, с зелеными дверьми по краям и зелеными же воротами в середине. По бокам ворот белели не то колонны, не то пилястры.

Будь окна в здании чуть пониже, и не подумал бы, что это скотный двор. Трубникову доводилось даже встречать в таком здании научно-исследовательский институт.

— Хорош! — потянулся он к окну. — Во сколько же обошелся?

— В общем-то полмиллиона… — застеснялся вдруг Роман Иванович, сдвигая кепку на нос.

— Парфенон! — восхитилась усмешливо Зоя Петровна, еще шире открывая окно. — Храм Афины Паллады. Правда, на водонапорную башню денег у колхоза не хватило, доярки и сейчас ведрами воду носят. Но уж зато коровам сколько радости: ходят мимо нового двора и улыбаются. От одного погляда надои повысили…

Трубникова удивило, что Додонов не ответил ничего злоязычной Зое Петровне, только шея у него зарозовела.

Подъехать поближе к новому зданию было нельзя, столько мусору валялось вокруг. Шофер подрулил к старому коровнику, и все стали вылезать из машины.

У ворот коровника стоял чей-то мотоцикл с коляской, а вокруг него толпились, громко смеясь и разговаривая, доярки.

Долгоногий парень в лыжных штанах и синем берете уже взобрался на седло мотоцикла и взялся за руль, собираясь ехать, но женщины не отпускали его, донимая, видно, расспросами…

— Что случилось? — с ходу закричал весело Додонов.

Женщины оглянулись разом, умолкли и расступились.

— Да вот подружку провожаем, товарищ Додонов, — загораживая кого-то собой, как наседка цыпленочка, выступила грудью вперед Настя Кузовлева.

— Кого провожаете? — обеспокоился Додонов.

— Клюеву Нину.

— Куда?

— Замуж выдаем! — окатила его счастливой улыбкой Настасья. — В город уезжает.

— Подождите, — уже встревоженно взял себя за хохол Додонов. — Лучшая доярка района, и — вдруг в город! Почему? Зачем? Не понимаю!

— Так ведь жених-то у нее там работает! — сердясь на мужскую бестолковость секретаря, принялась объяснять ему Настасья. — Он, Юрка-то, хоть здешний, а после армии на завод сразу ушел. Теперь вот и Нину к себе забирает…

— Как же это можно допустить?! — возмутился Додонов, оглядываясь. — Где она?

Зоя Петровна фыркнула сзади:

— Интересно, как же это можно не допустить?!

Настатья с ревнивой опаской отступила в сторону, чтобы показать невесту. Разряженная, в светлых кудряшках, невеста уже сидела в люльке мотоцикла с маленьким чемоданчиком на коленях и горько плакала.

— Ну конечно! — обрадованный ее слезами, укорил горячо Настасью Додонов. — Легко разве из родного колхоза уезжать?! Вытолкнули девку и рады. Люди из города в колхоз к нам возвращаются, а вы ее…

Нина заплакала еще пуще, пряча в платок покрасневшее лице.

— Поплачь, поплачь… — не слушая Додонова, утешала ее весело Настасья. — Невесте да не поплакать!

— Уж вы, тетя Настя, на свадьбу-то приезжайте с Елизаром Никитичем… — всхлипывая, просила Нина. — Заместо родителей у меня будете…

— Приедем, милая. А вы с Юрой в гости к нам. Как родных примем…

Додонов меж тем отыскал строгими глазами Романа Ивановича.

— Где же ты раньше-то был? Лучших людей из колхоза отпускаешь.

Роман Иванович только плечи молча поднял.

— Надо было с женихом потолковать, — принялся выговаривать ему Додонов, — да убедить его, чтобы сам он из города в колхоз переехал к невесте. Уж я бы…

— Да вон он сидит, потолкуйте с ним сами… — усмехнулся Роман Иванович.

Додонов поднял голову на притихшего за рулем парня и тучей двинулся на него.

— Здравствуйте! — подал сердито руку. — Вы что же это, девиц тут у нас крадете?! Лучшую доярку выхватили и увозите невесть куда и зачем…

— Почему невесть куда? — оробел от неожиданности парень. — В город, товарищ секретарь, на завод…

— Кем же вы на заводе работаете?

— Шофером.

— А сколько получаете?

— Да дело не в заработке. Я в колхозе, может, и больше заработал бы…

— А в чем же тогда?

Жених нахохлился, неприязненно и обеспокоенно глядя на Додонова из-под сдвинутых бровей.

— Просто решил в городе жить…

— А квартира там есть?

— Перебьемся как-нибудь годик на чужой, потом дадут… Сейчас жилья много строят.

— И все-таки, — спросил Додонов уже с досадой, — почему же вы из колхоза уезжаете?

Передернув плечом. Юра вызывающе сказал:

— А что мне тут делать? Я хочу на механика учиться. Нынче вот в техникум вечерний поступаю…

Додонов помолчал озадаченно.

— Ну, а Нина что делать в городе будет?

— Тоже работать. И учиться. Десятый класс окончит, а потом поглядим.

— Учиться и здесь ей можно! — не отступался Додонов.

— Где же это можно-то?! — обозлился вдруг Юра — Ни выходных, ни подмены. Три раза начинала она в вечерней школе десятый класс, и пришлось в конце концов бросить…

— Ну, это мы организуем! — уверил Додонов.

— Раньше думать надо было, — отвернулся Юра и заключил решительно:

— Вообще, товарищ секретарь, хочется пожить культурно. А здесь что? В кино и то не вдруг попадешь: клуб-то из сарая, а в нем 60 мест на две деревни. Я уж не говорю о всем другом прочем…

Он хотел добавить еще что-то, раздумал, отмахнулся и замолчал.

— Так, так… — обидчиво покачивал головой Додонов. — Вот вы уедете, другой уедет, третий… А кто же здесь за вас клубы да столовые, пекарни да прачечные строить будет? Да и нельзя все это сразу поднять. Придется подождать с культурой. Надо вон скот определить сначала на место, зернотоки, сушилку строить. Верно, Роман Иванович?

— Мне ждать некогда, — взялся Юра за руль, — я жить хочу, мне образование и профессию добрую получить надо, пока годы не ушли… А насчет колхоза — может, у меня тоже сердце обрывается из-за того, что уезжаю.

И с сердитой торопливостью принялся давить ногой на педаль. Но сколько ни лягался, мотор молчал.

Сама не своя от волнения, страха и счастья, невеста сидела в люльке, как мраморная.

— Ведь надо же так случиться?! — виновато стал оправдываться перед ней будущий супруг, заглядывая в бак. — Горючее кончилось. Забыл с вечера проверить…

— Ну вот, — по-мальчишески возликовал Додонов и сел на бревно закуривать. — Никуда вы теперь не уедете. Придется обоим в колхозе жить…

Смущенный общим смехом, жених растерянно оглядывался, потряхивая черной челкой. Потом решительно пошел к райкомовекой машине.

— Браток, дай литра два горючего, — в отчаянии попросил он шофера, — мне только до МТС дотянуть, а там…

— Не давай! — закричал Додонов с места страшным голосом.

Все захохотали.

— Ну как тут не дать, Аркадий Филиппович, — вылез из машины шофер, — в такой беде сам пропадай, а товарища выручай…

Пока заправляли мотоцикл горючим, Додонов шутливо пугал невесту:

— Пропадешь ты с таким отчаянным. У него и глаза-то как у разбойника… Не езди.

Нина впервые улыбнулась, украдкой глянув на жениха с затаенной гордостью.

Тот уже сидел в седле.

— Будьте здоровы!

И насмешливо подмигнув Додонову, дал газ. Мотоцикл с громом скатился под угор, попетлял тропками и выскочил на шоссе. Синий берет птицей понесся над хлебами.

Глядя туда из-под ручищи, как былинный богатырь, Додонов ругался встревоженно и восхищенно:

— Обрадовался, лихач! Так и убиться недолго…

Повернулся к Роману Ивановичу грозно:

— Такие кадры упустить, а?!

— Пускай едут! — огорошил его Роман Иванович. — Придет время, вернутся. А не вернутся, людей у нас хватит. Только учить их надо здесь, на месте, да культуру деревни быстрее поднимать…

Они яростно заспорили, идя к машине. А Трубникова остановила за рукав Настасья, горячим шепотом спрашивая:

— Правду ли, Андрей Иванович, говорят, что опять работать у нас будете?!

Не переставал дивиться на нее Трубников: никак не соглашается стареть баба! На щеках — пожар, глаза искрят, бровями, что крыльями, так и взмахивает. А убрала под косынку седеющие волосы, вовсе помолодела.

Отшутился от нее:

— Боюсь ехать сюда опять. Забыл, думаешь, как ты меня встретила, когда я на коллективизацию приехал?! Снегу в штаны грозилась мне насыпать…

— Ой, да полно уж вам, Андрей Иванович, старое-то поминать! — запылала еще пуще Настасья. — Стыдобушка прямо!

— Ну как с фермой управляешься? — уже серьезно спросил Трубников. — Говорили мне, будто бы по району самые высокие надои на вашей ферме…

— Да что из того толку! — разом рассвирепела Настасья. — Убыток один колхозу от этих надоев. Коров-то шоколадом только не кормим, а так все им даем… Такую добрую рожь нынче на подкормку скосили, заревела я прямо. А что сделаешь? Роман-то Иванович не хотел бы, да заставляют его из района…

Все уже сидели в машине, когда Трубников попрощался с Настасьей.

Дорога пошла хлебами, как просека в лесу.

С телеграфного провода, завидев людей, комком свалился ястреб, расправил крылья и бесшумно-понесся над самой пшеницей. Провожая его глазами, Роман Иванович пожаловался озабоченно:

— Подгоняет нас лето нынче здорово! Сеноуборку еще не закончили — рожь поспела. Только управились с рожью — пшеницу надо жать. Овес тоже вон белый весь! И тимофеевку скорее убирать надо — перестоит. А вчера озимые начали сеять… и ничего отложить нельзя ни на один день!

— Имей в виду, по радио дождь обещают, — припугнул Додонов, — а ты все еще в хвосте сводки. В чем дело? Вези, показывай, как у тебя раздельная уборка идет.

Роман Иванович сказал что-то шоферу, и тот стал вдруг заворачивать вправо, к молодому березнячку на краю поля, где белели две палатки и курился синим дымком полевой вагончик.

— А мясо почему не сдаешь? — требовал Додонов. — Район полтора плана сдать обязался, а ты еле-еле в план укладываешься. Есть в городе мясо, товарищ капитан?

