Начать эту главу уместно с некоторых соображений теоретического характера. Речь идет о трактовке общины в современной историографии. Община, как известно, «термин широкого диапазона, применяемый иногда синонимично с термином, "коммуна"».[117] Действительно, при использовании этого понятия есть опасность чрезмерно широкой трактовки, что может привести к утрате конкретно-исторического его содержания. И все-таки применительно к истории России понятие «община», с нашей точки зрения, трактуется слишком узко, бытование некоторых общинных организмов отрицается без всяких на то оснований. Речь идет прежде всего о городской общине. Сошлемся хотя бы на последнюю дискуссию, которая шла на страницах журнала «Вопросы истории». Один из ее участников выразился весьма категорично: «Не существует ни одного весомого доказательства бытования общинного строя в древнерусских городах».[118] Это высказывание отражает тенденцию отрицания общины, существующую в отечественной историографии.

Представители этого направления проходят мимо многих исследований, посвященных городской общине. В европейской исторической науке, в частности в германской, со времен Г.Л. Маурера общинная структура и управление принимаются за основу городского строя. Среди последователей Маурера эту точку зрения наиболее полно обосновывал Г. Белов.[119] Присоединились к этой точке зрения и К. Маркс с Ф. Энгельсом, интересовавшиеся древностью. К. Маркс отмечал общинное начало в быту древних городов, где «община существует в наличии самого города и должностных лиц, поставленных над ним».[120] По словам Ф. Энгельса, «сельский строй являлся исключительно марковым строем самостоятельной сельской марки и переходил в городской строй, как только село превращалось в город, т. е. укреплялось посредством рвов и стен. Из этого первоначального строя городской марки выросли все позднейшие городские устройства.[121] Современные исследования западноевропейского города подтвердили наблюдения исторической науки прошлого века. Ранний город в Западной Европе «конституируется на основе маркового права и марковых обычаев». Город вместе с «заповедной милей» представлял ту городскую марку, которая выделилась из более обширной сельской марки.[122] Городская община обнаружена и в Южной Европе, где она стадиально предшествовала городской коммуне.[123] Она существовала и в самых различных регионах Азии и Африки.[124]

Традиции изучения городской общины существуют и в советской историографии. Еще М.Н. Покровский писал о новгородском вече как о совещании пяти общин, союз которых составлял Новгород.[125] М.Н. Тихомиров одну из глав своего труда так и назвал: «Крестьянские и городские общины».[126] Я.Н. Щапов установил принципиальную однородность городских и сельских общин Древней Руси.[127] К выводу о том, что древнерусский город представлял собой в сущности территориальную общину, пришли Ю.Г. Алексеев и Л.А. Фадеев.[128] Эта историографическая традиция была продолжена в трудах И.Я. Фроянова.[129] И традиция эта выглядит вполне естественной на фоне обширного сравнительно-исторического материала.

Проведенные исследования позволяют выделить родоплеменную стадию в развитии древнерусской городской общины. Это период IX–Х вв., когда города строились на родоплеменной основе.[130] Это были, по терминологии Ф. Энгельса, города, ставшие «средоточием племени или союза племен». Городская община той норы имела в основном аграрный характер. Власть была трехступенчатой: военный вождь — князь, совет племенной знати — старцы градские и народное собрание — вече. Такая система общинного управления в равной мере характерна для городов как Запада, так и Востока на наиболее ранних этапах их развития.[131] Подобно городам древнего мира, древнейшим русским городам было присуще и такое явление, как общинный синойкизм.[132]

В XI в. ранняя городская община, в IX–Х вв. существовавшая в форме архаического города-государства, трансформируется в иную стадию — волостную общину. Процесс такой перестройки общественных отношений имел в ряде районов взрывной характер. Он вызвал значительные изменения в городских общинах. Исчезают «старцы градские» — старая родоплеменная знать, видимо, исчезнувшая с борьбе с новой знатью. К тому же времени относится и явление «переноса» города, которое некоторые исследователи связывают с «новой, более активной стадией феодализации».[133] Скорее всего «перенос» города — одно из проявлений сложного процесса утверждения территориальных связей, пришедших на смену родоплеменным отношениям.[134] «Перенос» города не менял его общинной сути, а сама община приобретала черты территориальной. Свидетельство тому — кончанско-сотенная система — сложная община, состоявшая из концов и сотен.[135] Самым низшим звеном этой структуры являлась уличанская община. Система общинного управления включала князя, посадника, тысяцких, сотских. Но главным звеном его было вече — собрание всех свободных общинников, которое и решало все важнейшие проблемы политической жизни. Существовало городское общинное и индивидуальное землевладение. От городской общины главного города зависели общины пригородов. Городская община главного города была тесно связана с волостью. Основой военной силы волости было ополчение главного города, в которое вливались рати всей земли — волости. Кончанским устройством городская община главного города была тесно связана с землей и в плане административном. Наконец, это был центр культурной и религиозной жизни волостной общины. Процесс становления волостной общины продолжался с XII до начала XIII в.

Таким образом, городская община XII — начала XIII в. — автаркичная гражданско-территориальная община обладающая набором общинных признаков, концентрирующаяся в городе и принимающая форму города-государства.[136] Приобретение общинной формы государством получило и соответствующее теоретическое обоснование.[137] Городская община, по нашему определению, органически вписывается в те типологические ряды, которые выстраивают наши историки и этнографы, когда изучают историю общины, ее эволюцию во времени.

Вот какими соображениями хотелось нам предварить рассмотрение вопроса об общине на территории древнерусских земель, вошедших в состав Великого княжества Литовского. Удастся ли обнаружить здесь такую «глобальную» общину? Федеративный характер государственного строя Великого княжества Литовского позволял сохраняться экономическим и политическим отношениям древнерусского периода. Это обстоятельство общепризнанно в дореволюционной историографии.[138] Так мыслят и советские историки. В.Т. Пашуто, например, писал: «…структура русского города периода феодальной раздробленности может прекрасно изучаться на материалах истории Полоцка, Витебска, Смоленска, Киева и других городов в пору их подданства Литве. Эти города, в основном, сохранили свои институты, ибо литовское правительство интересовалось прежде всего их фискальным, торговым и военным значением, и в остальном руководствовалось формулой, мы старины не рухаем…" Старина подтверждалась и охранялась уставными грамотами и господарскими листами».[139] О практике «сохранения автономных русских княжеств в составе Великого княжества Литовского и Русского» писал И.Б. Греков[140] и другие историки.[141] Дореволюционные историки, принадлежащие к различным школам и направлениям, были единодушны в одном — том, что в литовском государстве долгое время существовал городской строй, возникший еще в Древней Руси.[142] Еще в 1926 г. В.И. Пичета упомянул о слабом «отделении города от волости как об одном из результатов недостаточно глубокого влияния торгового капитала на хозяйственную жизнь Полоцкой земли и небольшой разницы в занятиях населения города и волости».[143] Несмотря на наличие модной в 20-е годы концепции торгового капитала, нам совершенно ясно, что В.И. Пичета писал о том же явлении, о котором шла речь и в дореволюционной историографии. В 30-х годах проблема древнерусского городского наследия фактически перестала волновать историков. Дело ограничивается упоминаниями и эпизодическими замечаниями.[144]

Наше внимание привлекают прежде всего северо-западные области региона, ведь исследователи давно отмечали здесь сохранение древних общинных порядков, мыслили их как единое целое.[145]

Действительно, еще в XI–XII вв. здесь сформировались развитые городские общины, на базе которых и возникли города-государства.[146] Что представляли они из себя в интересующий нас период? Сохраняются ли характерные для городов-государств черты?

Отметим прежде всего, что сохраняется социальное единство главных городских общин и лишь постепенно, о чем подробно сообщают источники, происходит распад этого единства.[147]

Сохраняются и такие яркие черты, присущие древнерусским городам-государствам, как социально-политическая активность горожан, суверенность городской общины. В ту бурную эпоху эти черты проявлялись, например, в военной сфере. Интересны события, связанные с именем князя Менгайло. Он собрал войско и пошел на Полоцк, где «мужи полочане, ополчившеся полки своими, и стретили их под Городцом».[148] Тогда Менгайло «побил мужов полочан наголову».[149] В 1262 г. В походе новгородцев участвовали и полоцкий князь Товтивил, а «с ним полочан и Литвы 500».[150] В 1258 г. «приидоша Литва с полочаны к Смоленску и взяша Воищину на щитъ».[151] В 1270 г. князь Василий Ярославич пугал новгородцев тем, что «идетъ Ярослав на Новьгород съ всею силою своею, и Дмитрии с переяславци, и Глеб съ Смолняны».[152] Таким образом совершенно очевидно, что во второй половине XIII в., по сравнению с периодом Киевской Руси, как летописная терминология, так и суть явлений не изменилась.[153] Под 1263 г. псковский летописец повествует о том, как литовцы «убиша добра князя Полотского Товтивила, а бояры полочьскыя исковаша и просиша у полочан сына Товтивилова убити».[154] По мнению В.Т. Пашуто, здесь фигурируют лишь бояре.[155] С этим трудно согласиться. Если «исковаша», действительно, бояр, то сына Товтивилова «просиша» у «полочан» (обобщение «полочан» указывает на всю городскую общину Полоцка).

«Хроника Литовская и Жмудская» под 1268 г. Повествует о князе Гинвиле, который «з псковяны и з смоляны воевался долго о граници прилеглые».[156] Основной силой войска Довмонта также были псковские, полоцкие и витебские горожане. Вот почему они «стривожили по забитью пана своего Довмонта».[157] Гедимин двинулся на Жмудь лишь, когда все войска «литовские и новгородские с полочаны до него сгягнулися».[158]

Ситуация не меняется и в XIV в. В 1341 г. Ольгерд «подоима брата своего Кестоута и моужъ своих литовских и видблян и приеха во Плесков».[159] Вскоре они «поеха прочь съ своими литовники и с видъбляны». Тот же псковский летописец сетует на то, что в 1348 г. князь Андрей Ольгердовнч «с полочаны в оукраины пригнавше, без вести повоеваше неколико сел Вороначской волости».[160] Эти свидетельства зафиксировали тог факт, что и в XIV в. городские общины, подобно древнерусским, были весьма активными в военной сфере и определяли исход военных действий. Не случайно в договоре 1386 г. с польским королем Владиславом и с Скиргайло смоленский князь Юрий Святославич клянется «и со Ондреем Полоцким и с Полочаны миру не держати, а ни сылатися».[161] Весомость его словам придает то, что целует он крест «за всю свою братью и за свою землю и за свои люди».[162] Такого рода клятва весьма важна для князей Владислава и Скиргайло, так как воинственность смольнян проявлялась тогда в полной мере. В 1359 г. «смольняне воевали Белоу»,[163] а в 1365 г. «смольняном бысть розмирие с Литвою, многаа литовскаа места повоеваша».[164] В 1386 г. Ольгерд «собрав воя многы и подвижася в силе тяжце и поиде к Москве ратию».[165] С ним была и «смоленская сила».[166] Воспользовался Ольгерд «смоленской силой» и во время другого похода на Москву.[167] Что скрывается под «смоленской силой», становится понятным из летописной записи, которая повествует о том, как Дмитрий Иванович «собрав всю силу русских городов и с всеми князми русскими совокупеся пошел на Тверь». С Дмитрием Ивановичем были «князи мнози кождо от своих градов с своими плъки». Среди них был и Иван Васильевич Смоленский со «смоленским полком».[168] Ополчение Полоцкой земли участвовало в историчекой битве на Куликовом поле, а мстиславский, смоленский и витебский полки принимали участие в битве под Грюнвальдом и сыграли в ней весьма важную роль.[169] Количество примеров можно было бы еще умножать.[170] Можем сослаться на труд М.А. Ткачева, который пришел к выводу о функционировании городских ополчений на протяжении длительного времени. «Что касается иммунитета ополчений Полоцкой и Витебской земель и их военных функций, то они со всей наглядностью демонстрируют разительную независимость от центральной, княжеской власти»,[171] — пишет М. А. Ткачев.

Не вызывает сомнении тезис о том, что «не шляхетское «посполитое рушение», не отряды наемников, а вооруженные народные массы были истинным щитом и мечом Отечества».[172] Весьма убедительно ученый анализирует историю военных ополчений в Белоруссии с XIII по XVIII в. Но, с нашей точки зрения, суть эволюции военного дела не только в том, что во второй половине XVIII в. структура и организация обороны городов Белоруссии стали приходить в упадок.[173] Ополчения XIII  — начала XVI в. существенно отличались от ополчений XVII–XVIII вв. При всей архаике в этой области ополчения периода XVII–XVIII вв. — явление уже другого времени, когда древнерусские города-государства, государства-общины претерпели коренные изменения. Отличие прежде всего в том, что изменилась сама общественно-политическая ситуация — шел процесс формирования сословного государства. Тем не менее ополчения Белоруссии и Украины XVI–XVII вв. генетически восходят к городским ополчениям Киевской Руси. Современные историки, изучившие города этого региона XVI–XVII вв., вполне правомерно считают наличие городских ополчений одним из крепчайших связующих звеньев между городами этой эпохи и предшествующего времени.[174]

При таком участии городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья в военных делах неудивительно, что в их руках сосредоточивалась и дипломатическая деятельность. Достаточно сказать, что большинство документов, приведенных в фундаментальном издании, подготовленном А.Л. Хорошкевич составлено от имени всей городской общины — «мужей полочан», а позже «бояр, местичей и всего поспольства». Тут мы также имеем возможность установить факт преемственности и теснейшую связь с традициями Древней Руси. Так, например, в 1264 г. был заключен мирный договор между ливонским магистром и Ригой, князем Герденем, полочанами и витеблянами.[175] В 1281 г. «витьбляне жалобися на рижан».[176] В уже упоминавшейся присяжной грамоте смоленского князя дается обещание «не держать миру с Андреем Полоцким и с полочаны». То, что полочане здесь фигурируют рядом со своим князем, но независимо от него, — весьма симптоматично.[177]

Неизменной ситуация остается и в XIV в. В 1388 г. Был заключен договор между «местерем и орденом и рижскими ратманами», с одной стороны, и великим князем литовским, его боярами, епископом полоцким и городом Полоцком и Витебском — с другой.[178] В 1400 г. договор был заключен с Витовтом и полочанами,[179] в подписании договора Свидригайло с немецким орденом участвовали городские общины Киева, Чернигова, Полоцка, Витебска и других городов.[180] Это, без сомнения, указывает на значение городских общин.[181] Подобные факты неоднократно зафиксированы в источниках, поскольку договоры с Ригой постоянно возобновлялись и служили правовой основой оживленной торговли западнорусских земель со своим соседом.[182]

Естественно, что городские общины правили и посольства. Так, в 1352 г. великий князь Семен Иванович «поиде ратыо к Смоленску». Когда он подошел к Вышгороду, к нему прибыли послы Ольгерда. Он отпустил их с честью, а сам «поиде ко Угре». Здесь и «сретоша его послы смоленьскые с челобитими о любви».[183] Характерно, что в этой ситуации смоленские послы фигурируют наряду с литовскими послами. В такой же ситуации видим смоленских послов в договорной грамоте между князем Ольгердом, смоленским великим князем Святославом Ивановичем и московским великим князем Дмитрием Ивановичем.[184] В 1381 г., когда князь Скиргайло стоял под Полоцком с «немечкою ратыо», «прислаша Новугороду послы полочане, просяще к себе помощи».[185] Полоцкая грамота сообщает, что горожане из Полоцка «послали несколько своих послов… в Ригу».[186] Другие грамоты гласят: «А такеж послали есмо до вас слугу городского на имя Тулубея…». Грамота призывает верить ему, ибо то что он будет вещать рижанам, «есть наше слово всего места».[187] В другой раз послами едут «шляхотный муж пан Семен Григорьевич» и мещане.[188] В 1456 г. «прииде ис Смоленска к великому князю на Москву владыка Смоленьский Мисаил со многыми местичи Смоленскими бити челом ему».[189] Когда в городских общинах наметилось достаточно четкое размежевание между боярами и другими категориями населения, то послов стали отправлять «от бояр брата своего пана Сенька Радьковича, а от мещан братью нашю Евлашько Федорович Кожьчиц и Зенова Буцька с нашими речьми, приказанными ими от нас».[190]

Социально-политическая активность и суверенность городских общин проявлялась не только во внешнеполитической сфере, но и в делах внутренних, в частности в области финансов, торговли, суда. Городские общины осуществляли контроль, и за земской кассой (скрынькой), городская община ведала поступлением доходов и выдачей сумм.[191] Пока городская община была единой, она самостоятельно распоряжалась городской казной. Так было не только в городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья. но и в соседнем Новгороде.[192] Однако со временем, по мере расслоения городских общин, и в этой сфере начались неурядицы. Вот почему жалованная грамота Казимира 1486 г. постановила: «…аж бы с бояр два обраны, а с мещан два, а с дворян два, а с поспольства два, а дали бы им тую скриню под чотырма ключами, где тая помочь мает збирана быть: боярский ключ, местьскиии ключ, а дворанъскиии ключ, а с поспольства ключ. Аж бы тые один без другого до скрыни не ходили…»[193] Полоцкий привилей содержит сведения о «важнице», бывшей в общем заведывании городских бояр и мещан, для сбора платы с «ваг» ежегодно избираются по 2 боярина и по 2 мещанина.[194] Грамота Василия III Смоленску, сохранившая многие архаические традиции без изменения,[195] провозглашала: «Также есьми пожаловал Смольнян мещан и черных людей весчим, с которого товару весчего напреде сего».[196] Как видим, в этой области бояре были оттеснены мещанами и черными людьми. Факт этот тем более показателен, что магдебургское право было введено в Смоленске лишь в 1611 г.

Изучение общинных властей позволяет понять тот характер социально-политической активности населения, о которой речь шла на предшествующих страницах. Как и в период Киевской Руси, вече здесь — верховный орган правления. Этот тезис нет необходимости доказывать, и с ним согласно большинство отечественных историков. Еще А.Е. Пресняков отмечал, что и «сеймы начала XVI в. — зто собрания не шляхты, а бояр и мещан главного города, стало быть, не сеймы, а веча».[197] А вот мнение нашего современника Г.В. Штыхова: «Полоцкое вече как орган власти, в котором могло принимать участие основное население города — ремесленники и купцы, — существовало на протяжении нескольких столетий, вплоть до принятия в городе магдебургского права».[198] Таким образом, для нас сейчас гораздо важнее выяснить функции, состав и эволюцию вечевых собраний городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья этого периода.

Вече обладало правом контроля за деятельностью местной власти. Здесь жило и функционировало древнерусское право «призвания» и изгнания князей. Имеющийся в нашем распоряжении материал свидетельствует о ярких реминисценциях общинно-княжеских отношений, существовавших в Дрсвней Руси. Однажды, когда литовские паны «зъехалися до Тарнова» и решили «поднести на панство Войшелка», то «полочане, новгорожане, городняне, подляшане и мозыряне зчожалися одностайными голосами на котгрегоколвек з сынов Данила короля русского Лва».[199] А вот что произошло в Полоцке в 1380 г.: «Даст великий князь Якгаило Полтеск брату своему Скиргайло, и полочане приняти его не хотели на Полтеск».[200] В 1401 г. «прияша Смольняне князя своего Юрия Святославича на княженье, а княжа наместника Витовтова князя Романа Бряньского убиша».[201] Такого рода инициативу наблюдаем в Смоленске и в 1440 г. Тогда был призван смольнянами князь Юрий Лингвеньевич.[202] Князь Свидригайло «прииде на Полътеск и на Смоленск, князи русские и бояре, земля посадили князя Свидригайло на великое княжение Русское».[203] Пол землей подразумеваются прежде всего жители городов — горожане-местичи. Именно они имеются в виду, когда летописец сообщает о том, что Свидригайло «с князми своими русскими и з бояры и со всею землею русскою и силою пойдет на Литву.»[204] О том, что главные городские общины участвовали в избрании князей, свидетельствует и летописная запись под 1440 г., где говорится, что «вся земля Литовская и грады Русские избраша себе князя великого Казимира».[205] Количество примеров можно было бы увеличить, но думаем, что и приведенных материалов достаточно для того, чтобы убедиться в существовании здесь древнерусской традиции общинно-княжеских отношений. Более того, эта традиция распространяется и на часть наместников, воевод. Можно говорить о том, что они были преемниками княжеской власти предыдущего периода. «Преемственность эта, — пишет А.Е. Пресняков, — в свою очередь освещает исторически возникновение двух явлений, связанных с воеводской должностью: 1) стремление населения смотреть на воеводу как на местную власть, связать ее е местными интересами и 2) стремление перенести на нее свое старинное право призыва, признания и отвержения княжеской власти».[206] Действительно, в грамоте 1503 г. Витебской земле находим следующее постановление: «Також им нам давати воеводу по-старому, по их воли и, который им будет нелюб воевода, а обмовят его перед нами, ино нам воеводу им иного давати, по их воли; а приехавши воеводе нашему к Витебску, первого дня целовати ему крест к витебляном на том, штож без права их не казнити по вадам ни в чем».[207] Статью такого же содержания обнаруживаем и в полоцком привилее 1511 г. Ситуация будет еще яснее, если вспомним, что новгородцам так и не удалось добиться от великих московских князей такой привилегии.[208] Вероятно, такое правило действовало и в Смоленской земле.[209] Источники свидетельствуют, что эти статьи не были пустой декларацией. Так, жители Витебска заявили, что они не хотят иметь воеводой Ивана Богдановича Сапегу из-за «тяжкости и кривды» и поэтому бьют челом, «абы его милость (король Сигизмунд) водле прав и привилеев предков его милости и его милости самого, дал им нового воеводу». Сапега был выведен из Витебска.[210]

Нет смысла затушевывать роль княжеской, а затем воеводской власти, поскольку она безусловно выступала в качестве самостоятельной политической силы. Сейчас же нам важно отметить тот факт, что город, городская община по-прежнему в духе древнерусской традиции влияли на княжескую, а затем на воеводскую власть.

На вече обсуждались вопросы о привилегиях, которые собирались требовать у великокняжеской власти,[211] а также мероприятия, которые великокняжеская власть думала проводить в землях. «…А застав нам в Полтеск никоторых Полочанам николи не давати без их воли», — гласит уставная грамота Полоцкой земле.[212] Обсуждались и податные отношения. Когда господарь «жадал помочи з места Полоцкого для потребизны», земское вече в полном составе обсуждало вопрос о распределении и раскладке «этой помочи…».[213] Именно вече контролировало земскую «скрыню». В «скрыню» шли доходы и от бобровых гонов, которыми также распоряжалось вече. «Вече могло налагать на население подати, платы, предназначавшиеся на городские нужды, серебщизны, поборы местские…».[214] Вече главного города издавало уставы для всей земли,[215] решало вопросы о городской земельной собственности.[216] Одна из важнейших прерогатив вечевых собраний — решение дел внешней политики. Достаточно сказать, что все грамоты полоцкие изданы от имени «мужей полоцких», «бояр, мещан и всего поспольства» — веча. Решались на вече и дела торговые, как например, вопрос о таможенных отношениях между смольнянами и полочанами.[217]

Каков же был состав вечевых собраний? Современная исследовательница А.Л. Хорошкевич пишет: «Хотя в Полоцке даже во второй половине XV в. собиралось вече, на котором решались вопросы, касавшиеся внутреннего управления городом и «всему поспольству» принадлежало право внешних сношений города с Ригой и другими городами, орган, который осуществлял их, был очень аморфным».[218] Заметим, что он и не мог быть иным, ведь вече — народное собрание, и обычно все дееспособное и правоспособное население городской общины собирается по звуку вечевого колокола, чтобы решать проблемы, волнующие всех. Это «мужи полоцкие», затем «бояре, мещане и все поспольство». Более того, у нас есть все основания говорить о том, что на вече, как и в древнерусский период, пребывали обитатели пригородов и сельские жители. Так, например, грамота Казимира Пскову гласит о жалобе «бояр, мещан и всей земли».[219] Грамота 1481 г. была Составлена на вече «от бояр полоцких и от мещан и от всей земли».[220] «Вси волостные люди» фигурируют и в другой грамоте.[221] Известные уставные грамоты составлялись по просьбе «всей земли».[222] Летопись, пусть и поздняя, рисует нам картину вечевого собрания. «Учувши то (нападение литовского князя — А. Д.), полочане зараз казали ударити в звон, зачим все посполство зараз собралося с посаду и волостей околничих, также теж и з инших держав своих, которые перед тым до князства Полоцкого принадлежали, и згромадили люду около тысячей двадцати». Сама эволюция веча говорит нам о том, как заблуждаются те историки, которые считают, что уже в Древней Руси вече выражало интересы крупных землевладельцев. Когда растет и развивается слой этих самых землевладельцев, когда между ними и остальными группами населения растут противоречия, вече не становится рупором бояр-землевладельцев, а раскалывается, возникают раздельные вечевые собрания. Грамота Казимира 1486 г. Предписывает: «…абы бояре и мещане и дворяне городские и все поспольство в згоде межи собою были… сымались бы вси посполу на том месте, где перед тым сыимывались здавна. А без бояр мещаном и дворяном городским и черни соимов не надобе чинити».[223] Характерны и события 1440 г. в Смоленске, когда черные люди собрали свое, отдельное от бояр и мещан вече.[224] Такая активность веча во многом определяла характер и других органов управления, накладывала свой отпечаток не только, скажем, на князя и наместника, но и на церковь. Епископ, так же как и в древнерусский период, — представитель общины. По мнению А.Л. Хорошкевич, «в управлении городом-землей, даже в тех случаях, если они сохраняли свои особенности, крупные церковные иерархи не участвовали».[225] С этим трудно согласиться. Конечно, епископы в Полоцке и Смоленске играли явно меньшую роль, чем в Новгороде, совсем отстранять их от власти нельзя. Против этого предостерегает, например, известная грамота епископа Иакова. В ней Иаков пишет: «Аже будет полочанин чим виноват рижанину за тем не стою своими детми, исправу дам».[226] Тут речь идет о каких-то судебных прерогативах полоцкого епископа. Еще И.Д. Беляев подметил, что эта грамота «чисто новгородской формы: так писали новгородские архиепископы в Ригу и другие места».[227] О наличии государственных прерогатив епископов свидетельствует и епископская печать, которой владыка скреплял важные документы. Так, епископ, наравне с князем, скрепил своей печатью договор 1338 г.[228] В 1459 г. архиепископ Калист вместе с наместником отправляет послов в Ригу.[229] Епископы и сами отправлялись в посольства.[230]

Мы пока не обнаружили конкретных данных о выборах епископов в этот период, но на основании ретроспективного материала можно думать, что эта древнерусская традиция сохраняется в землях Верхнего Поднепровья и Подвинья. В грамоте 1562 г. сообщается о том, что после смерти архиепископа полоцкого Григория Воловича полоцкие бояре, шляхта, мещане и все поспольство полоцкое избрали архиепископом монаха Предтеченского монастыря Арсения Шишку.[231] Прав, видимо, И.Д. Беляев, полагавший, что в Полоцке «архиепископ избирался землею, подобно тому как архиепископ новгородский избирался новгородской землею, то есть вечем».[232] Следует иметь в виду, что в западнорусских землях эта традиция сохранялась весьма долго. Так, Макария избрали во львовские епископы «яко духовные и шляхта и мещане, так и все поспольство».[233] Привлекает внимание и то, что «мещанские общества многих городов и местечек до времен самой унии удержали право заведывания своими церквями и выборами к ним священников».[234]

По-прежнему, подобно тому как это было в древнерусский период, огромную роль в жизни городских общин в XIII–XV вв. играли соборные церкви. Соборные церкви главных городов-земель были местами хранения важнейших документов — уставных грамот. В соборную церковь «полученная грамота передавалась после прочтения ее на площади…».[235] «Вся земля витебская поведала перед нами, что пришли злодеи из великого Новгорода, покрали у них церковь Богоматери, и в этой церкви и привилей их украли».[236] Здесь же сохранялись и все прочие предметы, представлявшие общественный интерес.[237] Как и в период XI–XII вв., в соборной церкви хранились эталоны мер и весов, столь важные для городских общин, ведущих оживленную торговлю. На городской печати Полоцка была надпись: «Печать полоцьская и святое Софии».[238] Храм св. Софии был патрональным храмом города, независимым от архиепископа, и городская община контролировала земли св. Софии.

Что это были за земли? «По-видимому, в Полоцке, как и в Новгороде, существовала разница между собственно владычными землями, пожалованными или купленными архиепископом и фондом государственных земель, поручавшихся собору св. Софии и владыке, — пишет А.Л. Хорошкевич.[239] А.Л. Шапиро на новгородском материале сравнивал эти категории владычных земель с дворцовыми и государственными землями Московского государства.[240] Б.Д. Греков писал, что новгородские государственные земли были отданы св. Софии, «покровительнице всего Новгорода, подобно тому как в Афинах все государственные имущества считались собственностью богини Афины».[241] В Полоцке эти земли носили особое название софийских, в отличие от земель собственно владычных.[242] Когда произошло это разделение? По мнению А.Л. Хорошкевич, «один из этапов этого разделения относится к концу XIV в., когда церковь св. Софии стала символом городской независимости, а владыка потерял свою роль в управлении городом», но оставался одним из крупнейших феодалов.[243] Тут следует вспомнить, что св. София стала символом независимости и суверенности города-государства еще в предшествующий период,[244] а владыка своей роли в управлении не потерял, во всяком случае она не стала ни больше, ни меньше. Но вот то, что архиепископ становится крупным землевладельцем, — правильно. В этой связи совершенно верным представляется замечание А.Л. Хорошкевич о том, что роль софийских владений сокращалась параллельно падению роли города в социальной и политической жизни земли. Один из этапов постепенного превращения государственных земель собора св. Софии во владычные приходится на конец XV — начало XVI в., когда исчезают остатки городского самоуправления древнего типа, унаследованные от времен независимости, когда церковь св. Софии теряет все свои государственные функции, а ее печать заменяется новой (ее употребление началось одновременно с введением Магдебургского права).[245]

Городская община контролировала церковную организацию и в других ее звеньях. В уставных грамотах находим статью: «…а церковные домы присмотряти старостами городскими».[246] По мнению М.Н. Ясинского, авторитетного исследователя грамот, «эти старосты выбирались прихожанами отдельных городских приходов для надзора как за зданием самой церкви, так ровно и за домами и усадьбами, принадлежавшими церкви и находившимися в городе».[247]

Итак, видим, что церковь занимает в волостных общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья то же место, что и в древнерусский период.[248]

В городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья можно обнаружить и другие элементы управления, уходящие своими корнями в Древнюю Русь.[249] В домонгольский период здесь существовала кончанско-сотенная система.[250] Есть все основания говорить о том, что она сохранялась и в последующий период. Правда, пока у нас нет сведений о посадниках в это время, но А.Л. Хорошкевич обратила внимание на употребление термина «посадник» но отношению к бурмистрам г. Риги, что, по ее мнению, свидетельствует о сохранении в самом Полоцке вечевых традиций.[251] Это может свидетельствовать и о том, что такого рода институт какое-то время существовал и в Полоцке. Не был ли «староста места» в Смоленске наследником древней посадничьей власти? Что же касается сотен, то свидетельств об их сохранении столь много, что здесь, даже не требуется специальных доказательств. Факт функционирования сотенной системы в городах Западной Руси признается всеми современными исследователями средневекового белорусского и украинского города.[252] Причем, если в Северо-Восточной Руси сотские становятся органом княжеской власти и встречаются в сельской местности, то здесь они с определенными модификациями сохраняются в прежней ипостаси. Это общинные власти, их прерогативы распространяются из главного города и на сельскую местность. Такого рода сотских встречаем, например, в Торопецкой земле.

Материал о социально-политической активности горожан Верхнего Поднепровья и Подвинья в ХIII–XV вв., сохранение сотенной системы свидетельствует о том, что основой города была здесь по-прежнему община. Показателем общинного характера городов Верхнего Поднепровья и Подвинья в этот период является и городское землевладение. «Города этого региона в значительной степени, как и раньше, сохраняли свой сельскохозяйственный характер, то же самое можно сказать и о местечках».[253] С этим положением следует согласиться, об этом свидетельствует и — материал о городском землевладении XIV в. Полоцкое евангелие рисует нам горожан-вкладчиков, чьи вклады были в нем зафиксированы. Что это было за землевладение, видно хотя бы из следующего вклада. Некто Иван Никонович, «Дементьев сын», «отходя сего света», дает св. Троице «три места ролейная на великом поли, да поженька, да луг на Полоте, да огород оу старом городе, да полъ-гумна».[254] Другой вкладчик дает «сельце на Просмужьци свою отчину и дедину».[255] Таковы же вклады и других вкладчиков. Думаем, что здесь вполне возможны аналогии с тем псковским материалом, который выявила и опубликовала Л.М. Марасинова.[256] Эти материалы изучены в труде Ю.Г. Алексеева.[257] Рисуемый грамотами персонаж — «мелкий вотчинник крестьянского типа, не эксплуатирующий постоянно чужого труда, но вотчинник-горожанин, не входящий в сельскую территориальную общину». «Назвать такого владельца феодалом в собственном смысле можно только с очень большими натяжками», — пишет Ю.Г. Алексеев.[258] Думаем, что это и не требуется, ибо член городской общины, владеющий участком земли им еще и не был. Более подробные сведения имеются для XV в., когда конституируется мещанство и мещанское землевладение. Мещанское землевладение и генеалогия мещан Полоцка внимательно изучены А.Л. Хорошкевич. Вслед за другими учеными исследовательница отметила древность мещанского землевладения и небольшие размеры владений мещан. Мещане носили родовое имя на «-ич» (Варушиничи, Теличиничи, Козичи и др.) и долго сохраняли патронимию.[259] Следует заметить, что подобная картина присуща и Смоленску. При этом важно то, что и черные люди были землевладельцами. М.В. Довнар-Запольский обратил внимание на обширные земельные реквизиции в Смоленской земле после известного выступления смольнян в 1440 г. Но его мнению, были реквизированы земли участников смоленского веча. Но вече было организовано черными людьми.[260] Значит, реквизировались земли черных людей.

Нам представляется, что в основном все жители городской общины в этот период были землевладельцами. Землевладение легко совмещалось с торговлей и ремеслом. Этот вывод подтверждается более поздними данными, например Полоцкой ревизией 1552 г. В. Панов, внимательно проанализировавший материалы ревизии, пришел к выводу, что в юридическом отношении население Полоцка было объединено в однородную мещанскую массу, неоднородную в экономическом плане. Землевладение, будучи атрибутивным признаком члена городской общины, разнится по своим размерам. Были землевладельцы из наиболее состоятельных кругов, землевладельцы-середняки и землевладельцы-бедняки.[261] Мещанское землевладение сохранялось и в последующий период.[262]

Каково же происхождение городского землевладения? Источники, которыми мы располагаем, позволяют проводить аналогии с тем, что было в Псковской земле. Ю.Г. Алексеев, изучивший данные по Псковской земле, сделал вывод о том, что «в вечевых городах-землях, наряду со скупкой земель у смердов-общинников, существует еще один вариант генезиса мелкой вотчины — распад коллективной собственности горожан».[263] Именно этот процесс, по нашему мнению, и шел в Смоленской и Псковской землях. У нас нет данных, занимались ли мещане «обработкой земли сами, или прибегали для этого к труду рабскому или феодально зависимому».[264] На раннем этапе выделения индивидуального городского землевладения, видимо, нет оснований говорить о применении труда феодально зависимого населения, поскольку тогда мещане пользовались трудом челяди-рабов.[265]

В это время, как и в древнейший период, прослеживается и коллективная собственность — альменда общины. «Земельная собственность мещан дополнялась общегородской на леса, выпасы и рыбные ловли вокруг города»,[266] и одна из форм этой общегородской собственности — земли св. Софии.[267] Уставная грамота Полоцкой земле сообщает о «местских пущах»,[268] а грамота на магдебургское право — о лесах («за три мили круг места»),[269] которые принадлежали городской общине. Общинную альменду находим и в Смоленске даже в более поздний период.[270] Об общинных выпасах речь идет и в полоцкой грамоте, «где переж добытки свои пасывали, ино и ныне добровольни, без всякого изгабанья, там же паствити будут…».[271] Прав 3.Ю. Копысский, который отмечает, что землевладение выступает здесь «не только частным достоянием отдельных горожан, но и как структурный элемент социально-экономической жизни города в целом».[272] Городское землевладение было явлением старым, уходящим своими корнями в глубь веков.[273]

В северо-западном регионе и в XIV–XV вв. продолжало сохраняться то волостное единство, главенство центрального города над волостью — вся та система отношений, которая сложилась в регионе в XI–XII вв. Здесь долго живет термин «волость» в своем прежнем значении.[274] «Волость Полоцкая», «волость Смоленская», «волость Витебская» — обычное выражение документов того времени.[275] Понятие это ясно расшифровывается грамотой 1387 г. Это Полоцк «со оусемн тыми месты и городы и волостми и людии, оусею тою землею, што коли тягло и тягнет к городу Полоцку».[276] Следовательно, это система пригородов которые стоят во главе волостей, а сами «тянут» к главному городу. Нам понятна постоянная формула дипломатических документов XV в.: «А что городы и волости Смоленские, то бы было к Смоленску».[277] Не случайно и то, что, как и в древнерусский период, термин «полочане», «смольняне», «торопчане» и т. д. обозначает не только жителей этих городов, но и население всей земли. Чего стоят, например, «полочане земли полоцкой».[278]

Это уже замеченное нами единение городов и волостей доподнялось тем, что города-государства по-прежнему имели свои границы, рубежи. Во второй половине XIII в. князь Гинвил «з псковяны и з смоляны воевал ся долго о границы прилеглые».[279] Другой полоцкий князь «мел теж войну для сполных границ з смоленщаны, и с князем витебским, и з с псковяны».[280] Договор Казимира с Новгородом гласит: «А рубеж в Новероде с Литвою по старому рубежу земли и воды, и с полочаны, и с Витбляны, и с Торопчаны».[281] Ситуация мало изменилась и к 1494 г.: «…и с полочаны, и Витбляны, и с Торопчаны по старому рубежу».[282] В XVI в., когда государственные прерогативы городов были утрачены, их единство в ряде мест по-прежнему мыслилось как вполне естественное. Это единство города и волости так укоренилось в сознании людей западнорусских земель, что и в XVI в. они не могли представить, «како городу без уезда быть…».[283]

Тесную связь города с волостью можно наблюдать в экономическом, военно-политическом, административном и культурно-религиозном отношении.

Об экономической связи города с волостью в данный период свидетельствует городское землевладение. Как мы уже видели, большинство горожан являлись землевладельцами. «Землевладение мещан разбросано группами по различным частям Полоцкой земли», — пишет В. Панов.[284] Помимо индивидуального землевладения, связывала город с волостью и общинная альменда, о которой также уже шла речь. В общем, связь города с волостью в области земледелия и землевладения проявляется весьма ярко. Труднее проследить связь в области ремесла и торговли. Так, железоделательное производство в этом регионе было занятием сельского населения.[285] Судя по данным конца XV — начала XVI в., основной ремесленной специальностью городов была обработка кожи и меха.[286] Естественно, что по этой линии выявить связь города с округой — задача весьма трудная. Еще труднее проследить эти связи по линии торговли.[287] Вполне возможно, что города были центрами ремесла и торговли, но в целом восточноевропейский город в ту пору носил земледельческий характер.

Существовала и военно-политическая связь главного города с волостью. Мы уже отмечали, что в войске (подобно тому, как это было в Киевской Руси) участвовали и сельские жители. Для окрестных жителей город по-прежнему служил местом укрытия.[288] В XI–XII вв. города-государства, ведя борьбу друг с другом, стремились опустошить волость противника с тем чтобы ослабить главный город, нанести удар по его престижу и в конечном счете подчинить.[289] Такое же явление мы замечаем и в истории западнорусских общин в период XIII–XV вв. Так, во время осады Мстиславля смоленские князья «пустили воев в землю».[290] Псковский летописец под 1354 г. сообщает что псковичи поехали, «Остафеи князь к Полотскоу воевать и воеваше волость их».[291] В 1403 г. «изгнаша немци Полотскую волость».[292] В данном случае верный прием для истощения сил полоцкого города-государства применили, как видим, орденские братья. Также действовали и литовские рати.[293] Таких примеров множество.[294] Захватив главный город, противник сразу получал власть и над всей полостью. Витовт в 1395 г. взял Смоленск и «тако все смоленское княжение взял на себя».[295] Главный город нес на себе тяжесть обороны пригородов. Так, когда литовцы пришли к «городу их (полочан. — А. Д.) реченому Городец… мужи полочане, ополъчившеся полки своими и стретили их под Городцом».[296] По они потерпели поражение и литовский князь «город Городец сожже».[297]

Проявлялась связь города с волостью и по линии судебной. Суд осуществлялся в главном городе. Об этом сообщают и уставные грамоты, которые говорят о суде наместника или воеводы вместе с боярами и мещанами главного города. Из главного города отправлялись бояре, чтобы при стечении местных «добрых людей» творить суд.

Свидетельством административного главенства города над волостью была кончанско-сотенная система, поскольку можно считать доказанной «непосредственную связь кончанского устава с сельскими областями, включая и административную. Сотенная организация позволяет думать то же самое».[298] Во многих районах Восточной Белоруссии и в XVI в. Отсутствовала специальная городская администрация, что также является свидетельством тесной связи города с волостью в административном плане.[299] В том, что бояре держали по годам волости, также отразилась «древнейшая власть старшего города над его землями»[300] (об этом заявляют земские привилеи).[301]

Наконец, необходимо отметить, что город по-прежнему был культурным и религиозным центром — «здесь обитали сановники церкви, державшие в подчинении волостное духовенство».[302] Соборная церковь главного города была центром, куда «тянула церковная жизнь не только горожан, но и жителей уезда».[303] В ней хранилась уставная грамота, выданная всей земле и т. д. В Полоцке все монастыри концентрировались в городе, за пределами которого не было известно ни о каких других.[304]

По-прежнему города как государственные образования обладали своим войском — городовым полком, также они правили посольства друг другу и в «иные земли».[305] Практически в общественном сознании не изменился и образ города.[306]

Проанализированный нами материал свидетельствует о сохранении древнерусского городского строя в XIV–XV вв., а отчасти и в XVI в. Следует обратить внимание на то, что городской строй в данном случае — понятие, идентичное «общинному строю». Естественно, что эта общинная организация не была вечной и со временем она распадается.[307]

Мы прибегли к столь подробной характеристике общинной организации земель Верхнего Поднепровья и Подвинья потому что историки обходили эту тему стороной. Дело ограничивалось лишь отдельными замечаниями. Что же касается других типов общинных организмов, доживающих в русских землях Великого княжества Литовского вплоть до XVI в., то здесь есть богатая историографическая традиция прежде всего второй половины XIX — нач. XX вв. Это в первую очередь относится к так называемым Поднепровским и Подвинским волостям Великого княжества Литовского. Фундаментальные работы М.В. Довнар-Запольского посвящены анализу структуры и судеб этих общин в XVI в. Важны труды М.Ф. Владимирского-Буданова и других исследователей.[308]

Центрами общин были старинные города, основанные еще в Древней Руси.[309] Волость, собственно, и состояла из главного города и зависевших от него сел.[310] Название центрального города переносилось на все население волости: «свислочане», «рославльцы», «борисовцы» и т. д.[311] Члены волостной общины в источниках конца XV — начала XVI в. именуются как «люди» и «мужи».[312] М.В. Довнар-Запольский, который проанализировал историю борьбы волостей с «урядом», пришел к выводу, что когда выступает вся волость, то при этом подразумевается и се составная часть — город. Этот вывод он подкрепил многочисленными фактами.

Основой связи между городом и волостью была волостная земля. Так, Кричевская волость жаловалась на то, что «державца вступает в ловы их властное звечистые».[313] Свислоцкая волость обладала своими «озерами звечистыми».[314] В 1496 г. вся Рославльская волость вела тяжбу по поводу захвата у нее боярами 7 сел и дубровы, являвшейся городским выгоном.[315] Здесь «единство по земле» города и волости проступает необычайно ярко, так как городским выгоном распоряжается вся волость. Это единство по земле было теснейшим образом связано с административно-тягловым единством. Город и волость совместно исполняли замковую повинность, отбывали подводную, «поднимали стациями» послов и гонцов господарских. На волость налагалась общая сумма, и «разруб» ее производился самой волостью.[316] Раскладку осуществляло вече, которое также было общим и также служило связующим звеном между городом и волостью.[317] Тесная связь дополнялась общностью волостной организации. «…Городские интересы поддерживал глава всей волости — старец или приказник».[318] Само название волостного главы адресует нас к седой древности. В Древней Руси IX — первой половины XI в. старцы градские — это «та племенная знать, которая занималась гражданскими делами, чем она и отличалась от князей и их сподручников бояр, профилирующихся прежде всего в области военной. Наименование "градские" они получили потому, что пребывали, как и следовало ожидать, от племенной знати в "градах" — племенных центрах».[319] Вполне возможно, что этот термин в ряде районов доживает и до столь поздних времен. Впрочем, для нас в данном случае важнее подчеркнуть, что старцы были общинной, выборной властью, которую избирали всей волостью.[320] Всякое покушение на это старинное право волости вызывало бурю протестов со стороны населения. В 1522 г. волость Борисовская жаловалась на наместника в подобных утеснениях: «У том нам кривду чинит: што ж как межи себе по весне, собравшися з мужми поспол, которого межи себе старца уставити хочем…».[321] Еще Г. Ловмяньский подметил, что в «русских» волостях (так еще иногда назывались Поднепровские и Подвинские волости. — А. Д.) выборная власть была общей для места и волости.[322]

Поднепровские и Подвинские волости, от которых сохранилось наибольшее количество документов, характеризующих общину,[323] — явление сложное по своему характеру. Дело в том, что в ней мы можем увидеть несколько слоев. Поздний пласт — тягловые функции общины. Характер и хронология источников обусловливают как раз с этой стороны ее более подробное освещение. Это не раз вводило в заблуждение исследователей. Касательно наших волостей М.К. Любавский, критикуя М.В. Довнар-Запольского, писал: «…описанный им (М.В. Довнар-Запольским. — А. Д.) поземельный строй сельской общины был не развалинами древнего общинного землевладения, а простым результатом развития заимочного землевладения… эта организания (община. — А. Д.) не архаическая, а сравнительно поздняя, хотя и с некоторыми архаическими чертами…».[324] Здесь мы солидарны с критикуемым автором и позволим себе не согласиться с М.К. Любавским. Нет оснований отрицать древность Поднепровских и Подвинских общин первой половины XVI в. Более того, в своей основе такая община — своего рода «модель» древнерусского города-государства, утратившая уже, естественно, свои государственные, властные функции. Сложившаяся ситуация способствовала здесь консервации древнерусских порядков вплоть до XVI в. «Заброшенные среди лесов и болот, большею частью удаленные от главных водных артерий, волости, быт которых поддается наиболее подробной реставрации, не играли политической роли, их грады не приобрели торгового значения: такими же уединенными организациями они перешли во власть великих князей литовских и вошли в состав господарских волостей, — писал М.В. Довнар-Запольский.[325] Сам М. К. Любавский, не замечая этого, раскрывает «тайну» Поднепровских и Подвинскнх волостей: «И самая живучесть крестьянской волостной организации… и наибольшая полнота ее развития объясняются, кроме других причин, также и слабым развитием военно-служилого шляхетского землевладения в названных волостях…».[326] Мысль, с нашей точки зрения, совершенно верная. Но заставляет сделать и другой весьма важный вывод: подобного типа волостная община была в более ранние времена распространена гораздо шире. Об этом свидетельствуют и многочисленные сообщения о «старцах» и непосредственные свидетельства сохранения подобного рода общины в других районах ВКЛ.

