Что, если допустить, что голуби читают обрывки наших газет у метро и книги на свалке? Что развитым сознанием обладают не только люди, но и собаки, деревья, безымянные пальцы? Тромбоциты? Кирпичи, занавески? Корка хлеба в дырявом кармане заключенного? Платформа станции, на которой собираются живые и мертвые? Если все существа и объекты в этом мире наблюдают за нами, осваивают наш язык, понимают нас (а мы их, разумеется, нет) и говорят?
Не верите? Все радикальным образом изменится после того, как вы пересечете пространство ярко сюрреалистичного – и пугающе реалистичного романа Инги К.
Автор создает шокирующую модель – нет, не условного будущего (будущее – фейк, как утверждают герои). Прекрасную и страшную модель сегодняшнего вечера, максимум – завтрашнего утра. Когда повсюду «проза» уже победила «поэзию» и поэтические группы, как и молодежные субкультуры, преследуются вооруженными отрядами берсерков. Когда демонстрантов расстреливают. Когда великого поэта похищают и пытаются насильно превратить в литературного негра… того, кто облечен высочайшей властью, имеет все (кроме таланта), но мечтает о славе поэта.
Как выжить в этом яростно-ярком мире? Как дышать? Как любить и спасать? Читайте – и думайте сами.
Инга Кузнецова – поэт и прозаик, переведенный на восемь языков мира, лауреат премий «Триумф» и «Московский счет». Автор пяти поэтических книг и нашумевшего романа «Пэчворк» (2017). «Промежуток» – второй роман автора.
V 1.0
– Да брось ты эту мерзкую газету! Неужели тебе нельзя спокойно позавтракать? Без новостей? В семейном кругу? Неужели ты не имеешь на это права? М-м-милый! – прозвучало со сдерживаемой ненавистью – или мне так показалось. – Твой покой неприкосновенен! Твой бутерброд не может упасть маслом вниз, он же – ха-ха-ха – с икрой!
Перелистываю страницу. Ревнует к делам и пытается это скрыть. И ведь знает, что я не терплю этого манерного тона, этих раскормленных претензий на юмор. Даже когда мы одни, она не может отказаться от того, чтобы лишний раз не подчеркнуть мой статус и наше благополучие. К чему ирония, если ты упиваешься ими, черт возьми? Точно никак не можешь привыкнуть. Точно мы – из грязи в князи. А мы не из грязи! Мы из приличных семей, которые давно и прочно заняли свои плюшевые ложи в социальном театре.
Что касается моей депутатской карьеры, мне даже не пришлось особенно рвать жилы, чтобы подняться наверх. Никаких колосников, никакой акробатики. Планомерный подъем по лестнице. Вот дома могло быть и поинтересней. Немного кича не повредило бы этому бидермейеру.
А то и мебель в стиле бидермейер. И биде в стиле бидермейер. И Жанна в стиле бидермейер. Несмотря на все санкции. Мне скучно, бес.
По своей тщеславной глупости она не может понять, что гордиться нам нечем, и лучше молчать обо всем, потому что тягость и труд – это не подняться, а удержаться, и об этом не болтают. Над этим работают. Тихо, ежечасно, ежеминутно. Она не представляет, на что приходится ради этого идти, чем рисковать. Подняться – это как раз ерунда.
И как же не понять, что на самом деле все временно? В этом мире и на этой земле?
Я пытаюсь сосредоточиться на повестке дня, тщательно пережевывая кусок свежего багета. Самое распространенное заболевание парламентария – язва желудка. Благо общества заставляет понервничать. Только язвы мне и не хватало. Второй. Первая, не слишком болезненная, но порядком поднадоевшая – это Жанна.
– Бу-бу-бу-бу, бу-бу-бу-бу…
Не выпуская «Ведомостей» из левой, правой я нащупываю пульт и включаю Первый канал. Я подсекаю псевдоаналитика Пупкина на полуслове, на пике его публицистического взлета. Пупкин, старина. В университете он был спортсменом. Занимался всем, чем только можно, и особо преуспел в невольной борьбе. Анализировать ни внутреннюю политику, ни международное право его никто не научил – ему было некогда. В таких случаях оценки проставляют заранее. А вот теперь он выносит политические оценки. Держится глубокомысленно. Не заносись, брат, заврешься! Но нет. Пупкин рассказывает об успехах военноаграрного комплекса. Наш ответ Чемберлену. Наша гордость, наше ноу-хау. Сообщает о первых ростках боеголовок, всходящих на полях. Так сказать, мечом и оралом. Цитации и аллюзии. Кто ему пишет текстовки? Дать, что ли, задание Гнедичу переманить этих ловкачей в наш сектор? А то наши что-то всё дубово, прямо в лоб, фейсом об тейбл.
Ми-и-илый?
Какая интонация! Надо было тебе делать театральную карьеру, а не выходить за государственного мужа. Пупкин звучит убедительней. Только галстук у него дурацкий. Оранжевый с синим – это что за Валентино, контрастирующий с физиономией? Ну и рожа у тебя, Шарапов.
– Мне иногда кажется, что ты прячешься не только от меня, но вообще от всех за газетой, за экраном или за бутылкой, – в тоне пластик и оргстекло. – И твоя озабоченность судьбами народа, прости, – это такая отмазка от жизни с нами.
Ей удается заглушить телеящик. Я бросаю «Ведомости».
– Ты хочешь ссоры?
– Нет.
Светло-пустые, испуганные оленьи глаза. Дыша духами и туманами. Бледно-розовый пеньюар оттеняет китайский фарфор груди. Гейша, китайский болванчик. Она и сейчас еще хороша, хотя, конечно, не сравнить с той дурочкой, которой она была когда-то.
Не отличала «блэк тай» от «уайт».
– Где Михаил? Почему не за столом? Вы у меня дождетесь… – начал было раскручивать гнев, но не вышло (лень), голос увял. – Буду поздно, и не звони мне.
Нет, развод не выход. Безупречный имидж – это работает и стоит очень дорого.
Ни к чему портить. Легкий треск под ногой: скорлупа. Сбил с подставки. Фаберже в посудной лавке, черт побери.
В гардеробной – сонный Васька с четверговым костюмом. Зазевался, с ноги на ногу переминается, дурак. Все-таки Петр – более тренированный, ему и сбрасываю на руки шлафрок. Одевают вдвоем, так быстрей. Ваську для профилактики щелкаю по лбу.
Афанасий выносит ботинки, натертые беличьим лоском. «Тигр» подан, и Семен устанавливает бочонок сигнализации. Заседание через час, опоздание смерти подобно. Не успеешь оглянуться, как место, принадлежащее тебе по праву, занял кто-то другой – нет, не лучше, чем ты (ты же номер один среди идеологов нового поколения). Просто оперативней.
Я и так знаю, что там пишут в этих новостях-ведомостях. Иногда мне кажется, что я вышла замуж не за человека, а за вектор развития и дальнейшее сотрудничество. И мне приходится существовать в формате. Ну что ж, почитаем. Ничего такого, из-за чего можно быть резким с женой.
Претензия и фальшь – вот на чем они специализируются. Грубо обесценивают частную жизнь. Похоже, она – единственное, что еще не испортили. Создать общество охраны частной жизни, что ли? Частная собственность охраняется, а частная жизнь? Ладно. В нашей семье общественный темперамент полагается не мне.
А Миша сказал: «Ты живешь за колбасу, мама». Глупо, жестоко. Ну какую колбасу?
Это же вредно, в ней столько добавок – даже в самой качественной. С моим мальчиком что-то происходит, он уже совсем отрывается от нас. Он от меня ускользает. В этом – ну хоть в чем-то! – они с отцом похожи. Тот ушел с потрохами в свои комитетские бла-бла-бла-дела. Но вот куда уходит Миша?
Выпить, что ли? Не хочу больше думать. Пусть все идет, как идет. Дела – это важно.
Ну ок. Авторитет – это важно. Ну ок. Ну что там у них, какие новости? Вот, газетка. Пишут: урожай сыроежек в этом году превысил норму. Ну и что это означает, в конце концов? Может быть, вообще ничего? Какая абракадабра! Где это я припрятала? Ага, заначка под пуфом.
Но каким из них? Тут – нет. Тут – нет. Тут!
Буль-буль-буль. Конечно, не стоило с утра. Но почитаем дальше. Ага, правительство выделяет дополнительные средства на укрепление границ. Плачьте, денежки налогоплательщиков. И что они там еще укрепляют? Там же уже все заминировано.
Об этом, конечно, не пишут в газетах, но в кулуарах-то говорят. А пишут вот, что дочь стекольного магната Фекла Блумберг блистала на олигархическом балу в нюдовом платье, расшитом кристаллами Свердловски. Вот! Первый выезд на бал! Та самая девочка!
А не рано ли? Из прошлой Мишиной гимназии, параллельный класс. Вместе ходили в кружок этих… как их там… софитов… то есть софистов. А потом началось… филиппика – так, кажется, они называли то, что он написал. Филиппика действующему президенту. Отца вызывали. Ох, я сочувствую всем участникам этого банкета. Дома у нас был полный привет. Цирк и фейерверк. Кузнецовский фарфор летал, подобно НЛО. Грохот, осколки… 14 лет! Он только паспорт тогда получил.
Все говорили: что вы, учебный текст. Написан по законам жанра. Но у отца всегда была хорошая реакция. Прикрыл эту чертову лавочку, учитель риторики ушел по собственному желанию с волчьим билетом, а Миша тогда под домашним арестом неделю сидел. Потом поменяли школу. Поменяли всех репетиторов и приоритетный вуз. Какие уж тут международные отношения? Нахулиганил малыш.
Миша, Миша. Кажется, все репетиторы сговорились покрывать его. Деньги берут, о неявке ребенка умалчивают. Или мне это кажется? У меня навязчивые идеи? Куда он уезжает? К кому? С кем он и чем там занимается? У нас с отцом нет никаких рычагов воздействия. Никаких. Я надеялась на Феклу.
Я думала, она ему нравится. Пыталась приручить. Но когда она приезжала с отцом, Миша просто ушел к себе и заперся, невежливо так.
Иногда мне кажется, что он уже давно повесил на дверь своей комнаты табличку со словами: «Просьба не беспокоить». Табличку для всех нас. А сам в окошко – и был таков.
Где мой нежный ребенок, который тыкался мне в колени, смешил и заглядывал в глаза, чтобы удостовериться, что мне нравятся его шалости? Мне давно не смешно. Налью-ка я еще.
Если бы не новый закон, я бы так не дергалась. Но хотелось бы мне знать, о чем думает наш мальчик, когда его папа сотоварищи голосуют за закон о запрете молодежных субкультур. Многие только сейчас и узнали, что такое слово – «субкультура» – существует!
А к какой суб… суккубкультуре относится мой сын? А? Кто бы мне сказал?
Раньше все просто было: перекрасил волосы в зеленый цвет, проколол ухо в нескольких местах – и ты уже панк. А сейчас у них все скрытно, какие-то тайные жесты, знаки.
Мадлен меня спрашивает вчера: «Может, твой Мишка – донор для деклассированных? Бледный такой – встретила его на проспекте… А это карается, между прочим, дорогая».
Да, у нас любая забота о гражданах сейчас – жесткая монополия государства. Но нелегалы пытаются сдавать кровь, чтобы помочь бедным. Поговаривают, что это подстава, кровь не доходит до тех, о ком эти доноры беспокоятся.
Что все продают фармацевтическим компаниям. Не думаю, что Миша даром сливает кровь для кого-то, кто делает на этом деньги. Но лучше уж такое, чем литература.
Вот это самое страшное. Надо переболеть идеализмом, я еще могу это понять. Только не худлит! Сейчас, говорят, умудряются писать так, что читателю невозможно отличить добропорядочную прозу от опасной поэзии.
В некоторых школах, я читала об этом, начали вводить плановые прививки от возможных литературных опытов. Медицинские. Пишут: когда ребенок еще нетверд в жанрах и стилях, не может отличить прозу от поэзии, необходимо врачебное вмешательство. Вот до чего дошло! Но я боюсь, что может выясниться, что проза тоже губительна для детской психики. По крайней мере, я не удивлюсь, если признают, что это так.
Говорят, вся старая проза испорчена, задета поэтическим вирусом. Боже, как защититься, как распознать? Ведь мы не филологи.
Не филологи и не писатели, слава богу. Как нам быть? Говорят, что ученые разрабатывают алгоритм, позволяющий устанавливать поэтические следы. Да, да, школам срочно нужна дезинфекция. И если такими вещами занялось Министерство образования, значит, вся литература – сомнительное дело. Конечно, химия, прививки – это чересчур. Я как мать не дала бы согласия на такое. Но я считаю, что нужно усилить разъяснительную работу. Журналистика, злоба дня, идеология – вот достойная альтернатива. Гадость, конечно. Как всякое лекарство. Но худлит – это же загубленная жизнь! Если ваш ребенок задет литературой, то кто-то может подсадить его и на самое страшное – жуткую поэтическую дрянь, чей вред для человеческого организма доказан. Я читала о последствиях и до сих пор не могу прийти в себя: асоциальность, бесплодие, ранняя глухота, потеря пространственной ориентации, идиотия…
Нет, нет!
Как ужасно это звучит: «стихотворение». Бр-р-р.
Лучше уж алкоголь, девочки-глупости, казино, долги – вот не думала, что когда-нибудь скажу себе такое! – в конце концов, мы с отцом всегда найдем возможность помочь, как бы он ни относился к этой помощи. Мы сможем вытащить его. Ведь мы его родители. Что угодно, но только не это.
Я боюсь за сына. Общество должно защитить от поэзии наших детей.
Самое простое – это ежедневно собирать рюкзак так, точно ты уходишь навсегда.
Из школы, из дома. Маму немного жалко, но она больше ничего для меня не может сделать, да и не должна. Родила – и на том спасибо. Это трудно и действительно заслуживает благодарности, хотя я и не просил ее об этом. Чувствую ли я что-нибудь еще? Э, лучше не сейчас. Вот отца не жалко. Я знаю, не очень-то он меня хотел. Да и мама, может быть, сомневалась.
Но оставила. Зачем? Почему мы на самом деле ничего не выбираем? Может, я вообще не хотел быть человеком? Может, хотел быть камнем? Нет, не каким-то редким.
Я бы не хотел, чтобы меня использовали. (Ювелирное дело отвратительно.) Я готов быть брошенным камнем. Щебнем. Валяться в пыли. В траве.
Ненавижу нервные семейные завтраки.
У меня нет аппетита к вранью. Мой отец подлец – как еще мне приспособиться к этому факту, кроме молчанья? Я устал тренировать лицевые мышцы. Где-то это было: но лицо мое не мое. Но лицо мое не лицо.
Я не помню, с каких пор все это происходит. Что все свое я ношу в рюкзаке. Да и что тут вообще мое? Паспорт, записные книжки, томик Транстрёмера, найденный на пепелище районной библиотеки. Старая кожаная куртка Дарта. Подкладка под мышкой разошлась по шву, да и у воротника какой-то островок разреженных нитей. Люблю это. Слишком часто нам покупались новые вещи. Не успеешь оглянуться – все рубашки в шкафу другие, а носки у нас вообще принято выбрасывать в специальную корзину, чтобы Нюша снесла в церковный приют. Ночью. Все стерильно, чтобы никаких воспоминаний. Мама думает, что она религиозна. Знала бы моя бедная мама, как я мечтал ходить в обносках из секонд-хенда! Как я мечтал быть с так называемыми простыми людьми, как я хотел хранить память неизвестных, уехавших, умерших. Это сразу почувствовал Дарт. Заметил, как я смотрю на него и на куртку. Потрепанную, бывалую. Наверное, вид у меня был глуповатый. Как пишут в дурацких романах: разинув рот и во все глаза.
Куртка Дарта, чистый гранж. Братство, подарок. Я сначала не понял его, не мог принять просто так – он меня и видел впервые. Он смеялся: богатые тоже плачут.
Я хотел отдать ему скутер, айфон – да я все бы ему мог отдать. Дарт сказал: нет, это куплено на деньги твоего папеньки. «Прости, отца», – потом сказал. Он сказал: если уж ты не можешь понять, что «просто так» существует (учись, малыш), подари мне другое, нематериальное. Что ты там пишешь в своей псевдошкольной тетради? Прочти давай здесь, всем, для меня.
Он так сказал. У них была ерундовая туса – так, предместья. Они все тогда не поверили мне. Стояли с хмурыми лицами: желваки туда-сюда ходят, пальцы в карманах шевелятся, точно рукоятки финок удобнее перехватывают. Девушки раз – и в тень, а одна – нет, дерзко разглядывает, пренебрежительно. Красивая, сука, – подумал. Ну, я же не знал, что это она. Радушный прием оказали, ничего не скажешь – точно у меня на лбу написано «осведомитель». А Дарт – нет, не так.
Я не знаю, почему он все-таки не пустил меня ни к Переводчику, ни к Иностранцу, ни к Тихому, ни к этой Инге (вот тут, наверное, что-то «человеческое, слишком человеческое»). Ни к кому из учеников Метафизика. Почему Дарт вообще избегал говорить о нем. Всегда уходил от этого.
Может, считал, что мне рано? Ждал какой-то последней проверки? Прорыва, стихотворения? Надеюсь, что так. Не думаю, что ему нравилось манипулировать нами – неофитами, потерянными детьми, заблудившимися между обрывков уничтоженных текстов. Иногда мне казалось, что это какое-то его личное безумие: оберегать всех ото всех.
А в тот день, когда все собрались в подвале и я признался, что надпись была сделана мной, я использовал вечную краску, которой отцовские шоферы маскируют царапины его золоченой колымаги, Дарт сначала долго смеялся – «Они ведь не отмоют!», – а потом уже смазал мне по щеке. «Что за трэш!
Тяжесть и нежность! Ты вообще понимаешь? Этой буржуйской дрянью, которой они красят свои унитазы? Да как ты мог!» – он взбесился, волосы взвились, зрачки сверкали. «Мы не красим свои унитазы. Зачем? Они же из чистого золота», – это вышло глупо и грубо, каюсь. Что за классовость на тебя накатила, дружище Дарт, дубина Дарт? Все средства борьбы хороши, разве нет?
А я, между прочим, прежде чем вывести надпись, стер со стены огромный словохуй.
Удовольствие так себе. Тереть «X», чьи верхние засечки где-то на уровне двух метров, не так уж и мило. Только все стены в этом районе испещрены или государственными мотивирующими граффити (еще та дрянь), или подростковым матом. Свободных не так уж и много осталось. Я подумал: переулок выходит к Центральному телеграфу, и это короткий путь. Люди пройдут и прочтут. «Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы». Одну строчку, только начало. Я хотел поставить эксперимент. Я не знал, догадаются ли уже, что стихи. Дарт, разве ты не знаешь, что – какая разница чем, но – реальность нужно менять буквально?
В новостных сюжетах кривоватую фразу на гладкой стене крутили весь день, во всех школах объявили Час правды (катастрофическая гнусность): экспертиза только и смогла установить, что преступление было совершено рукой школьника. Я пишу разными шрифтами, я готовился. Знаю, Петрович краску не экономит – он не заметил пропажи. А если бы и заметил, не стал бы светиться. Никому не хочется потерять работу. «Рукой школьника» – это я слишком быстро клал мазки. Когда обнаружили, закрасить не смогли – все-таки химическая промышленность страны работает на совесть.
Отец когда-то говорил, что в чем в чем, но в химпроме отечество лидирует. Буквы проступали и проступали. Журналистам пришлось обнаружить все – ЧП, и т. и.
Решили устроить прецедент.
Что тут началось! Район оцепили. Полицейские, минобр, священники рванули в нашу образцово-показательную – и все на джипах с мигалками. Вот здесь мне и пригодилась тренировка лицевых мышц.
Я держался нейтрально. Директриса, заставив нас вымыть руки со священным мылом («Безупречная чистота ваших рук и ваших мыслей!»), потащила всех в зал для конференций. Лично стояла у девчонского туалета. Нас же проверял физрук. Нормальное мыло, кстати, антибактериальное. Ваши пальцы пахнут ладаном. Зал они чем-то тоже окропили. Потом была болтовня ни о чем. Потом показали расследование на широком экране, дураки. Выступали все по очереди, на фоне «тяженежности» зависшей. Здание потом, конечно, снесли. Но это было потом. А в тот день каждый первоклассник прочел мою надпись.
Когда-нибудь каждый вспомнит об этом.
Я бегу легко, не задыхаясь. Ежедневные пробежки удерживают странные вспархивания в сердце. Сиди там, птенец, и молчи, если это ты. Перепрыгиваю через ступеньки, коротко стриженый кустарник поместья, через дорожки, ямы и рвы. Полупустынная трасса. А что? У меня вид тренирующегося спортсмена, дорогой спортивный костюм и кроссовки. Хорошо, что я не отлынивал от занятий легкой атлетикой. Я спортивен и не вызываю подозрений. В школе каникулы, отец уехал, мама не будет шпионить за мной. Не позвонит дежурной группе. Они там в беседке режутся в преферанс, и пусть. А мама как будто бы за меня, хотя она не поймет. Остатки моего уважения – я знаю, ей это важно.
Через пару часов я буду на площади. Там, где позавчера взорвали памятник Дикому в желтом худи. Как я хотел бы изобрести свою лесенку, лестницу в небеса – в тексте или в жизни. Но я не он. И не похож.
Я похож на лохматого сеттера, нервного, что-то ищущего. Поджарый – так сказала Инга в электричке. Мы ехали на кладбище. Долго ехали на окраину, чтобы увидеть несколько свежих могил, выкопанных в ряд.
Я ни о чем не спрашивал. Из их пинг-понга шепотом понял, что это захоронение группы, которую собирал у себя Княжев. Старик, ученик Бродского, традиционалист. Тихий говорил ему весной обо мне, но я тогда к ним не поехал – стихи Княжева мне не зашли. Не поверил в него. Отдал должное, но не поверил! Не поехал, хотя мне дали адрес и сообщили время! Жалею об этом. Если бы я поехал, во время зачистки я был бы с ними – наверное, поэтому Дарт и Тихий и взяли меня на кладбище, помянуть тех и прибрать могилы. Старик, сказали они, умер сразу – обширный инфаркт. Остальных взяли. Оказавших сопротивление расстреливали на месте.
Мы ехали с бумажными цветами, которые накрутили из оберточной бумаги, оставшейся от какого-то глупого праздника. Сырье подбросил Тихий – он иногда подрабатывает клоуном в детском клубе. Мы приехали рано и бродили там весь день. Я разглядывал фанерные стенды, заменившие стелы. Я искал и боялся увидеть одну фанерку… С именем девушки в очках (у Тихого была слепая фотография: княжевцы пьют за дощатым столом чай с баранками, эта девушка разливает).
Дарт сказал: это библиотекарша. Работала неподалеку, в клубе железнодорожников.
Сказал: выдавала проверенным людям книги французских сюрреалистов. Откуда они были у нее? Кто привез их? Как мне их найти? Читала наизусть аполлинеровскую «Зону». В оригинале. Вот какие люди были там! Я чувствовал себя последним подонком. «Зону»! Я только слышал об этом, только две цитаты в сборнике рассказов нашел, но и этого оказалось достаточно, чтобы почувствовать удар чешуйчатым хвостом. Скользнувшим хвостом чуда. Такое невозможно забыть. Я искал этот текст целиком, но никто мне не мог его дать. А она превратилась в него. Некрасивая, нежная… Нежное лицо за толстенными линзами. Как бы я сейчас хотел заговорить с ней!
Тогда, на кладбище, я в первый раз пил водку из пластикового стаканчика. Я думал о той девушке (ее могилу мы не нашли), о Княжеве, обо всех. Может быть, она спаслась? (Тихий говорил: нет.) Я должен был быть с ними.
Если бы меня не убили, я бы знал, что с ней.
Я бы целовал ее пухлый рот, глотал ее слюну, которой она смачивала палец, чтобы листать утраченное. Я бы пил ее голос, пропитанный сюрреализмом. Я хотел сказать это Дарту, но не смог. Не мог говорить. Обратно они отправили меня на такси, матери я сказал, что встречался с Петровым, занимались алгеброй.
Дисгармонией я занимался. Почти не соврал.
Быть или забыть, сметь или иметь, мыслить или смылить это – вот в чем вопросы. Мою руки в туалете и покупаю мороженое на заправке. Эскимо на палочке, набросок счастья, символ детства – не моего. Так символ или знак? Кто мне сможет это объяснить? Символ в жизни отличается от символа в тексте? Нет? Они слипаются или нет?? Все вокруг меня так запуталось, что, кажется, это первый вопрос, который я, однажды встретив того, кого они называют Метафизиком, задам со всем жаром и отчаяньем юности. Меня укачивает от вращения Земли. Уважаемый Метафизик, я, кажется, понял, что юность – самое трудное, самое жестокое время.
Я его узнал. Окно моей комнаты выходит в переулок, я вижу торец противоположного здания. Ранним утром я почти всегда лежу без сна. А тогда дворники еще не расшаркались своими метлами. Стояла инфернальная тишина, все смягчал туман. Не знаю, что выбросило меня из постели к окну, но там, у дома напротив, внезапно… В тот миг я понял, что барахтался в зияющем отсутствии Эм все эти дни. И вдруг! Его рассыпанные по плечам волосы, его длинные мышцы, его запястья! Ошибиться было невозможно. Когда он исчез из секции, все, связанное со спортом, для меня закончилось – я не смог имитировать интерес к волевым усилиям и скоростям. Тренер, помню, усмехнулся тогда: а ты тоже скажешь «спасибо, что научили меня бегать, теперь я буду разбираться, от чего»? Я не Эм, меня он не уговаривал. Ушел – и ушел. Особых надежд я не подавал.
Так значит, важнее всего знать не то, к чему ты бежишь, а то, от чего. Я запомнил это. Он странный, этот Эми. Эм, Эму. Эм У, Миша Ушаков. Имя и фамилия. Где он учится, выследить было несложно. Я не скажу ему, что молча следую за ним. Он не выбрал бы меня, я знаю. Он не замечает таких, как я. Ему не нужно наше поклонение. Я понимаю, я тень.
Тени только следуют за людьми. Они не могут с ними заговорить. Вздернутый страхом-тоской, из-за занавески я молча следил за его движениями, его руками, отброшенными назад волосами – пряди закручивались, как спирали, каждая из которых походила на доисторический телефонный провод (такой мы видели в музее), как будто люди прошлого могли ему позвонить. Спортивный велосипед стоял, прислоненный к стене. Я оказался первым читателем надписи, странной, как все, что делал Эм. Сначала я не понял, что за это сестры, что за шифровка, кому она предназначена (не может быть, чтобы мне)? Но в пальцах возникла пугающая, все более разреженная легкость, и она расширялась и расширялась и стала в конце концов невместимой, и захотелось распахнуть окно, окликнуть Эм, втянуть его в комнату и прикоснуться горячей щекой к пахнущей краской ладони… Кому какое дело, что это значит? Сердце стало гулким, когда я увидел, как он оглядывается, а потом включился звук приближающегося автомобиля, и от ужаса зрение прервалось.
А потом я увидел, как Эм уже выруливает на трассу, исчезает за поворотом.
Автомобиль замирает в переулке, так и не приблизившись. Все закончилось, лишь позолота на серой стене.
Я опять потерял его, мое время остановилось. Каждый день, прогуливая уроки, я паломничал к его школе, пытаясь реконструировать его маршруты. Но я всегда запаздывал – на шаг или на полшага.
Я не видел его много дней. Но едва наступило лето и полетел пух, эта чья-то разорванная в клочья тоска, как Эм материализовался. Вот он вынырнул из-за колонн Дома Союзов. Идет очень быстро, блики сомнений бегут по лицу. Я за колонной. Кругом толпы и толпы.
Черт, сегодня же этот дикий плебейский марш! Идиоты стекаются по Верской, идут с книгами, прибитыми к крестам, с транспарантами «ЗАЩИТИМ ВЕЛИКУЮ ПРОЗУ!» А вот и розовые растяжки «СМЕРТЬ ПОЭТАМ!» Они развешаны так часто, так тесно, что от избытка розовой смерти начинает тошнить. Поганое дело литература. Поговаривают, мы на рубеже гражданской войны. Хотя кто и с кем будет воевать? За что? «Великая проза» – это же прошлогодний снег! Она меня не интересует. За нее я не готов сражаться. Из всех искусств для меня имеет смысл только кино. Что касается поэзии, я уже не помню, что это такое. Кажется, проходили в начальной школе. Сегодня она вне закона. Вне меня. Вне.
Пахнет дымом, благовониями, веселой травой. Люди идут и идут, точно выход на улицы может защитить их от фантома.
Лица торжественны и неподвижны – сами как транспаранты. Я следую за серебристым капюшоном. Эм почти бежит, поток несет нас к площади, и вот уже коричневый кордон, бронзовые латы, щиты, утыканные ножами. Толпы сминаются, выравниваются, пятятся. Звучит смех, гомон, медные тарелки, ржавые трубы духовых оркестров. Самодеятельность – ну к чему это? Зачем тебе туда, Эму? Что у тебя общего с этими разгоряченными физиономиями, с этими раздутыми щеками, твердостью упрямых лбов? Что тебе до «судеб нашей литературы»?
Внезапно звуки всех оркестров затихают, и Верховный священнослужитель, облеченный в мантию из нетающей сахарной ваты, поднимается на алую трибуну вдалеке. Начинаются пафосные бла-бла-бла. Толпа встречает восторженным ревом каждую фразу. Поговаривают, что священнослужитель учился дипломатии за кордоном. Там его научили говорить так красиво, что отличницы нашей школы во время трансляции его речей падают в обмороки. Дуры! Кордон обнимает площадь, с которой столбом поднимается дым. Берсерки стоят разреженно, наготове. Каждая рука скрещена с рукой соседа, каждая рука держит обоюдоострый меч (дубинки недавно заменили). Все уже знают, как хорошо он заточен – никто не нарывается. В полицейские сейчас идут левши – это престижная и высокооплачиваемая для них профессия. Впрочем, и правшам при желании можно обучиться рубить/колоть двумя руками.
В промежутках между вооруженными фигурами можно что-то разглядеть. Вау!
В центре, на раскуроченном постаменте (здесь раньше был какой-то памятник – не помню какой) устроен настоящий жертвенник. Так вот откуда дым! Капюшон Эм в опасной близости от полицейских. Его фигура сжалась, как перед прыжком в высоту. Верховный призывает всех не терять бдительности, потому что враг всегда рядом. Ну ок. Цепочка девушек в бледных платьях, с золотыми рожками в волосах ведет к жертвеннику цепочку коз. Белых-белых коз на золотистых веревках. И тех и других по девять. Козы молчат. Первая что-то меланхолично жует. Кажется, что сейчас она выплюнет свою травину и скажет что-нибудь. Но нет. Священник предлагает всем возблагодарить Господа нашего за исчезновение поэзии и после очищения площади священным дымом отведать благословенного жертвенного мяса. Одобрительный гул толпы. В воздух взлетают шляпы, чепчики, панамки, бейсболки, тюбетейки. И вдруг… серебряный сгусток вверх – это прыгнул Эм.
Он уже за кордоном, внутри кольца. Что-то кричит. Меня накрывает ужас, из-за низкого звона в ушах ничего не могу разобрать.
Люди волнуются, берсерки их сдерживают, не меняют дислокации. Священнослужитель (видно, как он побледнел, старческие щеки опали) шипит в микрофон: «Охрана! Взять его!» Но Эм несется так быстро, что руки охранников соскальзывают в потоки ветра вокруг него. Он совершает круг внутри круга, его лицо открыто, он кажется беспечальным, на шее болтается шнурок от портативного громкоговорителя (такие выдают в школах правофланговым), и до меня доходит смысл его крика. «Нас не уничтожить!» К своему изумлению, я слышу в толпе слабые отзвуки «что же», «то же», «о же», «о
Эм выкрикивает: «ПО!», «Э!», «ЗИ!», совершая почти полный круг. «Я» он почему-то смазывает. Захлебываясь воздухом, на бегу называет незнакомые имена – может быть, это имена поэтов, а может, их уничтожителей. Когда пришедший в себя начальник кордона сбивает его с ног, перед тем как упасть, Эм успевает крикнуть: «Смотрите! Облако в штанах!» Что это, что это значит? Люди вздергивают головы вверх. По глянцевой смальте неба действительно движется лохматое облако, напоминающее очертаниями человека. Становится жутко. Сейчас случится что-то необратимое. Оркестры звенят. Растерянный священник стоит на своей многоступенчатой трибуне и завороженно смотрит, как начальник охраны обоюдоострым мечом отсекает Эм руку по локоть. Публика смотрит тупо, как на киноэпизод, точно не верит, что все это действительно происходит. Эм хрипит. Черный громкоговоритель падает. Козы блеют и разбегаются, волоча золоченые веревки, выпавшие из ладоней схватившихся друг за друга девственниц. Любопытные, подсевшие на наркотик ужаса, просачиваются сквозь кордон. Зеваки и очевидцы. Лица людей пьянеют от крови и прямых солнечных лучей. Заносимые мечи бликуют. Верховный вздрагивает. Смятенье толпы не остановить. Священник смахивает седые пряди, упавшие ему на лоб, точно отбрасывает наваждение; демонически-низкий голос исходит точно не из его утробы, а откуда-то издалека: «Вот она, священная жертва. Рвите его и ешьте! Он ваш, о люди!»
Безумие обрушивается на толпу. С Эм сдирают окровавленную куртку. Его убивают по частям. Я вижу лишь какие-то промельки, взмахи секир между широкими спинами берсерков, крепко стоящих на своих кривых. Повсюду паника, восторг сумасшедших, вой и блевота, громобой медных тарелок. Люди подбирают ошметки Эм, бросают на жертвенную решетку. Огонь терзает то, что минуту назад было человеком, а в эти секунды он еще, кажется, жив. Шипенье и запах крови, железа, крови. Охранники вытаскивают дымящиеся куски, вгрызаются в них желтыми зубами. Их теснят зеваки, тянут руки к остаткам тела, наконец страшный крак – и всё, кудрявая голова, залитая тоской, катится по ступенькам, но я этого уже не вижу. Я бреду прочь, не обращая внимания на тычки. Глаза мои закрыты. Да и есть ли они у меня?
Я больше не хочу, не могу смотреть на этот мир.
– Я должен тебя предупредить, – заметил тяжеловооруженный Старший, обращаясь к новичку, возникшему справа.
Мы стояли из последних сил. Приказ остановиться и подпирать собою рухнувший свод был отдан пару часов назад. Караульные ряды устали. Едва успели вытащить труп правого коллеги, погибшего на посту от базового переутомления, и бросить его в реку сосуда, как в образовавшееся пространство между Старшим и Ловким втиснулся невесть откуда приплывший юнец, который теперь легкомысленно поигрывал своим гиаломером, размышляя о преимуществах молодости. Лично меня, ведущего ремонтные работы в соседнем ряду, он не раздражал.
– Клетки в потоке. Наши задачи: следи и следуй. Если возникает опасность – повреждается свод, нужно своим телом закрыть разрыв, слипаясь с другими. То есть фактически стать фрагментом стены.
И немедленно начать плести укрепляющую сеть. Стоять, сколько потребуется. И потом-потом перейти в иное качество. Раствориться, ясно? Наша служба включает в себя самопожертвование. Разве тебе об этом не говорили?
– Починка свода – это ясно. С соседями-то бывает нештат? – другой молодой, слева, даже не попытался изобразить заинтересованность и подавил зевок.
Нас всех здесь уже столько раз обрабатывали теорией, что объяснения Старшего с него стекли, как плазма с тромба.
– Это еще слабо сказано. Кровяные бунты – слыхал о таких? Бывает, что какие-нибудь дурачки, вроде тебя, восстают против своих функций. Отказываются затыкать собой дыры. Хотят путешествовать дальше. Выйти за пределы, как они говорят. – Странно, но Старший не разозлился и рассказывал это обстоятельно и спокойно.
– Бунты? Ну, это, приятель, сказано слишком сильно, – вмешался Левый.
Пока мы накапливались, казалось, Старший так и не привык к нему. Нас становилось все больше, но он по-прежнему держал небольшой зазор между своей оболочкой и телом Левого, хотя по инструкции всем полагалось тесниться пластинка к пластинке. Впрочем, проверять ряды сегодня уже никого не пришлют.
Голос Левого прозвучал вкрадчиво. Легкая угроза была спрятана очень глубоко, но она двигалась, и я ее расслышал:
– Как возможен сбой в столь безупречной системе, как наша? Не пугай малыша! Тебе уже скоро на покой, в рассасывание – а ему еще жить.
Старший помрачнел:
– Вы прекрасно осведомлены. Но у меня еще день.
Дерзкий «малыш» потерял терпение.
– Послушайте, – он позволил себе перегнуться к Левому, отчего весь пластинчатый ряд смялся, и Старшему пришлось дружелюбно толкнуться в его упругое тело. – Я такой же, как вы. Выполняю ту же работу. Побольше уважения, э!
– Вот и не зевай, смотри за проплывающими, – усмехнулся Старший, и юнец, успокоившись, замолчал. – В древности говорили, что если долго стоять на берегу потока, то можно увидеть, как мимо тебя проплывает труп твоего врага.
– Думаю, обойдется, – беспечно брякнул молодой впереди, которому мы тоже еще не дали достойного имени. – Да что тут может такого быть? Война?
– Все бывает.
– Вы участвовали в боевых?
– На войне не был, только слышал. Но драться приходилось.
Юнец, слегка выступив вперед, с уважением оглядел плоское тело Старшего, испещренное выщерблинами и латками, почти сплошь скрывающими канальцы и митохондрии.
По ряду держащихся из последних сил клеток прокатилась волна.
– С бунтовщиками?
– Потенциальными и вероятными.
– Наш старший коллега стал жертвой собственной иллюзии. Он так увлекался легендами, что начал воспроизводить их в реальности, – насмешливо послышалось слева.
– Вы идеолог, – презрительно бросил Левому Старший Страж, инстинктивно отодвинувшись от него и перехватив секиру, – а я практик, и знаю, что опыт работы и битвы – вот самое главное в нашем деле. Что же вас не поставили разрабатывать основные программы, а оставили цементировать пропасти? Почему же вам дали ту же простонародную работу, что и нам, смертным?
– Осторожней на поворотах, коллега, – жестко ответил тот, и стало заметно, что в его полупрозрачном теле что-то откладывается.
– Пошла писать губерния, – хмуро пробормотал Старший.
– Обед! Обед! – вдруг гулко прокатилось по кожаным рядам, и клетки вытянулись ровно, как на параде перед смотрителем.
