Пришел Енот в гости к Лисе, а она сидит за столом и курицу ест, а курица такая жирная, аж течет по губам Лисы сало. Приди Енот к кому-нибудь из вас, чтобы вы прежде всего сказали? Садись Енот, угощайся. А Лиса и не видит будто, что пришел он, ест себе и ест.

Совестливый был Енот, и все - таки не удержался, попросил:

— Дала бы ты и мне, Лиса, кусочек пожевать.

— Ты вроде что - то сказал? — спрашивает Лиса, а сама быстрее начала есть. Что-то мне последнее время уши закладывать стало. То хорошо слышу, а то плохо.

Потоптался Енот у порога, покряхтел. И хоть стыдно было, но все - таки пересилил себя, сказал чуть громче:

— Дала бы ты и мне, говорю, пожевать кусочек курицы.

И что вы думаете? Помотала Лиса головой и говорит:

— И что это со мной делается? Неудобно даже. Вот вижу: ты что-то говоришь мне, а не слышу. Ты уж, пожалуйста, погромче кричи.

А сама еще быстрее есть начала.

А дух от курицы такой сладкий идет, что и не хочешь, а протянешь лапу, попросишь. Попросил Енот. Потоптался у порога, потоптался, да как заорет:

— Дала бы ты, Лиса, и мне пожевать кусочек курицы.

А Лиса знай себе мотает головой да на уши жалуется:

— Ну ничего не слышу, стыд-то какой, а!.. Да крикни ты мне погромче, что ты голос-то бережешь.

А уж куда громче кричать, и так Енот на всю рощу ахнул. Он бы, может, и еще раз крикнул, да смотрит, а кричать-то уж и не из-за чего, одна ножка от курицы осталась, да и ту обсосала Лиса и в рот положила. И сказал тогда Енот чуть слышно:

— Так я, о здоровье твоем справиться зашел.

— А что? Здорова я, — сказала Лиса и отгребла в сторону куриные косточки.

Вытерла о живот ладошки, подперла кулаком щеку и говорит:

— Вот теперь и побеседовать можно: уши слышимость обрели...

Здравствуй, Енот. Проходи, будь гостем.

Побывал Фламинго в заморских странах, вернулся к себе на озеро и решил, что он теперь птица необыкновенная и жить ему нужно по-особому — не как все.

И стал Фламинго по-особому жить: ходит важно, голову высоко держит. Увидит кого из знакомых и тут же — раз! — и отставит ножку в сторону, смотрите, дескать, какие я себе из заморских стран штанишки розовые привез.

Друзей у Фламинго на озере много было. Пригласят его, бывало, в гости, придет он и вот пляшет, вот пляшет. А теперь позовут его в гости, придет, встанет в сторонке и стоит зевает, делает вид, что ему скучно.

Спросят товарищи:

— Ты что не пляшешь? Ты же так любил плясать когда-то.

— Это когда было-то! Я уж с той поры в заморских странах побывать успел. Египетские пирамиды видел. Повзрослел.

И говорит Фламинго это так, что после этого и другим уж как-то становится плясать неудобно. Потопчутся смущенные товарищи, потопчутся и разойдутся. Фламинго тоже домой уходит. Идет и улыбается: сегодня он был не как все.

Случится у кого беда на озере. Соберутся все посочувствовать товарищу, горе его между собой разделить. Фламинго тоже придет, встанет в сторонке и стоит, думает о чем-то своем. Постоит и идет прогуляться, показать себя. Грудь колесом выгнет и все старается, чтобы на нее солнышко падало, чтобы видели все, какую пестренькую рубашку привез он из заморских стран.

Неделю походил так Фламинго, другую, а на третью примечать начал: отчего-то у него друзей с каждым днем все меньше становится. Бывало так и толпятся возле него, так и идут к нему, а это пусто стало в доме, одиноко. Отчего бы это?

Встретил как-то Фламинго мужа серой Цапли, спросил:

— Чего это вы меня все обегаете? Дружить перестали.

— А как дружить с тобой? Ты в радости не поддержишь и в горе не подопрешь. Ты не как все, — ответил муж Цапли и пошел своей дорогой.

А Фламинго на своей остался. И живет он теперь на озере наособицу — один-одинешенек. И считают его все птицей необыкновенной, другой такой в наших озерах не найти.

Построил себе Заяц дом и решил огородить плетнем его. Да повыше решил плетень выплести, чтобы никто не видел, что у него во дворе делается.

И представилось Зайцу: выплел он вокруг своего дома плетень высокий-превысокий. Идет вдоль него Медведь, шею вытягивает, на цыпочки привстает, хочется ему поглядеть, что у Зайца во дворе делается, да не может: не по росту Медведю плетень заячий.

Остановился Медведь, спрашивает басом:

«Отгораживаешься, значит? От меня отгораживаешься?»

Ох, как представил себе это Заяц, так тут же сразу и решил:

— Нет, выплету я вокруг своего дома плетень чуть-чуть пониже, чтобы Медведь видел, что у меня во дворе делается, а Волк и остальные все — никто.

И представилось Зайцу: выплел он себе плетень чуть ниже. Идет вдоль него Медведь и все видит, что у Зайца во дворе делается, а Волк бежит вдоль плетня, тянет шею. Ему тоже хочется посмотреть, что у Зайца во дворе делается, да не может — не по росту Волку плетень заячий.

Остановился Волк, защелкал зубами:

«Та-ак, Медведю, значит, можно во двор к тебе глядеть, а мне нельзя? Хо-ро-шо».

Ох, как представил себе это Заяц, так тут же сразу и решил:

— Нет, выплету я себе плетень еще чуть ниже, чтобы Медведь с Волком видели, что у меня во дворе делается, а уж Лиса и остальные все — никто.

И представилось Зайцу: выплел он себе плетень еще чуть ниже. Идут вдоль него Медведь с Волком и все видят, что у Зайца во дворе делается, а Лиса бежит вдоль плетня, припрыгивает, потявкивает, хочется и ей поглядеть, что у Зайца во дворе делается, да не может — не по росту Лисе плетень заячий.

Остановилась Лиса, говорит, а сама индо вся изгибается от лихости:

«Это что же получается-то, а? Медведю с Волком, значит, можно глядеть во двор к тебе, а мне нельзя?».

Ох, как представил себе это Заяц, так тут же сразу и решил:

— Нет, выплету я себе плетень еще чуть ниже, чтобы Медведь, Волк и Лиса видели, что у меня во дворе делается, а уж остальные все — никто.

И представилось Зайцу: выплел он себе плетень низенький-пренизенький. Идут вдоль него Медведь, Волк и Лиса и все видят, что у Зайца во дворе делается, а Мышка, серенькая Мышка, бежит вдоль него, подпрыгивает, попискивает. Хочется и ей посмотреть, что же там у Зайца во дворе делается, да не может Мышка: не по росту ей плетень заячий.

Присела она, закачала головой:

«А, если я маленькая, если я слабенькая, то от меня отгораживается даже Заяц».

Ох, как представил себе это Заяц, и стыдно ему перед Мышкой стало: как будто от нее одной и отгородился он плетнем своим.

Махнул лапой:

— Да не буду я никакого плетня плести. Пусть все глядят, что у меня во дворе делается. Я бессекретный и никому зла не мыслю. Мне себя за высокий забор хоронить нечего.

И как решил, так и сделал: никакого плетня выплетать не стал, но кольев вокруг дома все-таки набил — это чтобы все знали, что здесь у него, у Зайца, должен быть плетень.

В детстве еще любил Гусь бабушки Агафьи прихвастывать и, когда взрослым стал, от привычки этой не отказался. И знали уже все в деревне, что и двор его шире всех, и гусыня его толще всех, и солнце ему ярче всех светит. И никто с ним не спорил. А это как-то взял и брякнул Гусь:

— На моем дворе все не как у вас. У меня даже Селезень несется.

— Что-о?!

— Да-да, представьте себе — несется. Приходите завтра, увидите.

Сказал это Гусь и пошел к Селезню. Были они друзьями, и Селезень не раз говорил Гусю:

— Если тебе что надо, приходи. От последнего откажусь, но тебя выручу.

Потому и сказал ему Гусь:

— Выручай брат: снеси к утру яичко.

— Что-что? — переспросил Селезень, думал ослышался.

Но Гусь твердо повторил:

— Яичко, говорю, завтра снеси.

— Да ты что! Как же это я его снесу? Я же не утка.

— А ты постарайся, для меня постарайся. Обещал я всем, что ты к утру яичко снесешь, глядеть придут. Не подведи меня.

И рад был Селезень не подвести Гуся, однако подвел: сколько ни сидел в гнезде, как старательно ни жилился — не снес яичка, а ждала его вся деревня. И сказала деревня Гусю:

— Болтун ты. Зря только время потеряли.

А Гусь кагакал, крыльями по бокам хлопал:

— Зачем вы так?.. Просто Селезень сегодня не в настроении. Завтра приходите.

А когда ушли все со двора, сказал Селезню:

— Как хочешь, друг, а к утру яичко давай. Я в болтунах ходить не намерен.

Но Селезень не дал яичка не только к утру, но даже и к вечеру. Сидел в гнезде, синий от натуги, кряхтел. Стояли все возле него, поторапливали:

— Ну!.. Ну!.. Ну когда же?

Погодите еще хоть минутку, — говорил Селезень. — Может, сейчас что получится... Вроде что-то завязывается.

Уж очень не хотелось ему подводить Гуся, оттого и с гнезда не слезал до вечера. Но слезть все-таки пришлось. Слез Селезень. Глянули все — нет в гнезде ничего, и повернулись к Гусю:

— Брехун ты.

Посмеялись над ним и разошлись по домам.

Глянул Гусь покрасневшими глазами на Селезня, сказал:

— Эх, ты... Говорил: все сделаю, от последнего откажусь, а у тебя, выходит, это просто прибаска была, а я, дурак, верил.

С этого дня проходу не стало Гусю на селе. Кто ни встретит, обязательно поинтересуется:

— Ну как Селезень твой не снес еще яйца-то?

— Нет пока, все еще жилится, — скажет Гусь и идет Селезня щипать. — Опозорил ты меня... А еще говорил: не подведу, не подведу.

— Я бы не подвел, — говорил Селезень, — если бы мог. Выходит, не все и друзья могут.

— Мой друг все должен мочь, — шипит Гусь и старается побольнее ущипнуть Селезня.

Вскарабкался Бельчонок на лещину и нашел три орешка — один большой и два маленьких. Принес домой. Первый раз в жизни принес. Кричит матери:

— Мама, погляди, какие я орешки принес.

Похвалила Белка сына:

— Большой ты у меня стал. Сам орешки находить научился... А может, тебе кто помог?

— Что ты! — надул рыжие щечки Бельчонок. — Сам я. Сперва поглядел — нет ничего, а потом гляжу — есть. Дать тебе один?

— Ну дай, — говорит Белка.

— А какой? — спрашивает Бельчонок.

— Какой дашь, — говорит Белка.

И забегали у Бельчонка глаза по орешкам: какой из трех матери дать. Большой если — жалко, один такой. Отдашь, самому не останется. А если маленький — стыдно, мать всегда ему самый лучший дает. Как быть? Как решить задачу такую нелегкую?