Нужно учитывать еще и следующее. М.К. Любавский, с нашей точки зрения, слишком жестко трактует проблему сохранения древнерусского общинного наследия. Когда мы говорим о том, что древнерусские общинные традиции жили и в XIV — первой половине XVII в., это не значит, что сохранялись именно те общины, что существовали в Киевской Руси. Менялась демографическая ситуация, внешние условия. Общины могли восстанавливаться, возникать заново. Но то, что и заново они возникали в прежних древнерусских формах, — вот принципиально важное для нас положение — следовательно, для возникновения и функционирования подобного рода общин условия были еще вполне благоприятны.[327]

Это обстоятельство чрезвычайно важно для рассмотрения еще одного типа общины — южных порубежных городов, вернее общин, сгруппировавшихся в южных «украинных» городах. Правда, М.В. Довнар-Запольский подметил, что в южных городах связь городского населения с негородскими элементами или отсутствует, или выражена в весьма незначительной степени. Но при этом он сделал совершенно верное замечание, что под мещанством южных украинских городов ошибочно было бы разуметь городской класс в собственном смысле этого понятия.[328] Городским, мещанским это население было лишь в плане концентрации в городе. «По своим же занятиям южное мещанство было низшим военно-служилым классом, играло такую же роль. какая на севере принадлежала панцырным боярам, ордынским слугам и т. п. группам», — отмечал ученый.[329] В условиях беспокойного пограничья община доживает до очень поздних времен. Причем здесь она имеет и своих предшественников в древнерусский период. Это время исследователи, как революционные, так и современные, считают временем господства в данном регионе общинных отношений. Как ни относись к проблеме «болоховских князей»,[330] но вывод М.С. Грушевского о том, что эти князья «стояли в тесной связи и солидарности с населением и являлись выразителем его вожделений», представляется бесспорным.[331] Тот же исследователь, проанализировав сообщения летописи о борьбе Даниила с «белобережцами» и «чернятинцами», пришел к знаменательному выводу: это были общины «чистого» типа, даже без таких князей, каких мы видели у болоховцев. По мнению выдающегося историка, вся западная часть киевской земли в XIII в. Состояла сплошь из отдельных независимых общин, без князей, непосредственно подчиненных татарам.[332] Не случайно князьям Кориатовичам, чтобы укрепиться на Подолье, пришлось договариваться с атаманами — общинными лидерами.[333]

Подход к южнорусским городам, как к общинам, становится общей мыслью в работах дореволюционных историков.[334] В 1988 г. И.Б. Михайлова, проанализировав большой археологический материал, накопленный за последние десятилетие пришла к выводу о том, что южнорусские городки, являясь средоточиями общинной жизни, осуществляли все функции, необходимые волости.[335]

Итак, общинная жизнь била ключом на южнорусских порубежьях с очень давних времен. Это, конечно, не значит, что городские общины XVI в. всегда были непосредственными потомками древнерусских городских общин. Мы только что говорили о том, что община могла быть и новообразованием, могла появляться вновь, но в старых формах и с сохранением старого содержания. В полной мере это относится и к южнорусским городам. В данном случае важны наблюдения Г. Ловмяньского. Возражая В.Б. Антоновичу в том, что события XVI в. разрушили общину, он отмечал сходство украинской городской общины с древнерусской. И в том и в другом случае действовало колонизационное начало, которое и приводило к возникновению общинных «входов» — продуктов жизнедеятельности общины. Другими словами — это результат колонизации общинами окрестной территории.[336]

Но вернемся к городским общинам XV–XVI вв. Так же как и в Поднепровских и Подвинских волостях, объединяющим фактором здесь была земельная собственность. Эта земельная собственность, на которую распространяются «звечистые» права горожан, результат колонизации, заимки. По мере обострения конфликтов в связи с ростом частного землевладения, конце XVI и начале XVII в. правительство само утверждало обширные округа за украинными городами и противопоставило права последних правам частных землевладельцев. Так, черкасские мещане владели весьма обширной территорией входов, причем удаленной от городского поселения. Жители Черкасс борются за право владеть этими «входами».[337] Подобного рода сведения имеются о городах Каневе, Остре. Мещане Винницы «поведили, иж теи земли их власные отчизные звечистые, которые они сами и предки их в покое держали».[338] При этом необходимо отметить, что общинные территории «не были поделены на участки между отдельными лицами и находились в общем пользовании», распределение же участков зависело или от распоряжения общины, или обусловливалось «захватным правом».[339]

Помимо прав на свои «звечистые» земли и угодия, городские общины обладали и другими статьями дохода. Так, город Черкассы имел свою корчму бражную.[340]

Дореволюционные историки справедливо считали права земельной и другой собственности важнейшими правами городских общин. Но среди важнейших прав, сплачивающих общины, было и право защищать свои интересы, судьбы, административный порядок.[341] Правда, мы застаем общины уже в такой период их истории, когда им приходилось отстаивать такого вида права в борьбе с «урядом».[342] С другой стороны, им была присуща общность повинностей и налогов, бремя которых несла вся община в целом. «Земяне и мещане повинни вси ездити против людей неприятельских», вместе выполняют они и другие повинности.[343]

Для осуществления своих прав и несения повинностей городским общинам необходимо было самоуправление. Оно основывалось здесь на обычном праве, которое восходило ко временам Древнем Руси.[344] Одним из важнейших элементов этого самоуправления было общее собрание всех жителей города, которое пользовалось правом свободного избрания «войта».[345] Право собираться и избирать себе власть, пришедшее из древнерусских времен, было столь крепким, что его не нарушало даже получение городом магдебургского права. Более того, оно способствовало трансформации норм магдебургского права на местной почве, придавало ему черты, резко отличные от норм того же права, распространенного па Западе. Такую же особенность местным нормам городского права придавало и широкое распространение копного суда. В.Д. Отамановский, внимательно исследовавший экономический и политический быт южных городов, пишет: «Изучение пережитков самобытного городского строя… приводит к заключению, что основной чертой копного права было участие в судебных и важнейших административных функциях всех членов городской общины».[346]

На этом можно бы и закончить характеристику городских общин южного порубежья, но особо следует отметить один весьма важный момент: южные города лишь благодаря сложившимся условиям сохранили в почти нестертом виде те черты, которые были на более раннем этапе присущи всем городам Великого княжества Литовского. Такие общинные черты, как коллективное землевладение, самоуправление, общинные «разрубы» и «разметы», в более размытом уже временем и обстоятельствами виде мы находим на всей территории русских земель Великого княжества Литовского. Но это, в свою очередь, значит, что подобного рода община была в древний период распространена гораздо шире, чем в XVI в.[347]

Итак, попробуем подвести некоторые итоги. Мы рассмотрели несколько типов общинной организации. Еще М.В. Довнар-Запольский выделил эти три «типичные формы общинной организании: старые земли — Полоцкая, Витебская, частью Смоленская — здесь прочный политический союз, основным проявлением которого была вечевая жизнь; общины, сгруппировавшиеся в южных украинских городах, исследованная нами волость (Поднепровские и Подвинские волости. — А. Д.) — автономная часть некогда самостоятельного целого — земли».[348] Не правда ли эта схема выглядит как некий типологический ряд? Так оно и есть на первый взгляд. Но это лишь своего рода иллюзия, поскольку все эти типы общин в данном случае есть не что иное, как разновидности и модификации древнерусских волостных общин — городов-государств. В ряде районов они, благодаря сложившейся ситуации, доживают до позднейших времен и находят отражение в документах.

У нас есть все основания говорить об общинном строе на территории русских земель Великого княжества Литовского в XIV — начале XVI в. Лишь постепенно под влиянием новых явлений этот строй разрушался, в ряде случаев продолжая сохраняться в существенных своих чертах.[349]

Теперь мы хотим несколько изменить ракурс и взглянуть на общинную проблематику сквозь призму права. Нас интересуют правовые аспекты, которые имеют непосредственное отношение к эволюции общины. Но здесь есть и другая сторона, не менее для нас интересная. В 1902 г. Н.А. Максимейко писал: «…в более ранние эпохи вследствие слабости правительственной участие населения в делах государства является более интенсивным и разнообразным; наоборот, впоследствии с усилением и развитием правительственного механизма государственная самодеятельность населения сокращается».[350] Это позволяет поставить вопрос о соотношении «общинного права» и правовых прерогатив государства. Весьма удачен в этом плане опыт исследования русского законодательства, принадлежащий американскому исследователю Д. Кайзеру. Исходя из устоявшейся уже в науке теории о «горизонтальных» и «вертикальных» структурах в праве, он анализирует развитие законодательства и права (община — горизонтальная структура, государственная власть и ее вмешательство в дела общины — вертикальная). Такой подход отчасти правомерен, но в том случае, если жестко ограничить его рамки, то окажется, что княжеская власть всегда есть нечто чуждое и постороннее народу, общине. Между тем в Киевской Руси князь и княжеская власть были еще во многом плоть от плоти всей общины и составляли органический элемент социально-политической структуры древнерусского города-государства.[351] В XIII–XVI вв. можно наблюдать все большее отделение княжеской власти от народа. Такую эволюцию в отношениях князя и народных масс можно объяснить не только неразвитостью княжеской власти в киевский период, но и соответствующим ее статусом. Другими словами, и процесс развития права следует рассматривать в контексте изменения функций государственных организмов. Тем не менее концепция о соотношении горизонтальных и вертикальных уровней в праве представляется весьма плодотворной, так как позволяет уловить процесс становления государственности. Заметим, кстати, что Д. Кайзер[352] сосредоточил свое внимание на законодательстве Московской Руси, прослеживая его преемственность с киевским периодом, оставляя в стороне западно-русские земли XIII–XVI вв. Между тем уже в дореволюционной русской исторической науке был сделан вывод о «строгой и какой-то несвободной покорности Русской Правде и вообще старым юридическим обычаям» в западнорусском регионе.[353] Именно поэтому изучение законодательных памятников Западной Руси представляет для нас особый интерес. К тому же здесь имелась собственная разработанная система права. Не случайна постоянная формула договоров Полоцка с Ригой: «Аже полочанин извиниться у Ризе, и тамо его свои и казнять по своей правде», «полочане осудят по своему праву».[354] Законодательные нормы этого права складывались, безусловно, на основе хронологически предшествующих материалов с модификациями и дополнениями. Замечательными памятниками законодательства Западной Руси являются уставные земские грамоты.[355] Процесс развития местного нрава отразил и Литовский статус 1529 г.[356] Источниковедческое изучение всего комплекса западнорусского права еще только начинается, но тему «община и право» рассмотреть уже можно.

Прежде всего надо отметить, что община явственно проступает в законодательных памятниках. В Русской Правде это и вервь, и городская община, «мир».[357] Уже в первых статьях смоленского договора 1229 г. перед нами предстает городская община — единая цельная организация. Большая плата назначается за «оскорбление действием» свободного человека. Прав Ю.Г. Алексеев, который считает, что это свидетельствует о высоком представлении о чести свободного человека.[358] Свободные люди и были организованы в общину; «Аже Смолняне не дадут ему воле, Смолняном платит самы долг платити».[359] Этот фрагмент описывает традиции архаической круговой поруки. Именно, исходя из круговой поруки, платила виру древнерусская вервь.[360] Так была организована и городская община, ведь принципиальной разницы между городской и сельской общинами на Руси не было.[361] Представление о земле как о единой общине сохраняется и в более поздних законодательных документах, которые восходят ко временам Витовта, — уставных грамотах землям. Во всех трех редакциях Статута (главного свода законов Великого княжества Литовского) «сельская община является не новым, но стародавним установлением».[362]

Следствием незыблемости в западнорусских землях общинных норм являются весьма архаические формы решения социальных конфликтов. В современной науке выработана следующая схема развития способов решения последних. Сначала превалировала кровная месть, которая осуществлялась родственниками. Имущественные интересы, профессиональная дифференциация способствовали появлению «композиций» — платежей в пользу пострадавшего или его родственников. Наконец, усиление государственной власти, переход к «вертикальным» структурам привели к доминированию санкции, которые уплачивались в пользу власти. Другими словами, эволюция шла от мести и неформальных санкций (общественное мнение) к институту формальных санкций и появлению концепции уголовного преступления.[363]

Многие исследователи наблюдали в Древней Руси отмену кровной мести. Однако после работ П.Н. Мрочек-Дроздовского, М.М. Исаева, И.Я. Фроянова, Д. Кайзера с этим согласиться нельзя.[364] Материалы по Западной Руси, история которой была непосредственным продолжением истории Киевской Руси, подтверждают выводы этих ученых. Право кровной мести продолжало действовать в западнорусских землях еще на протяжении длительного времени. Что касается обычно-правовой практики, то тут принципы кровной мести могли сохраняться до позднейших времен. Гораздо важнее то (это подметил еще Ф.И. Леонтович), что ее следы заметны даже в законодательстве, допускавшем «сказанье» преступника на казнь обиженному, «где его хочет, там его денет».[365] Отметим, что памятники, которые упоминают кровную месть, хронологически распределяются по всему изучаемому периоду (здесь и Смоленский договор 1223–1225 гг.,[366] и привилей Витебской земле,[367] и «Уфала» Берестейского сейма 1513 г.,[368] и Литовский статут 1529 г.[369]). Кровная месть бытовала в XV в. даже в среде шляхтичей, «а в крестьянской среде гораздо дольше. Круг родичей, имевших право мстить или получить вознаграждение за голову, совпадал с кругом большой семьи, потомков одного деда — сыновья, братья, племянники, двоюродные братья… По существу, обуздание и предотвращение неограниченной мести являлось делом не столько государства, сколько крестьянской соседской общины».[370] Действительно, практически государство еще не принимало участия в осуществлении карательной функции. Можно, конечно, не согласиться с тем определением мести, которое даст Н.А. Максимейко («…Это смертная казнь, но не в современном смысле этого слова. Она совершалась не исполнительными органами государства, а родственниками убитого»),[371] но на практике в Литовско-Русском государстве так и было. Отсюда выражение Литовского статута — «за шию приняти», «за шию выдати». «Осужденный за преступление, а также за причинение вреда и убытков выдавался потерпевшему в древности, по-видимому, с веревочной петлей на шее для осуществления смертной казни через повешение…» — пишут составители комментариев к Статуту 1529 г.[372] Тому есть и конкретные примеры.[373]

Уже в Киевской Руси кровную месть постепенно сменяла композиция. В знаменитом постановлении Русской Правды имеется альтернатива: хочешь — мсти, а хочешь — довольствуйся композицией.[374] Литовско-русское законодательство продолжало здесь традиции Русской Правды. «Повторением термина Русской Правды была "головщина" (в Русской Правде Пространной редакции "головник" — убийца), т. е. убийство и штраф за убийство», — отмечает А.Л. Хорошкевич.[375] Причем западно-русские материалы содержат гораздо больше информации о плате «за голову» по сравнению с Русской Правдой, которая лишь неопределенно сообщает о «головничестве». Итак, в Западной Руси «головщина» — это плата родственникам убитого, причем, как и Псковская Судная грамота, Статут иногда подразумевает под этим термином и собственно убийство. Сведения о головщине в литовско-русских памятниках позволяют многое прояснить и для периода Киевской Руси. Смоленский договор 1229 г. устанавливает плату за голову свободного человека и холопа.[376] Литовский статут сообщает нам, что ближайшее право па «головщину» имеют братья, потом сестры, т. е. «кревные».[377] Ф.И. Леонтович обратил внимание на то, что, согласно Статуту, убийца платит «головщину» «подле роду, стану убитого», и сделал вывод, что сословные различия в платеже пени равно известны Русской Правде и Статуту.[378] Интересно в этой связи сравнить плату за голову по Русской Правде и по Литовскому статуту:

Это сопоставление убеждает в том, что Ф.И. Леонтович был неправ. Штрафная сетка и в том и в другом случае имеет разный смысл, и между платежами за убийство — путь в несколько столетий. Пожалуй, полное сходство обнаруживается лишь в таксе за население, находящееся в рабской и полурабской зависимости, да еще за княжеских людей — членов той организации, которая известна как «служебная система».[379] В этих двух случаях примечательно даже совпадение той платы, которую надо вносить в виде «головщины». В других же звеньях соответствия нет. «…В Русской Правде величина имущественных взысканий за убийство зависела от того, был ли потерпевший свободным, или несвободным лицом, в Литовском Статуте выступает начало сословное; лица свободные не получали шляхетской годовщины, если не принадлежали к шляхетскому сословию».[380] Действительно, выросло новое сословие — шляхта, которое отлично от княжих мужей Русской Правды. И дело не только в денежных единицах, и даже не в том, что мы знаем о шляхте по другим источникам. Д. Кайзер сделал очень интересное предположение о том, что 80 гривен за княжеских мужей в Русской Правде складывались из двух частей: 40 гривен родственникам пострадавшего и 40 гривен в пользу княжеской власти.[381] Эта гипотеза находит полное подтверждение в литовско-русском законодательстве. Литовский статут предусматривал выплату «головщины» близким пострадавшего и точно такая же сумма («противня») платилась в господарский скарб.[382]

Итак, здесь мы имеем дело уже с так называемой «виной» — прямым смысловым продолжением древнерусской виры.[383] Это санкция, которая осуществлялась непосредственно княжеской властью. Подобно тому, как в Русской Правде сосуществовали композиция (в форме платы за «голову» и «обиду») и вира (плата в пользу княжеской власти), так и в литовско-русском законодательстве долгое время сосуществовали «головщина» и «вина» (денежный штраф, который являлся основным наказанием по Литовскому статуту 1529 г.).[384] Лишь постепенно санкции, в данном случае денежные, стали превалировать над композициями, но при этом все больше выполняли роль штрафов, которые взимались со своих подданных землевладельцами.

Необходимо отметить еще несколько весьма схожих мест в древнерусском и литовском законодательствах. Русская Правда, как известно, различала виру, которая платилась вследствие поимки убийцы на месте преступления, от поклепной виры. Таким же образом и Статут назначал различные наказания при поимке убийцы «на горячем учинку» и при одном обвинении — «соченьи и позве». Поклепной вире Правды соответствовала головщина, которая платилась убийцей, призванным к суду вследствие «воланья» (т. е. обвинения). Головщина по «позву» была меньше тех наказаний, которые следовали после поимки «при лице».[385] Литовское законодательство развивало и положения, связанные с предумышленным или непредумышленным убийством.[386] Но особенно интересны для нас положения, связанные с «дикой вирой». В Киевской Руси «дикая вира» означала привлечение князя к наказанию преступлений посредством финансовой санкции в ту пору, когда еще действовала композиция. Однако происходило это в основном в двух случаях: или убийца был неизвестен, или жертва.[387] Особенностью древнерусской «дикой виры» было то, что, если убийца «не вложится» в нее, то он платит сам за себя. В литовско-русском законодательстве исчезло различие между обязательной и договорной вирой.[388] Это, с нашей точки зрения, свидетельствует о том, что влияние государственного аппарата усилилось, две силы — община и государственный аппарат — поляризовались в гораздо большей степени, чем это было в киевский период. Однако ответственность общины, когда не был известен убийца, есть, без всякого сомнения, пережиток «дикой виры».[389]

Все-таки государственный аппарат в XIV–XVI вв. еще очень мало вмешивался в право общины. В этой связи большой интерес представляют наблюдения, сделанные И.П. Старостиной. Исследовательница обратила внимание на то, что Полоцкий, Витебский и Смоленский привилеи резко отличаются требованием безоговорочного возвращения поличного истцу от Судебника Казимира… В таком случае постановления о татьбе Витебского, Полоцкого и Смоленского привилеев можно расценивать как сохранение в этих землях собственных норм уголовного права, отличных от литовских».[390] Добавим, что они не только собственные, но и весьма архаичные, свидетельствующие и о силе общинных порядков в этих землях, и о слабости государственной власти, и неразвитости крупного землевладения. Гораздо дальше продвинулась по этому пути Волынская земля. Вот почему здесь находим формулу: «А по личное тому, на чьем именьи злодея изымають».[391] Трудно поэтому согласиться с И.П. Старостиной в том, что эта норма старая. Она относится к реалиям нового времени — времени распространения крупного землевладения. Переходный характер имеют киевский привилей и грамота киевским мещанам.[392] Они знают большую татьбу, когда вор не может уплатить истцу стоимость краденого, и татьбу, которую вор может оплатить. В первом случае украденное возвращали истцу, а вора вешали, а во втором — вор платил истцу стоимость украденного, а украденное «лицо» поступало в пользу двора.

Древнерусское законодательство и литовско-русское право имеют еще одно очень важное «общее место». «Будет ли стал на разбои без всякоя свады, то за разбойника люди не платятно выдадять и всего с женою и с детми на поток и на разграбление». М.Н. Тихомиров не согласился с М.Ф. Владимирским-Будановым в том, что это не просто убийство «без всякой ссоры».[393] Речь идет о злоумышленном преступлении, заранее задуманном и осуществленном по определенному плану. В таком случае виновный подвергался «потоку и разграблению». Такого рода архаическое наказание находим и в Смоленском договоре 1229 г.[394] Для П.В. Голубовского данная статья служила доказательством «страшного усиления княжеской власти» в Смоленске XIII в.[395] (мы не можем с ним в этом согласиться, поскольку другие памятники показывают, что князь еще во многом оставался общинной властью).[396] Это наказание производилось часто самой общиной. Так было в Новгороде, где имущество преступника делилось по сотням.[397] Подобную картину наблюдаем и в Полоцке. Здесь князь собирал вече и обвинял преступников. «Народ же… пошед, домы их разграбил, а жен и детей побили, иных изгнали».[398] Так было и в другой раз.[399] Самостоятельность княжеской власти проявлялась, видимо, в том, что он имел право поступать по своему усмотрению с человеком, «выбитым» из общины, а также получал часть его имущества. «Аще князь възвержет гнев на Русина, и повелит его разграбити с женою и с детьми, а Русин должен будет немчину наперед взяти, а потом как богови любо и князю».[400] Но главное не то, что такое наказание осуществлялось часто самой общиной. Это наказание действенно было лишь в условиях, когда община — средоточие всей жизни. Оно могло существовать лишь в обществе, «состоящем из общинных территориальных союзов, обществе, каждый член которого с необходимостью должен принадлежать к какому-нибудь союзу, обеспечивающему его гражданские и политические нрава».[401] «Суд и приговор о преступлении принадлежал целой общине… общество извергало из себя недостойного члена, не заботясь о дальнейшей его судьбе».[402] Наличие такого наказания свидетельствует об относительной слабости и примитивности государственного аппарата.[403] Тем знаменательнее, что в изучаемых землях такого рода явления находим не только в XIII в., но и гораздо позже. Характерно, что в Статуте 1529 г. «грабежом назывался как самоуправный захват имущества не на основании судебного решения и без участия должностных лиц (грабеж «безврадный», XII, 4), так и задержание имущества ответчика должностным лицом до уплаты ответчиком присужденной с него суммы».[404] «Статут 1529 года боролся с самоуправным грабежом как пережитком родового быта, поэтому в нем немало казуистических постановлений о запрещении самовольного грабежа».[405] До появления Статута самовольный грабеж не всегда считался правонарушением. Но для нас, пожалуй, важнее не это, а то, что и законодательство еще признавало возможность именно такого пути разрешения конфликтов. В этой связи интересно наблюдение Ф.И. Леонтовича, что и «страченьи шыи» Статута не одно и то же, что смертная казнь, установленная вторым и третьим Статутами. В этой мере в наказаниях Статута 1529 г. еще очень много от «разграбления и потока» времен Русской Правды.[406] Н.А. Максименко подметил, что «выволанье» Литовского статута имеет большое сходство с потоком Русской Правды. Подобно потоку, «выволанье» состояло в лишении преступника всех прав личных и имущественных.[407] В этой связи не могут не привлечь внимания и статьи областных привилеев о семейной ответственности. Еще М.Н. Ясинский обратил внимание на различие между постановлениями Витебского и Полоцкого привилеев об ответственности жены и детей.[408] В Витебском привилее ответственность жены и детей безусловна:… «А чого лицом не доищуться, которое татьбы, ино истьцу с татиного дому жоною его и детми заплатити его гибель…»[409] И.П. Старостина подметила, что эта статья имеет сходные черты со ст. 33/23 Смоленского договора 1229 г., действие которого распространялось и на Витебск, и Полоцк. «Таким образом, семейная ответственность Витебского привилея также может быть подведена к более ранним нормам», — пишет исследовательница.[410] Полностью мы согласны с ней и в том, что «в различии норм Витебского привилея о семейной ответственности при татьбе с Полоцким привилеем и Судебником Казимира… следует усматривать прежде всего не проявление правового своеобразия, но своего рода этапы становления и развития этих норм».[411]

Как видим, черты права, связанные с преступлением и наказанием, лишь постепенно начинают изменяться с древнерусских времен, что, в свою очередь, свидетельствует о стойкости общинных традиций в праве и слабости государственного аппарата. О том же говорят и материалы по судопроизводству.

Согласно современному научному подходу к этой сфере здесь возможна следующая эволюция. Раннему этапу свойственна примитивность судоустройства и судопроизводства, в которых через первобытные формы лишь очень медленно прокладывали себе дорогу упорядоченное судоговорение и рациональные методы расследования.[412] Огромную роль играли всякого рода удостоверители авторитета положения индивидуума в социуме. По мере развития «вертикальных» структур, усиления государственной власти все большую роль начинает играть письменный документ, который отождествлялся с государственной властью.[413] Подобного рода процессы хорошо фиксируются и на Руси. Проявляются они и в изучаемом нами регионе.

Одним из ярчайших показателей незрелости государственных институтов и одновременно силы общины является общинный суд, записи о котором находим в документах права западнорусских земель. Суд на торгу, столь характерный для времен Русской Правды, сохраняется и в Смоленском договоре, и Витебском привилее.[414] На территории западнорусских земель он живет вплоть до Второго Литовского статута. Ф.И. Леонтович подметил, что Литовский статут 1529 г. Как будто отменил суд на торгу, но на самом деле в ряде дел признает такого рода явление, в частности, в казусах, связанных с челядью.[415] Наше внимание не может не привлечь и институт «послушества». «Русину не упирати Латинина одним послухом, аже не будет двою послуху, одиного немчича, а другого русина добрых людей…»[416] Здесь послухи, безусловно, не свидетели в обычном понимании этого слова.[417] Это «пособники» стороны, соприсяжники.[418] Послухи — люди, разделяющие ответственность с обвиняемым и своими единогласными показаниями снимающие с него обвинение.[419] Не следует, как нам кажется, придавать большое значение количеству послухов, Так, если в Смоленском договоре (в отличие от Русской Правды) фигурирует не семь, а два, то объясняется это лишь трудностью искать их в чужой земле. Более того, даже если был «один единственный послух, то специфические черты послушества от этого не терялись».[420] Как бы то ни было, послушество — свидетельство действенного участия в суде общинников.[421] Послухи, которые теперь чаще именуются «добрыми людьми», «светками», — явление чрезвычайно широко распространенное последующий период. Одна из полоцких грамот рассказывает как некий Адам жалуется на бояр и мещан на то, что они не приняли его «светки». Ему задается вопрос: «Есть ли у тебя на то справа, что тыи судьи твое справы не приняли?» И Адам «шлется» на добрых людей.[422] Таких примеров множество, и все они представляют добрых людей как постоянно действующий институт.[423] «Добрые люди» даже как свидетели суда, на котором они присутствовали, являлись представителями интересов истца или ответчика, выступали именно в качестве их доверенных и уполномоченных.[424] Их роль ни в коем случае нельзя приуменьшить. Приведем для примера еще одну грамоту. Для решения спорного земельного вопроса из главного города земли был послан боярин, который собрал «много людей добрых до тых рубежлв и с мужми смотрили… И послалися на добрыи люди… И добрыи люди рекли так», т. е. они решили.[425] Здесь явственно проступает активная роль «добрых людей», народных представителей «старейших, почтенных, опытных и надежных мужей, авторитет которых пользуется общим признанием и на которых можно положиться».[426] Такая роль, «добрых мужей» вполне соответствовала тому «договорному началу», которое пронизывало судопроизводство. Не случайно само соглашение квалифицировалось уставными грамотами как «вполне свободное и добровольное»: «А коли о чом посварятся и выдадутся в кольце оба, то вина на нас; а выдасться один, а другой не выдасться, за то их нам не казнити, тут вины нет, то есмо им отпустили».[427] Но мало того, что суд над всеми жителями земли проводился под контролем земства и процедура суда была такова, что «всякому обвиняемому или оклеветанному представлена была возможность доказать на суде свою невинность»,[428] но и сам суд, судебный аппарат, был еще по существу общинным. Уставные грамоты предусматривали процедуру суда наместника лишь при непременном участии бояр и мещан главного города. Яркая картина такого суда описана в одной из полоцких грамот; «… и бояре и наместник наш и мещане перед нами стали и рекли: мы судили подлуг права и записеи, как есть на обе стороне».[429] В другой грамоте фигурирует еще более широкий состав суда. Дело Кузмы Есковича должны рассмотреть «панове их милость бояре полоцкие и мещане и все посполство».[430] Другое дело «смотрели есми з бояры и з мещаны всею землею».[431] Видимо, непосредственно в этом суде принимал участие и сам князь. «Если нечистый товар, ехати ему назад со своим товаром, а свои князь тамо казнить его».[432] Впоследствии князя сменил наместник. Часть дел перешла в ведение великого князя, но многие остались в ведении общины. Уставная грамота гласит: «… и в весы Витебские, а ни в локоть нам не вступатися». На основании этого М.Н. Ясинский сделал вполне правомерный вывод, что «некоторые уголовные дела, а именно дела об обмере, обвесе и торговле недоброкачественными предметами, были предоставлены непосредственному суду общины, без вмешательства в него княжеских органов».[433]

Общинный суд очень долго живет в восточнославянских землях Великого княжества Литовского и Польши. Со временем он приобретал характер «копного суда».[434] Обсуждение этого вопроса лежит в стороне от нашей темы, но для целей нашего исследования важно, пожалуй, подчеркнуть два существенных момента. «Копный суд» был достаточно широким, охватывая зачастую и мещан — жителей городов. Интенсивное отмирание копных судов шли тогда и в тех регионах, где шел процесс наступления крупного землевладения и власти помещиков-крепостников.[435]

Архаические черты сохраняло и само судопроизводство, ведение судебного процесса. В западнорусских землях существовал «божий суд». Смоленский договор 1229 г. сообщает: «Русину не вести Латынина ко железу горячему, аже сам всъхочет… Русину не звати Латинина на поле биться у Рускои земле…»[436] Здесь идет речь о древних формах ведения судебного процесса: ордалиях и судебных поединках. «Божьи суды» — испытание каленым железом или водой известны многим народам в древности.[437] Проходили они, естественно, при стечении народа, при участии всей общины. Это была своего рода «апелляция к божеству». Разновидностью «божьего суда» был поединок.[438] Схватка должна была решить, кто прав, а кто виноват. Из русских источников именно грамота 1229 г. даст нам сведения о таком обычае. Но это, конечно, не значит, что он заимствован у соседей-немцев, как полагали некоторые дореволюционные историки. Это обычай архаический, идущий из глубины веков и имеющий местные корни.[439]

Огромную роль играла «присяга» — она была центральным моментом процесса, главным критерием для судей. Такое место занимает она и в Литовском статуте 1529 г.[440] Это норма еще обычного права, которая ведет нас в глубь веков.

Здесь сохраняется и такая архаическая форма ведения следственного процесса, как «гонение следа». А.Е. Пресняков писал о характере древнего судебного дела: «…в старину сама заинтересованная сторона производила следствие без участия представителей какой-либо власти. Потерпевший должен найти доказательства своего иска — свидетелей, поличное. Он сам должен отыскать преступника путем свода, гонения следа… Если ему в этом нужна была помощь, то искать ее приходилось прежде всего у соседей, у тех, кого соберет криком на гонение следа, у свидетелей, каких соберет, чтобы перед ними сделать свои заявления, констатировать нужные ему факты». Воздействие княжеской власти «осталось внешним и поверхностным. Таким осталось оно и за пределами рассматриваемого периода (Киевская Русь. — А. Д.). Достаточно прочесть для Северной Руси, например, уставную белозерскую грамоту 1488 г., или для Руси Западной познакомиться с характером народных копных судов в Литовско-Русском государстве…»[441] А.Е. Пресняков был, без сомнения, совершенно прав. Памятники западнорусской старины содержат массу свидетельств о подобных архаических формах ведения судебного процесса. Они еще ждут своего исследователя и таят возможности, ничуть не меньшие для реконструкции судебного дела, чем галицкие материалы, искусно препарируемые для этой цели В.Ф. Инкиным.[442]

Мы же на этом пока хотим остановиться. Законодательство русских земель Великого княжества Литовского — тема необычайно обширная и мало исследованная в историографии. Ее изучение требует отдельного серьезного труда. Мы же для целей нашего исследования можем ограничиться констатацией следующего факта. В западнорусских землях общинные традиции в праве и судопроизводстве долгое время сохранялись и продолжали жить. Это, безусловно, свидетельствует о силе «горизонтальных» структур, о силе общины. Оборотной стороной этого была слабость государственного аппарата, который лишь постепенно, медленно теснил общину в праве и суде. Но самым разрушительным фактором было крупное иммунизированное землевладение, которое вносило необратимые изменения в сферу права и судопроизводства.

 Нельзя понять суть той эволюции, которую пережила социальная структура древнерусских земель в составе Великого княжества Литовского, не вспомнив, что представляла из себя эта структура в древнерусский период. Работы последних лет подтвердили правоту тех дореволюционных исследователей, которые утверждали, что Древняя Русь не знала конституированных классов и сословий.[443] В рамках древнерусских городов-государств, по сути общин, принявших форму государства, сословия еще не сформировались. Это, конечно, не значит, что древнерусское общество было совершенно однородным. Социальные группы существовали, но «рядовое свободное людство (земледельцы и ремесленники), объединявшееся в общины, решительно преобладало над всеми другими жителями Древней Руси. Иными словами, подавляющая масса древнерусского населения являлась свободной».[444] Формула зависимости исчерпывалась антиномией «свободный муж — холоп». Знать в Киевской Руси еще не оторвалась от народных масс.

В полной мере это относится к князьям и княжеской власти. Князь на Руси Х–XII вв. был «необходимым элементом социально-политической организации общества».[445] Он являлся боевым командиром и организатором, причем действовал и словом и делом, поднимая боевой дух воинства. К числу его военных обязанностей относилось снабжение войска оружием и лошадьми. Занимались князья и дипломатической деятельностью, а также выполнили судебные функции. У князей был весьма значительный общественный вес, но самодержцами они ни в коей мере не стали. Этому препятствовала суверенность и самодеятельность городских и сельских общин. Что касается межкняжеских отношений, то они определялись переплетением вассальных и родовых отношений, «старейшинство генеалогическое еще не оторвалось от старейшинства политического, хотя расхождение между ними наметилось вполне определенно».[446] Эволюция же княжеских вассальных отношений шла от вассалитета, основанного на пожаловании даней, к вассалитету, базировавшемуся на пожаловании кормлений.[447] В социальном портрете древнерусского князя следует подчеркнуть еще одну важную черту — его мобильность. Несмотря на то, что в городах-государствах были свои любимые, самые популярные князья, редко какой-либо из князей сидел на месте. Князья, которых призывали общины, передвигались из волости в волость, не забывая, естественно, и своих интересов, ища себе лучшую «отчину». Благоденствуя за счет кормлений, сбора полюдья и даней, князья не стремились развивать собственное хозяйство, а что касается так называемой верховной княжеской собственности на землю, то ее в Древней Руси не существовало.[448]

Что же происходит с князьями и княжеской властью в западнорусских землях в XIII — начале XVI в.? Применительно к Северо-Восточной Руси эту тему исследовал В.Б. Кобрин. Однако он ограничился изучением изменения характера «землевладельческих прав князей по мере их превращения в великокняжеских вассалов».[449] Нас интересует более широкий круг проблем, поэтому мы будем использовать не только жалованные грамоты князей,[450] но и данные других источников. Как отмечал В.Б. Кобрин, «приходится прибегать к косвенным данным, к случайным обмолвкам отрывочно сохранившихся источников».[451] Особенно это характерно для второй половины XIII — первой половины XIV в. — самого «темного» времени в истории Руси.

Удобно рассмотреть судьбы князей по различным землям, которые со временем вошли в состав Великого княжества Литовского. В Смоленской и Чернигово-Северской, в отличие, например, от соседней Полоцкой земли, князья прежней династии — Рюриковичи живут и правят и в XIII–XIV вв. Для восстановления их социального портрета мы располагаем смоленской летописью конца XIII  — начала XV в., условно вычленяемой, но имеющей «областное значение». Она «носит светский характер, описывая самые разнообразные события на Смоленской земле».[452] Смоленских князей 20–30-х годов застаем в эпицентре социальной борьбы, которая непрерывно кипела в недрах городской общины.[453] В 1239 г. князю Ярославу Всеволодовичу удалось «урядить» смольнян и посадить на столе Всеволода Мстиславича.[454] В результате межкняжеской борьбы смоленский стол перешел к роду Давида Ростиславича — его внуку Ростиславу Мстиславичу. Род этот состоял из трех сыновей — Глеба, Михаила и Федора. Князья но очереди оказываются на смоленском столе. Глеб умер в 1277 г., Михаил прокняжил недолго и скончался в 1279 г. Гораздо дольше был на смоленском столе Федор Ростиславич. Личность этого князя весьма интересна, хотя деятельность его протекала в основном вне того региона, который нас интересует. Его биография ярко отразила все основные тенденции эпохи и прежде всего усиление политического воздействия монголо-татар. Уже «в 70-х годах XIII в. Смоленск начинает признавать тяжелую руку татаро-монгольских поработителей».[455] В 1274 г. смоленский князь выступил против Литвы по приказу татарского хана.[456] Федор Ростиславич Черный — первый князь, который, судя по источникам, несет на себе уже четко выраженное клеймо татарской неволи. Правда, проявилось эти в его деятельности в соседнем регионе, но разорвать судьбы земель Руси в этот период невозможно. Федор принимает активное участие в междоусобных столкновениях, которые происходили на Руси в 80–90-е годы XIII в. Дж. Феннел подметил, что «причиной особой жестокости этой борьбы была в значительной степени политика татар и ход событий на Руси прямо зависел от колебаний маятника власти в кипчакских степях».[457] Что касается Федора, то все перипетии его участия в этой междоусобной борьбе подтверждают тезис о его зависимости от татар.[458] Подтверждают это и данные его жития, повествующего о том, что он много лет провел при дворе хана, был женат на его дочери и рассматривался ханом как его улусник и служебник.[459] В Ярославль он вернулся, захватив город силой, с помощью ордынского войска. Но стал ярославским князем Федор еще в конце 60-х годов, взяв в жены ярославскую княжну Ксению.[460] Обратим внимание на такую форму занятия стола.

Итак, ярославский князь находился в зависимости от татар. Но для характеристики власти князя Федора и других князей — его современников, важна еще одна черта, на которую не обратили внимание ни Дж. Феннел, ни советские исследователи. Речь идет о их взаимоотношениях с народными массами, прежде всего с горожанами. Летописные материалы, повествующие о событиях второй половины XIII в., свидетельствуют о том, сколь велика была еще роль городских общин и волостей в политической жизни. Можно привести летописное сообщение о съезде во Владимире, когда были «со единой стороны князь великий Андреи, князь Феодор Черный Ярославскыи Ростиславичь, князь Костянтин Ростовьскыи со единого, а с другую сторону противу сташа князь Данило Александрович Московскыи, брат его князь Михаиле Ярославич Тферскыи, да с ними Переяславци с единого».[461] Это те самые переяславцы, которые незадолго до того фигурируют в летописи: «Слышавше же горожане Переяславци рать Татарскую и разбегошася разно люди черные и вси волости Переяславские».[462] О социально-политической активности горожан Северо-Восточной Руси свидетельствуют и городские движения, которые проходили в древних вечевых формах.[463] В целом нужно полностью согласиться с исследовательницей русских летописей Л.Л. Муравьевой в том, что «на страницах летописей среди действующих лиц все чаще появлялись такие герои, как горожане — «люднее»: тверичи, москвичи, смоляне, ржевичи, проняне, дмитровцы, нижегородцы, весь народ…».[464] Добавим лишь, что они не «появлялись», а были наследием Древней Руси. Мы коснулись темы демократических традиций в Северо-Восточной Руси лишь в связи с социальным портретом Федора Ростиславича. Что же касается их бытования в Западной Руси, то сам Федор вскоре испытал их влияние на себе. Сыну покойного князя Глеба Александру удалось захватить Смоленск, причем не силой, а лестью.[465] П.В. Голубовский справедливо предположил здесь участие городской общины Смоленска.[466] Действительно, ожесточенная попытка Федора вернуть себе Смоленское княжение не увенчалась успехом. Он так и умер, не обретя его. Древнерусские городские общины не любили иметь князей «на стороне». Князь нужен был свой, на месте.

Эти факторы — внешний (в лице иноземных завоевателей) и внутренний (в лице масс городского и сельского люда) — были определяющими и на протяжении XIV в. Правда в качестве внешнего все больше выступают не татары, а Литва, с одной стороны, и быстро растущее Великое княжество Московское — с другой. Уже при Александре Глебовиче Москва захватила Можайск, а при Иване Александровиче, чье долгое правление охватывает 45 лет, великий князь Иван Данилович «послал же свою рать с Товлубием к Смоленску».[467] Мы не будем касаться темы взаимоотношений Смоленской земли с соседями в этот период, поскольку этот вопрос — тема отдельного исследования и она обсуждалась во многих работах.[468] Нам же важно отметить, как менялось положение смоленских князей, которые все больше оказывались в положении того зайца на средневековой гравюре, который олицетворял собой Смоленск, зажатый между могущественными противниками. В своей подтвердительной грамоте Иван Александрович называет Гедимина «братом моим старейшим».[469] Опираясь уже на другого литовского князя — Ольгерда, Иван Александрович пытался вернуть Можайскую волость, а в 1348 г. смоленское ополчение участвует на стороне литовцев в битве у Стравы.[470] Преемник Ивана Александровича — Святослав Иванович, ведет ожесточенную борьбу с Литвой[471] (в этой борьбе он и нашел себе погибель). Впрочем, он получил отлучение от церкви и за борьбу с Москвой.[472] После гибели Святослава Ивановича литовский князь Скиргайло посадил в Смоленске Юрия Святославича, предварительно вылечив его от ран. Последний удар по Смоленскому великому княжению нанес Витовт, который, прикинувшись третейским судьей, выманил из Смоленска князей и, арестовав, отправил в Литву.[473] Юрий Святославич, пытавшийся найти поддержку в Москве, так и не смог вернуться на Смоленское княжение и драматично закончил свою жизнь на чужбине.

Каковы были отношения между князьями того рода, который правил в Смоленской земле? Огромную роль в этих отношениях играла та волостная жизнь, которая началась еще в предшествующий период и продолжалась в новых условиях. Как известно, раньше всего от Смоленской волости отделился Торопец.[474] Торопецкий князь уже в 1169 г. упоминается отдельно от смоленского князя. Во второй половине XII — первой половине XIII в. его князья трижды оказывались на новгородском столе.[475] Но этот центр очень рано втянулся в орбиту влияния Литвы, и княжеская власть здесь была ликвидирована.[476] Пол властью Литвы он составил особый округ под правлением самостоятельного наместника.[477] Зато уже в XIII столетии выделяются новые волости, на княжениях в которых оказываются князья смоленского княжеского дома или других княжеских ветвей. Первым вяземским князем был сын Владимира Рюриковича Андрей Долгая рука.[478] Какая сила стояла за вяземскими князьями и почему выделилась Вяземская земля? На этот вопрос могут пролить свет следующие события. В 1300 г. князь Александр Глебович вместе с ополчением смольнян и братом Романом двинулся к Дорогобужу, «и оступил город, воду отнял». Тогда князь Андрей Вяземский «прииде ратью с Вяземци, и поможе Дорогобужцем, и убиша князя Александра сына», да еще и 200 смольнян убили, после чего князь Александр вынужден был возвратиться. Этих «вяземцев» надо оценить по достоинству. Ясно, что это городское ополчение, представляющее вяземскую общину. Самостоятельность вяземского ополчения, его стремление помочь дорогобужцам — все это свидетельствует о том, что вяземская земля достигла уже значительного развития. Вяземская волость теперь фигурирует в источниках. Появление в таких условиях княжения весьма симптоматично. Как и в предшествующий период, оно наблюдается там, где возникает самостоятельная волость. Общественно-политические процессы предшествующей поры шли и в это время.

Период распада Смоленской земли приходится на время после смерти Ростислава. П.В. Голубовский подметил, что споры между братьями Глебом, Михаилом и Федором — «это первый случай, когда Смоленская земля… распадается на отдельные мелкие политические единицы».[479] В это время выделился Можайск, где князем стал уже известный нам Федор Ростиславич. В XIV в. можаичи выступают как реальная политическая сила, способная постоять за свои интересы.[480]

Выделение Белой и Мстиславля, по нашему убеждению, связано с той же закономерностью. Правда, процесс уже несколько деформируется вмешательством литовских сил. Первым князем в Белой был Иван Владимирович — сын киевского князя Владимира Ольгердовича.[481] Факт его появления был связан с процессом складывания местного земства. Не случайно «того же лета Смольняне воевали Белоую»[482] — они пытались воспрепятствовать расползанию своей волости. В ответ «Олгерд воевал Смоленск, а Мьстиславль взял, а Литвоу свою в нем посадил…»[483] Смоляне пытались отвоевать город. П.В. Голубовский подметил, что само ожесточение, с которым смоляне пытались вернуть Мстиславль и подвергли репрессиям мстиславцев, свидетельствует о желании оторваться от материнской волости.[484]

Возникшие княжения были тесно связаны с интересами местных волостных общин и долгое время оставались в орбите влияния смоленского князя. В документах смоленский князь именуется великим, ставится выше, скажем, тверского и брянского, в «имени» его могут быть другие князья, так же как и в «имени» Ольгерда.[485] В другом документе: «в имени» смоленского князя стоит князь Федор Романович, князь Михаило Иванович Вяземьский.[486] Очевидно, эти князья могли входить в думу великого князя смоленского. Князь мог быть и наместником великого князя, как это было с Андреем Михайловичем.[487] В целом власть великого князя смоленского была очень велика, и литовское правительство, конечно же, не могло мириться с нею. Но надо еще и еще раз подчеркнуть, что до самого падения власти смоленских князей она была ограничена волеизъявлением народа — массами городского и сельского люда.[488]

Какова же была судьба князей и княжеской власти в XV в.? В этом отношении большой интерес представляет для нас история Мстиславского княжества, в судьбах которого «воспроизводятся все главные явления, характеризующие вообще удельный быт литовских областей старого времени».[489] В этом городе, отторгнутом от Смоленска в результате волостного дробления, постепенно прививалась литовская княжеская власть. Во время осады Мстиставля застаем здесь Коригайло Ольгердовича, который и стал, видимо, первым Мстиславским князем (этот князь погиб в борьбе с рыцарями). С 1392 г. здесь княжил Лингвень-Семен.[490] Именно с него здесь и начинается наследственная власть. Семену-Лингвеню присущи те же черты, что и всем ранним литовским князьям. Он принимал активное участие в политической жизни. Новгородская летопись сообщает о том, что «прииха в Новгород князь Симеон Олгордовиць на Успенье святыя богородици и прияли его новгородци в честь».[491] В качестве новгородского князя он присягает на верность Ягайле, который его «поставил» «опекалником мужем и людем Великого Новгорода».[492] После смерти Семена княжеский стол в Мстиславле перешел к его сыну Юрию. В 30-х годах княжение это было отнято у Мстиславских князей за то, что Юрий выступал на стороне Свидригайло. (Сигизмунд не мог ему этого простить.) Однако в 1442 г. волею Казимира Юрий вернулся в Мстиславль. Через два года, впрочем, его опять лишили стола (как участника заговора Михаила Сигизмундовича). В 1446 г. здесь получил кормление выходец из Северо-Восточной Руси Василий Ярославич Боровский. В 1448 г. Юрий вновь стал князем. Под этим годом он упомянут на сейме в Люблине в качестве посла от Литвы.[493]

От времен Семена и его сына сохранился целый комплекс грамот, которые позволяют рассмотреть внутреннюю структуру Мстиславской земли. Из грамоты Юрия, которая оказывается «ободной», т. е. подтверждает прежние пожалования, узнаем, что уже Семен-Лигвень поставил церковь во имя св. Онофрия и устроил общежительный монастырь и «подавал люди к тому монастырю с пашнями и сеножатями, данников с данью медовой». Грамота Семена носила несудимый характер: «…и тых людей монастырских нашим наместником и всим нашим заказником не судить, а ни рядить, ни детских не посылать».[494] В этой и во многих других грамотах, а по Мстиславскому княжеству до нас дошел значительный комплекс грамот, содержатся сведения о социальном организме, который значительно отличался от того, что мы видели прежде. В центре этого социального организма князь, который собирал дань с населения княжества и распоряжался ею, осуществлял и некоторые другие государственные прерогативы (в этом ему помогал соответствующий аппарат).

В одной из грамот князь Юрий облагодетельствовал пожалованиями некоего боярина Василия Толкачева, который получил в основном из двора Холхла земли и людей. Эти люди должны служить боярину так же, как служили князю, и дань давать «по тому ж, как нам давали».[495] Грамота совершенно определенно описывает то, чем мстиславский князь владел в своей земле — дворами и служилым людом.

После смерти Юрия мстиславский стол перешел к его сыну Ивану Юрьевичу. В правление Юрия и особенно Ивана формируется представление о Мстиславском княжестве как об удельном. Не случайно после смерти Ивана в 1489 г. Княжество переходит к наследникам по женской линии — жене, умершей

около 1495 г., а затем дочерям. Для понимании статуса княжества в этот период представляет интерес привилей Александра, адресованный дочерям последнего князя из рода Лингвеня. Оказывается, и Юрию и Ивану вне их родового гнезда придавались «имения и люди», которые господарь и забрал «к своей воле». Удел же теперь давался княжнам до той поры, когда «даст бог облюбенцев, княжат, которые будут ровны им».[496] Таким «облюбенцем» для одной из княжен стал князь Михаил Заславский, которому был дан привилей, подтвержденный Сигизмундом в 1507 г.

От начала XVI в. имеется довольно значительное число грамот Михаила с торжественной интитуляцией: «Божьей милостью мы…». Нельзя, однако, не видеть тех изменений, которые происходили со статусом Мстиславского князя. Не случайно, мы встречаем и такую интитуляцию: «Божьею милостью и здоровьем господаря нашего великого короля Жикгимонта…».[497] Не случайно князь дает своей супруге «против вена и венованья» не части княжества Мстиславского, а свои «выслуги» в Кревском повете.[498] Великий князь литовский все больше распространял свою власть на княжество. Тем не менее он «порадив с бояры» дает по-прежнему пожалования: «И тым людем… никоторые службы нашое… не служити, ни посощиш и подимщины и талици тыи люди не давати».[499]

В 1514 г. со своей отчиной Михаил подался в Москву, но затем вернулся.[500] Литовское правительство посчитало его не виноватым в том, что он служил Москве. «Бояре его и люди Мстиславские ему ко обороне помочни быти не хотели». По этой причине никакой «мерзячьки» литовский князь ему делать не стал. «Пусть служит, как и перед тем служил».[501] Однако наступление великокняжеского уряда, судя по всему, продолжалось. С этим, видимо, был связан отъезд Федора Михайловича в Москву, где он обязался верой и правдой служить московскому князю и его детям. На какое-то время отчина была преобразована в староство, а в 1527 г. ее Михаил получил. Но на каких правах?! «Дал… — заявляет великий князь литовский, — замки Мстиславль и Радомль, с дворы и бояры и их именьи, и с селы тых замков и со всеми люди данные и тяглые, дали есмо от нас ему в держание, до его живота».[502] Как совершенно верно подметил еще Ф.И. Леонтович, остался лишь титул князя без прежнего владетельного характера, т. е. «удельный князь превратился в простого державца-урядника господарского».[503] Однако злоключения Михаила на этом не закончились. Ряд грамот конца 20-х годов обращен уже к наместнику Яну Ильиничу, сыну брестского старосты. А что же Михаил? Ему предоставлена половина даней Мстиславских на каждый год.[504] Все прежние пожалования Мстиславских князей Онуфриевскому монастырю, начиная с Семена-Лингвеня, господарь подтвердил.[505]

Так был отлучен князь Михаил Заславский от Мстиславского удела. Но титул князя Мстиславского за ним остался. Мы застаем его среди «почета» князей в «Ухвале» (Переписи) 1528 г. Князь Михаил Иванович Мстиславский «маеть ставити к службе земской 32 кони».[506]

О других князьях Смоленской земли известий в источниках гораздо меньше. С другой стороны, они неоднократно служили объектом изучения, в том числе и в последнее время,[507] и поэтому мы остановимся на них менее подробно.