Из стремительного потока жизни, который мы ограничивали тесными рядами, образуя живой колеблющийся берег, начали выныривать краснорожие смертники с бурдюками, наполненными долгожданным обеденным раствором. Цепляясь за наши ноги, сохраняя кажущуюся невозмутимость, несчастные разматывали гибкие трубки, подавая их нам. И пока мы прилаживались к отверстиям и жадно пили, раздуваясь от радости, смертники никли, бледнели и, в конце концов, обессиленные и обесцеленные, падали с опустошенными бурдюками и влеклись волнами всепоглощающей плазмы.
Размякнув, мы надеялись на заслуженный отдых. Но напрасно. Последняя катастрофа, которой так боялись поколения и поколения предков, внезапно обрушилась на наши сытые тела. Она оказалась куда страшней, чем легенды о ней. Не успев вдохнуть, мы распались, разрушили строй, обвалили свод, попадали в реку – а она оборвалась и —
– Что это было? Да я не знаю, бро. Какое-то безумие. Нет, ничего веселого. Давай-ка за нас. Чтобы их приказы были попроще.
– Ну, давай. – Дзик-дзик. – Хорошо! Холодное пиво, птички поют – что может быть лучше? Мы это заслужили.
– Еще как!
– Вот и расслабься.
– Фух. Но ты понимаешь…
– Забудь. Ну, за легкое сердце и короткую память! Будь!
– За короткую…
– Может, тебе на море? На недельку? До второго?
– Было бы неплохо. Но ты пойми! Это было под гипнозом!
– Опять двадцать пять.
– Они там чего-то распылили.
– Да верю, верю.
– Экспериментируют на нашем брате.
– Точно. Все так и есть.
– Я не хотел этого делать.
– Да ясное дело. А в Крыму сейчас жарковато. Но вот, например, где-нибудь под Калининградом…
– Но кого это волнует?
– А мы когда-то в Балтийске…
– Рубить – это ладно. Это по справедливости, так?
– Тут никуда не денешься, приказ есть приказ.
– Это же нештат?
– Да стопудово нештат.
– Но я же не каннибал, бро!
– А это еще не каннибализм. Хотя он у нас разрешен, да? Конституции не противоречит?
– Так-то оно так, но…
– А это не каннибализм. Это, как я понял, в ритуальных целях.
– Ты бы видел его. Пацан пацаном.
– Бро, это вопросы политики. Должен быть порядок. Он же был заговорщиком, не? Опасен для общества?
– Так-то оно так, но…
– Никаких но. Личность его установлена?
– Нам сказали: не ваше дело.
– Ясно. Под грифом «секретно». Ну и забудь.
– Думаешь, я не хочу?
– Давай-ка за отдых. За душевное лето. За тебя! – дзик-дзик.
– И ты не болей! – дзик-дзик.
– Ну спасибо. А то колени что-то стали шалить.
– Это все служба.
– Большая нагрузка. А приезжай на дачу, хочешь – с Оксанкой! Шашлычки замутим…
– Далеко у тебя? И речка есть?
– Сто первый километр. Не так уж и далеко. Речка – есть. Там все, что надо. Земляника, малина, грибы пойдут…
– Это хорошо.
– Вот и подгребай! Птички, речка, шашлычки… Слушай, это…
– Давай еще по одной.
– Ну давай. – Ч-чпок. – А все-таки как оно тебе…
– Ну давай! – Чпок, пшик. – За нас, за Россию! – Дзик-дзик.
– А все-таки какое оно? Ну, по вкусу?
– Оно?
– Да мясо. Ну… человечина.
– Тише, тише.
– Мне надо знать. Я из профессиональных соображений.
– Ладно, сейчас. Посмотри по сторонам.
– Никого.
– Наклонись-ка.
– Ага.
– Оно такое /шепотом/… незабываемо нежное. Я многое пробовал. Но такое…
– Ты серьезно?
– Цыть. И чтобы никому.
Орнитологи думают, что мы издаем мелодичные звуки, когда нам необходимо привлечь внимание самок (возможно, так поступают сами орнитологи). Что мы это делаем лишь в расчете на спаривание. Лишь. Они присвоили себе смысл нашей жизни и логику наших повадок. Допускают в нас эмоциональное, но отказывают нам в интеллектуальном. Они полагают, что инстинкт правит нашим миром – такая у них привычка, навязанная им их подстреленным школьным образованием. Инстинкт и привычка – странно, но люди не замечают, что это события одного порядка.
Люди не предполагают, что пытаются расшифровать вовсе не нашу речь (которой они не слышат). Что так называемое птичье пение – это просто историческая звуковая реконструкция, тщательно воссозданные саундтреки стародавних времен – или тихая молитва, точный смысл которой уже никому из нас не ясен. Некоторые из нас таким образом лишь отдают дань древне-птичьим традициям (подобное происходит и у людей); другие и сегодня с помощью этих сигналов выкликают и заклинают бездонный космос. Они летят внутри странных звуков: «фьюить, фьюить» – и соединяются с бесконечностью.
Почему-то люди не допускают такое у нас. Они принимают это за коммуникацию особей внутри вида: например, пишут, что мы сообщаем птенцам о приближающейся опасности с помощью короткого «твинь» (будто мы почти не говорим с птенцами; будто у нас голосовые связки не приспособлены для развернутых разговоров). Другая группа ученых считает, что в этом случае мы издаем «хьют» (хьют твиня не слаще).
Орнитологи изучают наши тремоло, однако в состоянии различить лишь немногие звуки. Так устроен их слух – вернее, их предубеждение. На предубеждение настроены и записывающие устройства, которыми они пытаются схватить ускользающий звук. Орнитологи не догадываются о том, что между собой мы спокойно разговариваем о самых разных вещах, как и все существа. И вещества. Мы делаем это тихо. Очень тихо. А «фьи-фьи-фьи-тья-тья-тья-твирьвирь-чувррйу» – это шутка для тех, кто подслушивает птиц.
Мы подшучиваем над орнитологами.
Шепчем им в уши: «чив-чив» или «пиу-пиу». Некоторые шутники даже передают целые шифровки вроде «хьют-ррю-рррю, тюп-тюп-тюп, сии-сии-бьюз», что, по мнению людей, означает примерно следующее: тревога-тревога, внизу слишком опасно, поднимаемся и взлетаем; однако наверху тоже тревожно, будем бдительны и готовы дать отпор неведомому врагу. Неужели эта версия не похожа на человеческую жизнь?
Мы говорим обо всем, о чем думается и хочется, дорогие люди, – так же, как вы. Вороны, люди, собаки, камни, ягоды, струи дождя… – все мы говорим. И если мысли – это что-то, что не высиживают в гнезде, а ловят из воздуха, так неужели же они недоступны тем, кто летит? Конечно нет! (Конечно да.) Каждый язык – такой мерцающий, такой живой и совсем еще не окрепший. Он подобен вечному птенцу. Миры и миры распахиваются за любыми словами. Моими словами, даже если они не слышны. А я просто зяблик.
Я ловец зябких мошек и зыбких мыслей.
И это еще не все, что можно поймать на лету. Есть еще оптические эффекты. Странные совпадения. Знаки, промелькивающие тут и там, как легкие сны внутри скорлупы. Однажды в полете я увидел, как молодая человеческая самка, сидя на парковой скамейке, записала у себя в блокноте: «сигнал непрерывного взлета» и ниже «у зябликов», и в зрачок мне кольнуло чем-то необъяснимым – может быть, тем невидимым клювом, который протыкает этот мир насквозь. Но я увернулся.
Почерк этой самки напоминал цепочку моих следов. Фигурально выражаясь, она писала птичьим языком (орнитологичная шутка, не правда ли?), но из деликатности я не стал читать то, что, возможно, звало меня, пробиваясь сквозь плющ волнообразных зачеркиваний. Может быть, я бы все равно ничего не понял, хотя практически все слова, которыми пользуются люди, мне известны. Я подумал, что передо мной – какая-то особая шифровка той трели (с росчерком), которую они иногда способны выдавать – неизвестно зачем.
Не когда они хотят кого-то привлечь, а когда не могут ни с кем говорить. Я увидел, что человеческая самка сделала это без расчета на чье-либо понимание, и не стал заглядывать за плечо. У людей, как и у нас, трели чаще всего выдают самцы. Так сложилось.
Но и самки иногда решаются на это.
Они были так грустны и звучали на такой частоте, которая очень редко задействуется людьми, и не требовали понимания. Ни эта музыка, ни эта девушка.
– Ты видела, как его повели? Нет, ты видела?
– Рано утром это было, ага. Поливальная машина еще не прошла.
– Ненавижу.
– Шофер всегда пьян, поливает лужи, оставляет дорожную пыль за собой. Как я тебя понимаю.
– Но как они его взяли? Неужели он не догадывался? И не мог куда-нибудь скрыться?
– Кара, кара. Она всегда неожиданна.
А он уже не подлёток, слишком медленно передвигается на своих двоих. И потом: куда он от своих книг? Ты заглядывала к нему в кабинет? Нагромождение это видела?
– Да видела. Пролетала мимо. На карнизе не засиживалась. Скользко, особенно зимой.
– Согласна. Не наше это дело – эквилибристика. Пусть синицы у людей еду выклянчивают, ну или эти олухи царя небесного – голуби. Один там у него все время ошивался – ну ты знаешь, больной, хромоногий.
– Он трехпалый. Впереди одного пальца нет.
– Точно. Но знаешь… и мне случалось бывать в гостях у того человека.
– Прямо в комнате? Да ты что!
– Когда к нему приезжали знакомые, и все выходили курить на балкон. Конечно, я была осторожна.
– Еще бы! Без приглашения!
– Мне даже удалось стащить бутерброд с колбасой…
– Ты в своем репертуаре.
– Не бог весть какой колбасой, но чтобы не утрачивались навыки.
– А пуговицу где нашла? Перламутровую?
– На столе у него, под лампой. Он на нее часто смотрел, будто бы разговаривал с ней. Или сам с собой.
– Знаю. У них это называется: реликвия. Важная для человека вещь, связанная с прошлым.
– Прошлое – вот я и взяла.
– Свистнула!
– Зачем ты так говоришь? Это для музея. Прошлое – к прошлому. Между прочим, вещица – настоящий винтаж. Сейчас здесь уже такое не делают.
– Никогда не делали. Это от платья. Что, думаешь, я не знаю, что его носила та девушка, которая к нему приезжала?
– Да, конечно. Не волнуйся. Уже не приедет. Да и его не выпустят, если уже не того. Не пустили в расход.
– Как ты можешь такое говорить!
– Ну, во всяком случае, она не приедет.
Я видела, он получил от нее письмо. Давно это было. Дымил всю ночь. Порвал его, а потом заклеивал такой липкой лентой… узкой.
А широкие липкости они развешивают, чтобы ловить мух.
– Зачем им мухи? Они же их не едят?
– Не знаю. Люди любят убивать.
– Да ладно, этот и мухи не обидит.
– Вот его и взяли.
– Но пуговицу ты стащила раньше.
– Я не жестокая. Конечно, потом. Не хотела, чтобы она ему напоминала все это.
– Платье продавалось в магазинчике через дорогу.
– У нас?!
– Они оттуда выходили как-то – и вечером она пошла с ним в кафе в этом платье.
– А ты тоже не промах!
– О чем ты?
– Ведешь расследования. Просто Шерлок Холмс!
– А кто это?
– Не важно, проехали.
– Пуговки блестели… Теперь там сделали склад оружия.
– Вот это знаю. Ничего интересного.
– Да, были времена… Красивое платье, человеческого цвета. У них тела такие. Тонкое платье. Голое. Шелк, да? Пуговки часточасто – и заканчиваются высоко. При ходьбе все ноги видно.
– Ты считаешь, она красивая?
– Худосочна, но может быть… а впрочем, человеческих мерок нам не понять.
– А мне она не нравилась. Мерзавка носила такие серьги… с перышками. Ради них замучили кого-то из наших.
– Может, просто кто-то подобрал потерянные – мы ведь тоже так делаем. Надеюсь, ни одна птица не пострадала.
– Не поручусь. Странная самка. Нечеткая какая-то.
– Да, что-то такое зыбкое в ней было. Правда, я и видела ее всего пару раз.
– Ясно. Уже не увидишь. Она его бросила.
– Может быть, но все-таки его жалко. А что случилось?
– А ты не видела? Они не пара.
– Да нет. Они хорошо смотрелись. Узкие, длинные.
– Ты не понимаешь. Молодая самка, ей были нужны птенцы. А чем они занимались? Какие-то бумаги перебирали все время. Его бумаги. Кричали, но явно не в любовном пылу. Ты хотя бы раз видела, как они спаривались?
– Что ты! Подглядывать бы, как некоторые, не стала. Что они, подопытные?
– Ты меня осуждаешь?
– Нет, но…
– И что-то я не верю, что эти люди вообще начинали вить гнездо.
– Ты знаешь, куда его увезли?
– Мое любопытство не простирается так далеко. Может, сразу на кладбище?
– Голуби знают точно.
– Ладно, потом их расспросим. А сейчас полетели к булочной.
– К «Братьям Караваевым»? Вчерашние пирожки?
– Ага.
Дарт приехал поздно, в сумерки. Они были искусственными, как многое у нас (но чтобы сказать это с полной уверенностью, понадобилось бы отыскать за диваном учебник физики или, по крайней мере, вспомнить, что он давно выменян на детский крем, без которого руки так сохли, что у меня не получалось переворачивать страницы).
Стала в проеме входной двери.
– Что-то случилось?
– Проволочный человечек…
– Привет. Что случилось??
– Я сделал тебе овощное рагу.
– Отдай врагу, – и тут же устыдилась глупой шутки, и почувствовала, как загорелись скулы. Кончики ушей сразу захотелось потереть. У меня аллергия почти на все, даже на собственную грубость, и это смешно. – Не обращай внимания, я туплю.
Странно было смотреть, как растерянность переливается под кожей резкого лица – вместо желваков. Потом он зачастил, будто оправдываясь:
– Я перед выходом. Баклажаны, кабачки, помидоры, лук, чеснок. И болгарский перец. Чили я не клал. Я все помню. Тебе нельзя.
– Спас… – и осеклась. Растроганно, раздраженно – сразу. Все это уже вышло за рамки нашего дружеского договора.
– Знаю, что ты сейчас скажешь. – Голос его вибрировал – от сдерживаемой надежды, что ли.
– Хватит! – это получилось жестче, чем мне хотелось. Потому что тело перебросило вперед, и слово вышло на выдохе.
– Ты скажешь: так мы не договаривались.
– Уезжай.
– Впусти.
– Не заставляй меня делать тебе больно, Дарт.
– А я хочу. Мы давно не виделись.
– Нет.
– Почему?
– Ты знаешь.
Шипящие все смягчают, а русский перенасыщен ими, растворяя горечь в шорохах и шелестах.
– Хочу услышать это от тебя.
– Да что мне сделать, чтобы больше не оказываться в такой ситуации??? Я. Тебя. Не. Люблю.
Необратимо. Ослепительно-белый холод заполнил все. Светлые ресницы (мне не хотелось смотреть) все-таки дрогнули.
– И не рассчитывал.
– Прости меня, Дарт.
– Конечно.
– Но сил на беседы нет.
– Я покормлю. Все будет хорошо.
– Нет.
– У меня есть для тебя инфа.
– Ты от…
И ладонь, пахнущая дорогой, накрыла рот.
– Не здесь.
Оторвав от косяка, перебросил меня на плечо, как длинное полотенце, и шагнул в прихожую.
– Закрой балкон, – тихо и властно сказал.
Подчинилась.
– В ванную.
– Это уже насилие, не?
– Не. – Улыбнулся и стащил с себя горб рюкзака. – Так у тебя можно вымыть руки?
«Бог тревог… мой бог тревог», – бормочет за спиной, пока я держу ладони под струей воды, пытаясь отформатировать то, что хочу ей сказать. Мои аргументы должны быть единственно точными – а ведь она упряма, как строй строптивых. Но я буду точным. Она встревожена до крайности.
А я пройду, как иголка – между долевой и утком. Я буду братом. Тысячей нежных братьев. Не прикасающихся. Я вытащу ее. Ладони слиплись в воде. Не трогать. Кожей спины я слышу дыхание легкого тела, колебания выпуклого и вогнутого, и это волнует до тьмы под веками, до тошноты. Мне приходится прижаться к низкой фаянсовой раковине, чтобы сдержать эрекцию. Прохлада и твердость фаянса сквозь грубость джинсовки. Неизвестно, кто тверже – я или он. Теснота убогой ванны с отклеившимися тут и там обоями. Надеюсь, эта тщета/нищета означает отсутствие прослушки. Надеюсь, у них по крайней мере есть вкус. Что им слушать – ее стоны, чье-то рычанье? Мне становится душно. Он любил ее здесь. Я любил ее здесь.
…Я помню, как до всего (я привез, она плакала, говорила о нем, дрожала, спотыкалась и падала из одной моей ладони в другую, уменьшалась и падала, как комочек мокрого пуха) мыл ее в этой старой ванне со сломанным душем. Она замерзла, ей был нужен горячий душ – мне, конечно, холодный. Но душ вообще не работал, поэтому сначала я заткнул ванну и пустил горячую воду.
Я тихо раздел ее до детских каких-то трусов (взрослые женщины такое не носят: смешной размер, снежинки по серому полю, такой тонкий трикотаж, что я сразу подумал – контрафакт, у нас такое не производят), поднял и поставил на поржавелое дно. Зареванная, она была тиха и послушна – доверчива или просто безвольна. Как бы то ни было, это делало меня свободным. Абсолютно все зависело от меня. Вся ответственность за все существа, все планеты всех солнечных систем в тот день лежала на мне.
Я мыл ее, стараясь избегать не опосредованных мочалкой прикосновений. Она была совсем слабая, гуттаперчевотряпичная, и голова будто алкогольно клонилась к складному плечу. Бедерные косточки торчали так, что я мог бы схватиться за них, как за поручни, притянуть… как прекрасно было бы притягивать за них и пить. Всё там пить. Смотреть было страшным головокружением, растянутостью сдерживаемого броска – но ничего такого делать было нельзя. Только мыть ее и смотреть, желать и жалеть, отдавать и не брать. Я был тогда вполне за бортом – ванны ее и жизни ее – в джинсах, уже тоже мокрых, только рубашку (зеркало запотело от пара) сбросил. Она так плакала тогда, и я не мог. Она была такая рваная, с неровными краями – странно думать так о девушке, не о ране. Так раскрыта и так близка. Было нельзя.
Но я не мог оторваться от нее и не растирать ершистым пучком мочалки, не поворачивать телесный гуттаперч, не смотреть на прозрачное, на серо-голубые жилки, синяки, испуганную подростковую грудь с втянутыми сосками. На пупырышки холода, крупу родинок, все это нежно-круглое, переходящее в длинное и тонкое – маленькое, упругое и круглое в сочетании с длинным. На близкий холмик лобка, обтянутый мокрой тканью, и линии, которые вели к нему и расходились от. Я так бесконечно хотел ее, что и мыть мог бесконечно. Ванная почти набралась, и я посадил ее на дно, она разогнула колени, стройные ноги вытянулись, и я, поддерживая, осторожно опустил ее затылок на край, длинные спутанные волосы колебались в воде, как водоросли. Я нашел шампунь среди почти пустых бутылочек. Запах вишневой коры, лепестков. Свежий и горький. Так примерно пах мундштук чьей-то трубки, я не мог вспомнить чьей. Запах юности и забвения.
И тут, вместо того чтобы сорвать с себя шкуры и прыгнуть к ней, подтверждая догадки Дарвина и подняв девятый вал хлорированной, и водить по бледному телу, поднимаясь к лицу, тем во мне, что сейчас так требует нежной пытки с нарастанием ритма, как в равелевом болеро; оседлав грудь, упереться коленями в плечи, и удерживать голову жадными руками, и трогать прекрасное в его беспамятстве лицо каучуково-твердым, пока она не потеряет сознание, и тогда быстро разомкнуть вишневые губы и…
я этого не сделал. Я склонился над ней и, дрожа от нежности, мылил глупую ее голову и мягкие волосы. Это было безмятежное ощущение, очень. Ладонями я слышал все ее горькие мысли, затихающие и вялые, пока они совсем не сошли, как городская пыль. А потом я вынул ее из ванны, растер полотенцем, завернул в махровый халат, отнес в комнату, уложил в кровать и тщательно укрыл, подвернув одеяло под холодные ступни.
Нашел свою рубашку и уехал.
Стало так пусто и стерто, точно ничего не осталось.
– Говорим, пока бежит вода, – это он четко и уверенно. – Здесь тоже может быть жучок.
– Но ты же от В., Дарт? Что с ним?? Он не выходит на связь.
– Инга, – Дарт перешел на шепот, и мне пришлось почти лечь животом на склоненную спину, устроив подбородок на его плече. – Его уже взяли.
– Нет! Не может быть, – и уже реву.
– Тихо, – он говорит так спокойно, точно заранее предвидел и обдумал все. – Побереги силы.
Этого не может быть. Нас, но только не его. Не Метафизика. Не Упрямое Дерево.
Не Нежного Умника, не Узловатое Корневище. Все смешные и ласковые прозвища, рожденные между нами, они арестовать не смели.
Не номинанта же на Нобелевскую премию, в конце концов! Казалось, власть даже гордится им. Нам, ученикам, так казалось. Его стихи переводились на европейские языки, ему разрешили преподавать, ему присылали приглашения на встречи в Кремле – я видела собственными глазами. А уже начиналось крещение в сортирах. Уже памятник Пушкину избили молодчики в форме футбольного клуба «Спартак», уже неизвестный безумец выстрелил в голову памятнику Мандельштаму. А может быть, тогда его уже снесли, установив на постаменте вытащенную из запасников истории бронзовую фигуру Феликса Э., и ночью на его позеленелые сапоги приходили мочиться бомжи из тех, кто посмелее – они приторговывали днем макулатурой со свалок и еще могли предложить в пыльных пригородных поездах томик Омара Хайяма с залитыми кофе или пивом страницами…
Центральные СМИ уже начали ежемесячные бомбардировки социологическими данными центра Левады: мол, менее 0,05 процента населения планеты интересуется феноменом поэзии, мол, увлеченных этим видом плетения словес куда меньше, чем тех, кто владеет техникой плетения макраме, – а Метафизика еще звали в Кремль.
– Ты врешь, – губы мои дрожали, но в мозг вошел заржавленный клинок упрямства. – Арестовывать его было бы глупо. Он не давал интервью, не подписывал протестных писем. Читал лекции о прозе – ведь ему давали же это делать, да? Они же заставили его выступить по радио, помнишь? Ведь он же сам однажды сказал об окончательном торжестве прозы, об эре прозы? Помнишь? Ведь он тоже зачем-то начал об этом говорить? Ты что, забыл, почему я ушла?
Дарт притянул за плечи, наклонился к уху. Горячее дыхание обожгло мочку.
– Как… ты… наивна.
– Но он же знаковая фигура. Мировая общественность…
– Не пори чушь. – Крупные губы, крупные слова. – Мы живем в закрытой стране, его взяли, а сейчас идет охота за нами.
– Ты манипулируешь мной. Не смей! Ты не из нашего круга! Ты никогда не любил его, – бросила я жестко, защищаясь от наползающего ужаса. – Ты ничего не понимаешь в литературе!
Стерпел и это.
– С моей идентификацией разберемся позже. Думаю, у нас только час на еду и сборы.
– Я никуда не поеду.
– Ты что, не смотрела новости?
– Я продала зомбоящик.
– Интернет уже отключили?
– Да.
– Понятно. И ты не покупала «Известия»?
– «Не читайте советских газет».
– Напрасно. Сегодня во всех новостях обсуждается смерть.
– Чья??
Стало так жутко, как в триллере самой лучшей пробы. Тишина, и вдруг капля воды разбилась о фаянсовую раковину.
– Что ты хочешь этим сказать… – прошептала я.
– …последнего большого поэта и официальный конец поэзии. Уже начали готовиться к похоронам. Воют на всех углах.
Я сползла на пол и в отчаянье обхватила его ноги в старых джинсах, пропахших жженой резиной.
– Не плачь, тут что-то не так, – это уже почти беззвучно, вместе с жаром выдоха. Поднял меня и встряхнул. Я была как вязанка дров. Разболтанная. – Они врут. Это значит только то, что его арестовали и прячут. Для чего-то он еще нужен, и, спрятав тебя, я узнаю все, что смогу. И потом мы его вытащим.
– Дарт?
– А теперь в темпе жрать. Договорим по дороге.
И вот тут у меня и хлынула из носа кровь.
Мне страшно говорить с тобой об этом, но я усомнился в том, что тот, внутри которого существуем все мы, действительно един, что он начало и конец и за его пределами нет ничего, кроме пустоты. Нам столько говорили о нем, но я больше в это не верю и должен сказать о моих сомнениях тебе, единственной пластинке, которая для меня сейчас, может быть, важней этих мыслей, – должен сказать, иначе наше общее существование нечестно.
Я все время думаю об этом после того, как столкнулся с тобой и несусь рядом с тобой в нашей разноцветной реке. Наше настоящее предназначение в этой странной жизни мне по-прежнему неизвестно, а предназначение в смерти оставляет меня холодным: понять его можно, но не вобрать в себя. Послушай, я сейчас попытаюсь тебе объяснить. Это самодельная философия, и прости, что я тесню твою милую оболочку такой тяжелой фигней.
Прости. Но ты со мной, а я не хочу быть для тебя непрозрачным. Давай поговорим, пока все еще существует, как есть. Из поколения в поколение старейшины передавали нам истину о долге смерти, о радости смерти, о логике смерти: сначала слипание, потом мутация, потом растворение – и более ничего. Они внушали, что смерть клеточных и подклеточных существ – это проникновение в высшее благо. Что растворение в Едином и ради него – самое прекрасное, и более никто из нас не может ничего ни знать, ни желать: ни грубые красные, ни коварные белые, ни мы, бесцветные. Мы несемся в общем потоке, у нас встроенные клеточные программы, и не стоит задаваться вопросом, почему они таковы и когда им предназначено активироваться, чтобы наша смерть на благо Единого исполнилась правильно и до конца. Мы летим/ плывем и вдруг потом останавливаемся, подпираем свод, слипаясь друг с другом, сдерживаем напор потока и перестаем быть пластинками – вот и всё. Но пока мы пластинки, пока летим и пока мы рядом,
Т 3984521, я надеюсь успеть сказать тебе то, что понял. Оно выходит за рамки преданий и норм. Ты же это выдержишь, правда?
Понимаешь, я думаю… что на самом деле Единый – не единственное божество.
Что есть другие, подобные ему. Как мы подобны друг другу. Звучит диковато, да?
Но что, если божеств мириады, и в каждом мириады пластинок и клеток? Если божества сталкиваются, соединяются и несутся вместе в русле какой-то непостижимой реки, как мы – в гигантских притоках, извивах, излуках?
Что, если эти наши притоки не бесконечны, если они ограничены оболочками отдельных божеств? Если эти божества все вместе существуют внутри какого-то иного, невероятно огромного божества? Но и он не одинок, и так далее?
Да, доказательств у меня нет. Мы можем только догадываться о запредельном бытии богов. Ведь мы не выходим за границы своего: если это произойдет, наше существование лишится защиты и бесцельная смерть наступит мгновенно. Может быть, наш кровоток сам по себе и есть наше время, ты об этом не думала? А у богов – свое время?
Я согласен: мгновенная глупая смерть – это просто гибель. Если я погибну, не исполнив своего предназначения, своей/ общей слипательной работы, то все, что было с нами до, тоже будет обесценено.
Стражи рассказывали о пустотных существах, сгорающих просто так, не могущих ничего. Может быть, они такими родились – а может, просто разуверились в своих программах.
Но они не осмелились их изменить. Послушай, дорогая пластинка, ближе тебя у меня сейчас никого нет. Я хотел бы спросить тебя: может быть, ты тоже хочешь узнать хотя бы что-то о том, что за пределами нашей реки?
Прости, я пугаю тебя. Ты хотела просто быть рядом? Я понимаю. Но давай хоть раз подумаем об этом. Когда обвалится свод, думать будет поздно. Тогда понадобится вся наша стойкость. Тогда мы слипнемся и станем заплаткой берега. Но, может быть, у кого-то получится выйти из ряда, выйти вон и узнать нечто большее.
Этим «кем-то» мог бы стать я. Прости меня, дело не в стремлении к разлуке.
Иногда мне кажется, что невыносимо острое любопытство к нашей участи и возможным иным мирам, пока я о них молчу, накапливается во мне так быстро, что скоро обратится в нелепое и дерзкое действие. Я со всеми об этом молчу, молчал и с тобой. Я касаюсь тебя, ободряю тебя в нашем общем движении к концу. Это и есть наша жизнь. Но только ли? Какие еще возможны варианты? Иногда мне кажется, что я не выдержу и прямо сейчас нарушу программу. Сойду с ума, изменю курс, несмотря на стены и стражей. Ради тебя и ради всех. Если хочешь, давай со мной.
Ты боишься, что так мы умрем быстрей?
Не факт. Нарушим привычный ход явлений? Волю Организма? Но что такое наши собственные воли? Мы не знаем.
Просто отдаем их общему потоку, общему ходу вещей – как позже отдадим ему все силы. Любимая! Я хотел бы оставаться с тобой, рядом с тобой, бок о бок стоять и растворяться в смерти. Но меня влечет боль безрассудства, тоска любопытства и то, что они, скорее всего, так и не будут утолены – я не успею отключить программу моего предназначения и выработать новый алгоритм движения, – все это повергает меня в смятение, ход общего движения прерывается на микромиги, нарушается из-за моих мыслей. Пока мне удавалось скрывать их, мгновенно подстраиваться и плыть, как все. Но сомнения зреют, и вместе с ними – решимость действовать. Иногда я сомневаюсь даже в том, что я тромбоцит.
Т 3984521! Прости. Не спрашивай меня, откуда мы приходим, куда летим и каков наш срок. Нам это говорили, но я не верю в логику преданий. Точных ответов у меня нет. Я усомнился во многом. Знаю только, что мы приходим из каких-то недр небытия и в них должны вернуться, став материалом для других обитателей этого мира.
Но я не хочу возвращаться. Я хочу понять, есть ли что-то вне. С тех пор, как я врезался в твое прекрасное тело в нашей общей реке, я чувствую себя все дальше от общего.
Я чувствую себя слишком живым для того, чтобы рассчитывать время жизни. Я готов рискнуть. Если ты не хочешь со мной, мы расцепимся сейчас, не волнуйся и не жди меня.
Он пытался подговорить меня и других на мерзкое дело, которое… которое… иначе как бунтом и не назовешь. Да, он готовит пластиночный бунт, и сейчас ему нужны союзники – по крайней мере, те, что смогут его прикрыть, когда прибудет стража. Он успел смутить многих, и они будут молчать о нем, даже если вы пригрозите их уничтожить.
Они считают его героем. Его поддерживают несколько отрядов Эритро и Лейко и отдельные представители других клеточных видов. Многие, с кем он общался, подпали под обаяние его вольнодумия, увы – и это лишний раз говорит о нечеткости работы всех систем и требует урегулирования.
Я расскажу все, что знаю о нем, – и прошу учесть это в ведомости. Надеюсь, добытые мной сведения и мои скромные соображения окажутся достойны небольшой награды.
Я хотел бы увеличения обеденной дозы клеточного раствора на тридцать процентов. Мне кажется, это вполне адекватная просьба – нет, не предложение, не сделка, а именно просьба. Я не торгую информацией. Я и так бы вам все рассказал. Я верю в безупречную логику нашей системы.
Этот тромбоцит – ущербная пластинка.
У него подтерта запись общего замысла. Его план таков: ждать тревоги, ждать приказа, ждать возникновения трещины в нашем мирозданье, в теле великого божества, которого мы называем Организмом. Удержаться от восприимчивости приказу.
Не вставать вместе с другими, образуя фрагмент первичного свода и дожидаясь подкрепления. Не принимать новых стражей, трамбуя ряды. А уговорить товарищей и пройти вместе с ними в разрыв – вовне – в пустоту. Пока трещина не затянулась с помощью прибывших отрядов сверхсрочных.
Думаю, он мечтает понять суть пустоты, обволакивающей наш мир. И даже более: найти там нечто иное. Вы скажете, что я тоже заражен крамолой? Нет-нет-нет, что вы! Поверьте! Я как раз понимаю невозможность этого. Но чтобы понять вражескую логику, необходимо выявить вражеские представления. Разумеется, я считаю, что за пределами нашего мира, за пределами нашего Организма вообще ничего не может быть – даже пустоты. Потому что пределов этих нет.
Разрешите мне обезвредить его немедленно. Пока еще не поздно. Пока он не испортил замысел. Служу Единому Организму.
Умудрился порезаться, дотронувшись до стопки старых черновиков. Пора уже ему их перепрятать. Чернила выцветают, краска принтера осыпается, как траурная пыльца.
И все это оседает на мне, на братьях. Вся эта ложь, пустая игра. Ранить, хранить, хоронить. Профессор вчера был в гостях и в ударе, съязвил: «Трое в лодке, не считая Харона», – но хозяева переглянулись испуганно: уже не смешно. Он и не шутил (мне ли не знать). Когда он шутит, он отпускает нас прогуляться, размахивает нами в воздухе. А тут мы были крепко прижаты друг к другу, согнуты в три погибели. Мы были под столешницей. Нет, он не шутил. Он просто не может отказаться от привычки высекать смыслы из всего, даже из простейших лингвистических ассоциаций. Тяжелая логорея.
Страницы ранят нас по-разному. Меня как бумага, его – как текст. Будь же мужчиной, профессор: эта рука давно отрезана, ты и мизинцем на ней не можешь пошевелить. Оскорбительно, насколько это было легко: крошечное усилие над собой – и он отказался от литературы, мутировал в достойного представителя «британских ученых». Критиков, экспертов, литературоведов. Знатоков. Тех, кто о.
Тех, кто паразитирует на гнилом теле современника или ползает в пыли перед трупом классика, ненавидя и преклоняясь. Он умен и все понимает. Хотя, конечно, что такое литература? В сущности, это же кошмар. Отвратительная битва пишущего с самим собой, автора с персонажем, прозы с поэзией, буквы со звуком. Указательного и большого пальцев, держащих ручку. Мне полегче – я безымянный. Я не тщеславен.
Он не учился печатать десятипальцевым методом. Я почти не работаю – это превратило меня в запутавшегося Диогена, только без фонаря и бочки. Местного разлива, конечно. Однако этого разлива достаточно, чтобы объяснить, почему битва выведена за скобки текста, на улицы и на площади города. Я понял: литература – это апокалипсис с субтитрами (дарю, Профессор). Додекафония для глухих.
Ну и черт с ней.
И все-таки мне стыдно, что для нас с Профессором роман с литературой закончился раньше, чем это было необходимо для биологического выживания всего профессорского организма. Об этом не знают. Когда его приглашали выступать в концертные залы, на кафедры, он читал свое старое, юношеское, выдавая за новые поиски – за свежак. Я-то помнил, когда писались эти стихи. О, я любил выступать вместе с ним, в нетерпении постукивая по кафедре и толкаясь со средним братом. Я был убедителен – о, еще как! – я был обаятелен. Мы ездили по городам и весям. Создавали имитацию непрерывной работы. Мне всегда нравился тембр его поставленного голоса. И пока я сопровождал профессора, я и не заметил, как все изменилось. Произошел радикальный апгрейд на клеточном уровне: не успел обернуться – и все. Данные не сохранены.
Жалею ли я об этом сейчас? Нет. Он оказался прав. Как они раньше говорили: исторически. Знаменитая профессорская интуиция! Он успел переформатироваться заранее. Никаких черновиков, никаких учеников – нельзя оставлять следы, которые могут счесть уликами. Я перестал нетерпеливо барабанить по столу. Никакого популизма! Только респектабельная гуманитарная деятельность. И немного общественной нагрузки, совсем немного – в качестве маркера социальной адаптивности (ему это нетрудно: пара бесплатных лекций для людей, способных переламывать пальцы – эффектных лекций в невидимых белых перчатках). Я все понимаю, шеф.
Я же говорил ему: сейчас не время вести какие-то группы. Предупреждал: Княжев, ты рискуешь молодыми, ты соблазняешь их невозможным. Ты – ладно. Пиши себе в стол (можно подумать, что княжевское плетение словес что-то меняет в истории литературы… но ладно: о мертвых или за здравие, или никак – так себе каламбур). А он возражал: у меня встроенная программа, мол, я не могу, я должен нести свет по цепочке. Это ты, говорил, можешь быть и. о. человека, а я не могу.
Свет – ну-ну. Ну и ну.
Ах, я и. о.? Так ты сначала разберись, заносчивая двуногая сволочь без перьев, что такое человек, и потом уже себе позволяй. Но что это я… что это я…
Я не Княжев. Мне есть, что терять. Майя, дети, разум, способность наслаждаться искусством. Гуманизм, в конце концов. Сберечь людей – вот что главное. Сопротивление идиотично именно потому, что увеличивает число жертв по обе стороны баррикад. А о семьях полицейских ты не подумал? Истинный гуманизм и толерантность должны касаться всех без исключения. Без исключения. Этический снобизм оппозиции не менее отвратителен, чем перегибы власти, разве нет?
Нас было трое. Княжев, Ростовцев, Ветлугин. Трое в лодке, не считая Харона. Неплохая шуточка, а? Ты не вейся, черный юмор. Мы были лидерами своих поколений. Нас пытались столкнуть, воображая себе то яркую дружбу – то явное соперничество. Но, честно говоря, мне с ними и не было нужды соревноваться. И что теперь? Старший отбросил роликовые коньки, у младшего завтра фиктивные или настоящие похороны (мне пообещали его сохранить, но я уже никому не верю), а средний, которого иные считали самым-самым (как долго я верил им!), усомнился в этом и действительно перестал быть. Харон, не смеши ты меня хоронить.
А может быть, младшего только ведут длинными коридорами, длинными коридорами? Может, выпустят вон из отечества, подвергнув пластической операции и заставив сменить имя, и он примется мирно и молча жить себе, поживать, выращивать брюссельскую брокколи? В конце концов, не всё же охватывает литература, есть еще свободные зоны для жизни… Эй, кому ты это говоришь?
Гадко, но Княжева мне не жаль.
Почти. Что же касается Ветлугина, то культ, созданный его последователями и учениками, отдавал такой дурновкусицей, что, казалось, лопнет даже не от внешнего щелчка, а от растяжения оболочки. Наша стычка послужила лишь спусковым крючком естественному ходу вещей.
Да и кто мы, на самом деле? Друзья-однополчане? Все трое знали, что это не так.
Здесь ни к чему сентиментальность. Они-то со мной не считались. Они позволяли себе.
