Это случилось еще до того, как серая ворона первый раз села на крышу бабушки Степаниды. Был апрель. Была пятница. Было утро. Земля вращалась в обычном направлении. Всходило солнце. Топились по деревне печи. Горланили петухи. Воробьи уже начали было перечирикиваться, как вдруг корова тетки Лукерьи просунула голову в окошко сарая и заревела на всю Марьевку:

- Му-у-у!

И сразу всем стало ясно, что начинающийся день войдет в историю. Правда, ничего сверхъестественного в этот день не произошло: не упала луна на землю, не снес заяц куриного яйца в Гореловской роще, не подавился хохол галушкой. И все-таки этот день история никогда не забудет. Миллионы лет вращалась земля, миллиарды дней остались у нее позади, и ни в один из этих дней не случилось того, что случилось в это апрельское утро: в это утро под крылечком у дедушки Назара на ржаной соломке родился у Шумки щенок Федотка.

Да, и небывалое бывает!.. Посмотришь на карту - до чего земля велика! Каких только нет на ней городов и сел, и все-таки только в нашей деревне, в Марьевке, которую и знать-то мало кто знает, суждено было родиться этому герою.

Щенок Федотка! Кто теперь не знает этого имени? Услыша его, у какой собаки сердце не забьется от гордости и не придет в умиление. Это имя облетело весь мир, и сейчас даже на самых далеких Гавайских островах не найдется ни одной замухрыжистой бездомной собачонки, которая, услыша имя Федотки, не подняла бы голову к небу и торжественно не пролаяла бы:

- Гав! Гав!

Что в переводе на русский язык означает: ура! ура!

Кроме Федотки в это утро Шумка принесла еще четверых щенят: трех сучек и одного кобелька. Дед, Назар долго, кряхтя, сидел на корточках у крылечка, переворачивал с боку на бок, заглядывал в рот, щупал уши, соображал, которого из пяти на племя оставить. И выбрал Федотку.

Дуняша, - сказал он после этого внучке, - отнеси остальных и покидай в речку, - и, нахлобучив картуз, отправился по своим стариковским делам.

А по деревне от одной собачьей конуры к другой поползло:

- Шумка ощенилась.

И к вечеру уже вся Марьевка знала, что под крылечком у дедушки Назара на ржаной соломе родился щенок Федотка. Об этом весь день только и разговору на селе у собак было. Да и не только у собак. На что петух бабушки Агафьи никогда никакими новостями с курами не делился, а и тот не утерпел, спросил, усаживаясь вечером на насесте:

- Слышали, Федотка у Шумки родился?

- Слышали! Слышали! - закудахтали куры, а бабушка Агафья забеспокоилась: чего это они? Уж не хорь ли в гости пожаловал? И тревожно оглядела сгустившиеся в курятнике сумерки: хоря не было.

С вечера в клубе долго играла гармонь, в домах голубели экраны телевизоров, но к полуночи все затихло, уснуло, и тогда, таясь, как бы его кто не увидел, пришел к крылечку дедушки Назара долговязый пес Вертихвост и нежно позвал:

- Шу-у-ма?..

С зеленых, лопоухих щенячьих лет Вертихвост бегал по двору дедушки Василия, лаял на прохожих, рычал на кур. Всю жизнь только лаял и рычал. Ему даже во сне снилось, что он лает. Будто лезут в огород соседские куры, а он лает на них от сарая и рычит для острастки:

- Р-р-р-р!

И так с утра до вечера, с вечера до утра рычал и лаял. И кроме как лаять и рычать ничего не умел больше. И всерьез - до захлеба сердца - не дружил ни с кем. А тут вдруг подружился с Шумной дедушки Назара. Придет к ней, сядут они рядышком и сидят, на улицу смотрят, сердечками постукивают.

Потрется Шумка головой о плечо Вертихвоста, спросит:

- Что же ты молчишь? Скажи что-нибудь.

Скажет Вертихвост:

- Гав-гав!

Поморщится Шумка, отодвинется от него немножко, посетует:

- Ну что же ты лаешь на меня? Ты что-нибудь нежное скажи.

- Р-р-р-р! - прорычит Вертихвост и придвинется к Шумке поближе. Сидит возле нее, молчит. Всю свою большую собачью жизнь он только и делал, что рычал да лаял, и ничего другого говорить не умеет.

Посидят они так, помолчат и разойдутся.

На другой день Шумка к Вертихвосту в гости приходит. И сидят они опять рядышком, на улицу смотрят. Вокруг все привычно, обычно: дома, сараи, колодец, ферма. За околицей снега в полях дремлют. Потрется Шумка головой о плечо Вертихвоста, попросит:

- Ну хоть сегодня скажи что-нибудь нежное. Встрепенется Вертихвост, скажет нежно:

- Гав-гав!

И добавит еще нежнее:

- Гггав!