И сказал Бельчонок вздыхая:

— Возьми сама.

— Нет, — говорит Белка, — твои орешки, тебе и угощать.

— А какой бы ты хотела получить — большой или маленький?

— Мне все равно, — говорит Белка, — какой дашь. И опять у Бельчонка глаза по орешкам забегали: какой из трех матери дать. Большой бы надо, но он — один. Отдашь его и не узнаешь даже, вкусный он был или нет. А лезть за ним пришлось на самую макушку. А маленький дать стыдно: мать ему всегда лучшие орешки дает. Эх, вот задача-то нелегкая какая!

И сказал опять, вздыхая, Бельчонок:

— Возьми сама...

Ходил Суслик на поле за колосками. Устал. Чуть плетется домой. Смотрит — домик Хомяка стоит. «Дай, — думает, — посижу возле него на камушке, отдохну».

Кликнул Хомяка:

Разреши, хозяин, посидеть на твоем камушке. Устал я.

— Посиди, — сказал Хомяк.

Сидел Суслик, отдыхал, говорил, что нынешнее лето не то, что прошлое: в прошлом году хлеба вызябли, и травы было мало, а нынешнее лето и травное, и хлебное.

Рожь, вишь, какая умолотистая, не успевают машины от комбайнов отъезжать, — говорил Суслик, а Хомяк глядел на него и думал — прохожий.

Посидели они так. Поговорили. И разошлись.

Дня через два опять случилось Суслику мимо домика Хомяка идти. И опять он притомился, отдохнуть ему захотелось. Остановился он, попросил:

— Разреши, Хомяк, и сегодня посидеть на твоем камушке. Устал я.

— Посиди, жалко мне, что ли, — сказал Хомяк и добавил: — Припаривает сегодня, к дождю, знать. Хорошо бы: как раз под сев осенний.

Сидел Суслик, отдыхал, говорил, что он дождя не боится, что он уже три отнорка зерном засыпал, что ему теперь не только слякотная осень, но и буранная зима не страшна. Радовался, что у него во всем удача, а Хомяк глядел на него и думал — знакомый.

Дня через два опять случилось Суслику мимо домика Хомяка идти. Увидел его Хомяк, окликнул из окошка:

— Что мимо идешь?.. Сверни на минутку.

— Да я не устал сегодня, — говорит Суслик, — не несу ничего. Так просто прогуливаюсь по наполью.

— А ты просто так сверни. Посидим, словечком-другим перемолвимся. О себе расскажи, где живешь, есть ли дети?

Сидел Суслик на камушке возле Хомяка, рассказывал ему о себе, что и жена ему попалась хорошая: уважительная, согласно живут они с ней, и дети растут не больно баловливые, нельзя пожаловаться. Рассказывал Суслик о себе, а Хомяк глядел на него и думал — приятель.

Посидели они так. Поговорили. И разошлись.

С неделю после этого не видел Хомяк Суслика. До этого сколько лет не видел и —ничего, а тут неделю не показывался на его тропе Суслик и затосковал Хомяк. И все как-то иным стало: вроде: и месяц по ночам не так светит и роса как-то не так ложится, и туманы встают не такие какие-то.

Сказал Хомяк жене:

— Что-то Суслика давно не видно. Уж не заболел ли он? Пойду проведаю.

Вышел ко двору, а Суслик — вот он, сам к нему бежит.

— Что пропадал долго? — спрашивает Хомяк.

— Да жена прихворнула, — говорит Суслик, — ухаживал за нею.

— Ну и как?

— Да теперь ничего. На поправку пошла. Сегодня даже на постели посидела, зернеца пожевала.

— Вот и хорошо, —сказал Хомяк. — Пусть ветры унесут кручину твою и пусть смотрит опять весело солнышко в окошко твое.

Сидел Суслик на камушке, рассказывал Хомяку о жене своей, а Хомяк глядел на него и думал — друг.

Раньше они не знали друг друга, а теперь их часто видят вместе, и от Суслика к домику Хомяка проторена дорожка.

Проведала Сорока, что у Зайца есть какая-то тайна, и растрезвонила по лесу:

— Есть у Зайца какая-то тайна, я только выведать не смогла — какая.

Прослышала об этом Лиса и побежала к Зайцу. Может, пронюхал он, как незаметно прокрасться в колхозный птичник и унести курицу. Вот было бы кстати.

Прибегает спрашивает:

— Говорят у тебя есть какая-то тайна?

— Есть, — отвечает Заяц.

— Ну-ка, скажи мне ее.

— Нет, — говорит Заяц, — не могу.

— Что-о? — взвизгнула Лиса. — Не можешь? Да ты раздвинь, раздвинь глаза-то косые, глянь — кто перед тобой.

— Вижу, —говорит Заяц, — и все равно не скажу.

— Ах так, — схватила его Лиса за шиворот, — ну я из тебя сейчас душу - то вытрясу.

—Ну что ж, — сказал Заяц, — меня каждый обидеть может, я для всех доступный, но пусть умру я но вместе со мной умрет и моя тайна.

Сказал он так, и отпустила его Лиса.

«Ладно, думает, — я каким-нибудь иным путем выведаю его тайну, а умрет Заяц, ни с чем останусь». И домой пошла.

А Сорока растрезвонила по лесу, что вот приходила к Зайцу Лиса, грозилась убить его, но Заяц все-таки не сказал ей своей тайны.

— Лисе не сказал, а мне скажет, — решил Волк и отправился к Зайцу. — Может знает он, как неслышно подобраться к колхозной кошаре и унести овцу.

Пришел Волк к Зайцу и спрашивает прямо с порога:

— Говорят, у тебя есть какая-то тайна? Ну-ка скажи мне ее.

—Тайна у меня есть, — отвечает Заяц, — но сказать я тебе ее не могу.

Волк осерчал, Волк закричал, Волк схватил Зайца за задние ноги:

— Ах ты, бестия косая, да как ты посмел со мной разговаривать так? Да я тебя сейчас как долбану башкой о пенек, и дух из тебя вон.

— Дух из меня уйдет, а тайна при мне останется, — пропищал Заяц.

И Волк отпустил его.

«Ладно, — думает. — Я как-нибудь иначе выведаю его тайну, а умрет Заяц, я же и в убытке окажусь». И ушел домой.

А Сорока растрезвонила по лесу, что вот и Волк приходил к Зайцу, грозился убить его, дух из него выпустить, а Заяц все-таки не выдал ему своей тайны.

Дошла эта весть до медведя. Задумался медведь: какая еще такая у Зайца может быть тайна? Может, проведал он, как пробраться неслышно на колхозную пасеку и унести улей с медом?

— Надо пойти расспросить, — сказал медведь и отправился к Зайцу.

Разыскал его у речки, спрашивает:

— Правду говорят, что у тебя есть какая-то тайна?

— Есть, Михайла Иваныч, — отвечает Заяц.

— Говорят, Лиса к тебе приходила, и ты не сказал ей.

— Не сказал, Михайла Иваныч.

— И Волку, говорят, не сказал, хоть он и грозился убить тебя?

— Не сказал, Михайла Иваныч.

— Неуж и мне не скажешь?

— Тебе скажу, Михайла Иваныч.

— Говори тогда, слушаю.

— Здесь?..Что ты, Михайла Иваныч! Больно место видное. Увидят — шепчу я, и сразу все догадаются, что я тебе свою тайну говорю. Обидятся, что им не сказал, и найдут, чем досадить мне. Уж лучше не зажигать пожар, чем потом бегать с ведрами, тушить его.

— Пойдем, коль тогда к тебе, — предложил медведь.

Замялся Заяц:

— Ко мне бы можно, Михайла Иваныч, да пойди мы сейчас с тобой, и скажут все: Заяц медведя к себе повел, чтобы тайну ему свою открыть. И вот уж она, искра-то пожара, пошла гулять.

— Тогда ко мне пойдем.

— И это бы можно, Михайла Иваныч, да ведь пойди мы сейчас к тебе, и сразу же все скажут: медведь Зайца к себе повел, чтобы тайну его выведать, и все — бегай с ведрами, туши.

— Так как же быть нам?

— Просто, Михайла Иваныч. Ты ступай домой, а за мной пришли кого-нибудь, будто в гости меня зовешь к себе.

На том и порешили. Прибежал Заяц домой. Сидит на завалинке, ребятенка на коленке пестает, а Сорока летит, орет суматошно:

— Иди скорее, косой, тебя медведь в гости зовет.

Отдал Заяц сына жене, пошел. Пришел, остановился у порога, поклон медвежьей берлоге отдал:

— Здравствуй, Михайла Иваныч.

Ужинал медведь, пробасил из переднего угла:

— Ну, говори свою тайну. Слушаю я.

Затоптался Заяц:

— Оно бы можно и сказать, Михайла Иваныч, да неловко как-то: ты за столом сидишь, я у порога стою. Увидят, скажут: вовсе медведь и не в гости Зайца позвал, а чтобы тайну его выведать. Да и я могу подумать, что ты гнушаешься со мной за одним столом посидеть, из одного самовара чай попить.

— Что ты, — сказал медведь и пригласил Зайца к столу. — Проходи, садись, угощайся. Просто мне хочется поскорее тайну твою узнать.

— А куда тебе спешить, Михайла Иваныч, и так ты самый первый узнаешь ее, для тебя выберег, никому не сказал, — порадовал Заяц медведя и придвинул поближе тарелку с блинами.

Поблинничал, посметанничал, нацедил кваску из жбана, выпил и глаза вытаращил:

— Вот это квасок! Пока пьешь, весь переморщишься!

Но и теперь — и поевши, и попивши — тайну свою говорить не спешил: покачался в качалке медвежьей, приемник покрутил, последние лесные новости послушал, в зубах для важности зубочисткой поковырял, постель медвежью потрогал — мягка ли.

А медведь все торопил его:

— Ну не томи, говори же свою тайну, умаял уж ты меня совсем.

— Ну что ж, — сказал Заяц, — теперь я могу Михайла Иваныч и открыть тебе мою тайну. Всю жизнь мне мечталось побывать в гостях у тебя. И чтобы ты сам меня пригласил. Мечталось посидеть за твоим столом, в качалке твоей покачаться, послушать приемник твой. Это и была моя тайна.

— И только-то?!

— Только, Михайла Иваныч. Другой у меня тайны нет и никогда не было. Сбылась мечта моя: побыл я в гостях у тебя. На всю жизнь мне хватит рассказывать об этом... А теперь разреши мне домой пойти. Засиделся я у тебя, поздно уж. Жена хоть и знает, что ты меня в гости позвал, но все равно волноваться будет.

Поймал Медведь Суслика, несет его в берлогу к себе. Увидел Волка, позвал с собой:

— Идем, Серый, шкуру с Суслика драть.

Волка дважды звать не надо. Пристроился позади у Медведя, идут они. Навстречу им — Барсук.

— Идем с нами, — говорит ему Волк. — Шкуру с Суслика драть будем, Пошел Барсук. Увидел Лису и ее позвал:

— Идем с нами шкуру с Суслика драть.

Драть что-нибудь Лиса всегда готова. Идут они. Смотрит Лиса — Заяц под кустом спит, дернула его за ухо.