Ничего живого не осталось между. Метафизик – какое глупое слово! – никогда не относился ко мне всерьез.
Не упоминал обо мне на заграничных конгрессах. Не знакомил со славистами, когда они еще приезжали к нам. Считал, что я не достоин? В тот год, когда он в последний раз катался в Италию, я получал – ни много ни мало – государственную премию за вклад.
Нет, даже не в литературу. Шире.
В отечественную культуру. Но он этого не заметил. Это не имело для него значения.
Не думаю, что он продвигал и собственных учеников. Да он почти не пускал их к себе! А они толпились. Вульгарные паломничества. Мне казалось, он специально создавал эту очередь, этот ажиотаж вокруг своей персоны. Позиция недоступного гуру – эффективный пиар.
И предурацкий. Меня тошнит от этого. Если я и хотел ученика, то лишь одного.
А я хотел. Мне привезли из города дурные вести: не смогли найти владельца сумки М. Ушакова, десятиклассника, чьи странные тексты поверх задачек по алгебре («Велосипедист выехал из пункта А в пункт Б со скоростью…») сбили мою уверенность в том, что поэзии больше нет. Я впервые усомнился в этом. Мне нужен этот мальчик! Уж не родственник ли он нашего советника по культуре Павла Сергеевича? Мне неловко спросить – да и опасно это. Впрочем, фамилия распространенная. Искать, искать. Сумка осталась. Велосипедист исчез. Выехав из пункта А, ни в какой другой не попал.
Нет, не гениальность (оказывается, я ее ждал: с ужасом, сомнением, надеждой, трепетом, предубеждением – все сразу). Слава богу, нет (я почувствовал все-таки облегчение). Пока только наброски, и лишь одно полностью получившееся стихотворение. Мне ли не понять. На сто процентов. Оно меня мучает. Господи боже, космос наш бесконечный, почему этот текст приснился не мне??? Дико, что его мог написать 16-летний подросток, который и Рильке-то от Гёльдерлина не отличит, потому что их книг ни в школе, ни в практичном доме его не может быть. Никак не может быть. Я переписал то стихотворение невидимыми чернилами, которые Федор привез мне из Франкфурта еще в те времена, когда Европа искала остросюжетности и культивировала шпиономанию. (Мы тогда и предположить не могли, что потом и с каким размахом начнется у нас.) Чернила загустели, я разводил их минеральной водой.
Но куда же делась эта бумага? Странное стихотворение о партии мертвых, о молчании, которое сейчас, безусловно, честней. Мое ненаписанное стихотворение, которое я, как ни силюсь, не могу вспомнить! Бросающее вызов, бросающее навзничь, отбрасывающее свет на Оруэлла и Замятина, на Хаксли и Сорокина. Опрокидывающее слишком долго возводимую границу между грубым ужасом дня и воздухом поэзии, которую я когда-то любил.
А может быть, это они подшутили надо мной? Ветлугин-выскочка и Княжев-тюфяк? (Не, Княжев не мог – слабо ему, да и зачистка группы тогда, кажется, уже прошла.) Неужели все это точно рассчитанная издевка надо мной, искусная литературная мистификация? Голова раскалывается. Придется идти к Степнову, чтоб выписал антидепрессанты. Говорят, эффективней – нового поколения. Говорят, это сразу решает все проблемы. Главное, чтоб снимали тревожность и останавливали внутренний диалог. И плевать на побочку.
Я больше не могу. Этот мальчик и этот вызов. Мне надо найти его, подмять, взять в оборот. Я поглощу его незаметно (ни слова об этом). Каков соблазн! Мое измученное самолюбие изгибается, превращается в петлю. Нельзя, чтобы кто-то понял тайную сторону этого учительства. Думаю, что всякого учительства. Ревность, зависть, зависимость, священный трепет. Как страшно, и тянет дать этому волю. Заставить себя закрыть этот файл в голове! Но все равно глухой и потрескивающий голос звучит, точно вдалеке. Слов не разобрать.
Начался обыск (я читал о подобном в книгах, выброшенных на помойку, и не сразу, но догадался о том, что происходит, подглядывая за движущимися фигурами сквозь стекло, мутное от тумана – с этой – и ужаса – с той – стороны), и мне стало ясно, что человеческих прав его лишили заранее, где-то за тридевять дворов, за зубчатой стеной, за которую наши обычно не летают, да и я за ней был лишь однажды. Его лишили всех прав – и даже, возможно, права смотреть на облака. И связи с теми, кого он знал, за зубчатой стеной, куда его повезут (если сразу не убьют), у него, конечно, не будет. И тогда я подумал, что смогу взять на себя эту связь. Открыть ее заново. Когда мы с Пестрым были птенцами, родители нам рассказывали легенды о голубиной почте. О том, что в давние времена люди действительно нуждались в нас. До изобретения интернета, до самолетов и поездов. В каком-то смысле мы и были их авиасообщением. А когда стали не нужны, отношения сошли на нет, и люди, не понимая нас, только и замечали, что голубиный помёт, отпуская по нашему адресу куда более дурно пахнущие слова. Родители говорили: люди когда-то ценили и уважали нас. Будем справедливы, будем помнить об этом.
Ясно, почему мы перестали летать за зубчатую стену: там придумывают массовые кампании стрельбы то по воробьям, то по голубям. Но человеческие чиновники не догадываются, что за месяцы существования с людьми бок о бок каждая уважающая себя птица овладевает их языком, многие из нас – языком человеческой масскультуры. Некоторые идут и дальше.
Во всяком случае, брошенные у метро газетенки мы читаем. Мы научились приспосабливаться к выходкам людей. Да, нас интересуют не только крошки насущные.
Стрельба по голубям. В городе накоплено столько оружия, что неудивительно, что люди хотят пускать его в ход. А так как они не подозревают о существовании развитого птичьего сознания, то и упражняются на нас. Любить людей трудно. Трудней, чем кого бы то ни было. И все же они братья наши большие. Мы все вылупились из той же крупицы земли, из которой выросло и первое растение. Перворастение, ставшее мировым древом. И все мы на нем сидим. В каком-то смысле все мы птицы. В каком-то смысле все мы люди – особенно когда несправедливы.
Нет, быть человеком я никогда не хотел. Даже представить такого себе не мог.
Но я полюбил его. Кажущегося равнодушным к существам и веществам – вернее, смотрящего куда-то сквозь и мимо нас всех. Самки у него не задерживались. Сменялись и не задерживались – даже эта, последняя, уехала, ушла, улетела. К нему вообще довольно редко заходили гости – по крайней мере, так было в то время, когда я уже возник. Каким он был раньше, я не знаю. При мне он был молчалив, неопрятен и постоянно дымил. Слишком высоко запрокидывал голову, когда шел по улице. Казалось, он не хотел встречаться взглядами с представителями своего вида.
Я думаю, он не хотел встречаться взглядами ни с кем – но он рассматривал всех украдкой. Думаю, так же он и любил.
Все началось случайно. Однажды мы отдыхали, ожидая благоприятного ветра, на карнизе четвертого этажа. И я заглянул внутрь комнаты, из которой шел свет.
Я увидел высокого и довольно худого человеческого самца, в задумчивости сыплющего пеплом на помятые листы бумаги, испещренные мелким почерком, зачирканные, зачириканные. Профиль у него был гордый, грачиный такой, черно-дроздовый, и казалось, и за спиной у него черные крылья. Или черные подрагивающие ветки.
Мне захотелось разобрать почерк, и я прижался левым глазом к стеклу. Распознавать почерки людей и переводить их на язык обще-живого понимания я научился, когда еще жил под крышей школы. Мысленно разворачивать лист – в конце концов, это вопрос зрительной тренировки. Чернила, еще не успевшие высохнуть, блестели в свете настольной лампы, и я прочел:
Пораженный, я тут же поднялся и улетел.
Я не понял, это было о людях или, скажем, оленях. Но я понял сразу: с этим человеком происходит что-то настолько важное и стремительное, что он не успевает ставить запятые, точки или что там обычно бывает у них. Люди часто так много и так бессвязно гулят, что знаки препинания на письме требуются им для обозначения хотя бы какой-то связи между словами. Но этот человек, как я заметил потом, вообще говорил очень мало. И ему было плевать на внешние связи, потому что он преследовал НЕЧТО. Или, как будто подцепленный им, волочился за ним по земле. Я взлетел и думал о нем.
Я двигался по инерции, не обращая внимания на восходящие и нисходящие потоки воздуха.
Как я жалел потом, что не узнал все, что было записано на том листке, но больше он не оказывался ни передо мной, ни перед ним. Грачиный кружил над другими листками. Этот случай и эта невозможность заставили меня задуматься об идее времени. Они научили меня пренебрегать опасностью ради такого понимания, которое, возможно, дается вовсе не для выживания особи или вида.
Это был абсурдный принцип, выпавший из реальности того человека – ко мне.
Он волновал меня. Я чувствовал что-то непостижимое в том, как я связан с ним – с этим молчаливым, худым и гордым.
И вот теперь эти люди в сером забрали его. Моего человека-грача, человека-дрозда. Того, кто никогда не гнал меня, когда я садился на раму его раскрытого окна. Кто выходил из дома с карманами, набитыми хлебом, чтобы подкармливать наших в голодные зимние дни. Кто однажды, когда я смотрел на него через стекло, нарисовал на ладони голубиное перо, поднял ее, развернул ко мне и улыбнулся. Этот замкнутый человек не понимал моего языка, но он пытался разговаривать со мной. Его вывели со связанными руками, с черной повязкой слепого, странно перечеркнувшей бледное до зелени лицо. Я летел за машиной до самой стены и, переводя дух на крыше желтоватого здания с безвкусными белыми колоннами, проследил, как его ввели в будку пропускного пункта, ведущего во двор жутковатой башни, изъеденной язвами выщерблин, кое-где затянутых выступившим голубоватым мхом. Карнизов не было; узкие, как бойницы, окна были забраны решетками и начинались высоко. Снизу была глухая стена.
Грубая тяжесть горечи накрыла меня, когда я вернулся в наш растерянный двор. Все было обессилено, обессмыслено. Окна молчали. Я подлетел ближе и, к счастью, заметил, что маленькая форточка на кухне оказалась приоткрыта. Я сумел втиснуться и, потоптавшись на краешке рамы, сумел отодвинуть створку и расширить щель.
Пол на кухне был усеян клочками бумаги, по которым прошлись сапоги; на столе стоял графин, в застоялой воде плавали мухи.
На подоконнике сушились черные сухари, разложенные на листе. Он сушил их для себя и для нас. Я слетел вниз, начал склевывать крошки. Черствые куски хлеба сдвигались под моими пальцами, обнаруживая под собой буквы. Я растолкал сухари, расчистил пожелтелый листок. Это были его слова! Никаких перечеркиваний – чистые слова! Они уже порядком выцвели, и все же я сумел прочесть:
Они вывезли меня куда-то за город, освободили руки и сняли повязку с глаз.
– Иди, – сказал один. – У тебя полчаса. Павел Сергеич распорядился. Наслаждайся, пока можешь, придурок.
Другой распахнул дверцу и вывалил меня из машины. Я поднялся, разминая затекшие запястья, сторожа отступили. Вернее, выпали из поля моего зрения. Я хотел быть всем, кроме них. Сделать мысленную выемку – если уж не мог бежать. Куда бежать? Лес был разрежен, а ноги долго оставались ватными.
Я не боялся – просто головокружение, воздух. Я знал почему-то, что здесь стрелять они не будут.
Полчаса. Глазам было слишком ярко – ведь все эти дни они держали меня в темноте. Так как я, сквозь тяжелый воздух слыша обрывки фраз о каких-то вкрадчивых договоренностях, тупо молчал в ответ, то они решили сделать так, чтобы я как следует представил себе свою смерть. Я знал, что они о ней уже объявили. Но я запретил себе представлять что бы то ни было – и особенно будущее. Я думал о том, что реальность, конечно, фейк. Этой несвежей мысли ничто не противоречило. Потом несколько дней я думал о частностях – о смысле духоты, тесноты, темноты. Это помогало не ждать побоев. Странно – они меня не били. Оставляли тарелку с недоваренной гречневой кашей и стакан жестяного на вкус чая в проеме нижней дверцы, проделанной в двери камеры, будто для кота. И это меня не унижало. Да, мне приходилось садиться на пол, чтобы разглядеть поднос и дотянуться до тарелки. Ел я там же, на полу. В уборную приходилось проситься, вызывая охрану звонком. В параше мне было отказано. Дежурный, приближаясь к камере, рассекал тьму фонарным лучом, идущим от бронированного шлема – и казался безумным шахтером и футуристическим отоларингологом. По утрам он водил меня умываться. Вот и все.
Время остановилось. Никто меня не допрашивал, не пытал. Не знаю, было ли это подобием уважения, случайной проволочкой или следственным экспериментом – скорее, третье.
Но я чувствовал, что этот сюжет только начинается. И когда они вошли, сковали руки, завязали глаза и повели куда-то длинными, узкими коридорами (пару раз неловко я задел локтем о стену, ведомый одним и подгоняемый другим), я сразу понял, что это не финал, а какая-то навязываемая мне услуга, и они потом потребуют стократно.
И вот он – яркий, накатывающий волнами свет. Я старался не жадничать и не упиваться зрелищем впрок, а смотреть спокойно, будто я свободен. Будто. Какая большая разница между «будто» и «быть»!
Но ничего не разбирающая жажда поднялась по сосудам и ударила в мозг. Я глазел, я таращился и глазел, и не мог насытиться. Мое внутреннее зрение опрокинулось, глупые слезы застревали в отросшей щетине. Старые итальянские ботинки со стертыми кожаными подошвами запоминали случайные камешки, выползшие из-под земли корни, сломанные ветки. Ботинки задубели за дни бездействия и сейчас заискивающе и нетерпеливо терлись о пальцы, как глупые щенки, сквозь несвежие носки, но идти было можно.
Подняв голову, я увидел ворону. Она сидела на краю забора из стальных ребристых пластин. Что скрывалось за ним, мне было не интересно. Только ворона. Эта серость тельца внутри черной рамы клюва и каймы на крыльях была удивительной – матовой, теплой на фоне варварского блеска металла. Уже за одно это я так ее любил! Я смотрел на ворону долго, точно мне некуда было спешить. Я считал ворон: раз. Снова и снова: раз. Смотрел, пока она не улетела. Потом вошел в лес.
Желтые цветы, кажется «лютик обыкновенный», обыкновенными не были. Один за другим, они развернули венчики на звук шагов. За ними толпились другие, с лиловыми шапочками. Названия я не помнил. Было так тихо, как бывает в атмосфере между двумя ураганными приступами. Я шагал по упругому хаосу хвои, едва прикрытому изломанными прошлогодними листьями. Охра – береза и дуб. Соломенная трава вперемешку с зеленой. Объятья живых и мертвых.
Если бы я мог, я бы тоже сейчас сжал тебя и запутался в твоих волосах, но, конечно, для тебя я мертв. Впрочем, это случилось давно. Я надеюсь, что на похороны ты не поехала. Поверила ли ты в этот мемориальный бред, Инга? Неужели я для тебя теперь на самом деле лишь фигура бессознательного, условная, не дающая обратной связи?
Ты упрекнула меня в поразительной человеческой глухоте. Я не забыл. Поймал себя на мысли, что думаю о тебе так, точно ты в идеальной безопасности. Точно наш окончательный разрыв за пять, нет, за шесть недель до ареста – это действительно залог твоей безопасности. Но разве это так?
Я боюсь за тебя и не могу думать о тебе без горечи. Гнева уже нет.
Да и есть ли я на самом деле – или тот, кто лелеет в себе островки твоего присутствия, действительно уже мертв и не убедительней сухой травы? Черные шишки подкатывали под пятки. Я шел спотыкаясь. Запах смолы не был слишком резким. Все смягчала сырость воздуха.
Его хотелось пробовать. Птицы молчали. Казалось, они вступили со мной в тайный сговор, что они меня поняли – хотя мне это было тяжело. Я заметил: за долгие часы взаперти речь несколько раз перевернулась внутри меня. Сначала ушла слишком глубоко, а потом, фонтаном взлетев к гортани, оглушила громкостью, точно стены комнаты, в которой я был заперт, переводили ее на язык тьмы.
И сейчас, когда разом включились свет и звук, вернее светозвук, я понял, что кажущаяся тишина прежде зависела только от меня. На самом деле лес всегда говорил со мной, но не был различимо-навязчив. Он издавал нежный шум. Когда мне удалось сосредоточиться на обертонах тревоги, я понял, что вдалеке, за деревьями, лётное поле.
Передо мной в позе строящейся виселицы склонилась одна из берез. Верхушка подломилась, но не до конца, легла проволочными ветвями на землю. Полосы луба вздернулись к небу рваными краями. Ветки были сплошь в полураскрывшихся почках. Несостоявшиеся листья как будто шептали: у нас не вышло, природа, прости нас.
– Хватит, – раздалось за спиной. – Время истекло.
Жесткие руки подхватили меня под мышки и повлекли к дороге.
В машине, уже сквозь повязку, я все еще продолжал видеть лес, я видел его и сквозь веки, в камере, наяву и во сне. Я просыпался от нежности шума и думал о траве, я сходил с ума по зеленой листве. Тоска вскрылась, как река. Да, они знали, как обращаться с заключенным, которого решили сохранить – я мог только догадываться зачем. Против всей моей решимости не дышать и не двигаться встали фантастически плотные полчаса, полные звуков, запахов, цвета и абсурдной надежды, поднимающейся с колен, как примятая, но упрямо упругая трава. И это было нестерпимо.
– Он говорит во сне.
– Ты понимаешь, что?
– Могу разобрать отдельные слова. Наш уровень русского падает: этот заключенный не дает возможности практиковаться днем.
– Да. Но сонные люди вообще слабо артикулируют, ты не замечал? Я слышу только абсурдные наборы звуков.
– Так могут выглядеть любые слова для носителя другого языка, независимо от онтологического статуса говорящего.
– Чувствуется, что в нашей конурке сидели не только лингвисты, но и философы.
– Не смешно. Тебе их жаль.
– Ну да. Но не будем посвящать им все наши кирпичные разговоры.
– Ты же знаешь, куда исчезают наши постояльцы.
– Ладно, хватит.
– И ты сказал «конурке» – что, завидуешь работающим в других условиях? Ты хотел быть в нормальном жилом доме? Или каком-то пафосном учреждении?
– Что ты, в учреждениях мрамор. Нет, не завидую. Здесь у нас четкая рамка для эксперимента, заданная обстоятельствами. Изучаем человеческих особей, выхваченных из их привычной среды. И они сменяются достаточно часто. Как это ни грустно для них, но в нашем статическом положении это прекрасные условия для научной работы.
– Да уж. Но ты взгляни на это с точки зрения жертв. Наша башня совсем не из слоновой кости, и писателям здесь делать нечего.
– А откуда ты знаешь, что он писатель?
– Следи за ним, когда подходит к окну. Прочесть бы его внутренний текст.
– Я только понял, что он к кому-то обращается.
– А то ты не знаешь, к кому. У людей это называется «молитва».
– Мольба?
– Нет, мольба отчаянней и прагматичней. Но корень один.
– Да, корень у всего один.
– Корень слова. Разве ты не помнишь того ученика Гаспарова, который проговаривал наброски труда о морфемах?
– А, точно. А все-таки что этот, как ты говоришь, писатель, говорил в эту ночь?
– Вот что я разобрал. Короткое, кашляющее «Дарт» – возможно, это топоним, но моих знаний географии недостаточно, чтобы это уточнить. Еще «рынок», «мусор», «курить» – вот такое довольно отчетливо.
– Он к тебе прикоснулся. Ты вошел с ним в контакт. А я никак не могу.
– Это было мимолетно. Он у нас новичок. Подожди еще.
– А бывает, что у него голос как будто не его, совсем другой, такой тревожночаячий. Как будто зовет кого-то: «Инга! Инга!» Ты знаешь, кто это?
– Ребята, нельзя ли потише?
– Простите.
Пауза.
– Выдвинись немного. Я буду очень тихо. Потом все поймем. Надо просто ждать. Самая лучшая стратегия. Так поступают камни. Честно говоря, мне казалось, что не «инга», а «книга».
– Ага. Буду едва слышно. Так? Ночью он наиболее уязвим. Днем он все контролирует: жесты, рот.
– И правильно делает.
– Ты заразился гуманизмом от них. Это мешает работе.
– Может быть, ты прав. Со мной что-то происходит. Я действительно начинаю понимать его. Вчера мне показалось, что он сказал: «Может быть, единственное, что на самом деле существует, – это свет». И это не разжимая рта!
– Ты только что это сам придумал.
– Нет!
– Тише.
– А что, если кирпичи смыслопроводны?
– Что и требовалось доказать. Ты, но не я.
– Просто думай, как прах. Ведь мы он и есть.
– Веселенькое дело! Есть разница: простой или обожженный.
– Это твой снобизм в тебе говорит.
– Не боги кирпичи обжигают.
– Ты даже шутишь, как люди.
– Подожди. Там какой-то звук.
– Просыпается. Тсс! Стоим, как ни в чем не бывало.
– Стоим.
(Из угла еле слышно доносится: «Дарт! Дарт!»)
Я лежу в кармане грубой куртки, пахнущей болью, дымом, забвением.
– Знаешь, почему мы решили тебя сохранить? – Тот, кто меня не съел, стоит сейчас неподвижно, что позволяет мне сквозь крошечное оконце дырки смотреть на того, кто так презрительно с ним говорит. Это человек, одетый в ловкий костюм. Такой костюм, который автоматически делает его высоким, умным и гармоничным. – Потому что ты величайший поэт? Достояние нации? Новый Бродский? Неужели ты настолько самонадеян?
– Я ничего не думаю, – ответ сырой, хриплый и разваливается, как непропеченный хлеб.
Я не понимаю, почему он вчера меня не съел. Ведь он голоден. Вместо этого я просто сохну в его кармане, медленно превращаюсь в твердый объект. Слушаю странный, неприятный разговор. Вместо того чтобы просто войти в состав человеческих клеток. Моя судьба была очень четкой, а теперь она потеряла контуры. И я не знаю, что делать.
Пока я просто смотрю, как тот, что в костюме, садится на стул, аккуратно подтягивая брюки, так что над его глянцевыми черными туфлями обнажаются пурпурные полоски носков, исчерченных или испорченных контурами ромбов.
– Верно. Далеко не самый. И ты это знаешь. Лучший сегодня тот, кто вообще не пишет. Дружище, Россия столько лет была литературоцентричной страной, что произошла ужасающая девальвация слов.
Тело того, кто меня не съел, пришло в движение: он отклоняется к стене, устало приваливается к ней боком. Теперь мне ничего не видно, кроме войлочной обивки.
– Я не дружище вам, господин Ушаков. У нас с вами ничего общего.
– Родина у нас одна. Хочешь ты этого или нет. Как ты мог сбросить ее со счетов?
И школа у нас одна. Ты же из параллельного класса, Витя Ветлугин. Я знаю тебя давно.
– Вы меня не знаете и не понимаете. Параллельные прямые не пересекаются, по крайней мере в школьном курсе геометрии, насколько я помню.
– Социопат. Так мы тебя называли. Сколько встреч выпускников ты пропустил?
– Все. И не жалею об этом.
– Вот. Можешь считать, что сейчас у нас происходит эксклюзивная встреча. Если гора не идет к Магомету…
Тот, кого назвали Ветлугиным, перебивает его.
– Вы объявили меня мертвым. – Голос глухой и пыльный, лезвие открытой ненависти прячется в нем, как в чехле. – Чего же вам еще?
– Молчать! – собеседник, почувствовав все же и презрение пыли, и остроту лезвия, резко меняет регистр. – Я требую уважения к власти! К решениям власти!
Взвизгивает. Я крошусь. Пальцы моего человека в кармане, они сжимают меня все сильней, точно нуждаются в моей поддержке, просят у меня защиты. Ладонь горячая, влажная. Кровь внутри нее течет слишком быстро, и клетки бунтуют. Воины крови, жители кожи. Разобрать их речевое столпотворенье сейчас невозможно.
Я пытаюсь размягчиться, чтобы сообщить человеку все свое дружелюбие, всю свою прохладу, всю свою верность и всю, пусть и хрупкую, но устойчивость – дать ему что-то в руку. Он не понимает меня, но клетки его понимают. Я вспоминаю вчера, полное промежутков для жизни и кислорода.
Хочу придать ему сил. Человек сжимает меня сильней, дышит глубже. Он пытается замедлить течение крови и снова замереть, но у него это не получается. Я знаю: сейчас он пытается представить себя засыхающей горбушкой, коркой хлеба, мной – а потом и камнем. Но до твердости камня нам обоим пока далеко. На горбушке он и сосредоточивается. На корке. Теперь мы человекорка. А с венозными носками человекорка не говорит.
– Уважения – раз. Два – подчинения, причем полного. Ты недодавал нам все эти годы! Государству, людям. Мы были снисходительны к тебе, и слишком. Но теперь придется возвращать долги.
Человекорка молчит. Ладонь остывает.
– Виктор Петрович, будем говорить, как цивилизованные люди. Мы не хотели лишнего насилия. Нам дорого спокойствие общества. Но поэзия зашла в такие дебри, так оторвалась от насущных задач человека, что сама подписала себе приговор. Она потеряла себя, утратила внятное сообщение. Люди разочаровались в ней – и все это по вине жалкой горстки вас, заносчивых снобов, которые годами не предлагали им ничего узнаваемого, а искали сомнительных словесных соответствий тому, что и вовсе никто не видел. Чудовищная и многолетняя растрата человеческих ресурсов – чувств, способностей, сил – и ради чего? Никакого прогресса в российской поэзии не наблюдается. Уже как минимум столетие. Наши специалисты полностью разобрались в данном вопросе. А вот проза развивается, да еще как. И это логично: есть спрос, людям нужны истории про людей, они не станут ежедневно усваивать то, что не могут пересказать другим. Существование поэзии – это просто нонсенс! Это все равно что вместо супа, приправленного перцем, взять перечницу без супа и просто высыпать себе на язык.
Перец или соль.
Все это такая вкрадчивая, мирная пытка.
– Или просто положить на него лавровый лист. Где-то это я уже слышал, – усмехнувшись, говорит мой друг, отпадая от меня. Теперь он снова – просто человек, только что сжимавший горбушку в кармане.
– Может быть, это голос совести? – тараканьи туфли пытаются шутить. —
Но к делу. Руководство страны озабочено недостаточной эффективностью поэтов.
Оно приняло решение полностью обнулить поэзию как непопулярную сферу. Люди должны забыть об этом устаревшем способе письменной речи. На время. Необходима пауза, чтобы подготовить и потом провести масштабную перезагрузку поэзии.
– Обнуление – это уничтожение?
– Благо народа – для нас закон. Даже если оно требует жертв.
– Вы бесчеловечны. Вы не знаете народа. Вы ничего не знаете, – в голосе человека целлофан отчаянья.
– Фи, Ветлугин. Диссиденты уже не в моде.
Тараканьи туфли смеются. Я могу поспорить, что даже сейчас мой человек абсурдным образом способен думать об облаках. Он отворачивается к окну.
– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Венозные носки задеты.
Слабые следы облачности. Ах, вот как звучит достоинство (нет, похоже, это не человеческое вещество – скорее, свойство ветра):
– Из всего, что вы говорили, неясно лишь то, что вы подразумеваете под перезагрузкой.
Так звучит готовность сопротивляться будущему. Будущее – оно ведь как тесто. Или еще не подошло, или уже схватилось.
– А вот это за пределами твоей компетенции.
– Зачем я вам?
Слишком много тоски.
– Вот мы и подходим к сути вопроса. – Голос венозных носков приобрел респектабельность. – После выдержанной паузы поэзия вернется в Россию. В ином, очищенном качестве. Она будет не просто подконтрольной власти – она будет исходить из ее рук. И люди будут нам благодарны.
– Вы считаете стихи нейролингвистическим оружием?
– Гм, – тараканьи туфли переминаются. – А ты не так глуп.
И, как всякое оружие, оно не должно попасть в руки психопатов. Должно быть в твердых и справедливых руках. Мы считаем, что такое сложное искусство, как поэзия, должно быть в надежных руках самого справедливого и честного человека – то есть лидера всей страны; тогда и только тогда поэзию можно будет реабилитировать в глазах масс. Кстати говоря, наш уважаемый президент, как и многие известные лидеры, сначала в школе, а потом и в Академии писал стихи. Разумеется, эта информация была засекречена. И сегодня, несмотря на свою чудовищную загруженность, он уделяет внимание и работе с сознанием граждан, и программе реновации поэзии. То, что выйдет из-под его пера, когда придет время, должно быть настоящим новаторством, при этом доступным для понимания народа. Поэзия России будет полностью монополизирована. У нас есть идеальный автор и есть сложные государственно-поэтические задачи. И мы, посовещавшись, решили, что, поскольку президент круглосуточно занят, ему нужен опытный помощник, чувствующий себя в поэзии как рыба в воде. Выбор пал на тебя, Ветлугин, хотя ты никогда не отличался лояльностью к нашей политике. Можешь искупить.
Человек отрывается от стены и делает шаг к говорившим носкам. Им движет гнев, если я что-то понимаю в людях.
– Это вы? Это вы предложили меня?
– Не благодари.
– Вы не убили меня только для того, чтобы я стал литературным негром вашего президента?
– Нашего. – Носки прячутся, костюм встает. – И корректней было бы сказать: афроамериканцем. Будь толерантен – разве это не либеральная ценность? – в голосе издевка, костюм пританцовывает.
Человек прячет руку в карман и снова сжимает меня в кулаке. Жадными пальцами человекорка ощупывает неровности фрагмента своего тела и отрывает от себя маленький кусочек. И снова распадается на меня и его. Никому не больно. Но я боюсь за него.
– Скажем так. Меня убедили, что при определенных условиях ты можешь написать идеальный текст, – шевелит усами одуряющий голос.
– Кто?
– Он был не один.
– Кто бы это ни был, я не стану этого делать. Для вас у меня ничего нет.
– Ты напишешь.
– Вы лишили нас всего. Воздуха, совести, книг. Вы бросили меня сюда, отобрав последний лист бумаги.
– Все вернется, когда ты примешь наше предложение.
Я чувствую, как голодный человек борется с тошнотой.
– Отставьте меня в покое. Я мертв – это же ваша версия.
– Ну что ты как маленький, в самом деле? Скоро начнешь работать – тогда и почувствуешь, что живешь. Не об этом ли толкует ваша кухня? А все эти авторские амбиции – вот это действительно ни к чему.
– Каковы условия сделки?
Неожиданный и требовательный вопрос.
– Не льсти себя надеждой, это не сделка. Это рабство, – и носки смеются, даже с каким-то обескураживающим добродушием.
Странно звучит эта стеклянная музыка – в комнате, обитой рыхло-серой тщетой, гасящей громкие звуки. Кирпичная кладка обнажена только в спальном углу. Смеху не от чего оттолкнуться, и все же он дрожит, звенит и перекатывается.
– Я требую прекратить убийства поэтов.
– Это воля народа, тут мы уже ничего не сделаем.
– Мерзкий лжец.
Тараканьи туфли сейчас потеряют терпение.
– Не порть себе карму, Виктор Петрович.
– Я не стану работать на вас.
– У тебя нет выбора.
– Выбор есть даже здесь.
– Ничего не получится. Рекомендую согласиться сегодня.
– Не заставите.
– Это если пытать. Может быть. Но мы поступим иначе.
Пауза.
– Мы привезем Ингу.
Мой человек вздрагивает.
– Поселим вас наверху, обеспечим (разумеется, подконтрольную) культурную жизнь, обеспечим всем необходимым. Пожизненно. Разумеется, ты будешь существовать под другим именем, с измененным лицом – но ни в чем не нуждаясь. Твоя работа на благо государства станет смыслом твоей жизни.
– Нет.
– Это больше не обсуждается. Даю тебе для обдумывания ровно сутки. Потом мы приходим с заданием. Ключевыми словами мы тебя обеспечим.
Я слышу горькую и усталую усмешку моего человека:
– Вы даже не догадываетесь о том, что стихи, да и литература вообще пишутся не словами.
Костюм насмешливо задерживается в дверях:
– И чем же?
– Сквозняками из неназываемого. Промежутками. Я о подлинниках. Поэтому у вас ничего не получится.
– А вот этой мистики давай не надо, Ветлугин. Помни, что работа – это жизнь.
В твоем случае это следует понимать буквально.
Костюм исчез. Дверь захлопывается. Человек вынимает меня из кармана и с удивлением смотрит на мое коричневое, черствое и замусоленное тело. Глаза его сухи.
Бегство – это что-то необратимое. Бегущий не может остановиться. Он бежит из того места, где его ожидает опасность, бежит, как фишка по игровому полю «настолки», и оказывается в другом месте-кружке, где его подстерегает иная опасность. Человек срывается с места в карьер и падает в карьер, вырытый давно и забытый, припорошенный снегом или засыпанный мучительно-яркими листьями кленов, склонившихся над этой мини-бездной. Земля круглая, все бессмысленно – куда бежать?
Воображаемых и реальных преступников еще не научились отправлять в открытый космос. Дать им минимальный шанс на выживание – все еще роскошь, дело ста сорока четырехтысячное. И откуда вы знаете, что они будут биться за выживание? Может быть, там это станет так неважно, что проступит нечто иное? Может быть, это иное – огромное, как медленно остывающая звезда – автоматически поддержит наше существование, и нам уже не надо будет беспокоиться ни о чем?
– Я разогрел овощи, – послышалось с кухни. Нержавеющая ложка звякнула о тарелку.
Склоняюсь над раковиной. Алые цветы неопределимой формы распускаются из круглых сердцевин, стремительно – у них свой ритм, – потом все медленней. Струйка холодной воды смывает все. Похоже на рисунки песком. Все исчезает очень быстро, как все исчезает.
– Хватит. Просто подними лицо. Иди сюда.
Дарт выглядит так мирно с засученными рукавами и отставленными назад локтями. Такое впечатление, что он собирается танцевать твист, насмотревшись старых фильмов в Музее кино – до того, как его крошечные залы превратили в ресторан для каннибалов. Они даже название оставили. Ресторан каннибальской кухни «Музей кино». Там у них, говорят, свежие трупы в стеклянных холодильниках-витринах.
А я помню пленки, воздух, туман.
Как можно ужинать??
– Я ничего не хочу.
– Ты сейчас похожа на герцогиню, которую уличили в шпионаже. Несмотря на следы побоев, она держится с высоко поднятой головой, – развлекает, как привык, и сейчас. Чирк – салфеткой под носом.
Крап радужек. Чего доброго, начнет кормить с ложки. Так и есть. Я уже у него на коленях – боком, точно в амазонке, и не улизнешь. Овощи, настоящие, нарезаны крупно. Подсолнечного масла он не пожалел (в столице, конечно, такую роскошь еще можно достать), и я машинально думаю о том, что ложки, сколько ни мой, останутся жирными – хозяйственное мыло я экономлю для стирки. Кстати, взять с собой один кусок или сразу весь запас? Если такой элементарный вопрос не решить в один миг, то как же с другими?
Болтаю ногами, стараюсь жевать. Полная ложка требовательно зависает у рта.
Я не смотрю в нее. С тревогой вглядываюсь в светлые глаза Дарта. Надолго ли мы уезжаем? Вернемся ли до холодов? Догадываюсь, что и Дарт этого не знает.
Что его решимость – палатка, которую он разбивает без колышков. Она не крепится ни к чему.
Спросила беспомощно: «И зимнее?» – и я сразу вспомнил всю ее непрактичность, которая действовала на меня тогда как самое сильное средство. Свое возбуждение-восхождение без оглядки, без остановки, без разрешения. Нервы – так себе тросы.
Как она жила тут с тех пор, когда все эти коучи и ведущие литературных студий стали нелегалами? Чем зарабатывала на хлеб, когда репетиторы, готовящие в Лит, исчезли за упразднением Лита? А ведь за эти годы она так и не узнала, что я все-таки закончил там один экспресс-курс – для тех, кто чувствовал, что не тянет, но от мечты стать писателем не мог отказаться. Поэты уровня Княжева и тем более Ветлугина там, конечно, не преподавали. Они-то нас не обманывали.
А мы… Кто там только не встречался мне! Распальцованные ночные волки, сидящие на русском роке – ретро, винтаж и еще раз ретро (эти были тише и скромней новорожденных ягнят и с прилежанием постигали азы классической просодии). Чистенькие офисные воротнички, скупающие билеты на престарелого Оксимирона и записывающие на свои новейшие гаджеты его пластический мат (мальчики-оборотни в действительно безупречно отглаженных воротничках, по утрам мечтающие кататься на американских горках русских «откатов», а по ночам воображающие себя революционерами). Они видели призраков за тщедушной спиной своего руга-гуру, но в той полутьме не могли распознать кубистического лица Маяковского и размытого профиля Хлебникова.
Встречались и другие. Нет, филологических зануд там не было – у этих хватало образования или снобизма не мечтать.
Но был, например, спортсмен, порвавший себе ахиллесово сухожилие. Связная речь во время обсуждений стихов была его ахиллесовой пятой. Были и иные герои – сирийской войны, турецкой войны. Чего они ждали? Не видели, что ли, что у всех и тут почва горит под ногами? Был баянист, сорвавший руки, – с удивительно длинными пальцами. Он мечтал писать занимательные исторические романы для юношества. Бывший баянист мечтал о карьере Бояна – странно, да? Неудивительно, что, сколько ни пытался построить авантюрный жанр, он все сбивался на антиутопию.
Нет, не могла она этого знать. Я был ей интересен (если был) как бессловесное существо. Я был действующим лицом, он – говорящим. Это была пьеса, основанная на деконструкции (она, кажется, отказывает мне в знании подобных слов). Масштабном расслоении. Тут все двоится, при этом места и роли четко закреплены. Иногда она сбивалась и перестраивалась на вторую линию, внезапно спрашивала меня о чем-то, связанном с ним, – вроде необратимых метафор или, например, о том, не похож ли дождь на терминологию Хайдеггера; и тогда, растроганный, я становился красноречив, она подхватывала мое безумие, метафоры оборачивались метаморфозами, и мы доходили до порога магии. Нет, не всей этой эзотерики «для бедных», проклятой в веках. До другой – очень нео.
Мы были безумцами и разговаривали только о чем-то неочевидном. А потом я заворачивал ее изумление в слои сексуальных сцен, и она быстро забывала о себе и обо мне. Наверное, она никогда не забывала о нем – и что, и что? Черт, какое мне до этого дело? Я любил ее. Я ее брал: не давая опомниться, заставая врасплох – или сладко и душно, изматывающе-медленно. Как и предназначалось мне, я действовал.