Поморщится Шумка, отодвинется от него немножко:

- Ну что ты лаешь?.. Ты что-нибудь нежное скажи.

- Р-р-р-р! - прорычит Вертихвост и придвинется к Шумке поближе.

И сидит Шумка возле него в зябких лунных сумерках, смотрит, прищурясь, как выползает туман из заваленной снегами речки, и ни о чем больше не просит. Лучше пусть молчит Вертихвост: он умеет нежно, ухажористо молчать, а говорить... Нежным словам Вертихвосту некогда было учиться: он двор дедушки Василия стерег, рычал на всех да лаял. Нежно говорить он не умеет. А в этот вечер пришел он к крылечку дедушки Назара и нежно позвал:

- Шу-у-ма?..

Из-под крылечка тотчас высунулась пестрая голова Шумки, спросила:

- Кто здесь?

- Я , - еще нежнее прошептал Вертихвост и лизнул Шумку в черную пипку носа. - Правда, что ли, у тебя щенок родился?.. Вот здорово!.. Что ты, Шума, что ты? - зашептал Вертихвост, увидев, как по шумкиной щеке прокатилась слеза и остановилась у нижней дрожащей губы:

- Дед... щенков... в речку покидал.

- Всех?!

- Всех... Одного только оставил.

И Шумка подвинулась и показала Вертихвосту махонького щенка с длинными не по росту ушами.

- Ух! - выдохнул Вертихвост. Напугала как. Я думал и в самом деле всех, а он одного все-таки оставил.

- Так ведь одного только.

- А куда ж больше-то? Зачем они в хозяйстве, собаки-то лишние? И одной побрехать хватит. Кобелек, значит?

- Кобелек. Федоткой назвали. На тебя похож.

- Это хорошо. Имя, говорю, хорошее. И что кобельком родился Федотка, тоже хорошо. И хорошо, что... на меня похож. Ты, гляди, получше корми его. А я к тебе теперь часто наведываться буду.

Счастливый, ткнулся Вертихвост еще раз в черную пипку носа Шумки и побежал исполнять свои собачьи обязанности - двор дедушки Василия караулить. До самого рассвета сидел он у своей конуры и глядел на Полярную звезду. С левой стороны у него была левая щека, с правой - правая. Иногда можно слышать было, как шептал Вертихвост по-отцовски нежно:

- Кобелек...

И слушал, что скажет Полярная звезда. Но Полярная звезда родилась и выросла в холодном космосе и была равнодушна к теплым земным радостям. Полярная звезда молчала, а Вертихвост все равно, глядя на нее, шептал, улыбаясь:

- Кобелек ведь!.. Первенький.

Всю ночь радовался Вертихвост рождению Федотки. Ему так давно хотелось иметь настоящего друга, которого бы он сам воспитал и вырастил, в которого вложил бы частицу своего сердца, но все не было кобелька подходящего. А услышал утром, что Шумка ощенилась, и почувствовал вдруг, как в груди ахнуло, нежно плеснулось сердце:

- Свершилось. Родился. Осталось вырастить и воспитать только.

Сидел Вертихвост у своей конуры, рассказывал Полярной звезде о пришедшей к нему радости, а дома у себя в это время спокойно спал колхозный печник Мекеша. Ах, если бы знал он, чем ему грозит рождение Федотки, он бы так спокойно не посапывал у теплого плеча жены своей Матрены. Но кому дано знать, что ждет тебя впереди, какой сюрприз, какую небывалость готовят тебе боги!

Пока жил Федотка под крылечком у деда Назара, редко навещал его Вертихвост. Больно строгим был дед, не любил, чтобы у его двора собаки табунились. Выскочит из избы, замашет руками:

- Опять собрались, окаянный вас раздери! Вон отседа.

Схватит палку да палкой, палкой! Расшугает всех и, подтянув порты, уходит в избу. И чтобы не волновать деда, приходил Вертихвост к Шумке по ночам, когда уже спал дед. Приходил и спрашивал шепотом:

- Ну как он тут, Федотушка-то наш?

- Растет, - говорила Шумка, вылезая из-под крылечка. - Сегодня глазок открыл. До обеда слепеньким был, а после обеда гляжу, а он уж на меня одним глазком смотрит.

Вскоре на голос Вертихвоста Федотка стал вылезать из-под крылечка, махал упругим хвостиком, задом повиливал, картавил:

- Вегтихвостик! Дгуг!

Как услышит - пришел он, так и выползает из-под крылечка. Хвостиком - виль, виль, виль, задом - верть, верть, верть. Вертихвост даже как-то сказал ему:

- А ты чего это, Федотка, как увидишь меня, так и хвостом вилять начинаешь, изгибаешься весь?

- Рад тебе, Вегтихвостик.

