© ООО ТД «Никея», 2019

© Савва (Мажуко), архим., 2019

Дело было в декабре. Вместо нормального занятия по Библии у меня с учениками зашла речь о том, кто какие прозвища подхватил в школе.

– Отец Савва, а у вас какая была кличка?

– Как-то и не припомню… Похоже, что и не было…

– А! Я знаю: бородатый мальчик!

Древние египтяне полагали, что у детей есть дар пророчества. Правда, он выветривается по мере взросления. И я долго смеялся над новым прозвищем, но мне оно так понравилось, так срослось со мной, будто веселый школьник попал в самую точку, схватил самую суть.

– Мальчик с бородой – что за нелепость? Где борода, а где мальчик?

– Товарищи! Спокойно! Весь мир состоит из абсурда и нелепостей. Посмотрите хотя бы на свои руки – пять пальцев на каждой – в сумме десять плюс какие-то пигмеи на ногах – это невероятно смешно! А как мы ходим? На двух ногах! (Хотел добавить: как дураки!) Да что там говорить. Одежда, которую мы носим, способ, каким принимаем пищу, а наша чопорность и серьезность, пафос наших речей, драматизм обид и мести – мы такие смешные, и совсем этого не замечаем.

Но, пожалуй, самое смешное то, что верующему приходится обосновывать право на смех, естественное право, которое каждый человек получил от рождения. А если ты еще и священник, тебе следует подкрепить свое неудержимое желание рассмеяться подборкой цитат из святых отцов. Ну разве не смешно?

Последователи Учителя, Который советовал подражать детям, вдруг оказались самым взрослым населением планеты. Вот уж воистину недоразумение века!

Да и остальные взрослые хороши. Нам нужны какие-то особые стимулы для смеха, сильнодействующие комедии и пересоленные анекдоты – а юмор разлит в нашем мире так щедро, что порой мне кажется, его не меньше, чем логоса, то есть смысла, порядка, разумности.

Да, мы еще можем допустить юмор как терапию. И действительно, есть такие духовные состояния, которые не вылечить без смеха. Вы будете до бесконечности пререкаться со своими «помыслами», борясь с самолюбием, завистью или высокомерием, а всего-то и надо, что посмеяться над собой, а порой и подурачиться. Но юмор больше любой терапии. Иногда мне кажется, что именно в юморе кроется тайна смирения и благодарного ликования перед Лицом Божиим. А потому юмор требует воспитания зрения. Если хотите, это духовное упражнение.

– Да, но прилично ли смеяться людям верующим? Не оскорбит ли это чуткую душу, не посеет ли соблазн, не подтолкнет ли к кощунству?

– Людям, ищущим мудрости, без юмора никак не справиться, а христиане – это именно те люди, которые призваны к мудрости, значит, им без смеха не обойтись, в том числе над собой и прежде всего над собой.

Кроме всего прочего, юмор – это способ описания реальности, особый язык, схватывающий тончайшие оттенки действительности, которые ускользают от более взрослых языков и жанров.

Только не подумайте, что в этих текстах скрыт тайный смысл, шаржи на известных людей или сатирические разоблачения. Ни в коем случае! Это просто шутки, которые я писал для друзей. Им было весело, а мне было радостно вдвойне от их улыбок. Вот и вся история.

Если вы хотите посмеяться, вам сюда. Если вам хочется серьезного разговора с элементами критики и обличений, поищите на соседней полке.

– Савва, не увлекайся! Ни в коем случае не публикуй это! Ты себе навредишь!

– Надо ли беспокоиться по поводу вреда тому, кто написал книгу с таким названием? Тем более что множество людей завалили меня вопросами: «Мы читали на фейсбуке ваши рассказы „Из раннего“. Вы цитируете книгу „О пользе вреда“. Где ее можно добыть?»

Теперь вы знаете ответ на этот вопрос.

Отец Фермопил поехал в Индию и выучил весь санскрит. Потом ходил по монастырю важно и все бормотал:

– Хоть я и не красивый, и жизнь моя не удалась, но, по крайней мере, я знаю санскрит.

Очень себя уважал за это.

Наместник, бывало, спросит:

– А что там Фермопил делает?

– Уважает!

– Ну, хоть чем-то занят.

Про отца Спублия много говорили. Умел он принимать разные живописные позы. И откуда столько чувства в человеке? Смотришь, и в груди волнительно. Мертвого растревожит, только глазами смотри! То в благородной задумчивости застынет, то в философском предчувствии замрет. И так многозначительно изгибался – словно и не человек, а бровь испанская. Преуспел в этом значительно, так что издалека приходили удивляться. И даже маститые иерархи. От них у него такая гибкость пошла, что уж наверное знал: раз изгибы глубже идут, значит, иерарх где-то притаился. И так талант развил, что стал совсем жидкий. Приходилось в тазу спать. А Глафира спросонья не разобралась да его поутру в огород выплеснула. Так и пропал человек. Весь в редиску ушел.

У аввы Перехия родители были знатного происхождения: папа из Рюриковичей, а мама вообще герцогиня. Но жили они в разные эпохи и так и не встретились. Поэтому авва родился в семье дантиста, но своих настоящих предков чтил, питал слабость к герцогиням и при случае всегда дарил им фиалки. Душевный был человек! Но за глаза его все звали «миморожденный». Люди такие жестокие!

А отца Пирмидония так вообще дразнили «полурожденным». И все потому, что он не был до конца уверен, что родился на свет. И имел на то веские основания!

Отец Гипертоний родился в возрасте 38 лет. И поскольку это было самое значительное, что с ним случилось, он тут же умер.

А отец Дихлофосий и вовсе не родился. Из скромности. Так и прожил век нерожденным.

Старец Пельмений стяжал такую осторожность, что родился не сразу, а впоследствии.

Авва Фий был человек решительно безгрешный, и ему не было никакого интереса жить, поэтому он и вовсе не родился.

Владыка Мимозий имел такой страх смертный, что воздержался рождаться – чтобы уж потом не умирать. Этим он явил предел страха смертного! Нет в этой добродетели ему равных!

Про авву Назона написано: был он столь добродетелен, что решил не смешиваться с миром, а потому родился в два приема в разных местах и в разное время, все, чтобы избежать славы. И хоть это был один и тот же человек, умер он в разное время.

Отец Никодим так любил богословие, что окончил все духовные академии, какие были, и написал в уединении толстую книгу «Малодушие женщины», где убедительно доказал, что объем души у женщин меньше, а потому они берут телом, чтобы казаться значительнее. И книгу все хвалили, особенно почему-то митрополиты. В награду отцу Никодиму было дано право называться Столпом и служить с преднесением семисвечника. Он даже так и представлялся:

– Столп Никодим, очень приятно!

Погорел на глупости. Возжелал именоваться Первостолпом и Вместилищем Законов, для чего накатал трехтомник «Двоедушие ангелов» и так сумел обосновать, что у ангела две души, что начались массовые явления бесплотных духов:

– Разберитесь со Столпом! А то мы сами разберемся!

Чтобы ангелов в грех не вводить, выслали его на уборку капусты. А он как вдохнул деревенского воздуха, так все науки и позабыл. Покинула его академическая тревожность. Опростился невероятно. Мастерил детям дудочки и веночки вязал для малышей. Так обрел покой.

Из богомольных книг известно, что все митрополиты в рай идут. Чего ж так в архиереи все и рвутся! Одно плохо: вечное блаженство всю память отбивает. Сидят митрополиты в райских кущах и никак не вспомнят, в каком чине жизнь проводили.

– Вот, кажется, шапка у меня была. Белая.

– Так и у меня тоже. Что же, может, мы из докторов?

– Не, я крови боюсь.

– А, знаю! Повар! Точно повар! Я помню, все ел да ел. Не иначе в поварах Богу угодил.

– Что ты! Повар не тот, кто ест в застольях, а на кухне, в пару, в сковородках.

– А я смотрю, ты весь насквозь умный, все про жизнь знаешь.

Так все спорят, спорят, а потом и подерутся. Архангелы их пристыдят да по углам расставят. И гляди еще, а то языки друг другу станут показывать. С митрополитами и в раю хлопот не оберешься. Сущие дети!

Владыка Авзоний во всем такую умеренность хранил, что запретил себе под ноги орлец класть:

– Пусть лучше подо мной круг мелом рисуют. Так скромнее. И от врагов защита.

В одном был неколебим: верность митрам хранил, потому как и в «Книге тайн и запретов» сказано: «Подобает же архиерею попечение о митрах возгревать паче иного, понеже митра есть первейший абажур для светильника веры» (23:12). Что тут делать? Пришлось возгревать. Раз уж крест такой взял на себя!

И ревность в нем так возросла об этой добродетели, что как увидел у владыки Псоя митру с колокольней, велел и себе такую же соорудить, но чтобы еще и часы на башне каждую четверть отбивали. А Псой тоже в усердии воскипел и явился на службу в митре с крепостной стеной, и в каждой башне по пушке, так что по отпусте чистый фейерверк вокруг головы мечется.

Пригорюнился Авзоний:

– С таким свяжись!

Сделал себе митру с двумя колокольнями, а в часы кукушек напихал на все четыре стороны.

А у Псоя новая слава: митра с фонтанами, и живой павлин в садах ходит и в торжественные моменты хвост пушистит, и ладан в мраморных чашах курится в благообразных дымах.

Авзоний аж четки уронил:

– Убей меня Бог!

И наградил себя правом носить две митры с колокольнями и башнями. По-другому не мог – достиг предела фантазии.

На праздник Псой в гости явился. На митре виноградники кудрявятся, живая белка в хрустальном домике сидит и железная дорога с певчими вдоль крепостных стен кружится в виде архиерейского вензеля. И на иллюминацию не поскупился – чистый Голливуд! Вот это светильник! Население в таком восторге было, что последовали неплановые исцеления с крестными ходами и шесть мощей сами обрелись.

А Авзоний закрылся в шкафу и рыдал.

Один митрополит ночью в булочную пошел. Батон к чаю купить. А машина, что снег метет, его в сугроб и засыпала. Лежит в снегу, батон щиплет и думает: «А ведь я уже сорок лет как голодным не был».

Тут рядом еще поэт Иртеньев засыпался, Алла Пугачева и зебра, что из цирка сбежала от геноцида. Сильные в тот год снега были! Так вчетвером на одном батоне до весны и продержались. Полюбился им владыка за сочувствие и что руки позволял в бороде греть. Как снег сошел, решили не расставаться. Концерты давали в электричках с большим успехом. Пугачева на зебре этюды показывала, а митрополит стихи Барто наизусть читал. От людей – почет, на улице узнают, кексами угощают, а малыши на руки лезут:

– Привет, дед Аллилуй!

Так приятно! Потом в честь него даже улицу назвали.

Авва Памва до девяноста лет дожил и никак не мог со спасением определиться. Хватался за все подвиги сразу, а тут и засада: за целомудрие возьмется – кротость страдает, смирением увлечется – нестяжание в трубу летит. Так измаялся, что лет десять просто сидел в растерянности. Знающие старушки подсказали: не хватайся за все, одному подвигу отдайся и обретешь путь. Выбрал что подешевле: ушел в сугубый пост. И такая его ревность охватила, что умалился до самого зела и стал жить в старом ботинке. Мир не видел таких постников! Да и разглядеть его было непросто – до того подвижник измельчал! Один владыка вглядывался да и вдохнул старца непредумышленно, а назад его никак не извлечь – не выпихивается, и все. Крепко в архиерее угнездился! И что только не делали: выпаривали, вычихивали, кубинскими сигарами выкуривали, – не идет старец из головы! Да и кто тут поможет? Известно: благочестие не лечится! От святости спасения нет!

А Памва принял все с покорностью и как-то даже обжился. Правда, другие постники из трепета незаметно на привычные подвиги перешли:

– Не ровен час и меня владыка вдохнет?

Потом, как все привыкли, владыка даже благодарен стал, во всем со старцем совет держал и просил за себя по телефону отвечать. Одно плохо: умер святитель внезапно. От испуга. В зеркале себя увидел случайно, и дух вон. А старцу куда деваться? Да в мощах еще и лучше спасение идет! Так раскрылся, что даже надиктовал из недр владыкиных сборник поучений на воскресные дни, а потом и сам как-то притих незаметно. Думают, к Богу пошел. И такая святыня исключительная – двойные мощи! Чего только благочестие с людьми не делает!

Авва Гибридий и при жизни исцелениями прославился, а в мощах ему вообще равных не было! Актер Киркоров его страшно почитал. По субботам поклоны накладывал земляные и розы в вазах возил. Как-то полез прикладываться и парик в мощи уронил. Искать неловко и лысым ходить холодно. Полез за париком – очки в гроб свалились. Вот история! Стал в мощах искать – челюсть в святыню выпала. Что ты будешь делать! За зубами потянулся – глаз стеклянный в гроб нырнул с глухим постукиванием. Чистая драма! А тут люди толкаются:

– Не задерживай, убогий!

Ночью авва явился в праведном гневе:

– Что это с вас, Киркоров, все сыплется? А мне в ваших останках сутками лежи! Ну вас совсем к лешему! Исцеляю я вас безвозвратно, только не ходите ко мне больше!

Так Киркоров обрел вечную молодость. А сколько потом актеров к вере обратилось! Чистое нашествие! Одних зубов две телеги под вечер вывозили. Что старцу оставалось? Не вынес поношений, воскрес и на работу устроился – в парке детей на пони катает.

Ну этих взрослых совсем к лешему!

Герасим у владыки Понтия тридцать лет служил. Хороший был святитель, видный, но строгости безразмерной.

– Герасим! Мозги твои всмятку! Как тарелку ставишь?

Бросится к владыке в трепете, а про себя твердит:

– Прибери тебя архангел! Всю плешь проел!

Через минуту снова:

– Герасим! Слон персидский! Руку цалуй – никак архиерею Божию ложку даешь!