Иногда мне даже казалось, что она уже не знала, кого из нас действительно ждала и чего от каждого из нас ждала. Однажды встретила меня в лисьей шубе на голое тело – о, она могла продать что угодно, но не то умопомрачительное длинноворсовое воспоминание! Я опрокинул ее сразу, когда понял, что под шубой ничего нет – и, обняв длинные ноги в маленьких синяках тут и там (падала? он? что у них случилось?), приник к хищному цветку, пил и пил, пил ее и сдерживал, сколько мог, высвобожденного из джинсов. И она билась, а я держал ее, и, когда ее крик перешел в рык, резко вошел, и еще долго мог, и она была всмятку.
Она вообще была задумана как миг, а не время – я знаю, это больше, чем ускользающая красота, притягивало меня к ней. Я любил все, в чем она была уязвима. Ее колокольчиковый смех, переодевания за китайской ширмой, заказанной в незапамятные времена. Панели, обтянутые рисовой бумагой, которая кое-где прорвалась, – вероятно, еще при транспортировке; и на одной из панелей, я помню, была изображена огромная потускневшая бабочка, а на другой – спящий старик. Ничего этого сейчас в ее комнате не было.
Маленький человекомобиль его брата стоит под окном. Верх у него проломлен – в крыше дыра, приличной длины, кое-как затянутая тряпкой. Наверное, если ехать ночью, сквозь полотно просвечивают звезды. В остальном мобиль как мобиль. Если не знать, то и не поймешь, на каком он топливе. Оно не требует денег – только нервов. И это жесть, на самом деле, понимаю я, интроверт и дохляк.
Движение человекомобиля напрямую зависит от человеческих состояний. Его пассажиров. Его водителей. Он пожирает радость и ярость. Кураж или страх. Он едет исключительно на эмоциях тех, кто сядет в него.
Нам придется стать непривычно чуткими и неуместно открытыми, чтобы он вообще стронулся. Придется наконец услышать друг друга и то, что над нами летит, и проникать и вникать, чтобы только он набирал скорость. Теоретически она будет ограничена только предупредительными знаками на шоссе.
Если, конечно, наши чувства не ограничены.
И нам надо будет оторваться от страха, уйти. Если мы обессилим, вдруг выключимся, потеряем способность чувствовать остроту времени и событий, человекомобиль встанет на шоссе, и у нас сразу начнутся проблемы. Подзарядить наперед его невозможно. Нужно будет полностью быть в нем, здесь и сейчас. Естественные пофигисты и осознанные дзен-буддисты вообще не смогут использовать это новейшее транспортное средство. Видимо, брат Петя оказался слишком спокойным, если так легко избавился от этого сербского ноу-хау, которым лет пятнадцать назад была увлечена вся Европа. Не у всех покатило.
Я сомневаюсь в себе, но у Дарта эмоций больше, чем у целого кинозала бабуль, плачущих над продукцией Болливуда.
По крайней мере, сейчас. Дарт, как и наш мобиль, тоже почти без крыши. Неужели нельзя было придумать что-то получше??
Ладно, похоже, и мне сейчас ни горечи, ни ярости не занимать.
Не пугаясь меня, прижавшейся лбом к стеклу, на карниз пикирует голубь. Он деловито разглядывает внутренность комнаты, точно прикидывает стоимость жилья.
Да, дружище, уже освобождаем. Странно, но в рассеянном свете фонаря, в полутьме, его умный глаз кажется мне знакомым. Вот он подмигнул, как будто. Почти ободряюще. Вероятно, так и сходят с ума.
Мы собираемся в деревню. Где она, я не знаю. Дарт говорит, что сейчас она заброшена. То, что надо. Есть вероятность, что нас не найдут, если мы выключим телефоны, вынем сим-карты и не будем ругаться. Когда-то родители Дарта снимали в той деревне домик. Теперь все соседи разъехались или умерли, а старые хозяева дома, давно переехавшие в город, поддерживают отношения с Дартовым братом, просят изредка проведывать сад.
Петя привозит им урожай одичалых груш. Брат-инженер старше Дарта на десять минут. Видела его только раз – довольно похожи, особенно когда молчат. Приезжал ко мне поговорить, беспокоился по поводу нашей санта-барбары. Боялся за брата. И понял, что дело тут не в моей стервозности («Хотя, конечно, это нонсенс: ты стерва-жертва»). Понял, что тут не поможешь. Нормальный такой парень, в какой-то частной конторе работал. Увлекался гаджетами. Надо спросить у Дарта, коснулась ли его наша война, вся эта фигня. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что это чисто гуманитарное дело.
Я не умею собираться быстро, и Дарт действует параллельно. Просто вывалил из гардеробной то, что осталось, решительно и бесцеремонно. Теплое побросал на покрывало и увязал в узел – с такими раньше, наверное, бродили по дорогам крестьянские сироты.
– У тебя есть хотя бы одни сапоги без каблуков?
– Ботинки.
– Обувай. И еще одни. Пальто не бери – кожаный плащ на себя, будет штормить. Пару свитеров с собой. И твою лисью…
Мгновенный и дикий взгляд.
– Что, мы сюда уже не вернемся?
– Я не знаю. – Врать он не умеет. —
Ценное еще есть?
– Нет. Кольца я продала.
– А твои бусы? Дикие янтари?
– Упали и разбились. Как и твой мотоцикл, да?
– Пытался отремонтировать.
– И как?
– Как видишь – никак.
– Ага, угадала.
– Бери рюкзак.
– Вот.
– Будем воровать кукурузу. Теперь: тетради. Рукописи. И побольше карандашей. Нитки, иголки. Если есть, то свечи. У меня четыре штуки только.
– Там что, нет электричества? А как же нетбук?
Пожимает плечами.
– Ладно, бери. Не оставлять же им информацию? Но на цивилизацию не рассчитывай там. За свет никто не платил. Их отключили. Давай, живее, погнали.
– А как же… книги?
Голос уже подрагивает. Таблетки давно закончились, двигательные функции начали ослабевать. Пока просто укачивает при долгой ходьбе, а в перспективе полная неподвижность (тогда, вероятно, я и научусь понимать камни и мертвых).
– Нет. Я сказал: погнали.
– Да-а-арт?
– Ладно. Одну. Стихи Метафизика не бери (у меня с собой).
– Но ведь это… подарок.
– Как хочешь. – Передергивает плечами, точно пытаясь стряхнуть навалившуюся тень. – Пасту, лекарства, прокладки. – Слегка покраснел. – Ничего там не будет.
Я беру «Замок». Печальная серия «Библиотечка необитаемого острова». Прости, мой древесный, мой взрослый, прости. Из тебя я все же что-то помню наизусть, а проза, даже самая лучшая, не запоминается. Кафка – это на каждый день. Никогда не надоедает. А мой экземпляр сашисоколовской «Школы для дураков», надеюсь, сейчас читает мальчик Эм.
– Вынимай сим-карту.
– Да, уже.
– Одевайся.
– А ты, пожалуйста, не командуй.
Они нам врут. Поэзия никогда не воевала с прозой. Она ее любит, сливаясь вместе с ней в нечто совершенное, и это, я думаю, и пытался объяснить Платон. Поэзия каждого автора ищет свою идеальную прозу: и если первая – ущелье, то вторая – гора, и если первая – магнитная аномалия, то вторая – залежи железной/золотой/какой-нибудь руды.
Думаю, что и проза ищет свою поэзию и тоскует по ней. Литература – это же утраченное целое. Гермафродит.
Я брожу-брожу, ищу-ищу. Выхожу по утрам. Садовники меня не видят, им все равно – в пижаме я или в костюме от Prada. Они продолжают работу. Да и мне все равно.
Каждое утро, когда муж уезжает в Думу, я выхожу из дома в своей лиловой пижаме, в темных очках и бейсболке, покупаю фиалки у старушки, живущей при станции, и отправляюсь искать своего мальчика.
На ногах у меня не тапочки, нет – Мишины кроссовки. Я хочу хотя бы немного почувствовать себя моим сыном. Может быть, мне кажется, что в его кроссовках я вернее выйду на след.
Прислуга не останавливает меня.
Я подкупила их всех. Камеры в нашем доме отключены. Когда Павел вернется и будет рассеянно просматривать запись, примешивая коньяк к своему привычному контролю над нами, он увидит лишь мой обыкновенный день сурка – вернее, один из нескольких благополучных вариантов: чтение детективов на террасе, сборы в салон красоты, или фитнес-клуб, или в бассейн, или на встречу с подругами (у меня нет подруг), или на выставку модного художника; или спокойное общение с дочерью, помощь в решении одних и тех же задачек (он их не запоминает); или рассматривание журналов, консультация со стилистом; или урок итальянского, вышивка гладью и т. д. и т. п. Он не помнит, что все это уже было сто раз, что мои реплики давно отлакированы множеством житейских репетиций. Он не знает меня. Не знает, что во мне открылась безобразная бездна, которая с каждым днем только углубляется. Он старается быть умеренно-нежным ночью (когда не остается в клубе), утешает меня, рассказывает, что все отделения подняты на уши – но почему-то мне кажется, что это тоже театр (так же, как и записи моих дней). Я начала подозревать, что он все-таки что-то знает – но специально не говорит мне.
Я не думаю, что он меня щадит. Думаю, он способен сейчас заботиться только о своей репутации. Вот о ней как раз заботиться у меня нет ни сил, ни желания. Поэтому он по-своему прав, и мы еще как-то держимся. Чисто формально мы еще покачиваемся, еще висим.
А на самом деле у каждого из нас своя задача и свой сюжет. Я иду, иду. Я покупаю фиалки, и бреду на станцию, и сажусь в электричку – она пахнет жестью, железом, ржавчиной, окисленной кровью. Я не могу не действовать. Жалобно выглядящие пассажиры неприязненно или с любопытством рассматривают, как я одета (может быть, они думают, что это тренд, бельевой стиль – но это просто слишком дорогая пижама, и у меня таких ровно семь по количеству дней). Фиалки вянут быстро, я обычно рассовываю их по карманам, в которых у меня тень и прохлада и целлофановые пакетики с носовыми платками, вымоченными в родниковой воде.
Где собирает или выращивает их старушка, я не знаю. Я путешествую в город, день за днем, с очень тонко пахнущими букетиками – и это как-то успокаивает меня.
Я давно уже обзвонила все морги и больницы с дешевой Nokia, купленной за наличные.
Я побывала в нескольких моргах, куда привезли неизвестных молодых парней. Миши нигде не было, и я уже не знаю, продолжать ли мне обзванивать морги – боюсь, что мой голос уже им слишком знаком, и скоро мне скажут: «Женщина, не мешайте работать».
Может быть, он просто ушел от нас. Ему надоела благополучная, рассчитанная отцом жизнь, и он ушел искать свою – и скоро позвонит мне и скажет: «Привет, мам, ну как ты там?» Может быть, это единственный способ обнулить все возможности, которые мы могли ему предложить, – и он ушел, чтобы устроиться учеником на какой-нибудь завод курков для пистолетов, и получает стипендию, живет с простыми парнями в заводском общежитии. Я боюсь за него – к бытовым трудностям он не привык. А если он еще не устроился? Если скитается? Вещей он не взял, а ночи еще холодные. Я не хочу, чтобы он простудился.
Да что я это? Скитается – где?
В подвалах – но что это значит: наркотики? Со старыми друзьями он давно прервал отношения, а с кем он общался в последнее время, я не знаю. Мне он говорил: ни с кем. Только подготовка к экзаменам, только репетиторы и одноклассники. Я обыскивала его комнату, но не нашла ни намека на запрещенные вещества. Может быть, во всем виновата девушка – вульгарная, из простейшей семьи – и он живет у нее?
И скоро позвонит и скажет: «Прости, мама, но вы бы с отцом все равно этого не поняли».
Но теперь я понимаю больше. Я не виню ее. Я вижу разных людей. Я брожу по улицам и площадям. Я хожу под колоннами концертных залов, картинных галерей.
Я приезжаю в этот дикий город, как на работу. Мертвые фиалки высыпаются из карманов. Летние улицы полупустынны в дневные часы: лишь изредка служащие покидают офисы и переходят по зебрам к кафе напротив.
Я начинаю замечать деревья, клумбы и голубей. Они мои конфиденты. Я могу зайти в «Хлеб насущный», купить коврижку (совсем как в студенческие времена) и, запивая ее кока-колой, делиться кусочками с деловитыми птицами. В сквериках у метро они топчутся по заголовкам газетных статей и мнут портреты политиков; иногда мне даже кажется, что они читают брошенные газеты – и тогда я понимаю, что со мной что-то не так, и мне пора. Я возвращаюсь домой на такси и меняю пижаму на точно такую же. Миши нигде нет. Но это не значит, что его не существует.
Завтра я отправлюсь на станцию и куплю свежие фиалки.
Я лежу на столе в открытом гробу. Офелия Офелией – на подоле белого платья нежные пятилистники, оторвавшиеся от ветки, от всего. В комнате так одуряюще пахнет сиренью, что невозможна смерть. Мама моет посуду на кухне, заглушая плач громом тарелок. Она не знает, что я слышу всё. Встать к ней и обнять ее я не могу. Но это и не нужно сейчас.
Реальность уже схватилась за моей спиной, распростерлась, как бесконечные крылья со странно куцыми перьями.
Сейчас я вроде бы мертвая, но мне не привыкать – все, кроме мамы, решили, что меня застрелили месяц назад – во время облавы. Но на самом деле это не так. Когда шестеро в штатском вломились в комнатку Княжева, я разбила чашку, выронив ее из рук, и себя я тоже выронила. Я упала в обморок, и это спасло меня. Пуля попала в бедро, но я этого уже не чувствовала – как не слышала и не видела всего разгрома. Когда я очнулась, была глубокая ночь, и мне потребовалось немало усилий, чтобы понять, кто я и где я. Понять, где кровь и осколки человеческих костей, а где разбитый фаянс, мокрые листы зеленого чая, лопнувшая банка с вареньем. Мои пальцы были в варенье. Я смогла дотянуться до рта, но ползти не могла. Лежать среди мертвых было не страшно, но странно. Я ждала маму, хотя не говорила ей, где мы встречаемся.
Я ждала ее безотчетно. Я не знала, где моя сумка с телефоном, и звонить не могла. Это было и небезопасно.
Мое бедро превратилось в грязь, грабли, асфальт, лужу, дерьмо. Я не то чтобы обрела боль – наоборот: все остальное было внутри боли как данности. Когда я вновь забывалась зыбким сном, мне снилось, что из горла у меня выкатывается огненный шар. И он оказывался глобусом. И мне хотелось бросить все и пойти по миру пешком, чтобы он стал маленьким, в деревянных башмаках страха. Сносить их, ступая в снег. Сносить их еще до весны. Мне хотелось черным муравьем пробежать по глобусу, пахнущему сырым и немного затхлым картоном. Чтобы глобус крутился, и перед ним стояла белая фаянсовая чашка с высокими стенками.
Я видела, как муравей пробежал по глобусу, но в чашку пустоты не упал. Он стал неразличим. И теперь я не знала, где он (или это была я).
Помню, мне становилось жаль мою смерть. Она показывалась мне из-за невидимого, задавленного плеча. Она оказывалась даже не старухой и не горбом, а брошенным младенцем из дома малютки, сидящим в моем рюкзачке. Смерть, бедная лялечка. Никто не подходит к ней, никто не хочет взять ее на руки – а я просто несу ее и не могу к ней обернуться.
Я поворачиваюсь – а она все равно на спине. Вот затихла в рюкзачке. Она не плачет и не смеется – просто не умеет.
Ей непонятно, что чувствовать. Ведь с ней никто не разговаривает.
Мама нашла меня в бреду. То, что ей это удалось, было настоящим чудом. Обеспокоенная тем, что я не приехала ночевать, рано утром она явилась ко мне на работу, и наша архивная гурия Лилечка, которая всегда приходит первой, намекнула ей на то, что, может быть, я осталась здесь, в поселке, у местного старика, о котором забочусь; она брякнула маме, что я влюблена в его сына-бандита, скрывающегося от властей, и подкармливаю весь притон из своей худосочной зряплаты – это Лилечка выдумала с досады, потому что была голодна, готовилась к сентиментальной встрече с мужчиной, и ей помешали выспаться приготовительные бигуди. Лилечка искала в жанровых лабиринтах своего кружевного мозга разумное объяснение тому, почему я ношу продукты в посторонний дом. Я догадывалась, что она шпионит за мной. Может быть, она и навела на нас оперативную группу; но и мама тоже пришла ко мне благодаря злому любопытству Лилечки. Мама оказалась перед опечатанной дверью и услышала шорох внутри. Она дала на пиво пропойце Петровичу, и он, особенно не рассуждая, выбил дверь ударом кованого башмака.
Зрелище сделало их соучастниками. Мама почти сразу нашла меня, придавленную кулем тела. Она откинула его: это был труп поэта, экспериментировавшего с разговорными формами. Лишь раз капнув мне на лицо высохшим аралом, мама сумела вытащить меня в прихожую и вдвоем с пропойцей Петровичем вынести к лифту на крепком драпе княжевского пальто.
К чести Петровича, он не задавал вопросов.
Рана моя распускалась гвоздикой, не давая сосредоточиться на чем-то конкретном. Но мама и Петрович тащили меня, не останавливаясь на лестничных площадках. «Моя дочь ненавидит больницы, – сообщила мама испуганному таксисту, – а я медсестра. Везите домой». Деревенские наши улицы оказались испытанием. По кочкам, по кочкам, проселочным дорожкам. Мамины гладиолусы еще не взошли.
А потом мне было хорошо. Мама лечила меня втихаря, промывала рану, выковыряв пулю алюминиевой вилкой. Спирта у нас всегда было много. Мамин палисадник и детские стены скрывали меня ото всех. По ночам мама читала мне Пруста, засыпая над книгой, а по утрам пыталась испечь печенье «Мадлен», но у нее ничего не получалось. Она вышла в отпуск за собственный счет, и этот счет подходил к концу. Но дней тридцать я еще прожила, обнимая маму и впадая в детство.
Гроб для меня принесли заранее – он стоял в сарае, пока я была/не была. Сколько это продолжалось, не помню. Но вот меня вымыли, переодели в праздник и положили в эту струганую люлю, в эту лодку. И мне стало весело. Связь со всеми существами и предметами, кажется, наконец окрепла настолько, что я чувствовала счастье принадлежности к этому миру – такого счастья не было у меня никогда. Все было таким прекрасным. Все было бесценным.
И вот сирень. Наш букет за ночь выпил, кажется, целый литр воды, но ему не хватило. Мама нашла его на обеденном столе на последнем издыхании (не могла вынести силы запаха у постели, впотьмах выносила его, осыпав цветками меня, – странно, что это описывается в русском одним и тем же словом). Теперь она пытается его спасти – с той же сосредоточенностью, что спасала и меня, и сбитую автомобилем собаку когда-то. А я думаю о том, что запах срезанных цветов – это их любовь к нам, в которой они отдают себя без остатка. Истекают запахом-любовью. А мы холодноваты – по разным извинительным причинам, но все же…
Я люблю цветы, но не так, не так, как они меня. Любила? Люблю? Люблю.
Со смертью, оказывается, ничего не отменяется. В комнате по-прежнему стоит вчера, и сегодня – это всего-навсего следующий кадр, который промелькнет незаметно. Уже промелькнул.
В том-то и дело, что пространство женщины, полное одуряющих, катастрофических цветов, и пространство мужчины, полное острых ножей и ржавых ножниц, – это одно и то же пространство.
И можно стать в нем, кем ты захочешь – сразу, уже сейчас: или женщиной, или мужчиной, или цветком, или ножом; и можно взять в руки ножницы, разрезать себя пополам, а потом сложиться, как ни в чем не бывало. И можно уйти в кольцо, в воздух. И можно остаться ржавчиной и молчать обо всем.
Я должен был найти девушку, которую любил чернокрылый и которую называл отскакивающим именем «Инга», сообщить ей о том, что он жив, и передать ему что-то от нее. Что-то, что помогло бы ему продержаться. Маленькую записку, прикрепленную к лапе. Должен. Но как это сделать? Я не знал ее адреса, а она не выделяла меня из группы анонимных голубей и, похоже, вообще из всего многообразия существ. Языки птиц были ей недоступны, как и другим людям.
Она не замечала меня – в том широком, победительном, сверкающем рекламными огнями и глянцевыми поверхностями городе, бликующем радостью и сочащемся страшными новостями, – гигантском городе, в котором мы обитали и сквозь который она ехала к нему и, войдя в квартиру, пахнущую одиночеством, упав ему в объятья, часами глядела во двор сквозь присыпанное пыльцой или забрызганное дождями стекло. А я был рядом с ними. С ним. Молодые самки удивительно ненаблюдательны. Юные голубки, стайка не выживаемых особей. Не выживают ни по-отдельности, ни вместе, когда теснятся и жмутся друг к другу.
Влюбляются они ли на самом деле или просто ищут защиты у мужчин? Иногда мне кажется, что все влюбленные девушки и молодые женщины, юные белки, голубки, ласточки, трясогузки, стрекозы скапливаются на оборотной стороне мира, пытаясь перевесить его грубость. Именно в этот период на них нападают и пожирают их самки иные – хищные, зрелые и безразличные. Самцы, как подсказывает мой опыт, все-таки чаще пожирают самцов. На самок они охотятся не для еды.
Юные самки – легкая добыча. Но они способны на многое ради птенцов, ради самцов. Самцы не гибнут под сенью самочек в цвету. (О, эти свалки – мои читальные залы, мои университеты! Несколько страниц Пруста – и ты уже не так прост.) Лишенный людьми всех человеческих прав, мой человек с птичьей точки зрения никакой не преступник, а даже если бы это и было так, он имеет полное право на связь со своей возлюбленной. Во всех смыслах. Ведь это космическое право – и оно дано не людьми.
Я не знаю, действительно ли все в этом мире решают скорость и связь, но я, стремясь залатать прореху во вселенском гнезде, готов раствориться как голубь, мутируя в чистую скорость.
Я мог бы стать посредником между любящими, недостающим фрагментом неба, разорванного не ими. И это удалось бы мне куда быстрей, если бы тогда, когда он ездил к ней на велосипеде, у меня не началась моя жалкая ерунда с лапами (тогда пальцы сочились и укорачивались, сочились гноем и укорачивались, и один сгнил до основания), и я не отлеживался, экономя силы. Я тогда не полетел за ним, как делал всегда, когда он отправлялся в булочную или в парк. Это потом уже я осознал, что силы – нечто, идеально приспособленное для траты; лишь когда сил совсем уже не остается, прибывают свежие, точно запоздалый свет разорвавшихся прежде звезд. Я жалел тогда, что не узнал адрес девушки. Теперь остается ждать, когда, не боясь слежки, к дому чернокрылого приедет некто, не поверивший в смерть, объявленную во всех газетах. Друг. Вероятность равна нулю.
Но меня выручает случай. Мне удается проскользнуть в дверь подъезда, когда в нее втискивается неторопливая почтальонша с клетчатой сумкой на колесиках. Она поднимается на площадку между первым и вторым этажом, не спеша вынимает газеты, одна за другой, планомерно рассовывая их по щелям ящиков с номерами (я спокойно сижу на ступеньках лестницы, уходящей вверх). Пока подслеповатая женщина не доходит до числа 13. В скрюченных пальцах возникает письмо – и я узнаю почерк девушки на конверте. Сейчас письмо провалится в щель, и я уже ничего не сумею сделать. Не мешкая, я пикирую, напугав старушку, тюкаю клювом в сухую кисть, покрытую темными пятнами (конечно, легко), и заставляю пальцы разжаться; подхватываю письмо и под проклятья и оханья почтальонши вылетаю в раскрытую форточку между третьим и вторым этажом, в которую по вечерам курят подлётки, живущие в подъезде. Эврика, мне удалось!
Это письмо возлюбленной чернокрылого, я не ошибся. Обратный адрес значится на конверте. Я заучиваю его наизусть, а письмо прячу в зарослях боярышника в нескольких сотнях метров от дома.
Я не хочу, чтобы его нашли полицейские.
Я ничего не ел и лечу теперь совсем налегке, как бабочка, к остановке рейсовых междугородних автобусов – так чудовищно быстро лечу, что не слышу ни городского шума, ни ветряного свиста. На крыше автобуса можно передохнуть, а потом, в сумерках полудеревенского, древесного городка, у старого рынка, подкрепиться недоеденной кем-то булкой, которую уже облюбовали черные муравьи. И потом я ищу улицу, ищу дом. Вычислить окна девушки оказывается самым трудным этапом путешествия.
Но вот и она – подходит к окну, чтобы взглянуть во двор, тускло освещенная фонарем. Красота и слабость человеческой самки. Я не знаю, как поддержать ее, как сообщить, что человек с гордым профилем, с обугленными крыльями-ветками, которого она так любила когда-то, жив. Я хочу рассказать ей, как его схватили, куда увезли – и что двое суток назад он точно был жив.
Но она не слышит. Я знаю, мой голос для нее – лишь бессмысленное бормотанье, гули-гули.
В комнате сумятица, поспешные сборы.
Я вижу молодого самца. Он приезжал к чернокрылому, я помню. Можно ли ему доверять? Я чувствую, что он претендует на самку – но сейчас, когда для всех нас наступила тьма, это уже не имеет значения.
У моего человека-дрозда так мало друзей среди представителей его вида, что надеяться больше не на кого. Я вынужден вступить в контакт с этими недокрылками. Общий план спасения человека может придумать и осуществить только человек. Организовать спасение на земле. Птица понадобится в воздухе. Мы должны объединиться.
Я пытаюсь привлечь их внимание: стучу клювом по стеклу (неприятный, холодный звук), шаркаю лапами, царапаю когтями жесть. Ну же, откройте окно! Не слышат.
Я сижу на карнизе и смотрю на глупых человеческих подлётков. Они мечутся по комнате и двигают губами. Они расстроены и не спариваются. Ладно.
Внезапно в комнате гаснет свет. Падаю вниз. Окна квартиры выходят во двор, как и подъезд, из которого появляются подлётки. Несмотря на душную ночь, самка одета во что-то плотное, защищающее от ветра; на груди ее зоб небольшого рюкзака, отливающего медью. У самца горб огромного куля на спине; на груди тоже матерчатый зоб, в руках бумажный пакет, от которого слабо пахнет вчерашним хлебом. Надеюсь, он с зернышками.
Куль с вещами загружается в багажник. Свой рюкзак и пакет с едой парень ставит на заднее сиденье мобиля (успеваю неслышно просочиться внутрь); обходит корпус, распахивает перед самкой переднюю дверь.
И, пока они оба забираются в мобиль, я складываю крылья между полураскрытым пакетом и прохладной, выкатившейся из него бутылкой. Мы срываемся резко. Я чувствую: силы судьбы (так люди называют точные события) непреодолимо влекут нас. Девушка тихо смеется, теплый ветер то разглаживает, то сминает, то взбивает светлое полотно, которым затянута дыра наверху.
Мы летим, шоссе свободно, и я отстукиваю ритм по корочке багета, не раскрывая клюва и забыв подхватывать высекаемые крошки, и внутри меня все ускоряется:
Я счастлив. Я почти понимаю, что со мной происходит. Я не могу никому это объяснить, я не могу повторить. Сейчас я даже немного похож на дроздового человека, которого так хочу сохранить. Я сейчас почти человеческий поэт, я поймал что-то на этом прекрасном и проклятом русском (слишком долго я живу рядом с его носителями). Об этом не знает никто, кроме бесконечного космоса. Это значит: об этом знает всё. Космос всё это слышал; странные звуки, смутные смыслы возникли из него и обратно ушли к нему. Ночь жирна. Мы летим все быстрей и быстрей, мы покидаем маленький городок, и я прошу лишь одного: только бы при выезде в поля нас не остановила сирена патруля.
Но по логике непреодолимой судьбы именно в это мгновенье из тьмы возникает мобиль со светящимися буквами «МВД» вместо шашечек, и сомлевшая было девушка вскрикивает, а парень, навалившись грудью на руль, жмет что есть силы. Плечи его так напряжены, что, кажется, он сейчас треснет и мутирует в кого-то иного. Самка кричит сквозь шум хлопающей на ветру тряпки:
– Дарт, ненавидь их сильней, ненавидь их – и мы оторвемся!
– Пропадите вы пропадом, суки!
– Пропадите пропадом, – тоненько вторит девушка.
– Гули-гули, – вспархиваю я на куль. – Ненависть быстро закончится. Эй, болваны! Думайте о другом!
– Дарт, с нами едет голубь, у него нет пальца, – то ли ужасается, то ли изумляется самка, обернувшись ко мне.
– Пусть! Не отвлекайся. Думай о нем. Я люблю тебя.
Девушка откидывается в кресле. Она слабеет. Скорость мобиля неуловимо, но все-таки падает.
– Недокрылки! Не исчезайте! Давайте орите свои человеческие стихи! Крылышкуйте золотописьмом, дураки!
– Он там бормочет что-то, – говорит самец. – Прислушайся: довольно ритмично.
– Мне плохо, ох. Мне плохо, милый. Я боюсь.
– Тебя укачивает? У нас есть вода (перегибается, вылавливает бутылку). Выпей воды, прошу тебя! Надо говорить! Пой, кричи
– Дарт (буль-буль-буль)! Спасибо (буль-буль).
Она опять откидывается и, думая о своем, силой смятенья переключает скорость.
Сейчас, когда так мало сил и кроме тошноты (она же – страх, она же – вина) я ничего не чувствую, стихи – единственное, что я могла бы внести в общую топку нашего побега (на страхе и подавленности из-за чувства вины далеко не уедешь). Мне придется читать стихи, потому что просто говорить с Дартом у меня не выходит. Он настоящий, а я не могу.
Я виновата и в этом – виновата во всем. Может быть, если бы я не бросила их обоих, все сейчас не было бы так ужасно и Мета был бы со мной?
Я не могу кричать об этом, я даже думаю об этом тайком – замученно, тихо. Потому что я не знаю, каково это будет Дарту. Я не хочу быть той, кто разрушает всех. Не хочу быть собой.
Стихи. Но мне они отвратительны, как все моё. Буквы ранят своими углами, звуки – резкостью (сейчас всё мне кажется таким острым… острее не бывает). Может, лучше проверенные тексты других? Баратынский? Бродский? Кабанов? Моему мозгу так давно не хватает необходимых веществ. Моя память снесена, я не помню почти ничего.
– Не выходи из комнаты, не совершай…
– Приехали! Инга, мы уже вышли! Выбежали! Из этой комнаты и из этой шинели
Дарт остроумен. Это всегда неожиданно.
Я смеюсь, но смех вянет на корню, потому что Дарт начинает паниковать:
– Черт! Мы замедляемся!
Голубь носится по маленькому салону мобиля, шумно хлопая крыльями.
– Читай своё. Чувство волны давай. Помнишь?
– Попробую, – стараясь переиграть ужас и бьющий в полотно ветер, я форсирую голос, хотя там, в стихотворении, всё начинается на полутонах:
(Сглатываю ком, подкатывающий к горлу.)
(Глаза закрыты – так легче.)
(Мне очень плохо!)
(Амёба, инфузория, дура!)
(Тело трясет – мы летим так быстро, точно это вертолет.)
(Я уже по ту сторону добра и зла.)
На лице Дарта улыбка сумасшедшего.
Я еле успеваю опустить стекло и высунуть голову. Вовремя. То, что было овощным рагу, вываливается из меня в темноту и удобряет шоссе.
– Отчаянное стихо!
Дарт подает мне салфетку и указывает на спидометр. Невероятно. Триста десять. Мы оторвались.
– Рано радоваться. Еще!
Я делаю глоток воды. Голубь, наш достойный собеседник, воркует одобрительно:
О-о-о, ыррр-ыррр!
Скорость стремительно падает. Еще глоток – и уже только 220!
– Уважаемые коллеги, – шучу я сквозь муть, вытирая лоб, – я попробую новое.
– Жги, – соглашается Дарт.
Скорость уже упала до ста семидесяти.
А ведь это тяжело: видеть, как работают стихи. Ну что ж, придется проверить сырое:
–
(Стрелка на 180.)
(Стрелка встрепенулась и медленно движется вперед.)
(Дошла до 185.)
(Ух! Мы сразу прыгнули на 215.)
(225)
но я не гертру́да дню
(240!)
(245!!)
(Скорость упала до 230, увы).
(По-прежнему 230.)
(Уже 240.)
(Сразу 260!)
(265)
Скорость поднялась до 270 километров в час и держится. Неплохо.
– Это очень точно. Это про нас.
– Это не о нас.
– …
– Но ты такая со мной, – говорит он с таким отчаяньем, как будто это может что-то изменить.
– Ты не понимаешь. Это об ужасе вообще. Со мной что-то не так, Дарт. Я уже как робот! Со мной все не так!
– Что ты, милая! Ты просто устала, озябла. Ты мой зяблик, – мне еще тяжелей, когда чуткий Дарт становится чутким в квадрате. – «Мы были как зяблик и зимородок» – я люблю это твое стихо.
– Но ты не зимородок.
– И это тоже про…??
– Хватит.
Голубь на заднем сиденье подает свою решительную реплику: «гуррр».
– Когда ты написала про робота?
– Вчера.
– Тебе так горько без В.?
– Нет! Нет! Сколько можно, а?
Безобразные слезы разъедают щеки, горло раздирает крик.
Наверное, Дарту тоже очень больно. Мы свернули с дороги и летим со скоростью свиста по мрачным полям, в никуда.
– Я не могу больше. – Тело сотрясается. – Теперь ты.
– Что там у тебя? Прокол??
– Не успеваю понять. Но вроде бы нет.
– Давай, проворачивайся быстрей!
– Куда уж быстрей!
– Ты новое. Тебя меняли. На тебя весь расчет.
– Стараюсь!
– Ну а вы что, задние?
– Мы ничего.
– Надо оторваться. За ними полицейский уазик.
– Как можем. Горючее поступает неравномерно.
– Что сделать!
– Пассажиры импульсивны.
– Лабильная нервная система. Так они устроены. Вам же известен такой тип людей.
– Ну конечно. Но хотелось бы постабильней.
– Да, очень нестабильны, особенно девушка.
– Нас предупреждали. Надо помогать.
– Как?
– Используйте скрытые резервы. На чьей стороне деревья?
– Стоящие по обочинам? Эти – на нашей.
– А дальние?
– Там не разобраться.
– А луговые травы? Мятлик? Тимофеевка?
– Они в прострации. Какой-то слабый фон от них.
– Вроде за поэтов они.
– Клевер – точно.
– А роса?
– Она холодна. Ей все равно.
– Совы?
– С совами была у нас договоренность.
– Отлично! А мыши-полевки?
– Они боятся. Сидят по норкам, не высовываются.
– Эти не помогут.
– Может быть, лисы?
– Лисы выходят из леса, они азартны.
– У них охота.
– Ага. Это то, что надо. Спасибо лисам.
– Еще немного! Собаки?
– Гулкие собаки?
– Они нервничают. Кажется, злятся.
– От этого толку мало.
– И все же? Немного?
– Не подключайтесь. Нам подходит только одна. Думает.
– Она тоскует так сильно, что я ее слышу, хотя она и не лает.
– Задумчивая собака.
– Хорошая.
– Мне кажется, так мы еще не летели.
– Это все собака. Задумчивая. Вдалеке.
Читать стихи и вести мобиль – это все равно что вкалывать на заводе и писать роман, параллельно. Я это пытался делать, хотя она и не знала. Это было недолго: сначала я бросил завод. Потом роман.
Скорость стремительно падает, я знаю это и без подсказок стрелки. Нельзя впадать в зависимость от нее. Надо сосредоточиться.
В наступившей одутловатой тишине слышно, как голубь нагло драконит содержимое пакета. Пока я думаю, что ей могло бы хоть как-то зайти, он просто решил подкрепиться нашим хлебом. Молодец, чувак! С голубем веселей.
– Инга. Я пытался тогда сделать что-то, чтобы тебе понравиться. Но не получилось. Какая-то неправда. Ты же разноцветная.
А там… там на самом деле только первый шок. Ну, когда увиделись. Не о тебе, скорее, об этом ударе. Как-то условно все, абстрактно вышло.
– Любопытно.
И я осмеливаюсь, и даже громко кричу, стараясь не скатываться в самоироничный тон:
Длинная пауза в разговоре – повод взглянуть на спидометр. Мы гоним со скоростью 190 км в час. Инга молчит. Голубь шуршит пакетом.
– Ты ничего не скажешь?
– Я не знала, что это было так страшно, – не понимаю, что выражает ее бледное лицо.
– Что?
– Притянуться ко мне, – звонко смеется, длинным выдохом.
Мы проскакиваем ночную деревеньку, куда-то сворачиваем за последним двором.
Я надеюсь, что они проедут дальше, вперед, по шоссе, не заметив нашей простейшей уловки.
– И зря не показывал. Это вовсе не так плохо. Хотя женщина как черная дыра…
– Что?
– Слишком предсказуемо.
– Да ну!
– Да. И двусмысленно.
– Да ты ханжа!
– А ну не ругайся, – она шутливо шлепает меня по плечу. – И все-таки русский верлибр только начинает развиваться. Еще неловок.
– Я так и знал, что тебе не понравится.
– Я про всех, про себя и других.
– Не в этом дело. Просто я родом из прозы. Стихов до встречи с тобой у меня не было.
– До встречи с Метафизиком.
– До тебя. И я хотел казаться умнее, чем чувствовал.
– Это ты хорошо сказал.
Я удивлен: она даже ожила как будто.
– А ты понимаешь, куда мы едем?
– Мы колесим по полям.
Голубь перебивает нас:
– Фиг-ня. Гур-гур-гур.
– Ах ты, недоделанный литературный критик! – хохочу я. – Тебе тоже показалось?
– А что он сказал?
– Сказал: давай какую-нибудь силлабо-тонику, поритмичней и помощней.
Инга смеется – тихо так. Я рад, что она в хорошем настроении. Мы немного выдохнули и подтормаживаем. И мне даже не важно, что сейчас скорость в районе ста тридцати, не больше. Я верю, что маневр удался, и нас потеряли. Никакого навигатора у меня нет, но я знаю, как вырулить на проселочную, ведущую к ветхому деревенскому дому, на чердаке которого мы с братом когда-то смотрели на звезды.
– Еще, – настаивает она.
– Ты правда хочешь? У меня очень мало было за все эти месяцы. И все корявое.
– Ну и что.
Но кроме этой корявости и этого перочинного, ржавого отчаянья мне нечего предложить ни Инге, ни сумраку, ни полям. Поэтому я, готовясь к голосовому прыжку, сначала шепчу: «Не взыщи» – и потом решаюсь:
–
– Ну ты даешь, – а она и вправду восхищена. – И тренч… Так вот почему ты просил его надеть.