Вязьму в 1403 г. заняли литовские войска, а князей взяли в плен. Потом их вернули, и они должны были служить великому князю литовскому (со своими боярами и слугами становиться в войско) и, кроме того, ежегодно платить «посощину» в казну Смоленска. К сожалению, о княжеских правах у нас нет сведений.[508] Больше известно о их службе и пожалованиях, которые им давались.[509] Они получали в кормление волости и отчисления от «мыта». Весь XV в. разросшийся род князей вяземских служил великому князю литовскому, пока в конце столетия эти земли не отошли к Москве. Интересно, что в Москве их судьба была схожа. Вяземских князей привезли в Москву, а потом Иван III пожаловал их же вотчиной и «повелел им собе служити».[510]

Аналогично складывалась и судьба Белой. Правда, князья Бельские, в отличие от вяземских, были Гедиминовичами. Основателем этого рода был Иван Владимирович — сын Владимира Ольгердовича. Его судьба была во многом типичной. Во время событий 30–40-х годов он был сторонником Сигизмунда, потом перешел на сторону Свидригайло и попал в плен. В 1445–1446 гг. был служилым князем в Великом Новгороде.[511] За время его правления княжество постепенно приобретало характер удельного. Во всяком случае, его сыновья Федор и Семен владели княжеством «по дельницам».[512] Когда Федор бежал в Москву, «делница» его перешла к князю Семену. Но тот в 1500 г. со всей своей отчиной также перебрался в Великое княжество Московское.

В конце XV в. на территории Смоленской земли застаем ряд княжеских владений. Например, князья Жилинские. Их вотчина — одна из дорогобужских волостей. Ф.И. Леонтович был не прав, когда называл эту волость их «родовым гнездом».[513] Это явно их приобретение, как и другие господарские «данины» в поветах Смоленском, а также Виленском.[514] По «Ухвале», князь Василий Жилинский должен был ставить два коня.[515]

Здесь же на территории дорогобужской волости сидели князья Глазыны и их ответвление — Пузыны.[516] Все эти мелкие и мельчайшие князья — результат дробления прежних княжеских родов, их владения — обычные крупные земельные владения. По наблюдениям Ф.И. Леонтовича, на территории Смоленской земли во времена Казимира существовали владения соседних северских (верховских) князей — Одоевских, Воротынских, Масальских и др.[517]

Со Смоленской землей была тесно связана судьба и соседней Чернигово-Северской земли. В предшествующий период здесь шли те же процессы, что и повсюду на Руси.[518] Под влиянием волостного дробления здесь во многих центрах появляется княжеская власть, что свидетельствует о достижении местными центрами соответствующего уровня социально-политического развития, формировании достаточно мощных демократических традиций, стремлении к суверенности.

В начале изучаемого периода на роль одного из самых значительных центров выдвигается Брянск. Вполне возможно, что это связано с демографическими сдвигами, произошедшими после татаро-монгольского нашествия. Во всяком случае, ясно одно — возвышение Брянска — результат деятельности тех же механизмов, что и в предшествующий период. В 60-х годах здесь княжил сын Михаила Черниговского, убитого татарами. С 1263 г. Он — уже в Чернигове, а в Брянске неожиданно оказывается сын смоленского князя Глеба Ростиславича. П.В. Голубовский писал, что «из последующих фактов, имевших место в самом начале XIV в., можно предположить, что Ростислав Глебович был призван вечем города Брянска».[519] К 90-м годам XIII в. относится окончательное утверждение смоленского князя в Брянске. Однако утверждение, что «Брянское княжество в первой половине XIV в. было уделом Смоленской земли»,[520] представляется нам ошибочным. Смоленский князь срастался с местными волостными интересами и объективно способствовал укреплению местного земства. Не случайно в это время сюда переносится и черниговская епископская кафедра.[521] Показателем усиления брянской волости была борьба с сильным соседом. Брянский князь во главе своего ополчения в 1286 г. осадил Смоленск. В 1293 г. застаем этого князя на княжении в Новгороде. В конце 90-х годов он вновь на брянском столе. Брянский князь еще настолько силен, что ему удается противостоять литовскому натиску, но с татарами сладить было невозможно. Хан Менгутимир дал волынскому князю Льву рать и «Заднепрескыи князи все да ему в помочь Романа Дьбряньского и сыном Олгом и Глеба князя Смоленьского иныих князии много, тогда бо бяхоу вси князи в воли в Татарьскои».[522]

Эту татарскую неволю надо иметь, конечно же, в виду, изучая статус брянского княжения второй половины XIII в.

В начале XIV в. разворачиваются события, которые свидетельствуют о силе брянского земства. Смоленский князь выводит из Брянска сына Романа Дмитрия и сажает там своего сына Василия, но брянцы… хотят князя по своему выбору. В 1309 г. они призывают к себе бывшего можайского князя Святослава Глебовича, который и прогоняет своего племянника из Брянска. Василий Александрович обратился за помощью к татарам и с татарским войском пошел к городу. Разыгралась столь примечательная сцена, что ее грех не воспроизвести. Находившийся в то время в Брянске митрополит увещевал Святослава смириться и поделиться властью с Василием, на что тот отвечал: «Госполине, Брянци мя не пустят, хотят за мя головы свои сложити». Брянцы однако свои головы пожалели. Не выдержав натиска татар, они покинули князя. Святослав бился с противниками силами одного своего двора и, естественно, потерпел поражение.[523] Смоленский летописец осуждает брянцев, называет их поступок, не без оснований, изменой. Но надо учитывать, что силы были неравны.

Вокняжился Василий, но после его смерти в 1314 г. брянци вновь взяли «своего» князя — Дмитрия Романовича. Брянцы продолжали нести борьбу с соседней волостью. В 1333 г. вместе с татарским отрядом Дмитрий Романович неожиданно пришел к Смоленску.

Вечевая жизнь в Брянске не умирала.[524] Мы воспринимаем ее, правда, сквозь призму враждебного Брянску летописца, который расценивает их действия как «крамолу». «Тое же зимы злые коромолницы, сшедшеся вечем, Брянци убиша князя Глеба Святославича…»[525] По всей видимости, и литовский князь оказался на столе в Брянске в результате вечевой инициативы.[526] Во всяком случае, его вокняжению предшествовала «замятия» в городе, в результате которой и утвердился на столе литовский ставленник.

Под 1372 г. в качестве брянского князя фигурирует Дмитрий Ольгердович. В это время Брянск был тесно связан с Черниговом, князья брянские одновременно считались и князьями черниговскими, судьбы двух столов переплелись. Это обстоятельство весьма затрудняет работу историка. Так, в Любецком синодике с титулом великого князя черниговского записаны две личности — Роман Михайлович и Дмитрий. Р. Зотов считал этого Дмитрия одним из младших сыновей Ольгерда — Дмитрием Корибутом.[527] По мнению новейшего историка Ф.М. Шабульдо, это — старший Дмитрий Ольгердович, и именно он вписан в синодик. Белорусско-литовская летопись причисляет к черниговским князьям и Константина Ольгердовича. Все трое, видимо, княжили в Чернигове во второй половине XIV в., но в разное время.[528] Ф. М. Шабульдо считает, что в середине 70-х гг. Дмитрий Ольгердович княжил уже не в Брянске, а в Чернигове. Кроме Чернигова и его волости, власть его распространялась на Стародуб, Трубчевск и Новгород-Северский.[529]

Однако в 1379 г. Дмитрий Ольгердович отъехал на службу в Москву, где получил в кормление Переяславль. В 1388 г. Он вернулся и принес присягу верности. Дмитрий Ольгердович пал на Ворскле. Входил ли Брянск в сферу влияния Дмитрия-Корибута (о нем ниже), не знаем. До 1401 г. в Брянске, по всей видимости, сидел Роман Михайлович, который был одновременно наместником великого князя в Смоленске. После Романа — Александр Патрикеевич Стародубский. Затем в Брянске княжили последовательно Свидригайло, Сигизмунд Кейстутьевич и снова Свидригайло. С 1438 г. здесь сидели наместники. Известны и имена этих наместников — Юрша и Немира. В 1446 г. Брянск с другими северскими городами давался Василию Ярославичу Боровскому, но он вскоре вернулся в Москву.[530] В 1450 г. Брянск передается «в вотчину» Ивану Андреевичу Можайскому — тоже московскому беглецу. Интересно выяснить, что представляло собой внутреннее устройство брянской волости. По своей структуре она весьма напоминает Поднепровские и Подвинские волости.[531] «Послушная» грамота Казимира адресована «всем бояром Брянским, и местичом, и всим мужом бранцам»… «Дали…есмо Брянеск у вотчину… так как за нами был, а ему нам с того служити. Ино будете его послушны во всем, как самих нас, а с отчизн свои и со всего своего именья, как хто што первее того держал, служите ему. А ему вас приказали есмо с ваших именей не гнати, а ни отнимати; а в церковное ся ни во что не вступати; а суды судити по старине, а своих новых судов, а никоторые пошлины не вводити».[532] Значит, волость населена была свободным, служилым людом, который должен был нести определенные повинности. В 1479 г. был издан подтвердительный привилей. Позже Брянск вновь передавался можайскому князю. В 1494 г. упоминается брянский наместник Федор Заславский.[533] По договору этого года Брянск оставался еще за Литвой, но в 1503 г. Он перешел к Москве. При наместнике делами в земле занимался сам великий князь (об этом говорит грамота 1494 г.). Князь Андрей Кромский обращается к великому князю и просит «села пустого» в Бряньском повете. Великий князь поручил наместнику, проверив обстоятельства дела, дать село просителю.[534]

Рядом с Брянской волостью находилась Трубчевская. В домонгольский период «здесь, как и везде, кристаллизация новых волостей на поверхности исторического процесса отражалась в появлении новых княжений».[535] Среди «стран», которые принимали участие в битве на реке Калке, были «Куряне, и Трубчане, и Путивлици и киждо со своими князьями».[536] Последующая история Трубчевска весьма темна, что и позволило С.М. Кучиньскому сомневаться в генеалогических изысканиях Ю. Вольфа касательно князей Трубецких. По его мнению, в 1377 г. власть в городе принадлежала Андрею Ольгердовичу, и он в 1380 г. пытался ее вернуть с помощью Москвы. Как бы там ни было, в самом конце XIV в. здесь сидел на княжении Михаил Дмитриевич. Но, возможно, и прав С.М. Кучиньский в том, что после вездесущего Свидригайло, который княжил в Трубчевске в 1420–1438 гг., волость оказалась в ведении великого князя литовского, ибо уже сыновьям Михаила Трубчевск передавался в держание. В то время, когда князь Юрий Михайлович «бегал» в Москву, его половина передавалась пану Гринку Воловичу, затем ее держал князь Иван Чарторыйский. В 1495 г. великий князь литовский подтвердил Ивану Юрьевичу Трубецкому права на половину Трубчевска.[537] От 1499 г. известен процесс между Иваном Юрьевичем и его племянниками Андреем и Иваном Ивановичами о правах на Трубчевск, так как «дед их и его отец и отец их с ними промежи себе недельны были у отчине».[538] Ивану Семеновичу князь Казимир дал 6 коп грошей от мыта смоленского и путивльского. Сын Юрия — Иван Юрьевич в 1487–1490 гг. занимал уряд Мценского и Любутского наместника и получил 10 коп. грошей с мыта смоленского.[539]

В Стародубской волости, по наблюдению С.М. Кучиньского, первым или одним из первых литовских князей был Андрей Ольгердович. Кто сидел здесь в 80-х годах, сказать трудно. Скорее всего, утвердился один из Наримунтовичей. Правда, в первой половине 90-х годов здесь был Скиргайло. Вполне возможно, что подобно тому, как он изгнал из Киева Владимира Ольгердовича, так и из Стародуба — Патрикия Наримунтовича. В 1397 г. здесь появился Александр Патрикевевич. В 1400 г. он принес присягу польскому королю, участвовал в защите Брянской волости от рязанцев.[540] В 1406–1408 гг. здесь обосновался уже хорошо известный Свидригайло, а с 1408 г. — Сигизмунд Кейстутьевич, который в качестве Стародубского князя подписывал трактат с немцами. Здесь он был до того, как стал великим князем (до 1432 г.). Стародуб до его смерти (в 1440 г.) управлялся наместниками. В 1446–1447 г. в Стародубской волости кормился выходец из Великого княжества Московского Василий Ярославич Боровский.[541] Какое-то время на столе после него сидел Михаил Сигизмундович. В 1449 г. Казимир отобрал у него его княжество и самого выгнал. В конце 90-х годов XV в. Стародуб в составе других владений был передан князю Семену Ивановичу Можайскому («Стародуб и Гомей в вотчину»).[542] С этими земельными владениями Семен Иванович и подался служить московскому князю. По договору 1503 г. Стародуб остался за Великим княжеством Московским.[543]

Черниговская волость во второй половине XIV в. занимала не столь значительное пространство, как прежде. Первым литовским князем здесь стал Константин Ольгердович, умерший около 1390 г. Кто был здесь на княжении после него — вопрос очень спорный.[544] Волость оказалась в непосредственном ведомстве великого князя. С 1420 до 1430 г. здесь правил сам Свидригайло, а до 1438 г. — через своих наместников. После него город непосредственно отошел к великому князю и здесь сидели наместники.[545] Великий князь раздавал здесь своим боярам пожалования. Передавая в 1496 г. город Симеону Ивановичу Можайскому, великий князь отметил: «…нижьли выняли есмо на нас бояр наших… Тые нам мають служить с тых имений своих, а иные бояре мають ему служити с своих именей».[546] С этим князем княжество и отошло к Москве. Новгород-Северский со своей волостью вошел в орбиту влияния Литвы в 1363 г. Князем здесь стал Дмитрий Ольгердович младший — Корибут. В 1388 г. он присягал Ягайло от имени своих бояр и «всех землян»,[547] что в данном случае обозначает нерасчлененную массу жителей земли и является показателем в тот период слабой социальной дифференциации, Около 1393 г. за отказ в послушании Витовту Корибут утратил княжеский стол. В этом же году Ягайло присягал «северский» князь Федор Любартович,[548] однако неясно, добрался ли он до этого своего княжения.[549] Во всяком случае, вторую половину 90-х годов он провел вместе со Свидригайло в Венгрии. По мнению С.М. Кучиньского, в это время в Новгороде-Северском сидел его брат Иван Любартович. Это продолжилось до 1420 г. — до появления здесь Свидригайло. После этого мятежного князя город с областью перешел к великому князю Сигизмунду, затем Казимиру, о чем свидетельствуют пожалования великого князя.[550] Здесь сидел московский выходец — Иван Дмитриевич Шемяка. Василий Иванович вместе со своей вотчиной — Новгород-Северским перебежал в Москву.[551]

По тому же пути, что и другие волостные центры, шли в домонгольский период и такие города, как Путивль и Рыльск. И здесь появляются свои князья — литовские властители лишь подхватили эстафету. Нам известен Федор Патрикеевич Рыльский, погибший в печально известной битве на Ворскле в 1399 г. Среди сторонников Свидригайло был князь Федор Александрович из Путивля. До 1408 г. Путивль и Рыльск находились в руках Наримунтовичей. Затем Путивль стал непосредственно зависеть от тех князей, которые сидели в Киеве, а в Рыльске в это время княжил Василий Патрикеевич, умерший без потомства, после чего, видимо, город и область отошли в состав великокняжеских земель.

В северо-восточной части Северщины, в земле вятичей (верховья Оки с притоками) находились «верховские» княжества. «Верховские» князья изучаются уже так давно, что для нашей цели нет необходимости обращаться к фактической стороне дела.[552] Гораздо интереснее разобраться в сущности этой княжеской власти. Прежде всего привлекает внимание территориальное размещение этих князей. Еще Р.В. Зотов подметил, что крупнейшие волости домонгольского периода наряду с более мелкими переходят в последующий период. Вскоре после татарского нашествия в Черниговской земле появляются новые ветки княжеских родов и «удельная раздробленность доходит в XIV в. до чрезвычайности».[553] Это дробление идет в землях вятичей, в которых, как известно, так и не сформировались сильные демократические традиции, столь характерные для древнерусских городов-государств. Другой важный момент — это расположение их на тревожном порубежье. Маленькие княжества постоянно служат предметом споров соседних государств. Эти два фактора, с нашей точки зрения, надо обязательно учитывать, когда речь идет о судьбах «верховских» князей.

Отметим, что здесь удержались старые русские князья. Постепенно они перешли на службу к литовскому князю. В основном это происходит в 1405–1408 гг. во время правления Витовта. Впрочем, картина была сложнее: в ряде городов устанавливалось наместичье правление, и великий князь распоряжался этими районами.[554] Интересная черта в положении этих князей — их служба «на две стороны», о которой неоднократно писалось в литературе. Формула, «а которые князи служат тобе Казимиру королевичу из своих отчын», которую встречаем, например, в договоре Василия Васильевича, Ивана Андреевича Можайского, Михаила Андреевича Верейского, Василия Ярославича Боровского с Казимиром, хорошо отражает суть сложившейся ситуации.[555]

Мы располагаем рядом договоров, которые определяют характер отношений этих князей с литовским «центром». Приведем для примера один из образчиков такого договора: «Бил есми чолом великому князю Казимиру королевичу, иж бы мене принял у службу… мене пожаловал, принял мене у службу, по князя великого Втовътову доконъчанью. А мне ему служыти верне, без всякое хитрости, и во всем послушъному быти; а мене ему во чьсти и в жалованья и в докончаньи держати, по тому ж, как дядя его мене держал господар великий князь Витовт в честь и в жаловании. А полетнее мне давати по старине».[556]

Как подметил еще Ф.И. Леонтович, в источниках нет никаких указаний на то, что князья верховокие, подобно другим литовским князьям, принимали участие в общих делах государства и о том, что они получали от великих князей свои родовые земли и вотчины в виде пожалований и выслуг. Служебная зависимость этих князей не влияла на права их владения. Когда в актах идет речь о разделе пограничных волостей между литовскими и московскими великими князьями, то говорится о разделе самих князей, настолько они срослись со своими отчинами и «делницами».[557] Другими словами, сложившиеся условия способствовали развитию собственности князей на их отчины. Перед нами классический «удел». После 1503 г. большая часть этих княжеств отошла к Москве. Правда, верховские князья встречаются на службе у великого князя литовского и позже, но положение их уже изменится и будет подобно положению других служилых князей (они получат вотчины и «доживотья» в различных частях Великого княжества Литовского).

Посмотрим, как обстояло дело в соседней Киевской земле. Известно значение этой земли для домонгольокого периода нашей истории. На протяжении всего этого периода Киев номинально оставался главным русским городом, и многие князья считали почетным для себя оказаться на «златотканом» киевском столе. Но такая роль столицы на Днепре привела к ослаблению Киевской земли, как, впрочем, и киевской княжеской власти.[558] Уже в первой половине XIV в. здесь мы застаем княжескую власть, несмотря на все тяготы, которым подверглась эта земля от татаро-монгольского нашествия и вышеупомянутых перипетий еще киевского периода. Источники знают здесь некоего князя Федора. Князь этот, как и характер его отношений с литовским центром, всегда вызывал большие сомнения у исследователей. Тем более, что появляется он на исторической сцене в тандеме с ханским баскаком (некоторые историки по этой причине считали его ставленником татар). Сомнения относительно личности Федора разрешились после опубликования в 1916 г. «отрывков» В.Н. Бенешевича по истории церкви.[559] Новейший исследователь Ф.М. Шабульдо, опираясь на эти отрывки, имел все основания отождествить Федора с братом Гедимина[560] (т. е. Федор был ставленником литовского великого князя). Но власть его в Киевской земле была территориально ограничена и распространялась лишь на северную часть земли. Южная же часть Киевщины оставалась подчиненной ордынской администрации до середины 90-х годов XIV в.[561]

Вероятно, власть литовского князя была ограничена не только ордой, но и сохранением достаточно мощных древнерусских демократических традиций. Вот что сообщает нам белорусско-литовская летопись относительно прихода Гедимина к Киеву. Князь Гедимин, собрав большие силы, пошел «по Велице дни на князя Станислава киевского, и пришел, возмет город Оуручеи и город Житомир». Киевский князь, заключив союз с переяславским князем Олегом, с князем брянским и с князем волынским, и «собралися вси у великом множестве людей своих русских». На реке Ирпень состоялась битва, в которой «поможе бог» Гедимину. Войско русских князей было разбито, а князья киевский и брянский убежали в Брянск. Гедимин «оступит Белгород». «И горожане видечи, иж господарь их з войска побег, а войско все наголову поражено, и они, не хотечи противитися войску так великому литовскому». Затем Гедимин обложил со всех сторон Киев, и «кияне почалися ему боронити. И лежал князь великий Кгиндимин под Киевом месяц, а затым здумали межи собою горожане киевский, иж моцы великого князя не могли терпети болши того без господаря своего, великого князя Станислава киевского. И вслышати то, иж Станислав утек от Кгиндимина, и войско господаря их побито, а в них нет зоставы никаторое, а князь их ни зоставил. И они, змовившимися одномысленне, поддалися великому князю Кгиндимину, и шедши з города со кресты игумены и попы и дьяконы, и ворота городовыи отворили, и стретили великого князя Кгиндимина честно, и вдарили ему челом, и поддалися служити ему, и присягу свою великому князю… на том дали… били челом великому князю Кгиндимину, штобы от них отчизны не отнимал. И князь Кгиндимин при том зоставил и сам честно у город Киев уехал. И слышали то пригородки киевский, Вышегород, Черкасы, Канев, Путимль, Слеповрод, што кияне передалися с городом, а господаря своего слышали, иж втек до Брянска, а силу его всю побнту, и вен пришли до великого князя Кгиндимина и с тыми вышереченными пригородки киевскими подалися служити, и присягу на том дали великому князю Кгиндимину. И переяславляне слышали, иж Киев и пригородки киевскиии подалися великому князю Кгиндимину; а господарь их князь Олг от великого князя Кгиндимина убит, и они, приехавши, и подалися з городом служити великому князю Кгиндимину, и присягу на том дали. И князь великий Кгиндимин, узявши Киев и Переяславль и вси тыи вышереченные пригородки, и посадил на них князя Миндовгова сына Олкгимонта, великого князя Олшанского, а сам з великим веселием у Литву возвратися».[562] Относительно этого летописного рассказа А.Е. Пресняков непременно бы сказал, что это картинка, «взятая живьем» из древнерусских времен. Действительно, здесь имеем дело с теми реалиями, которые неоднократно встречали изучая политический быт древнерусских городов-государств. Это вече, которое выносит важнейшее решение о судьбе Киева, и здесь ясно видно, что вече — народное собрание — главный орган власти в волости. Мнение главного города земли — закон для пригородов. В летописном рассказе выступает целая система пригородов, которые следят за решениями главного города земли и поступают соответственно этим решениям. Мы наблюдаем и военную функцию княжеской власти, однако основой военной силы князя является волостное ополчение. М. Стрыйковский также сообщает об ополчениях киевлян и волынцев, на стороне которых участвовали в борьбе татарские отряды. Борьба шла с войсками Гедимина. Яркое свидетельство о прежних демократических традициях в Киевской земле имеется и в летописном сообщении 1354 г. «Того же лета поиде из Литвы в Царьград Романь чернець на митроплию, и выиде, не приняше бо его кияне».[563] Следовательно принцип суверенности городской общины распространялся еще и на церковные дела.[564]

У нас нет оснований считать, что эта ясно прослеживаемая по источникам древнерусская демократия не ограничивала в какой-то мере власть князя (тем более, что она была достаточно нестабильной). Густынская летопись под 1362 г., в связи с победой над татарскими «царьками», сообщает о том, что Ольгерд «Киев под Федором князем взят, и посади в нем Володымера сына своего».[565] Можно спорить о точной дате этого события, но 60-е годы принять можно.[566] Началось правление литовских «выдвиженцев новой волны».

Исследователи дружно и, вероятно, с полным основанием пишут о том, что Владимир Ольгердович был самостоятельным, независимым князем как во внутренних, так и во внешних делах.[567] Действительно, он, подобно другим князьям того времени, дает присягу Ягайло. В 1386 г. застаем его в Кракове. Ягайло вторично берет у Владимира Ольгердовича подтверждение своей лояльности, а в 1388 г., вероятно, по случаю восстания Витовта — в третий раз. Вскоре ему пришлось и на дело доказывать свою преданность делу Ягайло. В 1390 г. видим его во главе киевского ополчения в борьбе с Витовтом. Столь же активен Владимир и во внутренних делах, будь то церковные или земельные. Он приютил непризнанного в Москве митрополита Киприана.[568]

Интересны жалованные грамоты Владимира Ольгердовича. Вот одна из них: «Се яз князь великый Вълодимер Ольгердовичь, дал есмь святому Николе Смединьскому в дом жеребей земли Григорев Борзиловича… а идет с того жеребья полколоды меду, и полведра, а полбобьра, а полтора воска».[569] И интитуляция, и сама форма пожалования свидетельствуют о княжеских прерогативах Владимира. О статусе великокняжеской власти здесь много говорит и то, что Владимир Ольгердович чеканил собственную монету.[570]

Для понимания характера киевской государственности важен факт сохранения прежних традиций земской жизни и в это время. Мы уже говорили о киевском ополчении, которое, конечно же, генетически восходит к древнерусским временам. Интересен в этой связи и процесс перехода земли под власть Витовта. В летописном сообщении перед нами вновь предстает конституированная система пригородов, которые, судя по всему, находились в зависимости от Киева. Витовт берет Житомир и Вручий, и тогда к нему приезжает Владимир. Значит, Владимир ответствен за пригороды, к тому же их сдача представляла уже непосредственную угрозу Киеву. Уже после вокняжения Скиргайло были взяты и два других пригорода; Черкассы и Звенигород.[571]

Под давлением Витовта Владимир вынужден был уступить киевское княжение и довольствоваться незначительным Копылем. «В начале 1395 г. Скиргайло сменил в Киеве Владимира Ольгердовича и управлял… на условиях обычного для Гедиминовичей княжеского права до своей смерти» в 1396 г.[572] В списке погибших на Ворскле значится и Иван Борисович Киевский, который мог быть преемником Скиргайло.[573]

Видимо, в конце 1399 г. киевское княжение было передано князю Ивану Ольгимунтовичу Гольшанскому, происходившему из старинного литовского рода. 1 января 1401 г. в Вильно он подписал очередной акт польско-литовской унии и выдал особую присяжную грамоту польскому королю. По предположению П.Г. Клепатского, в 1408 г. вновь оказался на столе представитель прежней династии — Олелько Владимирович. В борьбе Витовта со Свидригайло он держался стороны последнего, «wiode swoje Kijany».[574] Однако в 1422 г. его уже нет в Киеве. С этого года до половины 1433 г. на столе сидел Михаил Иванович Гольшанский, причем он сначала получил воеводство из рук Витовта, а затем — Свидригайло. По приказу последнего он был утоплен в Вилии под Витебском, обвиненный в измене. По мнению М.К. Любавского, ни князь Иван, ни его премник Михаил Иванович не обладали правами суверенных самостоятельных князей. Он ссылается на то, что князь Михаил в летописи даже назван воеводой.[575] Однако, на наш взгляд, нельзя преуменьшать власть этих князей и преувеличивать степень зависимости их от Литвы. Иначе трудно понять возрождение киевского княжения в 40-е годы. В 1440 г. Киев был дан в «доживотье» князю Александру (Олелько) Владимировичу.

Что касается характера этого княжения, то в литературе высказывались диаметрально противоположные точки зрения. М.К. Любавский оценивал его как полноправное.[576] С ним был согласен и Ф.И. Леонтович.[577] М.С. Грушевский, отмечая, что Казимир давал указание Олелько по поводу земель Ивана Юршина, писал о том, что «самостийным володарем» Олелько не был.[578] В наши дни А.Л. Хорошкевич обратила внимание на то, что Казимир, оставляя за собой верховные права «господаря» в Киевской земле, называл князя Олелька Владимировича своим «братом», подчеркивая равенство с ним на иерархической лестнице.[579] Заметим также, что указание Казимира не столь уж рьяно выполнялось. Он давал его сначала устно, потом письменно, а потом еще и подтвержденья потребовал.[580] Видимо, истина где-то посередине, и княжение Олелько одно из самых самостоятельных.[581]

После смерти Олелько великий князь отказался разделить между его сыновьями Киевскую землю. Она была дана Семену «до живота», а другой Олелькович ушел «на отчину свою — Копыл».[582] Однако и Семен Олелькович — не простой наместник.[583] Сохранились достаточно многочисленные сведения о пожалованиях Олелько и Семена. Так, Олелько передал боярину Олехну Сохновичу земли но обеим сторонам Днепра.[584] В конце XV в. некий боярин Осташкович владел селищем Ерешковичи в Путивльском повете как «даниной князя Олелько».[585] Князь Федор Глинский «выслужил на князи Александре и на князи Семене» ряд владений.[586] И Олелько, и Семен раздавали «села и селища армандриту Печерьскому и бояром, и слугам, и соколником, и Татаром киевским».[587] В уставной грамоте Киевской земле великий князь обещал «не отнимати отчин и выслуг, што которые выслужили будут у великого князя Литовского и что придали князь Александр, и князь Семен».[588] Князья, видимо, обладали и другими «государственными» функциями. Так, князь Семен Олелькович высылал своего наместника, который «держал» от него Черкасы, для установления государственных границ Великого княжества Литовского.[589]

Со смертью Семена Олельковича прекратилась самостоятельность Киевской земли. «И оттоле на Киеве князи престаша быти, а вместо князей воеводы насташа», — сообщает одна из летописей.[590] Правда, Казимир хотел оставить на княжении в Киеве князя Василия — сына Семена, но паны (рада) воспротивились. Обратим внимание на мотивировку их позиции. Они указывали на то, что, переходя от отца к сыну, Киевская земля может превратиться в наследственное удельное княжество,[591] Эпизод этот чрезвычайно интересен, так как проливает свет на воззрения по поводу земельной собственности в то время. Король предоставил семье умершего князя Пинск в «хлебокормление», а «граничную землю Киев на себя взял.[592] В 1496 г. существовал проект предоставить Киев «в удел» королевичу Сигизмунду. Затея эта весьма не нравилась великому князю Ивану Васильевичу. Настолько, что он даже отписал своей дочери — супруге великого князя литовского, призывая ее убеждать мужа не делать этого.[593] Действительно, этот план не был осуществлен.

В конце XV в. на территории Киевской земли застаем владения различных князей, которым принадлежала Звягольская волость. В начале XVI в. Брягинская волость принадлежала князю Михаилу Васильевичу Збаражскому сначала до «живота», а потом с 1512 г. — «на вечность».[594] Князь Острожский владел замком Чудновым, ему же принадлежал и замок Черняхов.[595] Замок Остров с волостью во времена Витовта был у князя Митка Секиры, а после его смерти, «по близкости» перешел к его дочери Марии, бывшей замужем за князем Трабским, Мария завещала его сыну своей сестры.[596] Любечь с 1484 г. был пожалован московскому выходцу, князю Василию Михайловичу Верейскому.[597]

Трудно согласиться с Ф.И. Леонтовичем в том, что к «старым» удельным князьям киевским принадлежали князья Глинские.[598] Как раз Глинские могут быть примером князей новой формации. Неправомерно утверждение и о том, что Глинские давали грамоты, подобно другим удельным князьям. Как пример Ф.И. Леонтович приводит «отказную запись» князя Богдана Глинского и супруги его княгини Марии Пустынскому монастырю. Это типичная данная, а не жалованная грамота (здесь и удостоверители сделки и т. д.).[599]

Все эти князья — результат политического развития Великого княжества Литовского второй половины XV в. В XVI в. в Киевской земле княжеское землевладение не было развито — это море боярского и общинного землевладения.[600]

Следующая земля, к рассмотрению судеб княжеской власти которой мы сейчас переходим, — Галицко-Волынская. Нас, собственно, интересует Волынь, но до определенного времени эти земли необходимо рассматривать в единстве. История этого региона весьма интересна, так как позволяет пролить свет на один из самых темных периодов нашей истории — вторую половину XIII в. Это позволяет сделать известная Галицко-Волынская летопись. Правда, та ее часть, которая относится ко второй половине XIII в., резко отличается от так называемого предшествующего свода митрополита Кирилла. Автора свода 1246 г. интересовала внутренняя история Галицко-Волынских земель, в новой же ее части в центре внимания — внешнеполитические аспекты,[601] и все-таки кое-какую весьма ценную информацию мы можем из этой летописи добыть.

Если попытаться сформулировать суть изменений, которые происходили с княжеской властью в этот период, то следует констатировать ее очевидное усиление. Однако неотъемлемая часть этого процесса — влияние соседней татарской силы. Ремарка «тогда бо бяхуть князи русции в воли в татарьской» становится рефреном в летописном повествовании об этом периоде. Правители Орды приказывали срывать городские укрепления, участвовать в татарских походах. Но и русские князья использовали в своих целях татарские отряды. Так, в походах на Литву и Польшу Лев Данилович опирался на татар (1275, 1277, 1280 гг.).[602]

В характере княжеской власти и межкняжеских отношениях очень многое могут разъяснить события последней четверти XIII в., связанные с Владимиром Васильковичем. Бездетный и безнадежно больной князь решил передать свое наследие младшему из своих двоюродных братьев — Мстиславу, а не старшему Льву и его сыну Юрию. «А даю тобе, брату своему, землю свою всю и городы по своем животе. А се ти даю при царих и при его рядьцах», — обратился больной князь к Мстиславу. Тот, в свою очередь, обратился к своему родному брату Льву, которому Владимир уже сообщил о своем решении: «Се же брате мои Володимир, дал ми землю свою всю и городы. А чего восхочешь? Чего искати по животе брата моего и своего, осе же ти Цареве, а се царь, а се аз. Молви со мною, што восхочешь».[603] Мстислав, не дождавшись братниной смерти стал распоряжаться его наследием. Когда Владимир узнал, что Мстислав «дает город Всеволож бояром и села роздаваеть»,[604] он возмутился. Двоюродный браг еле смог успокоить его словами, что «земля Божья и твоя и городи твои». Некоторое время спустя были составлены две грамоты. Одной передавались «земля вся и городы» и стольный город Владимир, а вторая касалась материального обеспечения жены и приемной дочери Владимира Васильковича: «Дал есмь княгине своем по своем животе город свои Кобрынь и с людми и с данью, како при мне даяли, тако и по мне, ать дають княгине моеи, иже дал есмь ей село Городел и с мыто, а людье како то на мя страдали, тако и на княгиню мою, по моем животе, аже боудеть князю город рубити, ини к городу, и побором и тотарщиною ко князю, а Садовое ей, Сомино же дал есмь княгине своей и манастырь свои Апостолы же создал и своею силою, а село семь купил Березовиче у Рьевича у Давыдовича Фодорка…».[605]

Б.Д. Греков полагал, что князь Владимир Василькович в 1287 г. одинаково распоряжался «как своей государственной территорией, так и своей домениальной землей».[606] Однако И.А. Линниченко аргументировано утверждал, что князь удельного периода не был еще князем вотчинником, территория княжества принадлежала не ему, а общине. Из завещания волынского князя Владимира Васильковича «мы видим, что князь, как и частное лицо, владел землей, приобретенной частноправовым путем, и притом в размерах, далеко не особенно внушительных».[607] А.Е. Пресняков со свойственным ему чутьем видел здесь свидетельство переходного состояния «отношений от древнерусского строя к новому удельно-вотчинному».[608] Правда, по справедливому замечанию исследователя этой проблемы С.С. Пашина, из поля зрения А.Е. Преснякова ускользнул тот факт, что «важнейшим условием для возникновения нового порядка наследования стало участие ханской власти. С другой стороны, князья еще не могли обходиться без поддержки широких кругов горожан».[609] Действительно, Мстислав «созва бояры володимерьскыя брата своего и местичи русци и немце, и повеле передо всими чести грамоту братну о даньи земле и всех городов, и стольного города Володимеря и слышаша вси от мала и до велика».[610]

Тем не менее оценка А.Е. Пресняковым этих событий как свидетельства переходного состояния от древнерусского строя к новому удельно-вотчинному остается в силе. О переходности общественных отношений свидетельствуют и дальнейшие события. По материалам последней четверти XIII столетия можно изучать процесс выделения новых пригородов, формирования самостоятельных волостей. Это касается прежде всего Берестья. Еще в начале XIII в. прослеживается тенденция берестьян к самостоятельности,[611] но особенно ярко она проявилась уже в конце столетия. Мстислав только успел «вокняжиться, как «приде ему весть, уже засада Юрьева в Берестьи и во Каменци и в Бельски. Берестьяне бо учинили бяхуть коромолу и еще Володимиру князю болну сущю, они же ехавъше к Юрьеви князю, целоваше крест на том, рекуче, како не достанеть стрыя твоего, ино мы твои и город твои, а ты наш князь».[612] Здесь налицо процесс волостного обособления, о котором уже шла речь на страницах этой книги и который подробно изучался в другом труде.[613] Берестье выделялось в самостоятельный город-государство. Мстислав не мог этого терпеть. Он обратился к Юрию, а потом к его отцу Льву, угрожал. Орудием угроз здесь выступает орда (Мстислав даже послал гонца к татарам). Эти угрозы возымели действие. Лев послал, в свою очередь, гонца Юрию: «Поеди вон из города, не погуби земли, брат мои послал возводить татар».[614] Юрию пришлось ретироваться. Мстислав же въехал в Берестье. Его встречали горожане «со кресты от мала до велика».[615] Здесь видим Берестье — небольшой город-государство с главным городом и зависящими от него пригородами, стремящийся вырваться из орбиты влияния старого города-государства. Мстислав же поехал в Каменец, Бельск и, «утвердив люди и засаду, посади». Мало того. Он наложил «ловчее» на берестьян. С этой целым была издана специальная уставная грамота. С жителей Берестья по этой грамоте было предписано взимать за «ловчее» 4 гривны кун, «а с каждой сотни но две лукне меду, а но две овце, а по сту хлеба».[616] Во всех этих достаточно лапидарных строках летописи — информация, которую трудно переоценить. Тут зафиксирован факт борьбы двух тенденции — народной, волостной, с одной стороны, княжеской власти — с другой. Нельзя, конечно, не обратить внимание на усиление княжеской власти. Опорой для нее стала татарская сила. Материальным же выражением этого усиления являлась растущая «служебная» организация, о которой речь впереди.[617] Княжеская власть начинает диктовать свои условия. Вот та тенденция, из которой разовьются отношения последующего времени.

Что же из себя представляла эта княжеская власть. Ф.И. Леонтович, несколько идеализируя ситуацию, обратил, внимание на то, что Волынская земля пошла в состав Великого княжества не но праву завоевания, а на таком же основании, что и Витебская. «…А Любарта принял володимерьскии князь к дочце в всю землю Волынскую».[618] Правда, занятие луцкого стола не обошлось без согласия хана.[619] Ф.И. Леонтович обратил внимание и на особый, даже по сравнению с ранними литовскими князьями, статус Любарта. Подобно «верховским» князьям, зависимость Любарта от литовского господаря подходила скорее «под старый тип» межкняжеских отношений Древней Руси, когда все определялось лишь свободным рядом независимых князей, чем «под более поздний» тип подданства.[620] Действительно, эта самостоятельность характерна и для внешней и внутренней политики Любарта. Именно ему адресовано письмо греческого патриарха.[621] Он заключает сепаратный договор с Ягайло, в котором речь идет о границах Волынской земли. При нем уже зависимые от него служебные князья, вроде князя Острожского. Князь Любарт дает пожалования, а если верить его уставной грамоте, то «уставляет» луцкую епископию.[622] Князь возглавляет государственную структуру, в которую входят воеводы, тиуны и т. д.

Ситуация меняется после смерти Любарта. Правда, его сын Федор Любартович еще носил титул великого князя,[623] но реального значения этот титул не имел. Федор Любартович первоначально княжил и в Луцкой, и во Владимирской волостях. Однако Луцк был отдан в наместничество князю Федору Острожскому. У Любартовича оставался Владимир с округой, однако скоро Витовт изгнал его и оттуда. Как мы уже отмечали, трудно сказать, побывал ли он в Северщине. Затем до смерти Витовта он сидел в небольшом городе Жидачеве.[624] Длугош сообщает, что после смерти Витовта король возвратил в 1431 г. князю «Федюшке» Владимир с округой, но вскоре последний умер, завещав все королю. Род Любарта угас.

Луцк непосредственно отошел Ягайло. В конце 1387 г. Его передали Витовту в вознаграждение за то, что великое княжение было отдано Скиргайло. В 1390 г. Луцк был отобран у Витовта, перешедшего на сторону Ордена. Но потом он вернулся в Луцк и до самой смерти был с ним связан. Последний луцкий князь — Свидригайло. До нас дошли его пожалования в Луцкой земле.[625] Когда на престоле оказался Казимир, Свидригайло добился от него подтверждения пожизненного владения Луцком и всей Волынской землей. Несмотря на такого рода отношения с королем, Свидригайло был совершенно самостоятелен в своей внешней и особенно внутренней политике. Об этом свидетельствуют анализ интитуляции и содержания его жалованных грамот: «Милостью Божью, мы великий князь Свидригайло… дорадившися с наши князи, с наши паны, с нашею верною радою, даем и дали есмо…».[626]

После Свидригайло великих князей волынских больше не было. Волынь окончательно переходит непосредственно в ведомство великого князя литовского.

Особые княжения возникают в литовский период в Белзской и Холмской землях. Во второй половине XIV в. в Белзской земле сидел князь Юрий — сын Наримунта Гедиминовича. Считается, что он был в определенной зависимости от Любарта. В целом же это самостоятельный князь, ведший активную политическую жизнь. В 1379 г. он был в Великом Новгороде. Когда Белз и Холм были присоединены к Польше, он княжил и там и здесь, но уже был зависим от польского короля. В 1387 г. — он с Витовтом.[627] После окончательного присоединения к Польше, в 1377 г., он получил во владение Любачев. Князь Юрий Наримунтович и его сын Иван упоминаются в источниках до конца XV в. среди литовских князей, но без точного указания их владений.[628]

В 70-х годах XIV в. обрадовалось особое Ратно-Любомльское княжение. Здесь вокняжилась особая линия князей — Сангушки. Первым князем был Федор Ольгердович. Федор Ратненский в 1397 г. дает поручительство галицкому старосте Бенедикту, а в 1394 г. поручается за брата Андрея. Кроме того, Федор получает ряд владений от великих князей. В 1438 г. он — вЛуцке при Свидригайло.[629] За участие в движении Свидригайло они были лишены своего стола, но затем вернули их в княжество. Сохранилась интересная грамота, в которой много говорится о внутреннем устройстве самого княжества. Это грамота Казимира, адресованная «мужам Ратнянам и Ветлянам». В ней сказано, что это отчина ратненского князя, и что «вы бы ему были послушны своему отчичю, а иному никому».[630] Как видим, внутренняя структура вполне напоминает общинную структуру Поднепровских и Подвинских волостей.

На протяжении XV в. от князей Сангушек пошло несколько отдельных линий: Ковельские, Кошерские, Несухосжи, Ружиские, Дольские, Козеки. В генеалогическом отношении все эти линии изучались Ю. Вольфом.

Одна из земель, которая была теснее других связана с Литвой, — Полоцкая.

На протяжении XIII в. здесь постепенно сходит на нет княжеская власть Рюриковичей. Еще в 1239 г. в Полоцке был один из Всеславичей — Брячислав.[631] Однако литовские отряды все чаще беспрепятственно проходят через территорию Полоцкой земли дли нападений на новгородские и смоленские волости. Вскоре на столе в Полоцке застаем Товтивилла. Чтобы лучше понять суть княжеской власти в Полоцке, надо рассматривать ее в более широком контексте, учитывая отношение к власти литовских князей в соседних Новгороде и Пскове. Это тем более важно, что общественный строй и этих городах-государствах в XIII–XIV вв. был почти идентичен.[632]

Уже в конце XII — начале XIII в. в этом регионе завязывается сложный узел военно-политических противоречий, разрубить который смогло лишь всемогущее время. Летописи пестрят сообщениями о столкновениях новгородцев, псковичей и полочан с Литвой. Литовские отряды возглавляли князья. Но приходит время, когда местные общины устанавливают с этими князьями менее враждебные отношения. Впрочем, это не мешало и возобновлению военных действий.

Из рассказа летописи 1252 г. и из Стрыйковского знаем, что Товтивил овладел Полоцком, Виконт — Витебском, а Ердивид — Друцком.[633] Товтивилл — племянник князя Миндовга. Он неудачно боролся со своим могущественным родственником и оказался в Полоцке. Складывается такое впечатление, что здесь не было одного лишь насилия, поскольку Товтивилл пользовался сочувствием полочан.[634] Такой вывод можно сделать на основании того, что полочане не дали в обиду сына литовского князя.[635] Летописи извещают о совместных военных походах литовского князя и полочан. Князь Тройнат, как известно, составил заговор, жертвой которого в 1263 г. пал Миндовг. Тройнат «посла по брата своего по Товтивилла до Полотьска».[636] Товтивилл был уже окружен думой из местных бояр. Один из этих бояр и «пронесе думу» своего князя Тройнату. «Дума» эта заключалась в том, чтобы убить Тройната. Последний «попередил» полоцкого князя, первым нанес удар. Развернувшиеся в Полоцкой земле события рассматривались В.Т. Пашуто. Оставляем в стороне «вопрос о феодальной природе литовских князей», но хотим возразить по поводу их утверждения в Полоцке. В.Т. Пашуто усмотрел здесь соглашение литовского князя с полоцкими боярами.[637] Мы уже писали о том, что литовцы не брали город с боем. Они просили у полочан Товтивилла, а когда тот бежал, посадили в Полоцке своего ставленника, скорее всего с согласия полочан. Княжеская власть была необходимым элементом в социально-политическом механизме древнерусских городов-государств,[638] и общинам важен был сам факт наличия у них княжеской власти. Вот почему князем мог вполне стать и кпязь иноэтничной династии.

Ситуация в Полоцке проясняется псковскими событиями. В Литве вокняжился Войшелк, который опирался на пинян и новгородцев (речь идет о Новгородке Литовском), Его противники постарались опереться на другие русские центры. Разбитый Войшелком Довмонт «вбегоша в Пльсков и 300 Литвы с женами и детми». На следующий год псковичи «посадиша» у себя князя Довмонта.[639] Суть этих событий, если взглянуть на них с псковской точки зрения, хорошо уловил И.Д. Беляев. С Довмонта он начинал новый ряд псковских князей с «чисто псковским характером».[640] Ученый почувствовал какой-то новый этап в развитии псковского земства, когда оно стало испытывать потребность в сугубо своем князе. Процесс этот хорошо прослеживается и в других землях Древней Руси. По мере того как вызревали местные земские силы, появлялись и новые княжения, свидетельствующие о вызревании этих сил. Появление местных самостоятельных княжений — это своего рода индикатор, вернее один из индикаторов процесса волостного дробления, который составлял суть общественно-политической жизни Древней Руси в XI–XII вв.[641] В Пскове этот процесс проявился несколько позже, чем во многих землях Древней Руси, но ведь такого хронологического единства и не было на Руси. Псков долго находился под эгидой сильного Новгорода, который мешал формированию местной земщины. Как отметил С.А. Афанасьев, псковская летопись особое внимание уделяет Довмонту. С его именем связан «золотой век» Пскова. Ему посвящено сказание, в котором нашли отражение представления псковичей о правильном, идеальном князе.[642] Эти псковские параллели весьма важны для понимания характера власти литовских князей в Полоцке. Конечно, тут были свои отличия. Самостоятельность псковской волости была еще недолгой, это волость молодая. Полоцкий город-государство — один из наиболее ранних на Руси. К тому же во взаимоотношениях литовских князей с Полоцком было, вероятно, больше элементов насилия. Но все же было и очень много сходных черт.