– Гореть тебе в раю! Провались ты на небо!

А что же? Разве святителю зла пожелаешь? Великий человек! Иерарх Божий! Об избавлении проси, а добра желай!

Наконец так допек, что Герасим ему нашептал доверительно, будто Божьим старушкам было откровение: заберут сегодня нашего предстоятеля на небо живьем в половину седьмого со старой груши.

Владыка Герасима торопит:

– Шесть уже! Чего копаисся? Мантию новую тащи, посох, панагию в брыльянтах!

Облек во все новое да чистое, на грушу подсадил. Притихли в благоговении.

– Герасим! Бегемотина такая! В половину седьмого утра или вечера?

– Так разве их разберешь? Сиди смирненько, владыченька, ангела спугнешь!

А сам под деревом дремлет.

– Вроде опаздывают…

– Полчасика еще. Да ты выше карабкайся, преосвященство! К самой макушке рви!

Герасим под грушей в здоровый сон провалился. А как от сна восстал – нет святителя! Никак колесница увлекла? Только мантия с посохом на Герасима свалилась.

Для всех, конечно, понятно: иерарх свою славу Герасиму передал, а сам в огненных колесницах в лучшую жизнь перенесен. Так Герасим сам владыкой стал. Даже имя себе новое взял – Амфибрахий Первый. Славный был иерарх! С изюминкой!

Это потом один историк неверующий раскопал. Герасим подслеповат был, не разглядел, что владыка-то на груше остался. Слезть боялся. Одичал. Оброс. По осени с листвой опал и поступил в цыганский табор в качестве медведя. И обрел смысл жизни. Уже и мемуар издали.

«Книга тайн и запретов» была такая запретная, что ее лет триста никто написать не решался. Поэтому ее издали ненаписанной. Авва Хмим усердно ей руководствовался, особенно в учении о благодати: «Понеже благодать свойство имеет токмо на браде упокоеваться, ничтоже иное в сем мире тленном и развращенном не удержит ея, единая токмо брада, ибо свойство мира сего – недержание благодати. Посему и не смеет жена в иерейском чине подвизатися за неимением брады, разве благообразные инокини, брады имущия» (13:7).

Чтобы к святости приобщиться и благодать стяжать, растил авва бороду нещадно, ночью пять раз вставал, чтобы прирост благодати наблюдать. И таких успехов достиг, что пришлось ему четверых послушников приставить, чтобы было кому бороду за старцем таскать. А службу совершал, стоя на столпе, иначе в бороде совсем запутывался и прихожан удушал, такой кустистой одаренности был человек! Из других Поместных Церквей приезжали предстоятели дивиться на такую силу Православия.

Одна печаль – мыши в бороде завелись. По первости ловил окаянных да в поле выносил, да разве их всех изловишь? Кошек запускал – ни одна не вернулась! Перешли на сторону противную! Да и что говорить? Жалко их! Такие крохотные! В руку возьмешь, а там малюсенькое сердечко трепещет! Стал их старец из сочувствия подкармливать. До половины обеда в бороду отправлял, а на ночь мармеладки подкладывал.

– Что это у тебя, отец Хмим, снова щи в бороде?

– Это не мне. Это мышкам.

И прослезится.

Наконец от старца Памвы было откровение: один путь спастись – проповедовать мышам спасение и к истине приобщить!

Весь монастырь сходился посмотреть, послушники в окошки заглядывали – авва Хмим с бородой разговаривает! Смеялись, неразумные, над апостольским подвигом! Только авве было открыто осязательно, что тронул он сердце мышей своей проповедью и даже нескольких кошек в покаяние привел. Поначалу сам молитвы пел, а потом и мыши начали ему вторить. Передал им в бороду божественных книг и всяких святынь. На ночь в бороде лампады возжигал с большой осторожностью, чтобы побудить новообращенных к молитвенному бдению.

Прославил апостольский подвиг авву Хмима! Разнеслась до пределов земли слава о многоцелебной браде! Стали ему люди своих безбожных мышей приносить для вразумления, а некоторые и исцеления получали. Один престарелый кот, безвременно почивший, даже воскрес, едва к святой браде приник.

А уж сколько людей исцелялось! И только мудрейшие знали, что чудеса происходят не по святости старца, а по молитве благодарных мышей, потому что только тварь, теплом и любовью согретая, может молиться пламенно.

Отец Морковий с детства патриархом мечтал стать. Для чего принял веру и человеческий облик. А на патриархов учат только в Свято-институте, у них специальная кафедра открыта. Закончил авва Свято-институт со всеми дипломами, а трудоустроиться по специальности не смог, поскольку была судимость в Гаагских трибуналах. Профсоюз кексов ему дело шил: три тысячи восемьсот девяносто семь доказанных случаев геноцида. Отправил его Синод миссионером, чтобы «водою проповеди смыть скверну греха». А поскольку в Свято-институте не учили, как с обычным человеком о вере говорить, отправился с миссией к «малым народам», тем более что с юга пошла невиданная миграция русалок. Все из-за таянья ледников.

Кого только к ним не посылали! Никого слушать не хотят, даже дьякона Кураева едва в омут не утащили! Будь он чуть основательней, не спастись ему! А с аввой Морковием сошлись по причине взаимной любви к кексам. Родственную душу в нем почуяли. И такая это миссия удачная была, что русалки целыми косяками к вере приходить стали. Авва Морковий не то что другие миссионеры – просветят да и бросят! Он и с трудоустройством помогал. Из русалок хорошие дикторши выходят. Слушаешь – ничего не понятно, а только глубокое доверие и подлинный гуманизм в душе пробуждается.

Самая известная русалка – Екатерина Андреева. На нее многие равняются. Ее на телевидении всегда за стол сажают, чтобы хвостом публику не отвлекать. А после новостей в особый аквариум запихивают комфортабельный. Очень русалки трудолюбивы! Одно неудобство: по весне надо всех на Волгу вывозить. Нерест у них.

А авва Морковий как русалок просветил, теперь и за домовых взялся. Вошел в доверие через любовь к осетинским пирогам. Воистину, только любовь к Богу и приводит!

Когда отец Нектодим достиг седьмой степени созерцания, то научился даже переставлять небольшие горы, а в характере появилась такая ровность, что просто не батюшка, а какая-то зимняя лужа – ничего его не могло смутить и из созерцания вырвать. Невероятных высот достиг человек, но – нет в мире совершенства! Гору переставить – пожалуйста! Мертвеца воскресить – всегда поможем! Одного боялся, один страх точил его душу добродетельную: страшно стеснялся трусы в магазине покупать. Так смущался, что, бывало, иностранцем прикинется:

– Я хотель иметь купить…

– Ой, батюшка, вы берите эти, что в горошек, – никакой химии!

А Нектодим так зардеется, аж пар идет! Опознали! Опозорили! Купит гору целую, чтобы впрок, домой придет – не тот размер! Опять иди на бесславие! Один раз абхазским евреем вырядился:

– И в какую цену ви торгуете эту весчь?

– Батюшка, да вы лучше ромашковые на лето берите – прям сами дышут!

Нектодим так раскраснелся, что борода вспыхнула! Всем отделом тушили! Потом полгода из келлии не выходил, бороду отращивал и помыслы отсекал.

Наконец принял как духовное упражнение и для испытания сам устроился в магазин на работу и стал лидером продаж. И так смущение одолел, что его даже в кино взяли. Смотрели «Колобок. Война без конечностей»? И кто, вы думаете, играет вторую снежинку? Вот то-то же!

Отец Мирмидон прочитал у одного французского аббата, что драгоценные камни к Богу приводят. Как они там приводят, авва не разобрал, только всякому понятно, что полезные вещи надо внутрь принимать. Поэтому взялся ходить на высокосветские рауты и таскать у герцогинь брыльянтовые колье. И к стенке не припрешь, поскольку привычку имел все сразу бездумно проглатывать, так жаждал просветления.

Мечтал попасть в Алмазный фонд, да разве безбожники пропустят? Так бы и глотал сережки у знати, если бы не вразумился видением. Явлен был ему беззаботный дракон вида дурашливого – весь на солнце искрится, потому что вместо чешуи у него леденцы разноцветные.

Восстав от видения, авва Мирмидон понял, к чему его небо зовет. Эти французы вечно всё напутают, а православного человека с прямой стези не свернуть!

– Мы пойдем другим путем!

И стал тайно камни драгоценные на леденцы менять. Из крестов и митр рубины, изумруды и прочий тлен на подлинные карамельки замещал. Митр себе нашил разноцветных, чистейшей карамелью низанных, оклады на книгах и иконах поменял, чтобы население ощутило сладость церковную. Это вам не камень бездушный да безвкусный лобызать! Все настоящее! А сколько исцелений было! А как народ в храмы пошел! Детей сколько к истине привели!

Больше всего любил после службы крест давать. Некоторые по три раза подходили. А на праздники была карамель со сливочной начинкой.

Владыка Комодий добродушнейший был старичок, но в новолуние нападал на него приступ благочестия.

– Вы как к святыне относитесь? Это же платы для причастия народа! Ими уста причастникам вытирают, а вы их стирать! Тут особое отношение надо!

Сидят дьяконы, платы на полоски режут да жуют-давятся, а владыка следит, чтоб святыню натощак потребляли.

– Как же вы о служении небрежете? Младенцев покрестили, а воду в землю слили? Это ж такая святыня!

Пригорюнятся батюшки, охают, воду из купели пьют, а владыка справки требует, что купель сия была потреблена натощак и в скоромный день, «понеже в купели вода со святым маслом, а масло постом не положено».

– Откуда столько дерзости, чтобы лампадки задувать? Чтобы слюной с рота пырскать! Ты же на святыню плюешь! Свечку гасить только на вдохе!

Воздохнут клирики, а что сделаешь? Никак ко спасению иерарх ведет, такой уж крест у него святительский нас, грешников, на небо тащить!

– Что ж это вы ногами пол в алтаре попираете? По земле, по грязи топали, а теперь и святыню сквернить?

Сделают батюшки владыке поклон земляной да и в алтарь на службу залетают, земли не касаясь, потому что – великая святыня! Так клирики порхают по алтарю всю службу, порхают да и совсем на небо улетят, поскольку обретают духовную невесомость, ангелам свойственную. А владыка в отчете указывает, что за прошедший год приведено ко спасению на десять процентов больше клириков, чем в предыдущем. Ему за труды даже награда вышла – право служить в нимбе с украшениями.

Ученые всего мира, чтобы в праздности не сидеть, эликсир старости изобрели. Думали: кому он нужен, эликсир этот? Так, для отчетности выдумали. А в религиозных кругах сразу волнение пошло: народ берет бидонами, а некоторые клирики так тазами хлещут, потому что от этого снадобья седина в бороде развивается, а вместе с ней надежный почет и слава. Особенно много владыки старались. Те, что побогаче, так просто в ваннах отмакивались до самой серебряной седины и благородной согбенности. И столько старцев развелось – хоть святых выноси! Так увлеклись благообразием, что утратили всякую бдительность. А тут и закон приняли: нельзя теперь старичкам кафедры возглавлять. Что поделаешь!

Многих святителей, безвременно состарившихся, конечно, на покой отправили, а чтобы без дела не томились, учредили для них Обитель престарелых владык и при ней Потешный синод. Сидят владыки в обители, стареют, но все в привычных трудах и хлопотах изнурительных: торжества, фотографии, заявления в прессе, награды друг другу вручают и, главное, ответственные заседания в синоде! Ведь единственный безвредный синод на белом свете! За что и стяжал святость и все благословения.

Первые дни никак их рассадить не могли, всё решали – по древности кафедр места занимать или по объему чудотворений. Лет двадцать спорили. Сошлись на том, что по алфавиту будут сидеть. И еще двадцать лет обсуждали, какой алфавит предпочесть. Митрополит Бармалейский на еврейском алфавите настаивал, думал, никто не знает, что там гласных букв нет. Окончательное решение еще впереди, а пока сидят, как малыши в детском саду: у кого кубик, у кого слоненок, у кого апельсин на троне нарисован. Смиряются старцы и приемлют. Духовные вопросы так с ходу не осилишь.

Конечно, чтобы иерархов не расстраивать, что это все понарошку, для них специальный журнал издают и даже интернет-сайты о жизни церковной, как их решения реализуются, и повсюду бурное обновление и золотые купола. Читают старчики и утешаются, и цветет повсюду благочестие!

Ученые всего мира установили, что самый страшный зверь на земле есть павлин, и кого он укусит, тут уже ничем помочь нельзя. Знать бы это наперед, когда владыка Петропавел в зоопарк гулять ходил! Не уберегли иерарха – вероломно был искусан павлинами с холодным цинизмом. Эх, время упустили! Ведь первые симптомы – медальный трепет и верноподданнический энтузиазм. А тут и синод, чтобы святителя утешить, наград ему всяких присудил: орден Трудового крестного знамения, медаль «Почетный девственник» первой степени, знак «Эталон добродетели» трех степеней. А он еще старыми наградами увешался, так что даже знак ГТО и все почетные грамоты за прыжки на батуте на себе носил, а уж кресты, панагии, митры – весь иконостас! И к каждому образу велел лампаду теплить, от чего двигаться перестал, все дни и ночи на кафедре во славе простаивал. Его уже на ночь платком стали закрывать и от моли лавандой пересыпать.

А народ толпами шел благоговеть! Никогда такой святости не видывали! Кто же тогда знал, что от этих павлинов человек постепенно в новогоднюю елку превращается? Обнаружилось уже по весне, как первые иголки с шишками пошли, но значения не придали. Потом приметили, что стал владыка к медалям гирлянды требовать и хлопушки.

– Мало ли? Им, святителям, виднее!