— Идем, косой, Медведь суслика поймал, шкуру с него драть будем.

— Это можно, — говорит Заяц, — только погодите, я сейчас Мышку кликну.

И забарабанил в окошко мышкиной избушки:

— Эй, Мышка, Медведь суслика поймал, идем шкуру драть с него.

Мышка сперва было к двери кинулась, но тут же остановилась, сказала:

— А зачем же я пойду? Все равно с суслика шесть шкур не снять, а одну вы и без меня с него стащите.

Услышал это Заяц, поскреб в затылке. Крикнул Лисе:

— Не пойду я. Пять шкур с суслика все равно не снять, а одну с него вы и без меня снимете.

Услышала это Лиса, остановилась. Сказала Барсуку:

— Эй, Барсук, я домой возвращаюсь. Четыре шкуры с суслика все равно не снять, а одну вы и без меня с него сдерете.

Услышал это Барсук и тоже остановился, сказал Волку:

— Идите без меня. Три шкуры с суслика все равно не снять, а одну с него вы и вдвоем с Медведем стащите.

Услышал это Волк и тоже остановился. Крикнул Медведю:

— Иди, Михайло Иваныч, один. Две шкуры с Суслика все равно не снять, а одну с него ты и сам стащить сумеешь.

Услышал Медведь, что сказал Волк, и тоже остановился. Сказал:

— А мне что разве больше всех надо?

Сказал и отпустил Суслика. И остался жив Суслик. До сих пор живет, по степи нашей бегает.

Шел Волк из деревни и нес на плече барана, а Лиса высунулась из окошка, машет лапкой:

— Во-олк, что мимо-то идешь? Сверни на минутку. Чай ты устал. Посиди у меня на завалинке.

«Ох, — думает Волк, и хитра же Лиса. Баранинки моей отведать захотела, потому и зовет посидеть у нее на завалинке. Но и я не дурак, чтобы делиться с нею моим бараном. Я за ним во-он куда ходил, в меня даже стреляли два раза... На завалинке я у нее, конечно, посижу, но до барана моего даже дотронуться не позволю: я баловству не потворщик. И все-таки интересно посмотреть, как она меня объегоривать будет».

Так Волк подумал, а вслух сказал:

— Можно и отдохнуть. Я и впрямь устал. Путь не близкий, да и ноша не из легких.

И свернул к Лисьей избушке. Расстелил своего барана во всю длину на завалинке: пусть поглядит Лиса, губами почмокает, — а сам сел рядышком и пот со лба лопухом вытирает и понечаянности по губам провел, поморщился:

— Фу, горький какой.

А Лиса так и встрепенулась вся:

— Это лопух-то горький? О, тогда ты, милый, не знаешь, что такое настоящая горечь. До таких лет дожить и не знать! Да-а!

— И что же тогда?

— Ишь ты какой! Как ты легко узнать хочешь что в жизни самое горькое. Ты посиди, пошевели мозгами и догадайся.

И приложил Волк лапу ко лбу, погрузил себя в думу. Долго сидел, шевелил мозгами, догадался:

— Кора осиновая.

— Правильно, сказала Лиса. — Ох и горькая кора осиновая. Я один раз попробовала и сказала: нет, пусть ее зайцы едят, они глупые. Но не это в жизни самое горькое.

— Что же тогда?

— Э-ка ты, ушлый какой. Как ты легко узнать хочешь, что в жизни самое горькое. Ты посиди, пошевели мозгами и догадайся.

И опять приложил Волк лапу ко лбу, погрузил себя в глубокую думу. Долго сидел, шевелил мозгами, догадался:

— Перец красный!

— Правильно, сказала Лиса. — Ох и горький красный перец. Я один раз попробовала, и три дня косоротилась, зато уж знаю теперь, что такое перец. Но не это в жизни самое горькое.

— Что же тогда?

— Ишь какой ты, а! Как ты легко все-таки узнать хочешь, что в жизни самое горькое. Нет, ты посиди, пошевели мозгами и догадайся.

И приложил Волк опять лапу ко лбу, погрузил себя в самую глубокую думу. Долго сидел, шевелил мозгами, но так ни до чего больше и не додумался.

Попросил:

— Скажи сама.

И сказала Лиса:

— Самое горькое в жизни — это попросить у тебя баранинки.

— Это почему же?

— Ха, попросишь, а ты не дашь, вот это и будет самое горькое.

— А вот и неправда твоя, — сказал Волк и отодрал от своего барана заднюю ногу, подал Лисе в окошко. — Попросить у меня баранины не самое горькое в жизни. Перец в жизни самое горькое. Ошиблась ты.

— Верно, — согласилась Лиса. — Ошиблась я. Правильно ты говорил: перец в жизни — самое горькое. Но ведь ошибиться всякий может, и я тоже.

— То-то, в другой раз не спорь со мной,— сказал Волк и, взвалив на плечо барана, понес домой.

И когда уже влезал в свое волчье логово, вдруг вспомнил, что он не хотел даже позволить Лисе дотронуться до своего барана, а тут, нате-ка, пожалуйста, сам, как букет цветов, протянул ей в окошко самую лучшую жирную заднюю баранью ногу.

— Нет, — сказал Волк, — самое горькое в жизни — это когда обведут тебя, дурака, вокруг пальца, а ты догадаешься об этом уже только дома.

Прилетела Сорока к речке напиться, а по речке нефть синими кругами плавает. Испачкалась в ней Сорока. Попробовала отмыться, еще больше испачкалась, сама на себя не похожа стала.

— Как же, — говорит, — я теперь в рощу заявлюсь? Меня же засмеют все.

Но домой лететь надо, не будешь же у речки без дела сидеть. Прилетела Сорока в рощу, а ее не узнает никто. Говорят друг другу:

— Смотрите, как она похожа на нашу Сороку: и глаза такие же, как у нашей Сороки, блудливые, и хвост длинный, а платье не ее. Что за птица такая?

Спрашивают у Сороки:

— Ты наша Сорока?

А она головой качает — дескать, что вы!.. И крыло в сторону отставила — дескать, как вы даже могли подумать такое! А сама — ни звука. Скажешь слово, узнают по голосу и начнут смеяться:

«Ты уж и попить аккуратно не смогла, выпачкалась».

Молчит Сорока, немоту на себя напустила. И вскрикнул тут Кобчик:

— Да какая же это Сорока! Это же Птица Заморская. Смотрите, она даже языка нашего не знает.

И подлетел к Сороке:

— Ты из-за моря, да?

И закивала Сорока головой — дескать, конечно, из-за моря, откуда же мне еще быть. И сразу оказалась в почете. В Гореловской роще любят гостей встречать, особенно заморских. Еды всякой нанесли, угощают Сороку:

— Отведай, что едим мы. У вас за морем, наверное, не едят такое. У вас там все заморское.

Кивает Сорока черным клювом — дескать, конечно, у нас за морем все заморское. А сама вот ест, вот ест. Глядят все на нее и улыбаются: видать, по вкусу пришлась Птице Заморской еда наша.

Шепчут друг другу:

— Не из гордых, не гнушается нами.

И Сороке:

— Ешь, ешь, не стесняйся. Ты, чай, проголодалась в дороге, вон откуда летела к нам — из - за моря!

А Сорока ест и головой кивает — дескать, очень я издалека прилетела, из-за самого моря. Наелась досыта и забыла об осторожности. Подняла крыло дескать прошу внимания.

И загомонили все:

— Тише. Птица Заморская говорить хочет. Пусть не поймем мы ее, так хоть послушаем, как говорят за морем.

И сказала Сорока:

— А что я сейчас видела у речки...

Всего только это и сказала, и все сразу узнали ее.

— Ну, конечно, — говорят, — это наша Сорока. Она всегда так: поест — и за сплетню. Язык-то у нее долгий, во рту не умещается.

А Зимородок добавил при этом:

— И вовсе она не Птица Заморская. Она просто Замарашка.

Вот так и появилось у Сороки в Гореловской роще новое имя.

Бежал Заяц по лесу, думал о своих заячьих делах и не заметил, как вышел на просеку медведь. Хватился, а уж тот совсем рядом. Лохматый. Бурый. Угрюмый.

Заяц побелел. Заяц посерел. Зайцу бы надо в кусты, а он замер на месте, сжался в комочек, поднял на медведя желтоватые глазки и моргнуть не смеет.

А медведь приблизился к нему, закряхтел:

— Куда путь держишь, косой?

— Да вот, Михайло Иваныч, — залепетал Заяц,— из деревни возвращаюсь. Ходил посмотреть, не выросла ли еще на огородах морковка.

— Ну и что?

— Нет пока. Ботва есть, а морковка — так себе, ниточки беленькие.

— Ишь ты, бегаешь, значит,—прогудел Медведь. — А я вот хожу даже с трудом. Бо-олею. Ревматизмы разные замучили, и бессонница по ночам спать не дает? Ху-удею...

— То-то, я гляжу, ты, Михайло Иваныч, вроде не такой какой-то. Раньше вон какой был, а сейчас вон какой, — и причмокивал раздвоенной губкой: — Плохо это, когда болеешь.

— Чего уж тут хорошего, — жаловался медведь.

А Заяц глядел на него и думал: «Может, умрет, все одним медведем в лесу меньше будет».

А вслух сказал, прощаясь:

— Выздоравливай, Михайло Иваныч. Ну что ты разболелся? Вспомни, каким ты раньше был, и выздорови.

Не осмелился Заяц сказать, что думал: он, медведь-то, хоть и хворый, а все-таки — медведь. А Заяц еще раньше убедился, что даже самый слабый медведь сильнее самого сильного зайца.

Прибежала вечером к белке Рыжее Ушко соседка ее, тоже белочка.

— Посижу, —говорит — у тебя, время скоротаю. Одной дома страшно. Поглядишь, темно вокруг, лес темный покачивается. Жутко.

— Придумаешь- тоже, — успокоила Рыжее Ушко. — Наш лес, чего его бояться?

— Сама не знаю. Прислушиваюсь, вроде шепчется кто-то. Выгляну — нет никого. Закрою глаза, стоит кто-то рядом, дышит.

— Ну и выдумщица ты, — посмеялась Рыжее Ушко над соседкой и стала ей о себе рассказывать, где она сегодня была, что видела.

— Посидели белочки, пошептались и разошлись. Легла Рыжее Ушко спать, закрыла глаза и... слышит: подошел кто-то и остановился у ее постели. Сейчас дотронется до нее.

Вскочила белка. Закричала, сжимаясь в комочек:

— Кто здесь?

Рядом вроде что-то треснуло, вроде даже зашуршало что-то. Надо бы поглядеть, что это, но Рыжее Ушко перелетела с сосны на березу, с березы на ясень, с ясеня на осину и забарабанила в дверь подружки:

— Открой скорее... Я это.

Открыла белочка.

— Чего это ты запалилась как?

— К тебе бежала. Спишь?

— Сплю.

— Ну и хорошо. А то я думаю: как ты там. Вдруг опять дрожишь, боишься. Пойду, думаю, пересплю у тебя эту ночь, хоть отдохнешь ты как следует... Дай я у стенки лягу.