В конце XIII в. полоцким князем был Витень. Но уже с 1293 г. — он великий князь литовский, а потому не сидел в Полоцке. Видимо, полочане были недовольны отсутствием у них князя. Во всяком случае, уже в 1326 г. видим в Полоцке Воиня. брата Витеня и Гедимина.[643] Думаем, что крупнейший исследователь истории Полоцкой земли В.Е. Данилевич несколько торопил события, когда писал, что с вокняжением Воиня в Полоцке начинается новый период в его истории, представляющий постепенный переход к уничтожению прежней системы. В это время полоцкие князья мало-помалу совершенно теряют свою самостоятельность и переходят на роль простых подручников великого князя литовского.[644] Для сравнения можно вновь обратиться к псковско-литовским отношениям. XIV век — время, когда псковичи неоднократно обращались к литовским князьям. «Послаша псковичи к Давыду князю в Литву», — сообщает псковская летопись».[645] В другой раз псковичи «изменили крестное целование к Новгороду, посадиле собе князя Александра из литовъскыя рукы».[646] Зимой 1377/78 г. «прибеже во Пьсков князь Литовьскый Ондрей Олгердович и целова крест ко пьсковицам».[647] «Прибежа князь Андрей Ольгердович во Псков и посадиша его на княжение».[648] Все эти летописные сообщения заставили даже В.Т. Пашуто, не признававшего земских традиций в Древней Руси, в данном случае признать, что пребывание литовских князей приводило лишь к минимальному ограничению суверенитета Пскова.[649] Б.Н. Флоря пишет уже по поводу Полоцка: «Для нас особенно важно, что в конфликте с великим князем Андрей Ольгердович получил определенную поддержку со стороны полочан, не желавших принимать нового присланного из Вильно князя Скиргайло».[650] Действительно, полочане заявили, что «не желают ни в коем случае иметь своим князем язычника, и силой его изгнали».[651] Таким образом, власть Андрея Ольгердовича питалась земскими традициями, которые были живы в Полоцке.[652] С таким статусом княжеской власти в Полоцке окрепшая при Витовте великокняжеская власть не могла мириться. Витовт управлял Полоцком через своих наместников. Первый из известных — князь Семен.[653]

Судя по всему, появление самостоятельного княжения в Витебске связано с теми же закономерностями — вызреванием местных земских сил. В 80-х годах XIII в. Витебск находился в зависимости от Смоленска. В начале XIV в. здесь был свой князь — Ярослав Васильевич, происходивший, по-видимому, из рода смоленских князей. В 1318 г. он выдал свою единственную дочь за Ольгерда Гедиминовича.[654] После смерти тестя Ольгерд стал Витебским князем. Дальнейшая история княжеской власти в Витебске плохо известна. Он, по предположению В.Е. Даниловича, оказался в зависимости от Андрея Полоцкого.[655] После смерти Ольгерда Витебск с волостью был отдан в держание вдове Ольгерда — Юлиании. Сидел здесь и Ягайло, которому Кейстут дал в держание Витебск и Крево.[656] Впрочем, он сидел там недолго. Юлиаиия сама правила Витебском. Сохранилась ее вкладная грамота Успенской церкви в Озерищах.[657] Затем на какое-то время в Витебске «засел» Свидригайло. После его изгнания Витовт посадил там наместников.

Полоцкая земля — регион Древней Руси, в котором очень рано проявились процессы волостного дробления. Уже в XII в. пригороды Полоцка превратились в самостоятельные волостные общины и обзавелись своими князьями. Своя княжеская линия была в Друцке. Под 1392 г. летопись сообщает о том, что друцкие князья «ударили челом в службу» Витовту.[658] Во второй половине XIV и. источники упоминают о нескольких друцких князьях.[659] Один из них, например, Иван «de Druczki», подписывал договор литовских князей с орденом.[660] В 1432 г. Витовт выслал против татар рать с Друцким князем — Иваном Семеновичем Бабой.[661] Он участвовал в Московском походе 1434 г.[662] В ЖЗ г. ему был дан Клецкий удел. К началу XVI в. друцкие князья образуют какую-то сплоченную и влиятельную корпорацию. Об этом сообщает ряд грамот, в которых говорится: «Мы пытали о том князей Друцких и бояр полоцких».[663] Князья друцкие фигурируют и в «деле» Глинского.[664] В 40-х годах Друцк был передан князю Семену Ямунтовичу Подбережскому, а по смерти его в 1541 г. друцкие владения были разделены между представителями разных ответвлений князей Друцких.[665]

Со второй половины XII в. фигурирует в источниках Лукомльская волость.[666] Здесь существовала и своя княжеская династия, которая, видимо, продолжается и в литовский период. В 1386 г. князья лукомские были удалены со своего стола, но затем снова возвращены. В актах XV в. находим подписи этих князей.[667] Одного из князей лукомских Казимир посылал в 1493 г. в Москву с целью убийства великого князя московского.[668] Князья лукомские упоминаются и в памятниках первой половины XVI в.[669]

Рано, по всей видимости, исчезли местные князья в Орше. В 1393 г. князья эти без сопротивления подчинились Витовту во время его похода против Свидригайло.[670]

Кроме этих, будем следовать терминологии Ф.И. Леонтовича, «старых» княжений, во второй половине XV в. здесь имелись мелкие владения, явно более позднего происхождения. Это владения князей Мстиславского, Бельского, а после ухода последнего в Москву — княгини Елены. Особо выделяются князья Путятичи. Родоначальник этого рода — князь Иван Путята. Впервые он упомянут в Мельницком трактате Ягайло и Витовта с Орденом 1422 г. Его находим в раде Свидригайло, позднее князья Путятичи действуют на Волыни и в других землях Южной Руси (так, Дмитрий Путятич был воеводой в Киеве).[671]

В том же Оршанском повете была волость Подбережская. В горестном списке погибших на Ворскле фигурируют Михаил и Александр Подбережские. Князья Подбережские затем упоминаются в актах до конца первой половины XVI в.[672] Последним князем был Семен Ямунтович.

Перейдем к рассмотрению древней Турово-Пинской земли. Когда-то Туров был пригородом Киева. Это один из немногих киевских пригородов, который сумел отколоться от материнской волости и образовать самостоятельный город-государство.[673]

В XIII в. Туров отодвигается на задний план, а на передний выдвигается Пинск. К сожалению, у нас не так много сведений по истории этой земли, но и они позволяют говорить о том, что процесс этот связан со становлением местных земских традиций. На страницах Галицко-Волынской летописи появляются «князи пинсции».[674] Но рядом с ними фигурируют и «пиняне». «…И придоша к Каменцю Володимир же со всими князи и Коуряны и Пиняны и Новгородци и Тоуровци, объседоша Каменец».[675] В своей борьбе за литовское княжение па «пиняп» опирался и литовский князь Войшелк: «Войшелк поиде с Пиняны к Новугороду и оттоле поя с собою новгородце и поиде в Литву княжить…»[676] Очень рано здесь сказывается татарская власть: «князи Пиньсции и Туровьсцеи» идут в поход на Литву по повелению хана.[677]

В 1292 г. умер последний пинский князь Юрий Владимирович, и Гедимин посадил здесь на столе Наримунта — Глеба. Последний погиб в битве на реке Страве в 1348 г.[678] В Пинске княжил его внук Василий Михаилович. В 1386 г. он принес присягу на верность, что историки всегда считали свидетельством самостоятельности того или иного князя.[679] Вместе с Витовтим в числе других князей он дает ручательство воеводе галицкому Бенедикту за Гридка Константиновича.[680] Есть информация и о внутренней структуре княжества. Князь по всей форме дает жалованную грамоту церкви в с. Куренце, но на территории Пинской волости существует уже и панское землевладение — князь осуществил обмен землями с паном Котовичем.[681]

Пинского князя Юрия считают сыном Василия Михайловича и отождествляют с Юрием Носом, который был наместником Витовта во Пскове в 1410 г.[682] Юрий уже получает Пинск в наместничество, а позже в вотчину. На территории Пинской волости великий князь Казимир раздает пожалования. А.С. Грушевский считал, что со смертью Юрия Пинск «спал» на господаря.[683]

Однако в 1471 г. Пинское княжество вновь было восстановлено. Впрочем, обратим внимание на саму форму пожалования. Пинск давался «со всем, яко есмо сами держали» (при этом делается исключение для панов и бояр великокняжеских). Но сохраняются земельные владения местных бояр, повинности населения, участие их в экстраординарных общеземских повинностях и, наконец, право взять Пинск с выдачей такого же имения.[684] Фактически Пинское княжество постепенно превращалось в удельное, а затем в крупное имение. В 1471 г. здесь была посажена Марья — дочь Ивана Гаштольда, супруга князя Семена Олельковича. Пинск был дан ей в «хлебокормление» вместо киевских пригородков и волостей. Сохранилось дело о земельном споре Марьи с князем Дубровицким. В 1499 г. было дано ей подтверждение прав на Пинск.[685] Еще А.С. Грушевский отмечал, что Марья довольно свободно раздавала и жаловала земельные «надания». Известен лишь один случай, когда боярин Иван Полоз обращался за подтверждением к господарю. Такими же правами пользовался и князь Федор Иванович Ярославича, за которого вышла замуж пинская княгиня Александра.[686] Известны его конфликты с окружающими землевладельцами. Его земельные владения создавались постепенно. Причем были земли, которые он приобретал у частных лиц по обычным сделкам купли-продажи и в других поветах.[687]

Соглашение 1508/09 г., повторенное и в 1518 г., заключается в ограничении права раздавать земельные пожалования.[688] Однако на практике это было незаметно. Вполне, возможно, что, «обеспечив возвращение владений на случай смерти без потомства, центральная власть фактически не вмешивалась, в практику земельных раздач и пожалований».[689] После смерти Федора власть подтверждала его пожалования. Правда отмечалось, что он не имел права их раздавать, но тем не менее все пожалования были подтверждены.

После смерти Федора Пинском более 30 лет правила Бона Сфорца. По словам А.С. Грушевского, это было большое помещичье хозяйство, представляющее смешение державно- и частноправовых принципов.[690] В 1556 г. территории Пинска и Городца окончательно вошли в состав государственных территорий.

Менее значительные, чем Пинск, в этот период города Туров и Давидов-городок находились под властью князя Давида Дмитриевича, который упомянут в Любечском синодике. В том же Синодике упомянута и жена Давида — Мария Ольгердовна. Существовали и князь Иван Городецкий с братом Юрием, подписавшиеся на поручительстве Скиргайло за Гридка Константиновича.[691] Князь Давид принес присягу на верность Ягайло. Потом правил его сын Митко. Затем застаем здесь вездесущего Свидригайло. После него объединенные до сих пор в целое владение Туров и Городок распадаются. Городок отошел вдове Свидригайло княгине Анне, а в Турове в позднейших актах упоминается князь Василий Федорович Острожский. Туров передавался в держание,[692] т. е. он в это время вышел из числа наследственных удельных владений, и рассматривался как владение великих князей литовских.[693] Здесь сидел наместником князь Глинский, а после его измены король отдал Туров князю К.И. Острожскому. От этого князя дошли пожалования церкви и пожалования, адресованные ему.[694] После смерти Острожского, а потом и его жены Туров перешел в коронные владения.[695]

Городецкие князья, сидевшие во второй половине XIV в. в Городце, были, по мысли Ф.И. Леонтовича, потомками старых русских князей. Впоследствии Городецкое княжество было пожаловано королем Казимиром московскому выходцу Ивану Васильевичу Ярославича. После его смерти перешло к его сыну Федору. Но уже в 1509 г. он записал на случай своей смерти все свои владения королю Сигизмунду и владел уже на правах «доживотья».[696]

Еще до присоединения к Литве в Клецке сидели свои князья.[697] Правда, судьба их неизвестна. Те, о которых мы узнаем в интересующий нас период, — уже литовские. Их родоначальник — Ямунт. Семен и Михаил Ямунтовичи продолжали считаться князьями клецкими. Князь Михаил владел княжеским столом до того, как в начале 40-х годов XV столетия Клецк поступил в распоряжение великого князя литовского. Он передавался Ивану Васильевичу Ярославича, потом его сыну Федору. В 20-х годах XVI в. он стал господарским владением.[698]

Первое упоминание о слуцких князьях содержится в поручной записи Витовта. По-видимому, они относились к роду Наримунта Гедиминовича. С конца XIV в. Слуцк перешел к Владимиру Ольгердовичу. Благодаря обстоятельствам княжество существовало и в XVI в. им правили Олельковичи.

В битве на Калке погиб Юрий Несвижский — князь из этого города. В конце XIV — начале XV в. здесь сидел Иван Несвижский. Есть и другие сведения о несвижских князьях.[699]

Итак, подведем некоторые итоги. Проблема князей и княжеской власти вызывала оживленные споры в историографии. В этот вопрос было внесено много путаницы, в том числе и терминологической, понятийной. На основе уже приведенного материала попробуем разобраться в данном вопросе.

Что представляли из себя князья раннего времени сложения Литовско-Русского государства? С этой проблемой тесно связана и другая: как они утверждались на столах.

В дореволюционной историографии была одно время распространена точка зрения о насильственном внедрении литовских князей в русскую среду (например, концепция В.Б. Антоновича). Потом эта точка зрения была скорректирована, но проявились крайности противоположного мнения (Ф.И. Леонтович). Наконец, была выработана оптимальная точка зрения, на которой и следует остановиться (М.К. Любавский, М.В. Довнар-Запольский). Действительно, власть к литовским князьям переходила разными путями — и мирным, и силой оружия. Зачастую проявлялись весьма архаические традиции. «… Князь витебскыи сынов не держал, принял его (Ольгерда. — А. Д.) к дотьце Витебъск в зяти… а Любарта принял володимеръскыи князь к дотьце во Володимер и в Луцеськ и во въсю землю Волыньскую».[700] Нет возможности видеть здесь какую-то уже «удельную» психологию, когда княжество зачастую передавалось в результате брачного контракта. И русские земли, и тем более Литва находились еще на другой стадии развития, до уделов еще было далеко. Здесь видим следы древних общественных отношений, своими корнями уходящие в глубь столетий. Еще «Хеймскрингла» сообщала, что на протяжении пяти поколений до Гаральда Прекрасноволосого представители семьи Инглингер, происходившей, по преданию, из Швеции, посредством браков с дочерьми местных царей стали правителями по меньшей мере шести норвежских провинций.[701] Известный этнограф Д. Фрэзер считал это явлением, характерным для древних обществ.[702]

Такого рода обстоятельства появления на столах в русских землях иноземцев способствовали тому, что пришлые Гедиминовичи срастались с местной средой. А.Е. Пресняков верно это почувствовал, выделив первый этап распространения власти Литвы — период замены местных Рюриковичей.[703] Действительно, трудно заметить какие-либо существенные различия в положении, например, смоленского Рюриковича — Святослава Ивановича и полоцкого Гедиминовича — Андрея Ольгердовича. И Рюриковичи, и Гедиминовичи наследовали функции князей еще киевского периода. Это судебные прерогативы. «Се яз князь смоленьскыи Федор судил есмь Биреля с Армановичем про колокол…» — сообщает грамота 1284 г.[704] О полоцком князе говорится: «…там его свои князь судить».[705] Князья занимались внешнеполитической деятельностью,[706] Весьма рельефно выступает в источниках и военная деятельность князей.

Но как возникали в XIV в. новые княжения? По М.К. Любавскому, новые княжения появлялись: 1) в пределах собственно литовской земли; 2) в тех русских землях, которые раньше распались на многие мелкие владения, вообще разбились и раздробились политически; 3) на территориях, оторванных от русских земель силою оружия, прежде подчинения самих земель (например, княжество Мстиславское и Бельск, основанные на территории, оторванной от Смоленской земли).[707] Оставляя в стороне собственно литовскую землю, которая не служит здесь объектом анализа, позволим себе не согласиться с почтенным историком. По нашему мнению, новые княжения первоначально возникали там, где для этого сложились условия в виде развития земско-волостной традиции. Думаем, что и в это время еще шел процесс волостного дробления, а на него сверху накладывалась литовская власть. Конечно, этот процесс в значительной степени ужо деформировался и самим литовским влиянием, и зависимостью ряда земель от орды. Идет время, уходят в прошлое древнерусские демократические традиции, и меняется характер княжеской власти. И если новые «княжения» появлялись в результате продолжения еще древнерусских традиций, то «княжества» возникали в первую очередь там, где быстрее утрачивали свою роль и влияние городские общины.

Теперь самое время сказать о «просто князьях», князьях служилых и князьях удельных. В свое время М.К. Любавский не без оснований упрекал Ф.И. Леонтовича в том, что он смешивал княжества различного характера, времени возникновения.[708] Действительно, исследователи зачастую употребляют эти термины, не задумываясь об их содержании.

Кто такие служилые князья? Недавно М.Е. Бычкова, приведя соответствующую историографию, пришла к следующему выводу: «При всем новом, что внесла советская историческая наука в изучение института служилых князей, еще не решен ряд вопросов».[709] Сама же исследовательница считает, что положение служилого князя — промежуточное между удельным князем и князем-вотчинником — возникло в определенный момент образования единого Русского государства и отражает процесс его централизации. Присоединение новых земель при еще слабом государственном аппарате требовало создания буферных форм — той степени автономии новых земель, которая не вела бы вновь к раздробленности, тем более, что в ряде присоединенных княжеств сидели их исконные князья, которых нельзя было сразу лишать всех прав.[710] Забегая вперед, отметим, что речь в данном случае идет только об одном отряде служилых князей.

Когда же появляются служилые князья? Один из первых исследователей вопроса В.И. Сергеевич выводит их из глубокой древности.[711] С этим нельзя согласиться. Появление служилых князей — веяние нового времени. Появляются они как раз в близком нам регионе — Юго-Западной Руси. Князь Юрий Пороский служил Мстиславу, а «первое» служил Владимиру. Мы его застаем в роли посла от Мстислава к татарам.[712] Еще под 1258 г. в летописи фигурируют служилые князья Даниила.[713] Само время появления служилых князей наводит на мысль, что их появление связано с началом перерождения княжеской власти.

Впрочем, другое соображение В.И. Сергеевича весьма интересно. Он различает служилых князей-вотчинников и безземельных. «Возникновение служилых князей-вотчинников, надо полагать, относится ко времени более позднему, чем возникновение разряда безземельных служилых князей», — писал ученый.[714] Это действительно так. Все ранние служилые князья, будь то в Галичине или Волыни XIII в., или Минской земле XIV ст.,[715] явно не являются отчинннками. Затем служилые князья начинают появляться в конце XIV в. Причем все это были уже князья с отчинами, князья пограничной зоны с Московским княжеством, но их социальный портрет уже другой. Значит, под названием «служилых» князей скрываются разные и по статусу, и по хронологии своего бытования категории князей. Но обратим внимание на то, что и в том и в другом случае само употребление по отношению к ним термина «служебный» во многом вызвано самой экстремальностью их положения. В одном случае они без отчин и по этой причине должны служить, в другом — они оказываются между двумя силами — Вильно и Москвой. Остальные же литовско-русские князья, не имея такого названия, но сути своей с определенного времени стали служилыми, все они обязаны службой великому князю, о чем свидетельствуют те документы, которые были проанализированы нами выше.[716] Однако эта служба долгое время отражала лишь характер их отношений с великокняжеской властью, что же касается их статуса в своих землях, то надо иметь в виду — феодальными властителями они не стали. Это в свое время отметил М.К. Любавский, который писал: «Известно, что Гедимин еще при жизни наделил своих сыновей княжениями. Однако эти княжения в XIV в. не сделались еще настоящими уделами, потому что не делились правильно между внуками Гедимина, а от некоторых даже и вовсе отходили… Распределение земель и владений между князьями Гедиминова рода совпало с эпохой образования, сложения государства, и с самого начала имело целью не столько разделение наличного достояния, как на Руси Северо-Восточной, сколько закрепление только что приобретенного».[717] «Князья в XIV и начала XV века имели значение скорее великокняжеских наместников с княжеской властью и доходом, чем полноправных князей».[718] Если устранить слишком уж далеко зашедшее сравнение с наместниками (князья-то все-таки оставались князьями) и дополнить тем, о чем мы уже говорили, — влиянием местной среды, то под словами маститого ученого вполне можно подписаться. Действительно, зачастую летописец и не находит иного слова для определения характера положения князей, чем термин «держание».[719] Тем не менее М.К. Любавский называет этих князей удельными.[720] Правомерно ли это? Ведь «удел» — территориальное образование, где власть князя все больше приближается к власти-собственности. Само это слово «заимствовано из терминологии частного гражданского права; уделом назывался раздел имущества, движимого или недвижимого, завещателем-отцом между детьми наследниками».[721] В крупных территориальных единицах — княжествах появление власти-собственности было весьма проблематичным, да еще при отмеченной условности власти князей — Гедиминовичей.[722]

Значение уделов владения Гедиминовичей и уцелевших Рюриковичей получают на протяжении XV столетия, когда постепенно заканчивается процесс государственного сложения. Ведь Витовт упразднил областные княжения как раз в тех центрах, которые в наибольшей степени сохраняли демократические традиции, величину и территориальную целостность. На примере этих небольших княжеств можно проследить, как шел процесс развития удельных прав на территорию княжества, когда эта территория начинает делиться, передаваться по наследству женам, дочерям и т. д.[723] Характерен пример Мстиславля или Пинска.[724]

Процесс этот был достаточно сложным и неоднозначным. В рамки его укладывается «восстановление» в XV в. крупных областных княжений Волынского и Киевского. Эти княжения свидетельствовали о том, что «реформа» Витовта была преждевременной. Государственной власти эти княжения еще были нужны. Это, безусловно, «настоящие» княжества. Пожалуй, неправомерно говорить о «восстановлении». Традиции княжеской власти тут не прерывались. Но это уже последние рецидивы уходящей эпохи. Эти княжества существовали уже в новой обстановке. В стране идет развитие правовых представлений о земельной собственности. Княжеские владения в отношении принципа отчины приравниваются ко всем другим земельным имениям. Уже в земском привилее 1434 г. гарантировалось «непорушаемое» владение отчинами не только бояр, но и князей. Правда, этот привилей распространялся только на земли собственно Литвы, но сама тенденция была обозначена довольно четко. В этих условиях такой «удел», как целая киевская земля, показался недопустимым. Княжение было ликвидировано. Еще раньше на Волыни умер престарелый Свидригайло, последний столп княжеской самостоятельности.

С этого периода можно наметить новый этап в истории князей, переломный момент в их судьбах. Ответвления княжеских родов становятся частью формирующегося высшего сословия. Их землевладение, перемешавшись в рамках всего государства, уравнивается в отношении владельческих прав со всеми другими имениями. Переломным моментом в судьбах князей было не столько время Витовта, сколько правление Казимира. В свое время Ф.И. Леонтович, отбиваясь от во многом справедливой критики М.К. Любавского, писал: «…дело не в том, что князья опускаются до положения бояр, а в том, что бояре поднимаются до положения князей».[725] Позволим себе не согласиться с почтенным историком. Дело не в том, какая страта поднималась или опускалась, а и том, что менявшиеся в корне исторические условия приводили к слиянию бояр и князей в более или менее единое сословие. Такие князья представлены в известном «Полисе» 1528 г. Более того, приходит время, когда княжеское землевладение оказывается в менее выгодных условиях, чем, скажем, панское. Князья, судя по тому же «Полису», численно равные панам рады, располагали лишь 5,3 % земли.[726]

Итак, князья со временем вливаются в высшее сословие государства, аристократию, а землевладение их, оказав влияние на формирование представлений о земельной собственности в государстве, влилось в состав земельной собственности высшего сословия.

В предшествующем очерке мы постарались проследить эволюцию княжеской власти па протяжении XIII  — начала XVI в., процесс превращения князей в часть высшего сословия государства.

Теперь в поле нашего зрения бояре. Разобраться в их эволюции — задача не простая. К.Н. Бестужев-Рюмин писал: «…бояре далеко не на всем пространстве Литовского государства имели одно и то же значение. Иное дело бояре княжеские, иное дело — бояре в таком старом вечевом городе, как Полоцк. Трудно уловить в одну формулу пестрый строй Литовского государства».[727] Все же мы попытаемся в развитии этой страты выявить общие моменты. Это сделать, с нашей точки зрения, необходимо, ибо именно бояре составили основу высшего сословия Литовско-Русского государства.

Что представляли собой бояре западнорусских земель в долитовский период? «…Должностная, служебная роль бояр, возглавлявших древнерусское общество в качестве руководящей силы, являлась главным признаком, свойственным этой социальной категории», — пишет И.Я. Фроянов, изучавший бояр времен Киевской Руси.[728] Плодотворной нам представляется и мысль, давно высказанная в отечественной историографии, о двух группах боярства: «земской» и «княжеской». К первой, видимо, надо отнести «лучших», «передних» мужей, которые прямо на наших глазах появляются из недр городской общины. Необходимо лишь иметь в виду, что разделение на княжеских и земских бояр весьма условно, поскольку непрерывно происходило «переливание» бояр из одной категории в другую. Кроме того, и сам князь «являлся в известном смысле общинной, земской властью».[729] Княжеские бояре, составляя верхний слой дружины, группировались вокруг князя и зачастую разделяли его судьбу. Естественно, что эта группа бояр, переходя за своим князем из волости в волость, была весьма подвижной категорией населения.[730]

Бояре принимали активное участие в жизни городской общины. Будучи лидерами общества, они возглавляли партии, на которые в ходе социальной борьбы распадалась городская община. Следует подчеркнуть, что эта социальная борьба ничего общего с классовой борьбой не имела, так как она шла в недрах единой и классово-недифференцированной общины. В качестве лидеров бояре несли значительную общественно-политическую нагрузку: занимались дипломатической деятельностью, вели судебные процессы и т. д. В то же время последнее слово всегда оставалось за городскими общинами, бояре еще не выделились из городской общины, не противостояли ей. Таково было место бояр в социально-политическом механизме городов-государств, сложившихся в древнерусских землях в XI–XII вв. Бояр этого периода нельзя отождествлять с дружиной, у них были свои дома, села. Однако земельная собственность не являлась основой благополучия боярства. Первоначально такой основой были дани, а позднее — кормления. «Большая доля боярских доходов в Древней Руси собиралась в виде кормлений — платы свободного населения, обеспечивавшей материально представителей государственного аппарата».[731]

В период XIII–XV вв. происходит явление, которое А.Е. Пресняков удачно назвал «территориализацией власти»; князья, а вместе с ними и боярство, оседали в главном городе земли, сосредоточивались на местных интересах.[732] Впрочем, и теперь бояре иногда переходили из одной земли в другую. Так, по предположению А.С. Грушевского, киевский боярин Иван Полоз перешел в Пинщину с княгиней Марьей.[733] В целом в этот период происходит окончательное слияние «княжеского» и «земского» боярства, завершившееся после того, как местную княжескую власть сменили великокняжеские наместники и воеводы. Однако в XIII — первой половине XV в. боярство сохраняло все тот же социальный облик, а их функции определялись прежде всего их должностной, служебной ролью. В ряде земель они служили сохранившимся еще местным князьям. «Большая же часть бояр обязана была службой самому великому князю», — отмечает А.Л. Хорошкевич.[734]

Бояре по-прежнему группировались вокруг князей там, где они сохранились (или вокруг наместника). Так, бояре входили в состав совета при великом князе полоцком Андрее Ольгердовиче.[735] Вместе со смоленскими князьями они фигурируют в смоленских грамотах.[736] В 1395 г. во время взятия Витовтом Смоленска к нему выехали «вси князи смоленские и з бояры своими».[737] В 1404 г. князь Юрий Святославич поехал к князю Василию в Москву, «а княгиню свою и бояр доставил в Смоленске».[738] Брянские бояре поехали со своим князем Романом в Смоленск. Когда здесь началась «крамола», то «бояр, которые не хотели отчита, князя Юрья, или браньскых и смоленских всих посекоша».[739] Они же составляли «раду» — аналог древнерусской «думы». Князья «думают с ними». «Нача Светослав думати со смоленъскыми бояри…»[740] «Пан Андреи почал ся радити и з бояры смоленьскими и бояре ему молвили».[741] Литовско-русские наместники, по наблюдению М.К. Любавского, «всю свою правительственную работу выполняли не только с отдельными должностными лицами прежних областных князей, но и с их думами или радами» — князьями и боярами.[742] В раду княгини Марии и Пинском княжестве входили влиятельные бояре Иван Полоз, Фурс Иванович и др.[743]

Участие в раде — это участие в правительстве. Действительно, в источниках ярко вырисовывается начальственная, руководящая роль бояр. Они не только заседали в раде, но там, где еще функционировало вече, они возглавляли вечевые партии.[744] По давней традиции бояре играют значительную роль в суде. Уставные грамоты предусматривали суд наместника лишь в присутствии бояр и мещан главного города. Картина такого суда представлена в одной из полоцких грамот: «…и бояре, и наместник наш, и мещане перед нами стали и рекли: мы судили подлуг права и записей, как есть на обе стороне». Дело Кузмы Есковича должны были рассматривать «панове их милости бояре полоцкие и мещание и все посполство». Другое дело «смотрели есмо з бояры и з мещаны всею землею».[745]

Служа князьям, играя большую роль в городских общинах, бояре много занимались военными делами. Бояре вместе с князьями и «со всеми русскими силами» шли на Литву со Свидригайло.[746] Впрочем, количество примеров здесь можно множить до бесконечности, ибо именно военная служба по-прежнему составляла основу деятельности бояр.[747]

Бояре занимались и дипломатической деятельностью. «…Послали есмо до вашое милости нашого боярина полоцкого Богдана Юцьковича», — написали полочане в одной из грамот в Ригу.[748] С ними вели переговоры: «А тых часов приехал есми до Полоцка и разговорил есми и з бояры и с мещаны полоцкими».[749]

В древнерусский период бояре были, пожалуй, единственной «служилой» группой населения. Поэтому им было легче всех приспособиться к условиям «военно-служилого» государства, которое стало складываться в этом регионе в XIII–XIV вв.[750]

Такому положению в общественно-политической структуре соответствовало и материальное обеспечение боярства. Основу его по-прежнему составляли всякого рода кормления и держания.[751] Положение бояр менялось по мере возникновения и развития крупной земельной собственности и распространений шляхетских привилегий. Но когда это происходит? На Северо-Западе лишь в 40-е годы XV в. проявляется тяга бояр к приобретению земель, а в 50–60-х годах становится очень сильной.[752] Наблюдения над генеалогией боярских родов привели А.Л. Хорошкевич к выводу о том, что «землевладение этих родов, как правило, не старше середины XV в. или даже 60-х гг.».[753] Используя накопленные средства, именно в это время бояре начинают лихорадочно скупать земли мещан, путных людей. Индикатором появления сеньориального хозяйства может служить двор. В одном из полоцких документов 1497 г. зафиксирован спор между «сельчанами» и вдовой Андрея Селявы. Оказывается, деду Андрея Селявы было дано село, а он там «двор нарядил».[754] По мнению А.Л. Хорошкевич, это одно из наиболее ранних сообщений о существовании боярского двора. В 40–50-х годах XV в. земельный вопрос приобретал особую остроту и в Смоленской земле.[755] Таким образом, и для Смоленской земли 40–50-е годы можно считать той гранью, от которой начинается развитие крупного землевладения. Наибольшее количество земельных операций и земельных пожалований приходится на 90-е годы XV в.[756]

Столь позднее развитие боярского землевладения характерно и для другой оконечности «русской ойкумены» Великого княжества Литовского — Пинского Полесья. Уже А.С. Грушевский обнаружил малочисленность местного боярства. Исследователь сравнил данные актов и известной «Ухвалы» 1528 г. и пришел к знаменательному выводу: боярское землевладение имело недавнее происхождение и документально приурочивается ко времени княгини Марьи, т. е. к 70-м годам XV в.[757] При этом он отметил, что привилегированное землевладение ХV–ХVI вв. сложилось на новой правовой основе. Установить связь с предшествующим периодом, т. е. периодом Древней Руси, невозможно.[758]

Так же обстояло дело и в соседней Берестейской земле. В конце XV в., по наблюдениям польской исследовательницы А. Вавжинчик, только незначительная часть земель находилась в руках частных владельцев. Весьма впечатляет составленная ею карта. Для конца XV в. весь Берестейский повет — это еще сплошное море великокняжеских земель, изредка разряжаемое островками панского землевладения.[759]

В Киевской земле крупное землевладение, по всей видимости, и вовсе не сложилось. Об атом свидетельствует материал XVI в., проанализированный еще П.Г. Клепатским.[760] Его наблюдения подтверждаются современными исследованиями, выполненными на основе несколько другого материала. Исследование антропонимических данных, анализ которых показал, что имена, «носящие владельческий характер по княжескому типу», к концу XV в. на Киевщине составляют всего 9,1 %, а на Брацлавщине — 1 %. Что же касается второй половины XIV в., то «способы именования, сложившиеся в древнерусский период, еще не поколеблены: князья именуются по уделам, если таковые имеются, либо в неопределенно-почтительной форме, представители военно-служилого сословия используют чаще всего прозвище как в прямом, так и патронимическом варианте».[761] Эти выводы распространяются и на Волынь.[762] Изучение жалованных грамот подтверждает эти наблюдения. Оказывается, что начало формирования крупного землевладения восходит здесь ко временам не ранее Витовта, но более интенсивно этот процесс идет при Свидригайло. Позднее возникновение крупного землевладения бояр в Великом княжестве Литовском, казалось бы, очевидно.[763] Четко это было показано Г. Ловмяньским, отмечали этот факт и советские историки.[764] Тем не менее существует и другая точка зрения. Еще в дореволюционной историографии получила широкое распространение мысль о том, что Великое княжество наследует крупное землевладение из Киевской Руси. Среди видных историков, которые придерживались такой точки зрения, можно назвать М.В. Довнар-Запольского и А.Е. Преснякова.[765] Подобные взгляды находят сторонников и в наши дни. Характерна в этом смысле работа польского историка С. Касперчака. С большим энтузиазмом, опираясь на работы советского историка Б.Д. Грекова, он перечисляет упоминания о княжеских и боярских селах в Древней Руси и, нигде не показав непосредственной преемственности, приходит к выводу, что и в последующий период они сохранялись. Но взгляды Б.Д. Грекова на социально-экономический строй Древней Руси тесно связаны с современными ему взглядами на исторический процесс и, к сожалению, на протяжении долгого времени считались неприкосновенными. Непредвзятое исследование источников по истории Киевской Руси свидетельствует, что крупное землевладение здесь не было развито, вотчина базировалась на рабском и полурабском труде, но сами вотчины были островками в море свободного общинного землевладения.[766] Что же происходило с боярством в западнорусских землях по мере развития шляхетских привилегий и роста иммунизированного землевладения?

Пути городской общины и бояр разошлись. Бояре выделились из городской общины и постепенно становятся к ней в оппозицию.[767] Если прежде бояре концентрировались в городе, то теперь начинается процесс их выселения отсюда. В 1440 г. смольняне не пустили бояр в город, и они разъехались «по своим селам».[768] Бояре все больше начинают тяготеть к виленскому «центру». Интересна в этом смысле история некоего Тимофея Богуша, который выехал из Северской земли и «з ласки» великого князя Свидригайло получил привилей, который свидетельствовал о причислении его к сословию рыцарей (при этом он получил права литовской «хоруговной» шляхты).[769] При разобщенности областной жизни в Великом княжестве бояре далеко не всегда шли по стопам Тимофея, но и на местах они все больше отдалялись от всех остальных категорий населения.

Именно бояре получают те сословные привилегии, которые под влиянием Польши начинают распространяться в Великом княжестве Литовском. Но «шляхетское сословие, созданное привилеями Ягайло и Витовта, Сигизмунда Кейстутьевича и Казимира, фактически долгое время не выделялось резко и не обособлялось от остальной массы. Это обособление совершалось только исподволь, по мере того как судебным и административным порядком пересматривались права состояния разных военнослужащих землевладельцев, и значительных успехов достигло только к началу княжения Сигизмунда-Августа».[770] Действительно, по мере распространения шляхетских привилегий, появилась необходимость отличать бояр, получивших эти привилегии, от остального военно-служилого люда Западной Руси. Процесс такой дифференциации шел на протяжении первой половины XVI в. Еще в начале этого столетия встречаем бояр в прежнем значении этого слова. В 1509 г. На соборе, под председательством митрополита Иосифа Солтана, был принят документ, в котором сказано: «Аще князь или боярин от церкви што отнимет…».[771] Но в ходе «выводов» шляхетства, которые идут на протяжении первой половины XVI в., т. е. поиска доказательств на подтверждение своих сословных прерогатив, боярство распалось на тех, кто «с роду суть бояры» (прирожоные отчичи) и бояр-слуг. «Для обозначения первых термин «бояре» вытесняется более точным социальным определением «земяне» (шляхта); вторые же продолжают именоваться «боярами», что с середины XVI в. последовательно обозначает только бояр-слуг».[772]

Сама эта терминологическая ситуация заставляет нас, прежде чем говорить подробнее о боярах-слугах, обратиться к социальной категории, именуемой в источниках «земянами». В.Б. Антонович различал бояр и земян по общественному положению, ставя бояр ниже земян, считая бояр классом переходным от землян к сословию мещанскому и крестьянскому.[773] М.К. Любавский подметил слабое место в его рассуждениях. «Все его (В.Б. Антоновича. — А. Д.) различение земян и бояр не что иное, как перенесение фактов и отношений позднейшего времени, когда название «земянин», как более определенный социальный термин, заменил собою название «боярин», оставшееся за низшим разрядом военно-служилого класса». Для этого позднего периода М.К. Любавский различает бояр и земян по географическому признаку. «Земянами» в западных областях назывался тот класс, который в других областях называли боярами-шляхтою.[774] Но для более раннего времени и М.К. Любавский видит различия между «земянами» и «боярами». По его мнению, таким термином «в параллель польским земянам» удельные князья в своих грамотах на верность королю называли рядовых военнослужащих. Бояре в таком случае стоят выше земян.[775]

В новейшей историографии к проблеме «земян» обращалась А.Л. Хорошкевич. Последние, по ее мнению, были весьма близки по положению к боярам. Они были обязаны принимать участие в войне наравне с боярами, владели отчинными землями, выступали свидетелями на суде.[776] «Прослойка земян принадлежит к древнейшей части населения северной Белоруссии… Генетически полоцкие земяне — наследники свободных крестьян времени разложения общинно-родового строя, живые пережитки которого сохранялись и в изучаемое время (XV в. — А. Д.)».[777]

Анализ термина «земяне», «земцы», «земляне» и т. д. показывает, что он весьма неопределен и имеет пространственные и хронологические отличия. Складывается такое впечатление, что на известном этапе этим термином могли обозначать все свободное негородское население той или иной земли. В одной из ранних грамот фигурируют «вси бояре и земляне», которые обязаны «город твердити». Дальше говорится: «Коли вси земляне имуть дань давати у татары».[778] Примерно такое же значение имеет и термин «земец», применявшийся для обозначения постоянно живущего в данной местности человека в противоположность пришлому.[779] На востоке изучаемого региона этим термином со временем начинают обозначать свободный люд, проживающий вне города[780] и обладающий всем комплексом общественно-политических прав и свобод.[781] Значит, это категория населения, которая является продуктом распада древнерусской социальной общности, категория, которой присущи личная свобода, владение земельной собственностью и служба. По своему положению эти земяне были ниже правительствующих бояр прежнего времени и равны тем военно-служилым боярам, которые сформировались в результате социальной эволюции конца XV  — начала XVI в. В западной части русских земель ВКЛ «земянами» начинают называть крупных земельных собственников. Эти «земяне» равны по положению прежним боярам и выше мелких военно-служилых бояр. Со временем этот термин начинает употребляться наряду с термином «шляхта».

Необходимо сказать хотя бы несколько слов и о таком термине, как «паны». Исследователи часто все перипетии политической истории первой половины XVI в. сводят к антиномии магнатства и шляхты. Если это и так, то нет оснований переносить, подобного рода ситуацию в предшествующее столетие. В свое время еще М.С. Грушевский резонно упрекал М.К. Любавского[782] в том, что, полемизируя с В.Б. Антоновичем относительно условности земянского титула, «он впал в ошибку с другой стороны и придал панам какое-то особое значение: пан будто бы крепче держал свое имение…».[783] Действительно, мы видим, что в источниках «пан» относится к самым разным лицам: «паном» может быть и боярин, и мещанин.[784] Этот термин был заимствован из Польши. Во второй половине XV — начале XVI в. этот термин постепенно начинают употреблять в отношении высшей группы знати, в основном литовского происхождения — членов совета — панов-рады. Когда эти паны начинают выделяться из поветов и выступать во главе собственных хоругвей — трудно сказать. Во всяком случае, как подметил В. Каменецкий, под Грюнвальдом еще не было магнатских хоругвей.[785]

Другая группа, которая со временем стала ингредиентом высшего сословия, сформировавшегося в XVI в., — дворяне. Возникновение и развитие этой категории населения непосредственно связано с эволюцией княжеской дружины и двора. Само распространение термина «двор» сопровождалось исчезновением из употребления термина «дружина».[786] С конца XII в. младшая дружина постепенно поглощалась княжеским двором. В источниках появляется термин «дворяне». Правда, для Южной и Юго-Западной Руси больше свойственно сращение терминов — «бояре и слуги», которое неоднократно встречается на страницах летописи.[787] М.Б. Свердлов даже предположил, что в Южной Руси термин «дворянин» не существовал вовсе.[788] Это утверждение убедительно опроверг И.Я. Фроянов, доказавший, что этот термин был хорошо известен и «весьма привычен в Южной Руси».[789] Действительно, до начала XIII в. пути развития древнерусских земель разошлись не настолько, чтобы появились столь явные различия как в терминологии, так и в самой социальной структуре. Мы также не можем согласиться и с В.Д. Назаровым в том, что, «помимо узкого значения, у термина «двор» было и более широкое — наименование сословной организации феодалов».[790] Это явная модернизация, так как до формирования сословной организации феодалов в ту пору было еще далеко.

Если возникновение термина, да и самой страты «дворян» в Северо-Западной Руси, Восточной и Западной Руси было примерно одинаковым, то в дальнейшем судьбы этой категории населения стали складываться по-разному. В Северо-Восточной и Северо-Западной Руси «превращение великокняжеского двора в крупную военно-служилую организацию и появление термина «дети боярские» привели к тому, что старое наименование «дворяне», применявшееся в XIII — первой половине XV в. для названия судебно-административных слуг из состава великокняжеского двора «людей дворовых», перестает на время употребляться… В новом смысле впервые в официальном документе они упоминаются в приговоре Земского собора 1566 г., но это была уже иная историческая эпоха».[791] По-другому складывалась ситуация в западнорусских землях. Термины двор и дворяне здесь никогда не исчезали, но зато и не приобрели столь широкого значения, как в Московском государстве. В 1320 г. брянский князь Святослав в борьбе с Василием (его «братаничем») лишился поддержки городского ополчения и «бился со своим двором».[792] В Витебске княжеские дворяне «стояли ту у дворе: у Фредрика ключь взяли силою клетьныи, и пошли прочь».[793] Продолжают эти термины жить и в XV в. В событиях 1440 г. в Смоленске пан Андрей Сакович стал советоваться со смоленскими боярами, и они ему сказали: «Вели, пане, дворяном своим убиратися со изброи, а мы с тобою».[794]

Естественно, двор и дворяне были связаны с князем. Но в ВКЛ после ликвидации местных князей и в условиях разобщенности местной жизни появляется такая категория населения, как «городские дворяне». Этот термин «дворяне» распространялся на тех великокняжеских дворян, которые постоянно жили в данном городе (он относится ко второй половине и даже концу XV в.).[795] В Полоцке наиболее раннее бытование этого термина зафиксировано рижским проектом договора Полоцка с Ригой от 17 мая 1405 г.[796] Интересно, что, по материалам того же Полоцка, дворяне во второй половине XV в. гораздо теснее связаны с городской общиной, чем бояре. Уставная грамота Полоцку запрещала мещанам, дворянам и черным людям устраивать вечевые собрания без бояр.[797] По всей видимости, они могли набираться из городской общины и нести общественно полезные функции. К сожалению, достаточно подробно охарактеризовать положение «городских дворян» мы не можем. Вполне лишь ясен их служилый характер, как, впрочем, и всех господарских дворян. Дворяне выполняли самые разнообразные поручения великого князя и наместников. В конце XV — начале XVI в. именно им великокняжеская власть жалует земли.

Со временем выделяются в отдельную социальную категорию жители западнорусских городов. Этот процесс представляет для нас большой интерес, так как в Киевской Руси жители городов и сел составляли единое целое. Горожан от жителей сельской местности отделить было весьма трудно, и «кияне», «смольняне», «полочане» — это не только городские, но и сельские жители.[798]

Для лучшего понимания социальной эволюции западнорусского города надо иметь в виду, что его экономическое развитие находилось на начальной стадии. «Города Западной и Юго-Западной Руси под воздействием монголо-татарского ига на будущих украинских землях и на Северо-Востоке Руси оказались отрезанными от путей международной торговли, что серьезно повлияло на темп их развития. Ведущей отраслью городского ремесла оставалось, как и в Древней Руси, производство потребительских товаров».[799] Города этого региона, как и раньше, сохраняли свой сельскохозяйственный характер, то же самое можно сказать и о местечках.[800] Лишь в первых десятилетиях XVI в. в развитии городов обозначился качественно новый этап, который отличался усилением влияния товарно-денежных отношений и бурным ростом новых городских поселений.[801] Ясно, что оборотной стороной медали такой неразвитости городов как экономических центров было слабое развитие ремесла, о чем свидетельствует хотя бы тот факт, что в названиях полоцких ремесел, как и в белорусских, был очень высок процент иностранных терминов.

Неразвитость восточноевропейского города подводит к вопросу о положении в нем ремесленников. 3. Ивинскис писал о том, что трудно разобраться в положении ремесленников по источникам XV в. и выяснить их место в социальной структуре. А.Л. Хорошкевич отметила, что ремесленники в качестве особой прослойки населения выделены в памятниках письменности лишь в конце XV в. и никаких организаций ремесленников до начала XVI в. не существовало.[802]

Заметим, что ремесленники фигурируют в источниках отдельно от городской общины. В Полоцке во время выдачи магдебургского права встал вопрос, куда их отнести. «А которые будут ремесники в месте мешкати… тыи все мают в них вступаться», — сообщает полоцкий документ.[803] Обращает на себя внимание также и небольшое количество этих ремесленников. Ремесленники, находившиеся под «присудом замковым», в 1552 г. участвовали в строительстве одной (!) из 204 городен замка.[804] Такая же ситуация сложилась и в Киеве: «…прихожие люди, и ремесники всякие, и винники, и хлебницы, и перекупники, и рыболове, и иные люди, которые в месте и по селом торгом ся обыходять, тых всех его милость к ним привернул во всякие службы и поплатки местские вечно».[805] В Витебске мещане пытались переложить большую часть подводной повинности на кожемяк,[806] следовательно, мещане и ремесленники-кожемяки — две разные группы населения.

По полоцким материалам конца XV в. видим, что многие из ремесленников находились в зависимости от бояр. Но ведь, до того, как оказаться в зависимости от бояр, они зависели от княжеской власти. Складывается впечатление, что «ремесленники» западнорусской старины, будь они свободными или рабами, принадлежали великокняжеским, а в более ранний период к княжеским дворам. Такого рода ремесленники известны нам по Русской Правде. Одна из статей последней, как известно, устанавливала за «реместьмяника и за реместьвеницу» плату в 12 гривен — равную плате за «сельского тиуна, княжа и ратайного».[807] Заметим, что по Статуту 1529 г. «ремесных людей» (даже из тяглых или невольных) относили к привилегированному классу простолюдинов — за их убийство взималась такая же плата, как за путных людей.[808]

Основное же население городов составляли мещане. И.Д. Беляев считал, что это купцы.[809] Основанием, видимо, послужило то, что на материалах северной Белоруссии прослеживается активное участие этой категории населения в торговле. Такой же точки зрения фактически придерживался и М.Ф. Владимирский-Буданов.[810] С такой гипотезой мы не можем согласиться. Дело в том, что «купцы» довольно часто фигурируют в источниках, в том числе и отдельно от мещан.[811] Но, главное — этот термин вполне покрывается термином «мещане». Так, например, в одной грамоте фигурирует купец государя, купец-полочанин.[812] Его отец в следующей грамоте именуется мещанином.[813] Одна из грамот отправлена «от бояр полоцких и от мещан и от всех купцов Полоцкого места»,[814] а следующая от «бояр полоцких и от мещан, и от всего поспольства».[815] Значит, купцы входили в состав мещанской общины и не выделялись из нее. Конечно, купеческие организации в западнорусских землях, видимо, существовали. Достаточно вспомнить купеческие общины в Смоленской земле еще долитовского периода.[816] Однако ни тогда, ни в XIV–XV вв. они не играли видной роли в социально-политической жизни. Так, впрочем, было и в соседнем Новгороде.[817] Очевидно все-таки понятие «мещане» не исчерпывалось лишь «купцами». Сам термин прожил долгую и сложную жизнь. Появился он в Юго-Западной Руси еще в XIII в. в форме «местичи»,[818] будучи заимствованным из Польши. Этимология слова понятна — от наименования городского поселения — «место», «мiсто».

В форме же «мешкать» в белорусском и украинском языках этот термин появляется довольно поздно — не ранее XIV–XV вв. В XVI в. с дарованием многим старым городам магдебургского права он распространяется почти на всех горожан, в связи с чем городская община признается «почти равнозначной или близкой по значению понятию «мещанство».[819] Вполне возможно, что какой-то период этот термин обозначал категорию горожан, отличную как от бояр, так и от черных людей. Впрочем, термин, как и остальные названия социальных групп в западнорусских землях, был весьма неопределенным и действительно имел тенденцию к охвату всего свободного городского люда. Категория эта оформляется на протяжении XIV–XV вв. и большую роль в юридическом ее становлении играли привилеи на магдебургское право. Эти привилеи юридически окончательно оформили мещанскую городскую общину, которая в Западной Руси имела свои особенности, сближающие ее с древнерусской городской общиной, но продвигалась постепенно по тому коммунальному пути, по которому двигались в свое время и города Западной Европы. Нельзя согласиться с А.Л. Хорошкевич в том, что мещане выделились из земян.[820] Как та, так и другая группа населения — продукт распада прежней древнерусской общности — «людья», нерасчлененной массы городского и сельского люда. Вот почему вопрос, с каким слоем периода независимости можно генетически связать мещанское землевладение и саму категорию населения, чисто риторический. Это свободные жители городов, на которых наложилась служба, это служилая группа населения.