— Пока еще не хватает, — ответил Трубников. — Но за молоком очередей нет.

— Еще годик-два, и мы завалим город мясом! — хвастливо уверил его Додонов, а Роману Ивановичу приказал:

— Сдавай два плана, не меньше.

— Невыгодно, Аркадий Филиппович, сдавать сейчас, — начал тот неуверенно обороняться, — пускай поотгуляется скот. Осенью сдадим побольше…

— Ты это обкому попробуй сказать, а не мне. Взяли обязательство — выполнять надо.

Роман Иванович прикусил язык, но ненадолго:

— Если подрежем скот нынче, прирост поголовья трудно будет обеспечить…

— Стране нужно мясо! — оборвал сухо Додонов. — Где хочешь, бери, а сдавай. Я вообще замечаю — сдерживаешь ты в колхозе развитие животноводства. Почему?

— Убыточно. Не под силу пока такой прирост, какого требуешь… Да и кормов еще не хватает.

— Убыточно? — сощурился сердито Додонов. — Жмотом ты стал! Откуда же тогда деньги у тебя? Ссуду брал небольшую, а строишь коровники, телятник, картофелехранилище…

— Это на доходы от конопли, за которую вы мне выговор влепили! — усмехнулся невесело Роман Иванович и объяснил Трубникову:

— Меня Бесов Кузьма научил деньги зарабатывать. «Посей, говорит, Ромка, в Пригорском поле коноплю, — озолотишь колхоз». Я послушался, распахал клеверище, посеял. Такая, брат, конопля вымахала, насилу убрали. Выговор за нее получил и триста тысяч…

— Разве Кузьма Матвеич здесь?! — изумился Трубников.

— Здесь. Забыл я тебе о нем сказать. Да сам его сейчас увидишь, сторожем он тут, на полевом стане…

— Представьте, — обратился к Додонову Трубников. — Раскулачивал я его в свое время, а сейчас вот встретимся…

— Любопытно, — недовольный чем-то, отозвался Додонов рассеянно.

На истоптанной лужайке, неподалеку от вагончика, стоял обшарпанный ходок, к нему привязана была за повод рыжая с проседью лошадь с измызганным хвостом. Она дремала, закрыв глаза и отвесив дряблую губу.

— Сейчас узнаю, где жатка лафетная у нас работает, — сказал Роман Иванович, вылезая из машины.

Все трое пошли в вагончик. Там около чугунной печки сидел на полу остроносый лысый старик в ватнике и подшитых валенках. Обняв колени, он задумчиво глядел в огонь припухлыми бесцветными глазами.

«Узнаешь своего старого приятеля?» — тихонько толкнул в бок Трубникова Роман Иванович и громко закричал:

— Здорово, Кузьма Матвеич!

Старик встрепенулся и поднял голову. Серые растрепанные усы шевельнулись от улыбки, обнажив два желтых зуба.

— Здравствуй, Рома, — просипел, вставая.

— Где жатка сейчас?

— Сашка-то? С утра уехал.

— Не слышит, старый пень, — вполголоса добродушно выругался Роман Иванович и снова закричал:

— Да я не про учетчика спрашиваю, а про Бурова. Где он жнет, говорю?

— Ладился в пятое поле ехать.

Додонов, потянув носом, с досадой поскреб в затылке.

— Мотаешься, мотаешься, поесть даже некогда. Ты бы хоть покормил, Роман Иванович…

— Проверить хотите, как механизаторов кормим? — засмеялся Роман Иванович. — Сейчас.

В вагончике было уютно, домовито: чисто выметенный пол, марлевые занавески на окнах, горшок с цветами на столе. Нагоняя дрему, шлепали мягко ходики на стене. Чья-то новая гармонь стояла на нарах.

Пока старик подавал на стол щи с бараниной и гречневую кашу, Андрей Иванович громко спрашивал его:

— Как живете тут?

— Спасибо, не жалуюсь.

— Работа не в тягость?

— Ну, какая это работа?! — усмехнулся старик. — Санатория, а не работа.

А Роман Иванович объяснял Додонову:

— Яшки Богородицы брат… Года три, как из высылки приехал. Сказывает, хорошо там обжился, нужды не видел. Сыновья у него вернулись в орденах с войны, женились и разъехались кто куда. А его потянуло в родные края. Продал дом, скотину, да сюда вот и приехал. Поклонился собранию в ноги: «Примите, дорогие граждане, в колхоз!»

— Приняли? — счастливо засмеялся Трубников.

— А чего же не принять? Да и куда его денешь? Работал сначала конюхом, потом, вижу я, тяжело старику. Пристроили вот сюда сторожем. Ребята им довольны, не обижают.

— Старые замашки у него не проявляются?

— Нет. Работает честно, старается. Но иной раз, видно, скребет у него на сердце. Зашел как-то в свой бывший дом, где сейчас магазин сельпо, и говорит Косте Гущину, заведующему: «Худо хозяйствуешь, Константин». — «А что?» — «Я этот дом на сто лет строил, а вы его в двадцать сгубили. Нижние-то венцы вон сгнили, да и крыша дырявая. Давно бы я на месте Советской власти такого хозяина, как ты, в шею отсюда выгнал».

Додонов, приглядываясь к старику, проворно работал ложкой, а Роман Иванович продолжал:

— Костя от этих слов побелел весь даже. «Тебе, говорит, Кузьма Матвеич, все еще своего добра жалко? Мечтаешь, поди, обратно его получить?» А тот ему отвечает: «Свой-то дом у тебя, Константин, целехонек, как я погляжу. А ведь мы с тобой одного году строились. Вот и сообрази теперь, о чьем ты добре больше печешься, о своем или о казенном!»

Думая, что старик не узнал его и будет откровеннее с чужим человеком, Трубников не утерпел, спросил:

— Как свою жизнь теперь понимаете, Кузьма Матвеевич?

Старик подсел к столу, закурил трубку. Серые кустики его бровей поднялись, в сонных глазах что-то блеснуло.

Он долго вглядывался в Трубникова, но, казалось, не узнал, потому что спросил безучастно:

— Это вы насчет чего?

— Да вот, говорю, потерпели вы в свое время от Советской власти. Обиду, поди, имеете?

Старик молчал, разглядывая на руках обломанные ногти. Должно быть, не слышал или не понял, о чем спрашивают. Но вдруг он поднял голову и подмигнул Трубникову загоревшимся глазом.

— Перехитрил ты меня тогда, успел-таки подрезать под корень вовремя. Умен!

И пожалел насмешливо:

— А себя вот перехитрить не мог. М-мда. Где отбывал-то, родненький?!

— Напрасно радуешься, Кузьма Матвеич: не сидел я.

— Да рази ж я радуюсь, господь с тобой! — всхлопнул старик руками. — Слух был, потому и говорю. А ждал я тебя там, это верно. Как взялись вы сами себя сажать, затосковал, помню, даже. Гляжу, едут к нам ваши, а тебя все нету и нету…

— Жалеешь, что не дождался? — засмеялся Трубников уже весело. — А я вот тебя дождался! И не жалею, что вернулся ты, а радуюсь…

Старик выпрямился.

— Это верно, гражданин Трубников, не к чему нам старые обиды вспоминать, коли новых нету.

Подумал и сказал вдруг твердо и неожиданно:

— Я на себя, уважаемый гражданин Трубников, как со стороны гляжу сейчас. Кабы не освободил ты меня от собственности тогда, многих бы я по миру пустил. Хошь верь, хошь не верь, а считаю — не могла поступить со мной иначе Советская власть. Все это после понял я. В высылке. А сначала-то, каюсь, зубами скоблил. Виноват был, конечно, перед людьми, что там говорить. Тяжким трудом искупляться пришлось. К тому же своих ребят шибко жалел, им дороги не было из-за меня в настоящую жизнь. Но Советская власть, спасибо ей, не злопамятная. И меня вот призрели, не оттолкнули…

Вернулся Роман Иванович.

— Бурову скажи, Кузьма Матвеич, что завтра с утра приеду, пусть подождет.

— Скажу.

Старик вышел проводить их, бросил охапку свежей травы лошаденке и, не оглядываясь, пошел обратно.

— А к убийству Ивана Михайловича непричастен он? — спросил Додонов, когда выехали на дорогу.

— Думаю, нет, — уверенно ответил Роман Иванович. — Кабы причастен был, не вернулся бы сюда. Совесть не пустила бы.

И высунулся вдруг в окно, то ли увидев что, то ли к чему прислушиваясь. Все тоже потянулись к окнам. Даже безмолвный шофер сбавил ход и опустил стекло. Два голоса — мужской и женский — крепко обнявшись, словно кружились в танце над полем в застывшем знойном воздухе.

— Петь начали в колхозе-то у нас! — радостно удивился Роман Иванович и вздохнул: — Давно я песен здесь не слыхал.

Все посветлели, приумолкли, призадумались.

— Примечайте, товарищ лектор! — напомнил Трубникову Додонов.

— Я все примечаю! — серьезно ответил тот.

Покружив полевыми дорогами, выбрались на большой пустырь, откуда рукой подать было до МТС. В конце пустыря одиноко белела в густом бурьяне заброшенная церковушка, зияя черными глазницами окон и вызывающе скалясь колоннами. Даже на крыше ее вырос бурьян, словно поднялись от злости дыбом зеленые волосы.

Вспоминая, с каким воодушевлением закрывали в тридцатом году эту церковушку и как наивно радовались тогда, что религии пришел конец, Трубников спросил:

— Много у вас верующих в районе?

— Нет, немного… — замялся Додонов, — хотя, конечно, есть! Церковь действует в Белухе.

— Стало быть, не знаете сколько. А праздники религиозные соблюдают еще кое-где?

— Кое-где! — фыркнула Зоя Петровна, обволакиваясь дымом. — В самый сенокос по три дня гуляли в некоторых бригадах, а в Белухе — всем колхозом…

— Ну, зачем же преувеличивать?! — недовольно поморщился Додонов. — Все время антирелигиозную пропаганду ведем, доклады, лекции проводим. А зимой даже бывший поп к нам приезжал из области. Разоблачительную лекцию для районного актива читал. Очень полезная лекция.

Въехали в пустой двор МТС. На местах, где стояли комбайны, успела уже вырасти крапива. Посчитав крапивные островки, Трубников позавидовал обрадованно: «Широко живут! На каждый колхоз комбайнов десять да тракторов, поди, штук пятнадцать! А мы тут до войны что имели?»

Пока Додонов с Романом Ивановичем искали зачем-то директора, Трубников заглянул в диспетчерскую.