И прижимаясь к подружке, подумала: «Вот хитрая, отнесла мне страх свой и спит себе посыпоствует...»

Вспомнила медведица Матрена, что она давно уже не навещала свою подругу — медведицу Авдотью. Собралась и пошла. Совсем, говорят, ослабела Авдотья. Пока жива, хоть проститься надо.

Пришла, поклонилась:

— Здравствуй, Авдотьюшка.

— Кто это здесь? — спросила Авдотья с кровати.

Глядит на Матрену и не узнает ее — слаба глазами стала. Видит — темнеется что-то у порога, а что — не разобрать уж.

— Да кто же это? — спрашивает. — Поближе подойди. Не разглядеть мне издали.

Подошла поближе Матрена. Присела на пенек у кровати, говорит:

— Я это — Матрена. Подруга твоя.

— Чего? — приставила Авдотья лапу к уху.

— Здравствуй, говорю, Авдотьюшка.

— Чего?

И на ухо туга Авдотья стала. Кричит ей Матрена, во всю мочь медвежью кричит, берлога даже шатается, а Авдотья чуть слышит.

— Что нового в лесу? — спрашивает.

— Все новое, — кричит ей на ухо Матрена. — Сына женила. Сама замуж собираюсь.

— Чего?..Погромче кричи, не слышу.

— Замуж, говорю, собираюсь, — ревет на весь лес Матрена.

— За кого же?

— Секрет.

— Чего?

— Секрет, говорю. Не разболтаешь?

— А когда я твои секреты выбалтывала?

— Это верно, — согласилась Матрена, — никогда. За медведя Аввакума замуж иду.

— За кого?

— Медведь Аввакум на мне женится.

— Аввакум?.. А он что ж, свататься уже приходил?

— Нет пока, но жду. Намекал в прошлую субботу. Скучно, говорит, одному жить... Вот я и готовлюсь к свадьбе. Только ты не говори никому.

— Кому мне говорить, — вздохнула Авдотья, ко мне уж, почитай, и не ходит никто.

— Ну, будь здорова, Авдотьюшка, — поднялась медведица Матрена, а Авдотья наставила опять лапу на ухо, кричит:

— Чего?

— Прощай, говорю, домой пора. Вдруг придет Аввакум свататься, а меня нет. Где, скажет, была?.. Обида может выйти. Мне сейчас себя в большой строгости держать надо. Пойду.

И пошла.

А на другой день все в лесу уже знали, что медведь Аввакум женится на медведице Матрене. И пошли к медведю знакомые со всех концов леса:

— Поздравляем тебя, Аввакум. Говорят, женишься ты, медведицу Матрену в жены берешь.

— Кто вам сказал? — взревел медведь Аввакум.

— Весь лес говорит.

— Да какой же из меня жених, стар я для женитьбы, отпели соловьи мои. Хожу чуть. Я уж одной ногой в могиле стою.

— Не знаем, но Матрена к свадьбе готовится. К Авдотье ходила, радостью с ней делилась своей: замуж, говорит, за медведя Аввакума выхожу.

Одни уходили, другие приходили. Покоя не стало медведю Аввакуму. Встретил он Матрену у речки, выговорил ей:

— Зачем ты, Матренушка, сплетню обо мне плетешь? Когда это я на тебе жениться собирался? Да и какие мы с тобой жених с невестой. Я на ногах чуть стою, и у тебя уж вон зубы высыпались.

Со стыда сгорела Матрена. Пришла к Авдотье и ну корить, выговаривать:

— Ты зачем секрет мой выдала?

— Чего? — кричит Авдотья.

— Зачем, говорю, секрет мой выдала? — ревет ей на ухо Матрена, аж берлога дрожит, и слышно, как далеко катится по лесу эхо и повторяет: «...секрет мой выдала?»

— Да чего ты меня за плечи-то трясешь? — отстранилась от подруги Авдотья. — Никаких я секретов твоих не выдавала.

— И по глазам ее видит Матрена: правду говорит Авдотья.

— Кто же тогда выдал его? — спрашивает.

— Чего?

— Кто секрет мой выдал, говорю? — рявкнула на ухо Авдотье Матрена, и слышно стало: катится опять по лесу эхо, орет голосом Матрены — «Кто секрет мой выдал, говорю?»

— Откуда мне знать, — сказала Авдотья. — Не был у меня никто, никому не говорила я.

Лежала Авдотья в постели, сидела возле нее Матрена, и думали обе одно и то же: кто же все-таки выдал секрет их.

Нашла Лиса жука, а он ей ни к чему. Выбросить — жалко. Мимо Барсук шел. «А подарю-ка я ему, авось пригодится», — подумала Лиса и крикнула:

— Эй, Барсук, жука хочешь?

Глянул Барсук и живот погладил:

— Еще бы не хотеть такого!

— Бери тогда, дарю я тебе его.

И подарила Барсуку жука. Барсук с охоты шел. Развязал сумку и говорит:

— Мы, Барсуки, не привыкли просто так подарки принимать. Мы привыкли отдаривать. Держи-ка.

И протянул Лисе связку мышей.

Сидит Лиса, ест их, думает: «Если он мне за жука дал целую связку мышей, то что же он мне даст за лягушку?»

А до лягушек Барсук был очень большой охотник.

На другой же день сбегала Лиса к озеру, поймала лягушку, отнесла Барсуку.

— Это тебе мой воскресный подарок.

А дело и впрямь в воскресенье было.

Принял Барсук лягушку. Забеспокоился: чем же лису отдарить. Ничего у него припасено не было.

— Побегу, добуду чего-нибудь. Мы, барсуки, не привыкли просто так принимать подарки. Мы привыкли отдаривать.

Сбегал Барсук в чащу, поймал тетерева. Отдал Лисе.

Сидит Лиса у себя дома, ест и думает: «Если он за лягушку дал мне тетерева, то что же он мне даст за луковицу?»

А до луковиц Барсук был особенно большой охотник.

На другой же день раздобыла Лиса луковицу, несет Барсуку. У видел он ее в окошко, заволновался:

— Батюшки! Опять идет... 3а жука я ей мышей дал, за лягушку — тетерева, а за луковицу, что же, за гусем на деревню бежать?

Сам чуть перебиваюсь, а тут еще ее корми.

Вылез Барсук наружу и, пригибаясь, от куста к кусту убежал прочь от норы своей и больше к ней не вернулся.

— Пусть, — говорит, — считает Лиса, что я только за то, что издали поглядел на ее луковицу, нору ей подарил свою.

Собрались как-то звери в лесу на полянке и стали хвастаться, кто из них чем знаменит. Заяц тоже пришел. Встал под березкой и стоит помалкивает, слушает, о чем другие говорить будут.

Первым на круг Лев вышел. Прошелся по полянке. Грудь свою могучую показал, гривой тряхнул, молвил:

— Я — ваш царь. Надеюсь этим все сказано?

И все закричали:

— Сказано, сказано!

Заяц тоже сказал:

— Сказано.

И опять затаился.

Верблюд на круг вышел. Покряхтел, губой нижней потряс, молвил:

— Я тропы сквозь пустыни прокладываю. Воду соленую пью. Колючки ем. Никто этого больше делать не умеет. Похвально это или не похвально?

И все закричали:

— Похвально! Похвально!

Заяц тоже сказал:

— Похвально.

И опять затаился.

Медведь на круг вышел. Оглядел всех. На лапы поплевал, молвил:

— Вы знаете, сколько во мне силы? Я могу вот эту березу в дугу согнуть. Хотите поглядеть?

Но медведь два дня назад по лесу ходил, дуги гнул, видели все, закричали:

— Не надо! Не надо!

Заяц тоже сказал:

— Не надо, хотя его никто и не спрашивал. И когда все перехвастались и говорить больше некому стало, вспомнили о нем.

— Что ж ты ничего не скажешь, косой?

А что Зайцу говорить? Ему хвастать нечем: он не царь зверей, и нет в нем ни силы медвежьей, ни хитрости лисьей. И сквозь пустыни он троп не прокладывал. Нечем Зайцу хвастаться.

А звери надвинулись на него. Требуют:

— Говори.

Прижался Заяц к березе, смотрит, а перед ним — глаза, зубы, лапы и — морды, морды, морды звериные. И все скалятся, смеются над ним.

— Чего вам от меня надо? — говорит Заяц. — Чем я хуже вас? Что ростом не вышел? Так и каждый из вас мог бы зайцем родиться и таким быть.

И все засмеялись, а Заяц сказал:

— Не смейтесь. Мы, зайцы, только ростом не взяли, а головы у нас думают не хуже ваших. Приходите завтра ко мне. Я вас всех один досыта накормлю.

Сказал и пошел домой.

Посмеялись звери над ним, а на другой день в гости к нему пожаловали. И детей с собой привели: пусть и они посмеются над Зайцем. Ну где это видано, чтобы Заяц один всех накормил. Вот хвастун-то!

Перемигивались между собой звери, посмеивались, а Заяц молча раздал всем ложки. Подвел к озеру и говорит:

— Вы знаете, что такое уха? Это вода с рыбой. Вот вам на первое целое озеро ухи. Съедите, я вам второе подам. Но только чур уху мою до дна выхлебать.

И поняли тут звери: перехитрил их Заяц, да делать нечего: уговор есть уговор. Начали хлебать заячью уху. И ныне все хлебают и никак выхлебать не могут. А выхлебать хочется, чтобы узнать, что же им Заяц на второе приготовил.

Завелась у медведя Спиридона блоха в берлоге. Не успеет он, бывало, в постель лечь и вытянуться во всю длину, как она уже подбирается к нему, грызть начинает.

Вскочит медведь с постели, шарит, шарит по ней лапами, да только все без толку. Если бы она, блоха-то, с теленка была, он бы ее быстро ущупал, а то что в ней? Никакой видимости — скок один.

— И надо же, — ворчал он, снова укладываясь. — Что она передо мной? Нет ничего. А пьет мою кровь медвежью. Да хоть бы пила потихоньку, много ли ей там надо — капли за неделю не выпить. Так нет же, она еще и кусается. Да как! На месте не улежишь. Всю кожу, гляди, издырявила на мне. О-ой!

И опять стоит медведь на коленях, шарит по постели лапами. И так каждую ночь, с вечера до утра. Даже глаза от недосыпания красными стали.

— Ведьма, — ругался он по утрам, уходя в рощу. — На цепь бы тебя посадить да показывать всем, зверюгу зубастую.

Но как ее посадишь, когда она такая верткая? Только что под мышкой кусала, а уж вон, слышно, живот грызет.

Совсем извелся медведь: днем не спит, еду промышляет — он не барин, нанего никтоне работает, — и ночью не спит, за блохой охотится.

Пробовал ее голодом морить: по неделе домой не заявлялся, по лесу бродил, как бездомный какой. Думал: отощает без него блоха, помрет... Много раз он дома не жил, но она за это время так ни разу и не умерла. Наоборот, еще злее кусаться стала.

И заревел медведь от обиды:

— Это до каких же пор я такую муку терпеть буду? Чем иметь берлогу с такой собакой, лучше совсем не иметь, под открытым небом жить.