А однажды ко всенощной пришли, а он уже совсем в елку превратился. Задеревенел. Но такого духа был человек, что на управлении епархией это не отразилось. Потом еще десять лет был правящим до самой пенсии. А как осыпаться стал, тогда уже во двор вынесли. Но гордятся до сих пор: столько лет нами новогодняя елка управляла!

Известный подвижник Никодим Пустоцветов так плотно за спасение взялся, что даже вечерние молитвы на десять лет вперед вычитал. Спасался впрок! Двенадцать Великих постов заранее выпостил, триста двадцать восемь смертных грехов наперед вымолил и отысповедал, у старцев на будущее три тысячи благословений взял и многое другое, что по скромности утаил, потому что добродетель любит тишину. Наконец так в спасение углубился, что заскучал и решил личную жизнь устроить:

– Я теперь человек недалекий от спасения, можно и на жену замахнуться.

Ребро себе отхватил, и вот тебе – жена стоит, улыбается преданно. Присмотрелся – тощая, как смерть! В глазах половина весу!

– С такой и на люди не выйдешь!

Второе ребро оторвал – пухленькая вышла, ручки в ямочках, а на щеках веснушки.

– Не та баба пошла! Так уконопатилась – не отбелишь!

За третье ребро ухватился – длинноносая!

Четвертое вырвал – голос писклявый!

Пятое – румынка!

Шестое – кандидат наук!

И никак в выборе остановиться не мог! Надергал себе ребер, что совсем гибким сделался и бесхребетным. В узел от нервности завязывался! Кажется, вот тебе двадцать четыре жены – живи да радуйся, а он растерялся, запил с горя и уполз в кусты. За что был прозван – червь непросыхающий. Хорошо, что хоть спасся заранее!

Преосвященный Бозон, епископ Вуснедуйский, друзей не имел, потому что епископам это не положено. Он, конечно, смирялся, но страшно грустил. Как-то сидел за праздничным обедом в одиночестве и от безысходности давай черничный пирог есть, а он ему:

– Зачем?

– Чего?

– Зачем меня есть? Ведь мы могли бы дружить!

– И правда.

Так и стали они друзьями. Вместе читали по вечерам, слушали Баха или разыгрывали сцены из Шекспира. Уж как у пирога Офелия выходила!

Больше всего любили ночью по крышам гулять, потому что это преступно. Возьмутся за руки – владыка в белой ночной рубашке, волосы на ветру развеваются – и песни поют до зари.

Самая красота – белые ночи! Под них хорошо думается и мыльные пузыри можно пускать. Говорящий пирог даже начал учить владыку на арфе играть, но не успел. Неизвестные злодеи его погубили, и снова владыка загрустил. И так закручинился, что стал созвездием.

Ему еще и названия не дали. Но в густые синие ночи в восточной части неба хорошо видны протянутые руки. А вокруг только пустота и космический холод.

В седьмую пятницу недели память совершаем собора святых положенцев. Первым среди подвижников называют авву Нолия, который, видя, как Анна Каренина на рельсы укладывается, улегся вместо нее, а ей лицо изменил, и сделал паспорт на имя мещанки Софьи Блювштейн, и жизнь ее горькую спас. Сам, конечно, погиб, но имел продолжателей.

Авва Варахиил, желая живот положить за ближнего, пил водку, чтобы малым сим меньше досталось.

Отец Агафон колу хлестал бидонами, потому что ее масоны придумали, чтобы народ православный извести.

Тяжко пришлось авве Вовию: тайно поедал черную икру, чтобы разорить браконьеров, и достиг бы успеха, если бы не мученическая кончина.

Честная двоица, отцы Гармодий и Аристогитон, всю жизнь читали Хайдеггера, чтобы другим меньше муки было.

Дальше всех авва Полоний пошел. Душой терзаясь от радиационной угрозы, ходил по могильникам, поедая ядерные отходы, чтобы на себя принять удар. Кочевал по разным странам, при себе имея только ложку. Один могильник объест, идет к другому, и все в молитве и слезах. Засветло вставал, чтобы побольше за день потребить, и у Господа просил себе продления жизни, потому что много еще бочек по свету зарыто. И правда, долго прожил и прославлен был чудесным сиянием, которое ни днем ни ночью не затухало. Конечно, народ к нему пошел, сонмы учеников и ревнителей. И богословам радость – столько диссертаций на нем защитили о природе его сияния, столько споров, даже три секты и два раскола из-за дискуссий расплодилось. Всем польза – и земле, и людям. Потому и прославлен, и в календарь внесен под именем Полоний-облучник. Память в один день с Агафоном-целлюлителем.

Борьба за правду тоже умеренности требует. Но праведникам закона нет: назвался святым – жги на полную! Вот отец Гекуб до чего был охотник до истины! Чтобы силу веры явить, во всякие состязания бросался: на спор арбузы ел, бился на рингах, на скорость стихи сочинял, объезжал слонов, и всегда выигрывал, чтобы верующим непоправимую пользу нанести. Один раз на скакалке неделю прыгал, чтобы одного индуса вразумить, и добился бы своего, будь индус на самом деле. Наконец записался на надувание шаров и тоже всех сразил. Такой шар надул, что сам не справился и вдул его в себя обратно. Редкий объем приобрел! А там сквозняки, потому унесен был ветром за горизонт. Лет десять мешал развитию космонавтики, пока не спустился на остров Мадагаскар, где был объявлен божеством и, чтобы людей не обижать, принимал посильные жертвы. Так стал единственным православным архимандритом, который еще и языческий бог. Но от истины не отступил. Нигде ведь не сказано, что языческим богом грешно быть. Это язычники гибнут, веруя во всякие глупости, а отец Гекуб сам в себя не верил и вел жизнь добродетельную, что для бога совсем непросто. К тому же среди языческих богов немало православных, хотя большинство атеисты. Потому Гекуб и прославлен еще при жизни, признан мощами и в святцы внесен заблаговременно. В день памяти совершаем крестный ход на воздушных шарах с окроплением воздусей.

Святому Карлу долго святость набрать не удавалось. Отвлекали по глупостям всякие. Только как от людей скрылся, самая святость пошла. А тут в окошко странствующие геологи стучатся:

– Батя, купи мамонта. Свежий еще.

Эх! Взял мамонта того – рыжий мех в мерзлоте! А старец всего как неделю святым стал. У него и силы-то на одно воскрешенье.

– Или я одинокий святой, или я простой батюшка, но с мамонтенком. Чего тут рассусоливать?

Таки воскресил. Всю святость на него спустил и из сонма вышел. Зажили они с мамонтенком дружно. Старец его всяким трюкам обучал. Но скрыть не удалось, потому что от мамонтов блохи, и размеры угрожающие – чистые лошади! Обязали мамонта побрить и в чистоте содержать, а чтобы не грустил, в цирк взяли. Вы, наверное, слышали? Ведь известный дуэт – «Блохин и батя». А блохи на питание космонавтам пошли. Белка в них много.

Кто однажды праведности попробовал, потом соскочить очень трудно. Вот авва Бергамотл как-то быстро святость подхватил и, конечно, сразу заскучал. Сидит только у окна и мух давит. Заповеди все выполнил, помыслы отсек, правила вычитал – такой праведный, аж самому тошно!

– Вкусить, что ли, сладость греха?

Как Устав предписывает, дал в газете объявление: «Монашеские обеты от 31.02.1980 считать недействительными в связи с утратой девства» – и пошел к веселым тетям. Там его, известное дело, попросили обосновать различие между говорением и показыванием. Авва тут же встрепенулся:

– Если вы имеете в виду раннего Витгенштейна. И пошел такой диспут, что неделю вертеп гудел, все дела позабросили. Спорили не щадя живота да младших в библиотеку гоняли за первоисточниками. Старец так увлекся, что пришлось в монастырь силой возвращать. А он взбодрился:

– Эх, знай я раньше такое место! Вот это жизнь! Только чувство осталось, будто что-то сделать позабыл.

– Утюг, что ли, не выключил?

На следующий день опять пошел. А там закрыто. Все в монашки постриглись от безысходности.

Удивительно, как мало людей знает, что Омар Хайям на самом деле был омаром и совсем этого не стыдился. Если у тебя страсть к астрономии и чуткий поэтический слух, никому и дела нет, что ты кое в чем рак. В конце концов, дерзкая анатомия не так пугает, как любовь к алгебре. А что не все из его народа в люди выбились, так ведь – Средние века и предрассудки восточные.

У нас на севере таланту всегда легче было. Взять хотя бы Толстого. Из святой семьи происходил: великомученик Лев Немейский, от язычников убиенный, – первый в роду. Античных кровей был граф! Конечно, лев хоть млекопитающий, но хищник, потому и в университете ему неловко было учиться. Но как потом письмом овладел! В какой еще стране львы на вершину славы пробились? Ламы – да. Но чтобы хищник!

А ослица Валаамова! Чудо только однажды требовалось, а разговаривать-то она так и не бросила, никак остановиться не могла. Успела даже неплохое образование по тем временам получить и учительствовала. На ее могилу до сих пор паломники приходят, особенно из тех, кто в политику идет. И потомству этот дар перешел.

Но разве там, на Востоке, осел карьеру сделает? Делали, конечно, и в жарких странах, но у нас народ куда терпимее. От глубокой древности в наших краях потомки блаженной ослицы живут и горя не знают. Потому что у нас никого говорящим ослом не удивишь. К тому же народ жалостливый, сердечный. Ведь со всяким может случиться.

Ну и что, что осел! Лишь бы человек был хороший!

В «Книге тайн и запретов» красными буквами написано: «Аще кто хощет долго жити, да удержит себе от творения добра, понеже емлется человек во гроб, егда восполнит своего добра меру» (13:37).

Положено тебе, скажем, в жизни пятьдесят процентов добра совершить – сделал и свободен, на тот свет идешь. А хочешь дольше тут продержаться, не торопись с добром, не восполняй меру. Умные люди это давно поняли и себя от добра берегут. На тот свет всегда успеется! Но и у мудрых бывают осечки.

Вот владыка Мокий почти двести лет прожил, так добра избегал. По рассеянности погорел: уступил старушке место в трамвае и тут же рухнул. Потому что свою меру добра освоил.

Авва Капитон уж до чего осторожен был, а с белкой в парке шоколадкой поделился – уже холодным нашли.

Мардарий-митрополит церковный раскол уврачевал непреднамеренно – на другой день отошел.

Старец Поркий жизнь любил и берегся, а вот случайно машиной тенора одного известного задавил – немедленно усоп.

А вывод такой: добро убивает!

Как авва Аргамедонт говаривал: «И помог бы, да жизнь дорога».

Самая тайная тайность в том, что в рай может попасть каждый. Но не полностью.

Допустим, вы небольшой тигр и вам смерть как надо в рай.

– Пожалуйте! Милости просим!

И отворят врата. Но предварительно потребуют удалить клыки и когти.

– А вы как думали? У нас тут овцы бездумные слоняются и рыбы безгласные. Мы в раю экстремизма не потерпим!

Из-за этого многие тигры в рай не идут. И с котами та же история.

Тигры что! Скорпионам так и вовсе хвосты рвут! Кобрам ядовитые зубы дергают, медуз и электрических скатов кипятком шпарят, чтобы вредности смыть, даже с оленей и с тех берут обещание воздерживаться от выращивания рогов и строго за этим следят. В раю с тобой шутить не станут!

С людей спрос особый. Тоже клыки рвут заблаговременно. Чуть только подхватишь праведность, тут тебе сразу повестка из рая приходит и херувим со щипцами. Поэтому спасенного человека в толпе всегда узнаешь: никогда не смеется. И улыбаться зря не станет, а только слегка осклабится, чтобы своим открыться. Это только грешники улыбаются, а спасенному человеку нечего во рту показать, оттого несет себя серьезно.

Короче, вопрос стоит так: или святость, или зубы!

– Что ж это он никогда и не засмеется?

– Разве не знаешь? Повестку в рай получил!

Владыка Шестирим такой был окружен любовью народной, что при других неудобно было. Куда ни пойдет, население в благочестивое оцепенение впадает и умиляется до неистовства. Ни в магазин зайти, ни собаку выгулять! А что на службе творится! Кадило в губах приносят, руки в слезах измывают, под ноги бросают цветы и больных старушек ради исцеления.

Вышел причащать – все, конечно, к нему.

– Из рук владычних – самая благодать!

Чуть не затоптали! Он чашу секретарю передал, а сам из маленькой чаши скромно в уголочке причащает. Все опять за ним вытолпились!

– Милостивый архипастырь и отец!

Чашу благочинному передал, а сам в другой угол отошел, к деткам на причастие. Снова народ нахлынул в благочестивом порыве.

– Владычинька! Родненький! Не оставь грешников!

Шестирим и третью чашу дьякону отдал. Зашел в алтарь и застрелился.

Но молитвы благодарственные дочитал. Неколебимого благочестия был человек!

Ученые всего мира, по молитвам старцев, нашли наконец-то лекарство от ожирения – помпейский порошок. Теперь не надо бегать по утрам и давиться салатами, все ясно стало и понятно. Надо просто подобрать себе тело, на которое завидуешь, затянуться порошком и чихать на всю катушку – душа полностью вычихивается и вселяется в нужный объект. Владей и жизни радуйся!

Конечно, такую вещь только великим людям выдавали и иерархам. И все бы хорошо, да путаница началась невероятная. Твоя душа в модель идет, а модельный дух – в твое тело! Иерархи и министры давай на радостях моделей преследовать и известных артистов. Чихают все дружно и вносят сумятицу! Не то смущает, что душа митрополита в теле артиста, а то, что наоборот вышло.

Если на показе мод какая-то дама падает или каблук ломает, знают наверняка – где-то в кустах завистница засела со злодейским порошком!

Если видите, что министр ведет себя как модель, а известный артист рвется высказаться по политическим вопросам – не обошлось без коварного порошка!