В чем же состояла служба? Вопрос непростой. Мещанская служба варьировалась и пространственно, и хронологически, а главное была как бы «общей» службой и службой с земли. Мещанская служба, скажем, в Пинском Полесье — «служба зъ местом» — это издольные повинности, а также «поплаты регулярные и экстренные», прямые и косвенные.[821] На Украине существовал известный минимум для всех городов. Это погоня за неприятелем, сторожевая служба и ремонт замка. Кроме того, города, которые не пользовались особыми привилегиями, должны были «поднимать» послов и гонцов подводами и стациями.[822] Длительное время эти повинности, общественно полезная направленность которых очевидна, не вызывали ропот со стороны жителей городов. Но по мере роста сословных привилегий, дестабилизации прежних систем общественной жизни начинается ожесточенная борьба по поводу этих повинностей.

Мещане должны были нести и чисто военные повинности. Первоначально это, видимо, сводилось к участию в земском ополчении. Однако, но мере того как в ВКЛ складывалась служба с земли, мещане, владевшие земельными участками должны были нести и земскую военную повинность. В Витебске, который долго не получал магдебургского права, «конные мещане» сохранялись еще и в XVI в., причем часть их жила в городе, а имения других были разбросаны по разным местам Витебского воеводства.[823]

Рассмотрим категории населения, которые подходят под достаточно неопределенный термин «крестьянство». Значительная часть этого населения по своему положению смыкалась с боярством. Это бояре панцырные и путные. Тот достаточно широкий «пакет» документов, который отразил их социальное положение, застал их уже в сложном переходном состоянии. Однако, используя ретроспективный анализ, можно уловить суть их эволюции. Положение этих категорий населения ухудшалось в связи с тем, что их земли раздавались дворянам — высшим чиновникам великокняжеского аппарата и др. Сама раздача их земель не означала автоматического перехода в зависимое состояние. Так, в 1506 г. дворянину были пожалованы путные люди. Великокняжеское пожалование сопровождалось указанием: «А захотят пойти, могут идти…».[824] Правда, так было не всегда. В 1475 г. пан Остафеи Корсакович просил человека «на имя Мякала и получил его… и с детьми».[825]

Путные и панцырные бояре несли службу, о характере которой мы узнаем исподволь, по обмолвкам достаточно поздних уже документов. «А эти люди воевод и послов и гонцов поднимывали, того не надобе знатн», — сообщает о путных один из полоцких документов. «Поднимать» надо только в том случае, если сам господарь поедет.[826] Значит, изначально служба «путных» бояр заключалась в том, чтобы содействовать коммуникациям в Великом княжестве Литовском. С «путных» земель шли «стародавние службы и подачки и подводы» в пользу двора.[827] Впрочем, живя рядом с городом, слуги путные обязаны были и военной службой: «…завсегды с мещаны на выправу военную звыкли ходити и вси поплатки нашы посполу с ними (мещанами. — А. Д.) давати».[828] Вообще, как верно подметила А.Л. Хорошкевич. путные люди очень тесно смыкались с низшими слоями мещанства. Грамотой на магдебургское право в Полоцке путные люди вообще были освобождены от городского (замкового) присуда и попали под магдебургское право.[829] Однако служба их была столь важна для великокняжеской власти, что уже скоро было издано новое указание: «А коли посла пошлем, тогды путники мають им кони давати по давному».[830] О такого рода их службе сообщает и мозырская люстрация: «Винни ездити на доведание в месте о неприятеле, а з листом старостиным, где розкажеть».[831]

В Киевской земле самый многочисленный разряд слуг составляли панцырные или конные бояре. Древнейшая известная люстрация 1471 г. говорит о них: «…служба их только на войну ходить». Кроме того, при Витовте они платили подымщину, «а иные службы никоторые не служивали».[832] П.Г. Клепатский обратил внимание на то, что Киев как центральный пункт был окружен кольцом сел, из «которых выхаживало люду панцеръного на службу господарскую 146 человек»[833] (они запустели после нашествия Менгли Гирея). Важнейшей чертой всех этих категорий населения является более или менее тесная снизь с замком.[834]

Если от мещан панцырных и путных слуг отделить еще можно, то практически невозможно от панцырных бояр и путных бояр и очень трудно от тяглых людей. «Слуги в рядах крестьянства… занимали высшее положение и в экономическом, и в юридическом отношениях место, близкое к боярству; позже они смешались с низшим его слоем и стали именоваться боярами, тогда как высшие слон боярства получили название панов и земян-шляхты», — писал М.К. Любавский.[835] В ряде районов это военно-служилое население только к концу XVII в. превратилось в оброчных крестьян.[836] А.Л. Хорошкевич обратила внимание на то, что в Полоцке на смену термину «путные слуги» идет термин «путные люди», но это было уже в то время, когда они стали объектом активных раздач. Все-таки и в XVI в., не отличаясь принципиально от тяглых людей, нередко называясь даже этим именем, слуги до реформ середины XVI в, выделялись и противопоставлялись собственно тяглым крестьянам. Были и более специальные категории военнообязанных слуг: конные, щитные, доспешные, ордынцы.

Близки к путным и панцырным боярам и слугам были крестьяне, которые выполняли всякого рода специальные службы в господарском хозяйстве. М.К. Любавский, справедливо критикуя С.А. Бершадского, отметил, что некоторые из этих категорий (рыболовов, дегтярей и т. д.) можно отнести к данникам, но ни в коем случае не к тяглым. Именно так поступал С.А. Бершадский, придавая, таким образом, термину «тяглый» не характерное для того времени слишком широкое содержание.[837] По нашему мнению, всех их нужно отнести к служебному населению, лучше сказать — слугам. Это разнообразные категории населения: бортники, которые обязаны были добывать мед; бобровники, занятые добыванием этого зверя; осочники, в обязанности которых входило выслеживать зверя; ловцы, сокольники, свинухи, предназначение которых понятно. Специальные люди занимались волочением неводов на господаря. Эти категории крестьян не несли тяглой службы, хотя могли давать «дякло», косить сено и ходить на толоку. Назовем также конюхов. Среди этого населения и уже знакомые нам ремесленники.[838]

Наиболее многочисленные категории крестьянства составляли «тяглые» и «данные» люди. Как отметила А.Л. Хорошкевич, для их обозначения сохранялся многозначный термин «люди» с определением «данные», «пригонные», «тяглые» и т. д., иногда и без уточнения.[839] Этот полисемантичный термин ведет нас в Киевскую Русь. По наблюдениям И.Я. Фроянова, «слово «люди» в Киевской Руси… XI–XII вв. сохраняет свою многозначность: народ (этнос или население в широком смысле слова), простой народ (демос), социальная верхушка (бояре, купцы, княжеское окружение). Людьми в XII в., кроме того, изредка называли холопов и княжеских слуг. Сквозь эту семантическую пестроту пробивается все же основное значение термина — масса рядового свободного населения как городского, так и сельского».[840] Как видим, социальная эволюция к XV — началу XVI в. проделала уже значительный путь. «Людьми» теперь называли сельское население, платящее подати государству. Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что путь этот не столь уж значителен и ассоциации, которые возникают с Киевской Русью, отнюдь не поверхностны. Прежде всего отметим, что наряду с термином «люди» употреблялся и другой — «мужи». По верному наблюдению М.К. Любавского, им обозначались все сельские жители, волостные люди.[841] Есть и другая версия; «…то население волостей, которое обозначалось термином «муж», обязано было «доспешной службой», т. е. личной военной службой».[842] Полагаем, что ближе к истине — М.К. Любавский, ибо не раз в источниках этим термином называют все свободное волостное население.[843]

Но кто же такие люди тяглые? М.К. Любавский, изучив данные «Уставы» 1529 г. и обильные архивные данные, пришел к выводу, что тяглые люди — те крестьяне, которые работают на господарском дворе и ставят по мере необходимости подводы.[844] Ф.И. Леонтоиич посчитал, что М.К. Любавский сузил термин «тяглая служба». По его мнению, все литовско-русское крестьянство было тяглым и отличалось друг от друга лишь своими службами.[845] П.Г. Клепатский полагал, что эта полемика не имеет под собой твердой почвы, так как акты литовского периода строгой классификации населения не придерживались. В одном случае в них противопоставляются только два разряда (служебные и данные, или данные и тяглые), в другом — три (данные, служебные и тяглые).[846] Против Ф.И. Леонтовича выступил В.И. Пичета, который отметил, что большая часть данных, на которую тот ссылается, относится к 70–80-м годам XVI в., когда, действительно, под влиянием экономических условий стало намечаться слияние отдельных разрядов сельского населения в один, да и то постольку, поскольку природные условия западных и восточных волостей содействовали этому длительному процессу. К тому же Ф.И. Леонтович совершенно игнорировал данные «Уставы» 1547 г., в которых четко определено положение «тяглых».[847]

Термин «тяглый» установился только в первой четверти XVI в., хотя встречается в памятниках уже в первой половине XV в.[848] По мысли 3. Ивинскиса, до 1440 г. этот термин еще не установился, хотя население с таким статусом существовало уже и при Витовте. Причем утверждается первоначально этот термин в западных волостях, т. е. литовских, и на литовско-русском этническом порубежьс. В других районах Великого княжества этот термин употребляется в разных контекстах, и точный смысл его не ясен.[849] Итак, термин этот первоначально утверждается там, где развито было господарское хозяйство. Например, в Киевской земле, где не было развито дворное господарское хозяйство, разряд таких людей незначителен.[850] Не случайно древняя киевская люстрация, которую в этой связи проанализировал В.И. Пичета, свидетельствует, что «самый термин не успел еще установиться, что с ним пока еще по было связано определенного представления об особом разряде населения, жившем на господарских землях».[851] Интересно и наблюдение М.С. Грушевского: «…в известной нам уже описи Киевщины «тяглыми» называются люди, которые не были работниками в нашем значении этого слова, а те, в которых можем скорее всего признать работников, не носят этого названия».[852]

В чем же их повинности и каков их статус? «Повинности тягли заключались в обязательном труде на пашне ближайшего дворца господарского — известное число дней в году».[853] Но так четко было не везде и не всегда. Киевская люстрация предписывала им однодневную толоку, еще и подымщину, еще и замковые работы. В Овруцком повете человек Лазар Мошкевич «и з его сынми и з братиничи его, а поведал нам, штож деи с них одна служба, в дань они дают двадцать ведер меду и четыре ведра, а померного два гроша, а подымщины, а служба деи их тое три дни сена косят, а три дни жита жнут и иные службы служат».[854] В целом для Киевской земли можно сделать вывод, что разряд такого населения был незначительным. а тягловые повинности его легкими.[855]

Тяглые люди были вполне полноправны. Они обладали правом земельной собственности. Так, тяглые люди (2 брата и еще 8 человек) продают землю «обель вечно».[856] Более того, у них бывают сябры.[857] Отметим еще одну черту: зачастую в грамотах они называются «нашими», т. е. господарскими людьми. «Жаловали нам многие люди наши на бояр Смоленских».[858] Но прежде, чем делать выводы касательно положения тяглых, надо рассмотреть сведения о «данных».

По наблюдениям наших предшественников, «общий термин для крестьян не тяглых — данники. Общая черта их — свобода от тягли и обложение взамен этого различного рода данями».[859] В Полоцкой земле к 70-м годам XV в. наиболее велика была группа великокняжеских — «господарских» людей данных, плативших основной налог, именуемый, как и на Руси, данью.[860] Если в западных волостях данников было сравнительно мало, то восточные волости были сплошным царством данников. М.К. Любавский разделил данников на две категории; одни из них уплачивали только дань и были свободны от каких-либо иных дополнительных платежей и повинностей. Другие же, если жили в местностях, где находились господарские дворы, наравне с тяглым населением выходили на толоку, косили сено, иногда отправляли и другие повинности.[861] Но вряд ли данники широко привлекались к выполнению других повинностей. Повинности их, т. е. дань, мало изменились и во второй четверти XVI в.[862] Что же касается размеров даней, то здесь царила удивительная пестрота, что ярко отразилось и в сохранившихся инвентарях полоцкой Ревизии 1552 г.[863]

Итак, разница между данными и тяглыми людьми очень расплывчата: и те и другие несли службу, но в одном случае эта служба данная, а в другом — тяглая.[864] Но зато одно качество объединяет их в полной мере — свобода. Изучая Киевщину, М.Ф. Владимирский-Буданов заметил: «…и остальное — тяглое население стоит весьма близко к служилому: оно состоит из людей свободных, занимающих большие участки и владеющих ими… на праве наследственного пользования за дань или за подымщину».[865] С нашей точки зрения, нет досаднее ошибки, чем относить тяглых и данных к феодально зависимым с самого начала крестьянам. Это значит не видеть эволюции в их развитии.

Первоначально тяглые — это основная масса сельского населения, которая обкладывалась данью. В то же время часть этого населения обслуживала господарские дворы. Дань — натуральные платежи, которые своими корнями уходят в древнерусские времена. Не случайно тяглые, и особенно данники были носителями весьма архаических традиций. Именно там где жили данники, в неизменном виде сохранялась волостная община, «следы доисторической свободы в отношениях полов».[866] С течением времени дань из натуральной превращалась в денежную, а в конце XV — начале XVI в. дань отступала на задний план по сравнению с другими повинностями и податями.[867] Шел процесс развития господарской собственности на этих крестьян, который завершился аграрными реформами середины XVI в. Значительная часть этих крестьян попадала в состав феодальных владений. В Полоцкой земле этот процесс раздачи великокняжеских земель начался в середине XV в. Данники стали переходить в руки бояр и отчасти мещан. При этом повинности их сохранялись. Причем, вплоть до конца XV в. данники не теряли права распоряжаться, в том числе покупать и продавать ее.[868]

От всех категорий населения Руси отличались рабы. Пожалуй, впервые к изучению рабов в ВКЛ обратился Ф.И. Леонтович.[869] Эта тема не раз становилась объектом изучения и споров между исследователями. Если большинство историков признавало широкое развитие рабства как в Червонной Руси, так и в землях Великого княжества Литовского,[870] то, например, В. Гейнош считал, что Древняя Русь не знала рабства в полном смысле этого слова, а соответственно нет оснований говорить о рабстве и в Западной Руси. Что касается Галицкой Руси, то все случаи неволи он считал особой формой зависимости — служебно-приписной. Одни из историков (К.Н. Бестужев-Рюмин, М.С. Грушевский и др.) писали о решающем воздействии холопства на формирование крепостного права в ВКЛ. Другие (С. Кутшеба, В. Гейнош) уже рабов рассматривали как группу крестьян «непохожих». Внимательно изучал рабов в Великом княжестве Литовском Л.Д. Похилевич. Его исследование показывает огромную роль рабов в экономике собственно литовских земель. Нет необходимости повторять его наблюдения и выводы, тем более, что мы не ставим целью изучение собственно литовских земель. Освещая положение рабского населения «на территории бывшей Киевской Руси», он лишь ограничился ссылкой на книгу Б.Д. Грекова «Крестьяне на Руси» и согласился с его выводами о неразвитости рабства в этом регионе.[871] Однако в новейшей историографии установлено, что в Киевской Руси рабство было в расцвете. Так, И.Я. Фроянов пришел к выводу, что древнерусская вотчина основывалась на рабском, полурабском или полусвободном труде. Другими словами, все зависимое население было или на положении рабов, или двигалось от рабства к свободе и от свободы к рабству.[872] Ясно, что, получив такое наследство, земли Западной Руси должны были долгое время сохранять формы рабской зависимости. Действительно, западнорусские источники пестрят сообщениями о рабстве. Здесь мы можем увидеть полное отсутствие дискретности в развитии этого социального института. Из ряда источников узнаем о рабстве в XIII в. Знает рабов «Житие Авраамия Смоленского».[873] «Житие Ефросинии Полоцкой» под 1120 г. упоминает село с челядыо, о рабах говорит и Генрих Латвийский.[874] Все эти и другие данные источников привлекались исследователями.[875] Не со всеми их утверждениями, правда, можно согласиться. Так, трудно согласиться с мыслью А.А. Зимина о расширении имущественной самостоятельности холопов в XIII в.[876] Более широкие права были характерны для холопов со времен Древней Руси, так как происходили они из местного населения.[877] Как бы то ни было, рабство имело самое широкое распространение. Включение в рядную грамоту с князьями пункта, общего для всех грамот подобного типа на Руси, что «холопу и робе веры не няти», свидетельствует о повсеместном использовании челяди.[878] Вот материал по Полоцку. У пани Якубовой был «двор з людми и с челядью невольною» (№ 278). Челядь составляла часть движимого имущества слуг О.В. Корсака-Проселка и Мартина (№ 215). Челядь, которой владели Проселки, несомненно занималась сельским трудом.[879] Сведения источников о рабском населении можно множить до бесконечности. Нам сейчас важнее отметить другое. Ни в XIII в., ни и XV в. не менялась сущность рабской зависимости. Еще К. Яблонских отмечал, что «институт рабства в то время (начало XVI в. — А. Д.) был отдельным, не связанным с институтом подданства… после прекращения одного зависимого отношения, второе еще оставалось… рабам и их хозяевам подданство казалось совершено не тем, что рабство». Данные источников предостерегают против оценки «неволи» начала XVI в. как «крепостного права в наиболее жесткой форме с еще сохранившимися значительными пережитками патриархального рабства».[880] По сравнению с периодом Киевской Руси рабство по своей сути мало изменилось. Мало изменились и источники рабства. Пути в рабскую зависимость перечислены в Литовском статуте 1529 г., имеющем еще очень много архаических черт. «Невольницы мають бытии четвераких причин»: 1) кто издавна находится в неволе или родились от несвободных родителей; 2) кто приведен в качестве пленных из неприятельской земли; 3) за преступление; 4) путем брака с несвободным.[881] Другие источники подтверждают действенность этих путей в рабскую зависимость. Так например, материалы по Полоцку показывают, что к рабство вел невыплаченный долг, закабаление, купля и продажа челяди, в том числе и на внешнем рынке.[882]

Западнорусское рабство не исследовано и нуждается в кропотливом изучении, но предварительные выводы для целей нашего исследования уже можно сделать. Суть их сводится к тому, что институт рабства в западнорусских землях был живым, развивающимся институтом, унаследованным от древнерусских времен.

Итак, что же характерно для сословной структуры западнорусских земель в изучаемое время? Надо сказать, что проблема зарождения и развития сословий в Великом княжестве Литовском всегда была одной из самых спорных в историографии. Так, в свое время М.В. Довнар-Запольский выступил против утверждения М.Ф. Владнмирского-Буданова и Ф.И. Леонтовича о том, что сословия в Литовском государстве оформились под польским влиянием. По мнению М.В. Довнар-Запольского, сословия существовали еще в предшествующий период. Они возникли на почве экономического неравенства и проявили себя раньше, чем их законодательно определили.[883] Прошло несколько десятков лет, и этот спор разгорелся вновь — на этот раз в польской историографии. Согласно выводам В. Каменецкого, вплоть до середины XV в. в Великом княжестве Литовском не было сформировавшихся сословий. Вся власть находилась в руках великих князей, которые, обладая к тому же правом собственности на всю землю, были фактически деспотами. Вот они-то и создали на протяжении второй половины XV  — начала XVI в. сословия в Литве. Орудием в их руках выступили земские привилен. С возражениями выступил Г. Ловмяньский, считавший, что князья литовские не обладали такого рода властью, а причиной формирования сословий было развитие крупного землевладения и иммунитета.

Кто же нрав в этом затянувшемся споре? Уже приведенный материал безусловно свидетельствует, что сословия лишь постепенно зарождались в недрах литовско-русского общества. Подтвердим это еще на одном примере — на эволюции социальной структуры Полоцка. Здесь мы располагаем широким кругом актов. Конечно, это «случайная выборка не дошедшей до нашего времени генеральной совокупности дипломатических материалов…». Но «эта выборка, сделанная не исследователем, а протекшими с XV в. столетиями, с некоторыми оговорками может рассматриваться как репрезентативная».[884] Есть в советской исторической литературе и весьма удачный, на наш взгляд, опыт анализа подобного комплекса документов с такой же целью, которая стоит сейчас перед нами. Это исследование Ю.Г. Алексеева.[885] Посмотрим, как изменился формуляр грамот, от имени кого они составлялись. Это и поможет нам проследить за эволюцией городской общины. Вплоть до 40–50-х годов XV в. наиболее употребимой была формула, в которой фигурируют «мужи полочане». Встречаются также клаузулы типа «вси полочане», «мы полочане». Им тождественна клаузула «мы полочане, вси добрый люди и малый», «от всех муж полочан от мала и до велика». В 30–40-х годах эпизодически появляется формула: «от бояр полоцких и от местичов и от всего поспольства». Она устанавливается, перемежаясь клаузулами «полочане от мала до велика», «воевода, бояре и вси мужи полочане», «от наместника, бояр и всего поспольства». В 60–70-х годах того же столетия устанавливается формула; «от бояр полоцких, от мещан и всего поспольства». В 80-х годах попадается такая клаузула: «от бояр полоцких, от мещан и от всех купцов», «от бояр, от мещан и от купцов». Наконец, грамота 1486 г. сообщает нам, что «жаловали…мещане, и дворяне, и черные люди, и все поспольство на бояр полоцких».[886]

Формула «мужи полочане», без сомнения, свидетельствует о единой, сплоченной еще городской общине, подобно тому как сообщалось в ранних новгородских грамотах.[887] Иначе думает 3.Ю. Копысский, По его мнению, «понятие мужи не исчерпывается представлением о совокупности всего свободного населения, как это предполагает М.Н. Тихомиров». По 3.Ю. Копысскому, мужи — это те, кто правил — «определенное звено городского строя».[888] С этим утверждением нельзя согласиться. Мы уже касались термина «мужи» в отношении волостного населения. Здесь также «мужи» обозначают всю совокупность свободного населения, Обращает на себя внимание, что клаузулы «мужи полочане» и «вси полочане» взаимозаменимы.[889] Непонятно также, куда исчезает этот «совет мужей», когда устанавливается клаузула «от бояр, местичей и всего поспольства». Думаем, что понятие «мужи» именно «исчерпывается представлением о совокупности всего свободного населения». Не случайно Г.В. Штыхов, который также выдвигает идею о «каком-то начальном представительстве боярской олигархии, напоминающем совет господ», вынужден был, однако, признать, что в «официальных полоцких документах XIII–XIV вв. не фигурируют другие официальные лица, кроме князя и изредка епископа».[890] Против интерпретации 3.Ю. Копысским этого термина предостерегают материалы и по другим русским землям: «…мужи псковичи почаша ставить церковь каменну», «князь и бояре и велможи и вси мужи москвичи».[891] Четко это звучит в уставных грамотах. Витеблянин (как и полочанин) может уходить свободно, «Святому Благовещенью челом ударивши… и своей братьи мужом витбляном».[892] Весьма красноречива и такая формула: «…от бояр полоцких и от местичов и ото всех муж полочан всего поспольства».[893]

Формула «от мала и до велика» так же, как и в Новгороде, свидетельствует о растущей дифференциации городской общины.[894] Дифференциация эта продолжается и дальше. Сначала отделяются бояре, а вскоре и местичи-мещане. Формула «от наместника, бояр, мещан и всего поспольства» — наиболее устойчива на протяжении 50–80-х годов XV в. Впрочем, и на этом распад городской общины не закончился. К концу 80-х годов «поспольство», судя по клаузулам грамот, распадается на черных людей, дворян городских и купцов. Следует иметь в виду, «что социальная терминология отстает от реальных явлений социально-политической жизни».[895] Так, черных людей встречаем в Смоленске уже в 1440 г. «Тем не менее образование (и отмирание) того или иного термина имеет существенное значение: оно свидетельствует о том, что соответствующее явление достигло определенной степени зрелости».[896] Это, на наш взгляд, наиболее взвешенный подход к проблеме. Нельзя согласиться с А.Л. Хорошкевич, которая все изменения в клаузулах полоцких грамот объясняет «развитием социальных. представлений полочан, вернее господствующих кругов, находившихся у власти»,[897] высказывает мысль об «архаизме социальных представлений верхушки полоцкого общества».[898] Изменения в клаузулах грамот отражают не «развитие социальных представлений», хотя и это нельзя сбрасывать со счетов, а развитие самого полоцкого общества.[899]

Итак, сословия в Литовско-Русском государстве вызревали медленно, грани между ними были размыты.[900]

Еще одна важная черта, которая свидетельствует о рудиментарности западнорусских сословий, о том, что они возникли недавно, — наличие большой семьи. В данном случае нет необходимости приводить свидетельства источников, так как распространенность большой семьи признавалась большинством историков давнего и совсем недавнего прошлого. В их работах приведены соответствующие факты.[901] Важнее нам сейчас подчеркнуть то, что большая семья была свойственна всем сословиям свободного населения русских земель Великого княжества Литовского.[902]

В современной науке по-разному трактуется статус и характер большесемейных и патронимических образований. Можно их считать характерными «главным образом для тех предклассовых и раннеклассовых обществ, в которых ощущается нужда в родственной взаимопомощи и взаимозащите и определять как новообразование.[903] Можно напрямую возводить к родовым отношениям.[904] Для целей нашей работы это сейчас не так важно. Ясно одно, чем архаичнее общество, чем слабее там еще выражены сословные различия, тем ярче там представлены родовые рудименты в самых различных проявлениях.[905]

К этому можем добавить и значительную архаику в семейно-брачных отношениях (они не раз уже изучались в литературе.[906] Исследователи совершенно правильно объясняют сохранение пережитков в этой области той политической ситуацией, которая здесь сложилась: слабостью церкви, «областничеством» политической жизни Литовско-Русского государства. Однако эта архаика семейно-брачных отношений приобретает другой оттенок и становится гораздо более понятной с учетом того наследия, которое западнорусские земли получили от времен Киевской Руси. Исследования И.Я. Фроянова показали, что тогда эти отношения были буквально перегружены всякого рода пережитками.[907] Последние продолжали существовать и в последующий период и стали изживаться лишь по мере укрепления сословной дифференциации и развития сословного государства.

Еще одна важная черта, характеризующая сословия западнорусских земель того времени — их служилый характер. Все формирующиеся сословия, все население в ВКЛ являлось служилым. Это не раз отмечали дореволюционные историки. «В рассматриваемый период каждая общественная группа обязана была нести ту или иную службу на господаря», — писал П.Г. Клепатский.[908] По мнению М.С. Грушевского, общественно-политический «устрой» Великого княжества «з гори до долины» имел характер служебный. От владетельных князей до крестьян все несут службу.[909] Анализируя материал о западнорусских сословиях, мы не раз могли убедиться в справедливости этого утверждения. Сейчас нам важнее подчеркнуть, что в данный период «служба» ничего общего не имела с феодальными отношениями. Все те социальные группы, которые несут службу, свободны.[910]

Служба до определенного времени определяет и сословную политику литовско-русского правительства. Вновь мы можем сослаться на труды наших предшественников. «Литовское правительство часто не знало, какой повинностью обязаны служить государству те или другие лица… В этих случаях вопрос о принадлежности их к тому или другому классу решался показаниями населения», — отмечал Н.А. Максимейко.[911] Отсутствие замкнутости сословий, наличие многочисленных архаических явлений — все это создавало для великого князя благоприятную возможность в случае военных и административных потребностей переводить население из одной службы в другую, пополняя, например, военный контингент.[912]

Каковы истоки этой системы? Как она развивалась и почему со временем оказалась в неблагоприятных обстоятельствах? На эти и ряд других вопросов мы намерены ответить в следующем очерке.

Эволюцию социальной структуры западнорусских земель не понять без обзора некоторых общих вопросов возникновения и развития собственности на землю.

Мы уже рассматривали вопрос о том, когда возникает крупное землевладение в русских землях Великого княжества Литовского. Но как оно возникает и почему? Вопрос этот имеет принципиально важное значение, и попытки найти ответ на него предпринимаются с помощью концепции «верховной собственности на землю». Особенно преуспела здесь советская историческая наука, и даже историографический обзор уже позволяет выявить весьма интересные закономерности.

Применительно к истории Киевской Руси проблема «верховной феодальной собственности» является весьма дискуссионной. В 30-е годы в ходе споров, в которых участвовали многие советские историки, победила точка зрения Б.Д. Грекова, считавшего, что в результате возникновения и развития крупного феодального землевладения восточные славяне от первобытнообщинных отношений перешли к феодализму. Генезис земельной собственности Б.Д. Греков представлял как процесс, идущий «снизу» в результате распада древней общины. Но уже в 50-х годах была выдвинута точка зрения о «верховной собственности» на землю в Древней Руси. Наиболее полно ее обосновал Л.В. Черепнип[913] и с тех пор теория верховной феодальной собственности на землю в Древней Руси получила широкое распространение. Согласно этой теории формирование феодального землевладения в ранний период шло за счет «окняжения земли», т. е. установления верховной феодальной собственности на землю. Эта теория была подвергнута критике. Ее наиболее полный и последовательный анализ провел И.Я. Фроянов.[914] Фактически, не ответив на эту критику, в последние годы историки дают все новые и новые определения и трактовки государственной собственности. Это собственность господствующего класса в лице князя (Я.Н. Щапов), верховная собственность князя (О.М. Рапов, Ю.А. Кизилов), верховная собственность государства (М.Б. Свердлов), государственная боярская корпоративная собственность (В.Л. Янин), корпоративная собственность военно-дружинной знати (А.А. Горский). Все эти определения внутренне едины: государственная собственность на землю рассматривается всеми авторами на классовой феодальной основе.

Другая существенная черта сторонников «верховной собственности» — нежелание ссылаться на своих предшественников в дореволюционной историографии. Между тем данная теория имеет многочисленные прецеденты в дореволюционной исторической науке. Более того, борьба сторонников этой теории и ее противников — один из основных мотивов дореволюционной исторической науки о Древней Руси. Причина возрождения теории «верховной собственности на землю» в советский период ясна: желание историков доказать раннее возникновение феодализма, с одной стороны, и отсутствие соответствующих данных в источниках — с другой.[915] Но абстрактная схема, построенная на зыбкой основе, — не лучшее подспорье в познании исторического процесса.

Подобную ситуацию наблюдаем и в историографии, посвященной изучению Великого княжества Литовского XIV–XVI вв. Для многих историков, особенно тех, кто считал, что государство здесь возникло в результате завоевания русских земель, убедительной казалась версия о существовании верховной собственности великого князя на землю в этом государстве. Такую точку зрения находим уже у В.Б. Антоновича, который справедливо считается одним из зачинателей научной разработки истории Литовского государства.[916] Такой подход был присущ и польской историографии. Однако в русской историографии наиболее ярко этот взгляд на собственность в Великом княжестве Литовском выразил В. Незабитовский. По его мнению, пожалование земли представляло только пожалование землей, а собственником оставался господарь. «Как бы безусловно поэтому ни жаловалось кому земельное владение, в сущности оно было всегда лишь владением и пользованием до господарской воли, или, другими словами, владением по милости». В Великом княжестве Литовском — государстве, которое сложилось преимущественно путем завоевания, господарское право на землю нашло удобную почву для своего развития. Положение изменилось при сближении с Польшей: господарское право исчезло и возникло шляхетское. С шляхетским правом появились: частная поземельная собственность и частное вещное право на землю.[917]

И. Новицкий сравнивал земельную собственность в Литовско-Русском государстве с поместным землевладением Московского государства. Он считал, что в достатутовый период землевладение, «будучи одинаково условным для всех частных лиц без исключения, не составляло вместе с тем ничьей привилегии».[918] По мнению С.А. Бершадского, великому князю «по идее» принадлежало право на всю территорию Великого княжества Литовского».[919] В то же время он находил различия между вотчинными имениями и имениями, пожалованными во временное пользование различных лиц. Он попытался наметить разницу между этими двумя видами владения и пришел при этом к выводу, что разница между ними была совершенно незначительна и на вотчинах лежали почти такие же повинности, как и на поместьях.[920]

Взгляды этих историков довольно схематичны. Гораздо более диалектично, стремясь разобраться в живой ткани исторического процесса, подошел к этому вопросу М.Ф. Владимирский-Буданов. Он отметил следующее противоречие. Судя по буквальному смыслу источников, право собственности на землю не принадлежало никому до общеземских привилеев (или даже до 1 Статута). Но, с другой стороны, частные акты дают и обратные указания. Если частное право так ограничено, то надо или предположить то же о древнерусском праве, или признать, что в литовскую эпоху история русского права «попятилась назад». Так многие, кто признавал завоевание, и считали.[921] В результате изучения источников он пришел к выводу, что условность и ограниченность простирались первоначально не на одни жалованные имущества, но на все прочие виды. Причина доисторическая — зависимость лица от общества; процесс возвышения прав частных лиц — естественный процесс. Ученый постарался проследить, как под «неопределенною и широкою сферою прав государя на жалованные имущества развиваются и растут права на них частных лиц».[922] М.Ф. Владимирский-Буданов впервые внимательно рассмотрел различные формы землевладения и условия пожалования, предметы пожалования. Он сделал очень важный вывод о том, что при пожаловании речь идет не о переходе права собственности на землю. Жалуются, собственно, доходы, которые получал с этой земли великий князь. Что касается отчинного землевладения, то оно возникло со временем. «Отчиною называется в ближайшем смысле имущество, передаваемое по наследству, каковы ни были нрава владельца на это имущество, то есть хотя бы они вовсе не равнялись правам собственности».[923] В Литовско-Русском государстве этот процесс был ускорен и искажен связью с Польшей. С введением типа шляхетского землевладения к частной собственности присоединяются государственные права, в связи с чем прежние смешанные права государя переводились на вотчинника.[924]

Попытку «всестороннего решения вопроса» предпринял М.В. Довнар-Запольский. По его мнению, и в землях собственно Литвы, и в русских землях было известно полное вотчинное право. Но образование Литовско-Русского государства нарушило эту полноту владения, которая уступила место условному и ограниченному праву. Причем главное здесь — не сам факт завоевания русских земель, а «вообще, военное напряжение в эпоху образования государства». Высшее господарское право поглотило право частных лиц, и последнее своеобразно возродилось в земском (т. е. панском праве, выросшем к концу изучаемого периода).[925] Историк рассмотрел различные формы землевладения и пришел к выводу, что элементом объединяющим все формы землевладения, является земская военная служба.[926] В отличие от М.Ф. Владимирского-Буданова, он считал, что вотчина в основе своей земля нежалованная, земля, исстари находящаяся в руках землевладельцев. Изначально это родовая собственность, но условия сложения государства подчинили и вотчину земской военной службе.

Эти идеи М.В. Довнар-Запольского поддержал А.Е. Пресняков. Князь, с его точки зрения, не мог быть собственником всей территории, так как он имел в каждой земле свое господарское хозяйство. В то же время, наряду с земельными имуществами, князья жаловали и движимое имущество. «В сознании того времени различия покрывались основным сходством цели пожалования: обеспечить имущественно служилого человека, дать ему средства, с которых он отбывал бы службу».[927]

Несколько противоречивы взгляды М.К. Любавского. Он пишет: «…нет нужды выводить происхождение поземельной господарской собственности…из завоевания, как это сделали Ярошевич и В.Б. Антонович». С литовским завоеванием снова высоко поднялся престиж княжеской власти, который был поколеблен в бурях XIII в. В Литовско-Русском государстве установилось право великого князя на все незанятые земли и угодья, исключившие право самовольного их занятия.[928] Но тут же М.К. Любавский замечает, что с утверждением литовского владычества идея княжеской собственности приняла такие размеры, что князья считали своими собственными и земли, занятые и населенные. «Среди постоянной вербовки служилых людей и раздачи им поместий из княжеских земель затемнилось и отошло на задний план представление о свободной земельной собственности, и выдвинулось вперед представление о земле, с которой идет военная боярская служба князю и которая поэтому находится в распоряжении князя, есть, в известном смысле, его господарская земля».[929] Отчина-землевладение родового характера, и именно в этом ее основное отличие от остальных форм землевладения.

Задумывался над этими проблемами и В.И. Пичета. Он критически отнесся ко всей предшествующей историографии, считая, что все взгляды предшественников можно отнести к одной категории — формально-юридической. Объяснение же нужно искать в условиях хозяйственного и политического развития Великого княжества Литовского. Условия эти В.И. Пичета трактует следующим образом. Пользуясь господарскими дворами, великий князь становится самым богатым землевладельцем. Когда же он сосредоточивает в своих руках и всю развивающуюся внешнюю торговлю, то может держать в зависимости от себя всех землевладельцев.[930] Вместе с этой зависимостью усиливается и политическое значение князя и укрепляется взгляд на него как суверена и верховного распорядителя земельных территорий. «Разумеется, это распоряжение землей исходило не из права собственности великого князя на землю, а из соображений политического характера», — заметил В.И. Пичета, в то же время несколько раз называя великого князя верховным собственником всей территории. Под вотчиной» он понимает те земли, которые искони были собственностью и не являются актом милости. Таковым было панское и княжеское землевладение. Что касается шляхетского, то оно — предмет пожалования великого князя.[931]

Как видим, историки пытались решить эту непростую задачу. Намечались и плодотворные, с нашей точки зрения, пути. К сожалению, в 30-х годах поиск в этом направлении прекратился. Со временем установилось господство схем, которые обычно отливаются в следующую формулу. «До конца XVI в. верховным собственником земель во всем Великом княжестве Литовском являлся великий князь».[932] Иногда эта формула облачается в «феодальные одежды»: вассалитет, феодально-иерархическую структуру землевладения, когда «собственность на землю постепенно приобретает иерархический характер, а монопольные собственники выступают как ассоциация, направленная против порабощенного продуктивного класса».[933] Эта феодальная терминология в данном случае не проясняет сути дела и лишь множит вопросы.

По своему замечательно, что эта историографическая ситуация имеет и продолжение. Речь идет об изучении истории второй половины XVII — первой половины XVIII в. Как известно, половодьем народной войны 1648–1654 гг. шляхетское землевладение, и так в ряде районов непрочное, было практически смыто. Развитие крупного землевладения началось как бы заново. Дореволюционные историки (А.М. Лазаревский, И.В. Лучицкий, А.Я. Ефименко, В.А. Барвинский, В.Л. Мякотин) считали, что крестьяне Левобережной Украины были собственниками тех участков, которые ими обрабатывались. Так, В.А. Мякотин писал, что после 1654 г. крестьяне приобрели «всю полноту гражданских прав».[934] Все упомянутые авторы огромную роль в этот период отводили землевладению городских и сельских общин. Эти идеи нашли поддержку и в советской исторической науке (труды В.А. Романовского, В.А. Дядиченко, В.А. Голобуцкого). Казалось бы, завидное единство мнений. Но в 1986 г. увидела свет монография А.И. Гуржего. Автор безоговорочно поддержал Л.В. Черепнина и его единомышленников в утверждении об отсутствии в средневековом обществе крестьянской собственности на землю. А.И. Гуржий пишет: «Итак, основываясь на учении основоположников научного коммунизма о земельной собственности, приходим к заключению: у феодалов земля находилась на правах собственности, у непосредственных производителей — на правах владения».[935] Таким образом разница между «свободными войсковыми селами» и крупным землевладением совершено стирается. Между тем сам А.И. Гуржий отмечает, что «наименее ограниченным распоряжение землей оставалось в свободных войсковых селах и местечках».[936] Именно эти свободные села и местечки на протяжении второй половины ХVII — первой половины XVIII вв. и служили основным фондом раздач. Крупное землевладение формировалось постепенно — за счет такого рода раздач, как, впрочем, и за счет скупки и заимки свободных земель. Не видеть этой динамики в развитии землевладения — значит, с нашей точки зрения, отказываться от диалектического подхода. Нельзя пренебрегать и собственностью на землю крестьян, мещан и рядовых казаков. На «наш взгляд, правы те историки, которые считали это землевладение весьма архаическим — здесь господствовали общинные и «сябринные» формы. Зачастую община Левобережной Украины живо напоминает древнерусскую старину, особенно когда мы наблюдаем нераздельное владение землей казаками, мещанами, несколькими селами, местечками, а порой и городами».[937] Такие общинные организмы могли существовать только в условиях демократической среды, с которой верховная феодальная собственность несовместима. Впрочем, не будем вдаваться в обсуждение истории периода, далекого от наших сегодняшних интересов. Мы коснулись и Киевской Руси и периода XVII — первой половины XVIII в. с другой целью. Что показывает изучение историографии? Всякий раз, когда появляется необходимость объяснить появление и развитие крупного землевладения или доказать раннее развитие феодализма, пускается в ход теория о «верховной феодальной собственности» на землю, оборотной стороной которой является отсутствие собственности народа.[938] С представителями этого направления можно спорить,[939] но, думаем, что здесь как раз та ситуация, когда это вряд ли требуется, поскольку «сама по себе некая «верховная государственная собственность», отличная от просто «государственной собственности», по существу, не выражает никаких реальных юридических или экономических отношений и является в этом смысле бессодержательным понятием, фикцией».[940] Заметим к тому же, что еще и вредной фикцией, так как служит историкам своего рода универсальной отмычкой ко всем процессам развития собственнических отношений. «Суверенные права государства в отношении его населения, выражающиеся в праве на взимание налогов с последнего, нередко ошибочно принимаются некоторыми авторами за некую «власть-собственность», или «верховную государственную собственность на землю», передача их на местах частным лицам — за расщепление этой «собственности» на «верховную государственную» и на подчиненное, а налоги — за экономическую реализацию «верховной государственной» и подчиненной собственности».[941]

Можем с полной ответственностью заявить: «верховного феодализма» в западнорусских землях в изучаемый период не существовало. Но немалую полемику вызвал феодализм и в, так сказать, классических представлениях о нем. В первом разделе нашей работы мы отмечали, что почти все историки в той или иной форме говорили о «феодализме».[942] В одном существенном пункте русская историография расходилась с польской. Если поляки считали, что по мере сближения с Польшей в Великом княжестве Литовском власть великого князя уменьшалась, формировалось сословное государство и феодализм сходил на нет, то русские историки считали, что феодальные порядки начинают распространяться как раз по мере сближения с Польшей. Но в самом существенном моменте они зачастую сходились, видя в «феодализме» результат рецепции польских порядков.[943]

Лишь постепенно пробивала себе дорогу идея о том, что «феодализм» возник в результате «внутренних обстоятельств», другими словами, вследствие внутреннего развития Великого княжества Литовского. В этой связи особый интерес вызывает дискуссия 30–40-х годов нашего столетия в польской историографии. Это время, когда польская историография развивалась еще без мощного «влияния» советской исторической науки, а в СССР интерес к этим проблемам был на время утрачен.

Дискуссия развернулась на VI съезде польских историков. Открыл ее Г. Ловмяньский. Исходя из господствовавшего тогда в науке Польши представления о феодализме, он рассмотрел различные черты, присущие, с его точки зрения, феодализму, применительно к Великому княжеству Литовскому. Ученый пришел к следующим выводам. Та сторона феодализации, которая на Западе выразилась во власти comites, а на востоке в появлении удельных княжеств, не получила здесь большого развития. Если государственная власть в Литве подверглась разделу, а государственная структура — частичной феодализации, то произошло это благодаря развитию иммунитета. Первые его следы датируются еще эпохой предъягеллонской: на Руси в имуществах церковных, а в собственно Литве — в боярских. Особенное распространение он получил с развитием крупной земельной собственности в конце XIV в. На основе земских привилеев можно проследить за развитием иммунитета, однако на практике его становление оказывается гораздо более сложным.

Наряду с разделом государственной власти, другой важный процесс феодализации — раздел собственности. Характерная для Запада, в Великом княжестве Литовском эта черта получила ограниченное распространение, так как существовала только в некоторых больших владениях.

Еще одна черта феодализма — вассалитет, В Литве в период возникновения монархии существовал родственный вассалитету институт дружины. Однако в ягеллонский период под определение вассалов подходят лишь великокняжеские дворяне. Но их статус даже нельзя сравнивать с западноевропейским институтом вассалитета.

На Западе существовали также лены и сеньории. В Литве эквивалентом сеньории была дворская организация. Что же касается лена, то он здесь не сложился.

Можно ли считать феодализмом наличие шляхты «второго или даже третьего ряда», т. е. мелкой шляхты. По мнению Г. Ловмяньского, нет.

Итак, в устройстве Великого княжества Литовского удается увидеть явления, аналогичные западноевропейскому феодализму, однако здесь не получили развития некоторые принципиальные для феодализма черты. Имел место процесс феодализации, однако, за исключением иммунитета, он не проник глубоко в общественную и государственную структуру.

В дискуссии принял участие И. Яворский. По его мнению, нельзя сравнивать удельные княжества в ВКЛ с ленным правом на Западе. Что касается иммунитета, то его генезис весьма неясен. Рост власти панов над крестьянами шел в большей мере через земские привилеи и Статуты, а в меньшей мере — через привилеи индивидуальные. Если на Западе бенефиции стали зачатками лена, то здесь они перешли в полную собственность. Как из бенефициев не вырос лен, так из дружины не выкристаллизовался вассалитет. Даже шляхту «другого ряда» нельзя считать сходной с англо-нормандскими феодалами. По мысли И. Яворского, в Великом княжестве Литовском произошел переход непосредственно (минуя феодализм) от устройства «патримониального» к устройству «сословному».

Участвовал в дискуссии К. Тыменецкий. Он старается различать феодализм «самородный» и феодализм, возникающий в результате рецепции. По его мнению, надо учитывать влияние русского феодализма, который был как раз «самородным». Еще до начала западного влияния в землях русских и литовских существовал, например, иммунитет. Но сколь развитым был «самородный» феодализм в Литве до сильного польского влияния? По К. Тыменецкому, можно подвергнуть сомнению само понятие «бенефиция» в Литве. Дружина так же не сыграла значительной роли, то же самое можно сказать о «самородном» иммунитете. Гораздо большую роль сыграл иммунитет, который был заимствован.

Отношения великого князя к удельным нельзя сравнивать с ленами. Ученый пришел к выводу, что центр тяжести дискуссии надо перенести с явлений, касающихся феодализма «самородного», или давнего, на феодализм, возникший в результате рецепции, т. е. польского влияния, значительно усилившегося в Великом княжестве Литовском с конца XIV в. Влияние же это шло в основном через иммунитет. Вот почему столь велика роль земских привилеев в истории Великого княжества Литовского. По мнению исследователя, нельзя противопоставлять устройство феодальное и сословное, поскольку это две стадии одного и того же процесса.

Война прервала работу ученых над этими важными и интересными проблемами. Но с выходом написанной еще до войны, утерянной, а затем восстановленной работы В. Каменецкого дискуссия возобновилась. В. Каменецкий делал упор на деятельность великих князей литовских, целью которых было создание христианского государства с обществом, разделенным на сословия. Вот почему, рассматривая проблему литовско-русского феодализма, он не согласился с тезисом М.К. Любавского о том, что он распространялся благодаря польскому влиянию. Он также не согласен с Г. Ловьмяньским в вопросе о существовании вассалитета. Отношения между монархом и боярами имели характер сугубо вещный, опирались как и все литовское устройство, на земли, которые господарь давал и с которых бояре несли службу. Правильнее было бы искать феодализм в ленном устройстве самостоятельных княжеств, но эти княжества были так рано ликвидированы, что в строе литовско-русского государства не играли большой роли.

Литовский феодализм, по В. Каменецкому, опирался на раздел дохода между несколькими правомочными, находившимися друг от друга в иерархической зависимости. Он представляет такую иерархию: великий князь — князья, паны — бояре. Однако на вопрос, кто из этих правомочных был собственником земли, и современники не сумели бы дать ответ, зная, что вся земля принадлежит господарю. Долго не возникало понятие расщепленной собственности, так как ступени этой феодальной лестницы были слишком слабы.

С возражениями В. Каменецкому выступил Г. Ловмяньский, который в основном отстаивал свои прежние взгляды.

Как видим, какую бы черту «феодализма» мы ни взяли, ее существование в Литовско-Русском государстве можно подвергнуть сомнению. «Феодализм» в классическом его понимании также не удастся обнаружить в изучаемом регионе. Кстати говоря, такое понимание феодализма в настоящее время в европейской науке преодолено. Однако, как справедливо отмечается в новейшей литературе, конкретных и точных определений «феодализма» в литературе нет (только призывы к этому).[944] Вот почему мы пока предпочитаем пользоваться менее обязывающим понятием — «крупное частное землевладение».

Оно возникает со временем в Литовско-Русском государстве, причем в двух формах: собственно частного крупного землевладения и государственной частной собственности, ведь «государственная собственность на обрабатываемые земли в классово антагонистических государствах всегда зарождалась и существовала лишь как одна из разновидностей крупной частной земельной собственности и только наряду с другими ее разновидностями, ибо частная собственность, и крупная и мелкая, всегда предполагает одновременное существование многих частных собственников».[945] Рассмотрим сначала государственную форму. Здесь мы также сталкиваемся с очень непростой историографической ситуацией. Речь идет о так называемом господарском «домене», господарских землях. Что они из себя представляли с точки зрения собственности и были ли собственниками крестьяне, жившие на землях этого «домена»?