Пылкого характера был медведь Спиридон. Выскочил наружу и завалил берлогу вместе с блохой. Луна светила и хорошо было видно, как пляшет медведь на развалинах жилья своего и приговаривает:

— Вот тебе! Вот тебе! Вот тебе! Задохнешься теперь, с голоду сдохнешь. Кого грызть будешь?.. Перехитрил я все-таки тебя, зверищу: сам ушел, а тебя оставил.

Досыта наплясался.

Это было ночью, а утром уже ходил медведь Спиридон по роще, подыскивал место для новой берлоги и чесал в затылке:

— Зря я берлогу порушил. Она, блоха-то, в постели жила, надо бы выбросить постель и делу конец. Поторопился я, очень поторопился. Ну да ладно, впредь умнее буду.

Махнул лапой и пошел дальше.

Вы, наверное, даже не знаете, что пес Полкан и пес Пустобрех — близнецы-братья. Родились они под крылечком у дедушки Никодима в один день и от одной матери. Звали ее Галайда. Вместе родились, вместе росли, а живут в разных концах деревни и не знаются совсем, дружбы между ними никакой нет. И если случается Полкану проходить мимо дома Пустобреха, Пустобрех высовывается из подворотни, лает на него:

— Пес... Пес...

Полкан останавливается, долго и хмуро смотрит на него и хмуро говорит:

— Это ты — пес, — и проходит мимо.

И началась эта неприязнь еще в дни, когда лежали они под крылечком у дедушки Никодима. Принесла им как-то Галайда два мосла, Полкану достался мосол чуть-чуть побольше.

— А, — заворчат Пустобрех, — тебя мать больше любит. Пес ты.

И облаял ни за что брата. Полкан тогда молодой, горячий был, не то что теперь, кинулся к брату. И братья подрались. Растащила их Галайда по разным углам, дала каждому по затрещине. И опять обидно стало Пустобреху:

— А, — говорит, — драку затеял ты, а по шее и мне дали. Пес ты.

И опять Полкан в драку полез. А потом одумался: ну за что же он бьет брата? Ведь и в самом деле его мосол чуть побольше был. И когда на следующий день мать опять принесла им по мослу, Полкан отдал свой брату.

— Теперь мы с тобой квиты.

Пустобрех мосол изгрыз, но сказал:

— А все-таки тот вкуснее был.

— Откуда ты знаешь? Ты же его не пробовал.

— По цвету видно было — вкуснее. Пес ты.

И не стало Полкану покоя. Чуть что, и ворчит на него Пустобрех:

— Тебя мать больше любит. Вон она тебе тогда какой мосол мозговитый дала.

Так было пока их мать кормила. Так и осталось, когда и выросли они, и каждый в своей конуре жить стал. Не забыл Пустобрех своей обиды. Как увидит где Полкана, так и облает сейчас же:

— Пес ты.

Полкан уж ему и кости разные приносил и даже целую курицу. А когда болел Пустобрех, ухаживая за ним, кормил его, двор его стерег. Похудел, измотался, а Пустобрех выздоровел и сказал:

— И все-таки ты, Полкан, — пес. Вон тебе мать тогда мосол какой жирный дала.

Ничего на это не сказал Полкан, но с той поры, когда проходит он мимо дома Пустобреха и Пустобрех лает на него: «Пес ты, пес», — останавливается. Долго и хмуро смотрит на него и хмуро говорит:

— Это ты — пес.

И идет своей дорогой.

На тропинке в роще стоял пень, старый-престарый. Мешал всем: обходить его все время стороной надо было. Шел как-то мимо него Медведь, остановился.

— Эк пень не у места стоит как. Убрать бы... Да он вон большой какой, не сдюжить мне с ним. Да и неможется мне сегодня что-то, — и пошел дальше.

Медведь прошел, Волк на тропу вышел. Пощелкал на пень зубами:

— Все стоишь? Ух, как надоел ты мне: обходи тебя...

А столкнуть пень с тропы и не попытался даже: что без толку пытаться, когда он вон какой — в два обхвата. Будешь возле него топтаться, пупок надрывать.

Волк прошел, Барсук на тропу вышел. Поглядел на пень, головой покачал:

— Как ты мешаешь всем.

А столкнуть пень с тропы и не подумал даже: если уж Медведь с Волком прошли мимо, то где уж ему, Барсуку, справиться.

Случилось той тропой Ежику пробегать. Увидел он пень, остановился.

— Чего это он здесь стоит? Убрать его надо.

Уперся грудью, пень и повалился. Внутри-то он, оказывается, иструхлявел давно, никакой в нем тяжести не стало. Откатил его Ежик в сторону, стоит, отряхивается, в порядок себя приводит, а Барсук идет.

— Это ты его? — спрашивает.

— Я,— говорит Ежик.

— Как это тебе удалось? Он же вон большой какой.

— Так он ведь давно отрухлявел. Я его толкнул, он и повалился.

Барсук прошел, Медведь на тропу вышел. Спрашивает:

— А где же пень, что стоял здесь?

— Да я его вон в сторону откатил, — показал Ежик.

— Как же это ты сдюжил с ним? — удивился Медведь. — Он же вон с виду какой тяжелый.

— А я о тяжести не думал, — говорит Ежик. — Я смотрю — пень. Смотрю — мешает он всем. Дай, думаю, попробую толкнуть. Толкнул, он и повалился. Оказывается, он давно отрухлявел, никакой тяжести в нем нет.

— Смотри ты, — скреб Медведь в затылке, как оно бывает: думаешь—пень, думаешь сила, а он уж внутри труха давно, толкни и повалится. Вот только догадки не всегда хватает толкнуть его.

Собралась Белка в кедровник, приказала сыну:

— Ты, сынок, из дому никуда не ходи. Жди меня. Да смотри, орешек не ешь: он у нас последний.

— Ладно, — сказал Бельчонок.

Но одно дело — сказать, а другое — вытерпеть, не съесть, когда съесть очень хочется.

Не вытерпел Бельчонок, съел орешек. Пока ел, ничего, а съел и стыдно стало: что он теперь матери скажет? И решил Бельчонок правду не говорить.

— В лесу не я один живу, разве некому орешек унести?

Возвратилась Белка домой. Бросился к ней Бельчонок:

— Мама, мама, а у нас кто-то орешек унес. То был, был, а то, смотрю, а его нет уже.

— Совсем нет?

— Совсем. Лежал он себе, а я думаю: пусть лежит. А потом смотрю, а уж его нет.

А глазенки круглые, чистые, как две бусинки.

Улыбнулась Белка. Достала шишку кедровую. Спрашивает:

— А еще орешков хочешь?

— Хочу, — подпрыгнул Бельчонок, — одним разве наешься.

Белка засмеялась, а Бельчонок глядел на нее и удивлялся, чего она смеется, ведь одним орешком и правда не наешься.

Встретил Волк Зайца в понедельник и сказал ему на чистейшем волчьем языке:

— Я тебя съем.

Перепугался Заяц, не за себя, за Волка перепугался. Глядел на него, думал: «Батюшки, что сейчас будет...»

Знал Заяц: не должен сильный перед слабым силой своей хвастать, а раз хвастает Волк, то упадут сейчас на него деревья, придавят его... Но деревья стояли и глядели в небо, как будто ничего не замечали.

И понял Заяц, что не дождаться ему помощи от деревьев, что надеяться он в понедельник может только на себя, и сказал Волку:

— Дядя Волк, нельзя меня сегодня есть. Именины у бабушки. Не приду — обидится. Один, скажет, внук у меня и тот не пришел. Вот уж поздравлю...

Встретил Волк Зайца во вторник. Спрашивает:

— Сходил к бабушке?

— Сходил, — отвечает Заяц.

— Ну тогда я тебя съем.

Услышал это Заяц и перепугался, не за себя, за Волка перепугался. Глядел на него, думал: «Батюшки, что сейчас будет...»

Знал Заяц: не должен сильный перед слабым силой своей хвастать, а раз хвастает Волк, то распахнется сейчас туча, что над лесом висит, и перепояшет Волка огневой плетью... Но туча как висела над лесом, так и продолжала висеть, как будто ничего не замечала.

И понял Заяц, что не дождаться ему помощи от тучи, что и во вторник он может надеяться только на себя, и сказал Волку:

— Дядя Волк, нельзя меня и сегодня есть. Договорились мы с другом за морковкой к бабушке Агафье идти. Не приду я — скажет, испугался, струсил. Вот уж схожу...

— Ладно, — говорит Волк, — я тебя завтра съем.

Встретил Волк Зайца в среду.

— Ну, — говорит, — теперь уж я тебя съем.

И опять испугался Заяц, не за себя, за Волка испугался. Глядел на него и думал: «Батюшки, что сейчас будет...»

Знал Заяц: не должен сильный перед слабым силой своей хвастать. А раз хвастает Волк, то загрохочет сейчас небо и обрушится на него небо большущими кусками... Но небо не грохотало, не обрушивалось, как будто ничего не замечало.

И понял Заяц, что надеяться он и в среду может только на себя, и сказал Волку:

— Дядя Волк, нельзя меня и сегодня есть. Обещал я Белке помочь домик строить. Не приду, скажет — обманул. А кто ей без меня поможет. Вот уж помогу ей...

Ладно, — говорит Волк, — я тебя завтра съем.

Встретил Волк Зайца в четверг, спрашивает:

— Построил белке домик?

— Построил, — отвечает Заяц.

— Тогда я тебя съем.

«Все, вот теперь это и случится», — подумал Заяц. Знал он: не должен сильный перед слабым силой своей хвастать, а раз хвастает Волк, то перестанет сейчас светить ему солнце. Вокруг будет по-прежнему светло и только там, где стоит Волк, будет; тьма... Но солнце как светило, так и продолжало светить Волку, словно ничего не замечало.

И понял Заяц, что и в четверг он может надеяться только на себя, и сказал Волку:

— Дядя Волк, нельзя меня и сегодня есть. Пригласил я на прошлой неделе Ежика в гости.! Придет он, а меня нет. «Так, — скажет, — соседи не делают». Вот уж встречу его...

— Ладно, — сказал Волк, — подожду еще денек.

Встретил Волк Зайца в пятницу.

— Ну, — говорит, — теперь-то уж я тебя съем.

Заяц даже в комочек сжался от страха, не за себя, за Волка испугался он. Неподалеку о сосну Медведь чесался, и Заяц подумал: «Батюшки, что сейчас будет...»

Знал Заяц: не должен сильный перед слабым силой своей хвастать, а раз хвастает Волк, то подойдет сейчас к нему Медведь и схватит за ухо... Но Медведь почесался и пошел себе в чащу, как будто ничего не заметил.

И понял Заяц, что и в пятницу он может надеяться только на себя, и сказал Волку:

— Дядя Волк, нельзя меня и сегодня есть. Собрание у нас вечером. Председателя заячьего выбирать будем. Вдруг выберут меня, а меня нет. Вот уж пройдет собрание...

— Ладно, — говорит Волк, — я тебя завтра съем.

Встретил Волк Зайца в субботу.

— Все, — говорит, — сегодня уж я тебя обязательно съем.

Знал Заяц: не должен сильный перед слабым силой своей хвастать, а раз хвастает Волк, переплетет ему сейчас трава ноги и упадет он... Но трава как стояла у ног Волка, так и не шелохнулась даже, словно ничего не происходит.