Правда, не всегда гладко выходит. Вот один иерарх душу вычихал, а она ни в кого не пошла, так и осталась сидеть в кабинете сонная, а владыка хоть и без души остался, но служение продолжил. Никто ничего и не заметил.

Но есть минус. Какое бы тело тебе ни дали, ты все равно сделаешь его своим. Самое фигуристое тело душа под себя переделывает со временем. Вот в одной епархии недавно митрополита разоблачили. Думали, святитель, оказалось – Крупская! Изобличили и заставили мемуары писать о муже покойном. Кто бы мог подумать!

А другой митрополит великодушнейшим человеком оказался: сколько бы из себя душу ни вычихивал, все равно еще оставалось. Начихал двадцать два митрополита – целая Поместная Церковь в одном лице! Люди удивляются: откуда у человека силы берутся – каждый день служит, на конференциях выступает, книги пишет. А их там двадцать два! Пока один, согласно графику, в служении пребывает, остальные в шкафу под замком томятся. Чистая катавасия!

Один только авва Аргамедонт с этими поползновениями борется. Каждую неделю проводит чин во исцеление души от тела. Говорят, помогает.

Первые шестьдесят лет жизни авва Гудиил был совершенно обычным святым – ничего примечательного. Исцелял, конечно, население, высекал воду из камня, ходил по морю стопами, но все как-то без вдохновенья, без огня. Так бы и помер от скуки и благочестия, не свались на него туба. Это такая угрожающая труба. Неизвестная дама прогнала мужа из квартиры и вещички его гнусные с девятого этажа лениво роняла, вот его туба на отца Гудиила и нанизалась, да так прочно, что неделю снять не могли.

Авва охвачен был прекрасным внезапно, но не оробел, научился в трубу дуть и неожиданно приобщился к духовному:

– Я теперь словно заново рожденный! Голос обрел и смыслом напитался!

Начал по улицам шагать и гудеть непрестанно, призывая граждан к спасению. Благовествовал без продыху. Научился на трубе молитвенное правило выдувать и даже проповедь извлекать на спасительные темы. Некоторые поучения отдельной партитурой издавались.

Поначалу непривычно было, народ ведь нецерковный и не сразу освоил богослужебный язык, а потом вслушивались, умилялись и даже в спор вступали.

Особенно запомнился богословский диспут с богомерзкими тромбонами. Авва Ной, который через тромбоны молиться дерзнул вопреки преданию, привел с собой семьдесят два ученика и вступил в полемику с Гудиилом. Однако такую мощную аргументацию получил, что удрал посрамленным. Та же участь постигла анафемские кларнеты и флейты, возлюбившие мир сей прелестный. Одним словом, стала повсюду процветать духовность и духовничество. Некоторые даже исповедоваться предпочитали на тубе.

Одно было препятствие: духи злобные тубой не изгонялись, сколько бы авва с учениками ни дудел заклинательные молитвы. Демоны кричали, как оглушенные, но выходить отказывались, а порой и грубили:

– Дуй отсюда по-хорошему!

Пришлось авве смириться и призвать тромбоны, кларнеты и иных из раскольников. Вместе произвели нечто неслыханное и сотворили чудеса проповеди и исцеления. Правда, некоторые соблазнились и заклеймили авву экуменистом, будто он скрывает свой буржуазный романтизм под маской метафизики. Да кто их слушать станет!

Известный художник Репин любил дописывать свои картины. Бывало, придет в Третьяковку в фальшивых усах и давай свои шедевры улучшать. Третьяков утром с кофием сокровища осматривает: у царя Ивана трубка во рту, Толстой на пашне с лишней ногой стоит, а над бурлаком слово неприличное на древнегреческом кровью написано.

– Опять Репин-проныра приходил!

Совсем другим был художник Стырский. Каждая картина – шедевр! Каждая икона – чудотворная! Храмы расписывал так, что люди от восторга на пол валились. Но славы от человеков не искал и душу хранил от тщеславия. Поэтому все, что напишет, сжигал.

Как-то ночью сидит себе в засаде, церковь свежерасписанную динамитом обложил, а тут малыш один:

– Дяденька Стырский! А кто сильнее, Бэтмен или Супермен?

Стырский так озадачился, что забыл всемирное наследие взорвать, погрузился в глубокую думу. А как художник мыслит? Известно, в образах! Один комикс нарисовал – только еще больше вопросов возникло. Следующий – ближе к ответу, но тут еще Джокер как-то сам пририсовался. И пошла мысль! В месяц по три толстых комикса выпускал, к восторгу населения. Но до ответа дойти не успел – прямо над рисунком почил. В день его кончины все его комиксы замироточили. И тут себе верен остался!

Авве Тринидаду не было особой нужды спасаться, так как он был девственник в пятом поколении и мог особенно не рваться. Но ревность в нем кипела о стяжании глубин и высот.

Первую ступень спасения осваивал долго: ездил в троллейбусе без билета в надежде на поругание и каждый день прирастал духовно! Так надоел контролерам, что уже и замечать его устали, а он все лезет:

– Вы у меня проверить забыли!

Принимал поношения с радостью и сделался наставником многих. Целое движение открыл, школу после себя оставил. Из многолетнего опыта издал книгу «О пользе вреда». Там много всяких духовных упражнений описано. Например, как полезно перебегать дорогу перед автобусами, глушить машину на перекрестке, выгуливать собаку на детской площадке, ездить в наушниках на велосипеде. Но это все для новоначальных.

Чтобы стяжать настоящее уничижение, понуждал себя взятки брать и писал доносы с сокрушением, и все не из злобы, но исключительно чтобы славы от человек избегнуть. Ведь подлинная злоба бескорыстия требует. Как в «Книге тайн и запретов» сказано: «Аще кто зло из корысти творит, гореть тому в геенне огненной; мужи же и жены, ради спасения бескорыстно злу предавшиеся, увязаны будут венцами» (66:67).

Наконец захотел узнать свою степень славы и капкан на ангела поставил, чтобы выведать, в какую меру вошел. И было сказано:

– Еще не до крови ты подвизался, паразит такой! Мать Хиросима из Лернейского монастыря впереди тебя идет.

Пошел авва в Лернейскую обитель с матерью Хиросимой смирением меряться. А той не до состязаний: по случаю праздника травила сестер слезоточивым газом, но в духе кротости и с глубоким сочувствием. У Тринидада и руки опустились. Ушел посрамленным. Куда ему такую меру подъять!

А Хиросима в заботе о сестрах тоже книгу аскетических экспериментов оставила, «Душевредность пользы» называется. Правда, не все одобрили. Вот авва Аргамедонт по прочтении много жестов мирских делал и наконец изрек: «Женский монастырь – рассадник бандитизма!» Но кто мы такие, чтобы о духовном судить?

Сейчас даже не верится, сколько к авве Горгию послушников поступало. Обещал в три месяца полное спасение, потому народ и устремлялся на время каникул духовно возрасти. Техника простая, но жесткая, полного отсечения помыслов требует.

– Авва Горгий, а почему нечто есть, а не наоборот?

– Отсеки помысел!

– Стоит ли жизнь того, чтобы быть прожитой?

– Отсеки помысел!

– Можно ли быть счастливым и одиноким?

– Отсеки помысел!

– А почему вам все, а нам манная каша?

– Отсеки помысел!

Так в краткий срок послушник и спасался. А на самом деле превращался в бездумный арбуз, потому что Горгий вовсе был и не авва, а известный злодей по кличке Полумерин, сколотивший себе богатство на контрабанде роялей. Но книга его «Опыт деятельного бездумия» внесена в реестр дуже-полезных книг, потому что там много раскрасок. Вот и авва Аргамедонт говаривал: «Меньше думаешь, чаще живешь!»

А летом так хочется упасть лицом в арбуз! Но как подумаешь, чей это может быть послушник. И молча жуешь, соблюдая приличия.

Авва Ной был настолько святой, что в его присутствии все зевать начинали. Даже интеллигенция удержаться не могла. Вот не хочешь, а зеваешь во весь рот – такая сила была в человеке! Проповедь выйдет говорить, а народ весь дружно зевает, аж рты рвутся. Триста человек, и у всех рот не закрывается, стоят стозевые, как кукушата в гнезде! И авва вместе с ними зевать принимается. Полчаса так прозевают совокупно да и домой идут, получив великую пользу. Он даже и книг не писал, как всем старцам положено. Выпустил только двухтомник душеполезных восклицаний. Называется «Звуки. Из неизданного».

«Книга тайн и запретов» учит духовному различению всяких родов пищи. Без дара различения можно ведь все спасение запустить! В некоторых блюдах сокрыты такие козни, что берегись! Например, о манной каше даже и старцы не знали, как она опасна, пока не было получено посмертных вещаний: на дне ада есть такие вместилища, где самых лютых грешников пытают манкой с комочками и киселем со спублами. Старец, который об этой ужасной тайне вещал, настолько был потрясен, что второй раз умер. Не зря ведь авва Аргамедонт говорил: «Манная каша есть блевотина дьявола!»

На втором месте по коварству стоят компот из мухофруктов, самодвижная вермишель и пироги-самоеды. Пироги сюда внесены, потому что они пробовать не даются – сами себя вперед умудряются пожрать. Есть которые их защищают, будто все дело в квантовых дрожжах, но старцам-то виднее.

Надо еще упомянуть свинину по-гадарински, но вообще старцы установили, что все вегетарианцы в преисподней особым мукам преданы. Об этом тоже были видения. Одного веганского графа видели, пред которым обиженная курица стоит с вечным укором:

– Почто жизнь мою смысла лишил? Почто смерть мою обессмыслил?

А перед другими поросенки возвышаются со слезой в глазах, ведь для всякой уважающей себя хрюхи вершина карьеры – попасть на стол к хорошему человеку. Они от этого в райских кущах радуются:

– Привет! Меня философ Кант съел!

– А мне поэт Бродский симпатизировал!

И нежатся в лучах райского солнышка!

А ту абрикосину, которой Дени Дидро подавился, предали адским мукам во измождение плоти. Ел бы курицу, еще бы с десяток книг написал, а так даже и гильотину ни разу не увидел! Абрикосы коварны! Равно и брокколи!

Однако есть такие вещи, что ведут только к духовному преуспеянию. Например, чипсы и кола, как одному духовному светилу было открыто, весьма способствуют спасению. Даже святым временами хочется какой-нибудь гадости. И в этом ничто с мороженым не сравнится!

Но на первом месте старцами поставлена сметана, потому что с ней можно даже целлофановые пакеты есть. А полумидоры – помидоры со сметаной – всеми старцами прославлены! Оттого авва Аргамедонт и учит: «Сметана примиряет нас с действительностью!»

Известный богослов Маша Чехов больше всего на свете любила паламизм и текилу. Свою первую статью написала помадой на коробке из-под пиццы, а уж потом все никак остановиться не могла. Каждый месяц защищала какую-нибудь диссертацию и докладывалась на всех конференциях. Себя не щадила, только бы меньше было в теологии мужского шовинизма. А между делом спасала китов, освобождала Тибет и раздавала полезные брошюры пингвинам. Совсем извелась от такой активности. Но кто-то же должен! Напряжения не вынесла и начала хлестать горькую. Про нее и фильм сняли автобиографический. Ну вы видели! «Пила» называется.

А матушка Абэба всю силу растратила на борьбу с новогодними елками и монументами вождей. Елки нещадно жгла, как языческое нововведение, а памятникам отпиливала носы по причине их несносности.

Митрополит Ферапонт (Вземляй) спать не мог, так любил изящную словесность. Прославился своей диссертацией «Тургенев и мумуфикация русской литературы», но всемирную славу обрел семитомным исследованием «Топорная работа. К эволюции Родиона Раскольникова». Потом случайно набрел на Гуссерля и из упертости перечитал его ровно сто раз, обобщив свой опыт в работах «Невозможность понимания. Введение в герменевтическую экзегезу» и «Напыщенный феномен. Убей в себе Мариона». На смертном одре впал в отчаяние и издал опус «Метафизика зла», где, не стесняясь в выражениях, рассказал, что он о философии думает.

А вот архиепископ Никодим (Многократный) весь талант на борьбу спустил. Требовал переставить буквы в алфавите, поскольку нынешний порядок способствует секуляризации и проповеди нечестия, а некоторые буквы и вовсе отменить надо как оскорбляющие целомудрие. Такую работу развернул, что в собственном епархиальном городе Тленинграде провел ревизию библиотек, а в Смердянске и вовсе две недели жег книги с соблазнительными буквами.

Владыка Исидор (Хотяй) поспокойнее был. Открыл для науки послание к филистимлянам и сам же его на все языки перевел и в двенадцати томах истолковал. Однако имел склонность к библейской реконструкции и изнурял население смелыми замыслами: то двенадцать камней в реку закатывали, то скалы елеем мазали, то граждан в китов запихивали. А раз в пять лет проводил реконструкцию сокрушения стен Иерихонских во всех подробностях и с трубами. По этой причине часто переводился на новые, еще сохранившиеся кафедры.

В Дутове тоже владыка был небывалой активности. Требовал официально ввести в русский язык причастия будущего времени и назвать их эсхатологическими причастиями совершенного вида, ради чего привязывал себя к фонарным столбам и голодал. Какой-то старичок ему из жалости трубу подарил и тем спас от угрожающего активизма. Теперь угомонился, всю страсть в трубу перевел и преподает в Пулковской консерватории.

Больше всех утрудился авва Вискарион. Сперва призывал к всесоюзному покаянию и сумел взволновать многие города и области. Для вразумления был отправлен с миссией на Марс, открыл там множество скитов и небольшую часовню на Луне, куда теперь большое паломничество. Потом побывал на Афоне, был потрясен обилием клопов, которые там от древности обитают, и как великую святыню стал разносить благословение Святой Горы по всем монастырям и женским обителям. Ради этого бросил спать, есть, а все идет и идет вперед, в трудах и бдениях, к успеху и славе.