Красноглазый парень, взлохмаченный и озабоченный, кричал по рации:

— Иван Егорович, сколько вчера убрали комбайнами?

Невидимый Иван Егорович отвечал издалека задорно:

— Шестьдесят три!

— А кто у вас впереди идет?

— Впереди? Рыжиков. Вчера 20 гектар убрал на самоходном.

— А за декаду сколько?

— Сто восемьдесят пять.

— Передай ему, что Власов убрал за декаду сто девяносто семь.

Иван Егорович ошарашенно помолчал и вдруг всполошился испуганно:

— Этого не может быть! Нашего Рыжикова никто еще не обгонял пока…

— Раз говорю, значит, может.

На столе зазвенел без передышки телефон. Вася схватил трубку и, не отрывая ее от уха, кинулся к большой карте полей, густо поросшей красными флажками. Каждый флажок здесь обозначал, видно, комбайн. Вася переставил один красный флажок: значит, комбайн переехал на новый массив. Заменив другой желтым, он тут же схватил вторую телефонную трубку.

— Алло! Прошу механика! Николай Петрович, выезжайте сейчас же с дежурной аварийной в пятое поле. Стоит комбайн. Поломка.

А по рации кричал кто-то взахлеб сквозь железный стрекот и ликующий гул моторов:

— Вася, мы на четвертом, принимай скорее сводку!

Шум и жар трудового сражения все нарастал, все накатывался и накатывался оттуда могучим прибоем…

Простоял бы, поди, Трубников завороженно целый час тут, кабы Роман Иванович не позвал его.

Идя за ним к машине, гость восхищенно ахал и ругался:

— Ну как не стыдно вам, имея такую технику, хвастаться своими урожаями! Да мы перед войной здесь по двадцать пять центнеров пшеницы получали…

Ни Роман Иванович, ни Додонов не ответили ему. В машину сели все, не глядя друг на друга.

Долго ехали, сердито слушая тяжелый стук колосьев по кузову.

— Стой! — закричал вдруг Додонов, на ходу открывая дверцу — Почему у тебя, Роман Иванович, пшеница нынче такая чахлая на этом массиве?

— Дождя весной мало было, сгорела… — виновато принялся объяснять Роман Иванович и шутливо укорил агронома:

— Это, Зоя Петровна, твое дело — дождь вовремя обеспечивать. Ты представитель МТС, у тебя вся наука и техника в руках. Не могу же я молебен от засухи заказывать!

Зоя Петровна не осталась в долгу, показала из угла зубки.

— Я вас, Роман Иванович, с осени предупреждала, что поле это высокое, засухи боится, его без отвала пахать надо, по Мальцеву. А вы послушались? Ну и не хоронитесь за мою спину.

Она все больше и больше нравилась Трубникову. У нее сейчас и нос вдруг обнаружился на пропеченном лице, вздернутый такой, дерзкий нос, и рот проступил явственно при улыбке, большой, зубастый, а глаза хоть и вылиняли на солнце, но так и стригли под корень. Одного не мог угадать Трубников, сколько ей лет: под загаром не видно было ни одной морщинки.

В стороне забелел зонт комбайна. Мелькнула в пшенице синяя кепка Кузовлева. Бригадир шел по меже, заложив одну руку за ремень, а другой держа колос. Высокая пшеница провожала и встречала его, кланяясь чуть не до земли.

— Елизар Никитич! — закричал в окно Роман Иванович. — Лафетную пробовали?

Кузовлев поглядел из-под ладони на приезжих и вышел к ним неторопливо на дорогу. Поздоровался со всеми, вытер платком лобастую голову.

— Пробуем.

Додонов как только вышел из машины, так и вонзился глазами в большую желтую заплату среди поля.

— В чем дело? Откуда здесь столько сорняков? — налетел он с ходу на Кузовлева. — Как же вы семена проверяли? Что за безответственность? Кто виновник?

Кузовлев кашлянул в кулак, неуверенно глянул на Додонова исподлобья.

— Если скажу правду, Аркадий Филиппович, не обижайтесь…

— Ну, что за чушь?! — Расправил плечи Додонов, чем-то, однако ж, обеспокоенный. — Говори смело.

— Это я по вашему указанию весной сеял… — стыдливо надвинул кепку на глаза Кузовлев. — Вы тогда приехали и взбучку мне дали за то, что кругом сеют все, а я выжидаю. Струхнул я, откровенно сказать. Взял да и посеял в тот же день гектаров восемь, раз вы мне велели. А больше не стал. Думаю, может, вы другой обратно поедете. Так оно и вышло. Ну, я обождал после этого еще два дня, пробороновал, а потом уже и стал сеять, по-настоящему…

Начав слушать Кузовлева с плохо скрытой тревогой, Додонов дослушал его уже совсем румяный. Но не потерял, видно, надежды вывернуться.

— Не в этом суть, товарищ Кузовлев, — заговорил он внушительно, — сроки сева тут ни при чем. Верно, агроном?

— Нет, не верно, — без жалости дорезала его Зоя Петровна. Она уже вылезла из машины и оказалась не по характеру маленькой, мягкой и круглой, как уточка. Одернув платье, принялась отряхиваться и торопливо расправлять на себе помятый плащ, словно перышки чистила. Не подошла, а подплыла к Додонову, держа прямо голову и не качаясь.

— Раз посеяли пшеницу в непрогретую землю, долго не взойдет, — услышал Трубников ее резкий, отрывистый голос, — а сорнякам холодная земля нипочем, они опередят пшеницу в росте и заглушат ее. Надо было обождать, пока сорняки взойдут, да землю прокультивировать, а потом уж пшеницу сеять.

Казалось, не лицо багровеет у секретаря райкома, а седеют волосы.

Все замолчали напряженно, ожидая грозы. Она разразилась тут же. Теребя побелевший хохол на макушке, Додонов грозно рыкнул на… Кузовлева:

— Так зачем же ты поддался мне?!

И улыбнулся вдруг такой широкой, обезоруживающей улыбкой, что все рассмеялись весело, с облегчением.

— Ну уж сегодня, Аркадий Филиппович, я вам не поддамся… — решительно покрутил головой Кузовлев.

— В чем? — так и вскинулся Додонов. — Напрасно вы заключили из этого случая, будто я мякиш…

— А в том, что не буду раздельную уборку делать по-вашему, — упрямо досказал Кузовлев, — не хочу хлеб гноить.

— Не забывайтесь, товарищ Кузовлев, — суровея сразу, предупредил Додонов. — Вот уж за это своевольство отвечать вам придется. Понятно?

— И отвечу! — поднял голову Кузовлев. На крутой лоб его крупной росой выпал вдруг пот. — Вы приказываете косить пшеницу на низком срезе. Зачем?

— По опыту колхоза «Пламя».

— Ездил я вчера туда, — облизнул сухие губы Кузовлев. — И скажу вам, Аркадий Филиппович, не разобрались вы толком в этом новом деле, потому что не посоветовались со знающими людьми. Участок для опыта выбрали неудачный, рожь на нем редкая, да еще низкорослая. Такую рожь вообще раздельно убирать нельзя, А вы скосили-то ее на низком срезе. Да разве будет она держаться на такой низкой и редкой стерне? Вся, конечно, провалилась на землю. А тут еще дождики пошли, стебли у ней почернели, зерно прорастать начало. Колхозники граблями убирают ее сейчас да ругаются вовсю. То же и с пшеницей нынешней получится, ежели подвалите на низком срезе…

— А ну покажите, как сами жнете! — ринулся к жатке Додонов.

Увидев там незнакомого человека в шляпе и дымчатых очках, спросил недовольно:

— Это кто?

— Тимофея Ильича покойного сын, инженер, — сказал Роман Иванович, — отца хоронить приезжал да остался вот погостить. Интересуется, как машины ихнего завода работают…

— Ну, ну… — сразу громко и сердито заговорил Додонов. — Давно пора бы.

Здороваясь с Михаилом, оглядел его, прищурясь.

— Поломка, что ли?

За него ответил густым басом высокий усач с гаечным ключом в руке:

— Сейчас поедем, товарищ Додонов.

— А почему стояли?

Усач замялся, взглянув на Михаила.

— Прилаживали тут ребята приспособление одно…

И бодро заключил:

— Теперь пойдет!

— У вас пойдет, а вот как у других механизаторов, это мне пока неизвестно… — взглянул опять недоверчиво на Михаила Додонов. — Вы учтите, товарищ инженер, что нам во время уборки некогда ошибки конструкторов исправлять.

Михаил насупился, покраснел, но сказал вежливо:

— Учтем.

Кузовлев махнул рукой трактористу, чтобы ехал.

— Вот глядите! — присел он на корточки, когда агрегат тронулся. — Весь валок лежит на стерне.

Додонов тоже присел, кряхтя.

— А если пшеница будет реже? — сердито спросил он.

— Надо жать ее не на полный хедер, тогда валок будет меньше и удержится.

— А если начнутся дожди? — придирчиво допытывался Додонов.

Зоя Петровна тоже присела рядом с ним, усиленно мигая Кузовлеву.

— Нам с Елизаром Никитичем дождь не страшен! Пусть льет хоть неделю. Валок-то, видите, на стерне лежит, как крыша. Сверху солнце будет его сушить, а снизу — ветер. Через два дня после дождя молотить можно будет.

Додонов сумрачно поднялся и пошел к машине. Все нерешительно потянулись за ним.

Усталый шофер сладко спал на баранке, забыв выключить радио.

Спокойно и бесстрастно диктор сообщал, что правительство Чехословацкой Республики серьезно обеспокоено плохими видами на урожай в нынешнем году и что в среднем по Республике ожидается сбор не больше восемнадцати центнеров пшеницы с гектара вместо обычных двадцати пяти.

Все переглянулись, не говоря ни слова. Додонов ошеломленно и тонко крякнул, Роман Иванович принялся озадаченно скрести ногтями небритую щеку, напустив густые брови на глаза, а Кузовлев низко нагнул крутолобую голову, словно бодать кого собрался.

Поняв, что не место и не время сейчас итожить спор свой с лектором, Додонов заторопился:

— Теперь мы в Белуху, а оттуда — в райком. Ты, Роман Иванович, поедешь с нами, а вы, Елизар Никитич, проверьте тут с Зоей Петровной способ ваш хорошенько, и к пяти — оба на экстренное бюро…

— Аркаша! — с удивлением услышал Трубников зазвеневший вдруг заботой и участием голос Зои Петровны. — Обедать приезжай домой. Ровно в три.

Додонов грохнул дверцей, будто выстрелил.