И понял Заяц, что и в субботу он может надеяться только на себя, и сказал Волку:

— Дядя Волк, как же ты меня есть будешь, если я даже не попрощался с товарищами. Вот, скажут, гордый какой: умер и не попрощался ни с кем. Вот уж прощусь...

— Ладно, — сказал Волк, — больше ждал, день подожду.

Встретил Волк Зайца в воскресенье.

— Ну теперь, — говорит, — я тебя съем.

Услышал это Заяц и из серого стал белым — перепугался так. Не за Волка, уж за себя перепугался. Знал он теперь: все может сильный перед слабым, даже силой своей хвастать, и никто его не одернет. И поэтому надеяться слабый может только на самого себя.

И сказал Заяц Волку:

— Дядя Волк, нельзя меня и сегодня есть. Воскресенье сегодня. У всех праздник, веселятся все, а ты меня есть будешь.

— Ах ты, косой, — говорит Волк, — неделю только зря из-за тебя потерял. Давно бы другого более глупого зайца съел. Пошел вон.

Удирал Заяц от Волка, думал: «Ох, и плохое наше заячье житье: перед каждым волком изворачивайся, душой криви. А был бы я сильным...»

Но сильным Заяц не был и потому скрылся поскорее в осиннике.

Был медведь Иван в силе, был и в почете. Шли к нему и ближние и дальние родственники.

— Берлогу новую строим. Приди, посиди под матицей. Говорят, от этого берлога прочнее бывает и счастье живет в ней.

И медведь шел, сидел.

— На охоту собираемся, барашка зарезали. Приди, съешь кусочек. Говорят, от этого охота удачнее бывает.

И медведь шел, ел. Спокойно возле него родственникам было: вон он, медведь-то Иван, здоровяк какой, вон в нем силы сколько. Поможет при случае.

И медведь помогал, не отказывал.

Волк Рыжий Загривок и тот к нему в родню напросился. Приходит один раз и говорит:

— Сын у меня родился. Будь ему отцом крестным, а мне — кумом. Попробовал было отказаться медведь Иван:

— Кумовство-то вроде не в почете сегодня.

Но волк Рыжий Загривок просил, убеждал:

— Нельзя от старых обычаев отказываться, душа оскудеет.

И медведь согласился быть волку кумом. Доволен был Волк. Чуть что, бывало, бежит к, медведю:

— Помоги, кум.

И медведь Иван помогал ему. Говорил всем:

— Не обижайте волка. Он мой кум.

И обегали все стороной волка. И был он доволен.

Но вдруг напала на медведя Ивана хворь. На глазах истаял, захирел медведь. И сразу никому не нужен стал. Сначала отказались от него дальние родственники, потом ближние. Ни под матицей в новой берлоге посидеть его не зовут, ни барашка перед охотой отведать, и в помощи ему отказали все.

Пошел тогда медведь к волку. Просит:

— Помоги берлогу поставить. Мне самому не сдюжить. Ослаб я совсем.

Но отвернулся от него волк Рыжий Загривок, сказал:

— Некогда мне.

— Но ведь ты кумом мне доводишься, —напомнил медведь.

— Об этом надо забыть, — сказал волк. Кумовство теперь не в почете.

— Но ведь ты же сам говорил, что нужно держаться за старые обычаи, чтобы душой не оскудеть.

— Верно, за старые обычаи держаться надо, но надо и новые заводить. Я решил держаться новых обычаев — без кумовства жить.

И выпроводил его за порог.

И крепко-накрепко закрыл за ним дверь.

На ветке черемухи над речкой покачивался Сорокопут. Была весна и настроение у Сорокопута было весеннее. Покачивался он на ветке черемухи и чекал:

— Чэк... Чэк... Чэк-чэк.

И тут окликнула его жена:

— Иди сюда... Погляди, у нас в гнезде шесть яичек. Утром, когда я глядела, пять было. Полетела по речке, вернулась, смотрю — шесть. Откуда шестое взялось?

Точно, Сорокопут помнит — было пять. А теперь пять и еще одно. Оно такое же, как и другие — белое в крапинку, только чуть крупнее вроде. Утром его не было.

«Не знаю», — хотел было сказать Сорокопут, но взглянул на жену и догадался: разыгрывает она его. Сказала утром, что полетит полетает над речкой, а сама вернулась потихоньку и снесла шестое яичко, чтобы удивить его.

«Шутит жена», — подумал Сорокопут и решил поддержать ее шутку, сказал:

— Это яичко я снес.

Он сказал в шутку а она поверила и всем птицам рассказала на речке:

— Мой Сорокопут яйцо снес.

И села высиживать птенцов. Сидела, сидела, вывела. Из всех шести яичек птенцы вывелись.

— Посмотрим, — сказала жена Сорокопуту, — как будет расти птенец, который вылупился из яичка, что ты снес. Он вон какой головастый и крепкий.

— Посмотрим, улыбнулся Сорокопут и улетел за червяками на луг.

Ему теперь некогда было на черемухе покачиваться, нужно было детей кормить. Летала с ним и жена... Прилетают они один раз к гнезду, смотрят, а в нем всего один птенец сидит, тот, что из шестого яичка вылупился.

— А где же братья твои? — спрашивают они его.

— Там, — сказал птенец и свесил лысенькую головку через край гнезда. — Пристали ко мне: попестай нас, братец. Посадил я одного на спину, подбросил его слегка, а он и вывалился наружу. И остальные все попадали. Неловкие они какие-то.

Погоревали Сорокопут с женой и полетели на луг — один птенец у них все-таки остался, надо кормить его. А птенец ух каким прожорливым был. Распяливает рот до ушей, орет на всю речку:

— Есть хочу.

Утром просыпается с этим криком и весь день только и слышишь его: «Есть... Есть... Есть...». По ночам и то ворочается во сне и шепчет:

— Есть... Дайте мне поесть.

Сорокопут ворчал на него:

— Обжора. Мы вдвоем с женой не съедаем столько, сколько ты один ешь.

А жена говорила:

— Не надо, не ругай его, пусть ест. Он вон растет как. Едва в гнезде умещается. Он, наверное, будет большим и сильным, ведь он вылупился из того самого яичка, что ты снес.

Сорокопут понимал, что жене тяжело, оттого она и шутит, поддержал шутку:

— Да, да, он вылупился из того самого яичка.

И полетел за гусеницами, потому что птенец кричал изо всей мочи:

— Есть хочу!

— Бедный, кричит и кричит, — сказала Кулику Трясогузка. — Одного прокормить не могут. У меня вон пятеро и все сыты.

Услышал это Сорокопут и наддал ходу: «Батюшки, что о нас с женой на речке говорят». Оглянулся на Трясогузку, хотел было крикнуть: «Пятеро... Тебе бы одного нашего, поглядел бы я тогда, нашлось бы у тебя время с Куликом болтать», — но вовремя спохватился: «Еще подумают, что я их дружбе завидую».

Так и летал Сорокопут всю весну от гнезда к лугу, от луга к гнезду, а однажды вдруг и говорит жене:

— Э-э-э, ты-ы погляди, жена, ведь у нас в гнезде ку-ку-шо-нок.

— Верно, кукушонок, — согласилась жена и добавила: — Оттого он и ел столько, в пот нас вогнал с тобой.

И теперь летает по речке и говорит всем:

— Когда я несу яйца, то из них выводятся маленькие сорокопутики, а Сорокопут мой снес яйцо и из него знаете кто вылупился?

Ку-ку-шо-нок!

Слушает ее Сорокопут и хватается за сердце: ну как ее теперь убедить, что никакого яйца он не нес, что он просто пошутил тогда. А откуда у них взялось шестое яичко в гнезде, он и сам не знает.

Перед обедом дело было. Сидел медведь Спиридон на березовом пне у берлоги, смотрел из-под косматых бровей на солнце и качал головой:

— Надо же! Не больше блюдца, а каким светом налито. И тепла много. Сиди у берлоги и грейся. Меня же в беремя не возьмешь, а нет во мне ни ясности солнечной, ни тепла его.

— Зря наговариваешь на себя, дядя Спиридон, — сказал, выкатываясь из-за кустика Ежик. — У каждого из нас свое солнце в сердце горит. Подними тебя на такую высоту, и ты светить будешь. Тебе же делать там больше нечего будет, как только светить.

— Ты думаешь?

— Не думаю, а точно знаю: все, кто в небе, светят.

— Эх, я бы, наверное, и тепла много дал. Я ведь вон большущий какой. Гора!

— И даже больше, дядя Спиридон, — туча... А ведь я к тебе, дядя Спиридон, по делу пришел. Ты меня сегодня случайно не видел во сне?

— Я?

— Да.

— Тебя?

— Да.

— Ха! А зачем ты мне сниться будешь?

— Это верно, зачем я тебе, — согласился Ежик. — Но больно ночь сегодня ясная была. И тихая. Даже слышно было, как деревья дышат. В такую ночь только и сниться кому-нибудь... А может, ты, дядя Спиридон, видел да не говоришь?

— Говорю, — не видел. Чего пристал?

— Оно, конечно, приставать нехорошо. Но, может, ты, дядя Спиридон, видел, да сказать не хочешь, боишься, что тебя в лесу на смех поднимут. «Большому медведю, — скажут, — снятся маленькие ежики». Так ты говори, не бойся, я тебя не выдам, дядя Спиридон. Моя душа — могила.

— Знаешь что, беги ты отсюда, пока я не рассердился, — сказал медведь и вдруг как рявкнет: — Что ты улей с медом, чтобы я тебя во сне видел?

А Ежик на это и говорит:

— Разве медведям только ульи с медом снятся? Приснится всякое может. Приснилась же мне вон однажды обезьяна.

Вскочил медведь с березового пня, затопал ногами:

— Во-он! Разорву в клочья, если не исчезнешь.

Побледнел Ежик, попятился под куст, залепетал:

— Исчезну, дядя Спиридон, исчезну. Теперь я вижу, что не тебе снился. Лосю, наверное. Он большой, толстый, поспать любит. К нему сбегаю. Чувствую, кто-то видел меня во сне сегодня, а вот кто, пока еще не нашел. Но найду, всех в лесу обегаю, но найду.

И убежал, а медведь походил-походил вокруг берлоги, успокоился. Сел на свой пень и опять стал солнышку удивляться:

— Надо же! Лапой прикрыть можно, а сколько огня в нем, всю землю греет. Но я бы еще больше грел, если бы меня на такую высоту подняли. И света дал бы я много.

Но тут вспомнил медведь Ежика, вспомнил, как кричал на него и ногами топал, и вздохнул:

— Какое уж во мне тепло. Рык один. Он, Ежик-то, может, поесть ко мне приходил... Семья у него большая, не каждый день ест досыта. Может, приходил он, чтобы помог я ему, а я его прогнал.

Посидел медведь, поскреб в затылке, сказал:

— Большое сердце нужно иметь, чтобы светить миру. Если бы меня даже и подняли туда, где солнце, все равно никто бы меня не назвал солнцем. Все показывали бы на меня снизу и говорили: смотрите медведь в небе.