Один только авва Аргамедонт к успеху не зовет, а все приговаривает: «Лучше согрешить ленью, чем дурью».

Мирской поэт Пушкин совсем фантазии не имел, все сюжеты беспардонно заимствовал, а временами и воровал: то у старушек подслушает, то у старцев подсмотрит.

Авва Транквилл был самым грешным человеком на земле. К этому он долго шел. Такая добродетель требует не только пота и крови ближнего, но и зверского смирения. Допустим, не хочешь ты жену бить, но тогда как ты смеешь, не опуская глаз, назвать себя настоящим грешником? А если не грешник, чего в церковь ходишь? Значит, христианин только по имени! А где дела?

Достичь вершин в этом падении не так уж и просто, а первым грешником могут себя назвать лишь единицы, если не нули. Только выйдешь на финишную прямую, тут же какой-нибудь проныра вперед тебя вырвется.

Пятьдесят лет Транквилл к совершенной греховности шел, чтобы полное спасение стяжать. Борьба кипела нешуточная. Многим пришлось пожертвовать, на многих дерзновенно замахнуться. От старца ему умная книга досталась с грехометром, и по всему выходило, что именно ему надлежит стать первым грешником, но тут какой-то старикашка появился из бывших и Транквилла опередил. Пришлось этого деда поприжать и организовать мученическую кончину, что послужило ему хорошим уроком.

И кажется, можно бы и самому почить во славе, да откуда-то продюсер вынырнул заморский и был признан наигрешнейшим. Авва и за него взялся и с большим усердием искоренил, чтобы впредь помнил, кому дорогу переходить. Наконец выдохнул, в грехометр заглянул, а тот ему:

Подумайте! На минуту нельзя отлучиться! Пошел к этому грешнику-самозванцу и яблоко ему скормил с редкими ядами. Уж теперь-то авва мог со спокойной совестью называть себя первым грешником.

На что только ради духовного преуспеяния не пойдешь! И новоначальным наука:

– Грешник?

– Да.

– Докажи!

Когда свет отключили, стали у аввы Аргамедонта сливы киснуть с абрикосами. Чтобы добро не пропадало, поставил на плиту кастрюльку и все туда погрузил, компот варить. А сам думал на огород идти баклажаны посмотреть. Да разве дадут? Разнеслось в воздухе благоухание и душеспасительные дымы: святители явились с ангелами из мира радости и покоя. У Аргамедонта аж ведро из рук выпало: «Вот ведь напасть! Раньше раз в день являлись, а теперь уже и по два, по три раза, а то и ночью! И все разные!»

Авва человек был деликатный. Гостям табуретки предложил, а херувимам корм в блюдца подсыпал из вежливости – гости все-таки!

– Ну. как там. в целом.

– Да ничего. Блаженствуем.

– А что у вас с погодой?

– Солнечно. Без осадков.

– А у нас так дожди уже неделю. Боюсь, пропадут мои помидоры. Некоторые чернеть начали. Я аджики хотел наделать. Вот попробуйте. Сахара четыре ложки кладу. Чувствуется?

– Какая аджика у вас светленькая! Можно я еще положу?

– Конечно! Я вам и баночку с собой заверну. Так и поговорили.

Херувимы подхватились, все прощаются, один святитель даже слезу пустил.

А у Аргамедонта чуть компот не выкипел. Успел спасти. Налил чашечку и пирожок с корицей порезал, сливочного масла кусочек и сыра – ой, вкусно! Сел было перекусить – опять ангельское пение. Хорошо, что стол накрыт! Только опять новые какие-то и все такие торжественные, нимбы чистотой сияют.

– Ну… Как вы сами?

– Все хорошо весьма! Вернее, зело.

– А у меня, знаете, пирог свежайший. Нет, вы не отказывайтесь! Удивительный пирог вышел! Вы лучше сюда пересядьте от сквозняка на подушечку. Это ничего, ничего, кошки, знаете, у меня тут обычно спят, вот я и не убираю. Нет, нет! Только с маслом! Как же можно без масла? Зачем тогда и жить? И варенье сверху кладите, не стесняйтесь. А я вам не показывал одеяло стеганое? Ой, слушайте, с весны шью! Я ведь никогда и не пробовал, а вот думаю: неужели не получится? Нет, это синтепон – даже и не знаю, как это пишется, но теплый и, знаете, совсем не давит. Так под ним спится хорошо!

Пирогами угощаются и беседы ведут. Вернее, старец разговор поддерживает, а святители все больше молчат и величественно кивают.

Как-то Аргамедонт на прощанье одного херувима из видения выдернул:

– Вы всё ко мне ходите, а никаких откровений не даете. Может, что не так?

– Это ведь не для тебя откровение, а для святителей. Господь их за наставлением посылает, чтобы мудрости у тебя набрались. У нас в раю все так торжественно, что среди святых эпидемия началась. Засахариваются. Сидит себе святитель, плоды райские вкушает в блаженстве, и не заметишь, как сахаром схватится. Райская оторопь. Чисто земное заболевание. И как его в рай занесли? Да и вообще, со святыми хлопот не оберешься. Только у тебя душу и отводим!

Авва Евельмеродах не торопился спасаться:

– Чего мне рваться? Имя у меня и так звучное, у всякого уважение вызовет.

Но в среду встретил старца Адонисека и призадумался, можно ли только на имя уповать. А потому развил небывалую активность, чтобы нечто полезное совершить и имя свое доброе в истории оставить.

Был он семи пятниц во лбу, а потому начал с неслыханного: изобрел единственные в мире немые часы и начал распространять. Вещь броская, запоминающаяся: огромный глаз, который часы не отбивает, а вымаргивает, а по бодрости зрачка можно определить, когда дело к вечеру идет. Глубокий душеспасительный смысл был в них заложен, но население не приняло, потому что будильника нет и дети пугаются.

Взялся было целебные воды раздавать повсюду. Открыл линию «Водица из копытца», но народ не принял по причине отсталости.

Пошел в похоронный бизнес, чтобы правильный духовный взгляд на смерть насаждать. Хорошо шли гробы на вырост. Опять же и акции у них были успешные. Все ведь помнят: «Гробы повапленные! Собери пять крышечек – выиграй поездку в Прагу!» Но на этом и прогорел и немало приличных гробов угробил.

После таких неудач оставалось только в науку идти. Защитил диссертацию об органах зрения у пиявок, но современники оценить еще не готовы.

Пришлось в инженеры податься. Мост сконструировал полезный и долгожданный. На открытие семь патриархов приехали и говорили речи, изданные отдельным томом. А в благодарность весь тракт в честь аввы-инженера назвали. Ведь редко кто из старцев о мостах печется, а тут настоящий конструктор.

Почил во славе и за успехи был сразу отправлен в райские обители. Так бы и блаженствовал в кущах, да мост из-за какой-то ошибки через пятьдесят лет рухнул неожиданно, раздавив самосвал, который скрипки Страдивари перевозил. За это авву Евельмеродаха в ад перевели, а имя просили забыть.

Зато пятьдесят лет в раю как человек пожил!

Авва Маргадон очень боялся ядерной войны, а потому копал себе в святых горах пещеры и убежища. Тридцать лет недра грыз, не покладая рук, но прогресс тоже на месте не стоял и наплодил таких ракет, что мама дорогая! – никаких бункеров не напасешься! Авва от безысходности решил руки на себя наложить, чтобы смерти избегнуть. Но руки от копанья так болели, что никак не накладывались. Тогда же в «Книге тайн и запретов» вычитал: «Вешаться не умеешь – молись» (2:17).

Забрался в глубины и давай вопиять. Шум в пещерах такой устроил, что думали, не иначе враги напали. Сейсмические датчики включились и напустили ядерных ракет во все стороны, какие только были. Народ в панике бегает! Правительства бумаги жгут! Актеры в схиму стригутся! Монахи напоследок женятся! Инопланетяне в панике в другие измерения перепонки рвут! А Маргадон небо молитвой сотрясает, аж ангелам тошно!

И надо бы уже всем погибнуть, а ракеты никак не падают. Народ и прощаться устал, все на часы нервно косятся. Куда делись – никто не знает! Выпустить выпустили, а последствий никаких. Конечно, кого надо сразу посадили, и много было громких разоблачений. А у Маргадона последний смысл жизни пропал, потому что бояться больше нечего, а без страха какая жизнь? Плюнь и разотри, тоска зеленая! Не боялся, так вроде не жил.

Опять в пещеры забрался, от ангелов ответа требует, куда ракеты девали. Снова вопиял, но скромно, все больше в рыданиях содрогался. Вняли ему бесплотные и откровение принесли: все бомбы срочно отправили в прошлое, потому что на другое у них фантазии ангельской не хватило.

– Зачем прошлое? Какое прошлое?

– Про динозавров слыхал?

– Как же. В детстве даже увлекался и модели лепил.

– А из-за чего вымерли, знаешь?

– Ледники?

– Какое там! Ты же их и угробил! А? Не веришь? Мы все бомбы на них сбросили. А куда их было тащить? В Гоби? Ни одна тварь не выжила! Разве не ты просил?

И появился у аввы Маргадона смысл жизни. Смерть безобидных динозавриков он себе никак простить не мог. Обложился веригами, пеплом обсыпался и ходил по музеям с останками древних ящеров и каялся пред ними в слезах.

– Люди! Простите! Это ж все я!

И такая это вина чудесная, что не стыдно и людям рассказать. Потому что ничто так жизнь не украшает, как страшная и красивая провинность перед человечеством. А если это еще и миленькие динозавры, безвинно убиенные, только позавидовать остается.

Авва Мартын был праведник хоть куда – и самому приятно, и перед людьми не стыдно. Но временами накатывала на него такая тоска, что хоть вой. Солнце выцветает, радость захлебывается, все ароматы мира тонут в небытии.

Ничего никогда не было!

Ничего!

Никогда!

Но даже в такие минуты авва святости не оставлял и продолжал исцелять, воскрешать и пророчествовать. Кажется, все по-прежнему, но ангелы уже знают, стараются летать на цыпочках, и малышей-херувимов одергивают:

– Тише шуми! У старца плановая депрессия!

Исцелит Мартын слепого. Люди благодарят, шоколадки торжественно вручают, обещают поминать. Старец добротой сияет, благословляет стыдливо, а про себя думает: «Ну кто так исцеляет? Что это со мной? Зрение вернул не полностью, в левом глазу будет помутнение хрусталика, лет через двадцать придется оперировать. Чем я занимаюсь? Зачем я обманываю людей? Я просто старый лживый бродяга!»

Воскресит кого-нибудь из мертвых – родители ликуют, жена плачет, наследники мстительно переглядываются. Кажется, хорошо ведь, чудесно, радость такая! Вот и старец такой кроткий, такой светлый! А он хоть и улыбается, себя изнутри распекает: «Чем я занимаюсь? Боже мой, почему бы мне просто не уйти куда-нибудь в тайгу или таксистом пойти работать – польза все-таки! Он же через пятнадцать лет опять умрет! Я его уже четвертый раз воскрешаю и вот, пожалуйста, – недовоскресил, выходит, недовымолил! Занимаю чье-то место, не иначе! Все не так! Все пусто, грязно, сыро! Господи, куда мне спрятаться от этого?»

Людям отулыбается, а в келью зайдет – валится на пол и лежит покойником. И заплакал бы, завыл в голос, а слез нет, и стон в груди глохнет, будто мир укутали в глухую душную шубу. Сколько раз порывался уйти, сбежать, схорониться, да ангелы ключи прятали, а один впечатлительный херувим и ножи из дома уносил – пусть старец перемучается, переждет, ведь все успокоится, отступит эта беда, отойдет. Мартын думал, что его демоны душат, а просто у него в организме йода не хватало. Такое и со святыми случается! Ведь даже малыши-херувимы знают: большая мука бывает перед большой радостью.

Все наладится! Все будет хорошо!

Средневековый философ Авек Плезирский оставил множество трудов по астрономии, метафизике, политике, кулинарии, геодезии и картографии. Но в историю он вошел фразой, которую заставляют учить наизусть каждого студента-философа: «Nihil est in fatu quod non prius fuerit in desiderio», что в переводе значит: «Нет ничего в судьбе, чего прежде не было бы в желании». Другими словами, хочешь понять подлинные мотивы и желания человека, смотри на итог его жизни: к чему пришел, того и желал на самом деле.

Допустим, у вас диабет и сладкого нельзя. Вы усердно лечитесь, прячете торты, делаете уколы, выезжаете на воды для марсианских диет. Все вам сочувствуют, хотят бескорыстно помочь и обвиняют поджелудочную железу, экологию и наследственность. А в действительности вы глубоко и бессознательно ненавидите сладкое, вам противно даже жить с пирожными на одной планете. Но чтобы никого не обидеть, придумали себе диабет – изысканное прикрытие извращенному вкусу! Хотя чего скрывать? Все мы люди. С людьми случается всякое. А то, что мы обуреваемы самыми невероятными желаниями, никому доказывать не приходится.

Например, один австрийский художник с детства мечтал умереть с любимой женщиной в один день под обломками рухнувшей империи. Была у человека такая тайная фантазия. Согласитесь, красиво! Но дорого. Желание было такой силы и напряжения, что он десятилетиями пробирался навстречу мечте: вступил в сомнительную партию, загремел в тюрьму, возглавил правительство и развязал войну с одной непредсказуемой страной, попутно загубив миллионы жизней, но к мечте своей пришел, пусть и не самым понятным способом.

Сложность в том, что не с каждым можно поделиться. Вот президент Кеннеди всю жизнь просто грезил погибнуть на глазах у всей земли. Кому из нас такое не приходило в голову? Но мы люди слабохарактерные и легко отступаем. Тут важна сила желания. Но разве кому о такой страсти расскажешь? Подойдет, бывало, Кеннеди к Жаклин и скажет:

– Послушай-ка, дорогая… давно хотел тебе рассказать… Впрочем, потом.