Голубь сидит передо мной, у лобового стекла, и слушает, склонив аккуратную голову набок и внимательно глядя оранжевым глазом. Мобиль летит.
Я вышла из конуры, чтобы пройтись и подумать о чем-то, не связанном с выживанием. Да, я была все еще голодна (дачники не спешили съезжаться, а две пожилые женщины, остающиеся здесь на зиму, давно уже не держали кур и питались корнеплодами со своих огородов и консервами, о банки которых было слишком легко поранить морду). Но мне не хотелось думать о таких обыденных вещах. Хотелось думать о небе. Ночью это было проще: запахи становились прохладны, ненавязчивы и не сбивали меня; звезды деликатно напоминали о бесконечности космоса, и в их присутствии мне казалось смешным беспокоиться о завтрашнем дне и тем более о сегодняшнем. А луна волновала – как загадочный собеседник, которого силишься понять, но всего лишь чувствуешь.
Я смотрю на луну. Ее форма, ее затемнения и линии напоминают мне округлое человеческое лицо с плавными чертами.
Я знаю, что это не лицо – это лицо-тело, это все сразу. Луна прекрасна своей цельностью.
Она магнетизирует меня. Она знает что-то такое, что мне пока недоступно. Мне хотелось бы поговорить с ней. Ах, если бы только она могла мне рассказать о том, куда уходит радость и как дышат камни. И почему у меня кружится голова, когда я смотрю на звезды – так, что мне приходится сразу ложиться мордой на лапы и прижиматься к земле. Что такое смерть для нее, для далекой луны? Существует ли она для нее, как для нас, глупых и голодных до мяса жизни? Милая Луна, что такое жизнь? Что такое ваша жизнь? Кто вы на самом деле? И на что похожи ваши мысли, если наши кажутся костью, веткой, пушинкой одуванчика?
– Уууважаемая лууна, – начинаю я робко, как всегда. – Вы ууудивительны.
– Ну что вы, – мне показалось, что светящиеся «веки» ее прикрылись на мгновенье, и линии, похожие на губы, шевельнулись.
– Вы так ууудалены от нас. Но я верю, что вы чууутки. Что вы мууудры.
Мягкий свет, исходивший от нее, обволок мою морду, и мне казалось, что это теплые ладони незнакомой хозяйки гладят меня по лбу. И они пахнут вербеной и лимонным мылом (откуда я знаю этот запах?).
– Вы смотрите мягко на нашу глуупую суууету. Друужба с вами… ууукрасила бы мое уууединение. Вы разрешите мне побыть с вами? Только до ууутра?
Не знаю, действительно ли она качнулась – или это головокруженье снова заставило меня лечь и обнять все, что было подо мной: проселочную дорогу и подорожник, дрок и клевер, росу и крошечных жуков, спящих за сомкнутыми лепестками, прибитую сыростью пыль и пыльцу…
И вдруг (это было наяву или в стеклянном сне) я услышала голос луны, и он был таким светящимся, прохладным и белым, таким естественным, что я даже не удивилась:
–
Мы припарковались у березы, свешивающей ветви за забор. Каникулярное детство выступило из мрака – и я узнал дом, крыльцо, деревянные ступени. Мы оторвались от всех, мы прибыли в убежище. Стояла диковинная тишина. Ни собачьего лая, ни скрипа двери – и даже цикад было не слышно. Пахло сыростью, изъеденной жучками древесиной, одичалыми вишнями.
Я знал, что для нас это только передышка, временное чудо – и створки ада могут начать разворачиваться в любой момент, но сейчас они были закрыты, как ночные цветы. Это чудо было не единственным. Здесь было много необыкновенного: например, то, что я вдруг вспомнил, где я раньше видел нашего голубя, – ошибки быть не могло: это был тот самый трехпалый бедолага, который прилетал к Метафизику зимой, чтобы подкормиться (я, однажды наблюдавший это, видел вблизи его оранжевый глаз, его обтекаемое тело, его короткие перья). Странно и то, что я понял это не сразу.
Я перестал сомневаться, только когда мы сбили замок и пробрались в дом, дрожа от сырости, и я зажег спичку пальцами, не разгибающимися после гонки. Когда установил в хозяйском подсвечнике свечу. Когда мы сняли ботинки, переобулись в две пары шаркающих доисторических тапочек; когда Инга обнаружила, что газ к плите еще подключен, и поставила кипятиться воду, задумавшуюся в ведре с бог весть каких времен. Когда мы нашли ядреную краснодарскую заварку в хлопающем всеми дверцами хозяйском буфете. Голубь сел мне на руку, склонил голову, заглянул в лицо огненной прозрачностью глаз – и я увидел: он понимает, что я его вспомнил. А я думал о том, что в школе нам врала и биология, и физика, и литература, и русский язык. Метафизику нам не преподавали.
Птицы обладают сознанием – думал я.
По крайней мере, одна из них (а если это ясно так отчетливо, что же мешает предположить его у них у всех?). Этот голубь сам нашел нас. Я не совсем понимал, как он это смог. И какие у него планы насчет нас.
– Инга, – сказал я, – это голубь Метафизика.
– Я уже об этом подумала, – ответила она тихо.
– Или знала?
– Как можно что-то знать окончательно?
– А Виктор Петрович… бывал у тебя вместе с ним?
– Конечно, нет. Он же не ручной.
– Как ты думаешь, что все это означает?
– Думаю, он понимает, что мы друзья его друга.
– Или птенцы.
– Птенцы-друзья, – она улыбнулась; мне нравилось, когда она была такой: точной, но не резкой.
– И ему теперь нужна наша помощь, так?
– И это тоже. Но мне кажется, дело в другом.
– Что ты хочешь сказать?
– Думаю, он знает, где Упрямое дерево.
– Ты его так называешь?
– Ну да, Ветлугин – значит ветла, дерево. А что?
– Нет, ничего.
– Он знает, где он. И знает, где мы.
– Мы должны написать записку. Примотать к лапке.
– И выпустить его.
– Да. Может, Метафизик сумеет сообщить, где он. Как его найти.
– А если его уже расстреляли?
– Мы узнаем.
– Как?
– Если голубь вернется без груза.
– Мы будем ждать его здесь? А если его долго не будет?
– Будем ждать очень долго. Сколько нужно. До тех пор, пока он не вернется.
– А если не вернется?
– Он ловкий.
– А если они обнаружат нас? Раньше?
– Это очень сложный вопрос. Мы решим его завтра.
– Ладно.
– Чай заварился. Пей давай.
– Дарт. Я ужасно устала от всего.
– Мужайся. Это только начало.
– …
– Набирайся сил. Я тебе помогу.
Она сделала глоток и, повесив свой уже немного потертый, но по-прежнему умопомрачительный кожаный плащ на крючок, прошла в комнату, зябко перебирая плечами. Взяв подсвечник, я прошел следом. Высокая старушечья кровать была застелена чистым бельем, и уже сейчас это казалось роскошью. На подушках, лежащих горкой, были надеты тонкие белые наволочки с выцветшей вышивкой – веточки барбариса, что-то такое. Инга помедлила, точно не решаясь разрушить эту чужую, добротную и опрятную, мечту о покое. Я поставил свечу на тумбочку.
– Я заведу будильник. Скоро будет светать.
– Я ложусь.
Она сняла джинсы, но осталась в свитере.
– Спи. Я разбужу тебя, – я накрыл ее всеми одеялами и вышел на крыльцо. Пахло какой-то тончайшей свежестью – и дым не мог этого перебить. Сигареты стоило экономить.
Я стряхнул пепел, аккуратно упаковал бычок в специально припасенную для этого коробочку из-под «Нурофена», вернулся в дом и, завернувшись в плед, лег на жестко скрипнувшем диване в нашей бывшей детской, не раздеваясь.
Окно моей камеры расположено так, что, задумав покончить с собой и распахнув створку, я сумел бы закрепить на ржавой решетке веревку. Но я об этом не думал. Разница между сумерками утренними и вечерними полностью стерлась. А веревки у меня и не было.
Здесь нет ни веревки, ни ремня, ни чего-то еще – тянущегося, длинного. Биографии, например. Ни с каким воображаемым «собой» здесь нельзя совпасть, чтобы продолжить свое непрерывное существование. Якобы непрерывное. Якобы свое. Здесь все проявилось: ни истории, ни биографии нет.
Собственные руки в полутьме кажутся посторонними объектами. С трудом закатав рукава робы, я обнаруживаю подозрительную крупную коричневатую сыпь – вернее, уже запекшиеся корочки. Неизвестная болезнь? Следы побоев? Я не помню, чтобы меня били. Осматриваю тело. Сыпь пока захватила только руки – от запястий до локтей. Кисти пока еще чистые. Я пытаюсь осторожно сковырнуть корочку и, подойдя к окну, рассмотреть, что там. Корочка гладкая на ощупь. Под ней обнаруживается зеленоватое, похожее на маленький сверток из клейких пленок.
Какое-то дежавю. Что-то подобное было в тот день, когда они пришли за мной.
Я не выразил ни возмущения, ни удивления. В тот день я так и не смог вспомнить, как работает в теле страх и чем он отличается от послеполуденной лихорадки, возникающей всегда, когда слишком долго ищешь цветовое соответствие звуку, когда ты уже услышал этот единственный звук идеи, что зависает над тобой в самый разгар лета. Ты ищешь полное цветовое соответствие этому звону зенита. Все так натянуто и напряжено, но ты уже соскочил с остроты, обмякаешь и начинаешь разваливаться, и этого не жаль, ты как-то уже ностальгически любишь все, прощаясь, еще хочешь стремиться ко всему, но тебя клонит в сон, ты прощаешься и ничего не боишься.
Они приходят в сапогах с ржавыми набойками, да. Они так увлечены ретро, они играют в эти фильтровочные игры, они слишком близко к сердцу приняли теорию бедного Дарвина. Но тебе все равно. Ты думаешь, какого же все-таки цвета был этот звук. И даже пытаешься что-то записать, но пальцы – уже не пальцы, а какие-то неуправляемые раскрывающиеся скопления вещества, имеющие форму чего-то ботанического, но за вычетом всей этой свернутой в каждой почке, в каждом бутоне красоты. Тебя забирают, а ты не можешь включиться и быть с ними. Ты не только не в силах беспокоиться о том, что будет, но и не веришь в то, что вообще что-то будет. Ты висишь как мост, и впереди тебя цвет, а позади звук.
В тот день это было. Это свернутое чувство пред-было. Ладно. Я натягиваю рукава и решаю бороться с галлюцинациями. Мне нужно подумать сейчас о сути, о нерве всего. О самом главном и самом страшном. Это не так-то легко. Перешагивая через спутанные кабели нейронных связей, у которых истерлась изоляционная оболочка, спотыкаясь, пробираться к чему-то такому в дальнем углу сознания, что не было ни событием, ни вещью. Оно было чистым ужасом, хтонью, очагом изначальной тьмы. Как, когда оно оказалось во мне?
В нас? И уже не вспомнить, с каких пор мы зажили так, точно даже в самых средних школах были установлены каменные шпаргалки-скрижали: первая эра – до Рождества Христова, вторая – после, а третья – после окончательной победы над огромным миром, в котором всё отныне – пустотные, бранные слова: символ, метафора, ассонансная рифма, дактиль, анапест…
Что же стало точкой невозврата, началом новых координат? Нет, не первые постеры социальной рекламы: «А ты вычислил поэта?», не первое оправданное в суде убийство за строчки, расположенные лесенкой. И не печально знаменитый рейд отряда главной санэпидемстанции в библиотеку имени В. И. Ленина со шлангами, распыляющими дуст против поэтической плесени. Не массовый завоз в аптеки успокоительного «Антипоэтин форте». Нет. Это произошло гораздо раньше.
Может быть, эта эра началась с первого отказа ребенка заучивать текст про мороз и солнце (но я его могу понять!). Может быть, с превращения поэзии в массовом сознании в дежурное пафосное бла-бла-бла, в бессмысленность-муку; имитаторы всех мастей, организаторы детских праздников, сентиментальные работники гороно готовили почву новых времен, все раздуваясь от гордости и поднимаясь на фальши, этом расширяющемся газе…
Когда аресты наших уже начались, по какой-то парадоксальной инерции остальным еще разрешали преподавать историю поэзии с неандертальских времен: да, мы должны были говорить о ней в уничижительном формате, как о более низкой, неопределенной стадии развития литературы, – но мы еще о ней говорили.
А библиотеки уже не выдавали на руки студентам поэтических сборников – они были вынуждены довольствоваться цитатами из учебников, вырванными из контекста; среди особо одаренных ходили списки утраченного; хрестоматии оседали на черных рынках – мне встречались эти потрепанные издания со штампами «Собственность МГУ» или «Учебное пособие РГГУ» и выдранными страницами – то из Амелина-старшего, то из Амелина-младшего. А школьников уже заставляли конспектировать выступление министра культуры Бессонова, утверждавшего, что изобретение прозы имело не меньшее значение для человеческой культуры, чем изобретение колеса, в то время как поэзия так и осталась лишь палкой, вставляемой в прозаические колеса. Эта громоздкая речь породила поначалу множество мемов в интернете; но после расстрела неизвестным снайпером участников демонстрации Сочувствующих Экклезиасту (дело быстро замяли) всем стало не до смеха.
Так заваривалась эта тьма, которая начала нас теснить. Иным из нас проникая в головы, иных просто уничтожая. Неудивительно, что обоснование начавшимся репрессиям искали и нашли в античности; удивительно лишь то, что нашли его у поэта. У него это была еще вполне вегетарианская идея выдворить нас за стены (мега)полиса. Да, она могла прийти в голову лишь самому поэтичному философу из всех, философу-поэту. Тому, кто, как никто, чувствовал миф и строил мир на скользких спинах китов по имени Истина, Добро и Красота. Он был ранен идеей высшего блага и принес всё и всех ему в жертву. В том числе и свой гуманизм.
О, я был когда-то платоником и понимаю, о чем он думал. И теперь я брожу за очерченной им стеной. За кремлевской стеной. Брожу во тьме, спотыкаясь о собственные башмаки.
Поэты исчезают за стеной, это так.
А поэзия пронизывает мир. От нее, как и от жути, и от точности, нет защиты.
Мы очнулись на рассвете. Дом был мрачен, сыр, пах обреченностью. Спали мы нахохлившись: шарик из перьев и люди – в комках смятой одежды и одеял. Едва рассвело, Инга на куске полупрозрачной бумаги, которую нашла в ящике кухонного стола (такую раньше клали в коробки для конфет – смятые, они валялись по воскресеньям возле переполненных урн, и нам иногда доставались шоколадные крошки), записала короткое стихотворение и добавила несколько слов: «Где ты? Мы тебя вытащим».
Возможно, она хотела создать для человека-дрозда мгновенную иллюзию их общей жизни – всей этой кропотливой возни с червячками букв. Она хотела поддержать его – но само стихотворение показалось мне горьким на вкус. Я не думаю, что оно могло поддержать хотя бы одного человека. Но, возможно, чернокрылый и не был вполне человеком – а она об этом догадывалась.
Потом она достала из рюкзака какое-то устройство, похожее на черную палку, провела им по бумаге – кончик оставлял темно-серые следы – вытянула из него тонкий прут, отломила фрагмент. Сложив записку, она обернула ею мою лапу, спрятав под ней кусочек прута, обмотала ее белой ниткой. Дарт тем временем набросал условную карту на странице старой газеты и накрошил на нее остатки багета – позавтракав, я запомнил примерную схему своего движения. Когда трапеза была окончена, Дарт подставил предплечье – я понял и сел, стараясь не очень-то царапать его куртку.
Когда мы вышли на дорогу, туман еще курился, и я взлетел над туманностью земли. Надо было верно рассчитать силы.
Я летел над оживающими перелесками и полями, чтобы срезать до шоссе, ведущего к Большому городу, и потом мне повезло: полпути сократила фура, на крыше которой мне даже удалось вздремнуть. Она шла точно в соответствии со схемой Дарта: все прямо и прямо.
…Меня разбудил грохот. Грубое, ржавое железо. Танки и бронетранспортеры шли так плотно, что, казалось, терлись бронированными корпусами друг о друга. Придорожные деревья невольно закрывались от них ветвями. Я не успел понять: это страх или стыд. Я решил прибавить лёту.
На окраине города, в ближайшем сквере, добрая женщина в лиловой пижаме покормила меня сладкой булкой. Когда я снова взлетел, мне показалось, что за детской каруселью прячется кто-то длинноногий, похожий на олененка. Я не уверен – может быть, это было граффити; я так торопился к центру города, к Башне, точно от этого зависело существование нашего мира – да вообще всех миров.
Я облетел ее несколько раз, заглядывая во все окна сквозь частые решетки. Я уже выбился из сил, когда наконец увидел его. Окно располагалось высоко – на уровне верхушек самых высоких деревьев. Чернокрылый сидел на узкой кровати.
Я постучал клювом по решетке. Он обернулся и…
Им было бы лучше, если бы меня здесь вообще не было. В предназначении решеток нет ничего привлекательного, говорит мой опыт. На заводе нам врали. Нам говорили, что мы сможем спасать человеческих детенышей, которые из чисто человеческого любопытства будут вываливаться из окон. Нам говорили, что мы будем защищать человеческие жилища, расположенные на первых этажах зданий, от нападения грабителей. Что мы будем помогать людям. Что мы даже сможем сближать их, собирая у мангалов, – на нас люди будут жарить пищу, греясь вместе у огня. Так нам рассказывали, когда пришло время выпускать партию. Что ж, кулинарно-объединяющая миссия – очень круто, хотя спасение младенцев, возможно, подошло бы мне больше. Возможно – и больше я ничего не могу об этом сказать. Ведь никто не предупреждал нас о том, что на самом деле решетки не столько помогают людям, сколько мешают им видеть небо. Что нашей участью будет ржаветь и мокнуть в тюрьме и видеть их страдания. За что? А ведь мы ничего плохого не сделали. Мы были исправными решетками. На склад этой тюрьмы мы поступили во множестве.
За что нам досталась такое, а? Почему именно нам? Кто же проклял целую заводскую партию? Почему у нас не было выбора?
Смотреть на человеческую тоску тяжело, а ведь я привыкла. Какая бессмысленная жизнь, какая дурацкая работа – расчерчивать воздух. Узники сменяются редко. Безвыходность их положения подчеркивает монолитную тщету моего существования.
Так было до сегодняшнего дня.
Но сегодня утром произошло нечто из ряда вон выходящее. В меня вцепилась птица (нас не учили разбираться в них – раньше я видела таких издалека). Человек очнулся от забытья и бросился к окну. Он распахнул створку – птица изогнула шею, рассматривая его лицо – и дотронулся до края крыла дрожащим пальцем, подушечка прошла в ячейку. В размере ячейки появился смысл: чтобы человек мог погладить птицу кончиком пальца. Это был странный контакт.
Языка птиц я не знаю. Человек плакал и гладил птицу. Потом она попыталась подцепить клювом бумажный обёртыш лапки. У нее не получалось. Наконец она догадалась сложить вместе изъеденные болью пальцы (впереди их оставалось только два), и человек осторожно помог ей просунуть лапу сквозь мои перекрестья. Этого оказалось достаточно, чтобы подцепить нитку, размотать ее и вытянуть бумажку. В нее оказалась вложена крошечная палочка, похожая на обломок карандашного грифеля. Птица висела на одной лапе, не вырываясь. Она терпеливо ждала, когда можно будет схватиться за меня обеими.
Человек долго смотрел в бумажку, разрисованную черточками – такие я видела в огромной тетради, принадлежавшей сторожу заводского склада. Потом птица постучала по мне клювом и, еще крепче вцепившись, тихо загорлила. Она что-то пыталась сказать человеку, и, кажется, он понял. Оторвав край бумажки, он положил его на ладонь (остальное смяв в комочек и вставив в маленькую выемку между кирпичами), поводил по ошмётку грифелем, оставляя следы. Затем перегрыз пополам белую нитку, одним куском обмотал грифель и сунул в карман, другим принялся обвязывать птичью лапку, обернутую бумажным обрывком, – выходило кое-как, пальцы человека сгибались плохо. Лоб его покрыла испарина, запястья обнажились, и на них стали заметны коричневые выпуклости, похожие на почки деревьев; вдруг две из них лопнули, показались свертки листьев, тут же пошедшие в рост. Птица, склонив голову, смотрела внимательно на то, как прорастают руки человека. С трудом справившись с непослушными пальцами, он помог птице вытащить лапку сквозь ячейку. Из кармана казенной робы достал хлебную крошку, сказал тихо: «Я буду ждать тебя», – и птица, слабо ткнувшись в сложенные вместе подушечки, издала несколько горловых звуков и сорвалась в небо.
Человек нагнулся, оторвал от подшивки брюк узкий лоскут, с трудом пропихнул конец его в мою ячейку – у нижнего угла. Потом, подцепив дрожащими от слабости пальцами, вытянул в соседнюю. Завязал на узел, концы вытолкнул наружу.
Я понимала, что он сделал. Это был знак для голубя, говорящий: я тут.
– В этом году лето теплое. Надеюсь, птицы еще совьют гнезда в нашей листве.
– Ты имеешь в виду подросших птенцов?
– Да-да. На них вся надежда.
– А кого ты ждешь?
– Я хотело бы дроздов. Но им здесь в последнее время не нравилось.
– Давно уже. Может быть, грачи?
– Если молодняку не хватит более спокойных мест, то они переместятся сюда.
– Всегда еще есть вороны. Они выносливей.
– Им интересней в городе.
– А город наступает.
– Вытесняя зябликов и дроздов, да вообще всех.
– Ты скучаешь по музыке?
– По птичьему переполоху.
– Тогда мы были рощей. А теперь просто две жалкие вереницы, собирающие пыль шоссе.
– Не говори так. Мы никуда не бежим.
В этом наше мужество.
– Веселенькое дело.
– Помнишь, как двое прохожих говорили о деревьях, прогуливаясь в нашей тени? Что мы почти философы? Эти… как их… стоики? Что мы стоим, чего бы это нам ни стоило? Так я это поняло. Но ведь люди могли и нас уничтожить. Как наших соседей. Так что не ропщи.
– Не ропщу. Я грущу.
– Помнишь, этот человек тогда произнес целую речь про деревья. Такую необыкновенную речь…
– Это была не речь! Это были солнечные блики на мокрой траве!
– Да. Это было счастье. Теплый ливень.
– И еще как будто паутина, натянутая между твоими и моими нижними ветками.
– Точно! Паутина! Только выходила она не из клейкой нити маленького паука, а из человеческих слов, связанных очень ловко.
– Расскажи, пожалуйста!
– Я не помню. Но это все было про нас. Он говорил про древесные братства. «Древесных братств неповторимый стиль» – что-то такое.
– Ты помнишь, как он выглядел? Тот человек? И как выглядел его собеседник?
– Собеседником была девушка. А он был таким высоким, худым. Нос острый и волосы черные. Немолод и почему-то похож на дрозда. А помнишь, дрозды пели нам: «Строй красоты, строй высоты»?
– Где они теперь? Эх, жалкая жизнь.
– Но не бессмысленная.
– Ты считаешь, мы действительно защищаем поле от машин?
– Я думаю… честно говоря, я не знаю.
– Что-то загадочное и дремучее еще таится под нашими ветвями, как ты думаешь?
– Не знаю.
– И мы – не просто место прогулок случайных пешеходов?
– Нет. Мы помогаем выжить множеству существ, разве ты в этом сомневаешься?
– А людям? Источник дополнительного кислорода, и все?
– Не все. Возможно, для них мы – особые устройства, позволяющие видеть реальность иначе.
– В каком смысле?
– Они смотрят на листья в кроне – и начинают невольно видеть просветы между ними. Вот тот человек увидел. Просветы, понимаешь? У людей вообще такая сложная, такая загроможденная предметами жизнь, что им порой просто некогда взглянуть в открытую синеву. Им надо заботиться о тысяче предметов внизу. Десятках тысяч. Беспросветно.
– Хорошо, что нас, по крайней мере, они оставили в два ряда. Вот я могу соприкоснуться с тобой кончиками мыслей.
– Конечно, это замечательно, брат.
– Спасибо тебе за поддержку. Мне жутко. Ты слышишь этот холодный, дальний звук?
– Что-то такое слышу. Он такой… неровный.
– Пугающие шероховатости. Они приближаются.
– Наверное, это едут длинные коробки.
– Фуры? Те, что перевозят разные грузы?
– Да.
– Может быть, они везут мертвые деревья.
– Не дрожи! Для чего же в городе столько наших мертвецов?
– Разве ты не знаешь, что люди закапывают мертвых людей в коробках из мертвых деревьев?
– А в городе деревья уже закончились?
– Вороны говорили, почти.
– Это не грузовые коробки. Это огневые.
– Это танки!
– Стой, не дрожи, не надо. Похоже, война.
– Зачем они нас гонят, не знаешь?
– Тебе не все ли равно?
– Ребята, это учения.
– А я надеюсь, что будет реальное дело.
– Где?
– В городе.
– Живых мишеней захотел?
– Почему бы и нет? Я уже столько жду.
– Не думаю, что будет возможность.
– Эй, вы, впереди! И я не думаю. Очередная тренировка.
– Но я слышал, как мои подопечные произносили это слово: «бунт».
– А что это такое?
– Это то, что нам надо будет подавить. Сопротивление группы существ, несогласных с основным порядком.
– Ясно. Реальная работа.
– И довольно грязная.
– Тебе же нравится дорожная грязь.
– Норм.
– Вот и не тормози.
– Кажется, собака под гусеницами.
– Давай вперед, не оглядывайся.
– Кажется, гусеница под гусеницами.
– Давай вперед, не оглядывайся.
– Кажется, гуси переходили дорогу. Теперь они под гусеницами.
– Давай вперед.
Мы идем небольшими группами, и за нами летят облака. За нами, над нами. Мы движемся вместе, систематические опечатки Господа Бога. Если он не поэт, тогда я не знаю, почему все мы существуем и действуем именно так.
Мы идем, остывающий прах звезд, и подобный прах осыпается с наших ботинок. Как неточная рифма.
День ослепителен. Дождь давно закончился.
Метафизик говорил: тот, кто слышит поэтов или птиц, тоже поэт (или птица). Может быть, более их. Воспринимать стихи, может быть, гораздо трудней, чем писать их. Нас мало, но все-таки больше, чем наших читателей. Поэзия запрещена, а мы, ее исчезающие носители, идем защищать ее – безнадежно и безоружно. Наши книги уничтожены. Наши голоса сорваны. Пара громкоговорителей и самодельные плакаты – вот и все, что у нас с собой. Может быть, это наше последнее шествие. Мы идем на Центральную площадь нестройной толпой: в плащах с истрепанными рукавами и в тертых, видавших виды косухах; в очках а ля Джон Леннон и в широкополых шляпах с ломаными полями; в цветастых платьях и в драных джинсах, из которых вываливаются костлявые колени. На запястьях у нас разноцветные фенечки и пластиковые игрушечные наручники, которые символизируют то, как относится к нам режим. Я иду в костюме клоуна, и это единственное, что смягчает абсурдность нашего выхода.
Это мирная демонстрация, и каждый знает, что обречен. Но мы хотим, чтобы жители города увидели, что мы есть. Что поэты не растворились.
Мы движемся медленно и читаем стихи по очереди, на ходу. Среди нас двое стариков в инвалидных колясках и одна молодая мать с младенцем на перевязи. Среди нас несколько переводчиков русской поэзии на английский, итальянский и сербский. Среди нас четверо юных хипстеров и группа пожилых рокеров. Среди нас экспансивные и эффектные участники слэмов и высоколобые снобы-метафизики. Среди нас безумцы дырбулщила и прожженные циники – имитаторы «народного» дискурса. Среди нас заламыватели театральных рук и жеватели сентиментальных соплей. Среди нас рыдающие на перемотке ярославны и оседлавшие алкогольную сурдину производители мужской альбомной лирики. Среди нас холодные отстраненцы и томящиеся в собственном соку гуманисты. Среди нас повидавшие все усталые минималисты и азартные охотники на образы, барахтающиеся в густой эстетике необарокко. Среди нас реконструкторы разговорного просторечия и велеречивые адепты забытых книжных стилей. Среди нас экспериментаторы и радикалы – и поэты поэтовичи, держащиеся поэтического ядра. Среди нас архаисты и новаторы, хулиганы и традиционалисты. Среди нас герметисты и эстрадники, переусложненцы и простейшие. Среди нас те, кто отчаянно рвется к звуку вопреки всему остальному – и угрюмые, тяжелые смысловики. Среди нас инфузории в туфельках и ороговевшие мутанты. Среди нас роботообразные стимпанки и ударившиеся в мистику бесплотные и бесполые сумасброды. Среди нас перепачканные борщом домохозяйки и экзальтированные Кассандры. Среди нас классики и современники, поэтические актеры старых школ и каскадеры новых. И кого только нет среди нас! На самом деле многих из нас среди нас нет. Иных в принципе нет.
Объявленная официально смерть поэзии и утрата товарищей сегодня сблизили и объединили нас, таких разных. Каждый по-своему, мы чувствуем себя последними атлантами, недавними жителями искусственно затопленного материка. Мы свидетельствуем о нем – хотя каждый знает, что не в наших силах противостоять государственному варварству. Не в наших силах противостоять грубой истории, навязанной всем. Но мы все равно не можем сдаться. Потому что виден предел. Наш материк уходит под воду, а мы остаемся. Мы не успели выработать жабры, наша эволюция запоздала. Поэтический материк, поэтическое отечество, прощай. Мы движемся по чуждой, опасной земле, которую невозможно назвать родиной. Наша настоящая родина тонет в воде, к которой скоро подмешается кровь. Мы движемся навстречу неизбежному.
На Центральной площади нас поджидают берсерки в противогазах. Абсурдный текст Метафизика, отсутствующего среди нас (так же, как Княжев, Инга, Дарт и другие – живые или мертвые), – текст, который смелой рукой написала на транспаранте пожилая читательница, учительница русского языка; текст, который до сих пор вызывал у меня лишь раздражение видимой произвольностью образов, вдруг впервые проступил как внятность, и я на мгновенье даже перестал думать о том, что нас ждет впереди:
Мы останавливаемся. Танковые дула глядят изо всех боковых улиц. Вот и начинается газовая а…
– Алло.
– Алло.
– Это Даня.
– Привет. Я тебя узнала.
– Соня, ты идешь гулять?
– Мне нельзя. Бабушка куда-то ушла.
– И что она сказала?
– Она сказала: «Доброе утро. Блинчики на столе. Я накрыла их полотенцем».
– А что еще?
– Я не помню.
– Ну же, Соня!
– Еще она, кажется, сказала: «Варенье в вазочке. Только не ешь все, а то будет идиотез».
– А что это такое?
– Ну, это такое страшное заболевание. Когда становятся идиотами.
– Может быть, тебе вообще не пробовать это варенье?
– Ну, немножко можно.
– А когда ты пойдешь гулять?
– Когда бабушка вернется.
– А она сказала когда?
– Сказала. «Я вернусь к обеду. Если меня не будет слишком долго, звони тете Кате».
– Жалко.
– Жалко.
– Можно, я к тебе спущусь?
– А бабушка велела никому не открывать.
– Даже мне?
– Никому. Кроме тети Кати.
– Но почему только ей?
– Она отвезет меня к маме, если с бабушкой что-то случится.
– И ты уже не вернешься?
– Нет. Я буду готовиться к школе.
– А мама? Почему она сама не приедет за тобой?
– Ее не отпускают с работы.
– А кем она работает?
– Я не знаю точно. Она недавно устроилась. – Куда?
– Мне страшно тебе говорить. Кажется, в тюрьму.
– А вдруг она там не работает, а… сидит?
– Не говори так. Я за нее боюсь.
– Но ведь она не преступница?
– Ты что?! Она же мама!
– Ты скучаешь по ней?
– …
– Не плачь, Соня. Залезь на подоконник на кухне, открой форточку и жди. Я тебе сейчас на веревочке что-нибудь спущу.
– Мне страшно. Лучше ты. Приходи скорей.
– Тебе же нельзя открывать?
– Ну и что.
– Я сейчас.
Нам просто нужна была подработка на лето. Сами понимаете, мы еще школьники, и работу охранника там или бармена нам никто не захочет доверить (были случаи, когда несовершеннолетние устраивались нелегально и вроде бы справлялись – со смешиванием коктейлей там и т. п., но спивались за лето). Окучивать кусты и стричь траву – ну, эта фигня для девочек. За это платят копейки.
А что еще остается? Расклейка объявлений? Мытье тачек? Мы «проходили» это в начальной школе, уже не айс. Разгружать буханки на хлебозаводе? Тупой механический труд, который давно должны были взять на себя роботы. А мы не роботы и не дети. Нам хочется чего-то острого. Остросюжетного.
Мы сидели с парнями в понедельник вечером и перебирали варианты, и все казались нам не подходящими. Только Дюша сказал, что уже устроился – помощником прозектора в морг. Работенка жутковатая, зато взрослая, и оплата – норм. Дюша всегда был странным и говорил так… немного замедленно. Так сказать, пониженная скорость мозговых реакций. Мы ему завидовали и задирали его, выдумывая всякие ужастики.
Те мужики в спортивных куртках сами пришли к нам во двор – после качалки, похоже. Мышцы перекатывались, потные футболки прилипли к бычьим шеям.
Ну, я говорю парням тихо: сейчас начнутся ура-патриотические бла-бла-бла. Вот мужик один и говорит: «Вы ребята хорошие, а делать вам нечего. Сейчас я подскажу вам, чем заняться и как подзаработать». И начинает втирать: мы представители осознанного большинства, голос гражданского общества. Мы, говорит, серьезные люди, представляем крутую организацию. Называется Сбор народных дружин в защиту порядка (примерно так, насколько я запомнил).
Вы, как я погляжу, крепкие парни, и «лица у вас еще не тронуты распадом» (так прямо и сказал) – следовательно, у вас нет никаких оснований не любить Родину, которая всем вас обеспечивает, не так ли, ага.
И тут он карточку протянул: «Бойцовский клуб». И другой карточку протянул: какие-то «Семь сороков». На первой карточке эмблема – кулак, а на второй – скрещенные топор и бита. Ничего себе гражданское общество, подумал я. И карточку не взял, а Сашка и Степан взяли.
– Скажи-ка, дядя, ведь недаром, – не выдержал Лох (вообще-то он Лёха, но по имени его никто не зовет). – Давайте ближе к делу. Что у нас, урок обществознания?
– Э-э, паренек, – отозвался «дядя». – Уж больно ты борзый в наше неспокойное время. Как фамилия? Школа, класс?
– Да никак, – бледнеет Лёха. – Я весь внимание.
– Вот и лады. А теперь к делу: есть работенка для вас, которую мы к тому же можем засчитать как юридическую практику. Вот у нас Василий работает в органах, он все оформит – и вам серьезная польза, если надумаете после школы пойти по этой линии. Работа четкая, оплата сдельная.
Идете по домам и собираете запрещенную макулатуру. Книжки старых поэтов.
У населения просто до фига этого дерьма. Собрания так называемых классиков. Пушкин, Лермонтов, Маяковский – у кого что. Вы же в курсе повестки? Поэзия в нашей стране запрещена, современные авторы успешно работают в прозе и публицистике. Книг современных поэтов вы уже не найдете: чтобы писать и печатать стихи, нужно быть идиотом, ведь с этой прослойкой общества мы уже покончили. Но вот с классиками недоработочка вышла: в прежние времена было выпущено слишком много поэтических книг. Люди держат их дома просто по привычке. Думаю, они бы с легкостью избавились от них – но боятся обнаружить, что они у них есть. Поэтому людям нужно помочь.
– А почему вы сами… этим не занимаетесь? – не унимается Лох.
– Любопытный ты парень, я погляжу, – вкрадчиво говорит мужик. – Мы еще с тобой побеседуем о жизни. У нас, дорогой мой, есть дела потрудней. Вы сейчас поймите главное, ребята: ваша задача проста – прочесывать жилые кварталы, входить в квартиры и изымать книги. Все вежливо: звоните в дверь, так, мол, и так, на вас, школьников, возложена важная миссия, вы собираете поэтическую макулатуру в пользу больных онкологией, помогаете своему государству и людям и просите во всем оказывать содействие, то есть сдавать книжки добровольно.
– А если они не согласятся? – спросил Степаныч.
– Я же акцентировал: вы – крепкие ребята. Со всеми вытекающими. Официальную бумагу мы вам выправим.
– А если они нам не откроют? – опять начал разворачиваться Лёха. (Не такой уж и лох он, подумал я тогда.) – А если дома никого не окажется?
– У ваших действий будет определенный алгоритм. Пойдете по утрам в выходные. «Именем государства откройте» скажете, и всё должно сработать. Помните: вы оказываете услугу людям! А не отдадут вам – значит, за вами пойдем мы. Я не думаю, что им это понравится. К тому же мы снабдим вас универсальными вскрывателями, которые можно будет использовать во время повторного рейда. Вскрываете квартиру и делаете самостоятельный обыск. Учитесь, ребята, – в жизни все пригодится. Никаких чужих вещичек не брать, кроме макулатуры! Берете квартиры на карандаш и отзваниваетесь нам.
– Но это же… нарушение неприкосновенности жилища? Это неконституционно же, разве нет? – вырвалось у меня.
– Кто тут у нас знаток Конституции, а? Конституция переписывается под нужды государства и времени, сынок. Как тебя зовут? Давай с тобой потолкуем.
– Я вас не знаю, простите, и я вам не сынок.
– Так, – это прозвучало как сдерживаемый рык. – Меня будешь звать
Крот Семеныч. – (Странное имя, или это мне послышалось?) – Установить твою личность нам ничего не стоит, но выбор работы – конечно, дело добровольное. Пока добровольное. Парни, пройдемте-ка в контору оформляться. Это недалеко. И получить ваш первый аванс. Завтра с утра пораньше прочесываете район, начиная с этого двора.
Он подмигнул нам. Его «быки» поднялись. Хлопнув Лёху по плечу, Крот Семеныч подхватил под локоть Степана, а Вован и Сашка сами поплелись следом. Мы с Дюшей остались. Мужики не оборачивались. Я думал о том, что нужно идти домой и собирать книги. Я думал, где могу их спрятать. Закопать в пакете? Но это надо сделать ночью. Как бы успеть до завтра! Где взять лопату? Как сделать место незаметным? Как сообщить родителям?