— Ну, Васька, пора домой собираться! — объявил неожиданно брату Михаил, сбегая по ступенькам крыльца в сад, где Василий с Алексеем чистили рыбу.

— Успеем! — лениво поднял Василий белую голову. — Поживем еще хоть недельку у матери.

Михаил фыркнул на него:

— Тебе все лето можно тут брюхо греть, ты на пенсии, а я через пять дней на заводе быть должен.

За три недели Михаил отоспался, посвежел, немного даже округлился на материнских блинах и на парном молоке, но добрее не стал. Ко всем прицеплялся, над всеми посмеивался, всех задирал. Ероша мелкие серые кудри, подошел к берестяной кошелке с рыбой, небрежно ткнул ее узконосым туфлем, заглянул внутрь.

— Где ловили?

— В Иваньевском… — нехотя ответил Василий, ожидая какой-нибудь каверзы от брата.

— Одни щурята, гляжу я, да пескари… — разочарованно отвернулся Михаил. — В Иваньевский плес не только ведь щуки, а и осетры заходят с паводком…

— Взял бы да поймал, — огрызнулся Василий, — чего же ты моих щурят одних ешь?

— От нужды и кошка траву жует! — грустно вздохнул Михаил. — Уж я, кабы время было, поймал да угостил бы тебя свежей осетриной. А ты вот, бездельник, пичкаешь меня заморенными пескарями…

— У тебя, Мишка, я это давно замечаю, с печенкой что-то неладно, — обеспокоенно сказал Василий. — Или, может, желчь в тебе разлилась. Больно ты злой стал! Самая первая примета: если человек на всех кидается, значит, печенка у него болит. Как приедем домой, валяй сразу в поликлинику. Такую болезнь запускать нельзя.

Михаил бережно поддернув брюки в коленях, присел на траву.

— Я ведь, Васька, всерьез тебе говорю: пойдем собираться, а то я один уеду.

Потряхивая рябого пескаря на ладони, Василий сказал с укором, после долгого раздумья:

— Приехали мы в родное гнездо, Мишка, отца похоронили… У нас горе, у матери — вдвое. А ты… бежать торопишься!

— Кабы я в отпуск приехал сюда! — взъелся обиженно Михаил. — А меня и всего-то на две недели отпустили, включая дорогу. Хорошо еще, что начальство задание попутно дало — новые машины в эксплуатации проверить…

— Ну и проверяй, не спеши! — посоветовал Василий, ловко вспарывая живот пескарю.

— Я проверил. Чего же еще?!

— Он проверил! — усмехнулся Василий презрительно. — Видел я, как ты проверял. В новых брючках да в штиблетах заграничных покатался неделю с трактористами в поле, даже рук не замарал ни разу. Он проверил! Нет, ты на машине своей все лето поработай, да матюков за нее от механизаторов послушай, да перемонтируй ее сам, вот и будешь знать тогда, где напортачил. Конструктор липовый! Тебя в машину надо, как котенка, носом тыкать всякий раз, а то лепишь их, абы поскорее только: сбил, сколотил — вот колесо! Сел да поехал — ах, хорошо! Оглянулся назад: одни спицы лежат. Верно, Алешка?

Не ввязываясь в спор, Алексей хохотал только. Сколько он помнил, братья хоть и неразлучны были, а ссорились и подзуживали друг друга всю жизнь.

— Что ж я, по-твоему, на каждой своей машине по полгода ездить должен? — щурил на Василия насмешливые глаза Михаил. — Это слишком накладно государству будет. Во всяком деле головой работать побольше надо, а не тем местом, которым сидишь. Мудрость, купленная опытом, говорят, дорого обходится…

— Не дороже дурости! — свирепел сразу Василий. — Думаешь, ты государству дешево обошелся? Да ты металла зря извел больше, чем я выплавил. И мне обидно, что на такого дурака всю жизнь я работал.

Отвернувшись, Василий надулся и побагровел:

— Уйди с глаз долой, и говорить с тобой не хочу…

— Да будет вам, петухи старые! — пристыдил братьев Алексей, чуя, что в горячке они и поцапаться могут. Бывало это у них не раз.

Притворно зевнув, Михаил поднялся, спросил Василия мирным голосом:

— Так не поедешь, стало быть, сегодня?

Василий ополоснул руки в ведерке.

— Ну поедем, черт с тобой! Матери-то говорил?

— Нет еще.

Узнав, что сыновья решили уезжать, мать молча и спокойно принялась сама готовить им подорожники, но, когда Василий с Михаилом стали укладывать чемоданы, затосковала вдруг. Присела на лавку и, уронив руки на колени, отрешенно уставилась в угол.

Стараясь отвлечь мать от тяжелых мыслей, сыновья держались дружно, разговаривая без умолку. Василий то и дело советовался с ней, что и куда положить. Алексей, помогавший братьям собираться, просил у матери то нитку, то газету. Даже Михаил посветлел, поласковел, расшутился, как раньше бывало.

— Хватит, Васька! — говорил он испуганно брату, наблюдая, как тот укладывает в чемодан пятый пирог. — Ты бы еще картошки полмешка с собой взял!

— Дорога дальняя, съедим! — успокоил Василий, бережно завертывая в белье десятка полтора вареных яиц.

Подмигнув матери и Алексею, Михаил горячо пожалел брата:

— Не бережешь ты себя нисколько. Тяжело ведь до станции нести тебе будет!

— Почему же мне? — вскинулся Василий сердито.

— А как же! — спокойно удивился Михаил. — Для меня и одного пирога много. Дай-ка, между прочим, его сюда, я в карман себе положу.

И пригрозил, видя, что Василий втискивает в чемодан еще две бутылки молока:

— Имей в виду, Васька: несу чемодан только полдороги!

Мать даже не улыбнулась на эту шутливую перебранку. Поэтому братья обрадовались, когда в распахнутом окне появилось большеносое личико Егорушки Кузина.

— Здорово, хозяева! — прокричал тонко Егорушка. — Письмецо вам, Алексей Тимофеевич.

Порывшись в сумке, он достал большой пакет.

— Получайте. И газетки сейчас дам. Раньше я их завсегда в собственные руки Тимофею Ильичу вручал. Идешь, бывало, а он уж дожидается у окошечка. Любил, покойная головушка, газетки читать…

Алексей взял письмо, убежал с ним в горницу, а Василий разговорился со стариком.

— Давно ли почтальонишь, Егор Алексеевич?

— Двадцать второй годик топаю.

— А как здоровьишко?

— Пока в колхозе работал, недужилось часто, а как письмоносцем стал — никакая хворь меня не берет! — похвалился Егорушка весело. — А почему? В ходьбе живу потому что. Скажу тебе, Василий Тимофеевич, самая это наилучшая физкультура для тела. Ну и опять же расстройства нервного нет в моей должности. Как я служу честно, то завсегда у начальства в почете и уважении.

— Вроде бы на отдых тебе пора, а ты все еще бегаешь!

— Потому и остановиться не могу, что разбежался больно шибко…

Мать зазвенела посудой в шкафу, протянула через голову Василия рюмку водки.

— Помяни, Егор Алексеевич, старика моего. Да зашел бы! Студня вот закусишь…

— Не могу заходить, Соломонида, на службе я. А рюмочку на ходу выпью за помин души дорогого Тимофея Ильича.

Когда Егорушка выпил вторую, Василий сказал шутливо:

— Гляди, как бы старуха твоя не заметила, что ты под хмельком!

— Эх, милай! — крякая и вытирая жидкие усики, засмеялся Егорушка. — Да я коего году корову пропил, и то не заметила, пока сам не сказал.

Тут даже Михаил изумился:

— Да как же это?

— Хоть и совестно, а расскажу. Года за три до войны дело было. Попала моя корова в степахинское поле. Она-таки блудня большая была, это верно. Ну переняли ее там, в колхозном овсе, акт составили. А чья корова, это им неизвестно. Стали хозяина искать, чтобы за потраву с него получить. Объявили в газетке, какой масти эта самая корова, и даже обозначили, что один рог у ей сломан. Ну, по всем сказкам, моя корова. Идти надо выручать, хоть и неохота мне за потраву платить. А баба покою не дает, каждый день понужает: «Иди, мужик, за коровой». Дура, говорю, она же у нас в запуске, молока сейчас не дает, спешить за ней нечего, пусть в чужом колхозе покормится.

Через недельку опять в газетке объявление о той же самой корове. Но я не иду за ней, вроде она и не моя. Потом слышу по радио объявление сделали. А я опять не тороплюсь. Никуда она, думаю, не денется. Прошло долгое время, встретил меня как-то пастух степахинский, Афоня Бурлаков. «Ты что же, говорит, Егор, за коровой не идешь? Ведь твоя, кажется, у нас корова-то»! Вижу, дальше тянуть нельзя. «Господи, говорю, а я ее третью неделю ищу, с ног сбился. Да как она попала к вам?» Ну пошли мы с ним в Степахино. Поглядел я на свою корову, а она хромает. Зашибли ногу ей, когда из поля выгоняли. «Нет, говорю, порченую я ее не возьму. А если, говорю, вы мне другую взамен не дадите, в суд подам». Они, конечно, не желают, на своем стоят. Пришлось подавать в суд. А как присудили мне деньги за корову, обидно им очень стало, передали дело в областной суд. Тот не разобрался толком, да и решил в их пользу. Ну тут уж меня за живое взяло. Подал я в Верховный Суд. И, веришь ли, быстренько там порешили — уплатить мне сполна деньги. Тот же Афоня Бурлаков и принес их под расписку. На радостях выпили мы с ним, конечно. И так это понравилось нам, что, веришь ли, целый месяц гуляли. Старуха моя забывать уж стала о корове, тем боле нетель я взял в колхозе. Только раз меня спрашивает: «Что же ты, Егор, деньги-то за корову не хлопочешь?» А того не знает, что у меня их нет давно. «Дура ты, говорю. Газеты читать надо. Видишь, чего сейчас в правительстве-то делается! До коровы ли им там до нашей: то одного судят, то другого. А Бухарина вон даже расстреляли совсем…»

Устыдил я ее таким образом, замолчала. Потом и забыла помаленьку. Да не узнала бы и до сей поры, кабы тот же Афоня Бурлаков не проговорился. Вышло так. Взяли меня на войну. До сей войны доктора браковали меня, потому что у меня сердце не на том месте, где полагается. А в эту войну оно оказалось на своем месте, Но повоевать мне так и не удалось. В стройбате дров попилил часа два, а тут как раз и война кончилась. Иду я домой. Только подхожу к дому, встречается мне Афоня. Ну ради встречи зашли ко мне. И старуха мне рада, ног под софой не чует. Поставила нам вина на стол. Афоня думал, что давно ей все известно. Подвыпили, он взял да и ляпнул: «А помнишь, говорит, Егор Алексеевич, как мы с тобой корову прогуляли!»