Так рассудил медведь Спиридон, а Ежик в это время топтался перед Лосем и в который раз спрашивал у него:

— Может, я все-таки приснился тебе, Лось, да ты не смеешь признаться? Боишься, смеяться над тобой будут, что большому Лосю снятся маленькие ежики? Так ты не бойся. Я никому не скажу. Моя душа — могила. Будем знать вдвоем только с тобой: ты да я.

— Да нет же, говорю тебе — нет. За всю мою жизнь ты ни разу не снился мне. Ну что ты ко мне пристал? — мотал рогатой головой Лось и был готов разреветься от отчаяния.

А Ежик глядел с отчаянием на него и спрашивал:

— А может, все-таки видел, а?.. Может, видел все-таки?

Надоела всем Лиса своими плутнями. Собрались звери, подумали и решили — повесить ее. Видит Лиса — плохо дело, всерьез за нее взялись, конец ей приходит. Попросила:

— Раз уж вы решили повесить меня, воля ваша — вешайте. Но исполните по древнему обычаю мое последнее желание: разрешите хоть дерево самой выбрать.

— Это можно, — сказали ей. — Выбирай.

И подвели Лису к березе. Спрашивают:

— На ней повесить тебя?

Обошла Лиса березу вокруг, оглядела со всех сторон, сказала:

— На ней можно бы, да низковата она немного. А вы уж меня на таком дереве повесьте, чтобы далеко меня видно было.

— Это верно, тебя нужно повыше повесить, чтобы все видели, что мы у себя в роще с плутами делаем, — сказали звери.

И подвели Лису к сосне.

— На ней, — говорят, — в самый раз тебе висеть будет. Вон она высокая какая.

Оглядела Лиса сосну, покачала головой:

— На сосне можно бы повисеть, да сучьев на ней мало. А мало сучьев, мало тени. Высохну быстро. А вы уж меня так повесьте, чтобы я долго висела.

— И это верно. Ты должна подольше повисеть, чтобы все запомнили, что мы у нас в роще с плутами делаем, — сказали звери.

И подвели Лису к дубу.

— На нем, — говорят, — тебя повесим. На нем ты не вдруг высохнешь. Вон он сколько тени дает.

Оглядела Лиса дуб со всех сторон, сказала:

— Можно, конечно, и на нем повисеть, но вы посмотрите, сколько ветвей на нем. Меня среди них и не видно будет. Рядом пройдут и не заметят, что вишу я. А вы уж меня так повесьте, чтобы откуда ни поглядел, увидел — вон она я, покачиваюсь.

И все опять согласились:

— Верно, тебя нужно так повесить, чтобы кто ни поглядел, обязательно сказал: вон она, плутовка, висит.

И подвели лису к осине. Но и у осины нашла Лиса изъян. И у ясеня тоже. По всей Гореловской роще провели ее и во всей роще не нашла Лиса дерева подходящего, на котором ей было бы приятно висеть.

— Пойдемте, — говорит, — в Осинники. Там поищем.

Но у всех были дома дела, и потому все сказали ей:

— Иди одна. Найдешь, кликнешь нас. Мы придем и повесим тебя.

— Пусть так будет, — сказала Лиса и ушла в Осинники.

Лето она в Осинниках провела, а на зиму в Дубовую рощу перебралась, там зимовала. Сейчас, говорят, собирается идти в ясеневый лес. Все еще ищет Лиса и никак не может найти для себя подходящее дерево.

— Я, — говорит, — и не думала раньше, что во всех наших рощах нет истинно хорошего дерева, на котором хотелось бы висеть.

Жизнь свою медведь Спиридон прожил бок о бок с медведем Лаврентием. Крепкая у них дружба сложилась. Соберутся, бывало, у медведя Спиридона гости, зовет он медведя Лаврентия:

— Идем, Лаврентий, без тебя вроде И за столом пусто.

А соберутся гости у медведя Лаврентий, он зовет Спиридона. Горой друг за дружку стояли и помощь всем в роще оказывали. Надо медведице Авдотье берлогу к зиме отремонтировать — идут. Надо Ванин колодец почистить — чистят.

Жизнь так прожили, а минувшей осенью ушел Лаврентий к сыну в Осинники и осиротел без друга медведь Спиридон. Всю зиму толковал о нем и весной из берлоги прежде времени вылез. Ходил по роще, печатал следы по ноздреватому снегу, говорил:

— Спит еще, поди, Лаврентий, а то бы давно навестил меня или весточку прислал.

Посидит у своей берлоги, идет к берлоге медведя Лаврентия. Поглядит в окошко — пусто. Вздохнет:

— Нежилым пахнет.

И глядит на просеку: не идет ли Лаврентий. Он, медведь Спиридон, сам бы давно сходил к нему, да не знает, где теперь живет Лаврентий. Тоскует о нем. Лежит по ночам у себя в берлоге, глядит в темный потолок и думает:

«Что же ты забыл обо мне, Лаврентий, я ведь совсем, совсем один...»

Ни за ягодами, ни за грибами в это лето медведь Спиридон не ходил, боялся.

— Уйду я, — говорит, — а Лаврентий придет. Увидит — нет меня, уйдет. И мы не встретимся. Я лучше без ягод и без грибов побуду, да повидаюсь с другом.

Но друг не шел. Напрасно просиживал медведь Спиридон на завалинке, поджидая его. Садился раненько поутру и сидел. Хрустнет сухая ветка в чаще, встрепенется медведь:

— Не Лаврентий ли это.

И уж готов подняться навстречу, да не идет никто. Свесит большую голову на грудь и сидит, угрюмый. И так до вечера. Поглядит иной раз на берлогу медведя Лаврентия и вздохнет тяжело:

— Как быстро дичает она. Травой уже заросла, будто и не жил в ней никто.

А вечером поднимется и скажет:

— Значит, и сегодня не будет.

И идет в берлогу. Но и в берлоге все о том же думает. Ляжет в постель, а покой не берет.

— Что же не идешь ты, Лаврентий?.. Или сообщил хотя бы с кем, где живешь ты, я бы сам навестил тебя. Говорил когда-то: ото всего отрекусь, а с тобой не расстанусь... Эх, ты.

И вспоминал последнюю встречу с медведем Лаврентием. Минувшей осенью это было. Сидел Лаврентий возле медведя Спиридона и жаловался:

— Сова из Осинников прилетела, сказывала: опять со всеми соседями переругался Афоня мой. Хотят его из Осинников выселить. И что ему добром не живется?.. Решил я к нему пойти. Внуков нянчить буду да и Афоне мудрость свою житейскую передам.

Простились они. Ушел Лаврентий, а медведь Спиридон всю зиму ворочался в берлоге да думал:

«Ох, Лаврентий, Лаврентий, не повезло тебе с сынком твоим...»

И с первых дней весны все ждал медведь Спиридон — вот навестит его Лаврентий или весточку пришлет. А Лаврентий ни сам не шел и не присылал никого.

«Может, болеет», — думал по ночам медведь Спиридон. И однажды, перед осенью уже, решился:

— Пойду, Осинники не так уж велики. Кто-нибудь укажет, где живет Лаврентий.

Долго добирался медведь Спиридон до Осинников. Не те годы стали, чтобы в эдакую даль по гостям ходить, да и в Осинниках не вдруг отыскался Лаврентий. Не знали его еще в Осинниках, а про Афоню медведь Спиридон спросить не догадался. Но все-таки нашел. Подходил к берлоге, тревожился:

— Застать бы дома. Вдруг я к нему иду, а он ко мне отправился? Ждать придется.

Но зря тревожился Медведь Спиридон. Дома был Лаврентий. Сидел на лавке в берлоге, внука причесывал. Увидел медведя Спиридона, обрадовался:

— Спиридоша! Ты!

И медведь Спиридон ему обрадовался:

— Лаврентий! Живой!

И прижал его к груди, по спине похлопал. Повторял, роняя на плечо друга скупые старческие слезы:

— Живой, гни тебя в дугу.

Растрогался и медведь Лаврентий, запершило и у него в горле:

— И живой, и здоров пока. Внуков вот нянчу... Спиридоша, как же ты отчаялся с твоим-то здоровьем идти ко мне в такую даль?

— Что ты, — сказал медведь Спиридон. — Разве дорога к другу может быть далекой?

И опустился на стул, с трудом перевел дыхание.

— Не ходок стал. Воздуху не хватает. Думал: и не дойду. Не те годы стали, чтобы по гостям ходить. Ты ведь моложе меня, вон в тебе сколько силы еще. Так меня сдавил, что дажё кости хрустнули!

— Как же ты отчаялся, Спиридоша? Ведь и в самом деле путь-то не близкий.

— Что ты мне все о дороге твердишь? Проведать тебя хотел, вот и пришел. Думал, болеешь ты, а ты здоров, вон как сдавил меня.

И вспомнил тут Лаврентий; что как ушел он из Гореловской рощи, как закрутился с сыном да внуками, так и не сумел ни разу выбраться к медведю Спиридону, а вот передать с кем-нибудь где живет он, не догадался. Вспомнил и глаза опустил:

— Я сам к тебе собирался, да времени все как-то не было. Ты не думай, Спиридон, меня ведь тоже не пугает дорога дальняя.

— А я и не думаю, — вздохнул медведь Спиридон. — Я же тебя повидал теперь. Вижу, не болеешь ты, зачем мне думать... А я тебе вот ягод из нашей рощи принес. Отведай-ка.

И поставил перед медведем Лаврентием березовый туесок.

Стоял Кабан под Дубом и ел желуди. Мимо Мышонок бежал. Остановился, попросил:

— Дядя Кабан, можно я с тобой рядышком встану и тоже есть буду, а то мама у меня больная, а мне есть хочется.

— Становись да ешь, — хрюкнул Кабан, жалко, что ли. Желудей вон сколько нападало.

Встал Мышонок, взял желудек, ест его, а потом поглядел на Кабана и поморщился:

— Ой, дядя Кабан, ну ты и чавкаешь, ну как свинья.

— Вон отсюда! — хрюкнул Кабан и прогнал Мышонка.

Прибежал он домой, рассказал матери, как дело было. Заругалась на него мышка:

— Ну что же ты обидел доброго Кабана? Он тебе — желуди со мной ешь, а ты ему — чавкаешь как свинья. А свинья-то — мать его. Иди сейчас же и извинись.

А как извиняются, не сказала, а Мышонок сам еще не знал. Прибежал он на полянку, встал перед Кабаном и говорит:

— Дядя Кабан, а я ведь не знал, что твоя мать — свинья.

— Вон отсюда! — взревел Кабан и прогнал Мышонка.

Прибежал он домой, рассказал матери, как дело было. Заругалась на него Мышка:

— Ну кто же так извиняется? Ты же опять обидел доброго Кабана. По-хорошему же надо... Иди сейчас же и извинись по-хорошему.

А как извиняются по-хорошему, не сказала, а Мышонок сам еще не знал. Прибежал он на полянку, встал перед кабаном и говорит:

— Дядя Кабан, ну что на меня мамка ругается? Я ведь и вправду не знал, что твоя мать — свинья. Если бы я знал, что ты от свиньи родился, разве я бы сказал, что ты чавкаешь по-свински?

— Вон отсюда! — рявкнул Кабан и отбросил Мышонка в сторону.