И тогда Дюша посмотрел на меня своим странным взглядом и быстрым шепотом произнес: «Если у тебя что-то есть, можешь спрятать у меня в прозекторской. У мертвецов они искать не будут. У меня есть ключ. Николаич не сдаст. Купим ему бутылку.
Я пошел собирать рюкзак. Давай, через час у твоего подъезда».
Шествие наших назначено на сегодня.
Я не говорил ей. Знал, что, если скажу, не смогу ее остановить. Инга поедет в Москву, я отправлюсь за ней, и все закончится слишком быстро. Жизнь, пунктирная общность, сопротивление – все.
У нас не будет ни единого шанса вытащить Метафизика – у нас и так почти нет шанса, у нас какая-то микронная доля процента, но я не могу отказаться от этой задачи, хотя она вызывает во мне слишком сложный комплекс чувств. Любовь по сравнению с этим – слишком простая, ослепительноясная вещь. Но у нее есть побочное действие. Она подразумевает подключение к нескольким новым законам в этой реальности. Я пока распознал один: закон всемирного тяготения к абсурду. Именно поэтому спасение моего соперника сейчас – задача номер один для меня. Нет, не великого поэта, объявленного последним, а соперника, равного. Мне необходимо это совсем не ради поэзии, хотя я, наверное, не смог бы без нее жить.
И не ради Инги – хотя без нее я точно не смог бы жить. И даже не ради абстрактной чести (может быть, у меня ее и нет). Не ради кого-либо или чего-либо. А ибо абсурдно.
Инга бросила нас обоих, по разным причинам – но все-таки уравняв нас в правах, и это сблизило нас в том промежуточном пространстве, буферной зоне между чем-то совершённым – и чем-то совершенным, которое нам (и это ясно) едва ли будет дано.
В промежутке, полном жути, лишь немного разбавленной горьковатой нежностью.
Нет, сейчас мы не мастер и ученик, а просто двое мужчин, которые любят/ любили (и только сторонний наблюдатель может нужное подчеркнуть, а мы слишком внутри) одну и ту же несовершенную женщину (наше счастье и несчастье с ней было разным, и все же). А она отказалась от нас обоих. Может быть, просто сочла, что не выдерживает эту жизнь – с кем бы то ни было. То, что его она все-таки любила (любит), а меня – как это ни жестоко, нет (другое; нужное подчеркнуть), возможно, в нашей общей истории не имеет значения. Небо обрушивается и накрывает нас. С Ингой что-то не так, но ей я еще, может быть, сумею помочь; хуже другое: что-то не так с мирозданием, обломками которого все мы придавлены.
За те месяцы, когда я не видел ее, Инга изменилась. Не телесно, нет. Я увидел, что в ней исчезает идея ее самой. Инговость.
Это исчезновение для меня слишком больно, и порой, смягчая эту боль, я думаю о том, что, сопротивляясь и прячась от меня, она безотчетно защищает меня от отчаянья; защищает от разрушения мою память о себе-настоящей, максимальной. Если бы я мог, я бы стал донором для нее и сдавал эту «инговость», чтобы она восстановилась и жила как Инга-Инга – но тогда, раньше, я не догадался ее в себе накопить. Я тратил ее жадно, и сейчас она исчезает.
Даже если она превратится в точку, в пиксель, в бит, какой-то мельчайший носитель этой самой «инговости», я зажму ее в кулаке и буду с ней. Ради нее я сделаю все, что угодно. Поэтому сейчас я не на площади, а здесь, в заброшенной деревне. И я не кажусь себе трусом.
Почему же мне не удалось ее убедить во мне, когда еще все было мирно, когда мы могли спокойно уйти от всего сами, когда нас никто не гнал? В деревню и дальше – в лес, в изначальность и первобытность любви? Почему же всей моей силы, всей крепости и всего тепла ей не хватило, чтобы изменить сюжет, совершить метафорический скачок? Почему не хватило желания?
Черт, я забрел слишком далеко от дома и не заметил, как вошел в дождь. Сигарета намокла, пора возвращаться.
Дождь идет так шумно, что кажется саундтреком зыбкого фильма, в котором мы оказались случайно. Заглянули из любопытства и не успели покинуть съемочную площадку, хотя посторонних предупреждали. Мы хотели оставаться случайными прохожими, но оказались массовкой. А когда актеры, играющие главные роли, вышли, один за другим, нас вытолкнули вперед и схватили крупным планом.
Не останавливать же производство, в самом деле. И дождь все еще шумит.
Я убираюсь в доме. Жалость к мусору, сожаление об уже стертой пыли, нежность к серым дорожкам песка, оставленным сырыми ботинками, стыд перед мушиным трупом, боль от бабочкиного крыла на подоконнике, в углу. Слабость ко всем обрывкам, остаткам, да, симпатия к ржавым шляпкам гвоздей, солидарность с отскочившими планками. Все, что не нужно, пленяет меня. Хочется сказать ему о своей тайной страсти, присягнуть на верность, но ему не до меня. Оно слишком занято: утрачивается, пропадает.
Эта жизнь так остра, так прекрасна и так трудна. Как же вынести всю эту яркость, всю эту грубость, которую смягчает лишь шумовая водяная завеса? Я почти и не могу. Подумала: а если не выходить из дома, если ничего не знать и ни о чем не спрашивать, если ничего нового не будет происходить, кроме подавляемого страха, засыпаний-просыпаний, чистки зубов, приготовления минимальной пищи и ожидания чуда, тихого чтения, – может быть, острота восприятия снизится, нервы вернутся в мышцы, волосы-антенны улягутся и обнимут голову? Нет, нет.
Ни одно из чувств, ни одно из событий невозможно отключить. Всё, в чем я когда-либо была или о чем узнала, набегает сразу по всем «дорожкам». Сколько же их? Что за дикий нойз, накладывающийся на перепутанные обрывки мелодических структур? Битва между бесчисленными эхо. Всё – мир, всё – эфир.
Вот поэтому я слышу, как я утрачиваюсь. Мир нарастает, а я утрачиваюсь. Скоро он сомкнется в том месте, где было «я».
В своих возможностях понять вещи и события я окончательно усомнилась.
Вещи сейчас как бы сами по себе. Я с ними на «вы». Вроде бы они не враждебны, но всё укрепляют свои позиции. Они переигрывают меня. Говорить всё трудней, потому что надо говорить о них. И это очень странно. Речь и письмо всегда были для меня естественны, как кровообращение. Кровь пульсирует и бьется, ритм ей обеспечен. В ней нет ни вранья, ни ложного пафоса, ни попытки уклониться (я знаю, о чем говорю).
Но сейчас во мне все меньше крови, все меньше речи.
Может быть, я заболела потому, что ярко видела, как слова могут отрываться от всего и путешествовать отдельно от вещей (а мы – от своих Любовей, вообще жизней).
Я споткнулась. Я не решаюсь собраться и поверить в живое. Я боюсь провалиться в зазоры между словами, вещами; словами и вещами, утечь между собственными пальцами. Как часто, оглядываясь, я видела, что владельцев слов просто нет в месте этих слов! Как трудно поддерживать Дарта, как трудно входить в образ.
Слышите ли вы меня, вещи? Помните ли вы обо мне, люди? Как мне снова соединиться с центром себя, совпасть с человеческим обликом и встать в полный рост? Где ты? Где ты? Ты, в чьем присутствии речь всегда имела смысл? Если мы по-прежнему существуем, если мы «носители языка», что это значит сейчас, когда нам так просто и правдоподобно врут? Если реальность нас вытесняет, если другие охотятся на нас и убивают нас, можем ли мы расположиться и жить в языке? Существует ли он как среда – наподобие воздуха, воды, огня или почвы? Или сегодня мы лишь гонимые носильщики вещезаменителей? Гонимые и голимые? Иногда мне кажется, что мы давно уже не говорим, а просто катим какие-то тюки и пластиковые самолетные чемоданы на поржавелых тележках. Мы, мягкотелые невечные двигатели. Мы и сами хотели бы подняться в воздух, но из здания аэропорта нас не выпускают.
Где же ты, моя черная птица? Я должна быть с тобой. Я твое замусоленное перо (выпала и не знаю, как мне снова к тебе приникнуть). Где же ты, мое черное дерево?
Я твой листок. Оторванный ветром, лечу куда-то прочь и не знаю, как к тебе вернуться. Где ты, тот, кто никогда не говорил оторванных от точности слов? Можем ли мы что-то сдвинуть там, где реальность уже схватилась за нашими спинами? Скажи мне. Если ты только жив, во что я пытаюсь верить всеми жалкими силами. Если ты жив, дай мне знак. И я догадаюсь, как быть.
Меня раскачивает. Окно приоткрыто. Зеленая ветка туда-сюда, туда-сюда.
Когда листва разворачивается, я вижу сад, ликующий белым и голубым, розовым и золотым. Сквозняк подбрасывает меня и, легко ударив о мутное стекло, швыряет наружу, а там уже тепло. Солнце ликует, солнце бликует на глянцевых спинках небольших жуков, переползающих со стебля на стебель. Трава перекрещивается.
Она высока. В меня влетает бабочка. Оранжевокрылая, огненная. Хочу следить за ней, но она уже выпуталась и пропала в тени. Меня затягивает в комнату. Зябликово «твинь-твиринь-пинь». Сейчас оно глуше.
В комнате, деревянящейся облупленными углами мебели, ходит человек – тоненький, длинноволосый. Женщина (вчера я слышала голос: высокий, зябкий). Тоже, как ветка, как я – туда-сюда. Приближается. Трогает меня, слегка отодвигает (нежная бесцеремонность). Прикосновение слабое. Она перебрасывает узкое тело через подоконник, свешивается в сад. Зяблик: «фьи-фьи-фьи-тья-тья-твирьвирь-чуврр у» – спускается ниже. Женщина улыбается, гладит листву, прикладывает влажные ладони к лицу. Втягивается внутрь. Уходит. Я слышу звуки из соседнего помещения: жестяные и струйчатые.
Вот она вновь появляется с огромным тазом, наполовину заполненным водой. Тащит с трудом. Ставит на пол рядом с окном.
От воды идет пар. Женщина становится напротив окна. Задумчиво глядит сквозь меня. Что она видит? Запущенный сад, облака, растущие ввысь. Густые, выпуклые. Летящие медленно. Смотрящие на нас сверху: на деревья, собак, стрекоз и жуков, зябликов и ворон, дома и одуванчики, антенны и заборы, поля и перелески, на занавески, выбивающиеся из открытых окон… На людей – да, людей.
Они наконец появились здесь, в этой всеми забытой деревне. Люди смотрят на меня, теребят меня. Облака смотрят на все, что возникло само по себе – и на все, что было создано/разрушено людьми/животными/ птицами/муравьями… (интересно, что именно они видят?) И на метеорологическую станцию вдалеке. В лесу. Я знаю, там, за листвой, ее вышка. Женщина не видит ее. Она наклоняет голову и начинает стягивать с себя свитер.
За окном раздается шорох – в кусты шмыгнула тощая кошка неопределенного цвета, а когда ветер снова выдувает меня в сад, я почти касаюсь мужского лица, возникшего из ниоткуда. Она не видит его. Снимает все нижние тряпочки и, голая, худая и бледная, вся в мелких синяках, точно ее били букетом тяжелых цветов, торчащих в разные стороны, становится в таз, наклоняется, берет кусочек мыла и мочалку. Она переступает в тазу поудобней, поворачиваясь к нам в профиль, садится на дно (коленки торчат), напевает, поднимает одну руку, намыливает под мышкой. Все это тихо, смутно, сомнамбулично. И я не сразу замечаю, как мужчина вытирает мной дерзкое лицо, прекрасное чем-то отраженным – телесным светом женщины.
Она вытягивает ногу, намыливает ее, и даже сквозь пену виден черный синяк-полоса под коленом. Брызги летят во все стороны. Мужчина за окном отмахивается от шмеля, закидывает меня в комнату и, подтянувшись на руках, влезает на подоконник. Вот он уже сбрасывает куртку – женщина пытается встать – он довольно резко разворачивает ее вместе с тазом (она теперь ко мне спиной), склоняется и целует эту мокрую спину с такой нежностью, точно он и женщина – капустницы, соприкасающиеся крыльями и хоботками в полете, точно он – слабый теплый ветер, а она – я. Он поднимает ее, подхватив под мышки, ставит на дощатый пол, хватает какую-то тряпочку, связывает ей кисти, прижимаясь всем странно одетым телом к поблескивающей спине, беспомощным ягодицам, длинным ногам, точно разрисованным бледно-лиловыми прожилками, по которым скользят и скатываются капли воды. Я вижу его действия не полностью, но понимаю, что сейчас начнется спаривание. Она не издает ни звука. Он наклоняет ее, ищет ей упор для рук и находит его в столешнице комода. Глиняные вазочки с сухими цветами физалиса, которые так любила старая хозяйка, падают набок с глухим стуком. Люди ко мне тоже боком.
Футболку он стягивает, а джинсы расстегивает. Мелькнувший новый кусочек плоти его выглядит так же беззащитно, как тело женщины. Он стремится уткнутся в нее, слиться с ней (в комнате шумное дыхание, нежное напряжение), но вместо того, чтобы сразу превратить их обоих в движущуюся машину, мужской человек, сев на корточки и раздвинув белые ягодицы и ноги женщины, нежит ее, а она дрожит все крупней, нервно перебирая связанными руками, не стреноженная – стрерученная.
И когда она доходит до крика, до исступленья, до бешенства вьющегося и бьющегося тела, мужчина быстро поднимается и пронзает нежную женщину прямым и упрямым кусочком плоти, который тоже – он, но, кажется мне, обладает собственной волей. Мужской человек приникает к женскому, наскакивает на него, и они оба вибрируют, бьются о воздух и друг о друга. Старые хозяева так не делали. Так делали их кошки, когда еще жили здесь. А потом они разбежались.
Все закончилось. Машина жизни остановилась, валы еще вращаются. Еще следуют поцелуи, и вместе с ними на тела спускается вечер. Руки развязаны. Женщину кладут на постель и укрывают одеялом. Мужчина выходит из комнаты.
Я расту на большой высоте над поверхностью земли. Внизу суетятся люди с их поспешными заботами, с их короткими муравьиными циклами. А я просто медленно ползу по стене. Так медленно, что и для меня самого это почти незаметно. Я не люблю перемены. Я хочу чувствовать глубину одного бесконечного мгновенья. Настоящие муравьи тревожат меня нечасто. Нужно обладать отчаянной цепкостью, чтобы быть здесь, под угрюмым небом, на отвесной стене, обдуваемой всеми ветрами. Такой цепкостью, которой нечего терять. Насекомым это почти не по силам – у них слишком тонкие, слабые ризоиды. Иногда я вижу пролетающих мимо птиц, но никогда не успеваю их рассмотреть.
Я живу так давно, что уже не помню, как и когда началось то, что осознается мною как «я». Знаю лишь: эта стена с выступами и выщерблинами была всегда, и всегда была суета внизу – движение людей, лошадей, расписных коробок, которые везли эти лошади и в которые садились люди, мельтешение собак под людскими ризоидами, всплески ворон, воробьев, голубей; потом уже пошли пожары, звуки уличных боев, люди переоделись в мрачную и грубую одежду, некоторые коробки изменили форму и поехали сами, лошади постепенно вымерли; город гас, разрушался, подвергался нападению чудовищ с воздуха, люди бежали врассыпную и падали, некоторые уже не вставали, тощие собаки кружили над ними зловещими стаями и, рыча, пожирали их тела; потом все смолкало, прибывали новые люди в пыльных невзрачных одеждах и очищали город от трупов, грязи и скверны; они разбирали руины и строили будущие руины, постепенно все дальше отодвигая тесноту деревьев от моей стены; они строили большую дорогу подо мной, и самодвижущихся ярких коробок и людей все прибавлялось, и потом коробок было уже так много, и они стали двигаться так быстро, что я не успевал следить за их мельканьем и перестал смотреть на дорогу. Собак, голубей и воробьев люди стали уничтожать – не ради еды, а чтобы подчеркнуть главенство углов, коробок, дыма, запаха горящих газов и, в конце концов, самих людей. Из живого (движущегося) теперь попадались только коробки, люди, вороны.
Все люди, которых я видел, делились на два типа: те, кого вели к стене, и те, кто вел. Первые спотыкались и могли упасть под воздействием вторых; вторые тыкали их какими-то приспособлениями и двигались более равномерно, подобно замедленным коробкам. Обычно они и выводили первых из коробок и вели их куда-то за стену, и оттуда они потом, кажется, уже не возвращались, а те, вторые, через некоторые время возвращались – впрочем, здесь я могу ошибиться, так как вторые были одеты одинаково, и цвет их припыленной одежды очень напоминал мой. Вороны облетали стену и возвращались с другой стороны – хотя и тут я не уверен, что это были те же самые вороны. Что находится за стеной, я увидеть не мог, и спросить мне тоже как-то было не у кого – я не успевал обучиться языку существ, да и они со мной не заговаривали. Величественная стена не отвечала на мои вопросы.
Иногда в городе случались беспорядки; тогда людей обеих категорий у стены становилось больше. Все происходило еще быстрей, еще утомительней, еще шумней. Слышались гром и гам, хлопки и скрежет, дым мешался со смогом, который распространяли три трубы отдаленного здания. Иногда вдалеке я мог видеть процессию людей в разноцветной одежде, на которую обрушивались привычные, пыльные, – похожие друг на друга и вооруженные палками. Обычные палки могут заставить людей упасть, но опыт моих наблюдений подсказывает: потом они все же найдут в себе силы подняться. Люди первой категории, которых я видел сверху, были слабы, но стойки.
Однако вчера это были не просто палки.
Это были толстые палки, прикрепленные к движущимся коробкам, и они плевались настоящим огнем – как когда-то давно, когда город подвергался налетам чудовищ и быстрым разрушениям. Вчера вереница пестрых подошла слишком близко к стене, и на миг мне даже показалась, что плюющиеся огнем палки могут разрушить стену. Однако этого не произошло: ни один твердый фрагмент не выпал из стены.
Звуки, долетавшие снизу, были такие же разные, как яркие одежды падающих людей.
Я видел сверху белые плоские полотна, которые взрывались мелкими клочками, и другие, которые пропитывались красным и потом темнели под воздействием каких-то необъяснимых сил. Группы людей распадались, сами люди распадались на части и горели. Уцелевших выдергивали из месива и окружали группы пыльных из категории номер два, и вот потом-то их и вели за стену. Смеркалось, и вскоре алое и бурое уже казались чем-то одним. За ночь все, что было перед стеной, убрали, точно ничего не было.
За ночь настелили новый газон, и тот, кто оказался бы здесь лишь сегодня утром, вероятно, даже не заметил бы, что здесь произошло столько событий всего за день (правда, я не знаю, как все это с точки зрения муравьев).
Событие завершилось, состав людей внизу обновился, все это было слишком быстро и бестолково для меня, я почувствовал, что скоро во мне подойдут обещания новых возможных «я» – когда уйдет тепло, потом повалит снег, и после дождей настанет новое тепло. Я боялся этих перемен и держался за стену что было сил. Стена оставалась стеной. Она была всегда, как всегда было небо, которое я мог впитывать, сколько хотел. Солнце появлялось редко. Это небо чаще всего было пасмурным и давало суровость, прохладу и благодатную, всепроникающую сырость. Идеальные условия для жизни.
Я стараюсь устроиться основательней в сырых промежутках между чуть кривовато чередующимися фрагментами твердости.
Фрагментами вечной стены. Идеальные условия для произрастания мха.
Мои руки высохли и заскорузли. Грубая кожа растрескалась и шелушится под робой. Вся она, как сыпью, покрыта лопающимися почками. Внутри них что-то мягкое и нежно пахнущее. Это листья. Они пытаются встать, им мешает ткань. Предплечья раздвоились, растрои́лись, расчетверились. Гибким маленьким веткам пока удается вытягиваться вдоль больших, заканчивающихся пальцами, но коричневую робу пальцами-сучками уже не снять.
Я ощупываю голову. Под волосами крупные набухания – на макушке, над затылком и над висками. Нет, это уже не почки. Они слишком твердые, эти шишки. Скоро из них пробьются ростки и станут новыми ветками. У меня лихорадка. Нестерпимо хочется пить. Я тянусь к скупым лучам солнца, проникающим сквозь решетку. Воздух еще прохладен, в нем распылены крошечные капли (на то, чтобы открыть окно, потребовалось слишком много времени). Внутри меня гулкий, частый стук. Но, кажется, сердца уже нет. Там выемка, дупло (если приложить ветвящуюся кисть к груди, ткань сминается и все проваливается). Слева работает дятел.
Я превращаюсь в дерево. Какое? Я не очень силен в ботанике, в юности меня увлекала философия (особенно та, что была у нас запрещена). Скоро я буду просто деревом. Деревом вообще. Кажется, это не болезнь и не галлюцинация. Это просто реализация метафоры. В буквальном смысле. Метафора разворачивается в реальности и оборачивается метаморфозой. Возможно, это означает, что любая метафора изначально имеет вектор необратимости. Странно лишь то, что со мной все это произошло так поздно – а ведь я описал именно эту метаморфозу лет двадцать назад (поэты еще не были гонимы). Порода дерева тогда, в том раннем стихотворении осталась не проясненной, впрочем, как и виды птиц и животных (когда текст пошел, я видел только промельки быстрых фигур):
Этот текст, случившийся со мной так давно, по неизвестным причинам активировался только сейчас и оказался тестом. Жесткой проверкой того, насколько для меня не пусты возникающие во тьме слова. То, что происходит со мной, похоже на буквальное «оплотнение» произнесенного. Но почему именно здесь? Именно этот текст?
Я не знаю. Могу только предположить, что я стал участником (центром?) какого-то спонтанного космического эксперимента.
Мне выпал этот ужас и эта честь.
Результат – доказательство рискованности наших занятий, подлинной власти захватывающей сознание метафоры, того, что она – закон реальности. Подозревали ли мы об этом, были ли готовы – мои друзья и я – к такой необратимости? Может быть, и да. Пожалуй, да.
Получается, что наши гонители по-своему правы?
Нет, нет, убийцы – никогда.
Но поэт должен отвечать за тяжесть своих слов. Я должен. Странно лишь то, что возможность радикального ответа совпала с тюремным заключением. Точно космическая и конкретно-социальная ответственность разрешаются во что-то одно, хотя они так различны. Бесконечность – и законы чужой игры? Но не бывает ли так, что и фейк ловко имитирует подлинник, и на тех, кто не чувствует разницы, подделка оказывает тот же эффект, что и оригинал?
Да, это так. Аналогия грубая, но где-то здесь прячется правда.
Кажется, происходящее со мной свидетельствует о том, что полнота ответственности действительно граничит с чудом. Чудо – вполне четкая категория. Здесь пределы литературы. А чудо – неожиданное событие, имеющее особый смысл, который превышает возможности рационального понимания, – может быть, никогда и не будет вполне понято.
И не должно. Чудо невозможно наделить каким-то знаком – «+» или «-». Нельзя сказать, к добру оно или нет. Чудо поражает – и этого достаточно.
К этому трудно привыкнуть, но я должен принять то, что я уже не вполне «я».
Я мутант. Ноги у меня пока еще прежние, человеческие, я могу перемещаться по камере. Но древесность во мне нарастает, и это означает, что если я остановлюсь, то начну укореняться в полу. Я стараюсь все время двигаться, чтобы задержать это врастание. Надеяться мне не на что.
Но я не хочу спешить. Корни – это окончательная обреченность на жизнь в тюрьме.
Обреченность. Вчера я слышал выстрелы – тупые, тяжелые звуки больших орудий. Гул человеческих групп, выстрелы, тюковые звуки падающих тел, шумовую неразбериху. Я не знал, кто они – те, кого расстреливали: защитники людей или птиц, лис или поэтических книг, которые уничтожает город? Они выступали за свободу любви к земным существам? Свободу чтения? Свободу убеждений?
Я понимаю, это слишком самонадеянно, но может быть, их отчаянная демонстрация была в защиту свободы вообще – безо всяких дополнений, грамматических и реальных? В защиту невозможного? Абсолютного? Вот где подлинное безумие, по сравнению с которым моя древесность – неизбежность, не требующая от меня ни особого понимания, ни особой смелости. А бунт – это бунт. Если бы мог, я выпрыгнул бы из окна и перелез через внешнюю стену, чтобы присоединиться к ним – живым или мертвым.
Стена, стена, окружавшая башню, в которой я заточен, мешала мне видеть правду. Я знал, что за нею таким барьером служит слезоточивый газ. Выпростав ветку из рукава, раскачивая распустившиеся листья перед затянутым решеткой окном, я поддерживал невидимых протестующих, пока не стихли выстрелы. К воздуху подмешивался дым отечества. Я захлопнул окно и повалился на пол, забывшись прерывистым сном – в ожидании высокопоставленных шестерок. Мне не придется еще раз отказываться от работы на них. Мне вообще не потребуется ничего говорить. Это будет просто. Кажется, моя глотка тоже деревенеет. Под воротником нежные листья. Скоро черепная коробка прорвется ветками. И по мне поползут жучки. Настоящие – а не те, которые они устанавливают повсюду.
День почти прошел, но наш голубь еще не вернулся. Я нервничал, стараясь скрыть это от Инги. Пока она осматривала дом в поисках полезных для нас вещей, я решил сварить чечевицу. Отварная чечевица с каплей оливкового масла и травами – прекрасное, сытное блюдо.
Я должен кормить Ингу. Я чувствую себя ответственным за ее здоровье и жизнь. Мы должны быть в форме и начеку. Я понимал, что в деревне нам не удастся задержаться надолго (я чувствовал, что везде – в городе и области – идут обыски и облавы). Это – временная передышка, плацдарм для первой попытки проникнуть к Метафизику, которая, скорее всего, окажется неудачной, – а потом надо будет уходить в леса и готовить там новую попытку. Я бы спрятал Ингу в лесу уже сейчас, я так боюсь за нее. Я отправлюсь на вылазку один. Но мы должны дождаться нашего связного, какой бы эфемерной ни казалась надежда.
Под окном пробежала собака.
В наступивших сумерках она теплилась, почти светилась. Молочно-белая, лохматая, худая, с черной подпалиной на боку. Она казалась спокойной – значит, нас приняла, а других приезжих здесь пока что нет. Инга выглянула в окно: «Дарт, давай ее покормим, а? Может быть, здесь есть тушенка?»
Собака остановилась, подошла к крыльцу (лапы по деревянному полу веранды стук-стук), деликатно поскреблась в дверь, что-то пробормотала. Действительно, издаваемые ею звуки не были ни сдержанным рычаньем, ни тихим скулежом, а напоминали несколько слов, сказанных неразборчиво сиплым голосом пожилого человека. Может быть, она имитировала голос хозяина – но где он сейчас? Я впустил собаку, она встряхнулась на коврике и, как воспитанный гость, несколько раз провела подушечкой каждой лапы по ворсистой поверхности. Мы удивленно переглянулись.
На кухне она тоже вела себя воспитанно. Села у стула и ждала, пока я вскрою банку консервным ножом, а Инга найдет для нее удобную миску. Ела она аккуратно, не жадничая, но и не мешкая. Закончив, признательно посмотрела на Ингу (не на меня). Прошла в комнату, мы – за ней.
На подоконнике сидел наш голубь. Взъерошенный. Лапка обернута клочком бумаги. Бросились к нему. Инга дрожащими руками сняла записку. Я смотрел через плечо. Почерк Метафизика изменился. Записка выглядела телеграммой:
Инга заплакала и поцеловала записку. Голубь перетаптывался на окне. Я сбегал на кухню и нашел для него пшена.
Никакой ревности я не чувствовал. Никакой боли. Только ускорение. Работы мозга, бега крови, движения всех своих сил. Во мне разгонялась готовность действовать. Я бы сделал что угодно, чтобы ей стало легче.
– Я сейчас все придумаю. Не плачь. Я же тебе говорил, они обманули всех. Это были фейковые похороны. Слава космосу, он жив.
Она улыбнулась сквозь слезы:
– Космос любит нас.
Это было нашей давней шуткой – и не шуткой. Мы чувствовали себя жителями космоса, думали о нем, обращались к нему, надеялись на него. Он всегда был нашей родиной. Пространством – но и бесконечным существом. Иногда последнее выходило на первый план. Космос, эфирный-кефирный медбрат, как писала Инга. Буквальные космонавты нас бы не поняли.
Вдруг, сжав мои ладони, она заговорила быстро-быстро:
– Дарт, едем к нему сейчас! С ним могут что-то сделать! Мы должны опередить их!
– Подожди, подожди, – я, лихорадочно соображая, вглядывался в ее черты и лица собаки и голубя (а это были осмысленные, поддерживающие нас лица, и никак иначе). Наконец что-то перещелкнуло, и я крикнул: – Эврика!
Все вздрогнули.
– Тихо, – Инга оглянулась. Она была как струна.
– Слушай, – прошептал я. – Автоподъемник с люлькой. Вот что нам нужно. На таком работает мой старый друг.
– Промышленный альпинизм – так, кажется, это называется? – она «включилась»
– Да. Он развешивает рекламные постеры на высотках.
– А ему можно доверять?
– Мы давно не виделись. Но это же друг дворового детства! У него такой характер был. честный до патологии.
– Ладно. Надо рискнуть.
– Я позвоню ему.
– Лучше сразу поехать.
– Ты права. Постер будет нашим прикрытием, чтобы оказаться у нужного окна.
– Только это должен быть постер социальной рекламы, – задумчиво сказала Инга. – Настолько убедительный, чтобы они не могли вам отказать.
– Что это должно быть? Плакат «А ты уничтожил поэтические книги?» – горько усмехнулся я.
– Хорошая шутка. Ты еще скажи «А ты вычислил поэта?»
Инга была остроумна – точечно, сиюминутно. Потом это гасло, она размазывалась, и у нее оставалась только слабость. Слабая, декадентская, клонящаяся к земле красота – то, что меня прикручивало к ней. А она выныривала из забытья и обретала ум и четкость.
Я рассмеялся.
– Ты права. Должно быть что-то, понятное всем. Универсальное.
– На нем… – проговорила Инга, глядя в пустоту, – пусть на нем будет изображено лицо. Первое лицо государства.
Она сказала это так тихо и твердо, что я похолодел.
– Инга!
– Выхода у нас нет.
– Это гениальный ход. Он очень простой. Но очень рискованный.
– Я понимаю, этот жест выглядит как пародия. Но он поможет выиграть время. Портрет парализует их подозрительность.
– Так. Но ты никуда не едешь.
Она, вся взбрыкнув, попыталась возразить, но я накрыл ей рот ладонью:
– Не едешь. Более того: я думаю, тебе стоит уходить в лес. Возьмешь с собой немного еды и собаку. Голубь будет со мной.
– Гур-гур, – вставил свои пять зернышек голубь.
– Мы будем ждать тебя в доме, – возразила Инга. – здесь есть подпол.
– Ладно. Но в случае опасности уходишь в лес. Оставляй какие-нибудь зацепки для нас.
– Хорошо, – лицо ее стало строгим. – Где вы найдете постеры?
– Их в городе очень много. Там еще лозунги типа: «Будущее России – наше общее дело», «Я горжусь сознательными гражданами», «Безопасность народа – государственная задача номер один», и тому подобное.
– Подойдет любой вариант. Надеюсь, вы проедете на территорию без помех.
И тюремщики, и узники должны быть ближе к своему президенту. Нормальная идея.
– Мы будем искать окно и размещать прямо под ним. Как я понял из записки, там окна идут только начиная с тринадцатого этажа.
– Да-да, – сказала собака, усиленно виляя хвостом. – Да. Гав-гав.
– Я найду его. Я тебе обещаю.
– Вот только решетка, – взволнованным шепотом произнесла Инга.
Но во мне все уже все закрутилось. Я все увидел, как будет! Почти все. Сам Метафизик, правда, был там лишен очертаний – оказывался просто темным пятном.
– Мы найдем пилу для резки металла. Не может быть, чтобы решетка не поржавела от времени. Едва ли они их часто меняют.
И голубь одобрительно кивнул маленькой головой:
– Гуррр.
Когда совсем стемнело, мы попрощались с Ингой и собакой. Люди обнялись, а потом я сел девушке на запястье и тихонько тюкнул ее в ладонь. Инга засмеялась.
В салоне мобиля Дарт сказал:
– Голубь! Ты, как я вижу, разумен. Это я безумен. Ты же понимаешь нашу речь, да? Послушай. Нам нужно спешить. Дорога ночью почти пуста, мы можем разогнаться, как следует. Только бы ни в кого не врезаться. Следи за дорогой. Я буду читать стихи.
Мне кажется, ты поймешь. – Мы вырулили с проселочной дороги на шоссе. – Свои не хочу, – как-то просто и благородно сказал он. – Слишком мало экспрессии, слишком много чести. Лучше я прочту тебе стихи моего друга. Он еще тин, подросток. Почти ребенок. По-вашему – птенец. Он приезжал в нашу компанию, а потом пропал. Я больше его не видел. Может быть, его родители что-то разнюхали и заперли его. Запретили ему общаться с нами. Как жаль! Он нереально талантлив. Да ты сам почувствуешь. Угораздило же его родиться в семье убийц. Послушай, голубь, это не преувеличение. Нет, тот парень о них мне ничего не рассказывал. Но я знаю, чей он сын. Знаю, что его отец разрабатывал законопроект против поэтов. Против нашего дела. Его отец. И этот мерзкий законопроект был принят единогласно, всем парламентом. Получается, что отец узаконил войну против собственного сына. Ты что-нибудь понимаешь, голубь?
Ты что-нибудь понимаешь в мире людей? Конечно же, он не знал о занятиях сына. Похоже, так. Да и кто ему скажет? Поэзия для политиков – это табу. Для них она совпадает с анархией. Голубь, ты в курсе, что это такое?
Я фыркнул.
– Вижу, что отчасти в курсе, – Дарт рассмеялся совсем по-детски. – А я анархо-пацифист, брат. Я никого не хочу убивать. Комаров вот даже не бью, а сдуваю. Ты питаешься комарами, а? Но мне придется драться, дружище голубь, чтобы спасти твоего хозяина.
Я попытался ему возразить.
– Ну, прости. Не хозяина. Твоего лучшего друга. Мне придется! И, возможно, даже кого-то убить. О Космос! Я не хочу никому причинять боль. Ты думаешь, голубь, что у меня бицепсы, и значит, я с легкостью даю в морду налево и направо? Но мне придется.
Дарт опустил голову.
– Но что это я. Ты вот это послушай:
Я взлетел под раздуваемую ветром тряпку в нашем потолке и захлопотал, захлопал:
– Неужели он еще птенец, Дарт?! Я не могу поверить! Это очень круто!
– Да погоди ты ворковать, – усмехнулся Дарт. – Я понял, что тебе нравится. Дальше еще сильнее:
Я сел к нему на плечо и заглянул в лицо. Плечо подрагивало. Лицо было сухим и неподвижным, как камень, а плечо дрожало. Я впервые видел такое. Дарт напряженно смотрел на дорогу. Я взглянул на спидометр. Там было 200.
Скорость держалась долго. Потом постепенно начала падать. 180, 160, 130. Когда дошла до ста, он вышел из забытья.
– Этот мальчик, скорее всего, был вчера на демонстрации. А я там не был!
– Ты оберегал самку, гурр-гурр. Ты тоже прав.
– Гур-гур, говоришь? Успокаиваешь? Его ведь могли арестовать, бросить в кутузку.
За ними не заржавеет. Я должен был держать с ним связь! Ведь это я втравил его во все это. Он прогуливал своих проплаченных предками репетиторов. Он был с нами! В него кучу бабок вбухали. Готовили, так сказать, успешное будущее. А что сделал для него я? Вот только косуху свою подарил. Я должен был держать с ним связь! Ведь он совсем мальчик. Какое к черту будущее, конечно…
– Э, гули-гули. Не унывай, брат, – я пытался как-то его поддержать. – Космос любит его. Он потрясающе талантлив, да перед ним весь космос открыт.
– Сам ты гули-гули. Скорость у нас упала.
Я взглянул: шестьдесят. Кошмар!
– Читай стихи, ну что же ты! – закричал я.
Он не понимал меня, но угадывал то, что я говорю.
– Хватит. Все безнадежно. Мы проиграем, нас всех уничтожат. Не до стихов.
– Не поддавайся унынию, брат!
– Из-за стихов погибают те, кого я люблю. Я люблю их больше, чем их стихи. Стихи не стоят всего этого ужаса, который вокруг нас.
– Ты в этом уверен? Гурр? – заволновался я. Не нравилось мне настроение Дарта.
– Давай лучше думать об их выживании.
– Выживании для чего? Для молчанья? Ради самого выживания? Стихи того мальчика тоже о безнадежности. Но в них столько силы и смысла! Читай безнадежные!
Я в возмущении хлопал крыльями. Мы медленно въезжали в пригород.
Он не понимал меня. Мы почти остановились. Надо было срочно что-то делать.
– Дарт! Дарт! – я метался по салону. —
Ну же!
– Ладно. Сейчас. Ингино стихо. Там птицы возникают, кстати. Зяблик и зимородок.
Голубя там нет!
– Ну и что!
– Сейчас… как там…
Я молчал. Я сидел тихо и думал о ее словах. Мы летели так быстро, что огни фонарей сливались в сплошную горящую линию.
– Будущего у нас нет, это правда, – вдруг с силой произнес Дарт. – Но не об этом надо беспокоиться. А о том, как по-настоящему прожить настоящее. Надо броситься в него очертя голову. Мы, люди, как будто мнемся, рассчитываем что-то… мы как будто не полностью в нем. Не то, что вы, птицы.
А ведь больше у нас ничего и нет.
Со свистом мы пролетели маленький пригород и въехали на окраину гигантского полиса.
Это город наших стремлений, драм, любовей, разрывов, смертей. Здесь жили и умерли мои родители. Здесь были и сплыли мои товарищи. Здесь, в дурацкой тюрьме, сидит тот, кто понимает все о наших занятиях и невозможности наших надежд. Тот, кого все мы называли Метафизиком, великий поэт.
Он увел у меня Ингу. И даже сейчас, сидя в тюрьме, он, он владеет ее сознанием – не я.
Ну и что. Это моя жизнь. Это мой город, и я привык к его остроте, к его осколкам, к его углам. Я люблю его – и это значит, что люблю слишком многое. Я внимателен к своему городу. И мне это широко, мне больно, мне очень остро. И – выносимо. Я могу вынести всю остроту творящегося в этом городе, потому что слишком, слишком жив. У меня столько сил, столько ярости, столько любви и решимости! Нет, не понимания. Не ума.
Но сейчас мне кажется, что, если понадобится, я пойму и угадаю всё.