Как услышала это старуха, сразу у ней и сковорода с яичницей из рук выпала. Ну на радостях, что живой я с войны пришел, ничего мне плохого она на сказала…

Мать впервые после смерти отца оживилась, посмеялась неуверенно, тихонько.

— Сколько помню я тебя, Егор Алексеевич, всю жизнь ты веселый!

Егорушка подмигнул ей слезящимся глазом.

— Меня и в гроб положат, так я ногой лягну для смеху! — И спохватился вдруг озабоченно: — Заболтался я тут с вами, а дело-то стоит. До свиданьица!

Видя, как тускнеет снова лицо у матери, Михаил, толкнув локтем в бок вошедшего Алексея, спросил ее:

— Мать, а тебе отец не сказывал, как Васька молоко у Егорушки Кузина воровал?

— Да уж молчал бы! — вскинулся на него недовольно Василий. — Ведь сам же и втравил меня тогда в это дело.

— Кто? Я? — задрался сразу Михаил. — Ты брось, Васька, на меня клепать!

— Чего клепать? Припомни-ка! С гулянья тогда мы шли все трое, ну и, конечно, есть захотели, страсть как! А ты нам с Алешкой и говоришь: «Давай, робя, молоко тяпнем у Авдотьи Кузиной! Я еще с вечера, говоришь нам, приметил, как она три кринки на крыльцо выносила и на полицу ставила. Как раз, говоришь, по кринке на брата».

— Так я же тогда шутя это сказал! — горячо возразил Михаил. — А ты сразу обрадовался: «Давайте!» И нас обоих потащил с Алешкой: «Пошли тяпнем!»

— Я? Вас? Потащил? — возмущенно поднялся с пола Василий, бросив даже укладывать чемодан. — Ну-ка, давай спросим у Алешки сейчас, кто кого потащил. Он врать не будет!

И братья, смеясь и полушутливо переругиваясь, принялись вспоминать свое ребячье озорство. Да и как было забыть его?

…Тихо ступая босыми ногами, все трое поднимаются по скрипучим ступенькам Егорушкина крыльца. В деревне даже петухи спят, но над крышами уже светлеет весенняя заря.

— Давай, Васька, я на тебя встану! — шепотом командует Мишка. Взобравшись на согнутую спину брата, он шарит руками на полице, снимает кринку с молоком и сначала пьет сам. Вторую кринку подает Алешке. Васька, согнувшись, покорно и терпеливо ждет своей очереди. Наконец Мишка и ему подает кринку, а сам спрыгивает на пол. И в это время все трое слышат, как проснувшийся хозяин тихонько вынимает в сенях из двери запор.

— Тикай! — шепотом приказывает Мишка и прыгает прямо через перила на улицу. Бросив кринку на пол, Васька тяжело валится вслед за ним, но, задев пиджаком за железный бельевой крюк, повисает в воздухе. Сорваться с крюка можно только, если расстегнуть или оборвать пуговицы, чтобы вывалиться из пиджака, но тогда все равно узнают потом вора по пиджаку. Ничего не остается, как висеть — авось не заметит хозяин, не догадается глянуть за перила. И Васька висит, как мертвый. Мишка, тот ловок, убежал, но Алешку Егор поймал на улице.

— Пусти, дядя Егор… — слышит Васька жалобный Алешкин голос — Я больше не буду.

— Сейчас, милай. Сейчас я тебя пущу домой, потерпи маленько… — приговаривает Егор торжествующе. Василий косит глаза и видит, как он просовывает Алешке сквозь рукава рубахи, за спину, длинный кол. Это — любимое мужиками наказание озорных ребят в деревне.

— Ну вот теперь иди с богом! — кротко говорит Егор, и Алешка, словно огородное пугало, уныло и беспомощно бредет по улице домой с раскинутыми руками. А Егор, тихо матерясь, поднимается на крыльцо и начинает подбирать с полу черенки…

«Сейчас увидит меня, возьмет кнут!» — холодеет Васька.

И верно, Егор заметил висящего на перилах крыльца человека. Охнув от страха, дробно стучит голыми пятками по ступенькам, обегает крыльцо. Но, подняв кверху маленькое личико с разинутым ртом, узнает Ваську и… злорадно смеется.

— Так… — ликует он, доставая из штанов кисет и усаживаясь неторопливо рядом на завалинку. — И што мне исделать с тобой? Крапивы ли тебе в штаны положить али кнутом выпороть? Выбирай, чего любее!

— Сними, дядя Егор… — униженно просит Васька.

— Это можно! — к великой Васькиной радости, решает вдруг Егор. — Не век же тебе тут висеть.

Но погодя немного, сокрушается:

— Да ведь как тебя снимешь! Одному-то не под силу мне. Придется Тимофея Ильича крикнуть, чтобы помог…

Егор тушит цигарку, встает с кряхтением и неторопливо идет к дому Зориных.

Васька в ужасе и отчаянии начинает болтать ногами и раскачивается, надеясь сорваться с крючка, но холщовый пиджак и нарочно не порвешь.

Уже совсем рассвело, поют петухи, в том конце деревни забренчали ведрами бабы, а Васька все висит, цепенея от одной мысли, что его могут увидеть.

И сейчас, через тридцать пять лет, не может Василий без стыда и ужаса вспоминать, как отец с Егором снимали его с крюка и как шел он потом с отцом домой. Не сказал ему в ту ночь отец ни слова. А на другой день, отослав мать к соседям, выпорол всех троих чересседельником по очереди, молча.

Братья не пикнули даже. Весь день ходили подавленные, не решаясь присесть. За ужином, жалея их, отец сказал матери, усмехаясь в усы:

— Примечаю я, до молока у нас ребята большие охотники, а ты, мать, даешь им одну кринку. Заморила совсем: гляди, как отощали!

Алешка пулей выскочил из-за стола. Васька онемел, жалобно моргая. Только Мишка не растерялся. Приняв от матери вторую кринку, поставил ее перед старшим братом, заботливо угощая:

— Пей, Васька, обе, а то вчера тебе ни капли не перепало!

…Слушая сыновей, мать слабо улыбалась одними губами. Но постепенно заискрился в глубине ее потухших от скорби глаз какой-то огонек, а потом плеснулся вдруг оттуда, как вешняя вода в проталинку, живой горячий свет.

— Господи, — схватилась она за бока в неудержимом смехе, — какие же вы у меня росли оболтусы!..

— Особенно Васька! — живо досказал Михаил, отодвигаясь на всякий случай от брата подальше. — Он, мать, и сейчас еще растет…

После этого минутки не давал отдохнуть Михаил ни матери, ни братьям, тараторил и чудил без устали, пока не пришла с поля обедать Парасковья.

Радуясь оживлению в доме, Парасковья принялась весело собирать на стол. Все еще нося в себе молодую стать, не ходила, а плавала по дому грудью вперед, вскинув голову. Смуглая по обличью, цыганистая, Парасковья за эту неделю и вовсе от загара потемнела, только глаза да зубы сверкали на лице. И платье носила она цыганское, из самого глазастого ситца, и серьги у ней были цыганские, сияли в ушах, как два полумесяца.

Даже Михаил приумолк, любуясь, до чего же красиво и ярко отцветает жена у Алексея.

Торопясь с обедом, не сразу и заметила Парасковья, что муж сидит с письмом в руках сам не свой. Кинулась к нему.

— Чего ты, Алеша?

Виновато и потерянно Алексей сказал:

— Картину мою приняли на выставку…

— Вот горе-то, а?! — хохотнул недоуменно Василий.

— Ее поправить там надо, — не поднял голову Алексей. — И вообще просят меня привезти все другие работы…

Оба деверя переглянулись молча с Парасковьей, а Василий, погодя, сказал Алексею тихонько, чтобы мать не слышала:

— Ладно ли будет, Алеша, если уедешь? Видишь, с матерью что у нас делается.

Но мать все услышала и все поняла.

— Пусть едет, раз дело требует! — приказала она. — Коли умру, есть тут кому глаза мне закрыть.

Ни возразить матери, ни ослушаться ее не посмел никто. Пообедали невесело, встала молча из-за стола Парасковья, спеша ехать со всем звеном в поле, успела только наскоро собрать мужу белье в дорогу и тут же заторопилась из дома. Попрощалась горячо с деверями, а мужу кинулась с плачем на грудь.

— Ну что ты… — смущенно поцеловал жену в мокрую щеку Алексей.

И сама понимала Парасковья, что нет никакой грозы сейчас над их счастьем, да больно памятливо сердце бабье. Сколько ни приводилось ей в жизни провожать Алексея, были разлуки с ним долгими и горькими. В первый раз парнишкой еще молоденьким уезжал Алеша с братьями против воли отца в город, приданое Параньке, невесте своей, зарабатывать. Отнял тогда Алешу город у Параньки на пятнадцать лет. Во второй раз, уже чужой женой будучи и людей таясь, провожала Параша Алексея на войну — и пропал он на фронте, в плену и в лагерях на двенадцать лет. В третий раз…

Поборола-таки глупый страх свой Парасковья, сквозь слезы пошутила даже:

— Надолго ли едешь? Годиков на десять, поди? А мне тут без тебя как быть? Замуж ли выходить опять али подождать?

Смятенно улыбаясь воспоминаниям, Алексей обнял, успокоил жену.

— Недельки на две я, Параша, не больше. Ты Леньке накажи, чтобы не убегал из дома надолго…

…Мать, как ее ни отговаривали, побрела все же провожать сыновей. Но в поле, сразу же за околицей, задохнулась, остановилась. Оглядела сыновей сухими горестными глазами, сказала Василию и Михаилу:

— Ну, вот что, сыночки мои, не увижу я вас больше. Попрощаемся в остатний раз. Как умру, хоронить не приезжайте. Незачем тратиться на такую дорогу, да время зря терять…

Обняла и поцеловала по очереди всех троих — сначала Василия, потом Михаила, потом Алексея.

— Идите с богом!

И пока до поворота шли они, часто оглядываясь, все стояла в пыли, посреди дороги, опершись грудью на костыль.

Вот и поле давно кончилось, и дорога под угор пошла, и лесок начался, а братья все молчали, погрустневшие, приунывшие…

Первым встряхнулся Михаил. Остановившись, поставил чемодан посреди дороги.