В дореволюционной историографии по этому вопросу не было единства. Одни историки считали, что права крестьян на землю ничем не отличались от таких же прав высших сословий.[946] Была и другая точка зрения: «…владея и пользуясь своими участками, потомственно великокняжеские крестьяне продавали и закладывали свои земли другим крестьянам и даже лицам других сословий. Но все эти сделки… практиковались в силу допущения высшей власти».[947]

В советской историографии также нет единства. По мнению В.И. Пичеты, «до середины XVI в. крестьянское землевладение каким-либо правом не ограничивалось, а обычное право разрешало всем свободно распоряжаться землей».[948] Ю. Юргинис пришел к выводу, что до XVI в. крестьяне владели землей на аллодном праве. Исследователь разделил прежде всего хронологически государственные повинности и феодальную ренту. «С окончательными актами превращения крестьянских земель в личную собственность великого князя и бояр было завершено и установление феодальной ренты для крестьян…».[949] Из необходимости различать подать и феодальную ренту исходит и украинский историк Д.И. Мышко. По его мнению, государственные крестьяне не были обременены феодальной земельной рентой, а несли только государственные подати и повинности. Крестьяне — данники и тяглые — были лично свободны и являлись владельцами государственной земли, которую свободно отчуждали.[950] Высказался по данному поводу и белорусский исследователь И.А. Юхо. «Право собственности крестьян на землю в XIV–XV вв. обеспечивалось обычным правом и признавалось как феодалами, так и должностными лицами государственного аппарата». Об этом, по мнению И.А. Юхо, свидетельствуют многие документы. Однако уже в начале XVI в. правящая верхушка начинает отрицать право собственности крестьян на землю.[951]

Точку зрения М.К. Любавского в настоящее время развивают М.Ф. Спиридонов и Д.Л. Похилевич.[952] Последний постарался дать наиболее полное теоретическое обоснование этой точке зрения. Критикуя всех сторонников крестьянской собственности на землю, он пишет: «Если обратиться к законодательному и актовому материалу XV — первой половины XVI в., то в нем нельзя найти свидетельств о праве собственности крестьян на землю».[953] При этом, игнорируя собранные критикуемыми исследователями подобного рода свидетельства, сам Д.Л. Похилевич приводит порой явно некорректные данные. Так, утверждая, что в конце XV в. при князе Александре не признавалась собственностью купленная крестьянами земля, более того, купленная у них феодалом, он приводит следующий случай: великий князь Александр, подтверждая в 1495 г. Пану Хребтовичу права на его имение, и в том числе купленное им село на Волыни, оговаривает: «Ино, коли он тое сельцо купил в земян Володимирских вечно, а не в смердов»,[954] Но со смердами пример неудачный — ведь это специфический отряд сельского населения, находившийся с князем в гораздо более тесных связях, чем остальные сельские жители.[955] Д.Л. Похилевич вынужден учитывать данные источников. «И в дореволюционной, и отчасти в советской историографии приведено много примеров продажи, дарения, дачи в приданое крестьянами земли», — отмечает ученый.[956] Но тут же оговаривается: «Однако право отчуждения — это еще не право собственности».[957] Но совеем не учитывать право отчуждения — значит обрекать себя на невозможность в рамках современного понятийного аппарата хоть как-то осмыслить средневековую собственность. Те же ограничения, которые накладывались на крестьянскую собственность,[958] были характерны и для других форм собственности в Литовско-Русском государстве. Вызывает возражение и другая мысль исследователя: «О праве крестьянской собственности на землю законы XV–XVI вв. молчат, потому что такого права уже не было».[959] При огромной роли в ту эпоху неписаного, обычного права такой подход к юридическим памятникам вряд ли правомерен. К тому же только составители I Статута имели претензии создать общее право для всего государства. Остальные законодательные акты (как, впрочем, в реальности и Статут) действовали наряду с обычным правом. Стремление Д.Л. Похилевича объяснить право крестьян на землю экономическими интересами феодалов для времени XV  — начала XVI вв., когда большинство сельского населения было еще свободным, не представляется нам убедительным. Большое, если не основное, пусть и скрытое, «внутреннее» место в системе доказательств Д.Л. Похилевича занимает убеждение в том, что утверждение феодальных отношений в «русской части» Великого княжества Литовского восходит еще ко временам Киевской Руси. В XVI в. в Центральной и Восточной Европе были уже «второе издание крепостничества». Вот почему он не мог допустить, что Ю. Юргинис и Д.И. Мышко, как и В.И. Пичета, считают, что феодальные отношения в исследуемом регионе оформились лишь во второй половине XVI в.[960] Между тем никакого «второго издания крепостничества» не было, а названные исследователи, видимо, интуитивно в эпоху господства идей Б.Д. Грекова о раннем развитии феодализма в Древней Руси приходили к выводу о незавершенности процесса развития крупного землевладения вплоть до второй половины XVI в. Изыскания последних лет показали, что феодальные отношения в Киевской Руси еще не были развиты.[961] Так что теория Д.Л. Похилевича отнюдь не опирается на «феодальный» фундамент в Древней Руси.

Противоречив подход Д.Л. Похилевича и к статусу великокняжеских земель, рассмотрение которого является одним из звеньев его концепции. Исследователь считает, что «великий князь Литовский был верховным собственником всех земель государства, а в его домен вошли земли, которые никому не принадлежали…».[962] Но пытаясь выбраться из этого противоречия, Д.Л. Похилевич острие полемики направляет против М.В. Довнар-Запольского, который считает, что уже в конце XV в. господарские земли делились на две части: находившиеся в общем государственном владении (восточные области) и находившиеся в личном пользовании князя (западные области).[963] Д.Л. Похилевичу гораздо ближе позиция В.И. Пичеты, который писал: «Все находившиеся во владении великого князя земли составляли личную собственность господаря. Деление земель на дворовые земли великого князя и государственные земли в прямом смысле слова не было еще произведено».[964] По мысли Д.Л. Похилевича, «лишь Люблинская Уния и установление свободных выборов короля повлекли изменение статуса домена великого князя… поскольку короли были выборные, то и экономии можно рассматривать как государственное имущество, передаваемое избраннику в виде бенефиция на его содержание».[965] Почему нельзя считать великокняжеский «домен», который, конечно же, не был никаким доменом, государственной собственностью, но другого по своей сути государства. Ведь сам Д.Л. Похилевич пишет: «До конца XVI в. все доходы от господарских имений поступали в единую великокняжескую казну. Из нее производились расходы на государственные, дворцовые и личные нужды князя. Никакого отдельного финансово-экономического органа, который ведал бы чисто государственными доходами и такими же расходами, не было. По феодальному правосознанию княжеское (королевское) понималось как государственное, и наоборот».[966] Следовательно, и сам Д.Л. Похилевич признает, что речь идет о государственной собственности, но другой по своей сути. Впрочем, насколько приложимо к этому явлению жесткое понятие собственность»?

Но как же можно определить это интереснейшее явление? При самом беглом взгляде на материал и на историографическую ситуацию можно заметить, что они калька с того, что существует в историографии Северо-Восточной Руси, т. е. проблемы «черных земель». Правда, Д.Л. Похилевич писал, что в «домене» великого князя не находим земель типа «черных волостей».[967] Но гораздо ближе к истине был М.В. Довнар-Запольский, который заметил: «Если бы понадобилось сравнение… государственных имуществ Литовской Руси и Московской, то так называемые Подвинские и Поднепровские волости первой можно сравнить с черными землями второй».[968] В историографии Московского государства правильное решение вопроса, на наш взгляд, намечено трудами Д.И. Раскина, А.М. Сахарова, И.Я. Фроянова, А.Л. Шапиро.[969] А.М. Сахаров отметил, что «попытки дать статические определения положения черных земель в любом случае встречают сопротивление самого исторического материала».[970] Ленинградские же авторы писали о том, что в «черном землевладении XIV–XV вв. отражен переходный характер землевладения от безраздельного права общины и общинников на землю через разделенную собственность к ликвидации крестьянской земельной собственности».[971] Думаем, что этот в полной мере диалектический подход вполне приложим и к проблеме «черных земель» Западной Руси. Идея господарской собственности вызревала постепенно на протяжении двух с половиной столетий, и критерием здесь было прикрепление крестьян,[972] превращение поборов которые с них собирали в ренту. Процесс этот интенсивно шел на протяжении первой половины XVI в. и особенно ярко проявился в известных реформах Сигизмунда-Августа.

Итак, государственное частное землевладение формируется на протяжении длительного времени. Но как обстояло дело с крупным частным землевладением? Впрочем, мы уже видели, что крупное частное землевладение в Литовско-Русском государстве также появляется достаточно поздно. Теперь уместно поставить вопрос, как оно появляется?

Пожалуй, последним, кто писал об этом на материалах, правда, Северо-Восточной Руси, был В.Б. Кобрин. Он справедливо отметил, что вопрос о том, как появляется крупное частное землевладение, «еще сложнее, чем проблема хронологических рамок процесса». Выделяется два основных пути. Один «снизу», когда земельная собственность появляется в результате распада общины, выделения более богатого общинника, который и оказывается частным крупным землевладельцем. Другой путь «сверху», т. е. путем княжеских пожалований. По мнению В.Б. Кобрина, «основным путем создания крупного вотчинного землевладения в Северо-Восточной Руси, как и в Новгородской земле, было княжеское пожалование (покупки общинной земли на Северо-Востоке не прослеживаются)».[973] В основе же концепции развития землевладения «снизу» лежат не столько факты, сколько цепочка логических умозаключений. Мы не можем быть столь категоричными, как В.Б. Кобрин. Земельная собственность могла появляться «снизу», и в соответствующем месте мы это видели (земельная собственность мещан, земян — вот примеры такого рода собственности). И все-таки, действительно, магистральным путем развития крупного землевладения в Восточной Европе был путь «сверху». Это землевладение, возникая достаточно поздно, несло на себе множество «родовых» черт.[974] Для объяснения феномена возникновения крупной земельной собственности (повторяем, что речь идет именно о крупной, привилегированной собственности) не нужно возводить искусственную конструкцию под названием «верховная собственность» или вновь обращаться к проблеме вотчинных и публичных функций княжеской власти. Другими словами, надо постараться избежать ошибок и историка-экономиста конца XX в. и историка-юриста начала того же столетия. Для этого видим только один путь — постараться максимально учесть психологию людей того времени, явления обычного нрава, архаику общественных отношений. Особое значение приобретает проблема кормлений и держаний.

Уже в дореволюционной историографии было подмечено, что пожалование кормлений предшествует пожалованию населенных и ненаселенных земель. Позже стройную концепцию соотношения кормлений и крупной земельной собственности на материалах Северо-Восточной Руси создал С.Б. Веселовский.[975] В последние десятилетия о передаче прав сбора государственных доходов, как о явлении предваряющем появление крупного землевладения, все чаще пишут применительно к различным регионам. Это и Западная Европа,[976] средневековая Хорватия,[977] и средневековая Русь.[978]

Прежде всего отметим, что кормления, столь ярко отображенные на страницах исследовании И.Я. Фроянова,[979] продолжают быть основой материального обеспечения управляющих и в изучаемый период. «Особой формой пожалования было хлебокормление, известное еще во времена Киевской Руси, как верно подметила А.Л. Хорошкевич.[980] Также верно и то, что в Великом княжестве Литовском этот термин впервые стал применяться в восточных районах.[981] Семен Шемячич получил волость Обольцы в «хлебокормленье».[982] Староста городенский Александр Гольшанский в 1503 г. вместо двора Побоева Волковыйского повета, данного ему в кормление, получил на тех же условиях другой — Дубну в Городенском повете[983] и т. д.

Бояре земель, входивших в Великое княжество Литовское, имели право «держания» волостей. По наблюдениям М.Ф. Владимирского-Буданова, «особенно частым и важным предметом пожалования было управление волости. Обыкновенно в каждой земле… бояре центрального города получали поочередно управление волостями этой земли».[984] Широко система держаний была распространена в Полоцкой земле. Бояре Бириболдичи держали волость Мородно еще со времен Витовта.[985] В держание передавалась волость Себеж и др.[986] То же самое было и в Витебской земле. Здесь князя сменил наместник. Вне круга его управления были волости, которые раздавались боярам в держание по годам.[987] Распространена была эта система и в Смоленской земле, о чем свидетельствует уставная грамота Смоленской земле.[988] В Киевской земле волости также раздавались боярам. Таких волостей было много. Так, в районе Путивля, до занятия его Москвой, было четырнадцать волостей, раздававшихся по годам боярам. Мы знаем о раздаче волостей королем Казимиром боярам житомирским и киевским. Волость дастся на год «на окуп с татар».[989] Очень характерный пример дошел и от той же Киевской земли. Боярин Пирхайло обращается с просьбой: «…абы дал ему тот год выдержат, отодвинувши инших, а другий бы год к тому придал на окуп, што жона его и дети у Орде».[990]

Таким образом, раздача волостей — явление, характерное для всех земель Великого княжества Литовского. Это явление выросло еще на основе долитовских отношений».[991] Держание это «по своему характеру являлось выбиранием доходов, так как самое управление в действительности находилось в руках местных жителей и осуществлялось через выборных лиц».[992] Такая постановка вопроса представляется нам принципиально важной. Ведь это были никакие ни бенефиции или льны. Управляющие благоденствовали за счет участия в достаточно еще примитивном государственном аппарате, а управляемые вносили им плату за выполнение общественно полезных функций. Вот, на наш взгляд, одна из ярких особенностей развития Восточной Европы.

Достаточно лишь обратиться к Литовской Метрике, чтобы убедиться в количестве и масштабах внеземельных доходов. Это доходы «с корчем», «с мыт», «з вин» и т. д.[993] Во всех этих случаях должностные лица награждались не землей, а государство делится с ними своими доходами, причем отнюдь не обязательно деньгами. Это может быть материя — «сукно махальское» (несколько локтей) или «адаматки» — сукно «фролинское». Это может быть соль.[994] Кто-то должен довольствоваться лисьей шубой или «панцером». Наряду с передачей в держание волостей давались жеребята,[995] рожь или овес.[996] А вот Михаилу Маскевичу — «тивунщина великая мозырская на год после Киселя… Роману Михайловичу — бобровщина на год после Олехна Охремовича… Михаилу Головничу — ловчое…».[997] Количество этих примеров можно было бы умножать до бесконечности. Надо еще и еще раз подчеркнуть роль неземельных доходов в материальном обеспечении «функционеров управления» в Литовско-Русском государстве.

Обратим внимание и на то, что если всякого рода кормления уходят своими корнями в глубь веков, то в рассматриваемое время проявляются и новые явления, вызванные усложнением и развитием государственного аппарата. Это «держания урядов» — государственных должностей. Впрочем, отличить первые от вторых весьма трудно. Держанием было наместничество — основное звено государственного аппарата Великого княжества Литовского.[998] Доход, который получали наместники, был по существу наместничьим кормом.[999] Держание урядов было насквозь пронизано архаическими традициями. Одна из ярчайших традиций такого рода — челобитье. Уже дореволюционные историки обратили внимание на то, что «челобитья» при раздаче «урядов» — давний обычай в Великом княжестве Литовском.[1000] Обычай этот был повсеместный и заключался в том, что человек, хотевший занять какой-либо «уряд», «бил челом» — обращался с соответствующей просьбой и вносил какой-либо дар. В списке пожалований «урядов» (1482 г.) зафиксированы для памяти суммы, которые в виде «челобитья» заплачены господарю.[1001] Интересна и «приходно-расходная запись писаря господарского Федьки Хребтовича, в которой, наряду с данями («Олучичяне дани дали…» и сл.), перечисляются и доходы от наместничества («наместник от наместничества).[1002] О распространенности этого явления говорит и привилей 1492 г., в котором Александр установил за раздачу «урядов» не брать определенных сумм, а довольствоваться добровольным подарком.

Итак, огромное значение внеземельных доходов на ранней стадии развития Великого княжества Литовского вряд ли стоит дальше доказывать. Но ведь такого рода пожалования могли быть отправной точкой и для земельных пожалований. В литературе писали о постепенном преобразовании держаний и кормлений в земельные владения. Могло это происходить и в исследуемом регионе. М.Ф. Владимирский-Буданов заметил, что владение пожалованным селом и «держание» волости (т. е. управление его) весьма близко соприкасаются друг с другом.[1003] То же отметил и А. Е. Пресняков: «Пожалование имений, населенных тяглыми людьми или людьми низших служб, — в основе такое же пожалование доходов, как и пожалование волостей. Но в первом случае с этим сплетается пожалование имущества, как видно из оговорок «восхотят ли за им быти», либо могли «выпроводиться» с движимым имуществом. Во втором пожалование дохода выступает в чистом виде — волость дается боярину, чтобы он ее «тот год выдержал», или «выбрал на весь год», или дастся на определенную цель».[1004] В этом и есть разгадка феномена пожалования. В общественном сознании той поры не умещалось понятие собственности, которое и в современной-то нашей политэкономии чрезвычайно расплывчато. Власти все равно было, что жаловать, «Служилому человеку — жалованье за службу, в чем бы оно ни состояло», — писал М.Ф. Владимирский-Буданов.[1005] О сходстве внеземельных и земельных пожалований свидетельствуют все те же «чоломбитья». «Чоломбитья, вносившиеся при получении земли, были также санкционированы обычаем, как и при занятии урядов», — пишет Ю. Бардах. М.К. Любавский приводит множество примеров челомбитий по поводу пожалования земель,[1006] что избавляет нас от необходимости приводить цитаты из книг Литовской Метрики. Нам важно подчеркнуть отсутствие принципиального отличия разных форм пожалований в общественном сознании той поры. Не случайно, что как бояре «келейно» держат волость, так же по очереди могут держать, и «селцо»: владыка смоленский бьет челом о «селце пустом» в Смоленском повете, которое держал боярин смоленский Данильевич, а потом «тоеж селцо держал Васко Овчина».[1007] Отсюда широкое значение термина «держать»: можно было «держать» и Смоленск, и «селцо».[1008]

Все эти явления, хорошо прослеживаемые на материалах западнорусской старины, находят и общетеоретическое объяснение. «Власть начинает в принципе обозначать большие возможности для того, кто ее осуществляет, по сравнению с теми, кто служит ее объектом. Эти возможности обнаруживаются в первую очередь в материальной сфере», — писал изучавший архаические общества Л.Е. Куббель.[1009] Перефразируя знаменитый афоризм Л.Г. Моргана, можно сказать, что в Западной Руси должность была почвой, на которой вырастала аристократия и ее собственность.

Другой путь формирования земельной собственности — это пожалование ненаселенных земель. Речь здесь идет также об очень архаических воззрениях, суть которых применительно к Киевской Руси исследовал И.Я. Фроянов,[1010] а для Литовско-Русского государства — М.К. Любавский.[1011] Еще в Киевской Руси князь, выступая представителем народа, имел право распоряжаться свободными землями, которые не принадлежали ни ему как частному собственнику, ни крестьянской общине, а были государственным сектором.[1012] В древнерусский период этот сектор был своего рода государственной собственностью города-государства.[1013] Литовские князья в споем праве распоряжаться незанятыми землями наследовали образ правления Рюриковичей.[1014] Естественно, что в период XIII–XV вв. значение такого рода земель возросло: с одной стороны, шло усиление самой княжеской власти, с другой — увеличилось количество обработанных, но запустевших земель. Князья в XIV–XV вв. начинают за службу раздавать эти земли.

Вот тут мы подходим к еще более глубинному понятию, понятию, которое очень многое разъясняет в западнорусской старине. Это — служба. М.К. Любавский заметил, что «доходы, которые наместники-державцы получали от своих держав, рассматривались не только как вознаграждение за исполнение обязанностей по их должности, но и как вознаграждение за их службу господарю вообще, как средство содержания высшего слоя военно-служилого класса, его кормленье».[1015] Но и земли тоже давались за службу.

Изучение материалов по истории русских земель Великого княжества Литовского свидетельствует, что везде, во всех его регионах развитию крупного землевладения предшествовала служба, служебные отношения. На древний характер служебных отношений обращалось внимание в литературе. С.В. Рождественский, применительно к Северо-Восточной Руси, писал: «Все эти противоречия, в какие впадают некоторые попытки показать, существование поместий в глубокой древности, разрешаются признанием факта, что идея подчинения землевладельческих прав условию службы гораздо старше поместья, что поместье являлось одной из частных и поздних форм осуществления этой идеи».[1016] Крупное землевладение, собственно, и возникает путем передачи служебного населения, которое отныне должно нести свою службу на адресата.[1017] Это население составляет княжеские «пути»; княгине Евпарксии Мезецкой даются пять служб в Смоленском повете, в «Дубровенском пути».[1018]

Как мы уже видели, все население западнорусских земель на определенном этапе становится служилым. Служебные отношения буквально пронизывали общественную и экономическую жизнь государства. В то время, когда в Литовско-Русском государстве «не развилась вполне дифференциация сословий на почве шляхетского принципа, с одной стороны, и немецкого городского права — с другой»,[1019] служебные отношения доминировали в государственном правлении. «Литовское правительство часто не знало, какой повинностью обязаны служить государству те или другие лица… В этих случаях вопрос о принадлежности их к тому или другому классу решался показаниями населения… Вопрос о принадлежности имения тому или другому лицу… о роде повинностей и т. п. также нередко решался на основе сведений, получаемых от местного населения». Такие архаические воззрения населения на характер службы, отсутствие замкнутости сословий — все это создавало для великого князя возможность в случае военных и административных потребностей переводить население из одной службы в другую, пополняя, например, военный контингент.[1020] Более того, сама земля начинает «служить». Происходит то, на что обратил внимание Н.П. Загоскин, правда, применительно к Северо-Восточной Руси: сама земля находилась в службе, как бы служила государству.[1021] На материалах западнорусских земель эта особенность проступает еще ярче. Как писал М.В. Довнар-Запольский, «известный объем повинностей и платежей был связан не с субъектом обложения, а с объектом, т. е. с землей. Это, несомненно, очень древняя черта, плотно укоренившаяся в мировоззрении литовско-русского общества». И книга земельных раздач Казимира, строго держится понятия о повинностном значении земли, в ней даже находим известия о «пустовской» земле с определением ее служебного положения.[1022]

Но каково же происхождение этого явления? Конечно же, нельзя согласиться с тем, что это влияние немецкого ордена — мнение, не раз высказывавшееся в немецкоязычной литературе. Что касается русских и некоторых советских историков, то, зачастую констатируя наличие служебных отношений, они не старались понять истоки этого института. Так, М.К. Любавский приурочил службу к «доменам» князей, но тут же делал такие оговорки, которые отнюдь не позволяют считать эти земли «доменами».[1023] Б.Д. Греков также считал эти «служилые» земли «доменами» уже без всяких оговорок, указывая на их древнерусское происхождение.[1024] А.Л. Хорошкевич писала, что «конная служба была достоянием любого вольного человека и легко совмещалась с земледелием и ремеслом».[1025]

Для понимания служебных отношений в западнорусских землях надо обратиться к такому явлению, как «служебная система», которая уже давно и плодотворно изучается на материалах Центральной Европы. В Восточной Европе «служебная система» также обнаружена. Б.Н. Флоря подметил, что «если в Центральной Европе (за исключением такой области, как Мазовия) источники XII–XIII вв. дают уже явные свидетельства упадка «служебной организации», а в начале XIV в. сведения о «служебном населении» вообще прекращаются, то у восточных славян очень существенные реликты «служебной организации» сохраняются и в более поздний период — во второй половине XV — первой половине XVI в.».[1026] С этим мы вполне согласны. Но что за институт «служебная организация»? Принципиальное значение для решения этого вопроса имеют работы одного из крупнейших исследователей служебной организации Д. Тржештика. Обратившись к «среднеевропейской модели государства периода раннего средневековья, он пытался решить вопрос о том, можно ли эти государства считать феодальными, «т. е. являлась ли разветвленная и сложная система налогов и служебных обязанностей по отношению к князю и всему правящему слою, который в ней принимал участие, поземельной рентой и прибавочным продуктом, отбиравшимся у княжеских крестьян. В таком случае, однако, государство должно было быть как собственником земли княжеских крестьян, так и их господином. Оно должно было бы лишать их как собственности, так и свободы».[1027] Д. Тржештик считает, что исходным пунктом феодализации была не собственность, а свобода. «Как только государство начинало требовать со свободных людей налогов и службы, это неизбежно обозначало — и не только в представлении людей, — что они лишены и свободы и собственности. Значит, эти налоги являлись фактически поземельной рентой, и наследственная собственность княжеских крестьян стала в действительности только наследственным владением…».[1028] «В этом разделении собственности на землю и власти над людьми и заключена, собственно, тайна «общественной конструкции» среднеевропейских государств».[1029] Здесь перед нами еще одна модификация (которая уже по счету!) «верховной феодальной государственной собственности на землю», и ей можно адресовать, все те возражения, которые делались против других подобного рода версий. Заметим еще, что в данном случае совершенно не учитывается общественно полезная роль княжеской власти, придается прямо-таки сакральное значение налогам и повинностям. Между тем архаические налоги уходят своими корнями в глубокую древность и ничего общего не имеют с феодализмом. Особенностью же службы на раннем этапе ее развития было как раз то, что она прекрасно уживалась со свободой. Люди были свободны, но они служили, так как к этому их вынуждала сама ситуация — необходимость каждодневной борьбы с внешними врагами. К тому же продвижение от свободы к несвободе, действительно, может служить показателем продвижения к феодализму, но без сдвигов в отношениях собственности вряд ли такой переход возможен, и ставить этот процесс во главу угла вряд ли правомерно, так как вполне можно получить конструкцию, определяемую как «феодализм без берегов».[1030]

Те же возражения можно адресовать и отечественному стороннику чешского ученого — Б.Н. Флоре. Он выделяет обсуждаемые в литературе две точки зрения. Согласно одной «служебное» население представляло собой часть княжеского хозяйства, было связано с княжескими «дворами» как центрами этого хозяйства и должно было обслуживать потребности лишь правителя и его свиты; согласно другой «служилое население было связано прежде всего с «градами» как военно-административными центрами государства и должно было обслуживать потребности не только монарха и его окружения, но и органов государственной власти на местах, персональный состав которых совпадал практически с верхними слоями формирующегося господствующего класса в целом. По мнению Б. Флори. восточноевропейский материал подтверждает последнюю точку зрения, несмотря на то, что существует «подкрепленное достаточно большим количеством фактов заключение такого исследователя, как В.И. Пичета, который охарактеризовал служилое население, как лиц, которые прямо или косвенно связаны с господарским двором».[1031] Б.Н. Флоря считает, что служилое население должно было обслуживать и замки, а не только дворы, что, собственно, и служит подтверждением точки зрения Д. Тржештика и Б. Кшеменьской.[1032] Однако стоит ли так искусственно разделять «дворы» и «замки» и на основании этого разделения делать столь далеко идущие выводы. И «дворы», и «замки» выполняли в первую очередь общественно полезные функции по обороне земель. К тому же наместники-державцы, которые сидели в господарских замках, отнюдь не подходят под определение господствующего класса в целом,[1033] который в ту пору еще и не сложился. Считаем, что восточноевропейский материал не подтверждает концепцию Д. Тржештика.

Как же можно представить развитие «служебной системы», или, говоря шире, «служебных отношений» на материалах будущих Белоруссии и Украины? Ее истоки (и тут Б.Н. Флоря совершенно прав) существовали еще в Киевской Руси. Связана она была с тем своеобразным политическим тандемом, который существовал в тот период: князь, княжеская власть — народное вече. Как показали исследования И.Я. Фроянова, в ту пору еще не было противостояния между этими институтами. Князь был необходимым элементом той социально-политической системы, которую можно охарактеризовать как город-государство. Важнейшей функцией княжеской власти была военная. Естественно, что это накладывало свой яркий отпечаток и на княжеское хозяйство, в котором развивались преимущественно коневодство и некоторые другие отрасли, которые «работали на войну».[1034] Естественно, что в этом княжеском хозяйстве были задействованы и люди. Однако в условиях политической жизни Древней Руси, которая основывалась На принципах непосредственной демократии, «служебная организация» не могла получать значительного развития. Последнее слово и в делах войны оставалось за «людьми» — «воями», ополчением, состоявшем из городских и сельских жителей, которое зачастую именовалось по названию главного города земли. Сам князь находился в значительной зависимости от городской общины, которая могла изгнать «нелюбого» князя, показать ему «путь чист».

В бурях трагичного для Руси XIII столетия происходит упадок городских общин. «Другое крупное новшество, также развивающееся еще в XII в., но особенно резко выступающее в самом его конце и в начале XIII в., — это значительное усиление княжеской власти».[1035] В чем конкретно проявлялось усиление? С одной стороны, он пишет об «окняжении земли», об изменении воззрений на территорию земли, с другой стороны, практику пожалования земель он не видит «основания выводить из идеи о князе как владельце всей земли».[1036] Думаем, что «служебная организация», ее развитие и являются своего рода отражением усиления княжеской власти. При этом княжеская власть не просто подминала под себя народ, разрасталась на народном теле. Ведь и в бурных событиях XIII в. княжеская власть не утратила своих общественно полезных функций. Можно сказать, что значение их даже увеличилось — ведь в условиях упадка в ряде регионов, причем зачастую и физического уничтожения городских общин, княжеская власть оказывалась наиболее организованной и организующей силой. Осуществлялись эти общественно полезные функции именно с помощью растущей «служебной организации». Здесь и ответ на один из вопросов, которые ставит Б.Н. Флоря рассматривая «служебную организацию» в Восточной Европе: вопрос о социальном происхождении групп населения вовлеченных в деятельность «служебной организации». Разногласия между сторонами исследователь формулирует следующим образом: принадлежало ли служилое население по происхождению к числу княжеских рабов, выделенных для несения определенных повинностей, или в состав «служебных» была вовлечена часть свободного населения сельских общин, на которую были возложены определенные «службы», либо оно формировалось из представителей обоих названных социальных групп.[1037] Думаем, что этот вопрос решается простым перенесением его в хронологическую плоскость. Чем глубже в древность, тем большую роль в служебное системе играло рабское население, но тем менее широк был круг охвата самой этой «служебной системы». Среди свободного служилого населения в древний период выделяются, пожалуй, бояре. Что же касается вотчины, в том числе и княжеских «дворов», то, как убедительно показал И.Я. Фроянов, они основывались на труде рабов, а также полурабов и полусвободных.[1038] В XIII столетии служебная организация начинает расти. Связано это было с усилившейся военной опасностью, необходимостью отстаивать самое физическое существование восточнославянских этносоциальных организмов. Рост «служебной организации» нашел отражение в формировании княжеского «двора». Все больше эта служебная организация охватывала свободное население. Вспомним злополучных берестьян: «ловчее», которое ввел им князь (в Литовско-Русском государстве это назвали бы «новиной»), — как раз свидетельство растущей «служебной системы». «Ловчее», как и другие «регалии», — отнюдь не «существенная составная часть верховной собственности»,[1039] а свидетельство роста «служебной системы» вширь. Этому росту начинает соответствовать и адекватная государственность.

Вот так и шло формирование этой системы до литовского завоевания». В. Каменецкий, замечавший, как и многие другие исследователи, эту служебную систему, писал о том, что оформил ее Витовт, а на какой основе — «nie wiadomo». Теперь мы можем твердо сказать, что «wiadomo». Но распространение власти литовских князей дало новый толчок развитию этой системы. Во-первых, власть литовского князя была сильнее власти его предшественников, ведь она приходила извне, а в иных случаях и навязывалась силой. Во-вторых, и это главное, сказывалось то постоянное военное напряжение, которое приходилось испытывать литовско-русскому государству. Это расширение служебных отношений отражено в летописных памятниках. «…Приде на помочь (Витовту. — А. Д.) великий князь смоленьскии Светославич со всими смоленскими силами и удари чолом великому князю Витовту у службу».[1040] Киевляне «вдарили чолом» Гедимину и «поддалися служити ему и присягу на том дали и переяславляне».[1041] Как видим, служба уже мыслится как нечто всеобщее для всей земли или княжества. Ясно, что когда в летописи встречаются формулировки типа «…Полътеск вдася ему», речь также идет о службе[1042] (так формировалась «всеобщая служба»). Все население — свободное (за исключением рабов), и в то же время все население служит, оно служилое.

Эта служба, служебные отношения отнюдь не были феодальными. Более того, они не имели с западноевропейским феодализмом ничего общего. Это система общественных и экономических отношений, характерная для Литовско-Русского государства (а может быть, и для всей Восточной Европы?). Основной причиной столь широкого развития служебной системы, известной и странам Центральной Европы, были внешние условия, а предпосылкой — «общинное прошлое», унаследованное от Киевской Руси. Литовско-Русскому государству надлежало выстоять в неравной борьбе на несколько фронтов. Естественно, что это потребовало перестройки всей общественной жизни на военный лад, что привело, в свою очередь к разрастанию до государственных масштабов военно-служилой системы. Прежние воинские контингенты — ополчения земель уже не оправдывали себя в новых условиях, и на смену идет всеобщая «служба». Однако на новой ступени — та же военная опасность в качестве основной причины и западное влияние в качестве предпосылки приводят к появлению крупного иммунизированного землевладения, которое разрушило прежние структуры. Тут почти полная аналогия со странами Центральной Европы, в которых «служебная система» также была разрушена иммунизированным землевладением. На смену свободному военно-служилому человеку идет шляхтич, который выставлял со своей земли воинов в «земское», т. е. в данном случае уже шляхетское ополчение. Процесс этот сопрягался е вызреванием сословий, среди которых первенствующую роль начинала играть аристократия.

Но что же такое иммунитет и почему он сыграл столь большую роль? Историография иммунитета Северо-Восточной Руси достаточно велика. Она была проанализирована С.М. Каштановым. Он отметил в дореволюционной историографии борьбу двух тенденций: одной, стремившейся доказать независимость возникновения иммунитета от государства, а другой, отстаивавшей мысль о его государственном происхождении.[1043] В дореволюционной историографии наиболее подробно в качестве важнейшего института феодального строя иммунитет изучал Н.П. Павлов-Сильванский. Его рассуждения направлены на то, чтобы доказать обычно-правовое происхождение иммунитета. Доказательства его, однако, до удивления немногочисленны. Он ссылается на грамоту Мстислава Владимировича, в которой пожалования монастырю даются «с данию, с вирами и с продажами» и пишет, что «права дани и суда не являются по этой грамоте предметом особого пожалования, но составляют как бы естественный придаток к праву собственности на село».[1044] Почему здесь эти права выступают естественным придатком, неясно. Не убеждает и приведенная грамота Олега Ивановича Ольгову монастырю в Рязани, в которой село Арестовское дастся «с винами и т. д.». Так же мало «работает» на идею Н.П. Павлова-Сильванского и грамота первой половины XV в., в которой «деревня из старины тянет судом к нам…». Без особых доказательств Н.П. Павлов-Сильванский отверг мысль Б.Н. Чичерина и Ф. Дмитриева о давнем пожаловании деревни в кормление и сделал вывод в пользу того, что «иммунитетные права происходят не из отдельных княжеских пожалований, а из общего обычного права».[1045] Все эти наблюдения понадобились историку для того, чтобы поддержать, К.А. Неволина в том, что «в древнейшие времена права вотчинника были не теснее, а, напротив, еще обширнее, чем они были во времена позднейшие».[1046]

Вряд ли следует полемизировать с историком, жившим еще в начале нашего столетия, да еще занимавшимся другим регионом, если бы его идеи не нашли многочисленных последователей. И.Я. Фроянов обратил внимание на то, что идеи об обычно-правовом происхождении иммунитета все больше утверждались в советской исторической науке по мере того, как прочнее становились идеи о древнем происхождении крупного землевладения.[1047] С. В. Юшков в своей ранней работе отводил княжеской власти созидающую роль в становлении иммунитета,[1048] в дальнейшем же пришел к мнению о том, что иммунитет имманентно сопутствовал феодальному землевладению.[1049] К нашему времени «феодальная сущность иммунитета… настолько укоренилась в сознании историков, что стала прописной, азбучной истиной».[1050] Добавим к этому, что азбучной истиной стало и некняжеское происхождение иммунитета.

Венцом естественного и плавного течения исторической мысли в области изучения не только иммунитета, но и крупного землевладения в целом (течения, которое было прервано 30-ми годами) является полемика между С.Б. Веселовским и А.Е. Пресняковым. В этой полемике, как в капле воды, отразились все достижения и недостатки в развитии дореволюционной исторической науки. Одним из центральных пунктов спора был вопрос об иммунитете. Еще М.К. Любавский в работе, близкой по времени к трудам Н.П. Павлова-Сильванского, отвергал мнение последнего об обычно-правовом происхождении иммунитета.[1051] Однако наиболее полно идеи именно о княжеском пожаловании обосновывал С.Б. Веселовский. В 1926 г. он издал работу, посвященную установлению вотчинного режима, где и высказал свои соображения по поводу иммунитета. С критикой его труда выступил А.Е. Пресняков, принявший сторону Н.П. Павлова-Сильванского. С.Б. Веселовский вновь вернулся к этой теме в работе, которая увидела свет через много лет после критики его первого труда А.Е. Пресняковым. С нашей точки зрения, С.Б. Веселовский в этой полемике был силен прежде всего тем, что признал достаточно позднее возникновение крупного землевладения в Восточной Европе. Факт этот ныне очевиден. Вот почему, силясь доказать древнее происхождение землевладения, А.Е. Пресняков в первой части своей критической работы проигрывает С.Б. Веселовскому. Возражая А.Е. Преснякову, С.Б. Веселовский в более поздней работе высказал ряд удивительно простых и бесспорных мыслей. Он выступил против того, чтобы связывать иммунитет с княжеской властью, ибо такая постановка вопроса вынуждает обратиться к еще более темному вопросу — о происхождении княжеской власти.[1052] С точки зрения историка, «самое понятие иммунитет… предполагает существование какой-то власти, которая для некоторых лиц делает исключение в судебной и податной области… Иммунитет — изъятие из каких-то общих правил». Ученый справедливо призвал не растягивать понятие иммунитета до бесконечности и пришел к выводу о необходимости говорить для древнейшего времени только о «предпосылках иммунитета».[1053] Среди сильнейших сторон его концепции также и мысль о том, что «самое понятие частной собственности на землю как вещного права, определенного и одинакового для всех, находилось в процессе развития».[1054]

Однако слабость С.Б. Веселовского и одновременно сила А.Е. Преснякова заключалась в том, что первый не мог избежать крайностей историко-юридического подхода. Вот откуда у С.Б. Веселовского соображения об отказе князя от некоторых своих частновладельческих прав и т. д.[1055] Все это не без оснований дало возможность А.Е. Преснякову обвинить С.Б. Веселовского в приверженности теории верховной собственности на землю.[1056] Между тем самому А.Е. Преснякову удалось сформулировать своего рода квинтэссенцию того спора, который шел в дореволюционной исторической науке и отражение которого практически можно найти во всех работах начала века, в том числе и по истории Литовско-Русского государства. Это спор о соотношении «частноправовых и государственных, публично-правовых отношений». Этот вопрос продолжал волновать русских историков вплоть до революции и 20-х годов. Достаточно вспомнить то, что писал о своем учителе А.С. Лаппо-Данилевском С.И. Валк.[1057] Так вот, именно А.Е. Пресняков ясно указал на смешение этих принципов в общественной и правовой жизни Древней Руси. Более того, он пришел к выводу о том, что для Древней Руси нет оснований «выводить из землевладения не только предпосылок иммунитета и в отношениях подсудности, но также повинностей хозяйственного характера, а, вернее, представлять себе дело так, что власть над трудовой силой была предпосылкой для организации как вотчинного, так и дворцового землевладения, с постепенным разграничением их прав и интересов».[1058] Это разграничение путем освобождения населения иммунитетного владения от ряда сборов и повинностей и от вмешательства в административную и хозяйственную власть над ним вело к превращению повинностей из княжеских в вотчинные и к закреплению вотчинной юрисдикции за счет княжеской.[1059] Многое здесь убеждает, однако А.Е. Пресняков не обращает внимания на прерогативы городских и сельских общин. Волновала эта проблема гораздо позже и Б.Д. Грекова. Это и понятно. Как исследователь Б.Д. Греков формировался еще до революции. Он спорит с И.А. Линниченко, придававшим большое значение общинному землевладению, и отмечает при этом, что «очень трудно в наших источниках, говорящих о княжеских земельных пожалованиях, распознать, где и в каком случае князь действует как носитель верховной власти, а где — как собственник домена».[1060]

Вот такой вид приняла уже в 40-х годах XX в. та антиномия, которая так будоражила мысль историков начала века. Отметим, впрочем, что и в таком виде подход к проблеме, восходящей к историографии начала века, гораздо более перспективен, чем теория «верховной собственности на землю», утвердившаяся в историографии в 50–70-х годах, или попытка облечь понятие иммунитета в схоластические «марксистские одежды».

Думаем, что роли иммунитета в процессе формирования и развития крупного землевладения в литературе уделяется еще недостаточно внимания. С.Б. Веселовский писал о том, что «историю иммунитета как феодального учреждения надо начинать только с тех времен, когда в истории Древней Руси появился и стал с течением времени играть все более и более важную роль новый фактор — княжеская власть».[1061] Здесь хорошо заметно характерное для С.Б. Веселовского стремление связать иммунитет с феодализмом, соединяя с феодализмом и княжескую власть. Для нас это не так очевидно. И.Я. Фроянов, развивая идеи, эпизодически высказанные С.В. Юшковым и Я.Н. Щаповым, убедительно показал дофеодальный характер иммунитета в Киевской Руси.[1062] И это при достаточно развитом аппарате княжеской власти. Наблюдения С.Б. Веселовского и И.Я. Фроянова свидетельствуют о том, что иммунитет проистекал из княжеских пожалований, по при этом в Киевской Руси, носил еще дофеодальный характер. Но для чего вводился иммунитет? По С.Б. Веселовскому, «иммунитет был универсальным средством, которое князья употребляли с самыми различным целями… нормальной формой управления».[1063] И.Я. Фроянов выдвигает на передний план финансовые интересы, заботы князя о материальном обеспечении социальной верхушки.[1064] Видимо, иммунитет был и тем и другим. «…Нередко различные мотивы соединялись и сплетались так тесно, что трудно сказать, какой из них был первым и главным».[1065] В зависимости от нужд государства и княжеской власти на передний план выдвигались то экономические, то административные интересы.

Именно иммунитет и был той силой, которая формировала крупное землевладение, одновременно способствуя распаду общества на сословия. Взгляд этот не нов. В не столь далекие времена о сдвиге в Литовском государстве от «служебного общества» к крупному землевладению и сословиям ярко писал В. Каменецкий. Но он связал иммунитет лишь с привилеями, которые давались с середины XV в., и под его пером великий князь литовский превратился в некоего демиурга исторического процесса. Это вызвало справедливые возражения со стороны Г. Ловмяньского, который отметил, что развитие иммунитета и крупной земельной собственности происходило и помимо привилеев, и соответственно весьма удревнил появление сословий в литовском обществе. Но значит ли это, что иммунитет не был связан с пожалованием? Конечно, нет. Сам Г. Ловмяньский отметил, что в коренной Литве древнейшим был церковный иммунитет, который исходил от княжеской власти.[1066] В русских землях Великого княжества Литовского иммунитет также исходил от местной княжеской власти, причем имел примитивные, архаические формы — был положительным.[1067]

Конечно, наличие привилеев, которые начинают выдаваться с 1447 г., придает значительную специфику политическому и сословному развитию Великого княжества Литовского и многое объясняет в его истории. Но и в период привилеев иммунитет в западнорусских землях развивался своеобразно и замедленно. И.П. Старостина обратила внимание на то, что «…положения о судебном иммунитете общеземского привился 1447 г. были внесены не во все областные привилеи. Не разбирая причин этого явления, можно полагать, что оно было обусловлено особенностями положения отдельных земель в ВКЛ и исторической обстановкой, в которой составлялись привилеи».[1068] Причины, между тем, находятся на поверхности и вытекают из уровня развития крупного землевладения. В Витебском привилее, который сложился до 1447 г., положений, регулирующих судебный иммунитет, нет вовсе. В Смоленском трактуется частный случай о праве суда над закладнем.[1069] Статьи о судебном иммунитете есть в Полоцком, Киевском и Волынском привилеях, но являются они уже реалиями начала XVI в.[1070]

Иммунитет Великого княжества Литовского еще ждет своего исследователя, но уже сейчас необходимо отметить его роль в процессе развития крупного землевладения. В условиях огромного значения государственных структур он был, пожалуй, единственным элементом «феодальных отношений» и начальным этапом процесса, ведущего к закрепощению — восточноевропейскому «феодализму».

Иммунитетом было и магдебургское право. Литература, посвященная магдебургскому праву в западнорусских землях, обширна. Исследователи всегда спорили и о причинах появления магдебургского права, и о последствиях его распространения. Но для нас сейчас в истории магдебургского права особенно важно выделить несколько моментов. Прежде всего отметим, что оно было вторичным по сравнению с иммунитетом крупного землевладения. Магдебургское право в Великом княжестве Литовском появилось не в результате требований мещан, а вследствие верховной деятельности государства. Не всегда ранние пожалования магдебургского права охватывали все население — иногда только католическое. Более того, некоторые города, получившие это право раньше, вскоре его утратили и вновь приобрели в конце XV в. при более широком его распространении, когда оно (по периодизации Ю. Бардаха, это второй период его распространения в Великом княжестве) появляется в значительном количестве городских центров. Причем как раз в это время в восточных волостях возникают весьма ожесточенные конфликты, которые зачастую предшествовали введению магдебургского права.

О чем говорят эти факты? Видимо, в первый период распространение магдебургского права происходило и под влиянием Польши, и исходя из фискальных устремлений литовского правительства. Однако неразвитый в экономическом отношении восточноевропейский город отнюдь не нуждался в такого рода иммунитетах. По мере развития крупного землевладения, ломки прежней системы социальных отношений литовское правительство вновь обращается к магдебургскому праву, уже прежде всего в целях орудия управления. Поскольку село все больше оказывалось в руках крупных и средних землевладельцев, необходимо было создать какую-то правовую основу для социального и политического функционирования западнорусского города. «Городское самоуправление… развивалось наряду с укреплением земельной собственности дворянства, которое здесь, по примеру Польши, стало называться шляхтой. Из-за несовместимости двух противоречивых сводов законов — Литовского статута и магдебургского права — постоянно возникали конфликты между управляющими имениями и городскими магистратами».[1071] Действительно, в западнорусском обществе, особенно в восточной его части, магдебургское право приходило в столкновение с другими «правами», прежде всего обычным, продолжавшим жить не только в местечках, но и в больших городах. Это приводило к возникновению многих своеобразных черт в магдебургском праве Украины и Белоруссии. Иной раз под покровом магдебургского права продолжали господствовать отношения, сложившиеся гораздо раньше. Естественно, что, так же как и в случае с иммунитетом крупного землевладения, здесь оборотной стороной дела было конституирование особого сословия — мещан.

Для того чтобы лучше понять суть эволюции социальной борьбы в западнорусских землях, надо рассмотреть ее на протяжении длительного времени, лучше всего с Х–ХI вв. Это мы и хотим сейчас сделать на примере городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья.

Косвенные сведения о каких-то конфликтах в городских общинах этого региона имеются уже с Х  — начала XI вв. К этому времени относится такое явление, как перенос города. Перенос города связан со сложным процессом перестройки родо-племенных отношений в территориальные, который сопровождался борьбой между старой и новой знатью, противоречиями внутри общины.[1072]

После того как в этом регионе сформировались города-государства,[1073] изменился и сам характер социальных конфликтов. Под 1096 г. летопись сообщает о том, что князь Олег «приде Смолиньску и не приняша его смоляне…».[1074] Похожая история произошла с князем Ярополком — сыном Романа Ростиславича.[1075] После его смерти вдова Романа Ростиславича вспоминала: «… многие досады прия от смолян и не видя тя, господине, николи же противу их злоу никоторого зла въздающа…»[1076]

Интересны события 1185–1186 гг. В 1185 г. смоляне «створили вече» во время похода, который возглавлял князь Давыд. Под Треполем «смолняне же почаша вече деяти, рекоуще: мы пошли до Киева, даже бы была рать билися быхо, нам ли иное рати искати, то не можем…».[1077] По мнению В.Т. Пашуто, это не собрание «всех горожан и, пожалуй, не всего войска. Это военный совет».[1078] Н.Н. Воронин полагал, что здесь проявили себя бояре-дружинники, которые вздумали «вече деяти», когда нужно было, забыв усталость и свои боярские интересы, броситься на помощь переяславцам.[1079] Мы не можем согласиться ни с тем ни с другим исследователем. Речь здесь идет именно о вече, ведь вече «деяли» смоляне, «вои», т. е. ополчение, состоявшее из городских и сельских жителей.[1080] Повинуясь решению веча, князь Давыд должен был повернуть назад.

В следующем 1186 г. «въстань бысть Смоленьске промежи князем Давыдом и смолняны и много голов паде луцьших муж».[1081] По Н.Н. Воронину, это все те же бояре, «которые ударили по княжескому престижу Давыда в 1185 г.». В событиях следующего года он видит новый конфликт с боярами.[1082] М.Н. Тихомиров, также обративший внимание на эти события, затруднился определить причины распри князя с жителями Смоленска. «Неясно также, жертвой чего пали «лучшие мужи», было это результатом их борьбы с князем, или, наоборот, «лучшие люди» поддерживали князя против восставших смолян».[1083] Противоречива оценка этих событий Л.В. Алексеевым. Исследователь видит в данном эпизоде «борьбу богатых горожан» («лучших мужей»), которые возглавляли вече, с князем. Эти мужи и мужи князя гибли в борьбе».[1084] Но в одной из глав, посвященной истории политической жизни Смоленской земли, он пишет иначе: «Дело происходило в конце (мартовского) года, т. е. в феврале, когда запасы истощились. Голодная беднота Смоленска и Новгорода громила запасы бояр».[1085] О бедноте, громящей запасы бояр, летопись ничего не сообщает, однако наблюдения Л.В. Алексеева могут внести много нового в расшифровку смоленских событий. Он обоснованно связал смоленскую «встань» не с событиями под Треполем, а с тем, что происходило в Новгороде, откуда сторонник партии Ростиславичей Завид был вынужден бежать под Смоленск. Он был заменен противником ростиславичской партии. Перед нами борьба внутри городской общины, которую возглавляли боярские группировки. Видимо, и в Смоленске борьбу с князем возглавила боярская партия. Весьма важны и данные дендрохронологии. Действительно, неурожай 1186 г., о котором говорит дендрохронология Новгорода, Смоленска, Торопца и Мстиславля, вполне мог быть причиной волнений в Новгороде и Смоленске.[1086] В древних обществах вожди часто наделялись способностью влиять на природу, вызывать урожай или неурожай.[1087] В Скандинавии, например, короля, в правление которого был хороший урожай, называли «благополучным для урожая». Но если случался неурожай, короля могли самого принести в жертву богам.[1088] Вполне возможно предположение, что городская община в Смоленске и предъявила Давыду такого рода обвинения.