Я не знаю, что нас ждет. Но чувствую в себе какую-то сжатую пружину с упрямой стрелкой. Еще немного – и я превращусь в вектор. Я готов действовать. Мое тело пронизывают токи действия. Я с трудом сдерживаю нетерпение – напор пружины. Мне нужно снизить скорость.
Голубь тих. Мне кажется, он задремал.
Я выравниваю дыхание. Мы сворачиваем с шоссе в тесный переулок. Здесь, в этом микрорайончике, скрыт многоэтажками двор моего детства – с маленькой хоккейной площадкой, со старыми качелями и поржавелой горкой, которую иногда подкрашивают. Я нечасто приезжаю сюда. Мы с братом переехали в другой район еще при жизни родителей. В нашем панельном доме поселились какие-то братки. Но в соседнем до сих пор со своей старенькой мамой живет Макс, в двухкомнатной квартире с захламленным балконом, на котором еще можно узнать обломки наших лыж. Я знаю Макса с наших двух или трех.
Мы ходили в один детский сад, территория которого начиналась тут же, за сетчатым забором. Помню, летом за верандой росла земляника, а осенью воспитатели заставляли нас собирать на участках грибы. Они сами сортировали их: что-то налево (себе, в ведро), что-то направо (в мусорный контейнер – ведь мы не смогли бы отличить бледной поганки от сыроежки). Нас с Максом все это мало интересовало. Шестилетние, мы работали машинально. У нас был свой особый мир. Нас беспокоила судьба инопланетных существ. Мы разговаривали о галактиках и звездах. Иногда мы даже пытались рассуждать о Бермудском треугольнике или судьбе Атлантиды (после того, как отец научил Макса плавать, эта тема у нас и всплыла). Потом его отец ушел на рыбалку и не вернулся. Может быть, думал я тогда, он просто стал сазаном – существом совершенной и обтекаемой формы. Он и был для меня сазаном – обтекаемым, молчаливым, задумчивым, загадочным, прохладным. Фамилия Макса была Сазонов, я не забыл.
Вот и двор, освещаемый одиноким фонарем. Человекомобиль удалось припарковать у подъезда. Код срабатывает, темнота и сырость подъезда поглощает нас.
Я стучу в дверь нашим секретным детским стуком. Не сразу – но возникает шарканье. Сухонькая Наталья Ивановна не удивляется голубю в моих руках. Радость вспыхивает в ее выплаканных глазах, но на лестничной клетке она ничего не говорит – просто отступает вглубь прихожей. Обнимает уже там, тихо спрашивает, как брат. Ни откуда я, ни – куда. У нас это не принято. Сразу идет за раскладушкой. Матушка Макса – золото. Она все понимает. Я ее люблю.
Выходит Макс. Он работал, не спал. Стол в его комнате завален бумагой, испещренной мелким почерком. Никто не мог бы предположить, что промышленный альпинист штудирует словари и углубляется в поэтический перевод. Сегодня! Когда поэзия вне закона, и большинство вообще отрезано от зарубежной литературы.
Макс общается со смелыми людьми. Они добывают ему книжки англоязычных поэтов, работающих сегодня. Это фантастика. Это абсолютно запрещенный бизнес. Как все это удается, одному космосу известно. Переводы хороши. Но Макс недоверчив. Читает их только два-три человека. Один из них – Наталья Ивановна (когда-то она преподавала в школе английский). Второй – я. Макс занимается по ночам, а утром переодевается в рабочий комбинезон и отправляется развешивать постеры на своем подъемнике.
Матушка Макса зовет нас ужинать. Голубю она понравилась. Он почти мурлычет, сев к ней на плечо, и она семенит на кухню вместе со всадником и насыпает ему в блюдечко добрую горсть пшена.
Максу не приходится слишком долго объяснять, зачем мне понадобился он сам и его подъемник. К счастью, у него обнаруживается и запасной комплект страховочного снаряжения, и электропила для работы по металлу. Она заряжается от аккумуляторов. Постер с портретом действующего президента тоже есть – свернутый в гигантскую трубку, он пылится за шкафом. Оказывается, компании, рекламирующие популярные товары, по новым правилам теперь обязаны «в нагрузку» размещать агитационные постеры к предстоящим выборам. Предполагается, что народ захочет видеть лица действующей власти рядом с прохладительными напитками и дачными домиками в Подмосковье. Но однажды привезли постеры с девушками в ажурных колготках с укрепленной ластовицей.
Макс рассказывает об этом со смехом.
Вот как-то никто не решился повесить рядом с ними портрет президента страны, баллотирующегося на новый срок. Макс прихватил агитационный портрет к себе – на случай какого-либо нештата. Он оказался прозорлив.
Мы пытаемся математически рассчитать то время, за которое сможем подпилить решетку. Это сделать трудно. Все зависит от степени ее амортизации. Ставим будильник на шесть. Подъемник в соседнем дворе. Завтра Макс выходной. Нам поразительно везет.
Шум. Суета, звон тарелок, громкий хохот мужчин и незнакомые сочетания звуков. «Гуррр, гуррр». Что происходит? Что за беспорядок? У хозяина странные гости. Вот его шаги. Приближаются. Меня хватают и бесцеремонно вытаскивают из убежища. Разворачивают. Вечерний свет – настольная лампа. Надо мной склоняются лица. Они не похожи на то, что изображено на мне. На мое лицо. Да, я считаю его своим. Я знаю, что это первое лицо государства. И я его заместитель. Полиграфический двойник. Я – почти что он. Разумеется, в этом статусе я не одинок.
Я – один экземпляр бесчисленного тиража. В типографии я видел огромные пачки наших. А сколько типографий по всей стране? И я понимаю почему. Президент популярен у народа, как и все, что с ним связано.
Мы – заместители президента по работе с населением. Мы поддерживаем своим присутствием народ. Всеприсутствием.
Мы окружаем его вниманием. Президент не может разорваться и встретиться с каждым, кто будет за него голосовать.
То есть почти с каждым. Для этого и нужны двойники. В том числе бумажные. Они доступнее. Каждый, если захочет, может купить нас и разместить у себя дома. Мы глядим на людей проницательным умным взглядом нашего первообраза. Недалекие думают, что мы – лишь его имитация. Нет. Мы по образу и подобию. Мы похожи на него на 99,99999… процентов. И кто же, как не мы, должны помогать настоящему президенту реально следить за событиями в стране? Наблюдать за людьми, за жизнью народа? Неужели это можно доверить подчиненным, у которых свои шкурные интересы? Которые льстят президенту, льстят народу? Желают понравиться и тому, и другим?
Нет! Нет и нет. Президент должен видеть все сам. Без поправок и искажений. Наши наблюдательные пункты на торцах домов и фасадах, на дорожных рекламных щитах не только напоминают людям о его мудрой улыбке, но и (я в этом убежден) собирают для него точнейшую информацию. Он взглянет на одного из нас – и сразу все поймет.
Считает такую информацию, что не получишь из приблизительных обобщений экспертов. Президенту нужны честные наблюдатели.
Ведь сам он занят более важными государственными делами. Мы просто незаменимы. Беспристрастные, бумажные мы.
Свернутый в рулон, я чувствовал себя несчастным. Моя жизнь была пыльной и бессмысленной. Неужели наконец пришло мое время? Неужели настал мой шанс поработать на благо отечества? Наконец меня вынули из-за шкафа. Люди смотрят мне в глаза, но ничего не могут в них прочесть. Кажется, они совершенно не догадываются, что я их вижу. У них вид заговорщиков.
Проклятье! По мне ходит кто-то непонятный! Кыш, кыш! Скулы президента – не место для грязных лап, паршивое отродье! Кто посмел впустить это сюда?
Люди хохочут. Пожилая женщина уносит нахала. Мужчины обсуждают, как им лучше проехать к Башне. Насколько я понимаю, они собираются разместить меня на стене высокого здания. Отлично. Наконец я займу подобающее мне место. Меня обмахивают полотенцем и снова сворачивают. Я вижу ткань своего костюма. Теперь ничего не вижу. Упала ночь.
Главное – защитить девушку. Вполне звериная цель. Сейчас она гораздо четче, чем обычный прокорм. Интересней, чем созерцание. Это все бледно. Яркое: защитить. Я поняла: у нас есть враги. Хотя мы не враги им. И они невидимы. Скорее всего, это люди. Умного и хваткого Дарта рядом нет. Я осталась за старшую. Мои ноздри подрагивают от тревоги за Ингу. Ее длинные ноздри тоже дрожат – мне это видно снизу. Она тихонько напевает, в слабом голосе гордость и страх. Она готовит кашу с тушенкой. Каша сварилась, однородным теплым запахом хочет умиротворить, вогнать в сытую полудрему. Нам надо держаться начеку, эй! Тушенка пахнет, как старый, усталый зверь. Конечно, теплая пища нужна – когда еще будет такая возможность? Сожрать – и сразу оттолкнуться от мирного-сытого-сонного. А потом спрятаться в подпол. Это план Инги.
Мы уже нашли его в доме. Там темно, сыро, какие-то сооружения, и на них ряды прозрачностей с овощными культурами. Банки. Я видела: такие загружали разноцветными съедобностями пышнотелые тетки, приезжавшие сюда со своими ведрами-корзинами, сумками-рюкзаками, кобелями-щенками. Каждое лето. А потом все изменилось, и они забыли нашу деревню.
Я поспешно глотаю горячее в миске. Некогда развозить удовольствие. Не уверена, что спрятаться в подпол – наилучший выход. В том-то и дело, что выход оттуда один – наверх, и его легко заблокирует враг. Те, что пятнистой форме, с собаками, находят такое быстро. С собаками я договорюсь. Но ведь сначала они обнаружат нас! И у них будет оружие.
В прошлом году отстреливали расплодившихся бедолаг. Когда люди жили здесь, собак было много. Люди уехали, мы одичали. Они рыскали со своими ружьями, резко пахнущими горем и грубостью, с тонкой струйкой стыда. Да. Мне повезло. Тогда меня пригрели и сберегли две старые женщины. Теперь им уже не прокормить меня.
Но сейчас пятнистые люди ищут не собак – они ищут Ингу и Дарта. Нам лучше уходить в чащу. Прямо сейчас. Жаль, что хозяин, в дополнение к своей сметке и хватке, не обладает нюхом, способным распознавать наши запахи. А ведь он любит девушку. Я думала, влюбленные чувствуют друг друга на расстоянии. Со мной такое было, я понимаю такие вещи. Эта реальность чудесна, но отчасти ее можно объяснить. Думаю, и мыслечувства имеют запах – особенно близкие тебе и нежные – к тебе, о тебе. У них ни с чем не сравнимый тон, особенный флюид. Но здесь, как и вообще во всех чудесных вещах, важна обратная связь. Дар – и благодарность. Вызов – и ответ. Ты должна принять этот флюид, расслышать. И отправить воздушное сообщение его источнику. Отчетливое мыслечувство имеет стойкий запах. Есть надежда, что, даже если он растворится в воздухе расстояния, тот, кто думает о тебе, его почует.
Но девушка не отчетлива, как и ее мыслечувства. В них проникнуть трудно.
Я не берусь. Я просто становлюсь ушами Дарта, носом Дарта, решимостью Дарта.
Я берегу Ингу. Нет, идея подпола мне решительно не нравится. Где-то очень далеко чую смутный отблеск угрозы. Он как цвет воронова крыла. Это жестяной, холодный запах, хрипловатый привкус ржавчины. Может быть, он не про нас? Вот мелькнул остросладкий чирк разорванного травяного тела.
А, нет, не разорванного – раздавленного. Жмяк, жмяк. Пока далеко. Я забыла о пище и вопросительно смотрю на Ингу. Дергаю ушами. Из ее руки выпадает ложка и с тупым звяком замирает на деревянном полу. «Спускаемся, да?» – она припадает ко мне, ища защиты. Я встряхиваюсь, мотаю мордой – чтобы поняла как «нет-нет». Голос сейчас подавать не стоит.
Я вырываюсь из слабых рук девушки и приношу ей в зубах рюкзак. Наконец она понимает. Бросив туда книгу и несколько более мелких предметов, перелив воду из чайника в небольшую бутыль и захватив пару кирпичиков хлеба, Инга быстро одевается. Она сейчас похожа на взъерошенного птенца-переростка, у которого не получилось взлететь. Одежда не скрывает ее скелетика и кажется просто свалявшимися перьями.
Запах раздавленной травы медленно приближается к нам. Инга защищает ноги мягким тонким, а потом твердым.
На тщедушное тело, покрытое бежевокоричневым подпушьем, она натягивает рыжую-красную шкуру. Гладкую тонкую шкуру – ни меха, ни перьев. Красивую, прочную, но в ней будет трудно скрыться в летней листве. А листва сейчас… она еще такая… Говорит, что вся жизнь, вся зеленая жизнь впереди. Нет, листва не обманывает. Но потом опадает, истлевает. Пахнет! Ярко, как любящее, отдающее все существо.
И отпускает нас. Тихо говорит: дальше сами, сами… Осенняя листва прекрасна. Ингина шкура похожа на нее.
Я понимаю Дарта. Девушкой нужно руководить. Носом тычусь под коленки, выталкиваю из дома. Поздно, поздно! Теперь не только запах, но и звук! Два пса и четверо камуфляжей. Входят в деревню. Я всем телом ломлюсь сквозь спутанную траву. Она в росе. Инга скользит за мной.
Тяжелый рюкзак, подпрыгивая и падая, бьет в позвонки и лопатки. Он за нас, он толкает вперед. Мне очень страшно. Высокая трава мелькает-шумит, и на бегу я не слышу опасности – но я о ней знаю. Шерсть на спине моей псины вздыблена. Мы пересекаем некошеный луг с маленькими оазисами березняка. И я боюсь, что мы сейчас слишком на свету. Утро контрастно нашей панике.
Оно такое праздничное, такое звонкое!
Оно не помнит ни вражды, ни ужаса. Оно прозрачно. Где-то над нами зяблик начинает свое небесное стихотворение:
Я люблю этих птиц. Они возникают и пропадают над головой, они возникают и пропадают в моих блокнотах, оставляя зябкие следы, тянущиеся цепочкой. Я о них часто думаю. Однажды мне показалось, что
Этот треск… Да, именно треск. Он может быть очень резким, сухим. Крах коммуникации, разрыв смысла. Разрыв связи. И теперь я тоже слышу его. Ттчик, ттчик. Это треск разрываемого невесомого крепдешина воздуха и раздирание более тяжелого шелка травы. Преследователи идут за нами, и рвут то, что мне дорого. Тонкое. Только не оборачиваться! Я не надеюсь, что они – фантомы. Они не более фантомы, чем мы. Не более чем все, что окружает нас. Не надо жертвенного превосходства. Это все неправда.
Да, может быть, реален только свет. Но и все мы сейчас возникли на этом свету. Все мы очень видны: охотники и жертвы. Охотники не на снегу, а на свету.
Да, может быть, для нас реально лишь то, что мы любим. Но я хочу любить не только любимое. И это сейчас для меня самая главная, самая отчаянная мысль. Я хочу любить мир вообще – всё. Я не могу выбросить боль, я не могу выбросить причиняющих ее мне самой и даже тем, кого я люблю. Я не могу.
Я никому не хочу исчезновения, даже охотникам на нас. Я не хочу их гибели.
Я не хочу ненавидеть их. И не хочу бояться. Я хотела бы просто дематериализоваться, чтобы не ставить их в неловкое положение.
И потом возникнуть на другом освещенном участке реальности. Зачем им стрелять, зачем ловить, зачем мучить нас? Я не хочу им этого испытания. А может, им его не пройти.
Я хочу просто перелететь с ветки на ветку. Перелететь с этой сюжетной ветки. Что я смогу в роли униженной жертвы? Это какая-то глупость. Я не хочу упасть в грязь лицом перед зябликами, июньскими жуками, стрекозами, узкими лисьими мордами, которые мерещатся в густой траве. Не хочу уткнуться в землю лицом.
Я цепляюсь взглядом за мелькающий хвост собаки. Взмокшие и свалявшиеся, волосы на затылке шевелятся. Они слышат жадное, жаркое дыхание другой собаки, преследующей нас с вывернутым наружу языком. Она так тащит своего начальника, так тянет его вперед, что поводок превращается в тетиву и пружинит с упругой силой. Я не оборачиваюсь, но вижу это. Расстояние между нами и грубым вдавливанием в траву восьми тракторных подошв с ужасающей скоростью сокращается. Только бы достичь кромки леса и затеряться в зарослях! Я сбрасываю рюкзак, надеясь хотя бы на несколько мгновений отвлечь тренированных псов запахами хлеба и тоски.
Мне жарко. Мне очень жалко. Жаль бездарности наших дней. Жалко мира. Жаль исчезающего времени. Жаль измученного пространства. Жалко людей, животных, камни. Песок, утекающий как время в песочных часах. Песок, утекающий сквозь. Жаль сломанные и выброшенные предметы. Жаль идеи, выброшенные на свалку так называемой Истории (которая уж точно – фантом). Жаль усталых птиц. Они все время запаздывают с перелетом. Осенью им мерещится ложная весна, и они рискуют замерзнуть, попав не в тот эон. Жаль стрекоз, роящихся над пересыхающим водоемом.
Жаль рыбу, заглотнувшую наживку. Жаль примятые моими-чужими подошвами тимофеевку луговую, клевер и мятлик.
Здравствуй, брат мятлик. Здравствуй и ты, брат зяблик. Видишь, какой тут у нас твинь-твиринь-пинь.
Я расстегиваю и сбрасываю плащ. И бегу, бегу, как могу. Хвост собаки виляет собакой и мной. За нашими спинами – отголоски-обрывки грубого разговора, перебиваемого типами подметок и хриплым лаем. Я уже слышу их, они видят нас. Лес, спасительный лес, прими нас скорее в объятия своих кривых стволов! Я не хочу быть с прямыми и огнестрельными. В лесу преследователи не смогут быть полноправными хозяевами положения. Мы становимся их мишенями в городах, городках, деревнях. Но вне их социальное напряжение ослабевает. Я знаю: если мы сольемся с деревьями, заляжем в норах и дуплах, трусливые городские псы сочтут нас непонятной природой, потеряют к нам интерес и повернут назад.
Рррваннь, рррваннь. Слышно, как азартные псы теребят глянцевую кожу плаща, мужчины переругиваются, пытаясь их оттащить и пустить по следу. Они нервничают и передергивают затворы. А нам уже рукой/ лапой подать до леса. Я совершаю длинный прыжок и – и – о черт, распластываюсь на земле. Под моей кровоточащей щекой спариваются жуки-пожарники. Сейчас, сейчас слуги порядка обрушатся на меня и – и – все будет так, как в одном из моих блокнотов:
Я не дотянула до древесных стволов.
Другие слова-стволы направлены на меня!
Но меня спасает собака. Заслоняет от охотников своей нечисто-белой, топленой спиной. Разговаривает с их псами – требовательно, властно, громко. Те оторвались от растерзанного тренча, слушают – уши вверх. И вот уже тянут охотников прочь.
Как я вижу все это? Не знаю. Камуфляжные охотники растеряны. Пока двое борются с псами, двое бегут к нам. Нет. Замерли.
Я вижу их сверху, мне так легко. Свобода окрыляет, это буквально! Внизу – смятый комок чужеватого тела. Оно скрючено. Над ним собака. Задирает морду, смотрит на меня. Воздух густо-синь. Как хорошо ловить его потоки. Это похоже на плаванье, но гораздо нежней. Нечисто-белая, моя собака бежит, огибая стволы деревьев. И – счастье! – я лечу над ней.
– Нет, ты это видел?
– Что?
– Она живая еще или нет?
– Не знаю.
– Ну и хрен с ней. Считаем так: не нашли. – Да нет! Вон же она, лежит.
– Трупы – это уже не наше дело.
– Да ты уверен, что это труп?
– Я не знаю. Но проверять неохота.
– Чего ты испугался?
– Понимаешь… Мне показалось. Что-то такое странное там было.
– Был приказ взять живьем.
– Мы и не стреляли. Она сама.
– Не хочешь измерить пульс, а?
– Сам подходи. Возвращаемся.
– Ни с чем, ага.
– Наверное, удар был.
– Она как бы выдохнула. И осталась оболочка. Куколка.
– Красивая девка, ага.
– Да слишком худая.
– Пойдем вернемся?
– Да ну нафиг! Ты что, не видел? Белая собака ее… просто глюк!
– Все из-за псины.
– Наши ее испугались.
– Не, не испугались. Просто оказались на ее стороне. Солидарность собачья, бля.
– Совесть потеряли. Кормишь, кормишь…
– Да, собака очень странная.
– И это еще не все. Ты видел, птица вылетела? Маленькая такая.
– Откуда?
– Да из нее. Из девки.
– Что ты несешь?
– Ты что, не знаешь, что так бывает?
С мертвыми?
– В древности считали, что это душа.
– Да ну!
– Ерунда все это.
– Вот старье какое-то, точно. Откуда ты это вычитал?
– Ребят, будем материалистами. Бежала девка, птичка сидела в кустах. Девка упала, а птичка взлетела. Совпадение.
– Да, все просто.
– И все же тут что-то не так.
– Мне тоже показалось… впрочем, не очень видно было.
– Что? Тебе тоже показалось? Ты про синхрон?
– Ну да. Они потом так параллельно двигались – птица и собака. Точно сговорились.
– Ну, в природе такое бывает… это… как его… симби… симби…
– Оз. Симбиоз.
– Точно!
– Да нет, ребята. Там что-то еще другое было. Почему собаки не пошли туда?
– А хрен их знает. Голодные. Устали.
– А мы что, разве нет?
– Ну и поехали обратно.
– А что доложим? Что девка умерла?
– Лучше скажем: не нашли. Не обнаружена.
– Исчезла.
– Объявят в розыск.
– Да кому она нужна! Мало ли людей пропадает.
– Ладно, замяли.
– И чтобы никому. Вы поняли, да?
– Никому.
– Ну еще бы.
– Только рапорт ты сам напиши. А мы что – мы могила. Мы – никому.
Когда меня вызвали в Башню на совещание с Ушаковым, я, разумеется, был готов к тому, что разговор пойдет об отечественной культуре и ее влиянии на граждан нашего государства. Об ответственности творцов культуры перед народом. О миссии литературы. О противостоянии прозы и поэзии, которое уже (пожалуй, что и к счастью) разрешилось в пользу первой. И я был рад, что уже начал писать документальную книгу об этом историческом противостоянии (я надеялся, что мне удастся ненавязчиво упомянуть об этом). Разумеется, я понимал, что Павел Сергеевич коснется самых актуальных вопросов и, возможно, упомянет и покойного Ветлугина, похороны которого только что прошли – масштабно, при скоплении представителей так называемой творческой интеллигенции.
Я тоже был на тех похоронах и даже произнес небольшую речь, приличествующую моменту. Закрытая крышка гроба, отсутствие самых близких учеников (а родственников у него, кажется, уже не осталось), скукоженный характер прощания и полицейское оцепление – многое смущало в этих похоронах. И я понимал, что, может быть, Павел Сергеевич, курирующий весь литературный сектор, захочет знать, какие настроения бродят среди тех, кто были там. Я хорошо подготовился (у меня есть небольшой штат собственных информаторов из числа студентов – за радивость им обещаны «автоматы» по истории новейшей русской литературы, которую я имею честь преподавать в ведущем университете страны). Но к такому разговору, который состоялся вчера, я оказался совершенно не готов и в первый момент растерялся от доверенной мне государственной тайны. Боюсь, что мне не удалось показать себя с лучшей стороны, о чем я сейчас жалею.
На секунду я потерял самообладание и даже, кажется, воскликнул что-то вроде «черт побери». Я воскликнул «черт побери»! Павел Сергеич только поднял бровь.
Да, я смутно догадывался о чем-то таком, но реальность оказалась еще фантастичней. Павел Сергеевич и вызывал меня для того, чтобы сообщить, что похороны Ветлугина были масштабной инсценировкой, продуманным экспериментом, обнаруживающим поклонников его стихов и любителей запрещенной поэзии вообще. Сам Ветлугин, оказывается, пока просто был взят под стражу и ждал своей участи в одной из верхних камер Башни (я, кажется, невольно взглянул на потолок, чем заставил Павла Сергеевича усмехнуться). Ушаков поделился частью правительственного плана относительно «последнего поэта».
Мне, как его старинному приятелю, в нем тоже отводилась своя – правда, довольно скромная – роль. Я почувствовал себя польщенным – и одновременно раздосадованным. Этот клоун Ветлугин оказался необходим президенту для решения уникальной задачи! Он, а не я!
Мои существенные заслуги перед культурой страны почему-то не работали…
Именно Ветлугину, и никому иному, по желанию высшего руководства предстояло работать над обновленной поэзией после ее «обнуления», и это было чудовищной несправедливостью по отношению ко всем остальным. Для эффективности этой будущей секретной и анонимной работы непосредственно на нашего президента удобней было объявить его мертвым. Это был поистине остроумный способ превратить известного автора в особого литературного негра.
– Ведь объективно он лучший поэт, не правда ли, Константин Алексеич? – осведомился господин Ушаков, как мне показалось, даже с какой-то всепонимающей ухмылкой.
Этот вопрос прозвучал как решенный и риторический. Мне ничего не оставалось, как вяло кивнуть. Я чувствовал грубые уколы ржавой ревности и пытался это скрыть. Они не знали, что я мог бы работать на них не покладая рук, безо всякого принуждения, если бы они обратились с такой задачей ко мне.
Не требуя дополнительной награды.
Но наверху их списка значился этот наглый, не считающийся ни с кем человек, которого мне, честно говоря, было не жаль – ни тогда, когда я узнал о его смерти, ни сейчас, когда узнал о придуманной для него ловушке. А это была роскошная, патовая ловушка.
Насчет меня у них не было никакого замысла. Жаль… А ведь это я когда-то мечтал стать государственным поэтом, поэтом номер один. Но нет. Они решили, что им подходит человек, который никогда не был лоялен к действующему режиму. В этом был какой-то абсурд. Но я проглотил это и принял их логику. Вот только Ветлугин, как и следовало ожидать, пока не желал идти ей навстречу. С ним обращались как с простым заключенным, – но пока не били – и обещали достойные условия для работы в том случае, если он согласится сменить имя. Потом ему угрожали. Пока ничего не сработало. И тогда они решили действовать через меня.
Они захотели, чтобы я выступил своего рода посредником между Ветлугиным и высоким заказчиком, между культурой страны и верховной властью. Так мне объяснил задачу Павел Сергеевич. Было решено доверить мне дипломатическую функцию и только после совместных переговоров (в случае провала моей миссии) переходить к самым жестким мерам в отношении Ветлугина. Я согласился, поскольку а) это было почетно; б) мне хотелось увидеть заносчивого поэта в роли униженного – может быть, это и не слишком красиво с моей стороны, но я видел в этом некую компенсацию космической несправедливости; в) при моем статусе и положении у меня едва ли мог быть выбор.
Встреча проходила в роскошном кабинете начальника тюрьмы господина Мокрецова.
Я чувствовал себя здесь не совсем в своей тарелке и держался с подчеркнутой любезностью – впрочем, не роняя достоинства.
– Уважаемые коллеги, думаю, вам не нужно напоминать о строжайшей секретности нашей встречи, – сказал Павел Сергеевич, и меня передернуло от этого «коллеги»: все-таки он идеолог и политик, а я чистый деятель культуры. Но я сдержал непроизвольный протестующий жест. – Сразу к делу. Заказчик настаивает на том, чтобы для создания первого стихотворения исполнитель использовал предложенные ключевые слова. Я озвучу их: «солнце», «туча», «Россия», «мир», «береза», «дом», «заря», «судьба», «дорога», «битва», «тревожный», «время», «песок», «кровь», «сила», «земля», «простор», «великий», «жизнь», «незримый», «правда», «забвенье», «вечность», «дело», «черно-белый», «космос», «будущее», «скрепка». Заказчик пожелал, чтобы был создан актуальный, трендовый текст, в раскачанном ритме, без привкуса ретро, который мог бы быстро стать популярным у молодежи (скажем, близкий к стилистике рэпа).
– То есть, простите, своего рода переходный текст между поэзией, известной до «великого обнуления», и не-поэзией? – боюсь, что в мою интонацию все-таки просочилась нота иронии.
– Не усложняйте, профессор! – он сразу меня одернул. – Просто усвойте то, что я вам сказал. От успеха дела напрямую зависит наше с вами будущее. Ваша цель – убедить исполнителя немедленно приступить к созданию текста, отвечающего всем обозначенным параметрам.
– Конечно-конечно, Павел Сергеевич, – поспешил заверить его я. – Я понял, как наш уважаемый президент представляет себе написание стихотворения. Что ж, исполнителю придется считаться с этим, даже если аутентичное и сильное стихотворение никогда не создавалось в истории человечества по заранее известным словам.
Пожалуй, мне доставляла некоторое удовольствие невыполнимость поставленной перед Ветлугиным задачи.
– Что вы хотите этим сказать, товарищ Ростовцев? – напрягся начальник тюрьмы.
– Позвольте, я продолжу. Не создавалось ранее, но должно быть создано сейчас, именно так. Если высочайший заказчик вкладывает особое значение именно в эти слова, значит, все они должны быть использованы. Несмотря на то, что некоторые из них, осмелюсь заметить, довольно часто встречаются в художественных текстах весьма посредственного качества, нам необходимо получить совершенное стихотворение, которое понравится заказчику…
– Не сметь! Не обсуждать! Кто дал вам право комментировать задание первого лица государства и выносить какие-то мелкие суждения? Ваша обязанность – обеспечить исполнение приказа! – не выдержав, заорал Мокрецов.
Павел Сергеевич бросил на меня металлический взгляд, и я похолодел.
– Порядок использования ключевых слов заказа жестко не закреплен, – сдержанно пояснил Ушаков. – Исполнитель может сочетать их в любом порядке. Все понятно, Ростовцев? – добавил он более резким тоном.
Но я решил прояснить все сразу. Боюсь, голос слегка дрожал:
– «Скрепка». Простите, я не ослышался: скрепка? Может быть, это скрепа? Без уменьшительного суффикса? В смысле: духовные скрепы?
– В формуляре значится «скрепка». Значит, скрепка, – кожа на скулах Павла Сергеевича натянулась.
Обстановку неожиданно разрядил Мокрецов:
– «Скрепа» – это уже, возможно… как бы сказать… не актуально. Президент желает использовать образ канцелярской скрепки. Тем самым желая обозначить, что у него все под контролем. Его страна, как и документы, в полном порядке и, так сказать, под рукой.
Честно говоря, я опешил от такого предположительного литературоведческого анализа, исходящего от человека в погонах. Если они способны так мыслить, скоро нам, профессионалам, делать будет нечего. Возможно, именно это он мне и хотел продемонстрировать. Пока я терялся, он ел мой хлеб!
Я взял себя в руки и сумел выдавить из себя:
– Я все понял. Моя дипломатическая миссия ясна.
– Тогда – к Ветлугину. Иван Степаныч нас догонит, – взмахнул рукой Павел Сергеевич. Мы вышли из мокрецовского кабинета и направились к лифтам.
Налью-ка я коньячку, пока они там ведут тара-бары. Переговоры! По мне – так надо бы сразу к ногтю. Паршивый народ заключенные. Ничего не могут, ничего не хотят. Тюрьма расслабляет, даже как-то развращает их. Условия не сахарные, конечно, но даже здесь они умудряются разбалтываться!
Всегда говорил: условия надо ужесточить.
Я предлагал заказать в камеры цепи, но меня не услышали. Я говорил: заключенным не хватает экзистенциального опыта. Потому-то и толку от них нет.
Да и гости, что приходят к ним по делу или из любопытства (находятся смелые), пожалуй, что и не лучше. Из слоев так называемой интеллигенции. Их не поймешь – либеральной или как. Что-то я не видел настоящей патриотической интеллигенции из числа писателей, филологов и прочей гуманитарной шушеры. Вся она гнилостна и либеральна, вся, насквозь! Даже те, кто из осторожности называет себя «центристами». Какие нафиг центристы? Любовь к Родине должна быть в центре центриста, там, где сердце.
А у них – что? Глупые мечты о славе, личных бонусах и моральных дивидендах. Ах, они чистенькие! Ах, они за гуманизм!
А на деле мелочный, самолюбивый сброд, любящий почесать языком о том о сем, перетереть косточки деятелям истории.
Да вам их жизнь и не снилась! Не гуманизм это, а сплошное чистоплюйство и эгоизм. Всё судят прошлое, судачат о прошлом.
А прошлое что? Оно уже прошло. Мимо них. Всех этих любителей сомневаться во всем. И особенно в нашей внутренней политике.
Не всё, говорят они, видите ли, так однозначно! Это их любимая присказка. Ошибаетесь, идиоты. Все однозначно. Все.
Налью-ка еще. Вот сяду и попробую да, написать… черт его бери… это… стихотворение. По заданию президента. Я ведь тоже не лыком шит! Что ж вы думаете, наша Академия не дает мозгов? Понимания сложных систем? Элементарной грамотности? Неужели мне недоступно плетение каких-то словес? Если мне доверено развязывание узлов так называемых человеческих судеб… Честно говоря, я никогда особо не читал поэзию. Только в детстве, в школе. Всегда чувствовал, что она окажется вредной штукой. Но у нас в старших классах была учительница литературы. Такая… ух! Только что из педагогического. Юбочки-колготочки… фу ты ну ты. Помню, что-то такое я пытался ей написать, и даже в рифму. Про осколки души в какой-то тиши. Лицо красивое такое.
И фигурка ничего. Добрая, не посмеялась. Давно это было… Ну, посмотрим. Тряхнем, так сказать, стариной. Может быть, еще не заржавело. Отличу, если надо, сравнение – ёшкин кот, вспомнил! – от этой… как ее… светафоры. Сумею, так сказать, осветить и сравнить. Но главное – понимать, что такое рифма. Краеугольный камень! Это когда раз – и строчки заканчиваются похоже друг на друга. Как жизни людей. Начинаются по-разному, заканчиваются похоже.
Надо взять и связать между собой ключевые слова, стараясь не добавлять отсебятины. Отсебятина – это всегда плохо, всегда нештат. Что тут мудрить? Президент дал слова – надо увязать их логикой. И чтобы было красиво.
Поехали:
Да, именно так! Россия – это целый мир для нас, и другого нам не надо. А береза – самое что ни на есть российское, родное дерево. И судьба наша – жить здесь, среди родных людей и белоснежных берез. Никогда мы не бросим наши березы – вот какой я вкладываю сюда смысл. Что непонятного? Конечно, судьба – это громкое и страшное, неотвратимое слово. Но оно отлично смотрится в конце строки. Ага, четыре заданных слова пошли в ход. Да я молодец! Ну-ка дальше:
Ясно, что президент – это солнце. Враги тучи. «Судьба» и «себя» вроде звучат похоже. Вроде рифма. Ай да Мокрецов! Надо еще сравнений подпустить. И чего-то загадочного (так же обычно в стихах бывает?).
Красиво, черт возьми!
Во как я завернул! Время – песок, ага. Песочные часы вспомнил. Время всегда тревожное. Песок у порога – нормально. Жизнь равна дороге. Восемь обязательных слов на две строчки. Слабо вам, поэтишки?
Сила простора – это преимущество нашей необъятной территории, ясное дело. Ну а бой с врагами все еще идет (тут я от себя немного добавил).
Ну, это об опасности нашей службы я ввернул. Конечно, мы рискуем. Где вечность – там и смерть. Вечность, бесконечность… Странно легко у меня выходит вся эта муть. Пять слов на двух строчках использовал.
А куда еще черно-белое ввернуть? Тьма – черная, звезды – ярко-белые такие… примерно.
Вот и скрепки. Они действительно в столе у меня лежат, в коробке. Написано: «Канцелярские скрепки». Я ими скрепляю бумаги. Досье на своих заключенных, их «личные дела». Вообще-то для порядка в стране на каждого гражданина должно быть заведено отдельное дело. Папочка. На каждого! Независимо от того, замешан он в чем-то или это еще не доказано. Абсолютно невинных нет, разумеется. Нам необходимо учитывать всех. Мы работаем над этим. В принципе, в бумажном виде «дело» мне читать удобней, чем в компьютерах-ноутбуках. Я люблю по старинке. Берегу глаза.
Ну вот. Я чувствую нечто вроде куража, какой-то запрещенной радости.
Ай да Мокрецов! Ай да сукин сын! Если этот мерзавец Ветлугин снова откажется работать, может быть, мне стоит показать свой вариант Ушакову? А что? Текст, так сказать, экономичный. Однако все условия соблюдены. И не без красоты, хе-хе. И патриотизма хоть отбавляй. Может, и подойдет. А Ветлугина мы все-таки заставим. Попозже. И не такие замочки открывали. Мы его дожмем.
На всякий случай сверюсь со списком. Ничего не упустил? Так, так… О, ё! Бляха муха! У меня же нет «будущего»! Куда же присобачить «будущее»? Не вмещается ни в одну строку.
Когда они вошли, я стоял у окна и смотрел на деревья. Древесные братства покачивались вдалеке. Я сломал два пальца, пока раскрывал створку. Листва ладоней порвалась. Зеленые ошметки осыпались на пол камеры, подобрать их я уже не мог. Ветер раздувал задубевшую робу, и она хлестала меня по негнущейся спине.
Ветер свободы. Он был и нежно-теплым, и прохладным – сразу. Он разбивался о перекрестья решетки.
Я покачивался, чувствуя, что уже не сделаю ни шага. Утром я еще ходил взад-вперед по камере. А когда остановился, ступни сразу пустили корни сквозь растресканные подошвы. Старые итальянские ботинки наконец лопнули.
Не для нашего климата. Я начал врастать в тюрьму. Будто решил остаться здесь до конца. На плечо спустился маленький паук по своей почти воображаемой нити, похожей на прерванную мысль. Я с трудом повернул крону, чтобы его рассмотреть.
Тут они и вошли. Я инстинктивно натянул рукава и спрятал руки-ветви за спиной.
Их двое. Ушаков, одноклассник, с которым я никогда не дружил – в школе он начинал как ябеда, позже заматерел как стукач; сделал неплохую карьеру в партии власти, выдавливая одних и выслуживаясь перед другими, и теперь управляет, как может, культурой страны. За ним Костя Ростовцев. Бывший друг, которого я не видел несколько лет. (Было, за что не видеть. Не ненавидеть.) Когда-то я любил его. Но что-то испортилось, пресеклось. Он перестал писать стихи и превратился в профессионального демагога, профессорствовал на кафедре, расставлял и переставлял акценты. Когда началась государственная кампания против поэзии, это оказалось ему на руку: именно он переписал историю русской литературы в пользу прозы, и эту версию власть сочла образцовой. Ему приходилось много врать. Его визит в Башню, его сочетание с первым посетителем не предвещают ничего хорошего.