— Хватит. Неси, Васька!

Продолжая идти, Василий заворчал добродушно:

— Не дури. Как домой приедем, от вокзала сам понесу.

— Хитер! — идя за ним, посмеивался Михаил. — Пустой-то его легко нести будет. Нет, ты сейчас неси!

— Сказал тебе, не дури! — уже осердился Василий. — Пропадет ведь чемодан.

— Пусть пропадает, — беспечно отозвался Михаил. — У меня там пара белья да зубной порошок. Только и всего. И пропадет ежели, так не жалко. Переживу как-нибудь.

Василий оглянулся на сиротливо стоявший посреди дороги чемодан.

— Кому говорю! — зыкнул он.

— …а у тебя там, — не слушая брата, продолжал Михаил, — две пары носков новых, да пара белья хорошего, да пижама новая, не говоря о пирогах. Мне-то что: я и в буфет сбегаю в вагоне, перехвачу что-нибудь. Много ли мне надо!

Не умеряя шага, Василий, однако, с тоской оглянулся на чемодан.

— Вон впереди едет кто-то! — встревоженно сказал он.

— Пусть едет, — равнодушно отмахнулся Михаил.

Алексею надоело слушать спор братьев, и он хотел вернуться за чемоданом, но Михаил закричал:

— Не смей, Алешка! Тут дело в принципе, и ты не вмешивайся, пожалуйста. Сейчас Васька сам побежит, вот увидишь. Духу не хватит у него чемодан бросить. Это я точно знаю…

И вглядываясь вперед, охнул испуганно:

— А ведь верно, едет кто-то. Если сейчас не пойти, подберут наш чемоданчик. Только его и видели.

Ругаясь, Василий начал помаленьку отставать.

— Я тебе этого не прощу, Мишка! — слышали братья за своей спиной его негодующий, постепенно удаляющийся голос. — Я тебя научу, как фокусы надо мной выкидывать…

Михаил оглянулся и остановился.

— Пошел-таки! — с глубоким удовлетворением сказал он, улыбаясь вслед Василию. — Теперь давай, Алешка, покурим, пока он вернется.

Оба сели на край канавы у дороги.

Впервые после приезда в Курьевку Михаил поинтересовался судьбой младшего брата:

— Ну, как дальше жить думаешь?

— А что?

Михаил посвистел, глубоко утопил в кудрях белые пальцы, зевнул.

— Захиреешь, Алешка, тут. Переезжал бы всей семьей к нам да за настоящее дело брался. Город у нас большой, культурный, работа художнику всегда найдется. Поговори-ка с женой да с матерью…

Даже мигать перестав длинными ресницами от удивления, Алексей ответил немного погодя.

— Спасибо, поехать в большой город не мешало бы мне, на время. Среди художников там потолкаться, послушать, чем они живут, поглядеть, что и как пишут. Но я, видишь, хочу настоящее что-то сделать, значительное, пока силы есть. А для этого, брат, в город ехать необязательно. Вот если с творчеством не заладится, тогда, конечно… Придется плакаты, рекламы, вывески писать. Они тоже нужны. Но их здесь, в колхозе, так много не потребуется, как в городе…

— Творчество! — усмехнулся Михаил над братом снисходительно. — А много ли пользы от картин твоих? Сейчас, Алешка, век науки и техники. Вот если бы ты по технической эстетике работал, скажем, тогда другое дело. А искусство, картины… Одна выдумка, от безделья. Они и сейчас мало кому нужны. А в будущем?

Думая о том, что сердцем Василий умнее брата, Алексей осадил Михаила, как школьника:

— Искусство, брат, как и труд, делает людей человеками. Без искусства ты и сейчас ходил бы на четвереньках и лакал болотную воду. Уж если на то пошло, то и машины хорошей не создать без выдумки, без воображения…

Очевидно, приняв это за намек на свою неудачу с комбайном, Михаил, досаду свою скрывая, только рукой махнул на Алексея презрительно.

Подошел Василий, кряхтя и вздыхая. Поставил чемодан, вытер лоб. Сел к братьям.

— А что, думаешь, пижамы не жалко мне было? — сердито оборотился он к Михаилу. — Я привык беречь копейку. Мне, брат, никогда она даром не давалась. Да и гостинцев материнских жалко. Оставили бы, сколько обиды ей нанесли!

— Я на это и рассчитывал! — серьезно поглядел Михаил на брата. — Неужели, думаю, у Васьки совести хватит материны гостинцы бросить!

— У тебя вот хватило, небось. Бросил.

Михаил плюнул на окурок.

— Не бросил бы! Кабы не пошел ты за чемоданом, я дождался бы проезжего, да с ним до чемодана и доехал. А ты не сообразил этого, поперся пешком. Правду говорят, что дурная голова ногам покоя не дает.

Позубоскалив еще над братом, Михаил взял чемодан.

— Пошли.

Поднимаясь за Додоновым по райкомовской лестнице, Трубников уже готовился мысленно к тяжелому разговору с секретарем. После Курьевки они успели съездить еще в два колхоза, но поездка эта не только не успокоила, а еще больше встревожила Трубникова: в районе начали потихоньку отбраковывать и резать в счет второго плана сдачи мяса даже дойных коров.

След в след ступал за Трубниковым Роман Иванович. Он был угрюм и молчалив, сосредоточенно раздумывал о чем-то.

Не успел Додонов за стол в кабинете сесть, как над головой его устрашающе зашипели вдруг старомодные стенные часы с фарфоровыми ангелочками и медным маятником величиной с чайное блюдце. Мерно и торжественно отбили они два удара, и не успел еще замереть их малиновый звон, как на столе запели разом черные петухи-телефоны.

С приездом секретаря в райкоме началась жизнь. Попеременно поднимая то одну, то другую трубку, а то и обе вместе, Додонов так и не мог уже оторваться от них. Со всех концов района несся к нему по проводам зычный крик председателей колхозов. Одни просили у секретаря райкома поилки и водопроводные трубы, другие настойчиво добивались канавокопателей, третьи требовали запасных частей для автомашин, а все вместе, горячо уповая на Додонова, как на последнюю и единственную свою надежду, умоляли его повлиять, нажать и надавить на бюрократов, которые…

Обещая немедленно разобраться с делом, Додонов нажал и надавил сперва на самих председателей, требуя от каждого досрочной сдачи мяса и молока, немедленного и безусловного усиления темпов уборки. Потом честно и настойчиво стал принимать меры по жалобам, добираясь по телефону до бюрократов, которые…

Но тут выяснилось, что ни труб, ни поилок, ни запчастей в районе сейчас нет, а какие были — уже распределены по колхозам. Не оказалось и свободных канавокопателей: все они находились в тех колхозах, где и надо было им находиться по графику мелиоративных работ в районе.

Раздосадованный вначале своим бессилием изменить что-либо, Додонов нашел-таки возможность выполнить свои обещания. Узнав, что один колхоз не смог внести деньги за трубы, он настоял, чтобы трубы эти переданы были тому колхозу, председатель которого был при деньгах и особенно сильно плакался по телефону; точно так же нашелся один канавокопатель в колхозе, где правление не успело подготовить фронт для мелиоративных работ; нашлись и запчасти, не выкупленные вовремя каким-то раззявой…

А телефонный самум все нарастал, нарастал… И с чем только не обращались к Додонову люди, уверяя его, доказывая ему, требуя от него, прося его, даже плача перед ним! Казалось, не будь секретарь райкома на месте, замерла бы сразу, остановилась в районе жизнь. Так и не приступили бы к строительству моста через ручей, кабы не позвонил в исполком сам Додонов; нескоро бы нашлись в банке деньги на ремонт школ, кабы не повлиял на директора банка сам Додонов; гуляли бы на свободе обнаглевшие хулиганы, кабы не надавил на начальника РОМа сам Додонов; не хватило бы у редактора духу напечатать разоблачительную заметку о председателе райпотребсоюза, если бы не дал согласия сам Додонов; не послали бы сразу ревизора в магазин к проворовавшемуся заведующему, кабы не потребовал этого сам Додонов; целый месяц пролежало бы на станции химическое удобрение, кабы не заставил председателя колхоза выкупить его сам Додонов; даже места в детском садике не могли найти для дочурки школьной уборщицы, пока не позвонил в районо сам Додонов…

— Я что-то не пойму никак, где я нахожусь и кто вы такой есть?! — поднял на Додонова глаза Трубников, улучив минуту телефонного затишья. — Хотел уж выйти на улицу, посмотреть на вывеску, туда ли я попал.

Все еще взволнованный телефонными боями, вспотевший, довольный, даже счастливый оттого, что удалось разрешить столько важных вопросов, Додонов не сразу понял его:

— Да, приходится, знаете, всеми делами заниматься!

— Все время считал я, — заметил Трубников, — что райком — орган политического руководства, а тут вижу какое-то административно-хозяйственно-заготовительное учреждение. И вы в нем, извините, очень мало напоминаете политического руководителя.

У Додонова мигом исчезло с лица выражение счастливого внутреннего удовлетворения. Никто еще ни разу не сомневался в том, что он — секретарь райкома. Колеблясь, сразу ли отчитать непрошеного критика или же выслушать его до конца, Додонов ответил не сразу. Лишь после того как загнал, видно, обиду в самый глухой угол сердца, спросил спокойно и серьезно:

— Вы когда-нибудь бывали на руководящей политической работе?

— Слава богу! — взялся за фуражку Трубников. — И членом райкома бывал, и замполитом, и секретарем партбюро…

— Давно?

— Давненько таки. Да что из того?

Додонов, безотчетно радуясь чему-то, усмехнулся снисходительно, извиняюще.

— Ну, тогда все ясно. Вы просто отстали, товарищ капитан. Времена так называемого общего политического руководства, беспредметной политической агитации и книжной пропаганды, оторванной от жизни, прошли. Сейчас, знаете, от партийного руководителя требуется конкретное руководство, он сам должен быть специалистом, сам должен во все вникать, сам активно вмешиваться в работу производственных, да и всех других предприятий и организаций, воздействовать, так сказать, непосредственно на их деятельность, направлять ее… Понимаете?

— Не совсем… — озадаченно почесал за ухом Трубников. — Если так вмешиваться и воздействовать, как это делаете вы, то что же тогда остается делать самим хозяйственникам и специалистам? Для чего же они сидят на своих местах?

— Вы наивный человек! — мягко пожалел его Додонов. — Что же, по-вашему, самоустраниться райком от хозяйственных дел должен, пустить все на самотек?