Прибежал он домой, рассказал матери, как дело было, заругалась на него Мышка:

— Ну кто ж так извиняется? Вот же как надо.

Поучила его Мышка. Побежал Мышонок. Увидел его Кабан и горячо у него в груди стало:

— А, бежит сатаненок. Сейчас такое чего-нибудь скажет, что я хоть и добрый, а могу и не сдержаться.

Повернулся и пошел прочь от дуба. «Ешь ты, — думает,— мои желуди, я себе еще где-нибудь найду».

А Мышонок заприпрыгивал, закричал ему вслед:

— Дядя Кабан, ну ты куда пошел - то?.. Я ведь прибежал что сказать: что хоть и мать у тебя, свинья, и пахнет свиньей от тебя, и чавкаешь ты по-свински, все-таки ты — Кабан. И Кабан добрый, вот ушел и целую мне делянку желудей оставил.

Случилось как-то Ветру пробегать мимо нашей деревни. Слышит — шумят ребятишки на речке. А берега у речки крутые, тальником заросли, не видно — чего это они там, а узнать хочется. Свернул Ветер к речке, хоть и нечего ему там было делать, а все равно свернул — любопытно все-таки поглядеть, что это детвора на речке кричит и хохочет.

Прибегает, опрашивает у всех сразу:

— Что это вы тут поделываете?

Смотрит, а на речке — лед, чистый, прозрачный, от берега до берега и во всю длину. Катаются по нему ребятишки. Кто на коньках, кто просто на ботинках, Колька Грек только что вон где был, а теперь ишь куда уже укатил. Хохочет, сбив на затылок шапку:

— Хо-хо-хо!

И речка ему таким же хохотом отзывается.

Обрадовался Ветер нечаянной встрече. Захотелось и ему покататься. Спрыгнул он с обрыва на лед и покатился по нему. Ждал — закричат сейчас ребятишки: «Ветер с нами. И Ветер катается».

Но никто о нем не сказал ни слова. Не понравилось это Ветру. Ванька Мартышкин покатился, шлепнулся, так о нем сейчас же по всей речке пронеслось:

— Ванька упал! Ха-ха-ха!..

А ведь он Ветер, тоже только что растянулся по льду, коленку ушиб, и никто над ним не посмеялся, никто ничего не сказал. Будто и нет его вовсе.

И подпрыгнул тут Ветер, призвизгнул:

— Ну конечно, я же для них на самом деле что есть, что нет. Меня же не видно.

И вздохнул:

— Эх, снежку бы теперь. Покатился бы я по льду, задымил бы он за мной белым дымком, и увидели бы все: вот он я — катаюсь вместе со всеми.

Поднялся Ветер в небо, облетел округу, отыскал над Ивановкой тучу, притолкал ее к нашему селу. Правда, снега в ней было мало, да зачем его много-то? Немножко есть и ладно.

Натряс Ветер снежку из тучи на лед и спустился опять к ребятишкам. А они еще больше разозоровались. Щеки у всех красные и глаза веселые.

«Шуму-то, балованья-то сколько! — обрадовался Ветер. — Вот и я сейчас поиграю с ними. Больно уж я поозоровать люблю».

Разбежался он, покатился по льду, оглянулся — дымит за ним снежок дымком белым. Это хорошо, теперь его видно... И еще быстрее покатился Ветер. И слышит кричит кто-то из ребят:

— Смотрите, поземка с нами катается.

И понеслось по речке разноголосо:

— Поземка катается! Ура поземке!

— Ну вот, — вздохнул Ветер, — катаюсь я, а они думают — поземка. Плохо быть невидимкой.

Досада его тут взяла. Сперва он даже хотел обидеться и убежать куда-нибудь в степь, но потом решил:

— Останусь здесь. Пусть они считают, что это поземка. Но я-то точно знаю, что катаюсь-то я, Ветер, а поземка, она так просто со мной бегает, следы мои снежком припудривает, чтобы никто не увидел, какие они у меня.

И остался Ветер с ребятишками на речке. И до позднего катался по льду с ними, хоть они его и не видели.

Было это давно, так давно, что кроме старой Вороны, никто уже и не помнит, когда это было. Прилетела в наши леса из неведомых стран Кукушка, серенькая, молоденькая, с симпатичными глазками. Была весна, птицы вили на деревьях гнезда. Решила свить себе гнездо и Кукушка.

Долго летала она по лесу, выбирала красивое дерево. Выбрала березу, прямоствольную, упругую. Свила среди ее ветвей гнездо из тоненьких прутиков, выстелила дно его пухом. Примерилась, осталась довольна: удобное гнездо получилось, хорошо в нем будет птенцов высиживать. И положила в него четыре яичка.

— Выведу птенцов и буду жить большой семьей, — сказала сама себе Кукушка и села на яички.

День посидела на них, другой, скучным ей это занятие показалось. Задумалась Кукушка: сейчас вот она на яичках сидит, потом, когда вылупятся птенцы, кормить их надо будет. И так день за днем, неделя за неделей — ни полетать, ни порезвиться.

— Нет, я не такая дура, чтобы молодость свою в гнезде просидеть. Детей иметь хорошо, но лучше их иметь уже взрослыми, чем самой выращивать.

С этими словами выпрыгнула Кукушка из гнезда, взяла яичко и полетела с ним по лесу, прикидывая кому бы его подложить. Увидела гнездо Кобчика. У Кобчика в гнезде пять яичек.

«Ничего не сделается с его женой, если она посидит на шести», — рассудила Кукушка и, когда отлучилась на минутку из гнезда жена Кобчика, подложила ей в гнездо свое яичко и полетела за другим. Его она подсунула в гнездо Жулана.

Так одно за другим и разнесла Кукушка по чужим гнездам свои яички и летала по лесу довольная: выведутся ее кукушата, соберет она их возле себя и будет жить с ними большой семьей.

Весело провела Кукушка весну. То, бывало, уговорит сизого Голубя соловьев с ней на зорьке послушать, то затеет с красавцем Удодом игру в пятнашки, то улетит к Лысой горе поглядеть, как цветут тюльпаны.

Лето у Кукушки тоже было веселым. Не скучала она. О птенцах за весну и лето и не вспомнила ни разу.

Осень пришла.

Птицы шумными стаями кружили над лесом, готовили птенцов к отлету. Все были заняты серьезным делом, играть больше с Кукушкой никто не хотел, и она почувствовала себя одинокой. Грустно ей стало, и решила Кукушка отыскать своих детей и полетела по гнездам, куда весной подложила свои яйца, но гнезда были пусты! Кукушка заглядывала в темные дупла, звала:

— Детики мои?

Прислушивалась, но никто не откликался на ее зов. Она летела дальше, снова звала и снова прислушивалась. Один раз в огромной стае ей повстречался взрослый Кукушонок. Она подлетела к нему, сказала радостно:

— Здравствуй, сынок. Я — твоя мама.

— Нет, — сказал Кукушонок, — вон мои папа с мамой.

И он указал на Кобчика и его жену.

Это был ее сын, но его вырастили другие, и он не признал ее своей матерью. Кукушка почувствовала себя еще больше одинокой и полетела над лесом, скликая своих потерянных детей:

— Ку-ку! Ку-ку!

Звала долго, тоскливо:

— Ку-ку! Ку-ку!

Но никто из ее птенцов не знал ее голоса, и никто на него не отозвался. Птицы уже потянулись к югу. Вокруг было тихо, печально. И увидев, что она осталась совсем одна, Кукушка заплакала. Она летала по лесу и плакала. И там, где падали на землю ее горячие слезы, выросли на следующую весну алые цветы, которые стали зваться Кукушкины слезки.

Далеко отсюда, в океане, лежит остров. День и ночь бегут к нему со всей земли волны, чтобы удариться о скалы, всплеснуться радостно и отойти, дать возможность другим волнам всплеснуться и тоже удивиться неожиданной красоте.

Когда-то давно на этом месте, где лежит теперь этот зеленый, в цветах и птичьем щебете остров, была только вода и гуляли волны.

Но однажды приплыл сюда маленький Полип. Он приклеился ко дну океана и сказал:

— Я создам здесь коралловый остров.

Не больно кто поверил ему: мало ли хвастунов на свете... А Полип осмотрелся и построил себе коралловое гнездышко.

— Вот так всегда и бывает, — сказала скользкая Медуза. — Обещался построить остров, а сам прежде всего о своем гнезде позаботился.

— Прежде чем что-то строить, — сказал Полип, — нужно где-то жить.

И понадежнее укрепил свое гнездышко. От него родились другие полипы. И еще. И еще... Они создали куст кораллов, и родили еще много-много полипов. Куст разросся в коралловое дерево, дерево в целую колонию кораллов.

А полипы рождались и рождались, и строили, и строили свои коралловые гнездышки.

Проходили сто, тысячи, миллионы лет.

Одни полипы рождались и строили коралловые гнездышки, другие умирали и гнездышки их уже никто не занимал: рождающиеся строили свои.

Гнездышко к гнездышку лепили они год за годом, век за веком — миллионы лет, а Океан покачивался себе в огромной чаше и ни о чем не думал. Но однажды он увидел, что в нем растет остров, и удивился:

— Откуда он взялся? Здесь же ничего не было.

— Не было, а теперь будет, — отозвались из коралловых гнездышек крошки полипы. — Мы строим его.

— Но где вы взяли такие чудные краски, которыми так ярко разрисованы ваши гнездышки? И где вы взяли все то, из чего строите этот коралловый остров?

— Все это было в тебе, — сказали полипы, — все это твое, только оно было разбросано, растворено в тебе, а мы отцедили, собрали его и, видишь, это уже — остров. Он пока под водой, но мы нарастим его, сделаем настоящим островом.

И сделали.

Не было в океане острова, а теперь он был. К нему прилетели птицы. Волны и ветер прикачали к его берегам семена трав, цветов и деревьев. Остров ожил, зазеленел. Со всех концов земли бегут к нему волны, чтобы взглянуть на него и, возвратившись в свои края, рассказать, что видели.

Волны прибегают и всплескиваются:

— Вот это да!

А Океан, довольный, огромный, покачивается в своей чаще, говорит им:

— И в других океанах и морях есть много прекрасного, только оно разрознено, растворено в них, а если эти крупицы чуда отцедить, собрать воедино, получится такой же, как у меня, коралловый остров.

Так говорит Океан, а волны от его острова, как лучи от солнца, бегут во все концы земли, чтобы рассказать, что видели. Выйдите на берег моря, прислушайтесь, о чем говорят, накатываясь на песок, волны, и вы узнаете, что они прибежали издалека и рассказывают о том, как в пустыне морей и океанов рождаются коралловые острова.

БОНД АРЕНКО Владимир Никифорович.«Как медведь блоху перехитрил». Сказки.Авторское издание.Художники: В. Медведев, В. Пашкевич, В. Панидов. Корректор Н. Н. Торонова.

Сдано в набор 10.03.95г. Подписано в печать 20.03.95 г. Формат бумаги 60x84 1/16 д. л. Гарнитура Новогазетная. Русская. Печать офсетная. Печ. листов 4. Тираж 3.000 экз. Заказ № 459.

Чапаевское полиграфическое объединение г.Чапаевск, ул. Ленина, 66