Так и не открылся. Мечта требует одиночества. А вывод из всего этого один – экономия.

Допустим, хотите вы на диване лежать, отвернувшись к стенке, и оплакивать свою загубленную жизнь. Желание почтенное. Каждый второй этой страстью охвачен. Однако следует быть настороже, потому что ваш изворотливый ум, ненавистный к здоровой решительности, заставит вас стать на скользкий путь самореализации. И начнется: прилежный школьник поступает в университет, защищает диссертацию, тонет во всяких активностях для упоминания в резюме, получает престижную работу, с которой его с треском и беспардонно увольняют. У вас депрессия, пустой кошелек, расстроенная помолвка и позор всей семьи! И все это только ради исполнения прихотливой и долгосрочной мечты – лежать на диване, проклиная жизнь свою. Почему бы сразу не улечься на диван, исполнив свое астрологическое предназначение?

Вот поэтому авва Аргамедонт и повторяет: «Из двух зол выбирай лучшее».

«Всё тлен!» – думала Золушка, глядя, как Принц тоже превращается в тыкву.

«Всё тлен!» – сказал Петя Крейдерман, поглаживая свой новенький «Майбах».

«Всё тлен!» – повторял он вечером, погружаясь в бассейн с шампанским.

«Всё тлен!» – шептал доктор Зорькин, услыхав в коридоре шаги коллекторов.

«Всё тлен!» – утешала себя певица Свербицкая, пытаясь полностью отразиться в зеркале.

«Всё! Тлен!» – подытожил художник Сытин, прочитав диагноз.

«Всё тлен!» – осенило философа Зыгмонта после защиты диссертации.

«От тлена слышу!» – огрызнулась диссертация, засыпая на полке.

«Тлен тленом вышибают!» – возгласил авва Авксентий, молитвенно подсаживаясь к чудесному шоколадному торту с пломбиром.

Все сгорит в огне апокалипсиса! Не пропадать же торту!

Все у отца Рефидима было благополучно. Но нет в мире совершенства – не спал по ночам! И сон был, и здоровье, а заснуть боялся. Кофе бидонами пьет, в бодрых чаях полощется, только бы не заснуть. И кому признаться – не поверят! Во сне к нему препротивная ведьма являлась и терзала с холодной изобретательностью. То крокодилов напустит, то склизких гадюк и саблезубых пиявок. Земля проваливается, магма хлещет фонтанами, зверовидные птицы клюют и загоняют в плотоядную кукурузу – и за всем этим злодейский хохот и безумный блеск мстительных глаз.

Рефидим проснется в ужасе, плачет, маму зовет, медвежонка крепче прижимает. Так все явственно и жутко! На молитву станет, воды святой хлебнет и подушку покропит, а ведьма из святой банки выглядывает и брызжет ядовитой слюной:

– Ты думал – проснулся? А вот попробуй!

И острыми кинжалами сверкают пыточные утюги.

Братия все думала, что Рефидим аскет и постник и сохнет от молитвы и покаяния. А кому о таких ужасах расскажешь? Скрывал, дело понятное.

Как-то снова задремал, а ведьма ему петлю на шею с желчным хихиканьем вяжет и тащит в омут. Вода вокруг мутная, свет пропал, захлебывается. Ну, думает, все равно помирать, так хоть старой кошелке глаз выбью. Размахнулся, сколько стихия позволила, и врезал по мерзкой харе.

Ведьма растерялась – ухо вспухло, глаз на щеке висит, раздулся и обратно не втягивается. А Рефидим словно ожил:

– А ведь это здорово – морды бить! Чего это я раньше не пробовал?

Во вкус вошел, остановиться не может – все равно ведь подохну, чего бояться! Давай гнусную колотить чем попало. И утюгами ее жег, и в мясорубке два раза пропустил. К стулу привязывал крепко и дом за собой поджигал, уходя в ночь под джазовые аккорды.

Только ведь это ведьма. Ее сколько ни губи, она опять восстанавливается. Из мясорубки как-то собралась, после утюгов залаталась, даже питон и тот ее выплюнул, хоть и не всю. А Рефидим лупит ее почем зря, аж руки синие.

Ведьма сначала хихикала, а потом молча страдала с хриплой одышкой и как-то даже притомилась. Да и Рефидим устал порядком. Решил проснуться, чтоб отдохнуть и сил набраться. Напоследок ухо злобной оторвал и попрощался галантно.

Проснулся отдохнувшим и полным сил. Даже зарядку сделал. А потом целый день обдумывал, что бы еще с ней такого сотворить.

Братия старца не узнает: поправляться начал, спокойный ходит, улыбается, некоторые заметили, что он в душе петь стал, чего за ним не водилось. А временами мечтательная улыбка на лице растекается. Думали, умилился человек от святых книг. А это он новую пытку для колдуньи выдумывает.

Убить ее окончательно не получилось. Все-таки чародейка! Но напугал он ее изрядно, да так, что и вовсе сниться перестала. Махнула на него рукой, поминай как звали! Он ей на прощанье ухо вернул – как-никак дама! Теперь его больше зомби во сне пугают и звезды экрана. И не сходит умиление с лица старца!

Обычно желание повеситься приходило инженеру Гольтисону во время прогноза погоды. И в этом была его главная странность. Все нормальные люди о веревке думают, просматривая выпуск новостей, но именно волнения воздушных масс почему-то пробуждали в инженере смелые желания. Вот и сегодня, узнав, что сорокаградусная жара будет только усиливаться, Гольтисон томно зевнул и обронил рассеянно:

– Пойти, что ли, повеситься?

И через минуту уже висел на люстре. Но не его это был день! Как учит «Книга тайн и запретов»: «Идешь вешаться – перечитай гороскоп» (75:12). Веревка-то была привезена из святых мест и освящена на всех мощах, а потому инженер Гольтисон немедленно получил исцеление и воскрес, вися на люстре, но, согласно закону гравитации, снова погиб лютой смертью, но восстал из мертвых, ободряемый святыней. Гравитация не сдавалась и снова убила беднягу, но святыньки отстояли покойника. И опять мирские законы восторжествовали, но получили отпор из цитадели спасения. Одним словом, происходил спор науки и религии. Только инженер затосковал еще больше:

– Господи! Да когда же это кончится? Дайте сдохнуть по-человечески!

И с этими словами вылетел в окно. Тринадцатый этаж – это вам не шутки, разбился будь здоров! Народ собрался, жалеет. По случаю одна богомольная старушка проходила и так прониклась, что молитвой воскресила несчастненького. Инженер огляделся:

– О нет! Опять!

И стремглав бросился бежать. В себя пришел только на дороге и кинулся под огромный самосвал. Что было! Страшно описать! Руки-ноги разбросало во все стороны. Водитель горюет, мужики шапки поснимали, президентский вертолет в скорби над дорогой завис. А самосвал-то не простой! Он в патриархию богомольную землицу вез из святых канавок. Собрали горемычного, как умели, землицей присыпали, а он возьми да и очнись. Всем радость, а ему слезы. Бывает же такое! Думали, расстроился, что руки ему в спешке местами перепутали, а он только отворачивается и горько всхлипывает.

Так религия во всем победила науку. Законы обращены вспять, и водородная бомба после освящения взрывается бабочками и конфетками. А кто сомневается, пусть только попробует повеситься! Сообщите адрес! Богомольные старушки не дремлют!

Долгое время думали, что доремурский зайцелев – это такой зверь редкий. В английском бестиарии ему отведена большая глава, и все видели портрет. Но это же католики! Откуда им знать, что это вовсе и не зверь, а самая настоящая трава, редкая и целебная, на которой гадают, кем кто был в прошлой жизни.

Во второе полнолуние весеннего месяца нисана, когда луна будет в самом зените, должны эту траву собрать бразильские девственницы с пением особых стихов из Вергилия, а потом полтора года следует сушить ее в подвалах Венеромилосского монастыря. Заваривать в первую седмицу поста и пить на ночь, ожидая откровения.

Только благодаря траве игуменья Фавмазия узнала, что была в прошлой жизни Гитлером, после чего постриглась в схиму и в затворе оплакивала свое падение. Хотя это не первая игуменья, которая открыла в себе Гитлера, и есть сомнения и в качестве собранной травы, и в намерениях келейниц. Вкусив таинственной травы, старец Псевдодионисий вспомнил, что умер известным фабрикантом, и потребовал свои владения обратно, приумножив не только себя, но и веру.

Однако настоящие откровения ждут тех, кто в прошлой жизни был литературным персонажем, ведь они тоже мрут, но оригинальным образом. Например, Катерина, бросившись в реку, вылетела из драмы «Гроза» в реальный водоем, но не сразу, а через годы полета, и она успела не только покаяться, вымолить прощение и совершить чудеса, но познакомилась с одним утопленником-американцем по имени Мартин Иден, и у них была крепкая и дружная семья. Только не ищите Мартина рядом с благоверной супругой на иконе Катерины-утопленницы. Был он не нашей веры.

Авва Аргамедонт это называет «онтологической пропастью», потому что пропасть персонажей помирать вываливаются в наш мир, вот и находят неожиданно то старуху-процентщицу с убитой племянницей в современной питерской квартире, то толстовская лошадь вывалится на трассу, то даму в старомодных одежках на рельсах освидетельствуют. Ученые давно бьются над загадкой: у нас столько народу не живет, сколько умирает! Статистика теряется в догадках, а ответ на поверхности лежит: помирать все сюда идут, в наш мир, а живут там! Вот ведь!

Но это многое объясняет. Вот над митрополитом Кальпурнием все смеялись, что он такой толстый, даже обращались «ваше многоутробие», а он был добряк и хохотун, и только чудесная трава открыла, что в прошлой жизни был он Карлсоном.

– Да, Карлсон тоже умер! И не надо плакать, такова жизнь!

Слышали, профессор Тэмбель недавно в монахи постригся? Умница и большого сердца человек! Блестяще защитил диссертацию по амазонским крокодилам, и тут – в монастырь. Как такое может быть? Если бы не трава, так бы и не узнали. В прошлой жизни был Чебурашкой, потому и не женился. Вы себе можете представить Чебурашку женатым?

Прошлые жизни многое объяснить могут. А потому популярность травы растет. Можем выслать. Пишите адрес: Москва, Малонужднинский переулок, дом 5. Спросить Фиму.

Когда на Руси всех к вере привели, просветители призадумались – сердце озябло и ноги задрожали! – некого стало миссией охватывать, последнего атеиста изловили и так прижали фактами, что он сразу в схиму постригся. И внутренняя миссия исчерпалась, и внешняя иссякла. Так бы и перевелись миссионеры, если бы авва Власий не открыл новые горизонты.

Начинал трудно. С детства мечтал в миссионеры пойти, да разве пробьешься! Брать не хотели, куда ни ходил. То ли потому что из простой семьи, то ли по причине маленького роста, а может, и вовсе из-за того, что был он глухонемой, – теперь уже не важно. Весь свой просветительский жар направил на кота Сигизмунда и в малое время на путь благочестия поставил, так что кот был у него вроде секретаря и крестился перед трапезой истово. Поскольку разговаривать его старец не смог обучить, кот общался, наступая лапами на буквы. Умел даже Бродского таким образом декламировать с особой выразительностью. Углубляясь в аскезу, достиг больших высот и славился прозорливостью. Все пророчества у Сигизмунда сбывались, хотя многие его прозрений не признавали, потому что кот предсказывал цитатами из Штирлица. Только ангельский образ принимать не хотел. Видел в этом нечто оскорбительное. Старец за свою миссию среди кота прозван котологом, за то что зверя в словесное состояние привел, сам его не имея. На иконе вместе стоят – кроткий старец и кот-прозорливец.

Авва Гекатомб еще дальше пошел и дерзнул просвещать диких бобров. Развелось их невозможно сколько, а убивать нельзя – посадят. Оставалось только одно – в веру обратить, что с ними еще делать? Десять лет старец в доверие втирался, деревья рядом грыз и келью в болоте строил. Звериного образа не так легко достичь, если из благих побуждений. Из ревности в просвещении даже хвост себе отрастил, а это требует напряжения! Изучил и мораль, и повадки, составил словарь, а в журнале «Охота до рыболовства» печатал исследования о проторелигии бобров и космологических представлениях. За статью о названиях созвездий на языке белорусских бобров получил премию, но забирать не стал, потому что в это время звери совсем его за своего приняли и прониклись уважением. Приохотил к музыке, литературе; но особенно у них в почете этическая мысль, так авва обогатил их речь терминами «боброта», «бобродетель», «бобромудрие». Тут они дальше нашего шагнули, и теперь ни одна конференция по этике без бобров не обходится. А логическими исследованиями больше пингвины занимаются. Их авва Клеомброт к этому деланию приобщил.

Однако настоящий прорыв в деле миссии совершил старец Флогистон, отдав свою жизнь просвещению зомби. В детстве он стал заложником расовых предрассудков. Взрослые внушали, будто зомби ему зла хотят и ночью под кроватью прячутся, чтобы за ногу цапнуть, так что авва годами с кровати не слазил, а когда рискнул, действительно был схвачен руками мертвецов и побежал, оторвав истлевшие цепкие конечности. Тут и наступило просветление: идешь по улице, здоров и невредим, а у тебя на ногах чужие руки болтаются, то есть кого-то оставил совсем без рук! И такой его стыд взял, что стал он к зомби присматриваться, а порой и подкармливать. Люди как люди! Со своими проблемами, тревогами и комплексами! А если им в рот теннисный мячик класть, они тогда и вовсе не опасны, скорее даже беззащитны, ранимы и впечатлительны. Плюс постоянные проблемы с кожей и запахи. Так авва стал великим примирителем и многим зомби помог социализироваться и свое место в жизни найти. Обучал полезным ремеслам и искусствам. А скольких в люди вывел! В наше время ведь никто и не удивляется, если у него начальник – зомби. Но ведь так было не всегда.