И, глубоко сокрушаясь, посоветовал:

— В том и беда, товарищ капитан, что слабы еще у нас в районе руководящие кадры. Нельзя на них положиться, нельзя им доверить. Ведь провалят они все планы, если райком сам не будет руководить и севом, и уборкой, и заготовками…

— Провалят! — неожиданно и убежденно согласился Трубников. — То есть даже и сомнения в этом нет. До того вы их отучили, вижу я, от всякой самостоятельности и ответственности, что как только не почуют они руководящих вожжей сверху, так и растеряются сразу. Шагу вперед сами не ступят. Ну и завалят, конечно, план…

— Не в этом суть! — с досадой возразил Додонов. — Плохо они дело свое знают. Учить их нужно. А партийных руководителей в первую очередь. Чтобы специалистами были, а не краснобаями, чтобы руководили конкретно, практически, сами активно в производство вмешивались…

— Только ли в этом суть?! — усомнился Трубников и, глянув на стопку учебников на краю секретарского стола, живо заинтересовался: — Где учитесь вы лично?

— Заочно в сельхозинституте. Первый курс вот кончаю! — несколько вызывающе сказал Додонов и похвалился: — У нас многие руководители и передовики учатся кто в техникуме, кто в институте, кто на курсах. А секретарей парторганизаций и работников райкома, тех мы просто обязали всех специальности учиться.

— Это хорошо.

— То-то, — сказал Додонов. — Скажу одно, не хвастаясь: район наш по всем показателям вышел на второе место в области. В прошлом году мы раза в полтора перевыполнили план по сдаче мяса и молока. Вот вам результат учебы наших кадров и конкретного руководства колхозами!

Они проспорили бы еще дольше, но в дверь уже в третий раз заглянула тонкая кудрявая секретарша, закрывая рукой смеющийся рот. Вместе с ней в кабинет прорвался хохот и громкий говор из приемной, где, как заметил лектор, давно уже толпились шумные, пестро и весело одетые молодые люди, должно быть, инструктора и заведующие отделами.

Не расставаясь с улыбкой, секретарша спросила:

— Аппаратное совещание будет, Аркадий Филиппович?

— Будет. Пусть подождут немного.

Трубников обдумывал между тем, как предупредить секретаря райкома о главной беде, которая подстерегает его и которой не видит он в пылу наступления? Как сказать ему правду, чтобы сам он ее понял? А вдруг на дыбы встанет?

Что от жены секретарь райкома критику терпит, в том еще дива нету: знавал Трубников генерала одного, который всю дивизию держал в трепете, а перед женою сам трепетал не меньше.

Додонов же, видать, не только не трепещет перед домашним агрономом, но лишь терпит его критику. Сам же упрямо делает все по-своему.

Что ему жена, хоть и умная?! Что ему лектор, хоть и обкомовский?

Да, такого орла только районный актив или сам обком образумить могут! Но успеют ли вовремя, вот в чем вопрос! А надо бы успеть.

— Куда же вы? — удивился Додонов, видя, что лектор, а за ним и Роман Иванович встали и надевают фуражки. — От спора бежите?

И тогда Трубников спросил его, прямо глядя в глаза:

— Почему вам здесь не говорит никто, что если вы и дальше так руководить будете, то, сами того не замечая, дойдете до обмана государства, до очковтирательства, до подрыва хозяйства колхозов?!

Додонов медленно стал подниматься, опираясь о стол обеими ручищами. Но у секретаря райкома хватило выдержки.

— Придется все-таки говорить с вами в обкоме! — сказал он замороженным голосом.

— Зачем нам туда спешить, — улыбнулся Трубников. — Через неделю я встану к вам на учёт.

Додонов не ответил ему, только убрал правую руку со стола. Они не попрощались. Оба хорошо знали теперь, что скоро встретятся.

У сосновой опушки, где кончалось поле, братья Зорины остановились, чтобы взглянуть еще раз на родимую сторонку. Но только по высоким березам и отыскали глазами Курьевку. Вся она, до самых крыш, затонула в пшенице.

Вглядываясь туда выцветшими от огня глазами, Василий улыбнулся растроганно:

— А что, братцы, пройдет вот еще лет пятнадцать, люди новые здесь подрастут, домов больших понастроят, болота осушат кругом, сады разведут, дороги во все стороны хорошие проложат, асфальтовые — и следа от нашей прежней Курьевки не останется. Жалко даже как-то…

— Нашел о чем жалеть! — фыркнул Михаил, обмахивая лицо шляпой. — Давно бы ее ликвидировать надо, а землю совхозу отдать. А то ковыряются тут. И раньше ковырялись без толку, и сейчас проку от колхоза этого мало государству.

— Как это без толку? И почему это проку мало? — сердито вскинул на него глаза Василий. — Да из этих деревушек, как наша, вся Россия вышла. Возьмем рабочего, к примеру. Откуда он взялся? Из деревни. Ежели не сам он, так отец его, или дед ушел из деревни на завод. А заводы кто строил? Мужики. А города, Питер, к примеру, кто строил? Опять же лапотники со всех губерний. А Москву? Они же. А кто кормил и кормит всех? Деревня. Так что без Курьевки никак было не обойтись. Да и сейчас тоже. Без Курьевки, брат, и коммунизма не построишь Верно говорю, Алешка?

Алексей поддержал старшего брата. Покосившись на Михаила, заговорил раздумчиво:

— Мы тут считали с батькой как-то: после революции из Курьевки учиться и работать уехало сорок два человека. А кем они стали? Помню только, что рабочих вышло из одной нашей деревни пятнадцать. И не каких-нибудь, а квалифицированных. Сталевар один в том числе, это ты Василий. Инженером стал, правда, один ты. Мишка. Художником — тоже я один. Учителей вышло четверо, да агроном и зоотехник, да ветеринарных врачей двое, да бухгалтеров трое, да разных других служащих сколько. И в войну, брат, Курьевка наша лицом в грязь не ударила: семнадцать человек орденами и медалями награждено, кто при жизни, кто посмертно. А сколько хлеба дала она стране, мяса, молока…

— И больше бы дать могла, кабы чистоплюев таких поменьше было, как Мишка! — вставил обрадованно Василий. — Выучили тебя, одели, обули, квартиру хорошую дали, а ты и забыл, что сам из лапотников вышел. Фукаешь на колхоз, а помогаешь как? Машину и то не можешь толком сделать…

Михаил засмеялся, но не очень уверенно. Присмирел под напором братьев.

— Думается мне, Мишка, — сказал ему погодя Василий взволнованно, — последний раз мы в отчем краю с тобой. Матери недолго, видать, осталось жить. А если еще Алексей не останется тут, то и ехать нам больше сюда незачем будет.

Братья постояли, погрустили. Но светлой была их грусть, потому что давно вся страна стала им отчим краем и матерью.

Идя к станции, они все оглядывались, все искали глазами Курьевку среди пшеничного поля. Но свежий ветер развел на нем такую крупную зыбь, что бронзовые волны совсем затопили ее. Доносило только оттуда петушиный крик, песню пилы, железный стон наковальни да ровный моторный рокот…

И в этом шуме чудилась братьям жизнь всей нашей страны, ее глубокое, мирное и чистое дыхание.

Проводила бабка Соломонида сыновей, а сама еле до дому добрела. Устала, старая, не может и на крылечко подняться. Села на лавочку под березами отдохнуть. Да где тут? Набежали ребятишки со всех сторон. Повадились, пострелята, сказки слушать, прямо отбою нет.

А бабке нынче не до сказок. Стала ребят уговаривать:

— Ни одной, милые, не осталось больше, все пересказала. Идите-ка лучше гулять…

Да разве их обманешь?! Обсели бабку, жмутся к ней, теребят: расскажи да расскажи!

Ну что ты с ними поделаешь?

Задумалась бабка, ласково поглаживая белые ребячьи головенки. Просияла вдруг.

— Слушайте-ко, ребятки, что я вам придумала…

Вытерла губы кончиком платка и ровным голосом принялась сказывать:

«Бывало-живало, не близко, не далеко, в русском царстве-государстве народился у одного богатея, проще сказать у купца, могучий богатырь. Сызмальства он кашу с молоком да мед ел, оттого и тело нажил белое да плотное, лицо румяное да чистое, а брюхо круглое. И силищи в богатыре незнамо сколько было.

Только пошла ему вскорости лишняя сила во вред: стал он озоровать шибко — то у мужика телегу на крышу взворотит, то у лошади хвост вырвет, то овин завалит набок, то у проезжего купчишки воз с товаром перевернет…

В те поры кличет родитель его к себе:

— Чадушко мое! — говорит. — Хватит потешаться, пришло то время царю государю службу сослужить, за своих братушек-купчишек заступиться, от мужиков-сермяжников их оборонить. Лютует ноне мужик, не хочет свою долю несть, не хочет работать на нас и хлебом нас кормить.

Говорит тут богатырь, а его Сысоем звали, по прозвищу Брюхан:

— Рад я, дорогой батюшка, осударю-царю службу сослужить, да не знаю как.

Родитель в те поры ему ответствует:

— Должен ты, говорит, великое сражение вынести. В один год, в один месяц, в одну ночь и в один час с тобой народился у мужицкой голытьбы богатырь, по прозванию Еремей Безземельный. Хоть и вырос он, поганец, на щах да на квасе, а силы вышел несусветной. И лицом тот богатырь чище тебя и телом статней. И горько мне, старику, и дюже обидно видеть это.

А чует мое сердце, что не побороть тебе того Безземельного Еремея, ежели ты без хитрости к нему пойдешь. Какую хитрость пустить следовает, я те сейчас научу. Когда будете вы в чистом поле съезжаться друг супротив дружки, позови его попрощаться перед боем. Слезет он с коня, и ты слезай. А только меча с палицей не сымай с себя. И как будете напоследок обниматься, бросай того Еремея врасплох на землю, тут ему и кончину сделай.

Поклонился Сысой Брюхан родителю в ноги за науку, а сам снаряжаться пошел.

Взял он себе щит весом в семь пудов, да палицу двухпудовую, да меч-кинжал огромной. Сел на свово коня, поехал.

Долго ли, коротко ли ехал, видит: идет по дороге человек, два бревна на плече несет, посвистывает. Подивился Сысой Брюхан, остановил коня.

— Что за человек такой силой своей похваляется? Уж не Еремей ли Безземельный, часом?

Сбросил тот человек бревна с плеча, рукавицей лоб вытер, говорит:

— Я и есть Еремей Безземельный… только силой своей я не похваляюся, а батюшке своему на избу бревна из лесу вытаскиваю. У батюшки моего лошади нет: ее купчишка, подлая душа, за долги со двора свел.