Продолжая обзор летописных сообщений, необходимо сказать о письме Олега Святославича, который писал о своей победе и при этом отмечал: «…сказывають ми из смолнян изымани, ажь братья их не добре с Давыдом…»[1089] В 1222 г. смоленское вече отвергло полоцкого князя.[1090]

Не менее активны были и полочане. По мысли Г. В. Штыхова, не без помощи веча, «выгна Всеслав Святополка из Полотьска».[1091] В 1128 г. полочане изгнали Давыда.[1092] Через несколько лет они заявили князю Святополку — «лишается нас» и выгнали его из города, а «Василка посадили Святославича».[1093] В 1151 г. полочане отправили своего князя Рогволода Борисовича в Минск, посадив на княжение Глебовича и послав Святославу Ольговичу крестоцелование.[1094] Ростислав Глебович прокняжил несколько лет, затем появились недовольные его правлением. Им было на кого опереться: в пригороде Полоцка Друцке обосновался Рогволод. В Друцке его встречали дрючане, полочане, видимо, противники Ростислава, покинувшие главный город. В Полоцке начались волнения, но ценой богатых даров, с большим трудом Ростиславу удалось на время стабилизировать положение. Вскоре его стали звать «льстью у брратьщину к святей Богородици к Старей на Петров день, да имуть и».[1095] В тот день полочане «не смеша на нь дьрзнути». Но обстановка оставалась накаленной, и на следующий день в городе собралось вече. В.Е. Данилович считал, что вече против Ростислава собирала партия, противная ему.[1096] Действительно, в городе «мнози бо хотяху Роговолода», но были и приятели Ростиславу от Полцанъ». Как подметил В.И. Сергеевич, «приятели» летописи — это политические партии, которые обычно группировались вокруг князей.[1097] На этот раз приятели Ростислава оказались в меньшинстве, и озлобившиеся на Ростислава впечники отправились избивать его дружину. Предупрежденный детским, Ростислав счел да лучшее покинуть город.

Рогволод мог не раз воочию убедиться в силе полоцкой городской общины и в том, как она скора на расправу. Понятно, почему он после битвы «иде в Дрьютеск, а Полотьску не смеити, занеже множьство погибе Полотчан». Рогволод был замещен Васильковичем.[1098] Интересны дли нас события, развернувшиеся в Полоцке в XIII в. и нашедшие отражение в так называемой «Понести о Святохне».[1099] Группировке, поддерживавшей Святохну, удалось настроить горожан против сторонников молодых полоцких князей, что и выявилось на созванном князем вече. Вскоре, впрочем, были доставлены письма от князей, которые послужили обвинительным документом против Святохны. Было вновь созвано вече. Народ на вече, убедившись в правоте партии, поддерживавшей молодых князей, расправился со сторонниками Святохны.[1100] Здесь, как мы видим, происходила борьба партий, претендующих на лидерство в городской общине. Но последнее слово оставалось, как и всегда, за городской общиной.

События 1186 г. в Смоленске, 1159 г. и описанные в «Повести о Святохне» в Полоцке — яркие и характерные примеры борьбы, разворачивавшейся в городских общинах Верхнего Поднепровья и Подвинья в тот период. Такого рода конфликты наблюдаются и в дальнейшем. По мнению П.В. Голубовского, период, начавшийся со смертью Федора Давыдовича, «характеризуется постоянной внутренней борьбой».[1101] Князь Святослав, например, взял с помощью полочан Смоленск и «иссече смолян много».[1102] П.В. Голубовский считал, что он перебил сторонников противной ему партии и сел на великокняжеский стол.[1103] Вполне вероятно, что жертвой гнева Святослава стали бояре, возглавлявшие враждебную ему партию. Так, во всяком случае, пострадали полоцкие бояре, сторонники Товтивила. «Убоице Миндовгове» «убиша добра князя Полотского Товтивила, а бояры полотские исковаша», после чего обратились к городской общине с просьбой выдать сына Товтивила.[1104] Ярослав тоже столкнулся с борьбой внутри городской общины. Летописец сообщает о том, что он «Смолняны уряди».[1105]

В 1380 г. «даст великий князь Якгаило Полтеск брату своему Скиргаило, и полочане приняти его не хотели на Полтеск».[1106] Весьма интересны события, связанные с переходом Смоленска под власть Литвы. В 1395 г. Витовт хитростью захватил Смоленск и посадил «наместников-ляхов». В 1400 г. к городу пришел смоленский князь Юрий вместе со своим родственником Олегом Рязанским. В городе были в то время «мятеж и крамола: овин хотяху Витовта, а другие отчича своего (Юрия. — А. Д.)». Юрий «сълася з горожаны», и они «предашася князю Юрию», а бояр смоленских, как, впрочем, и брянских, бывших здесь с князем Романом Брянским, «побиша» за то, что они не хотели князя Юрия. Когда той же осенью Витовт «придоша ратью к Смоленску» и стоял под городом, в Смоленске «тогда крамола бысть, людей посекоша много…». В этот раз Витовт вынужден был уйти ни с чем, а в 1404 г. он вновь появился под городом, а князь «Юрьи с Смолняны в городе затворися». Витовт снова вынужден был отойти, вскоре он вернулся, надеясь найти поддержку у Василия III, Юрий отправился в Москву. «Горожане же не могуще терпети в граде, в гладе пребывающе, и здаша град в руки Витовту».[1107] Как отметил В.И. Сергеевич, в Воскресенской летописи нет упоминаний о литовской партии в Смоленске.[1108] Но новгородское летописание донесло до нас сведения о «переветницах», которые «предали град в руки Витовта».[1109] Захватив город, Витовт «бояр смоленских пойма и разведе и заточи их, а иных смертью казни». Одна из летописей поясняет нам, что это были за бояре — те, которые хотели добра Юрию.[1110] Приведенный материал свидетельствует об активнейшей роли горожан в решении судеб своего города и в этот период. В то же время, как и раньше, здесь ясно видна руководящая роль боярских партий.

Итак, какие же черты характерны для борьбы, идущей внутри городских общин Верхнего Поднепровья и Подвинья на протяжении длительного времени? Борьба шла между городскими общинами и князьями. Принципиальное значение имеет то, что это отнюдь не борьба антагонистов. Выгнав одного «нелюбого» князя, община призываем другого. Право «призыва» подтверждается многочисленными примерами, и трансполяция этой традиции наблюдалась и на власть наместников, воевод.[1111] Это и понятно, поскольку князь в Древней Руси был необходимым элементом социально-политической структуры.[1112] В борьбе с князем община выступает не как разрозненная масса, а организованно, в форме веча. Призванные князья вынуждены заключать с городской общиной «ряд» — договор, который оговаривал обязательства князя перед общиной. Другая важнейшая черта, присущая борьбе, идущей в этот период в городских общинах, — раскол общины на разные, подчас противоборствующие партии. Во главе этих партий становятся бояре, «лучшие мужи», выполняя роль лидеров общества. Но в то же самое время сама община является еще единой, цельной, неразделенной на сословия. Расколы в общине — явление временное, и отделить от нее бояр, представить их инородным элементом не представляется возможным.

С течением времени положение меняется. Наряду с сохранением многих присущих раннему времени черт, появляются новые элементы. Борьба внутри городских общин постепенно приобретала иной характер. Это уже не борьба городской общины с князем и не борьба партий внутри городской общины, а борьба между формирующимися сословиями. Летопись довольно подробно сообщает о событиях в Смоленске в 1440 г. Тогда после гибели великого князя Жикгимонта в городе состоялось вече, на котором «владыка смоленскыи Семион и князи и бояре и местичи и черные люди» присягнули воеводе Андрею Саковичу в том, чтобы «не отступать от Литовской земли, признать того князя, которого посадят на великом княжении, а пока держать пана Саковича воеводой».[1113] Но потом «по Велице дни на святой недели в среду здумаша смоляне, черные люди, кузнецы, кожемяки, перешеиннки, мясьники, котелники пана Андрея согнати с города, а целование переступили и нарядилися во изброи и со луками, и со стрелами, и с косами, и з секирами, и зазвонили в колокол».[1114] Пан же Андрей «поча ся радити со бояры смоленскими» и вместе с ними и своим двором вступил в схватку с черными людьми, которая закончилась временным поражением последних. Однако, чувствуя непрочность своего положения, Андрей вместе с женой и смоленскими боярами выехал из города.[1115] Впрочем, с Андреем выехала, видимо, лишь часть бояр. После этого черные люди утопили в Днепре маршалка Петрыку и посадили воеводой князя Андрея Дорогобужского. Летописец Быховца здесь сообщает, что бояре, возмущенные тем, что они были отстранены от этих выборов, поехали жаловаться великому князю Литовскому. По-видимому, это та часть бояр, которая еще оставалась в Смоленске и, может быть, не принимала участия в побоище с черными людьми. Стремясь найти более сильную поддержку, смольняне — черные люди «одностайною радою» призвали на княжение Юрия Лигвеневича из Мстиславля.[1116] Юрий согласился. Когда вернулись из Трок смоленские бояре, он «посла… поимати бояр, и поимаша бояр и поковаша их, именье их подаваше бояром своим».[1117] Трудно сказать, кто эти «свои бояре»: то ли это антилитовская боярская партия, существовавшая в Смоленске, то ли бояре, прибывшие с Юрием из Мстиславля. События завершились приходом литовского войска и расправой с черными людьми.[1118]

В этом эпизоде, довольно подробно изложенном летописями, отразилась сложная картина. С одной стороны, здесь много того, что мы наблюдали и прежде: и призвание князей, и огромная роль вечевого собрания. Но явственно проступают уже и новые черты — консолидация сословий и борьба уже не между партиями, а между сословиями. Разделение общины на сословия и начало борьбы между ними отразились в самом формуляре грамот.[1119] Если формула «мужи полочане» свидетельствует о единой, сплоченной еще городской общине, подобно ранним новгородским клаузулам, то формула «от бояр, мещан и всего поспольства» говорит о растущей социальной дифференциации.[1120]

Несмотря на растущую дифференциацию городской общины, жизнедеятельность ее продолжалась в прежних формах, также на вече решались общие проблемы, отправляли послов в иные земли, совместно наблюдали за городской «скринькой». Но подспудно идет борьба, которая, лишь достигнув критической точки, вырвалась на поверхность. Еще в 1478 г. «послали полоцкие бояре и мещане и все поспольство Полоцкое место, свои послы полоцкие».[1121] А уже в 1486 г. «жаловали нам (великому князю. — А. Д.) мещане и дворяне, и чорные люди и все поспольство на бояр полоцких о том деле, што ж деи коли пожадаем помочи с места Полоцкого для потребизны земское и бояре деи нам в том вельми мало помагают».[1122] Споры теперь возникали и вокруг городской казны. Вот почему княжеская грамота предписывает контролировать казну представителям от бояр и других групп населения. Обыденными теперь стали раздельные вечевые собрания. Грамота приказывает: «Сымались бы вси посполу на том месте, где перед тым сымались здавна. А без бояр мещаном и дворяном городским и черни соимов не надобе чинить…»[1123] Гнев городской общины вызывало и то, что в городе появлялись боярские «закладни». По этой причине грамота предписывала: «…владыце и бояром закладнев за собою в месте полоцком не надобе мети…»[1124] Характерен и документ 1492 г.: «Полочапе взяли лист присяжный от всего места: з дворан был Тулубек и т. д., а з мещан Киприна и т. д., инъшие с попольства… А если бы не от въсего места лист възяли, то под виною».[1125] Как видим, здесь уже в понятие «всего места» не включаются бояре.

Княжеская власть, действуя в общегосударственных интересах, пыталась остановить «расползание» городской общины, но сделать это было уже невозможно. Тогда предпринимается следующий шаг. Им стала грамота на магдебургское право. Перенос на русскую почву иноземных правовых обычаев оказался болезненным и длительным. Впрочем, и грамота на магдебургское право не могла положить конец конфликтам в городе. Решить конфликтные проблемы должна была новая уставная грамота. Судя по ней, конфликт разгорелся в области внешней политики. Если раньше дела, связанные с внешней политикой, решались всей городской общиной, то теперь пришлось специально устанавливать порядок решения дел: «А коли отколе послы приедут о обидных делех… наместнику нашему полоцкому старшими бояры полоцкими призвавши к себе воита и старших мещан… решать эти дела».[1126] Борьба шла и вокруг земли. «…Што ся тычет права земляного, кому бы до кого дело о земли… тыи суды мает судити наместник наш полоцкии с старшими бояры полоцкими подлуг давнего обычая».[1127] М.Ф. Владимирский-Буданов подметил, что «подлуг давного обычая» судить надо было отнюдь не с одними боярами.[1128] Предметом разногласий теперь стала и торговля. Яблоком раздора были и зависимые люди: «…жаловали бояре полоцкие на войта и на мещан, што ж холопы их невольная и робы и иные люди, в пенязех будучи втекають до войта и до мещан».[1129] О спорах бояр с мещанами идет речь и в документах 1502 и 1510 гг.

Показателем кризиса полоцкого общества стал конфликт и по поводу церковных земель. Это были уже известные нам земли святой Софии — государственный общинный фонд Полоцка. Спор возник между архиепископом Лукой, с одной стороны, и крылошанами церкви св. Софии из-за сел Дольцы, Весничане, Путилковляне — с другой. Так как дело происходило уже после принятия магдебургского права, то «крылошанами» были войт, бурмистры и радцы. Они и отняли у владыки эти села, причем ссылались на волю князя Скиргайло, который передал их крылошанам. Владыка не смог представить никаких доказательств. По предположению А.Л. Хорошкевич, их у него и не было, так как, даже тщательно храня свой архив, он не смог извлечь из него ни одной грамоты на эти села.[1130]

Спор продолжался и в последующие годы. Первоначально перевес был на стороне горожан, которым князь Александр подтвердил все три сельца особой грамотой, данной боярину Глебу Остафьевичу, лентвойтам, бурмистрам и радцам. Полоцким властям вменялось в обязанность защищать население этих сел от архиепископа.[1131] Эта победа горожан была связана, скорее всего, с характером политики князя Александра в церковном вопросе.[1132]

Архиепископа поддержал наместник полоцкий Юрий Пацевич, который после проведенного расследования установил, что села были подсудны архиепископу и «на пригон на владычен двор хоживали за первых владык полоцких». Люди были переданы архиепископу Луке.[1133]

Вскоре спор получил продолжение. Наместник Станислав Глебович подал грамоту по делу церковных людей долчан с судиловцами, которые принадлежали великому князю, о подводной повинности. В этой «правой» по форме грамоте было указано, «што ж то з веков люди владычны». В пользу архиепископа свидетельствовал и боярин Сенько Епимах. Владыка же, сообщая, что эти люди «з веков владычны», отмечал, что они «крылошаном Святое Софеи только дань даивали, а владыце особныю дань дають». Прямо-таки «на воре шапка горит». Архиепископ сам признал факт зависимости спорных людей от клирошан. Но, сославшись на грамоту Олехны Судимонтовича и свидетельство Сеньки Епимаха, великий князь передал эти три села владыке. Судя по Полоцкой ревизии 1552 г., эти села и в середине XVI в. оставались в составе архиепископских владений. А.Л. Хорошкевич пишет, что «своей победой… архиепископ обязан временным поворотом в политике Александра по отношению к православной церкви, поворотом, обусловленным войной 1500–1503 гг.».[1134] Думаем, что тут надо видеть не только конкретный поворот во внешней политике великого князя, но и кардинальный поворот в делах внутренних, которые отныне окрашены в яркие землевладельческие тона.

Наконец, в источниках появляются и такие аспекты социальной борьбы, которые в наибольшей степени содержат в себе зерна борьбы классовой. Это борьба крестьян с теми крупными землевладельцами, в руки которых они попадали. Об одном из таких случаев рассказывает судная грамота великого князя Александра по делу о неповиновении вдове и сыновьям Андрея Селявы их людей — «сельчан». Люди обращаются к великому князю с жалобой на то, что вдова и сыновья боярина «держат нас за собою без данины отца твоего милости, а мы люди твоее милости господарские…».[1135] Такую же картину наблюдаем в Дубровенском пути Смоленской земли, где в конце XV в. интенсивно раздавались великокняжеские земли в руки частных владельцев. Об этом повествует, например, «вырок» великого князя Александра по делу Сеньки Тереховича, писаря Миколая Радивила. Спор этот возник с его подданными золотовлянами, Они пытались доказать господарю, что Сенька выпросил их у господаря «за мало». Их же в действительности было 70 «подымей».[1136] К великому князю обратились и жители села Горок в Полоцкой земле, которые обвинили вдову Глеба Остафьевича и ее детей в том, что они «тых люден без Данины и без листов, за себя забрали и грабежи великие им поделали». Великий князь присудил их пани Глебовой.[1137] Свиляне в конце XV в. отказались служить своим прежним господам — боярам Радковичам.[1138] «Люди наши» — «ужичане» в Смоленской земле жалуются, что их волость Ужицу забрали бояре.[1139] Количество этих примеров можно увеличить, однако размах такой борьбы — дело будущего, времени дальнейшего закрепощения крестьянства.

Такая эволюция социальной борьбы сопровождалась распадом прежней волостной структуры. Если раньше существовал традиционный древнерусский суд князя или наместника вместе с боярами и мещанами главного города, который производился над населением всей земли, всей волости, то теперь появляется несколько судов. Это магдебургский городской (т. е. замковый) суд наместника. В то же время в конце XV — начале XVI в. зарождается и начинает крепнуть вотчинный суд, что отразили уставные грамоты землям.[1140]

Разрушение единства волости наблюдается и в сфере военно-политической. Уходит в прошлое городовой полк, та военная сила земли, которая существовала здесь и в XV столетии. На смену идет шляхетское войско. «Полоцкие бояре по их отношению к военной службе делились на две категории: одни выезжали на войну сами, а другие выставляли определенное число конных, в зависимости от размеров их боярского землевладения».[1141] Красноречиво об этом свидетельствует «Попис войска…» 1528 г. Наибольшее количество воинов выставлял боярский род Корсаков и другие бояре — шляхта. Оборона земли теперь в гораздо меньшей степени лежала на горожанах, которые замкнулись в рамках магдебургского права. «Кремли-цитадели отделились от городов решительно, и за ними исключительно осталось название городов — «гродов».[1142]

Дольше сохранялась связь главного города и волости «по земле». Однако существование архаического мещанского землевладения имело постоянную тенденцию к уничтожению. Оно переливалось в руки боярства. «В конце XV в. начинается процесс разорения мещан, с результате которого они вынуждены продавать свои земли».[1143] Происходил процесс дифференциации уже мещанской общины: часть мещан выбивалась в состав шляхты, другие беднели, занимали положение на противоположном полюсе.[1144] Одновременно земля, волость, «расходилась по рукам». Все эти процессы, дошедшие до логического конца, зафиксированы в Ревизии 1552 г. В.И. Панов писал: «Если бросить общий взгляд на территорию Полоцкой земли, то окажется, что в изучаемое время (1552 г. — А. Д.) она представляла комплекс: 1) имений господарских, которые, как говорит М.К. Любавский, «по сути своей были государственным имуществом» (в это время уже государственным частным землевладением, добавим мы. — А. Д.); 2) имений частновладельческих… 3) духовных. Особое положение занимало место Полоцкое…»[1145]

Вот такие изменения в развитие социальной борьбы и волостную структуру, ведущую свое начало от Древней Руси, вносило крупное имение.

Со становлением крупного землевладения непосредственно была связана и социальная борьба в Поднепровских и Подвинских полостях. Если раньше «город был средоточием волости, которая составляла его присуд и которая обязана была его строить»,[1146] так как в повинностном отношении «волость представляла единое целое», то теперь боярские люди отказывались от несения общеволостных повинностей. Уже тот факт, что центральная власть теперь постоянно напоминала о необходимости участвовать в несении общеволостных повинностей, весьма показателен.[1147] Вот люди Свислоцкой волости жалуются на людей бояр Котовичей, что они «здавна с волостью нашою Свислоцкой городы рубливали и ордынщину давали и дубащыну плачывали и мосты мосчывали» и т. д., а теперь отказываются. «…А в том нам, волости Свислоцкой, от них кривды и шкоды великие деются».[1148] Жалуются и «бобруяне старцы Кузма Вошка и Губарь от всих людей Бобруйской волости» на боярских людеи.[1149] Бояре Ильиничи еще в первой половине XV в. добились от Казимира освобождения от волостных повинностей.[1150] В 40-х годах к ним отошла земля Семенчиньская. Волость, однако, вернула их «в потяг» и с этой земли. Пришлось Казимиру дать специальную грамоту Ильиничам на освобождение их от потяга.[1151] Население Рославльской волости жаловалось, что боярин «забрал за себя семь сел их волости… отнял в них дуброву, выгон городский». Во всех этих случаях мы присутствуем при возникновении конфликтов между жителями города и волости, с одной стороны, и боярскими людьми — с другой. Это напоминание о «шкодах» — постоянная тема, которая прослеживается во многих документах.[1152] Вторичным был конфликт между городом и волостью. Он был производным от первого. Передача земель боярам нарушала земельное единство волости, вносила разнобой и сумятицу в обложение волости податями и повинностями. Довольно часто теперь мещане спорят с волощанами. В конце 1499 г. новогрудский войт и мещане жаловались великому князю на сорочника церинского Семена и «мужей-церинцев» в связи с тем, что те но хотят «стеречь в Новгородке по неделе». Великий князь велел «сорочнику церинскому и всим мужом недели стеречи с подводами в Новегородку по давному».[1153] Известен долгий спор Борисова и волости. При Витовте вся волость была освобождена от подводной повинности. При Казимире волость должна была исполнять ее в течение 10 недель, а город только в течение 3. В 1494 г. Александр уменьшил повинности волости до 10 недель, а повинности города увеличил до 6.[1154] «Борьбу за освобождение от подводной повинности вели мещане многих городов».[1155]

Такого рода конфликты знаменовали собой новую разновидность борьбы общин, прежде всего городских с «урядом» — государственной властью. По мере того как государственная власть все больше утрачивала свои общественно полезные функции в ущерб сословным интересам, эта борьба становилась все более напряженной. Первая половина XVI в. — время борьбы южнорусского городского населения «с местной правительственной властью — старостой за сохранение во всей его неприкосновенности старого общинного строя жизни».[1156] Действительно, наиболее интенсивно эта борьба развернулась на юге, но там она продолжалась и во второй половине XVI–XVII вв. Она тесно связана с казацким движением, с освободительной борьбой против поляков и нуждается в отдельном изучении.

Итак, мы видим, как под влиянием развития крупного землевладения меняется характер социальной борьбы. От борьбы идущей в городской общине между свободными людьми, разделившимися на вечевые партии и выступавших не против княжеской власти, а против конкретных князей, к борьбе, которая идет между сословиями, пусть еще недавно зародившимися, но уже имеющими свои интересы. Там, где община доживает до более поздних времен и успевает уже приобрести фискальный характер, начинаются неурядицы, возникают конфликты между «волощанами» и боярскими людьми, а потом и между волощанами и мещанами. Именно борьба между волощанами и боярами, которые их постепенно закрепощают, и несет в себе зерна борьбы, в наибольшей степени приближенной к антагонистической, классовой.

Теперь в поле зрения — те движения, которые происходили русских землях Великого княжества Литовского в XV в. Это события, которые уже получили название национально-освободительной борьбы в Великом княжестве Литовском.

Изучив ход борьбы, авторы многотомной «Истории Украинской ССР» выявили в ее основе тенденции, суть которых можно свести к следующему: социальная база освободительного движения постоянно расширялась, чему способствовала значительно возросшая эксплуатация народных масс, прежде всего крестьянства; освободительное движение возглавляли удельные князья и другие местные «феодалы», которые для осуществления своих целей поддерживали недовольство литовскими «феодалами» в широких слоях народа.[1157]

Такова схема, создатели которой уверены, что она правильна. Стоит присмотреться к ней повнимательнее. Соответствует ли она действительности?

Борьба, разгоревшаяся в Великом княжестве Литовском в конце XIV — первой половине XV в., связана с именем князя Свидригайло. Эти события в дореволюционной историографии оценивались как движение аристократии. М.В. Довнар-Запольский, например, писал: «Если присмотреться к спискам лиц, окружавших этого князя и павших в битвах в его войсках, то среди них мы встречаем цвет тогдашнего княжья и боярства. Свидригайло поддерживает многочисленное русское боярство не как известная национальность, но как класс населения».[1158] В таком же ключе писал об этом движении и М.С. Грушевский, по мнению которого Свидригайло был «речником» не столько русского народа, сколько русской аристократии, поскольку борьба русских элементов под главенством Свидригайло была делом украинских и белорусских панов, а не народа.[1159] Об аристократическом характере «Свидригайловой партии» писал А.Е. Пресняков. «И тем не менее нельзя вполне отрицать своего рода национальный характер движения», — замечал исследователь.[1160]

В советской историографии «восстание» Свидригайло фактически не изучалось. Но если судить по некоторым высказываниям, ученые склонны трактовать его в плане феодальном. Так, феодальной войной считает это движение А.Л. Хорошкевич.[1161] Н.Н. Улащик пишет: «Сторонниками Свидригайло в его борьбе за великокняжеский трон были почти исключительно крупные феодалы, притом главным образом православные».[1162]

Необходимо вновь проанализировать эти события, внимательно всмотревшись в источники по литовско-русской истории. Комплекс исторических источников позволяет это сделать. Интересные сведения содержатся в летописях всех трех сводов у М. Стрыйковского, который добросовестно передавал летописные известия, и в других источниках.

Начало бурной «политической карьеры» князя Свидригайло вплетается в сложную и многоцветную мозаику политической борьбы, развернувшейся в Великом княжестве Литовском во время Кревской унии и после нее. В условиях усиливавшего нажима со стороны Польши, начинающейся католизации Великого княжества русские земли и князья занимали активную враждебную позицию по отношению к литовскому центру. «Князь Андреи полоцькыи приде с немьци лифянты и со всею латыною на Литовскую землю и повоевал, пожьже много мест и сел… Той же зимы князь Свецьслав смоленский совет сотвори со князем Андреем полоцькым: он в Литву, а князь Светислав ко Орши». Летописец не жалеет красок для описания злодеяний, которые смоленские «вои» творили в Оршанском волости. Но это было еще только начало. Той же зимой князь Святослав, подумав со смоленскими боярами», предпринял осаду Мстиславля, а «в землю Мстиславскую вои пусти». Пришедший литовский князь нанес поражение смоленскому войску («…Избито бысть вои много множество, князей и бояр»). В этой борьбе, как мы уже отмечали, можно выделить несколько пластов. Тут и борьба против литовского «центра» за свою самостоятельность, а также борьба волостей между собой, Смоленская волость пыталась противостоять выделению Мстиславской. О том, что на стороне Андрея Ольгердовича также была полоцкая волость, свидетельствуют предшествующие события, когда полочане отвергли Скиргайло, присланного великим литовским князем. В этот же период развернулась борьба за Киевскую землю, в ходе которой в полной мере проявились общинные традиции этой старой русской земли.[1163] Тогда же литовской великокняжеской власти пришлось преодолевать сопротивление и «Подольской земли».[1164] Летопись прослеживает покорение городов этой самой южной восточнославянской земли княжества. Как раз в это время мы и встречаемся со Свидригайло (имеется в виду «витебская авантюра» (М.С. Грушевский)). В ту пору обиженный князь, нарушив «совет и указание» Ягайло, захватил Витебск. «Владевший» до того «Витебском и всею землею Витебскою» Федор Весна был убит. Последующие события показали, что Свидригайло захватил Витебск, опираясь на витебскую городскую общину и, вероятно, на всю землю и зависевшие от Витебска пригороды. Летопись сообщает, что князь Витовт, «совокупи вой многи», пошел на Витебск. Друцкие князья встретили его и «удариша ему челом у службу». «И отоле поиде к Орши; ршане затворишася у граде и боронишася два дни, и удаша град». Витебск сопротивлялся дольше. «И начаша твердо добывати града Витебска, и пушки поставиша, витебляне же не утерпеша и начата удаватися великому князю Витовту».[1165] В конце концов витебская община вынуждена была сдаться. Может быть, еще и потому, что на помощь Витовту пришел смоленский князь с ополчением смоленской земли. Типичная картинка из древнерусской жизни: главный город отстаивает своего князя, зависимый от главного более мелкий город сохраняет преданность главному городу, а соседняя земля присылает волостное ополчение, чтобы помочь врагу Витебской волости.

1401 год застал нашего героя в Подолии. Здесь образовался узел сложных политических противоречий. Западная часть Подолии была отдана в держание Спытку Мельштинскому. После его исчезновения на Ворскле, в 1399 г., Западная Подолия была передана жене Спытка до вероятного возвращения ее мужа. Свидригайло, которому в 1398 г. досталась Брацлавщина, предъявил претензии на всю Подолию, Он вокняжился в Каменце. Одновременно поднялся Смоленск. А. Левицкий связал эти события воедино. Но в этом случае и события в Витебске приобретают еще более отчетливую окраску. И на севере, и на юге это была борьба волостей за свою самостоятельность и, главное, за право иметь собственного князя. Это страстное желание русских волостей проходит через все события первой половины XV в.

В 1403 г. литовские войска безуспешно «ходили» на Смоленск и заняли лишь его пригород — Вязьму. На Подолье центром сопротивления королевским войскам стала городская община Каменец-Подольского. По свидетельству Яна Длугоша, она боролась вплоть до сентября 1404 г. После того как пал Смоленск,[1166] Подолье также не могло дольше держаться, и Каменец открыл ворота Ягайло.

«Мир с крестоносцами и подавление восстаний в Смоленске и на Подолии позволили литовской власти расправиться также с восстаниями, вновь вспыхнувшими в 1405 г. в пограничных с Россией княжествах, в том числе в Северщине. Их возглавляли предводитель недавнего восстания в Смоленске князь Юрий… стародубский князь Александр Патрикеевич и князь Александр Иванович Гольшанский».[1167] Князья возглавили это движение. А что же князь Свидригайло?

В своих дальнейших приключениях он окружен русскими людьми — знатью, но только ли знать поддерживала его в этот период? Думаем, что нет, так как бояре оставались еще во многом лидерами городских общин.[1168] С Северщины Свидригайло уходит в сопровождении черниговских, брянских, стародубских, любутских и рославльских бояр, у нас есть основания говорить о том, что и городские общины поддерживали мятежного князя (сильная вечевая традиция прослеживается в таких городах, как Брянск, на всем протяжении XIV в.).[1169] Косвенным подтверждением того, что «программа» Свидригайло не была аристократической, является следующий факт. Немецкие агенты доносили, что литовцы желали бы иметь великим князем Свидригайло, а не Витовта.[1170] «Не только русские люди, но даже и литовское простонародье сочувствовало Свидригайло», — пишет М.К. Любавский.[1171]

В июле 1408 г. Свидригайло ушел в Москву. Там он получил огромное кормление.[1172] Косвенно это также свидетельствует характере статуса этого князя. Земельная собственность еще не стала главным источником дохода для него.

В 1409 г. он вновь объявился в Великом княжестве Литовском. Видимо, не без основания заподозренный Витовтом в измене, он был брошен в тюрьму. Через восемь с половиной лет (весной 1418 г.) его хитростью освободил из плена князь Дашко Федорович — сын князя Острожского. Освобождение неугомонного князя из Кременецкого замка — сюжет для авантюрного романа, «И оттоле поиде Швитригайло во Угры, а взял Луцеск»[1173] Судя по всему, он опирался и здесь на поддержку городской общины, так как с волынским боярством, дальше других отрядов боярства русских земель продвинувшемуся «по землевладельческому пути», у него сложились напряженные отношения. Летописец отмечает, что он у волынских бояр «отлучил» полтораста коней.[1174] Потерпев поражение, он бежал в Молдавию и далее в Венгрию, но затем был вновь прощен королем, а в 1420 г. помирился и с Витовтом, получив в княжение Чернигов, Новгород-Северский и Брянск.

Звезда Свидригайло взошла после смерти Витовта. Наконец он стал великим князем Литовско-Русского государства. Надо отдать ему должное — он не забыл тех, кто поддерживал его в годину суровых испытании. В январе 1432 г. епископ краковский Збигнев Олесницкий писал кардиналу, что Свидригайло во всем слушается русских схизматиков и роздал им почти все важнейшие замки и уряды, чего не было при покойном Витовте.[1175] Казалось бы, речь идет о русской знати, но, как уже отмечалось, право управлять собственными князьями и боярами — одно из главнейших чаяний городских общин-земель, и здесь раздачей «урядов» русским Свидригайло удовлетворяли их интересы. Не случайно его договор с Орденом от 15 мая 1432 г., наряду с князьями и панами, подписали и мещане киевские, черниговские, владимирские, витебские, новгородские, полоцкие, браславские, брестские, дорогицкие.[1176] М.К. Любавский писал: «Едва ли это участие мещан не было вызвано стремлением сообщить договору с Орденом, так сказать, эквивалентную силу, ибо со стороны Ордена в договоре участвовали, кроме должностных лиц и рыцарей, также и города»[1177] Нам представляется более правильной точка зрения М.В. Довнар-Запольского, который отмечал, что этот факт указывает на значение городских общин.[1178] О большой роли мещанства в связи с упомянутым договором пишет и А.Л. Хорошкевич.[1179] Она же справедливо замечает, что мещанство тогда еще не выделилось из городской общины[1180] (так что речь может идти и о всей городской общине в целом). Во всяком случае, в момент новых испытаний Свидригайло опирался на городские общины. Испытания эти были следствием переворота, который совершил Сигизмунд Кейстутьевич. Под Ошмянами он напал на Свидригайло, и тот с горсткой своих сторонников еле унес ноги. Великое княжество Литовское раскололось на две части: Великое княжество Литовское в узком смысле слова, т. е. собственно литовские земли с приросшими уже к ним землями так называемой Черной Руси, части Полоцкой земли и земли-аннексы. Литва посадила на великое княжение Сигизмунда, а Свидригайло пошел к Полоцку и Смоленску, и «князи русские и бояре и вся земля посадили Швитригайла на Великом княжестве Русском».[1181] Значит, в избрании Свидригайло на великое княжение участвовали не только знать, но и «земля», т. е, масса городского и сельского свободного люда. В этом нас убеждают не только конкретные летописные сообщения, но и весь комплекс материалов по городским общинам Верхнего Поднепровья и Подвинья, сохранявшим свой городской строй со времен Киевской Руси. Впрочем, есть и конкретные прецеденты из социально-политической жизни западнорусских земель.[1182]

Деятельными помощниками Свидригайло в его борьбе с Сигизмундом были и киевляне.[1183] Их отряды встречаем и в неудачной схватке под Ошмянами, и в более удачном столкновении с Петром Монтыгирдовичем, и в сражении под Вилькомирем. В 1436 г. при помощи киевлян воевода Юрша подчинил отложившийся от Свидригайло Стародуб. В 1436 г. в Киев была перенесена и резиденция князя, которая раньше находилась в Полоцке, а затем Витебске. Лишь на короткое время город оказался в руках сторонников Сигизмунда, но потом снова перешел на сторону Свидригайло. А когда Сигизмунд сделал попытку овладеть Киевом, то киевляне (под командованием Юрши) с помощью татар отбили его воинство.

О том, что Свидригайло опирался на древнерусские волости свидетельствуют и уставные грамоты. Исследователи давно установили, что Свидригайло, подобно другим великим князьям, заключил с главнейшими волостями ряд — договор, дал уставные грамоты. Но ведь уставные грамоты XIV–XV вв. договоры городов-государств, земель с княжеской властью, в этом смысле прямые преемники и продолжатели древнерусского «ряда».[1184]

Но вернемся к тем событиям, которые произошли после избрания Свидригайло на «Великое княжение Русское». Русские волости не только избрали его, но и дали ему военную силу («сила великая русская», «все русские силы» — ополчения русских земель).[1185] Анализ летописных сообщений показал, что «сила» в данном случае — это городской полк, ведущий свое происхождение от времен Киевской Руси,[1186] включавший в себя князей, бояр, местичей, сельских жителей. Такие городские полки и составляли основу силы Свидригайло в ходе его борьбы. Об этом сказано и в «Летописце Литовском и Жомойтском». Согласно ему, Свидригайло «тягнул до Литвы, бурячи и палячи, маяючи великую помочь от тестя своего, князя Бориса Тверского, также с полочан, киян и волынцев»[1187] Очень красноречива запись об этих событиях у М. Стрыйковского. Он сообщает о том, что Свидригайло получил великую помощь от полочан, смоленчан, киевлян и волынцев. Сигизмунд же собрал против него войско, состоявшее из «вильновцев», а также троцкой, новгородской, завилийской и другой шляхты. По аналогии с «вильновцами» и в противопоставлении шляхте можно смело утверждать, что М. Стрыйковский с русской стороны имел в виду именно жителей городов.

Одновременно со Свидригайло на Волыни выступил его сторонник Александр Ноc. Он опирался на «лучан». Об этом сообщает грамота Сигизмунда Кейстутьевича, повествуя о тех бедах, которые произошли из-за перемирия поляков со Свидригайло. «…Што нам и оное перемирие вчинило, што ваши с Лучапы взяли. Пришед с Луцка около Берестья, около Каменца все пусто вчинили…». Речь здесь идет о жителях города Луцка, а не о волынской шляхте.

Борьба двух сторон была ожесточенной. Решающим оказалось сражение «за Вилькомирием». Свидригайло в очередной раз потерял все. «…Множество побиша князей и бояр и местичев», — сообщает Супрасльская летопись.[1188] А князь Сигизмунд собрав большое войско под командованием сына Михаила, направил его на русские земли. Сначала он думал покорить Смоленск. Смоляне предупредили разгром родного города. «Смольняне стретили князя Михаила на Рши, и далися смольняне князю великому Жикгимонту и его сыну».[1189] Что тут сыграло главную роль? То ли измена, которая свила себе гнездо в Смоленске под эгидой митрополита Герасима, то ли просто тактика смольнян — сказать трудно. Полочане и витебляне сопротивлялись отчаянно. Но летом «полотяне и видбляне, не чюя собе помощи ниоткуля и дашася князю великому Жикгимонту Кестутевичу».[1190]

Итак, дело Свидригайло было фактически проиграно. Но дальнейшие события показали, что недовольство русских волостей будировалось отнюдь не только деятельностью энергичного и склонного к авантюрам литовского князя. После возведения на великокняжеский стол Казимира во многих землях произошли выступления местного населения. Интересны в этой связи события, произошедшие в Киевской земле. Местный князь бежал в Брянск, а затем в Москву и отсюда со вспомогательным московским войском подступил к Киеву, причем киевляне легко поддались ему и приняли его наместников и гарнизон.[1191] Как пишет М.К. Любавский, есть данные, что и Владимир со своим округом, равно как и Каменец, Дорогичинская земля отложился от Литвы.[1192] Но наиболее яркие события произошли в Смоленске.[1193]

При первом взгляде на события 30–40-х годов в Великом княжестве Литовском заметно их сходство с тем, что происходило в это же время в Великом княжестве Московском. Речь идет о борьбе московского князя с галицкими князьями. За ней в советской историографии прочно утвердилось название «феодальная война». Л.В. Черепнин, правда, отметил, что с определенного момента наметилось перерастание войны феодальной, внутриклассовой в войну гражданскую, а политическая борьба перерастала в борьбу социальную — феодальная война непосредственно затрагивала широкие массы трудового люда.[1194] Ученый обратил внимание на участие в этих событиях городского и сельского населения. В советской историографии в движении Свидригайло отмечалось участие городского и сельского люда.[1195]

Наше исследование также подтверждает это наблюдение. Каков же был характер этою участия и о каких явлениях в жизни того и другого государств оно свидетельствует? Обращает на себя внимание, что опорой для Свидригайло в ВКЛ и для галицких князей служат в основном те районы, где в наибольшей степени сохранялись древние демократические традиции. Для Свидригайло это Полоцк, Витебск, Смоленск, Киев, а для противников Василия Темного — север европейской части России. Города севера — Галич, Вятка и др. — также в наибольшей степени еще сохраняли древние демократические порядки. «Вятчане», наряду с «галичанами», неоднократно упоминаются в составе военных сил галицких князей. Надо сразу оговориться. что эта городская демократия отнюдь не связана с борьбой за коммунальные свободы.[1196] Непосредственная демократия — яркая черта древнерусских городов-государств, которые и ряде регионов (Новгород, Псков, Смоленск, Полоцк. Витебск) сохранялись и в XIII–XV вв., а в других регионах продолжали жить и виде существенных своих элементов. Вот почему есть основания видеть в населении лишь «аморфную массу, которая служит опорой для удельных деспотов».[1197] Городской и сельский люд выступал организованно, в форме ополчений, имел и собственную «программу»: желание иметь собственного князя, сохранить свои вольности. Князья, естественно, будь это Свидригайло или Юрий Дмитриевич, Сигизмунд или Василий Темный, имели собственные интересы. Но они вынуждены были опираться на народные массы, заключать с ними договоры,[1198] давать уставные грамоты — ряды.[1199] В связи с этим нельзя не обратить внимание на один интереснейший момент. Можно говорить о своего рода альтернативе в развитии государственности и Восточной Европе. А.А. Зимин обратил внимание на то, что Дмитрий Шемяка, оставив Москву, приступил к созданию самостоятельного государства на севере, в которое входили Устюг, Галич, Вятка. По мысли А.А. Зимина, в планы Шемяки могло входить и соединение с Новгородом более прочное, чем было достигнуто.[1200] В Великом княжестве Литовском также существовал проект «Великого княжества Русского», По какому пути пошла бы русская государственность, если бы такие государства были созданы, остается только гадать. Наверняка по более демократичному. Но народные массы потерпели в этой борьбе поражение, что, в свою очередь, способствовало развитию крупного землевладения и основанной на ней государственности.

Находит объяснение и малая в конечном итоге эффективность этой борьбы. А.Е. Пресняков считал, что «слабосильный, анемичный характер борьбы происходит из-за того, что она не затронула широких общественных слоев (украинских и белорусских), не говоря уже о народных массах».[1201] Проанализированный материал свидетельствует о том, что в данном случае А.Е. Пресняков был не прав. «Анемичность» борьбы объясняется тем, что вели ее земли-аннексы, сохранившие не только облик, но и суть древнерусских городов-государств. Так же как и в древнерусский период, они действовали разрозненно, часто враждовали и друг с другом.

Итак, события второй четверти XV в. — своеобразный всплеск древнерусских демократических порядков, отживающий в целом свой век. Особенно это заметно в сравнении с движениями, имевшими место в последней четверти XV  — начала XVI в.

К началу 80-х годов относятся события, которые вошли в историю Западной Руси под названием «заговор русских князей». Вторая Софийская летопись сообщает об этих событиях: «Того же лета бысть мятеж в Литовской земле: восхотеша вотчичи — Ольшанской да Олелькович, да князь Федор Бельской по Березыню реку отвести на великого князя (московского) Литовской земли»[1202] Согласно польским источникам, князья думали убить Казимира то ли на охоте, то ли на свадьбе Ивана Бельского с сестрой Александра Чарторыйского, но были преданы кем-то из «дворян». Заговор был раскрыт. Бельский бежал в Москву. Ольшанский и Олелькович были схвачены и казнены 30 августа 1481 г.[1203] По мысли А.Е. Преснякова, замыслы заговорщиков были гораздо шире. Князья считали себя «отчичами» не киевскими только, но и виленского стола. Выдвигая такую точку зрения, А.Е. Пресняков опирается на высказывания внука Бельского, который писал в 1567 г. из Москвы Сигизмунду-Августу: «Ино наша была отчизна великое княжество Литовское, занеже прапрадед наш князь Володимер великого князя сын Ольгердов, и как князь великий Ольгерд понял другую жену тверитянку и мое для другой своей жены прадеда нашего оставил, а дал тот столец, великое княжество Литовское, другой своей жене детям, сыну Ягайлу». «Такие притязании легко могли подняться в эпоху кандидатуры Семена Ольельковича на великое княжество Литовское» — замечает историк.[1204] Вряд ли приведенный документ позволяет сделать столь далеко идущие выводы — он бил составлен уже в другую историческую эпоху. Между тем А.Е. Пресняков, постулируя политико-исторические мотивы «заговора князей», опирается именно на него. При этом он критикует М.С. Грушевского, который видел в «заговоре» недовольство русских князей положением дел в великим княжестве Литовском, а также Ф. Папэ, считавшего этот заговор «борьбой центробежных сил удельных с верховной централизующей властью», Другой весьма спорный момент — участие народных масс в этом движении, момент, представляющий для нас особый интерес. Это был «заговор князей» «династически-родовой». Мы знаем имена только трех участников, и на «земли» они не опирались. Киевские бояре изменили Олельковичам и при своей «измене» и остались.[1205] А вот мнение современного исследователя И.Б. Грекова: «В Поднепровье они (князья — А. Д.) действовали в качестве киевско-русских князей, опираясь на стремление широких слоев местного населения оградить себя от натиска польских феодалов и католической церкви».[1206]

Истина, как это часто бывает, где-то посередине. У нас нет оснований отрицать участие народных масс в этих событиях. Нужно вспомнить предшествующие события. В 1471 г. После смерти киевского князя Семена Олельковича киевское княжество было ликвидировано.[1207] Воеводой был назначен литовский пан Мартин Янович Гаштольд. Киевляне не хотели принимать католика. Этот факт надо оценить в полной мере. Здесь видим проявление старых вечевых традиций — община сама хочет выбирать себе вождя. В этой связи привлекает внимание состав заговорщиков. Все они отпрыски старых княжеских родов. Среди них Михаило Олелькович — любимец киевлян, и Федор Бельский, тоже принадлежавший к старому княжескому роду, а также Иван Юрьевич Ольшанский, род которых также был связан с киевским княжением.[1208] Таким образом, даже беглого взгляда достаточно, чтобы уловить суть этого движения — оно многими нитями связано с прежними традициями. Причина его — дальнейшее наступление великокняжеской власти на права и привилегии русского населения Великого княжества Литовского, ликвидация княжений. Народные массы не могли не реагировать на эти события.

Ситуация изменилась в первой четверти XVI в. В 1508 г. здесь вспыхнуло восстание Михаила Глинского. Биография этого деятеля не раз служила объектом анализа, в том числе и в последнее время.[1209] Хорошо изучена и его родословная. В этой биографии для нас важно отметить, что благосостояние семьи Глинских с самого начала полностью зависело от воли князя, которому они служили. Глинские не имели местных корней, не были связаны с древними традициями политической жизни. Это полностью отразилось на ходе восстания. Ход восстания также неплохо изучен, особенно после опубликования А.А. Зиминым летописца, содержащего уникальные сведения о нем.[1210] Центром движения стала Туровщина,[1211] которая в это время уже приобрела характер «удела». Сам этот факт уже о многом говорит. Трудно сказать, на кого опирался здесь М. Глинский, но участия народных масс не наблюдается. Мозырь также открыл порота Глинским, прежде всего потому, что воеводой здесь был Якуб Ивашецев — зять Михаила Глинского.[1212] Удалось взять и другой «удельный город» — Клецк. Но под Минском и Слуцком Глинских постигла неудача. От Минска М. Глинский вместе с войском пришедшего ему на помощь В. Шемячича двинулся к Друцку. где Василию III «князи друцкие здалися и з городом и крест целовали, что им служити великому князю».[1213] Внимательно проанализировавший события, связанные с восстанием М. Глинского, А.А. Зимин имел все основания сказать, что «княжата не захотели использовать народное движение белорусов и украинцев за воссоединение с Россией, предпочитая опираться па сравнительно небольшую группу своих православных сторонников из крупной знати».[1214] С этой мыслью мы вполне можем согласиться, однако любопытно выяснить накал этого народного движения. Видим, что народные массы в движении не участвовали. Таким образом, восстание М. Глинского в корне отличалось от «заговора князей» 80-х годов XV в., не говоря уж о восстании Свидригайло. Это был бунт обиженного сатрапа, оказавший минимальное воздействие «на ход внутренней эволюции Литовско-Русского государства».[1215] движение возникшее в условиях уже достаточно интенсивного развития крупного землевладения в период отрыва землевладельческой знати от народа.

Проанализирован материал о движениях, разворачивавшихся на территории Великого княжества Литовского в конце XIV — начале XVI в., мы приходим к выводу диаметрально противоположному тому, что принят в советской историографии. На протяжении этого времени происходило не расширение, а сужение социальной базы народных движений, что было связано с постепенным изживанием древнерусских демократических традиций, формированием сословно-аристократического государства.

В Великом княжестве Литовском долгое время были живы древние традиции в экономике, политике, социальном строе. «Литва была тем заповедным уголком Европы, той «лавкой древностей», где дольше всего сохранялись многие архаизмы и пережитки давно минувших дней».[1216] Это позволяет рассмотреть многие вопросы, проследить эволюцию государственности. Один из таких процессов — формирование налоговой системы, важного компонента становления государственности. Какова же в этом аспекте роль древнерусского наследия и как оно трансформировалось в новых условиях?