Да, большая работа проделана. Длинный путь пройден!

Если бы не бухгалтер Зорькин, так бы и не узнали великую тайну. Это ведь он, неспокойный человек, когда опись проводил, стал ко всем приставать:

– А почему это у нас в мощах святого Георгина две левых десницы и акулий зуб?

Взялись сверять – и правда: и зуб, и десницы, и нетленная мышь, которая в описи не значилась. Обратились к божественным книгам и прозорливым иерархам, и тут выяснилось такое, что мамки-голубки! Оказывается, святой Георгин был единственным угодником, которому разрешили реинкарнацию. Все люди как люди – помер и дух вон, а Георгин такие высоты стяжал, что пришлось позволить.

Был он и мышью неоднократно, и комаром-постником, и даже милующим крокодилом, но начинал как птеродактиль: прикрыл мужественно своим телом население от падающей скалы. Тогда мощей добыть не удалось, но в камне себя запечатлел. Потом как милосердный мамонт вынес на собственных руках кормящую мать из горящей избы. Обгорел страшно, добровольно приняв страдания, чем заслужил право в человека вселиться, и в этом он себе равных не знал. Что ни воплощение, то святость и мощи! Все святые давно в райских кущах почивают, а он, подвижник неутомимый, в дебелых телесах обретается, приумножая сонмы мощей. Поэтому в его гробницах то детские кости находят, то женские или, как в Вуснедуйском соборе, – три правых ноги различной расовой принадлежности. Ничего удивительного! Подвижник все-таки. И еще приумножатся, не сомневайтесь! Хотя, богомольные старушки будто слыхали, в последний раз старец для разнообразия вселился в концертный рояль, что засвидетельствовано от музыкантов, которые любят прикладываться в порыве благочестия. Один минус: по средам и пятницам дается играть только белыми. Все из глубокого благоговения.

Правда, обычные подвижники, однотелые, смотрят на эти кочевья с подозрением:

– Чтобы в одном старце несколько душ жило – это науке хорошо известно и даже удобно, но одна душа с целой кучей тел – это уж чистый экуменизм!

Только все это от зависти! Никого не слушайте!

Иерархи приумножение мощей одобряют, но роялем озадачены:

– Католический инструмент, масонский! Так мы и органы в церкви ставить начнем! Вот если бы арфа или барабан.

А народ Божий и роялю рад, и барабан объемлет с благодарностью, потому что в простоте спасаемся. Так что если встретится вам нетленная мышь или добродушнейший страус, кивните с почтением – не иначе старец опять за добычу мощей взялся!

Никогда не знаешь, каким тебе боком праведность выйдет. Вот авва Акрид преуспел в памяти смертной, но от нее же и пострадал. От привычки спать в гробах особую чувствительность к жидкостям приобрел: не дай Бог дождь – намокнет и набухнет, да так, что и в келлию не влезал, всей обителью впихивали. По рассеянности заночевал в сыром гробу, а наутро выбраться не смог, так во гробе и ходит на послушания, словно в киоте. А еще у него был патефон и ручная муха. Но разве это от смерти избавит?

Потому и явился преславный сонм гробоносных старцев, гробовещанная братия.

Идут гробы нарасхват! Молодые иноки, конечно, гробы на вырост берут, а бывалые подвижники со вкусом спасаются.

Про авву Игемона пишут, что первые годы он смирно в гробу лежал, а потом сдался помыслу: очень его смущало, что покоится в юдоли, словно дикий варвар, – хоть бы обои-то поклеить! Приглядел рисунок в цвет – хорошо на газету «Известия» берутся! А где обои, там и обе! От бабушки остался ранний Матисс – не пропадать же добру! – в гробу по стенам развесил – душа радуется! Хоть многие и кричали:

– Угробил Матисса!

Но как же он угробил, когда ради полотен даже окно в юдоли пробил – небольшое с белыми занавесками – и фикус Бенджамина завел для смягчения нравов. Тут у окна у него плиточка стояла и кофейник, тарелки над столом висели уютным строем, как раз напротив шкафчика, где он «Библиотеку всемирной литературы» хранил.

А как людей принимать, спрашивается? Пришлось потесниться и сделать во гробе приемную с маленькой прихожей – там у него келейник шубы принимал. Звонить три раза. А почту просто в гробовую щель запускали – такая была во всем скромность.

Чтобы плоть смирить, читал Канта, а от него, коварного, подхватил желание звезды созерцать. Пришлось в крышке гробовой балкон устроить с иноземной трубой. Ради этой затеи даже камин сломал и две антенны погнул, так к небу тянуло. А не будь гроба, разве вспомнил бы о высоком? Потому сонм подвижниками прирастает.

А старец Аргамедонт в простоте сердца гроб себе на Невском купил с видом на Елисеевский. Скромный такой, в один этаж, но со статуями и шторы вешать трудно – руки затекают.

– Славный у вас дворец, отче!

– Какой там дворец? Гроб и есть.

Иннокентий Колобков был обычным миллионером – нефть, яхты, бриллианты и прочие скучные глупости. Но временами, когда никого не надо было пугать и доказывать свою успешность, он разрешал себе мечтать о чем-нибудь настоящем:

– Вот бы сделать такую машину, чтобы можно было пересматривать свои любимые сны. Особенно тот, где мне подарили ручного крокодила и мы вместе гуляли по Москве, а мама все смеялась и была самой молодой мамой на свете. И чудесный сон, когда я летал над крышами и угощал грустных девушек шоколадками, а ветер так славно дул в лицо, и заводские трубы цеплялись за брюки и приветливо дымили.

А в это время в далеком Питере предавался мечтам самый необычный мечтатель. Маленький сфинкс на набережной всегда смотрелся величественно, потому что был хорошо воспитан. Но когда зрители расходились, он украдкой плакал и обещал себе, что в этом году обязательно уйдет на юг, ведь еще одной такой зимы ему не пережить. И он давно бы сбежал в жаркие страны, но один боялся, а среди статуй его поддержали только атланты из Эрмитажа, да и те под конец струсили. И за все века была только одна бедная старушка, которая в суровые зимы укутывала озябшего сфинкса в теплую шаль и отпаивала горячим молоком.

– Ведь есть же на свете место, где по-настоящему тепло! Я ведь что-то такое помню. Или это просто красивый сон?

А рыжая Раиса лениво смотрела на сфинкса и думала о сокровенном. Она мечтала о большом бабьем горе. Чтобы ее соблазнил какой-нибудь подлый и гнусный человек, погубил ее молодость и красоту, а потом беспардонно бросил. И вот – метель в лицо, а она в рваном платке плетется по сугробам и бессильно тащит санки с маленьким гробиком! Но лютые злодеи исправно обходили двухметровую Раису, а любящий муж вчера опять подарил ей новую шубу.

Жизнь полна разочарований!

Марусе доплачивали за то, чтобы она изображала эстонский акцент. Но изводило ее вовсе не это. Ее жизненные силы таяли от обязанности продавать мороженое в кубиках и пирамидках. Дети постоянно резались, но мужественно лизали. А все из-за аввы Киндина, который объявил войну соблазнам.

Известно, верующему положено постоянно соблазняться и впадать в искушение, но в последние времена люди отступят от благочестия, вот и взялся Киндин за округлости. И так ревностно взялся, что в тот же год детей обязали лепить снежных баб в тетраэдрах и играть в кубические снежки, и даже в росписях собора нимбы у святых поменяли на квадратные, потому что богомольными книгами доказано, сколько в окружностях соблазна. Есть разрешалось только квадратными ложками, а форму яблок и помидоров взялись исправить благочестивые мичуринцы.

Введены были треугольные колеса. Бильярд стал более продолжительным, а футбол более нервным. Особо ревностные требовали солнце объявить соблазнительным, но богословы из физиков доказали его неполную округлость, а потому внесли в список условно-соблазнительных вместе с дынями и кабачками.

И процвело благочестие, и можно бы и почить от трудов, но не такой был авва Киндин, чтобы бросать все на полдороге. Округлости победили, взялись за выпуклости – ведь в них самый соблазн коренится! Конечно, верующему положено возгревать дар соблазна, но тут авва многим дорогу перешел, потому что любовь к пирогам выходит не только боком!

Потому и был учрежден КОТТ – катакомбное общество тайных толстяков, куда Марусю приняли по факту присутствия наличия. Собирались тайно в подвале Большого театра, потому что главные заговорщики были из балерин, которые умело скрывали свою полноту, научившись все держать при себе. Первое время листовки сочиняли, а потом все больше чтобы тортов поесть и выпуклости расправить.

А Киндин в благовестии так разошелся, что обнародовал учение о спасительной плоскости, и особо ревностные в стяжании плоскости даже под каток ложились, стремясь сразу спасению приобщиться, а чтобы они потом по ветру не разлетались, их было решено трепетно собирать и переплетать в книги. Вот они все в библиотеке и оказались, а тут и Киндин усоп, подавившись коническим крыжовником.

Так и появилась традиция сорок дней танцевать по покойнику. Авва Аргамедонт находил ее крайне полезной и все приговаривал: «Отделяй мух от плевел!»

Покойный Аристотель в своей «Метафизике» убедительно доказывает, что наука есть плод безделья. Так и написано: «Где праздность, там следом жди науку» (Метафизика. 981b24). Хотя Гекатей Милетский говорил о том же куда ярче: «Досуг и наука – что труп и стервятник» (Фрагменты. 14:22). Идею эту твердо усвоил некто Наполеон, большой поборник просвещения. Ради прогресса знания вывез лучших французов в Африку, чтобы они покрепче заскучали и принялись двигать науку, однако не учел того, что от безделья открытия делают только интеллигенты, а рядовой француз разве что на дуэлях стреляется. Так и в Египте тогда немало народу от скуки полегло, один только маркиз Шампольон от нечего делать откопал Розеттский камень и неожиданно обогатил египтологию. Ему бы радоваться и почет принимать, а он давай на новые объекты рваться.

Раз собралась компания Помпеи откапывать, и пришло кому-то в голову позвать мусье Шампольона. Взялся он за лопату и в тот же день на свет Божий вытащил – что бы вы думали? – Розеттский камень. Еще один! И подлинный! Даже немного подлиннее первого! Скандал, конечно, недоумение. Учредили комиссию: куда нам два камня – чистая головная боль. Думай теперь, где припрятать! А маркиза всем миром усовещивали: хватит уже камни из земли таскать! Шампольон тогда в родовом замке закрылся и полгода сидел в оцепенении в вольтеровском кресле. То есть опять впал в праздность – а тут и ошибка!

Ему бы потолок побелить или помидоры закатывать, а он за старое – в Новгород из-под надзора улизнул за берестяными грамотами. Выдал себя за пленного немца и копался в холмах плечом к плечу с аспирантами. Через неделю в слое XII века откопал такое, что два академика заиками стали. Розеттский камень! Что ты будешь делать! Третий артефакт, да еще и свежее первых двух. Вот куда их теперь девать? Стыдили его всей Академией наук и взяли честное благородное слово на раскопки больше не ездить.

Пару лет потерпел, а потом один любитель увлек его Тунгусский метеорит искать. Шампольон тогда в такой праздности изнемогал, что по первому зову в Сибири очутился. Безделье в нем научную страсть распаляло! Много они лишений вынесли, с местными племенами сражались, от плотоядных грибов прятались – все записи в тайный архив сданы… вместе с Розеттским камнем, который маркиз по старой привычке в тайге обнаружил. А потому что – археолог! К тому же – лингвист, что куда страшнее! А был бы философом, давно бы задумался: как это выходит, что, где ни копай, везде Розеттских камней битком понапихано?

Спрашивают: о чем молчит наука? Многого мы еще не знаем, но этот феномен – самый таинственный, потому что колеблет основы. Получается, не то ученый находит, что там древние закопали, а что ему судьбой положено найти. Вот эту последнюю истину от нас тщательно скрывают! И пусть бы Шампольон один такой. Сегодня уже не секрет, что подобное и со Шлиманом было: что ни откопает – все Троя. А ведь он даже под Урюпинском на раскопках был, чтобы отвлечься! Сначала думал: это потому, что у меня жена – русская, от них чего не бывает. Ради науки супруг менял, строго по методу – ничего. Под Берлином в земле копается – снова Троя! На Мадагаскаре тестю колодец рыл – опять сплошные агамемноны! Он из-за этого на дачу боялся ездить: вдруг жена огород попросит перекопать!

Что и говорить! Даже рядовые деятели науки перед этой загадкой в трепете замирают. Вот, например, профессор Колобков. На какой конференции ни заснет, все ему поля снятся, укропом и хреном густо поросшие. И космическая музыка! Из научного азарта пробовал в разных местах садиться. И тут шарада: куда ни сядет – хоть в президиум, хоть на «камчатку», – один и тот же хрен в умозрительных мелодиях во сне является. Такое его академическое уныние одолело, что, когда спрашивали, на какую, Петрович, конференцию поедем, восклицал с метафизической тоской:

– Однохренственно!

Ибо все в мире загадка!

Старец Парменид спал в лыжах на случай внезапной зимы. А авва Вазон всегда в кровать ложился в спасательном жилете, потому что были случаи наводнения в разных странах. Отец Борисий защитил диссертации по всем дисциплинам, чтобы потом спокойно наукой заниматься. А авва Бермудий в поте лица пятьдесят томов накатал – сразу отстрелялся, чтобы уже писать просто так, для души и о том, что хочется. И каждый был охвачен горячим желанием жить заранее.