Осерчал на те слова Сысой Брюхан, а еще пуще зависть его начала грызть: велик был ростом Еремей, лицом красив, телом статен и в плечах широк.

— Как ты смеешь, — кричит Сысой, — моего дорогого батюшку срамить и пакостить так? А хочешь, я тебе в горб за это?!

Услышал те слова Еремей Безземельный, схватил в сердцах бревно да и махнул в обидчика. Сысоев конь, как собака, на задние ноги сел от того удара, а сам Сысой Брюхан пал на землю и ноги кверху задрал. Кабы не рубаха на нем железная, остался бы тут навеки.

Струсил он и вспомнил сразу родителеву науку. Покряхтел, почесался, встал и говорит:

— Ах ты, мужичья кость! И драться-то по-благородному не умеешь. Коли хочешь биться, выезжай на край земли в чисто поле. Там и поквитаемся. А здесь не к лицу мне с тобой, вахлаком, валандаться!..

А когда прочь отъехал, еще и посмеялся:

— Забыл я, что ты не только Безземельный, а и Безлошадный. На корове, что ли, ко мне выедешь?

Стерпел Еремей насмешку, а сам тем же часом к дяде своему пошел. У него дядя богатый был, но такой ли скаред, что зимой снегу не выпросишь. А тут вдруг разжалобился: «Коня, — говорит, — я тебе не дам, а кобылу рыжую возьми, пожалуй». Той кобыле, правда, годов двадцать было, и она еле ноги таскала; на шкуру и то не годилась: вся в болячках. А дядя и тут пожадничал: «Как будет, — говорит, — кобыла жеребят носить, одного мне приведешь».

Что поделаешь? Даровому коню в зубы не глядят. Взял Еремей кобылу, привел домой. И уж так ли за ней ухаживал: в речке купал, на лугу сам пас, чистил, холил, хлеб с ней последний делил. Выправилась кобыла, обгулялась и понесла жеребенка. Три года прошло, вырос у Еремея конь силы и красоты дивной.

Попросил тогда Еремей кузнеца деревенского сковать шапку и рубаху железную, меч и палицу. Обрядился, поехал Сысоя Брюхана искать. И повстречались они в чистом поле, на краю земли, у самых гор.

Закричал Еремей:

— Слезай, с коня, купчина! Давай попрощаемся. Кому-то из нас не видать завтра солнышка.

У Сысоя сердце екнуло, а виду он не показывает, да еще похваляется:

— Долгонько же ты, сермяжник, по смерть собирался!

Сошел Еремей с коня, положил на землю меч и палицу, сам к Сысою идет. Тот навстречу ему при всем, как есть.

Только обнялись для последнего прощания, как схватил Сысой Еремея за пояс, приподнял над головой и бросил на землю. А когда привстал Еремей на колени, ударил его Сысой со всего маху двухпудовой палицей по железной шапке. От такого удара Еремей в землю по пояс ушел и умом первое время помутился. А Сысой меч да палицу бросил ему и приказ дал:

— Будешь стоять здесь между гор веки вечные, землю нашу от ворогов оборонять. За хорошую службу жизнью награжу, за плохую — срублю голову.

Кровяными слезами заплакал Еремей от обмана и горя, но пришлось ему покориться. И стоял он между гор на краю земли пятьдесят годов. Не пропустил мимо ни конного, ни пешего. Поседел весь сам, мохом зеленым оброс и не чаял уж, сердешный, когда его муке конец придет.

— Только раз на зорьке слышит он конский топ и людскую молвь с нашей русской стороны. А как стало светать, увидел — едет человек на коне во весь скок. Едет один, сам с собой разговаривает, песни поет. Остановился на угоре, глядит по сторонам, бороду черную поглаживает. Лицо у него смелое, глаза вострые, руки жилистые. По виду кузнец: на плече кувалду держит железную и одет бедно, — рубаха в заплатах, рукава у ней по локоть закатаны, а шапки и вовсе нет.

Храпит под ним конь, трясет гривой, дальше не идет. Привстал кузнец на стременах и шумит:

— Что там за колода торчит?

На те слова осерчал Еремей:

— Проезжай своей дорогой, пока я тебя палицей не огрел!

Слезает кузнец с коня, идет смело к богатырю.

— Здравствуй, Еремушка. Не зря, видно, люди сказывали, что живой ты. Насилу я дорогу к тебе нашел. Да что сидишь тут сиднем?

— Землю свою стерегу, — отвечает Еремей.

Засмеялся тут кузнец.

— Коли твоя была бы земля, не звали бы тебя Безземельным. Чужую, стало быть, стережешь.

На ту горькую правду обиделся Еремей, схватился в гневе за палицу.

А кузнец ему свое:

— Не я у тебя землю отнял, Еремушка, а Сысой Брюхан. Меня бить не за что.

— Верно, — заплакал Еремей. — Говори уж, коли знаешь, и другую правду: что с моими родителями сталось, с малыми братовьями да сестрами?

— Знаю, — говорит кузнец, — Батюшки твоего на свете давно нет: как попал он тогда от барина к Сысою в маяту, так из нее и не вышел. По чужим людям все скитался, а откупиться от Сысоя не мог, с тем и помер. Матушка твоя после него по миру пошла и тоже умерла давно. Братья да сестры, те на Сысоя работали, а теперь и дети ихние на него же горб гнут.

От великой печали-жалости заплакал Еремей еще горше. А кузнец ему говорит:

— Вставай. Погибает народ в нужде да в неволе. Помогать ему надобно. Затем и пришел к тебе.

— Как же я пойду?! Ноженьки-то мои в землю вросли.

— Вставай, говорят тебе! — рассердился тут кузнец. — Нечего сиднем сидеть да слезы лить. Без тебя одному не справиться мне. Ну-ка, поднатужься!

И сам Еремея за плечи схватил, понужает.

Натужился Еремей, палицей в землю уперся. Дрогнула земля кругом, качнулись горы. Встал он на ноги, сам себе не верит. Благодарит кузнеца:

— Вот спасибо, добрый человек. Как тебя звать-то хоть и какого ты роду будешь?

Отвечает кузнец:

— Роду я тоже крестьянского, твой брат мастеровой, на Сысоя работаю. А зовут меня Степаном Бесприютным, потому как ни угла своего нет, ни хозяйства нет у меня.

Побратались богатыри, стали думать вместе, как народ из нужды вывести.

И говорит тут Еремей:

— Слыхал я мальчишкой от деда своего: есть на свете такие мастера, что семиверстные сапоги сшить могут. Шаг в них шагнешь — сразу семь верст. Вот кабы нам сапоги такие достать! Везде бы мы тогда успевали и при нашей силе столько бы всего наработали, жил бы весь народ в довольстве.

— Будь по-твоему! — согласился Степан.

И пошли братья-богатыри по свету искать чудесных мастеров, что семиверстные сапоги шьют.

Исходили все города и села, а не нашли таких мастеров, и, где их сыскать, никто не сказывает. Спасибо, старик один надоумил:

— Не ходите зря и не ищите. Нет на всем свете таких мастеров. Заказ ваш только вольными руками сработать можно, а у мастеров наших руки не свои, товар чужой, и шьют не на себя, а на купца.

Задумались братья-богатыри, припечалились. А старик их научает:

— Не достать вам семиверстные сапоги, пока мастерам воли не дадите. А волю у Сысоя отнимать надо. Идите на Сысоя воевать! Только вместе держитесь, а то поодиночке перебьет он вас, потому как дружину иноземную завел себе для охраны.

Пошли братья-богатыри опять к мужикам да мастеровым помощи просить. Мужики им коней добрых дали да хлеба в дорогу, а мастеровые оружие сделали.

Снарядились братья, поехали Сысоя искать.

Долго ли, коротко ли ехали, услышали впереди конский скок и богатырский посвист.

Едет навстречу им Сысой Брюхан. Бородищей по самые глаза оброс, плечи — саженные, кулачищи — пудовые. Сбруя на коне звенит золотом, на одежде каменья дорогие поигрывают. Спешат за ним дружинники заморские, за деньги купленные.

Как увидел Сысой Еремея, вынимает меч.

— Вот где ты, сермяжник, от службы моей хоронишься!

А увидел Степана с ним рядом, дрогнул и лицом потемнел.

И началась тут на поле сеча страшенная. На десять верст слыхать было, как железо о железо звенит да кони топочут, да люди криком кричат. Не спал никто три дня и три ночи, конца той сечи ожидая.

На четвертый день закружилось в небе воронье, добычу мертвую чуя. Ждут люди в страхе, кто живым с поля выедет.

Под вечер едут оттуда двое. Кони под ними спотыкаются, ровно пьяные. У тех двоих шапки да рубахи железные измяты, изрублены, на черных лицах кровь запеклась.

Как признал народ своих богатырей — Еремея со Степаном, — закричал в радости великой, навстречу им кинулся.

А те говорят:

— Ступай скорее Сысоя хоронить, от него по всей земле вонь пошла…

И стали с тех пор мужики с мастеровыми сами хозяйствовать.

Тогда-то и сработали они богатырям своим семиверстные сапоги.

Обулись те в чудесные сапоги и начали землю свою родную обихаживать да обстраивать, украшать да ухорашивать.

И все у них споро идет: знамо дело, не на купца-богатея — на себя, на народ честной трудятся. Работать работают, а только мечей с себя не снимают, чтобы злой ворог врасплох не застал.

И засияла земля белым светом, пошли по полям железные кони, полетели над ней серебряные птицы, застроилась она новыми городами да селами, народила всем хлебушка, зацвела садами…

Стали люди жить-поживать, да добра наживать, молодые — умнеть, старые — молодеть…»

Поднялась тут бабка с места и рукой за околицу показывает:

— Вон, вон они, Еремушка со Степаном-то бегут, поглядите-ка!

И так заворожила бабка ребят своей сказкой, что вскочили они все на ноги поглядеть на богатырей в семиверстных сапогах.

А за околицей, по широкой равнине, затененной облаками, наискось бежал светлым клином луч: лугом пробежал — зацвела трава за ним, перекинулся через речку — мостик золотой проложил, лесом прошел — деревья одел светлой зеленью.

И почудилось всем, что не солнце пробилось сквозь тучи, а пробежали мимо богатыри-труженики в семиверстных сапогах, поспешая на свою работу.

Пролегла за ними светлая дорога, от которой в обе стороны испуганно убегали лохматые тени. Давно уж сияла вся равнина ярким солнечным светом, а ребята все еще стояли на крылечке, глядя в синюю даль.