И все-таки я парадоксальным образом рад ему. Я подаюсь вперед и даже как будто хочу окликнуть его: «Костя!» – но это имя, застрявшее в глотке, оказывается занятым своими делами жучком-древоточцем.
И не выходит на поверхность губ.
Я вижу: они не понимают, что происходит со мной. Пока они ничего не замечают, и заговаривают со мной как с человеком-заключенным, от которого им что-то нужно – признательные показания, соглашение на рабскую работу. Демонстрация унижения. Они решают заново пройти весь спектр аргументов, все кнопки воздействия – и начинают издалека. Вкрадчиво, с лести. Потом, поднимая градус, упирают на высокую честь, и смалец их сытого пафоса позволяет мне отвлечься от них и снова взглянуть на деревья в окне.
Я молчу. Они меняют регистры, подходят ближе, выражают якобы-дружелюбие, похлопывают по плечу – один по правому, а другой по левому (и спугивают моего паука). Деланно удивляются твердости тела, неподатливости, худобе. Шутят, что им тоже пора на башенную диету. Соки возмущения бродят во мне, я стою неподвижно.
От напряжения под волосами лопаются шишки, голова раскалывается от боли, питающейся от глупых речей. Я чувствую: череп уже пробили побеги. Все происходит слишком быстро. Мое лицо уже покрылось сыпью стыда, мгновенно превращающейся в коричневатые корочки почек. После того, как господин Ушаков зачитывает абсурдный список слов, которые мне необходимо употребить в поэтическом тексте, заказанном президентом, со мной случается острый приступ глухоты: звук выключается на неопределенное время.
Я прихожу в себя, когда Костя переходит к угрозам. Псевдоинтеллектуальным, изощренно-скрытым. Я не удивлен.
Ушаков поддакивает, как бы ставя на них гербовую печать. И, когда промелькивает словосочетание «группа Княжева», вдруг становится ясно: это Ростовцев помог организовать захват. Ведь он бывал у них в прежние годы, потом поддерживал связь. Кто-то ему сказал, когда они соберутся, – может быть, и сам Княжев. Как это было похоже на него, как неосторожно, как идеалистически! Да, конечно, всё это детская натура старика, наивность, гордость, отказывающаяся принять новые правила существования для нас. Старик был рассеян к тем способам выжить, которые диктовала система. Положение поэзии многократно изменилось, а старик Княжев – нет. Это был прекрасный и винтажный человек. С винтажным понятием о чести. Он был безобидней лугового мятлика. Но его убили.
Они говорят, но я на них не смотрю.
Я смотрю внутрь себя и вижу то время, когда невероятные стада парнокопытных и непарнокопытных поэтов спускались на водопой к какой-то изначальной воде, пересекали обширные поэтические равнины и входили в чаши пряморастущих поэтов, мигрируя к долинам поэтических сходок.
Я вижу эти долины, эти места сезонных встреч для всех, кто свидетельствует о красоте миров со всей возможной для них точностью и силой. Я вижу каплю смолы, текущую вдоль по стволу доисторического поэта, чье слово застывает в ней, в капле, и становится янтарем, и внутри него, как эмбрион, спит маленькая стрекоза. И она тоже поэт.
Ростовцев кричит, требуя включиться. Вдруг я понимаю, насколько его мучает то, что я еще есть. Это его личное дело, он имеет на это право. Но Княжев… сейчас он говорит о княжевцах с какой-то даже брезгливостью. Листья вянут, слушая это. Нет, напрасно он так близко подходит ко мне. Слишком близко. Ростовцев ненавидит поэзию, которая от него отвернулась. Мне было жаль его, но это уже прошло. Я чувствую, как во мне бродят соки. Если бы только ясности! Нет, это соки ярости. Они поднимаются во мне, выплескиваются в горло, норовят перелиться через край и нарушить молчанье. Бросаются в крону, пробегают с плеч по веткам-рукам, до самых кончиков. Я не выдерживаю, разворачиваюсь и внезапно смазываю по гладкой щеке свежими отростками пальцев. Странно, что выходит так хлестко, так сильно.
Ростовцева отбрасывает назад, на опешившего Ушакова. Голос звучит низко, в нем надвигающийся смерч: «Ты мне за это ответишь». Он вибрирует, и все вокруг вибрирует. С перекошенным лицом, на котором ясно видны следы удара, он готовится сбить меня с ног, но депутат останавливает его предостерегающим жестом. «Пока мы не можем с ним ничего сделать. Не забывайте о приказе. Надо обработать вашу рану. Охрана, охрана!»
Ушаков выводит упирающегося Ростовцева из камеры. На щеке его вздувшаяся кровавая царапина, а я с изумлением смотрю на свою окровавленную ветку. Дверь захлопывается.
От удара мне мерзко. Ствол гудит и вибрирует. И я не сразу понимаю, что вибрирует все: и пол, стена за мной – оконное стекло и решетка. Все гудит. Это не метафора. Я разворачиваюсь к окну и вижу человека, работающего электропилой на уровне моей кроны. Рядом с ним в воздухе мелькает что-то белое. Збанк! Збунк. Збункл-збинь.
Это упало стекло, осыпав меня осколками. Вжжжик. Сейчас ворвется охрана. Каска с забралом не позволяет мне узнать человека, стоящего на крошечной площадке подъемника и пристегнутого хлипкими ремнями.
Я понимаю, что он хочет сделать. Смельчак вырезает в решетке квадрат, и ржавое поле для крестиков-ноликов падает внутрь камеры, добивая стеклянный лом.
Кора в порезах, но я не обращаю на это внимания. Я поднимаю руки-ветки вверх, просовываю их в квадрат. Мои зеленые кисти уже на свободе! Человек цепляется за сучки, перехватывает их поудобней, не говоря ни слова, тянет меня сквозь квадрат что есть сил, а я, пытаясь вырвать корни из тюремного пола, чтобы помочь ему, напружиниваюсь и наконец подпрыгиваю.
И в ту самую минуту, когда вооруженные охранники врываются в камеру, жидкая крона уходит в свободный квадрат, и пока они расстегивают кобуру, жилистый тощий ствол весь вытягивается в воздух неба.
«Держитесь, Виктор Петрович!» – весело и знакомо кричит смельчак, прижимая меня к бортику, и подъемник начинает движение, на ходу опуская площадку. На полу площадки сидит Трехпалый. Он вспархивает и пересаживается на ветку ко мне. На плечо. Привет, дружище, я тебе рад.
На хорошей скорости мы пролетаем в ворота. «Дерево удалили? Ну молодцы, а то слишком много растительности. Заслоняет обзор», – дружелюбно кричит вслед нам дежурный, мы киваем, а наш водитель уже гонит к шоссе. Охранники в камуфляже только-только начинают выбегать за ворота, но мы уже в потоке. «Мы прикрепили табличку с новыми номерами», – шепчет смельчак, не поднимая забрала. Но я уже и так знаю, что это Дарт.
Высоко со стены Башни, которую я мечтаю никогда больше не видеть, над нами над всеми, обозревая свои владения, посмеивается портрет президента.
У нас получилось. Я спрятался в кармане Дартовой куртки. Дарт продемонстрировал дежурному охраннику портрет, который, как мы и ожидали, оказался безотказным пропуском на территорию. Дежурный позвонил начальству, разрешение было получено. Ну еще бы! Даже голуби понимают, как работает такой портрет. Я нашел окно той камеры по развевающейся на ветру тряпице. Как и писал Грачиный, оно было над глухой стеной. Идеальное место для размещения вашей рекламы.
Дарт влез на площадку, огороженную бортиками, и закрепил себя ремнями.
Пила была у него под курткой. С постером пришлом повозиться – тут Дарту никто не мог помочь. Пока он не спеша разбирался со специальной клеящей лентой, выжидая, когда кто-нибудь из болтунов выйдет из камеры, я кружил рядом. Мы прекрасно слышали разговор, происходящий внутри.
И еще мы видели верхушку дерева. В камере. Дерево росло сразу у окна. Подлетать к стеклу вплотную, привлекая внимание говорящих, было слишком рискованно.
Но я сразу понял, что дерево – это Грачиный. И Дарт это понял, когда справился с постером вчерне, подал Максу знак, и тот поднял его повыше. Он разглядел всё. Это было дерево в грубой серо-коричневой одежде арестанта. В рваной одежде. Верхние голые ветви были тонкими и казались спутанной шевелюрой. И тут я понял, почему всегда я думал, глядя на его волосы, что это идеальный строительный материал для птичьего гнезда. Вернее, готовое гнездо. Почему я называл этого человека «грачиным» и «дроздовым».
Эвакуация прошла очень быстро. Дерево тоже помогло нам. Оно внезапно ударило фальшивого человека, и растерянные болтуны покинули камеру на несколько полноценных мгновений. Дарт разбил стекло и вгрызся пилою в решетку. Ржавый металл прекрасно поддавался зубцам. Думаю, здесь давно не меняли решетки лишь потому, что никто не догадывался, что можно разыграть похищение заключенного с воздуха.
Мы не знали, как Инга воспримет то, что ее возлюбленный стал деревом. Лицо его в дороге почти исчезло, казалось просто утолщением ствола; черты сгладились.
Дерево не говорило, но понимало все. Оно было таким… умным, теплым. Восхитительное лиственное дерево неизвестной породы.
Почки верхних ветвей на ходу лопались светло-зелеными листьями.
Матушка Макса ждала нас в человекомобиле. Она приготовила нам запас пищи, а Максу рюкзак с самыми необходимыми вещами – и благословила нас. Добрее женщины я не встречал.
Я поцеловал ей руку – на свалке у дома того, кто превратился в дерево, я иногда находил куртуазные романы, откуда узнал, что так приветствовали и благодарили прекрасных дам в незапамятные времена. Матушка сорвала маскировочную табличку с номером и, обняв каждого из нас (и, конечно, Дерево), сама села за руль подъемника. Она уехала на базу. А мы покатили в деревню: Дарт, Макс, Дерево и я.
Пока не пересекли черту города, мы ехали крайне осторожно. На шоссе общий кураж разогнал человекомобиль, насколько было возможно. Наше Дерево лежало, замаскированное пледами. Нас не останавливали. Мы мечтали о том, как посадим Дерево в саду, как будем ухаживать за ним. Ребята обсуждали это всерьез. Но я-то чувствовал, что деревня – временный пункт назначения. Так и есть: Инги и собаки в доме не оказалось. Решили не ждать темноты. Сразу уходить в лес. Мы надеялись, что они уже там.
Сначала надо найти девушку, а потом посадить Дерево. Так решили мужчины. Человекомобиль мы оставили на участке, среди зарослей облепихи. Макс понес рюкзаки, Дарт – грачиное Дерево. Оно было тонким и легким, высотою в средний человеческий рост. Распустившаяся листва печально шелестела. Я летел впереди, высматривая путь. Пытался определить перемещения Инги и собаки по примятой траве. Здесь были следы присутствия нескольких существ. Кто-то шагал шире. Мелькнуло что-то белое. Это окурок. Похоже, здесь топтались военные. Мне пришлось опуститься: да, грубые следы тракторных подошв и слабый запах сигаретного пепла. Если Ингу преследовали, нас может ожидать удар. Я волнуюсь за Дарта. Дерево отчаянно раскачивает ветвями. Оно тоже волнуется.
Снова взлететь. Взять немного вбок.
Ага, вот оно. Я обнаруживаю Ингин плащ, и Дарт бросается к нему, утыкается в него лицом. Дикая тревога взрывает его изнутри. «Ее взяли? Взяли?» Поднимает плащ земли, мечется туда-сюда вместе с деревом. Ветви беспомощно болтаются.
Вот он берет себя в руки и бежит за мной, напряженно посматривая по сторонам. Макс следует сзади. Мы почти уже пересекли луг и выбрались на опушку леса, как вдруг… я вижу тело человека. Неподвижное. Женское. Вернее, так: большую куклу, похожую на Ингу. Она как будто сломана: лежит в неудобной позе. На ней Ингин свитер, Ингины джинсы, Ингины ботинки. Это как бы мертвая Инга, но все-таки не она
Дарт кричит, спотыкаясь и падая: «Это не она!»
Тело твердое, но немного пружинит, как плотная резина. Джинсы, порванные на бедр обнаруживают аккуратную рану. Из нее торчат проводки.
– Дети, не отстаем!
– Уже выходить, тетя Катечка?
– Выходить, выходить. Электричка стоит три минуты. Давайте скорее!
– Извините, а вы выходите?
– Нет.
– Пропустите, пожалуйста.
– Не толкайтесь.
– Простите.
– Какие вежливые дети!
– Даня, Сонечка!
– Мы тут, тут.
– Осторожно. Даня, подай ей руку.
– Все хорошо, теть Кать.
– А как называется эта станция?
– Зябликово. Но ее переименовали. Видишь надпись: «101 километр»?
– Мне холодно. А мама за мной приедет?
– Ах ты, бедная моя девочка. Надевай-ка кофту. Так, так.
– Спасибо. Она приедет?
– Не сейчас, малышка. Потом приедет за тобой.
– А когда? Тетечка? Катечка?
– Да у вас же каникулы сейчас, да? Вы будете тут отдыхать. А мамочка твоя пока поработает. Застегни кофточку.
– А моя бабушка когда приедет к нам?
– Когда управится с делами, мой хороший.
– Я не хочу на дачу! Я хочу в городе, с бабушкой.
– Данечка. Ты уже большой мальчик. Ты все понимаешь. И побудешь здесь с Соней. Будете отдыхать, набираться сил.
– А я не устала, теть Катечка.
– И я не устал.
– Тогда мы с вами будем выращивать помидорчики. И клубнику. Вы же любите клубнику? Бедные детки. Бледные такие.
– Я люблю.
– А я к маме хочу. Я хочу проведать бабушку!
– Потерпи, моя дорогая. К бабушке нельзя.
– Она очень больна, да? Она не умрет?
– Она больна, моя деточка. Не волнуйся.
У нас тебе будет хорошо.
– А все-таки здорово, что тебя отпустили, Даня. Ты рад?
– Ну конечно рад. Но меня ненадолго. Когда моя бабушка поможет там, она приедет за мной.
– Где поможет? Кому?
– Твою бабушку по… Поможет твоей бабушке.
– А я? Я тоже хочу помочь?
– А мы не можем.
– Почему нас не пускают в больницу?
– В ту больничку детям нельзя, Соня. Деткам там делать нечего.
– Там страшно? Там злые врачи? Хватают и делают прививки?
– Какие прививки?
– Прививки от смерти.
– Можно сказать и так. Давайте-ка поговорим о веселом. Даня, расскажи нам новый анекдот.
– Я не помню сейчас.
– А она поправится, тетечка Катечка?
– Милая моя девочка. Идем скорей.
– Тетя Катя, а почему здесь дома такие заброшенные?
– Хозяева давно не были. Вот и разрушаются дома.
– А почему не были?
– Про них не знаю. Но мы же здесь!
А потом и дядя Николай приедет. Если будете себя хорошо вести, он на рыбалку вас поведет.
– Ура! Мы будем, будем!
– А сейчас отдохнем, покушаем, и – айда в лес за ягодой.
– Земляникой!
– Может, и черника уже повылезла.
– А у тебя есть маленькая корзинка, тетя Катечка?
Для тебя, моя девочка, у меня все есть.
Окурки, выброшенные билеты. Шелуха семечек. Внешняя сторона – это ночь, изнанка – это день. Бледный, пыльный день, почти такой же, как и ранний вечер. Шелуха. День и ночь, день и снова черная узкая ночь, а потом нагроможденье ночей.
Уборщиков давно нет, с меня никто ничего не сметает. Все истлевает само, уносится ветром, смывается дождем. Тоска! Каждый день кассирша запирает будку и уезжает с последним поездом. Они ходят здесь четыре раза в сутки. Два – туда, и два – обратно. Кто бы накатал на меня свежий битум, заделал дыры! Куда там.
Из меня торчит ржавая арматура. Сквозь трещины пробивается трава.
Летом мухи вьются возле мусора, а потом дохнут со скуки. Иногда ветер приносит обрывок газеты. В нее заворачивали дохлую рыбу. Люди оставляют следы, оставляют улики.
Потом другие люди их ищут и убивают.
У меня нет другого объяснения тому, что приезжающих становится все меньше.
Люди и мягкие, и хрупкие одновременно. Уничтожить их легко.
Однажды я видела, как человека столкнули на рельсы. До этого он шел шатаясь, и было не ясно: это от того, что его избили, или от того, что он сам потерял ориентир. Казалось даже, что это была лишь смазанная тень, а не человек – выпуклый, тяжелый. Тень человека что-то искала и сама была как забытая вещь. Ее столкнули на рельсы в тот миг, когда по расписанию прибытие электропоезда – он и показался издалека, но почему-то завис, не дошел до меня. По техническим причинам – сказала кассирша по громкой связи. Какая разница – по техническим, по логическим? Может, и мистическим. Здесь, у нас, все это смешивается. Человек-тень исчез. Впрочем, солнце было в зените. Тогда вообще исчезла всякая тень.
На этой станции люди выходят редко. Дачники сезонны, бывают наплывами.
Жители окрестных деревень, еще теплящихся здесь, предпочитают жить своим хозяйством и редко выезжают в город. На электричке быстрей, но у всех автомобили. Да и они ржавеют по участкам. Никто никуда не хочет.
В деревнях безопасней. Это обманка. Товарняки проходят, как громоздкие сны. Между ними пробегают снулые собаки. Они одичали. Кассирша подкармливает их костями, которые привозит сюда специально. Раз в пять или шесть дней я наблюдаю жадную кормежку. Она собирает кости дома, в городе, и хранит в холодильнике. Летом обычно на это уходит больше времени. Когда теплеет, мяса много не съешь.
Чьи это кости? Дачники привозят нелепые новости. Я слышала, что в мегаполисе охотятся на упырей, которые называют себя поэтами. Что эти упыри съедают все мягкое и нежное в людях, чувства вперемешку с потрохами.
Не знаю, бредят дачники или нет. Страх создает свои спецэффекты. И свои смещения.
Я начинаю вибрировать. Меланхолию разбивает прибывающая электричка. Свист скрежет, скрип. Ржавые звуки выводят из забытья. Потом распахиваются двери, начинается суета. Топот, шарканье. Резкие окрики, гулкие оклики, смех, смена фигур, мельканье теней. Потом звуки истончаются, люди маленькими группками расходятся по тропинкам, бредут к своим мелким селеньям. Некоторые сразу направляются к лесу.
Сегодня их много. Вот пышная хозяйка с двумя детьми. Доброе лицо и белый платок, повязанный назад. Еще энергичная.
С девочкой и мальчиком, которые на нее не похожи. Дальние родственники или приемыши. Они направляются к заброшенной деревне.
Вот странная женщина в лиловой пижаме. Холеная, высокая, тонкая. Она тихо разговаривает сама с собой – а впрочем, может быть, и с кем-то по особой связи. Устройства не видно, но сейчас научились делать такие гаджеты, что я не стала бы утверждать, что она безумна. Губы шевелятся и шевелятся. Выглядит прекрасно. Вот только в руках букетик увядших фиалок. Зачем везла? Этого добра и здесь полно.
За ней выходят двое крепких мужчин.
За плечами удочки, на ногах рыбацкие сапоги – но, думаю, это маскировка. Следуют за женщиной. Она у хвостового вагона, растерянно оглядывается. Она кого-то ждет.
И вот из-за касс к ней выходит маленькая старушка в черном. Я не пойму: старушку кто-то ведет, но он почти полностью скрыт огромным букетом сирени. Выглядывают только маленькие ступни в старых сандалиях. Эту старушку я помню, она живет в Упрямцево. Это довольно далеко отсюда, через широкий луг, но старушка часто приходит на станцию. Она ездит в райцентр.
Говорят, за лекарствами для больной дочери. Вечерние пьяницы, собирающиеся на станции со всей округи, судачат: дочь не просто больна – ее подстрелили. Мужики жалеют несчастную мать, а дочь никто не видел.
Дочь – это какая-то легенда. Старушка в трауре. Но кто же тогда прячет лицо в нежных пятилистниках?
Фиалковая женщина встречается со старушкой и сиренью, и вместе они уходят по тропинке в сторону леса. За ними на разумном расстоянии следуют крепкие рыбаки.
Целая толпа запоздало вываливается на меня. Это дружеская компания, но всех очень много – похоже, они занимали целый вагон. Женщины, мужчины, старики, подростки. Выкатывают дедушку в инвалидном кресле. Лицо его скрыто. Старомодная шляпа надвинута на глаза.
К кому все они приехали? На них какая-то цыганистая, пестрая одежда. Но что это? То, что кажется алыми и бурыми цветами на черном и белом фоне, оказывается пятнами крови, сгустками крови. Все эти люди так ярко изранены, что кажется невозможным, что все они живы. Жуткий, правдоподобный грим. А может, это вернулась съемочная группа сериала «Душегубы», которая работала тут пару лет назад? Тогда массовка в ярких костюмах часами перемещалась туда-сюда по моей поверхности. Сейчас, конечно, я не смогла бы никого узнать. Лица застыли. Все люди перемещаются молча. У некоторых вывернутые наружу огнестрельные раны – вернее, отличная их имитация. У девушек все ноги в крови. Впереди выделяются двое подростков с авоськами. В них разноцветные книжки.
Молчаливой вереницей эти люди спускаются по ступенькам и отправляются к опушке. У кого-то за спиной гитары, у кого-то узкие футляры. Вероятно, с духовыми инструментами. Все это производит очень странное впечатление. Я так захвачена, что не сразу замечаю несущийся наперерез им черный лакированный автомобиль.
Пестрые разбегаются врассыпную. Они бегут к деревьям. Парень, который катит инвалидное кресло, тоже ускоряется. Старик, завернутый в плед, вцепляется в подлокотники. К счастью, компания успевает скрыться в зарослях, когда автомобиль наезжает на какое-то препятствие. Я вижу троих мужчин, раздраженно жестикулирующих. Один из них вооружен пистолетом. Он пытается целиться в убегающих в лес. Его останавливают двое других. Один из них нервно роется в багажнике. Другой вынимает из кармана фляжку и отпивает. Предлагает товарищам. Неудавшийся стрелок закуривает. Автомобиль, похоже, совсем заглох. Подозрительная троица топчется в растерянности, а потом, посовещавшись, разворачивается и пешком отправляется через луг к деревне Упрямцево.
– Что же это, Голубь, скажи? Это же не Инга? – Дарт припадает к земле, пропитанной страхом и отчаяньем.
Я отброшено. Я валяюсь рядом. Я уже привык к тому, что Дарт разговаривает с голубем как с человеком. Это нормально. Со мной он не так доверителен. Трехпалый хлопочет над ним. Все нормально, бедняга Дарт, все нормально. Это тело – обманка. Оно никому не принадлежит. Просто тело. Это не Инга. Мне ли не знать. Инга не могла погибнуть, и проводков внутри нее никаких нет. Там одна странность и нежность. Тяжесть и нежность. Глупость и нежность. Инга слишком живая. Взбалмошная, строптивая. Да она бестолочь! Не может разобраться, любит нас или нет. И кого из нас. А это не Инга. Это ее отслоившийся образ.
Один из образов. И больше ничего. Я бы попыталось объяснить это Дарту, но он меня не услышит.
Дарт прекрасен. А я только дерево.
Он совершил невозможное. Вытащил меня из Башни, нес на горбу. И не важно, делал он это ради своего представления о какой-то немыслимой чести, ради Инги или ради справедливости. Не важно!
У него получилось. Он смог почти все.
Не дотянул только до кромки леса. А нам сейчас необходимо оторваться от самой возможности преследования. Поверить в это. Да, преследования деформируют нас. Провоцируют паранойю. Обрекают на муки и смерть, если здесь вообще еще уместно говорить о «нас». Но и наоборот (тут Платон опять прав, как всегда). Наша паранойя – веревка, и на конце ее репрессии. Сейчас самое главное – не дернуть за нее. Чтобы выжить, нужно представить, что мир разумен. Что мы сами сохранили рассудок.
И тогда мы войдем в лес и растворимся в лесу.
Инга – там. Я чувствую: она уже там. Она всегда летит впереди паровоза. Наша «линия духовного фронта» чересчур растянулась. Инга забежала вперед и ждет подкрепления. Прости нас, любимая. Это место заражено эпидемией отчаянья. Но сейчас мы соберемся с силами. Я подкатываюсь к ногам Макса.
Эй, дружище! Приведи в чувство Дарта.
Макс понимает расклад. Встряхивает его, ставит на ноги.
– Слушай, я не знаю, что тут у вас происходит. Но времени у нас мало. Времени вообще у всех мало. Мы тут типа конечны, ну? Давай, соображай. Не могло быть так, что ты общался не с девушкой, а управляемым роботом? Это он? Как ты думаешь, кто им управлял?
Макс мыслит четко. Только он пошел по ложному пути.
– Нет, что ты! Не могло. Послушай, мы… я… она…
– Я понял. Ты любишь девушку своего учителя.
– А ты не знал?
Макс разводит руками.
– Ладно, ребята, я понял. Вы потом разберетесь. Это не она. Похожа, но не она.
А мы идем искать настоящую.
Дарт поднимает меня и взваливает на плечо. Макс подбирает вещи. Шаг – и мы уже в лесу.
Мы идем очень быстро, пробираясь сквозь бурелом. Лес гудит. Он полон голосов. Кажется, что где-то вдалеке говорят люди, говорят птицы, говорят жуки, говорят цветы, шепчется кора деревьев. Даже мох. Тут всё говорит: роса, паутина, облако. Невероятная говорильня! Хоры и хоры – существ, веществ! Кажется, пойди по линии какого-нибудь одного голоса, до конца – и тогда всё и поймешь.
Темнеет в этих краях довольно быстро. Голубь – наш проводник. А мы устали.
Надо бы остановиться, выпить воды, но мы так взволнованы всем, что не можем об этом подумать. Мы ходим долго, мы наполняемся голосами, цветностью, запахами. Мы врезаемся в чашу, в самую глубь, и уже сами себе кажемся деревьями.
Но вот, спугнув крупного зайца, к нам выбегает большая белая собака. Наша Собака. Над ней летит птица. Мы замираем. Она садится на ветку нашего Дерева. Она поет свое «фьюить-фьюить, твинь-твиринь-пинь». Обмахивает крыльями мое лицо.
И я понимаю, что это Инга.
Мне кажется, Дерево тоже это понимает. Оно на глазах покрывается все новыми почками. Листья распускаются. Это так заметно и так чудесно, что даже Макс, у которого голова нормально держится на плечах, говорит:
– Я не ожидал, конечно, что мы так быстро ее найдем. Она красивая, твоя Инга.
И я говорю:
– Спасибо.
Пока мы стоим в центре неясных событий, в глубине несусветного лета, пока Макс гладит Собаку и она лижет его лицо (наверное, догадывается, что без его помощи спасение Метафизика/Дерева не обошлось), к нам приближается высокая фигура. Сначала мне кажется, что это лесник в странной шапке, который тащит на спине растопыренную вязанку сухостоя. Но вот фигура ближе и ближе. Светотени бегут по ней. И каждый из нас видит, что это не совсем человек – это Человек-Олень. Его благородная морда похожа на удлиненный овал лица, а умные глаза миндалевидны. И очень спокойны. Олень идет, как странный рыцарь из забытья времен. Он улыбается. Его русский прекрасен:
– Я ждал вас, дорогие мои. Добро пожаловать. Пойдемте скорей, – приглашает он в самые дебри чащи. – Все остальные уже собрались.
Почему-то мы не задаем никаких вопросов. Мы просто живем. Мы чувствуем, думаем, дышим. А он распахивает скрытую темными еловыми ветвями дверь. И мы оказываемся в зале. Вернее, в каком-то пространстве, которое лишь на первый взгляд кажется огромной комнатой, оклеенной лесными фотообоями. А чем она на самом деле является и где на самом деле ее все отступающие стены, – это невозможно понять. Да и не нужно сейчас.
И здесь все наши. Все, с кем нам доводилось встречаться в последние дни, о ком доводилось думать. Эта комната выстлана мягким, ярким и нежным мхом. Мы здороваемся со всеми. Мы поняли, что не замечали слишком многих рядом с нами. Например, вот эту бабочку. Это ведь она летала рядом, когда я был с Ингой в дачном домике рядом со станцией. Когда Инга еще была женщиной, и я целовал ее стройное тело.
Впрочем, кто она сейчас, кто будет потом, это неважно. Как и то, кто я. Важно, что мир существует. И этот мир – точно книга про воздух. Этот промежуток – про свет.
И когда они вошли и воздушная дверь закрылась за ними, Человек-Олень произнес:
– А теперь каждый из вас пусть скажет несколько слов. О важном. Ведь на самом деле реально лишь то, что мы любим. Скажите нам о тех, кого вы любите, или о том, что любите.
И оно никогда не исчезнет. Скажите нам. Здесь и сейчас.
Пока все собирались с мыслями, Дарт первым сделал шаг вперед и сказал:
– Я люблю тебя, Инга. Я люблю своего брата и его семью. Голубя, Дерево, Макса и Наталью Ивановну, сумрак и звезды, книги Кафки и фильмы Вендерса. Я люблю вас. Почему-то я очень люблю стрекоз. Собака, милая! Собаки вообще! Я вас точно люблю! Мобили люблю, но, наверное, это не самое важное. Эх, так я запутаюсь… Лучше я скажу про мир целиком. Мир, я люблю тебя. Пожалуйста, будь. Космос, я не могу без тебя.
Все забыли о себе. Все смотрели на Дарта и думали: «А этот парень не робкого десятка».
И тогда маленький Даня тоже сделал шаг вперед и сказал:
– А я люблю маму и папу. И бабушку.
И тебя, Соня. И твою бабушку. И тетю Катю. И дядю Колю. И рыбок. И кошку. И солнце. Школу я не люблю, не буду про нее говорить. Я люблю приключения. Море. Своего попугайчика. И еще я конфеты люблю.
Он немного смутился. Все рассмеялись.
И тогда вперед вышла Соня и сказала:
– А я люблю лес. Весь. Всё, что здесь есть. Каждый цветочек и каждую шишечку. Все леса. И сады. И луг. Я очень люблю свою маму, но ее тут нет. И моей бабушки тоже нет, но я ее люблю. Пусть они приедут сюда, – она не выдержала и заплакала, и тетя Катя прижала ее к себе и заплакала тоже.
Но не такова была тетя Катя, чтобы не сказать то, что для нее важно. И она сказала:
– Я детей люблю. Взрослых тоже, но не всех. Только хороших. Но бывает трудно понять, кто хорош, а кто нет.
Поэтому пусть будут все. Пусть всё остается.
И еще что-нибудь. Да всё, что вы захотите.
Я согласна.
– И я, – улыбнулась Соня. – И еще я хотела бы… чтобы существовало чудо.
– Чудо как принцип? – уточнил Человек-Олень.
– Можно и так сказать, – уклончиво ответила дипломатичная Соня. – Вот как вы, например. Вы же не просто существуете – а как чудо.
Так она сказала Человеку-Оленю. И все обернулись к нему. И он улыбнулся:
– Спасибо тебе.
И тогда старик в инвалидном кресле, как оказалось, под клетчатым пледом, которым его укрыли, одетый как олдскульный рокер (это был Княжев), поднял руку вверх и сказал:
– Я понимаю Дарта. Молодец, дружище!
Я тоже люблю скорость и красоту, как ты. Скорость, женщин и смысл. Во всем.
Я люблю шахматы, сложные задачи. Я люблю философию. Я бы тоже гонял на мотоцикле, если бы мог. Я люблю вас, друзья. Я люблю, когда в стихах движется странное и нарастает, и обрушивается на нас, как смерч. Да, я очень люблю стихи. Конечно, мне нравятся многие вещи. Я обожаю хорошую музыку, например. Но стихи… Мне нравится, как в них втягивается свернутый мир. И мы, воспринимая, можем распаковывать этот мир и наслаждаться им. Мне кажется, стихи – это такие устройства, которые передают другим миры и миры. Но сначала закрепляют их. И это важно. Ведь я прав, друзья? – Израненные поэты загудели. – А где здесь Инга? Мы не встретили ее в городе. Я давно ее не видел. Мне говорили, что она здесь. Пусть прочтет что-нибудь.
И тогда на руку к нему спустилась самка зяблика. И Человек-Олень сказал:
– Инга, прочти.
И тогда Инга раскрыла маленький клюв и прочитала новое стихотворение, которое для многих прозвучало лишь как музыка, как простая и скользкая трель, которую было бы невозможно положить на ноты. Это было красиво и скользко. Оно ускользнуло куда-то в просветы, в промежутки между листвой.
Суть уловили только птицы, Дерево, Дарт, Человек-Олень. И может быть, Собака:
Княжев в инвалидном кресле улыбнулся и сказал:
– Спасибо, моя птичка!
Инга взлетела и пересела на Дерево.
И потом говорили поэты, все по очереди. Они вспоминали какие-то удивительные вещи, которые видели, может быть, только раз. Они боялись что-то упустить. Только тут Жанна, до этого стоявшая меланхолично и завороженно, внезапно очнулась и увидела, что ее сын стоит среди них. Его тело было точно сшито на скорую руку из разных кусочков. Оно было собрано, как мозаика.
Но он ободрительно улыбался матери.
И Павел тоже его увидел. На его лице были боль и ужас. А Жанна перебежала к Мише и кинулась к нему в объятья. Она сказала необыкновенно взволнованным голосом:
– Я люблю своего сына. Больше всего на свете. Я люблю свою дочь. Я люблю цветы, особенно фиалки. Не знаю почему.
Я не уверена, что люблю своего мужа, но я хотела бы, чтобы он существовал.
Я люблю прохладу. Я люблю песок и шелест листьев. Я люблю тонкие линии. Японскую живопись. Я люблю красоту. Хотя она всегда исчезает. Я часто грущу. Наверное, будет честно сказать, что я люблю грусть.
– Хорошо, это очень нежно и хорошо, – мягко сказал Человек-Олень. – А вы что же? – он повернулся к охранникам, которых Павел нанимал для того, чтобы следить за Жанной.
Парни в камуфляжных костюмах переминались с ноги на ногу. Они чувствовали себя неловко. Они не знали, что сказать.
– Смелее, – сказал Человек-Олень. – Только, пожалуйста, будьте честны.
– Я любил деньги, – не без вызова вдруг сказал один. – Только если я это скажу, вы же все посмотрите на меня с презрением, да? Вы же все тут такие возвышенные, да?
Я, конечно, тоже люблю свою семью. А еще я люблю колбаски. Хорошо идут к пиву. Шашлыки и баню. Техничный секс. Что скажешь, Серый? – он грубовато засмеялся.
– Согласен, – Серый усмехнулся. – А еще я люблю рыбалку. Ну, мне просто нравится молчать и смотреть на воду.
– Все у вас? – спокойно уточнил Человек-Олень.
– Футбол. Бильярд. Пятницу.
– Хорошо, все это будет. Ну а вы? – Человек-Олень повернулся к Ростовцеву. – Кроме успеха вы что-нибудь любите? И кого-нибудь кроме себя?
– Я не обязан вам отвечать.
– Вам достаточно вас? У вас будет солипсический мир?
– А, сейчас, подождите. Книги. Все книги мира. Все объекты культуры. Кроме «Черного квадрата».
– Да? – удивился Человек-Олень. – А почему?
– Раздражает.
– А вас? – наступила очередь Мокрецова.
– Отпустите меня отсюда, – взмолился начальник тюрьмы. – Я здесь случайно.
Я ничего не понимаю.
– Вы совершенно свободны. Можете идти.
– Правда?
– Да, конечно. А вы? К чему привязаны вы?
Павел Ушаков враждебно взглянул в лицо Оленю.
– Давайте я лучше скажу вам, что я не люблю.
– Я вас внимательно слушаю.
– Я ненавижу абсурд. Я ненавижу, когда ситуация выходит из-под контроля.
Я ненавижу самоуправство недостаточно компетентных людей. Я ненавижу анархические идеи. Я ненавижу иррациональное. Я презираю мистику!
Я ненавижу, когда со мной на моем родном языке разговаривают типы с оленьими головами!
– Не волнуйтесь, пожалуйста. В вашем мире этого не будет. Но что-то вы все-таки любите?
– Я люблю порядок. Это правда.
– Хорошо.
– И родину люблю.
– Хорошо. Какие-то еще пространства? Одной страны вам достаточно?
– До других мне дела нет.
– Я понял. Можете идти.
– Что?
– Идите по тропинке и выйдете к станции.
– А семья? – Ушаков вопросительно посмотрел на Жанну. Она стояла с опущенной головой. Она покачала ею.
– У вас слишком разные желания. Мы вас не задерживаем.
– С какой стати ты здесь распоряжаешься?
И тут вперед выступил Миша.
– Уходи, папа.
Видеть сына состоящим из кусочков было слишком больно, и Ушаков открыл дверь и вышел в другое пространство. В котором он жил и прежде. В котором было столько порядка и ясности.
Когда за ним закрылась дверь, Миша сказал:
– Я люблю все сущее. Я люблю небо.
Цвет и звук. Запахи и прикосновения существ. Я люблю библиотечную девушку.
Она сирень, это я понимаю. Я люблю сирень. Я люблю людей. Все их языки. Всю их любовь. Их прекрасные идеи. Я люблю сложные переплетения идей. Метафорические скачки. Свертки символов и гнезда смыслов.
Я люблю молекулы. Элементарные частицы, я восхищаюсь вами. Я люблю живое. Все живое. А мертвого ничего и нет. Я обожаю деревья. Листья. Просветы между листьями.
Я так люблю вас, прекрасные стоические существа.
– Мне кажется, что я тоже люблю тебя. Больше всего тебя и «Зону» Гийома Аполлинера, – застенчиво пробормотала девушка-сирень, поправив под букетом очки. – И Кафку, Миша. Ты прав. Все – живое, это правда. Я очень люблю людей. Я остаюсь здесь, с тобой.
– Как хорошо! – воскликнула Инга. —
Я очень люблю, когда любят. Люблю такое.
– Ты ж моя птичка, – догадался Княжев.
– Миша, ты очень здорово обо всем сказал. Ты молодчина. Но ты забыл про свет, – вдруг встрепенулась она.
Это звучало примерно так: «тинь-твиринь-пинь», даже еще прозрачней.
– Ты ничего не забыл, Миша? – деликатно уточнил Человек-Олень.
– Я люблю тебя, свет. Прекрасный и ослепительно-ясный.
И тогда Дерево, тихо стоявшее Дерево, подошло к нему на своих корнях и молча положило ветку на плечо, составленное из разных кусочков.