Жизнь прожить заранее – самая сложная добродетель. Это искусство из искусств. Чем раньше расправишься с жизнью, тем больше времени на спасение остается. Великий мудрец Авек Плезирский, родоначальник нравственного многословия, даже ввел специальный термин «спасалово» для описания этого тонкого делания. Хотя сама идея подсказана «Книгой тайн и запретов»: «Да не дерзнет никтоже удовольствие в сей жизни испытати, аще же кто вкусит от радостей жизни сия, то [нрзб.] чтоб он сдох» (56:1). Проще говоря, если хорошо тебе, значит, гибнешь ты в адских топях, спасать тебя надо.

Сначала это делание было очень популярно, потому что обещался выход на пенсию сразу по окончании школы, а работа только после шестидесяти, но с увеличением пенсионного возраста ряды дрогнули, и остались только самые стойкие.

А начинать надо с малого. Идешь, например, на танцы – ладно, пляши, не запрещено, но воздерживайся от удовольствия, не смей радости от этого испытать, танцуй не с желанием, а с понуждением.

Зовут пирог богоспасаемый вкусить – не отказывайся, кушай с усердием и неленостно, но без наслаждения и вкуса, во всем показывая муку и безразличие. Особо усердные даже умеют кислые зраки на лице являть, когда соблазн удовольствия особенно опасно нависает. Кислозракость лика – первый признак преуспеяния и вернейший путь к беспробудному спасению.

Путь этот все отцы восхваляют. Кроме аввы Аргамедонта. Он один сей добродетели не приемлет, зраки благообразные посторылостью называет и все ворчит:

– Вот поэтому инопланетяне с нами и не общаются!

Все началось, когда авва Еглон спрятал у себя двух бабаев от расправы. Страсти поутихли, а тут первый снег, заморозки – не выгонять же их на улицу! Да сколько там бабай съест! В основном на молоко налегают и обожают блины.

Из-за блинов чуть не погорели. На Масленицу налопались, молоком очи залили и давай языческие песни орать. А утром только покаянное бормотание:

– Ой, чё было!

Так сокрушались, что от стыда решили уйти. В дверях стоят – лапти рваные, один в бабкин платок увязался, второй в шапке дырявой – сердце кровью обливается! Авва давай их обнимать:

– Ну, зачем это? Оставайтесь! Всем молока хватит.

И хватило бы, если бы не мумия. Вернее, полмумии. Вызвали дом освящать от нечисти, а все колдовство от старой мумии шло, которую хозяин на Айвазовского выменял. Она внутри добрая, просто тосковала по второй половине, которую еще в прошлую эру оторвали. Не бросать же ее! Тем более что она тут у нас никого и не знает, родственников попробуй найди, а бабаи с ней быстро сошлись и даже тулуп подарили. Правда, от фантомных болей в полнолуние стонала. Ну, так и у меня на полную луну давление скачет!

Сложнее было с привидениями. Как ни позовут дом святить, непременно бесхозный дух проявится. Изгнать можно, чему в семинариях и учат! Но жалко. На мороз, да еще и страдальца – рука не подымается! Поэтому авва вздыхал сокрушенно и отводил к себе.

– Понимаете, батюшка, он всех больных перепугал! А у нас тут есть и тяжелые.

– Вредный?

– Да не сказать чтобы очень, а так, садится на койку и все плачет, причитает. Конечно, жалко, но и страшно – ведь у него ног нет. Привидение без ног!

Пришлось всю больницу освящать, чтобы дух безногого солдата из госпиталя выкурить. А он там с Первой мировой, и близких не осталось. Пришлось к себе звать.

– Как же я пойду? У меня ног нет! Это ведь ужас! Мои но-о-оги! Но-о-оженьки!

– Слушай, кто из нас привидение? Залазь на плечи, не шуми только.

Так на себе и приволок. Бабаи к нему долго привыкали. Уж больно ранимый призрак попался, даром что солдат! Все ноет и ноет. То ноги, то руки, то пуля в голове. Он в уборную, а бабаи нарочно свет вырубят.

– О нет! Мои глаза!

– Ладно орать! Щас свет включим!

Такой народ неспокойный.

Это еще что! У одного владыки целый кентавр на пятом этаже живет, и ничего. Конь тонкого воспитания! Пишет для аввы диссертации и доклады для научных конференций. А кому сейчас легко?

Есть в сутках такой час, в который если проснешься, весь день кувырком – и в лужу носком наступишь, и штаны порвешь, и горячим окатишься. Выход один: побыстрее опять ложись и перепросыпайся, а лучше воздержись в этот день от всяких активностей. Не беда, коли не в свой час встал, беда, коли не в свой час родился. А ведь и такое бывает!

Вот цыган Абрамович додумался родиться не в свой год. На вид – старый дед из табора, а на самом деле восемнадцать лет и из хорошей еврейской семьи. Сейчас от армии скрывается. А из-за чего муки? Из-за безвременного рождения! Не в свой срок на свет пошел, не к своим родителям!

Но за это страдание дано ему людям судьбу предсказывать. Гадает на кофейной гуще. Приходишь, садишься и молча вопрошаешь, а он пьет и пронзительно так вглядывается, будто глазом судьбу сверлит. И ни разу не ошибся! Кроме того, работа уютная: платят за то, чтоб ты кофе дорогой пил! Но мудрый человек всегда в развитии, поэтому цыган Абрамович скоро научился гадать на континентальных завтраках, а потом и бизнес-ланчи освоил. Сейчас день заканчивает ворожбой над безуглеводным ужином, а для поздних посетителей всегда есть созерцание кефира.

– Вы бы заглянули в «Изумрудную скрижаль», может, там известно, кто стащил мои чудесные сапожки.

– Все указывает на одно конкретное лицо, но оно принадлежит совершенно другому человеку.

– Ой, как вы мне помогли!

Или войдешь, оглядываясь:

– Знаете, Абрамович, иду я себе тихонько на службу. Красота повсюду, покой, первый снег выпал. Гляжу – под балконом сидит восемь кошек! Подумайте: не семь, не шесть, а ровно восемь, и один такой кот в белом галстуке. К чему бы это? Что об этом говорит таинственная книга «Альмагест»?

– Восемь – число бесконечности. Вот вам и ответ!

– Значит, это никогда не кончится?

И в крик!

Схватишь шапку и бежишь в ночь!

Такими гаданиями, конечно, человека не утешишь, но и правду не утаишь.

А если за утешением, то только к авве Аргамедонту. Он – единственный!

Послушает, помолчит и воздохнет смиренно:

– Однажды мы придем, а нас нет!

А вот в церкви Флора и Фавна случай был. Разве не читали в газетах? Отец настоятель решил в алтаре росписи освежить. Художник Обомленский в реставрации – первый человек. Взялся за дело жарко и к вечеру открыл слой XVI века в отличной сохранности. Краски только от времени слегка поблекли, а ученые просто руками разводят от такой находки – редчайшая сохранность!

Решили посмотреть, а что там под ней. И вот же – византийская мозаика – типичный образец палеологовского Возрождения! С Рима специалисты приехали, подтвердили подлинность и внесли в каталог.

А Обомленский чувствует – надо глубже копнуть. И копнул, а там – энкаустика I века! Академики руками разводят, профессора за диссертации уселись, даже владыка приехал обозреть и восковый состав на зуб пробовал:

– И правда. энкаустика!

Удивительное дело! Сейчас же фильм документальный сняли и начали водить студентов для просвещения. А Обомленскому все не сидится – что же там под энкаустикой, ведь что-то же там есть. И не ошибся – роскошный растительный орнамент эпохи Эхнатона! В мире всего несколько образцов сохранилось! Все египтологи съехались на это чудо посмотреть. Сомнений нет – Эхнатона ни с чем не спутаешь.

– И как такой шедевр сохранился? Ведь храм только в прошлом году построили?

А Обомленский все рвется продолжать:

– Вот, чувствую, что там Вавилон, что хотите со мной делайте!

Но мудрый владыка запретил:

– У этих художников вечно все Вавилоном заканчивается!

Когда философия оказалась в ситуации постмодерна, авва Мерлон покупал баклажаны. Нет, готовить он не умел, а брал просто из глубокого уважения – знатный овощ, представительный! А дома ему сообщили, что, раз уж мы теперь обязаны быть в оппозиции к современности, всем богословам велено вместо диссертаций писать романы и к ученому совету – отчет.

Авва так растерялся, что часа два просидел у себя в прихожей, не снимая пальто, – соображал, о чем там в романах пишут. Про любовь сразу отсек – опасно! Про судьбу и разлуку – сам расстроишься и читателя изведешь! Вот убийства хорошо идут. И тут вспомнил историю про одного студента, который старуху-процентщицу топором отходил, – еще в детстве ему, кажется, кто-то рассказывал.

– Всё-то ее пересказывают, а надо бы давно в романе изложить!

Академическая жизнь приучила авву к дисциплине, поэтому за работу он взялся с бухгалтерским азартом кабинетного ученого. Но порыв быстро остыл от сознания, что ему придется причинить боль существу живому и мыслящему. От самой мысли о грязном холодном топоре в голове пенсионерки у него холодели руки. И он долго откладывал описание убийства, хоть пришлось себя убеждать и взывать к чувству долга. А испуганная соседка в ужасе примерзла у розетки, услышав: «Вот сегодня я тебя точно зарублю!»

Однако сердце его дрогнуло, и топор был удален. Из пистолетов, ножей и удавок остановился на одноразовом скальпеле, но и его отверг:

– Это ведь так больно и унизительно! И потом – шрам останется!

Пробовал удушение подушкой (варварство!), голыми руками (грязно!), скакалкой (извращение!), побивание кирпичом (деревня!), выбрасывание в окно (сквозняки!), укладывание под трамвай (дети увидят!), отравление ядами (стыдные пятна!) – никак старуха не убивалась. Сама мысль о неизбежности убийства ввергала старца в отчаяние.

– Ведь убьет же этот студент старуху, непременно убьет! И племянницу ее тоже придется порешить! Убитые – ладно, Бог с ними. А юноше как потом с этим жить? Я ведь ему всю жизнь поломаю!

И отказался от кровопролития. Так вместо тяжелого и гнетущего описания злодейства в романе появилась полная напряжения сцена объяснения нищего студента с одичалой, но начитанной старухой.

Перечитал. Исправил описки. Оживил диалоги. И стало стыдно. Очень стыдно. Просто сгорал от стыда.

– Да что это у меня старуха такая мрачная, злобная? Грязь кругом, какие-то тряпки, хлебные корки! Зачем же я человека так мучаю, это ведь все на моей совести будет!

И вместо старухи появилась веселая полноватая женщина с ямочками на щеках. Она подбадривала одинокого студента, бескорыстно помогала ему, и длинные холодные петербургские вечера они проводили у самовара с вишневым вареньем. Студент недурно играл на клавикордах, а хозяйка с племянницей славно пели дуэты из Мендельсона. С каким утешением покидал бедный студент эту обитель доброты и милосердия, возвращаясь в свою мрачную каморку!

– Да почему же каморку? Разве я зверь какой? Зачем ему быть нищим, да еще из университета выгнали? И откуда только берется во мне эта страсть к истязаниям?

Так у студента Раскольникова появилась чистая и уютная квартирка с кружевными занавесками и геранью. Он не только успевал в университете, но и готовил диссертацию под руководством одного известного профессора, который уже выхлопотал ему стажировку за рубежом, а потому совершенно естественно автор поменял фамилию героя на более благозвучную – Розенблюм.

В следующей редакции жилплощадь студента приросла еще четырьмя комнатами, в которых любили отдыхать добродушная мама и миловидная сестра, а в большой зале каждый вечер устраивались небольшие концерты с декламацией из классиков на языке оригинала. Частым гостем этих вечеров было семейство одного веселого и влиятельного чиновника, с дочерью которого Соней, талантливой и успешной аспиранткой, молодого человека связывали самые нежные и целомудренные чувства.

«Он вдыхал полной грудью пьянящий морозный воздух Петербурга, поглаживая новый казинетовый сюртук. Шампанское в хрустальном бокале уже выдохлось, как и сам чудесный вечер, нежно звавший к заслуженному покою.

– Родион, вы простудитесь! Пересядьте поближе к камину, я хочу вам рассказать о последней воле вашей прабабушки, прожившей сто двадцать пять лет в полном здравии и счастливой памяти. Она завещала вам свое рязанское имение и павильон в пригороде Парижа.

– Ах, матушка! Столько хлопот с этими поместьями, экипажами, мануфактурами и акциями нефтяных компаний! А хочется простого и скромного человеческого счастья!»

Перечитывая последние страницы своего творения, авва Мерлон не удержался и всплакнул. Он создал вселенную, полную покоя и благополучия, космос, не знающий боли! Редкий писатель удержится от возможности нанести своему герою хоть небольшое телесное повреждение. А вот авва устоял. Никому, ни одному живому существу во всем произведении он не нанес рану, не причинил боль! Лошади не ломали ног, крестьяне хорошо кушали и регулярно проходили амбулаторное обследование, никто не топил собачек, не умирал от холеры, не изменял жене, не бросал детей, не мучился в кресле дантиста – все было прилично, удобно и благообразно.

Поскольку преступление вместе с наказанием оказались излишними, огромным и назидательным тиражом был издан благочестивый роман с простым и безобидным названием «И».

– Вот и после меня что-то да останется! – утешал себя добрейший из романистов. И слеза умиления падала на обреченный баклажан.

Архимандрит Савва (Мажуко) (род. 1976) – богослов, педагог и религиозный публицист.

Родился и вырос в Гомеле в нецерковной семье; пришел к Богу, прочтя книгу о Сергии Радонежском. В 1995 г. принял монашеский постриг в гомельском Свято-Никольском монастыре. В том же году был рукоположен во иеромонаха; с 2013 г. – архимандрит.

Автор книг «Любовь и пустота» (2014), «Апельсиновые святые» (2016), «Неизбежность Пасхи. Великопостные письма» (2018), «На руках у Бога» (2018) и «Духовные упражнения» (2019).