Одна из древнейших повинностей, бытовавших на территории Древней Руси, — полюдье. Источники различают «дань» и «полюдье». По мысли И.Я. Фроянова, полюдье князь собирал с жителей своей земли, это плата за отправление общественно полезных функций.[1217] В древнерусский период полюдье уже кое-где переводилось на деньги. Грамота Ростислава Мстиславича, в которой основывалась епископия в Смоленске, сообщает: «На Копысе полюдья четыре гривны…» Полюдье собирали в Лучине и, по всей видимости, в Прупойске.[1218] Тем не менее в Великое княжество Литовское полюдье перешло в самых архаических формах. «Древнейшие князья творили суд и управу во время личных объездов племен: для выполнения того и другого князь выезжал на полюдье. Эти первобытные способы собирания доходов не сразу исчезли и в литовское время», — писал М.В. Довнар-Запольский.[1219] Полюдье в Великом княжестве — плата, идущий и пользу администрации: его мог собирать сам великий князь или князья удельные, а могли передавать наместнику-державце. В XVI в. полюдье известно в основном в архаических «русских русских», но в предшествующем столетии эта повинность была распространена достаточно широко: ее знали Киевшина, Волынь, Припятье и другие районы русских земель Великого княжества Литовского. Мы можем найти сведения о формах собирания полюдья: «…А если игумен, а любобратя которое осени не поидут к ним полюдовати, ино им за тое привезти к монастырю кораман меду и тые подарки».[1220] В 1509 г. Старец и вся волость Бчицкая докладывали королю Сигизмунду, что «здавна, коли бывало наместник Мозырский приедет в году на полюдье свое и они на него сычивали носатку меду, а по лисицы даивали с каждого дыму».[1221] Характерны в этом смысле и свидетельства касательно Ратненского староства на Волыни, которое сохранило очень архаические черты.[1222]

С течением времени обычай полюдованья вывелся, так как он сопровождался массой злоупотреблений. По люстрации 1552 г., та же Бчицкая волость платит уже полюдье взамен «полюдования», т. е. непосредственного объезда волости.[1223] Это уже второй этап в развитии данного сбора. Первая ступень — личный объезд земли, и сбор полюдья князем заменяется объездом помощника князя.[1224] Затем полюдье теряет свой прежний характер неустойчивого сбора, фиксируется в определенном размере и приобретает характер постоянного определенного сбора с волости. При превращении полюдья в постоянно строгий определенный сбор появляется сопутствующий ему сбор-«въезд». Благодаря выделению въезда получается два сбора, возникающих на одной основе и тесно связанных между собой.[1225] Так, могилевский державца получал «узъезду своего пятьдесят коп грошей, а полюдованья, коли у волость не поедет, 50 же коп…».[1226] Все-таки главная ступень в эволюции такого сбора, как полюдье, — переход его в ведение крупных землевладельцев. Не всегда можно определить время перехода полюдья в руки частных владельцев. Иной раз эта повинность «вынималась» на господаря. Так, в «отказной» Сенька Романовича Пустынскому монастырю находим: «…тыи мне люди даивали померное, а на господаря полюдье».[1227] По мере развития крупного иммунизированного землевладения эта повинность отходила на задний план, а фольварочно-барщинная система ее уничтожила.

Весьма похожей были судьба «стации», непосредственно связанной с полюдьем и въездом. Правда, само название этой повинности появляется лишь в изучаемый период, но этимологически оно могло восходить к слову «стан». В одном весьма древнем документе понятия «стация» и «полюдье» выступают как идентичные.[1228] Вполне возможно, что здесь зафиксирована определенная дифференциация древних повинностей: если полюдье передавалось постепенно наместникам, то стацию великий князь оставлял «на себя» до позднейших времен. Значение ее было более велико в ранний период. В это время великие князья гораздо чаще передвигались по стране, и во время передвижения князь получал содержание. Этот побор носил сугубо натуральный характер. Великие князья при передаче волостей могли слагать с населения стацию «тым его людем Буйгородцом Лукъяну, а Петрище с братею не надобе на нас и послов наших» стациями поднимать.[1229] Но чаще все-таки делалась оговорка: «Поднимати стацеями и подводы под нас з места и з волости давать подлуг давного обычая…»[1230] На основании этих данных А.С. Грушевский сделал вывод о том, что стация в широком смысле распадается на стацию в тесном смысле — кормы, живность, а затем на, дачу подвод и всего, связанного с подводами.[1231] А М.В. Довнар-Запольский считал, что поскольку при всем разнообразии стаций в ее составе встречаем овес, яловицу или барана, то, когда встречаем такого рода сборы, не объединенные названием стация, безошибочно можно утверждать, что источник говорит именно о стации.[1232]

М.В. Довнар-Запольский совершенно справедливо заметил: «Конечно, стация испытала обычную судьбу всех господарских доходов при переходе господарских людей в частное владение: право на нее перешло к помещикам, и она приняла вполне частноправный характер. Так она продержалась до III Статута».[1233]

Непосредственно полюдью был близок другой архаический побор — «дар». «Полюдье даровное» известно древнерусским памятникам. Дар — это тоже плата за отправление административно-управленческих функций.[1234] «Уже в конце XV в. система даров ограничивается и в XVI в. встречается лишь как Переживание старины».[1235]

Очень древними были поборы на слуг.[1236] Еще волынский князь Мстислав Данилович своей уставной грамотой регламентировал размеры «ловчего» — повинности населения снабжать ловчего продовольствием во время его пребывания в определенной местности. Ловчее было наложено на берестьян — жителей не только города, но к всей волости. С каждого «ста» должно было взиматься 2 лукна меда, 2 овцы, 15 десятков льна, 100 хлебов, по 5 мер («цебров») овса и ржи и 20 кур, с горожанина по 4 гривны.[1237] В конце XV в. ловчее было переведено на деньги.[1238] Весьма широко была распространена так называемая «тивушцнна».[1239] Первоначально все эти сборы были вознаграждением «уряднику» за исполнение определенных обязанностей. Так, та же тивунщина шла в вознаграждение тивуну за исполнение им своих обязанностей. Потом тивунщина — сбор, обособилась от обязанностей тивуна: это уже сбор, как и другие сборы, и его можно так же, как и другие сборы, передать тому или иному наместнику-державце.[1240] В дальнейшем, по мере развития иммунизированного землевладения, эти подати прекращают свое существование (если не переносились на владельцев) в каждом случае, когда то или другое село переходило от государства в частные руки.[1241]

Из древнерусского периода перешли и судебные доходы в пользу администрации. В Древней Руси эти платежи имели большое значение.[1242] Примечательна в этой связи и фигура вирника, чье содержание так подробно расписано в Русской Правде. Продолжение этой традиции наблюдаем и в русских землях Великого княжества Литовского. Уставная грамота Могилевской волости гласит: все «вины малый и великий выймует на нас, на господари, кроме повинного и выметного». А эти две пошлины получал могилевский наместник — «державца».[1243] «А повинного ему от одного рубля 10 грошей, пересуда ему с одного рубля 4 гроши», — так определяли размеры судебных пошлин в пользу державцы. По предположению А.Л. Хорошкевич, повинное — «это пошлина с ответчика либо стороны, признавшей себя виновной, не доводя дела до суда».[1244] Была и такая плата как пересуд, — плата за разбирательство дела.[1245] Пересуд фигурирует в смоленско-рижском договоре 1229 г. Этот судебный сбор доживает до XVI в. В 1509 г. был издан специальный «Устав о пересудах», который уточнял порядок его взимания.[1246]

В глубь столетий уходят корнями и военные повинности в русских землях Великого княжества Литовского. В новейшей историографии они изучались на материалах Белоруссии М.А. Ткачевым, который показал их традиционность и прямую преемственность от древнейшего периода.[1247] Это городовая повинность, «польная сторожа». Мещане часто освобождались от несения городовой повинности. Уставная грамота киевским мещанам специально оговаривала: «А города им не рубити…» Как отмечает А.Л. Хорошкевич, такой же порядок существовал и в Новгороде. В том, что выполнение городовых работ возлагалось на плечи волощан, прослеживаются архаические традиции ведущие в быт древнерусских городов-государств. Подобно тому как в древнерусский период смоленская городская община освобождала себя от внесения платежей, причем освобождала «в пользу» волости,[1248] так и теперь главный город каждой земли в большинстве случаев освобождался от выполнения этой тяжелой повинности. Не случайно способ распределения городовой работы в западнорусском регионе весьма напоминает то что было в Новгороде и Пскове, — территории, где древнерусские города-государства продолжали жить еще очень долго.[1249] Зато городские жители должны были принимать участие в городском благоустройстве: «А мосты им городскии мостити». Мещане Витебска «мост мощивали перед своим двором кажды пяти топорищ».[1250] Все эти повинности, прежде носившие эпизодический характер, теперь становятся регулярными. Жители с. Городло, согласно завещанию Владимира Васильковича, были освобождены от этой повинности.[1251] Процесс этот продолжался в Литовско-Русском государстве. В жалованной грамоте Смотрицкому монастырю 1375 г. оговаривалось: «…коли бояре и земяне будут город твердити».[1252] В Житомире сооружением городен занимались земяне, в черкассах — жители окрестных сел, в Киеве строительством оборонительных сооружений — сельские жители Поднепровских волостей.[1253] Городовая повинность была так важна, что даже во время развития иммунизированного землевладения освобождения от нее часто не давали. Вот, например, передаются люди монастырю в Смоленске, «только город они робят по давному, посполу с людьми монастырскими».[1254] Все таки именно развитие крупного землевладения внесло, как и во многие другие сферы жизни Литовско-Русского государства, неразбериху. Так, старосты Кузьма Вошка и Губарь Бобруйской волости жаловались на то, что часть населения волости, переданная Радивилу и Костевичу, отказывалась ходить с подводами, строить город и мостить мосты.[1255] Люди Свислоцкой волости требовали от людей бояр Котовичей, чтобы они по-прежнему «з волостью нашою Свислоцкой городы рубливали и ордыныцину давали, и дубащыну плачивали, и недели стерегивали с подводами у Свислочи на городищы, и на реце на Березыне на броду и мосты мосчывали…».[1256] Процесс распада древнерусских традиций был необратим. Особенно положение обострилось в первой половине XVI в., когда в результате роста шляхетских привилегий и раздачи господарских волостей прежняя система повинностей стала плохо срабатывать и только постоянная внешняя угроза способствовала се сохранению. «Польная сторожа» относится также к числу древнейших и восходит прямо к былинным временам. Города и волости отряжали небольшие мобильные группы, которые «лежали» на порубежье и следили за неспокойными границами. Примечательно, что, по наблюдениям М.А. Ткачева, в городах Белорусского Понеманья такие группы сторожей просуществовали с конца XIII до середины XVI в.,[1257] т. е. до коренных изменений в социальной структуре русских земель Великого княжества Литовского.

Теперь в поле зрения — прямые налоги. Для того чтобы понять их развитие в XIII–XV вв., надо представлять себе их историю в предшествующее время. Исследовавшая эту тему А.Л. Хорошкевич пишет: «К исходу XII в. этот термин (дань. — А. Д.), сохранивший свою полисемантичность, стал последовательно и устойчиво связываться с одной категорией населения раннесредневековой Руси — смердами».[1258] Впрочем, об этом еще в конце 60-х — начале 70-х годов писал И.Я. Фроянов. Он показал, что дань платили именно смерды. Причем их можно условно подразделить на «внешних» и «внутренних», т. е. племена неславянского в основном происхождения, которые, «примучивались» данями, и пленники, поселенные на государственных землях. Что касается «внешних» смердов, то характер дани как контрибуции выступает тут весьма ярко. Но и во втором случае дань не была феодальной рентой.[1259] Эта точка зрения на характер даней в Древней Руси представляется нам весьма убедительной. Поэтому вряд ли можно согласиться с А.Л. Хорошкевич, которая пишет: «Четко обозначилась основная тенденция — превращение ее (дани. — А. Д.) в государственную феодальную ренту, взимаемую со смердов, которых И.Я. Фроянов именует «внутренними».[1260] Трудно понять также, как исследовательница различает дани-контрибуции, распределявшиеся между участниками похода, и выделяемые вслед за Л.В. Черепниным дани — государственный доход с покоренных земель и племен, вне зависимости от их этнической принадлежности.[1261]

В целом можно констатировать тот факт, что в Киевской Руси прямые налоги фактически отсутствовали. То, что в ряде мест дани начали перерождаться в примитивное налогообложение,[1262] было исключением, которое лишь подтверждает общее правило. Оказывается, что для появления прямого обложения как системы нужен внешний толчок. Под 1245 г. Летопись сообщает: «…тех же не по колецех временех осадиша в градех, и сочтоша я в число и начаша на них дань имати».[1263] Здесь речь идет о городском населении, но татарская дань шла со всей земли. «А то си три браты, татарские князи, отчичи и дедичи Подольской земли, а от них заведали втамони а боискаки, приезьдяючи от них утамонъв, имывали ис Подольской земли дань».[1264] «…Коли вси земляне имуть давати дань оу татары»,[1265] значит, первый прямой налог, который выплачивался на западнорусских землях, был связан с платежами в пользу иноземных завоевателей. Соблазнительно было бы вывести дань полностью из татарского ясака. Так, собственно, и поступил М.К. Любавский, вызвав критику со стороны М.В. Довнар-Запольского.[1266] Однако известно, что дань платили и те области, которые никогда не находились в сфере воздействия Орды. Но ведь по отношению к русским землям и литовская власть была в значительной мере внешним фактором (правда, ситуация здесь была сложнее). Видимо, наличие или отсутствие даннической зависимости зависело от того, каким образом та или иная область попала под власть литовских князей. Обращает на себя внимание и то, что царство данников было в тех господарских волостях, которые силой оружия перешли под власть Литвы еще во времена Ольгерда и Кейстута. Внимательный анализ процесса перехода русский земель под власть Литвы может многое прояснить в этом вопросе. Но для наших целей нам важнее констатировать эволюцию в этом процессе. Со временем дань становится основным налогом, который передастся в составе иммунитетных пожалований. И вот уже в начале XVI в. появляется необходимость во введении нового прямого налога. Им становится «серебщина», которая была впервые введена в 1507 г. Она вотировалась сеймом и собиралась как с господарских имений, так и с частных владений.[1267]

Такова в самом общем виде была эволюция прямого обложения в Литовско-Русском государстве. Отметим, что вопрос об эволюции повинностей и налогов приобретает сейчас важное теоретическое значение. О характере формирования налогов и повинностей недавно была высказана следующая точка зрения: «Никакими конкретными данными не подтверждается бытующее представление о добровольном согласии одной части общества — подавляющего большинства непосредственных производителей — материально содержать (посредством приношений и даров) другую часть общества — военную знать, якобы вследствие развившегося сознания необходимости ее для защиты всего населения… Добровольные приношения как первичная форма налогов — миф буржуазной историографии…».[1268] Конкретно-исторический материал говорит о том, что мифотворчеством является скорее стремление увидеть в истории лишь одно насилие. В реальной жизни в истории формирования того или иного государства все было гораздо сложнее. Полюдье, дары и другие сборы — это именно добровольные платежи в пользу административной власти. Нельзя выводить только из насилия и военные повинности. Они были вызваны в первую очередь общественными потребностями, необходимостью выстоять в тяжелой борьбе с внешними противниками. Гораздо больше элементов насилия в установлении прямого обложения. Но не следует пренебрегать и тем фактом, что оно проявляется достаточно поздно и в результате внешнего по отношению к данному социуму, и даже этносу воздействия. Но главное, в чем сходна судьба и повинностей, и прямого обложения, — это их зависимость от развития крупного иммунизированного землевладения. Именно это и предрешило судьбу многих ранних повинностей и налогов в XV–XVI вв.

Для понимания эволюции государственного строя Литовско-Русского государства огромное значение имеет решение вопроса о «вальном сойме» — основном институте государственной власти в XVI в. Данное обстоятельство хорошо осознавалось в дореволюционной историографии. Не случайно там возникла оживленная полемика по этому вопросу. Историографическая ситуация настолько интересна и показательна, так многое может сказать сама по себе, что к ней надо присмотреться повнимательнее.

В 1901 г. с фундаментальным трудом на эту тему выступил М.К. Любавский.[1269] О его работе с восторгом отозвался специалист по истории Великого княжества Литовского второй половины XVI в. И.И. Лаппо.[1270] Однако уже в 1902 г. Увидела свет работа украинского исследователя Н.А. Максимейко, в которой он утверждал, что все «положения, высказанные автором (М.К. Любавским. — А. Д.) на пространстве этих двух глав (первых двух глав монографии М.К. Любавского. — А. Д.)… представляются ошибочными от начала и до конца».[1271]

Не столь резко, но по сути аналогично высказался и М.В. Довнар-Запольский.[1272] Маститый московский историк не остался в долгу. Ответив на критику М.В. Довнар-Запольского по поводу книги Н.А. Максимейко, он заявил, что она «одно сплошное научное недоразумение»[1273] и что последний писал ее в неспокойном состоянии духа. Н.А. Максимейко вновь атаковал. Он ответил статьей, обращенной к профессору М.К. Любавскому.[1274] Проблема эта продолжала волновать русских историков и в 20-е годы. Не случайно к ней обратился в одной из своих последних работ такой знаток западнорусской истории, как М.Ф. Владимирский-Буданов.[1275] Как видим, только одно перечисление работ, да и то не всех, свидетельствует об интересе историков к этой проблеме. Но каковы же были их взгляды?

М.К. Любавский сразу ставит себе ограничение, когда заявляет в своей работе, что при изучении литовско-русского сейма приходится иметь дело «не столько с эволюционною трансформациею этого учреждения, сколько с простым наслоением данных от различных исторических эпох».[1276] Схема его такова: на заключение унии в Крево Ягайло пошел только после совета с братьями. Это незамедлило сказаться в деяниях Витовта, который восстановил великое княжение, но уничтожил областные. Литовское боярство и второстепенные князья сомкнулись вокруг одного вождя.[1277] В 1401 и 1413 гг. он уже видит первые сеймы, в которых, правда, участвуют только бояре из собственно литовской земли. Каковы причины возникновения сейма? Когда сложилось Великое княжество Литовское, в нем оказалось много крупных землевладельцев с политической властью и влиянием. Внешняя опасность заставила их сплотиться вокруг одного — старшего. Все было хорошо. Но когда совет и согласие покинули правящий княжеский род, тогда и местные вожди общества проявили политическую самостоятельность и заставили своих государей признать за ними право на участие при распоряжении судьбами государства. Возникновению этого учреждения способствовало два обстоятельства: неразвитость великокняжеской власти и воздействие порядка, действовавшего в том государстве, с которым соединилась Литва (Польше).[1278] Однако политическое преобладание собственно литовской земли все больше превращалось в настоящее господство, и русские земли дали выход своему недовольству при Свидригайло и в начальный период княжения Казимира. Причем русские земли настолько дали почувствовать Литве их силу и значение, что литовское правительство в последующее время уже не считало возможным решать важнейшие государственные вопросы без их ведома и согласия и приглашало в важных случаях их знать на литовский сейм. Так при Казимире и возник «великий вальный сойм».[1279] Он был порождением компромисса, в который господствующая литовская земля вынуждена была вступить с областями-аннексами великого княжества.[1280] Откуда же источник силы, которую обнаружили земли-аннексы, задается вопросом Любавский. Население представляло из себя не разбитую разнородную массу, над которой легко было властвовать из центра, а ряд довольно крупных и компактных обществ, имевших своих местных вождей и руководителей. Это известный контингент более или менее крупных землевладельцев, которые были вождями и заправилами в областных обществах.[1281]

Н.А. Максимейко рисовалась другая картина. По его мнению, сеймы издавна существовали и в русских и в литовских землях. Им принадлежали многие функции; избрание князя, военные дела, законодательные вопросы, судебные дела. «14 и 15 вв. представляли эпоху господства местных сеймов, как в Литве и Жмуди, так и в Западной Руси: это те же древнерусские вечевые собрания, но принявшие сословную окраску применительно к новым условиях государственной жизни».[1282] Украинский ученый не видел тех изменений, которые в эпоху правления Витовта наблюдал М.К. Любавский. Он считал, что князья по-прежнему не утратили самостоятельности и, вообще, историческая литература «преувеличила успехи единодержавия в Литовско-Русском государстве при Витовте».[1283] «Мы не видим государственного единства, видим только, что до 70-х годов XV в. в Литовской Руси существует ряд княжеств: то самостоятельных, то зависимых от Литвы или Польши».[1284]

Одним из условий возникновения сейма была слабость княжеской власти в Литовско-Русском государстве, на что у М.К. Любавского, по мнению Н.А. Максимейко, есть лишь только намек.[1285] Причем слабость княжеской власти свойственна не одной Литве, но и всем присоединенным к Литве западнорусским княжествам.[1286] Исследователь выступил также против тезиса о том, что после Городельской унии политическое преобладание Литвы приняло характер господства ее над русскими землями. Привилей 1413 г, относился только к Литве, но русских не интересовали должности в литовском центре. Соответственно и события 30–40-х годов не были протестом против литовского гнета, а «естественным результатом отсутствия общих политических интересов, которые могли бы сплотить западную Русь с Литвой».[1287] Не придает он, в отличие от М.К. Любавского, значения и привилею 1447 г. Что касается тезиса о распространении прав Литвы на русские области после того, как они показали силу в борьбе с Литвой, прав, выразившихся в участии в сейме, то и это историк отрицал. Н.А. Максимейко с определенной степенью обиды за русские земли отмечает, что в учреждении общего сейма были заинтересованы не столько русские, сколько литовцы, а со стороны русских это было определенной жертвой, ибо «с точки зрения областной автономии учреждение общего сейма — несомненно ее ограничение».[1288]

Первые бесспорные доказательства памятников о сеймах того типа, который составляет предмет изучения, начинаются с конца XV в. (после смерти Казимира в 1492 г.). Одно из слабых мест у М.К. Любавского то, что он не объясняет, ради каких государственных дел возник сейм. Возник же он, по мысли Н.А. Максимейко, для военных нужд.

М.В. Довнар-Запольский отказался признать столь важное политическое значение за актом 1401 г. Иное дело акт 1413 г. Только этим актом давалась жизнь не сейму, т. е. собранию всего боярства или его депутатов, но господарской раде — государственному совету, составленному из очень небольшого числа областных правителей. В этом акте нет представителей русских земель, потому что земли имели свои особые права, жили своей особой областной жизнью.[1289] Не согласен он и с толкованием актов 1432 и 1434 гг. Надо еще доказать, что привилей 1432 г. действительно был распространен на русские области.[1290] Таким образом, М.К. Любавскому не удалось доказать столь раннего юридического зарождения сейма.

М.К. Любавский в своем ответе Н.А. Максимейко и М.В. Довнар-Запольскому посчитал, что суть его спора с последним сводится лишь к юридическому оформлению, «узаконению» сейма.[1291] Что же касается Н.А. Максимейко, то с ним М.К. Любавский был не согласен в корне. И в 1401, и в 1413 гг. на встречах преобладали литовцы, но участие князей свидетельствует о том, что это были «зародыши» общегосударственного сейма.[1292] М.К. Любавский считал, что Н.А. Максимейко, допустил «преувеличение и утрировку в деятельности местных сеймов». Нельзя выводить сеймы из внешних условий, ведь и Московское государство вело интенсивную борьбу с внешними врагами, но такого рода учреждение там не возникло. Значит, главное внимание надо уделять внутренним обстоятельствам. Такого рода внутренними условиями был компромисс литовцев с русскими.[1293]

А.Е. Пресняков в ряде съездов знати середины XV в. видел «предвестников» литовско-русского сейма. «Назвать их в строгом смысле слова сеймами мне мешает отсутствие данных для того, чтобы усмотреть в их составе элементы представительства земель, какое впервые встречаем в год смерти Казимира — в 1492 г.».[1294]

К проблеме «сойма» обратился в одной из своих последних работ и М.Ф. Владимирский-Буданов. По его мнению, на протяжении всего XV в. «сойма» не существовало. За сейм надо принимать такое собрание, где выступали люди не только от своей особы, но и от других, «заступали» их интересы. Те же кто участвовал в то время в собраниях, не были членами сейма, а отдельно приглашались на заседания. Такое собрание ученый считает «Посполитой Радой». Первый же сейм состоялся в 1507 г.[1295]

Как видим, для понимания вопроса о происхождении «вального сойма» большое значение приобретает проблема участия в его работе представителей шляхетства западнорусских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского, а еще шире — проблема прав русской шляхты. Характерно, что в одном сборнике статей, посвященных В.О. Ключевскому, две статьи были связаны именно с этой проблемой. М.К. Любавский вдруг обнаружил, что его прежняя концепция не совсем верна. Дело в том, что в своем знаменитом «Литовско-Русском сейме» он считал, что II статья Городельского привился, ограничивающая участие некатолического населения в занятии урядов, со времени издания привилеев 1432 и 1434 гг. утратила свою силу. Но в начале XX столетия были напечатаны привилеи 1529, 1547, 1551 гг., о которых исследователь прежде просто не знал. И М.К. Любавский модифицировал свою концепцию. По его мнению. уния 1439 г. была настроена примирительно в отношении к православным. Вот почему привилеи 1492 и 1506 гг. не содержат никаких ограничений. Эта тенденция вновь проявилась после прекращения борьбы с Москвой и после того, как выяснилось окончательно, что уния западнорусской православной церкви с римской не осуществилась.[1296]

В.И. Пичета, изучая отношения литовско-русской шляхты к литовско-польским униям, пришел к следующим знаменательным для нас выводам. Действие привилея 1432 г. не распространялось на всю Русь,[1297] а только на Великое княжество Литовское (в узком смысле этого слова). Вследствие этого русская шляхта и после получения привился не могла стать сторонницей унии. Здесь В.И. Пичета не согласился с мыслью, высказанной М.К. Любавским в его «Сейме» о том, что этот привилей уравнял население в правах без различия вероисповедания. Только привилеи 1563 г. (почти накануне Люблинской унии) отменил указанные ограничения. Новая уния с возведением Сигизмунда была делом рук литовского панства. Русские земли были на стороне Свидригайло. Последний не признавал ни унии, ни нового господаря.[1298] Сигизмунд дал новый привилей, но примирить враждующие стороны не смог. Рознь католиков и православных была закреплена и новой хартией. Затруднительным было и положение Казимира. Русские аннексированные земли стремились к полному отделению от Литвы.[1299] Сочувствие православного земянства Глинскому позволяло польской дипломатии наметить дальнейший план действий; для привлечения на свою сторону и православного земянства надо было уравнять православную шляхту с католической и тем уничтожить соответствующие статьи Городельского привилея. Впрочем, на последнее решились не скоро — только в 1563 г.[1300]

Во всех приведенных высказываниях есть слабые места, связанные с определенной односторонностью подхода, а главное с отсутствием диалектичности в рассмотрении проблемы. Так, М.К. Любавский сознательно отказался видеть эволюцию в развитии данного института, прямо об этом и заявив. К тому же он недооценивал внешний фактор. Но и Н.А. Максимейко не делал различий между вечевыми собраниями предшествующей поры и литовско-русским сеймом.

Однако русская историография нащупывала правильное, с нашей точки зрения, решение проблемы, о чем свидетельствуют работы В.И. Пичеты и М.Ф. Владимирского-Буданова. Все наблюдения, сделанные нами в данном исследовании, подтверждают вывод о позднем появлении такого явления, как «вальный сойм». Сила общины, имевшей еще в ряде районов государственный статус, замедленность формирования сословной стратификации, характер социальной борьбы, позднее появление крупного иммунизированного землевладения — все это говорит о том, что хронологической гранью появления «сойма» может служить конец XV — начало XVI в. Не раньше складываются и местные шляхетские сеймы. Впрочем, проблема «сойма» интересует нас не сама по себе. Мы прекрасно понимаем, что этот институт должен стать объектом отдельного исследования, причем в совокупности с Радой. Для нас важно отметить, что формирование «вального сойма» является свидетельством возникновения государства особого типа, которое можно назвать сословно-аристократическим. Но что представляло Литовско-Русское государство до этого?

Нельзя не отметить простоту государственного аппарата, граничащую с примитивностью. После отмены в конце XIV в. областных княжений эстафета княжеской власти перешла к воеводам, наместникам и тивунам. Вплоть до начала XVI в. наместники и тивуны были привычным обозначением местной власти.[1301] Это положение представляется бесспорным. Наместники и тивуны в качестве правителей пригородов и волостей были унаследованы Литовско-Русским государством от древней Киевской Руси.[1302] Но сложен вопрос о соотношении этих должностей — воевод и наместников. Ю. Вольф пришел к выводу о том, что литовские воеводы были учреждены по примеру польских дигнитариев. По мысли М.К. Любавского, «в Западной Руси до утверждения в ней литовского владычества органами княжеского управления были наместники и тиуны». После сближения с Польшей для органов местного управления появились три новых названия: «староста», «воевода», «державца». «Высшее место в этой иерархии принадлежало воеводам», в одном ряду с которыми стоял жмудский староста. «За ними шли наместники-старосты, чинившие суд и управу в частях воеводств… независимо от воевод как высшей инстанции… Ниже старост стояли наместники-державцы и затем тивуны, чинившие суд и управу в более мелких частях областей».[1303]

Против такого подхода к решению проблемы выступил Ф.И. Леонтович, по мнению которого воеводы по своим функциям существенно отличались от наместников. Если наместники были в полном смысле этого слова наследниками древнерусской княжеской власти, то воеводы — это «уряд», тесно связанный с формирующимся высших сословием в Великом княжестве Литовском.[1304]

Эту мысль поддержал М.В. Довнар-Запольский, который во введении должности воевод увидел не подражание Польше, а «сознательный, хотя и весьма осторожный акт объединительной политики государства».[1305]

Значительный материал о «воеводах» проанализировала И.П. Старостина. Она пришла к выводу, что термином «воевода» в Великом княжестве в XV в. могли называть высших правителей этнической Литвы (Вильны и Трок) и славянских областей. Этот титул иногда прилагался и к правителям более низкого ранга. Возможно, название «воевода» имело общее значение правителя. Широкое распространение воеводского титула могло быть связано с терминологическим совпадением старорусского воеводы с судебно-административными функциями и воеводы-палатина польского типа, введенного в 1413 г.[1306] Учитывая неопределенность понятий, связанных с государственной властью в Литовско-Русском государстве, с И.П. Старостиной следует согласиться. Однако закономерность, подмеченная дореволюционными историками, остается в силе. Речь идет об эволюции характера власти наместников. По мере того как росло крупное иммунизированное землевладение, менялся и характер этой власти, вернее зачастую рядом с наместником вырастал воевода, который ведал делами крупных землевладельцев. Что же касается функций наместников, то они хорошо изучены М.К. Любавским. Нам важно лишь подчеркнуть преемственность наместничьей власти. Это подчеркивается и архаичностью доходов наместников. Как правило, это был «корм» («полюдье» и «въезд» либо в натуральной, либо в денежной форме) и судебные доходы: вины большие и малые».[1307] Надо отметить их значительную самостоятельность,[1308] а также ограниченности власти наместников. «Независимо от того, кем именно осуществлялось местное представительство при наместнике или воеводе (по-видимому, в Великом княжестве Литовском в нем участвовали и горожане и крестьяне), важно подчеркнуть сам факт такого представительства, более полномочного в Литовском княжестве, нежели в Северо-Восточной Руси».[1309] Эта мысль современной исследовательницы представляется совершенно верной, но нуждается лишь в небольшом, но существенном дополнении — по мере роста шляхетских привилегий и изменения характера наместничьей власти уменьшалось, а затем сошло на нет и это «народное представительство».

Рядом с наместником был тиун, который являлся преемником древнерусского тиуна. Точная этимология этого слова неизвестна. В качестве номинального значения принимают слово «слуга». Некоторые исследователи придерживались мнения о его германском происхождении (связывая с готскими формами), другие выводили его из древнеисландского или древнешведского. В последнее время в эволюции социального значения этого термина ученые выделяют ряд моментов. До конца XI в. он существовал в нерасчлененной форме, объединяя значения административно-хозяйственной, административно-судебной и опекунской деятельности княжеского тиуна. В XII–XIII вв. функции тиуна разветвляются — свидетельством чего является появление терминов «тиун конюший», «тиун огнищный» и др. В этот период наблюдается расширение судебно-административного значения деятельности тиуна.[1310] В отечественной историографии преобладает мнение о несвободном положении тиуна, происхождении его из холопов. Впрочем, Русская Правда предполагает вариант сохранения свободы человеку, идущему в тиуны. В Великом княжестве Литовском тиуны назначались из свободных людей.[1311] Основная черта тиуна — связь с великокняжеским хозяйством, за которым тиун наблюдал. Занимался он также и сбором дани. «А Торопецкому тивуну по Новгородским волостем не судити, ни Ржевскому… а тивуну ездити по переваром у пятинадцати человекох…»[1312] Явственно проступает в источниках суд тиуна: «тиуну не надобе… судити их и рядити… от судов и от всяких пошлин тивунов киевских».[1313] Само сохранение этого термина вплоть до конца изучаемого периода симптоматично. В Литовском статуте 1529 г. сказано: «К тому уставуем, иж державцы, которые недавно названы державцами, а первей менованы тивунами, не мають шляхты и бояр наших сами судити и децких своих по них посылати, але мають их воеводове и маршалки наши, земский и дворный, и старосты судити».[1314] Значит, раньше тиуны могли судить все население. Вот тут и зафиксировано то разделение власти, о которой мы уже говорили, когда речь шла о наместниках. По мере развития иммунизированного землевладения и роста шляхетских привилегий уходили в прошлое и прежние структуры власти.

Еще одна должность — городничий. Как отметил Н.Е. Носов, это западное произношение термина «городчик», который существовал в политическом лексиконе Северо-Восточной Руси.[1315] В отличие от некоторых дореволюционных авторов, Н.Е. Носов не смешивал «городчика» Русской Правды и «городчика» XV в. «Если «городником» 98-я статья Русской Правды называет представителя княжеской администрации, который осуществлял строительство городских укреплений (закладку городни), поручение временное — «донеле город срубят», то городчик XV в. выступает перед нами уже как постоянное должностное лицо, которому был поручен город как крепость, т. е. городчик был в своем роде военным комендантом города».[1316] Ученый подметил очень важную, с нашей точки зрения, черту в эволюции этой должности по сравнению с древнерусским периодом. Это наблюдение можно, видимо, отнести ко всем из охарактеризованных должностей. Еще один этап эволюции — обособление сбора от той или иной должности.[1317] Точное определение этой должности затруднительно, она часто соединяется с должностью наместника, как было «издавна»,[1318] а в Луцке и с должностью ключника, прошедшей такую же эволюцию. Есть данные о ключниках острынском, житомирском, турицком, берестейском, киевском.[1319] Ясно, что ключник связан прежде всего с великокняжеским хозяйством. Однако четкости и однозначности и здесь не было. Ключник мог заниматься и поземельными отношениями.[1320] Со временем эта должность становится элементом «держания». Ивану Глинскому передавался в «держание» Новгородок Литовский «зо всими врады Новгородскими», т. е. «с ключом и городничим, со всим тым, как первыи державцы держивали».[1321]

С древнерусского периода сохранялись и другие должности. В Киеве вплоть до конца XV в. существовала должность «осмника», «осменика», известная еще по Русской Правде. Осменники взимали пошлину с действительного оборота, «побережную татьбу» и судили некоторые дела.[1322] Они взимали плату с торговцев-«перекупников», торгующих хлебом и зерном, судили купцов, казаков и мещан за «непочестные речи», за мелкие кражи и ссоры «жонок». Они же устанавливали размеры мыта с улова рыбы (обычно десятая часть).[1323]

«Специальные посланцы господаря и наместника — детские — выполняли их отдельные поручения», — так определяет А.Л. Хорошкевич роль детских.[1324] С этим определением можно согласиться. Но вряд ли эта должность соответствует «огрокам» и «децким» Русской Правды. Вернее будет сказать, что они являются наследниками древнерусских «детских», но никак не отроков. И.Я. Фроянов убедительно показал, что детские и отроки «заметно расходились в сфере общественной деятельности». Дальше элементарного участия в суде отроки не пошли. Детские же порой занимали высшие правительственные должности, получая посадничества, имели свои дома.[1325] Литовско-русский материал подтверждает правоту И.Я. Фроянова. В это время отроки уже окончательно растворились в служилой дворне, а вот детские играли важную административную роль. Это были своего рода агенты господарской и наместнической власти. Причем можно установить прямую преемственность с древнерусским периодом (детские фигурируют в русских землях в период их самостоятельности). «Потом твои детьскыи Плос, пришод, рекл Фредрику: пойди ко князю», — сообщает нам источник о витебском детском.[1326] Детские выполнили судебные функции, должны были «увязывать» в земле. В более позднее время в роли «детского» мог выступать «сын боярский» или дворянин.[1327] За «децкование» слуги получали мзду в зависимости от расстояния.[1328] По мере развития иммунитетных привилегий господарь давал обязательства не посылать детских в имения иммунистов.[1329] И в данном случае раздача иммунитетов приводила к ограничению сферы деятельности должностного лица.

Итак, видим, что органы власти, представлявшие государственность на территории русских земель Великого княжества Литовского, имели древнерусские корни, были прямыми наследниками древнерусской княжеской власти. Естественно, что органы этой власти видоизменялись, переживали определенную эволюцию. Однако главные изменения в них вносило развитие крупного иммунизированного землевладения.

Огромную роль в осуществлении своих функций этим государственным аппаратом, как мы уже видели, играли всякого рода кормления и держания. Такая их роль обусловливалась слабостью государственного аппарата. Факт этот не раз отмечался исследователями.[1330] «Управление Литвы в XV и XVI вв. отличалось самою широкою децентрализацией. Постоянных органов центрального управления вовсе не существовало. Всякая земля, входившая в состав Великого княжества, управлялась своими местными властями», — писал С.Л. Бершадский. Отсюда позднее появление и малое количество высших государственных чинов в Великом княжестве. Как в капле воды такое положение дел отражалось в функционировании канцелярии Великого княжества. Общегосударственный архив начинает формироваться довольно поздно. «К письменному документу даже до начала XV в. сохранялось скептическое отношение как к объекту и форме, как элементу чужеземной культурной традиции. Это отношение, а также внутриполитическое развитие самого ВКЛ не способствовало росту потребностей в образовании центрального великокняжеского архива».[1331] Лишь в конце XV в. великокняжеская канцелярия приступила к реорганизации своей деятельности: она стала оставлять копии всех выдаваемых ею документов; были сделаны первые попытки систематизации этих копий по тематическому признаку («книги» канцелярии ВКЛ конца XV в. — эмбрион Литовской метрики; появляется специализация деятельности писарей).[1332] Однако и позже должного порядка в деятельности великокняжеской канцелярии не было, зато была масса архаических черт, которые отмечены Ю. Бардахом.

При такой слабости центрального государственного аппарата Великое княжество Литовское приобрело федеративный характер. Тезис этот был выдвинут еще в дореволюционной историографии и полностью прошел проверку временем. Можно здесь спорить о нюансах (например, насколько это была «настоящая» федерация), что и делали некоторые историки. Но нам важно сейчас подчеркнуть, что отношения в Великом княжестве строились на договорных началах (имеем в виду прежде всего известные уставные земские грамоты). Однако наибольший эффект получится, если проанализировать их в целом. Задача эта во многом облегчается большой работой, проделанной над уставными грамотами М.Н. Ясинским и И. Якубовским.[1333] Изучение этого источника показало, что уставные грамоты являются «слоеным пирогом».[1334] В процессе выдачи этих грамот они наслаивались друг на друга. Скрупулезный анализ позволил И. Якубовскому выделить эти слои. Наиболее древний восходит еще ко временам независимости городов, второй — ко времени присоединения земель к Великому княжеству Литовскому, третий — к первой половине XV в., четвертый — к началу княжения Казимира, пятый — к началу княжения Александра. Таким образом, этот источник позволяет судить о социально-экономических и политических отношениях в русских землях в XIV–XV вв. В ряде мест источниковедческий анализ И. Якубовского спорен.[1335] Но как бы то ни было, общий вывод его остается неоспоренным. Для нас важно то, что древняя часть грамот составлена на условиях «ряда», подобно тому, как это было в Древней Руси, а в последствии в Новгороде Великом. Это положение сейчас можно считать доказанным. Но вот к оценке социального характера «ряда» исследователи подходят по-разному. По мнению В.Т. Пашуто, привилей, как и древнерусский ряд, — договор местного боярства с князем, который подтверждает «своего рода коллективный иммунитет светских и духовных феодалов».[1336] Привилеи гарантировали сохранение привилегий правящего феодального сословия».[1337] По А.Л. Хорошкевич, «рядные грамоты зафиксировали практику многовековых отношений князя и города, сложившихся в древнерусских городах с феодально-республиканским строем».[1338] С нашей точки зрения, наиболее правильно решает эту проблему И.Я. Фроянов. Он не согласен с теми исследователями, которые «склонны думать, будто договор, ряд князья заключали с городским патрициатом, высшим духовенством и местным боярством… Князья обычно рядились на вече — народном собрании».[1339] В Древней Руси существовала практика заключения «ряда» новоизбранных князей именно с «людьми», а не с горсткой знати.[1340] Ясно это видно и на примере с привилеями. Здесь договаривающейся с князем стороной выступала вся волость, вся вечевая земля — государство.[1341] Это подтверждается и характером данного договора, конкретным его содержанном. Тот гипотетический привилей, который лег в основу всех других привилеев и который мы можем датировать примерно XIV–XV вв., охраняет: 1) дом св. Софии: 2) местные земли, в том числе купленины, безатщины и отумерщины; 3) права местного суда. Все это, по мысли В.Т. Пашуто, «коллективный иммунитет». По его мнению, это привилей прежде всего для господ, в нем имеется статья, восходящая к Русской Правде: «А холопу и робе веры не няти».[1342] Однако эти статьи можно истолковать и иначе. Святая София — это религиозное сердце городской общины и всей земли-государства, и ее земли находились в ведении городской общины.[1343] Местный суд — это суд бояр и мешан главного города, в котором и в конце XV в. было много традиционных древнерусских черт. Наконец, что касается статьи о робе и холопе, то она вполне естественна в условиях государства-общины. Холопы стояли вне государства-общины и противостояли ей.

Итак, для нас бесспорно, что уставные грамоты — договоры городов-государств, земель с княжеской властью.[1344]

Но Литовско-Русское государство знало и другие типы договоров центральной великокняжеской власти с князьями.[1345] И тот и другой типы договоров соответствовали разным типам государств, с которыми мы уже знакомы. Это земли, города-государства и княжества. «Литовско-русское государство в XIV в. представляло в сущности конгломерат земель и владении, объединенных только подчинением верховной власти великого князя, но стоявших особняком друг от друга и не сплотившихся в единое и компактное политическое целое… Симбиоз нескольких политических организаций и такой характер оно удержало отчасти в последующее время…»[1346] Перед нами своего рода типология государств. Но как и в случае с общиной, типология несколько надуманная. Дело в том, что при ближайшем рассмотрении это все типы переходные от древнерусских городов-государств к сословно-аристократическому государству. Если попытаться определить основной стержень социально-политического механизма древнерусских городов-государств, то это будет своего рода двуединство веча и князя. Там, где в большей степени сохранились вечевые, общинные традиции, там государственность была ближе к древнерусской, древнерусским городам-государствам. В тех же районах, где усиливалась княжеская власть, там формировались «княжества». Усиление княжеской власти происходило за счет роста «служебной организации», расширения служебных отношений. Но еще М.К. Любавский обратил внимание на одно любопытное обстоятельство. Великое княжество Литовское (до того, как там стало интенсивно развиваться иммунизированное землевладение, добавим мы) строилось по образу и подобию отдельного княжества.[1347] Подобно тому как волости Верхнего Поднепровья и Подвинья были своего рода «моделью» древнерусского города-государства, так и любое из княжеств может служить образцом того пути, по которому шло Великое княжество Литовское до того, как оно стало превращаться в сословное государство.

Тот же М.К. Любавский отмечал, что «великокняжеская власть была главным скреплением литовско-русского государственного союза». Заметим, что наибольшим скреплением была не сама княжеская власть, а господарское землевладение, система дворов и замков. Но до определенного времени, как мы уже видели, это «землевладение» не что иное, как разросшаяся «служебная система», служебная организация. Эта служебная организация была существенным атрибутом литовско-русского государства XIV–XV вв.

Материалы по истории Великого княжества Литовского дают нам замечательную возможность проследить за эволюцией государственности в значительном регионе Восточной Европы. Это путь в несколько столетий. В начале его стоят древнерусские города-государства. Город-государство, государство-община, когда община приобретает форму государства.[1348] Так было в Древней Греции, так было и на Руси. Проведенное на историческом факультете Ленинградского университета межкафедральное исследование показало, что при всем своеобразии древнегреческих полисов между ними и городами-государствами в Древней Руси было много общего.[1349] Города-государства появляются потому, что классово-антагонистическое общество не может зародиться непосредственно в недрах родоплеменного. Так же сразу не может появиться и классовая государственность. Классово-антагонистическое общество развивается уже на базе территориальных отношений, когда в экономике и политической жизни главенствует община без первобытности (по терминологии А.И. Неусыхина).[1350] Города-государства имеют уже основные «государственные» черты: расселение по территориальному принципу, существование публичной власти и взимание налогов. Но это еще государство-община. Такого рода государство нельзя расценивать как «классовое» и даже «раннеклассовое». Но и от городов-государств прямо перейти к антагонистической государственности было невозможно.[1351] Та мелкая и средняя собственность, которая росла снизу, из недр общины, не разрушала прежние структуры.[1352] Для этого была необходима именно крупная и, подчеркнем это, привилегированная собственность на землю. Источником такого рода землевладения была служба. Появившись однажды, иммунизированное землевладение со временем разрушает прежние служебные отношения и приводит к формированию сословно-аристократического государства, основным политическим институтом которого в Великом княжестве Литовском был сейм. Примерно такой же процесс шел в Центральной Европе, но на два века раньше.

Как же с этими процессами социально-экономической и политической жизни коррелировалась история государственности? М.К. Любавский делил историю государственности в Великим княжестве Литовском на три периода.[1353] И. Малиновский посчитал такую периодизацию надуманной, решил уменьшить количество периодов. «Первый подготовительный период следует продолжить до конца великокняжения Казимира. В это время происходит установление литовско-русского самодержавия, ослабление великокняжеской власти и усиление значения князей и панов, т. е. крупных землевладельцев. Привилей 1492 г., изданный великим князем Александром при вступлении на престол, открывает новый период в истории Литовско-Русского государства, период господства крупных землевладельцев».[1354] Если нельзя согласиться с таким четким хронологическим разделением периодов, то суть изменения ученым подмечена верно. Впрочем, эволюцию в государственном строе Великого княжества Литовского замечали и историки советского периода. Ю.М. Юргинис писал: «Что языческое литовское государство было феодальным, никакого сомнения не может быть. Наряду с тем не приходится сомневаться, что дань и налог, которые крестьяне-общинники отдавали великому князю через волостных тиунов, не были рентой в классическом смысле этого слова. Их дань и налог окончательно превратились в земельную ренту только в первой половине XVI в…»[1355] Соглашаясь с Ю.М. Юргинисом в последнем тезисе, позволим себе высказать сомнение в феодальности не только «языческого литовского государства», — но и западнорусских земель и всего Великого княжества Литовского XIV–XV вв. Проанализированный в нашей работе материал позволяет нам выделить еще одну стадию государственности, которая лежит между городами-государствами Древней Руси и сословно-аристократической классовой государственностью. Русская наука конца XIX  — начала XX вв. пыталась определить эту государственность, оперируя привычными ей понятиями: вотчинный и государственный принципы. Мы же обратим внимание на постепенную трансформацию политических институтов древнерусского периода, и прежде всего усиление княжеской власти за счет вечевых собраний. Происходит это вследствие разрастания «служебной системы», которая и начинает приобретать государственные масштабы. Формируется государство, в котором все были свободны и все служили. Такого рода государствами были «княжества», которые в ряде западнорусских земель постепенно приходят на смену древнерусским городам-государствам, таковым было и Литовско-Русское государство на определенном этапе своего развития.

Как же можно назвать такое государство? Г. Ловмяньский, чтобы отличать его от последующего сословного, применял термин «военное государство». Думаем, что его можно назвать военно-служилым государством. Естественно, что основной причиной формирования такой государственности был геополитический фактор, другими словами, внешняя опасность, которая угрожала Восточной Европе со всех сторон. Воздействие этого фактора явно меняется в XIII столетии, когда на смену достаточно сложным отношениям Киевской Руси с кочевниками-тюрками приходит изнурительное татаро-монгольское иго, а с запада надвигается угроза, которая получила знаменательное название: «Натиск на Восток». В таких условиях перестраивается весь быт и политический строй населения, и формирующаяся государственность приобретает уже иной характер. Необходимость вести тяжелую борьбу на несколько фронтов стимулировала интенсивное складывание служебных отношений, а общинное наследство, оставшееся с древнерусских времен, препятствовало прямому закабалению масс общинников верховной властью, как это, по всей видимости, происходило зачастую на Востоке. Ясно, что эта государственность ничего общего не имеет с феодализмом в каких-либо его проявлениях. Новая же государственность, как уже было отмечено, начинает формироваться, разрушая изнутри военно-служилую. Военно-служилое государство несло в себе массу архаических черт (из которых далеко не все были исследованы в этом труде). Лишь постепенно эти черты в экономике, политической жизни, ментальности изживались, причем процесс этот шел параллельно с распадом военно-служилой государственности. Разрушались прежние общинные формы, община отступала, в том числе и в правовой сфере, возникали и росли сословия, изменялся характер социальной борьбы. Все эти процессы знаменовали формирование новой государственности, рассмотрение которой выходит за рамки нашего исследования.