- Гляди, как бы это у тебя в привычку не вошло - вилять хвостом да изгибаться. Был уж у нас один такой пес Виляй, у бабушки Агафьи жил. Давно еще жил, а до сих пор его в Марьевке у нас помнят. Правда, Виляем его только дразнили, имя у него другое было, а какое - забыли все. Виляем его прозвали, когда он еще таким вот как ты кутенком-ползунком был. Стоило, бывало, кому-нибудь остановиться возле него, как уж он хвостиком начинал повиливать.

- Трусишь? - спрашивали его братья.

- Нет, - отвечал он.

- А чего ж хвостом виляешь?

- Да это, чтобы видели все, что я живой.

Так было, пока он ползунком был, но и когда подрос, таким же остался. Стоило, бывало, кому-нибудь глянуть на него построже, и уж он начинал изгибаться, поскуливать, хвостом вилять.

- Трусишь? - спрашивали его марьевские собаки.

- Нет, - отвечал он.

- А чего ж перед каждым прохожим гнешься и хвостом виляешь?

- Да это, чтобы видели они, прохожие-то, что молодой я, и у меня все в движении.

Так было, пока он молодым был, но и когда старичком стал, все таким же остался. Бывало, кого ни увидит, тому и кланяется, перед тем и виляет хвостом своим обтрепанным.

- Трусишь? - спрашивали его седые, уважаемые на селе псы.

- Нет, - отвечал он.

- А чего же хвостом виляешь?

- Да это, чтобы видели все, что хоть и стар я, а гибок, вон как хвост гнется.

Смеялись над ним щенки-шалуны при встрече:

- Дедушка Виляй, хвостом повиляй.

И он не обижался, говорил:

- Шутники вы, ребятишки. А зря смеетесь: я хоть и стар, а извивист, все во мне живет.

- Давно уж он помер, - рассказывал Вертихвост Федотке, - а его все еще помнят у нас в Марьевке. Правда, настоящее имя его давно забыли, а вот что он Виляем был - помнят. Извивистый был пес, поклонистый - всем запомнился... Ты тоже о себе хочешь такую память оставить?

- Нет, что ты, - мотал Федотка длинными не по росту ушами, - как можно, чтобы я, дгуг твой и Виляем стал.

- То-то, гляди у меня, - говорил Вертихвост и, обнимая Федотку, прижимал его к груди своей, поближе к сердцу.

А один раз прибегает Вертихвост на двор дедушки Назара в полночь и видит - сидит Шумка у крылечка и плачет:

- Нет больше нашего Федотушки.

- Как нет? - обомлел Вертихвост.

- Так вот - нету. Завернул утром дед в тряпочку и унес куда-то, а меня в сарае запер, чтобы не видела я, куда зашвырнет он его, в какую болотину сунет.

И сразу будто вынули у Вертихвоста из груди сердце. Еле дотащился до конуры своей, упал на подстилку с выдохом и даже пожалел, что этот выдох у него не последний.

Утром вышел дед Василий во двор и, как всегда, раскуривая трубочку, позвал Вертихвоста. Имел дед привычку здороваться с ним по утрам. Лапу ему пожмет, по загривку потреплет, скажет:

- Ну выполняй тут свои песьи дела, а мне воду на полевой стан трактористам везти надо.

Вечером вернется с поля, поужинает и выходит ко двору на завалинке посидеть. Сидит, покуривает свою трубочку, разговаривает с Вертихвостом:

- Вот и еще мы с тобой один день в труде прожили. Так и должно быть: каждый пусть свое дело делает, и каждого пусть его дело кормит, но чтобы дело это честным было, от совести шло.

Посидит, покурит и идет спать. И так всегда было. А в это утро позвал дед Вертихвоста, а он даже и головы на его голос не поднял. Встревожился дед:

- Ты что это, Вертихвост? Батюшки, да ты весь серый какой- то. И ночью тебя не слышно было. Уж не заболел ли ты?

Поглядел Вертихвост на деда полными печали глазами и отвернулся: помочь дед не может, а глазеть... Праздно глазеть зачем же на чужое горе?

Перепугался дед. Засеменил в избу, поддергивая порты:

- Васена, Васен? Иде ты там запропала? Всегда ты пропадаешь не вовремя. Иди погляди - с Вертихвостом что-то приключилось. Да пошустрее, что ты там копаешься у печки своей. Молочка парного принеси ему.

Но напрасно беспокоился, заботу проявлял дед: Вертихвост на молоко не взглянул даже. И тогда поднял дед покрасневшие глаза на жену свою, качнул головой:

- Да что же это, Василисушка?

А по деревне от одной собачьей конуры к другой поползло: у деда Василия, что у речки в шатровом доме живет, пес умирает. И все сразу стали какие-то серьезные, разговаривали вполголоса, а то и вовсе шепотом. На что печник Мекеша на жалость крепкий, а и тот посочувствовал деду:

- Кобель, говорят, у тебя заболел?

- Заболел, - эхом отозвался на жалость дед Василий.

- Ишь ты, напасть-то на тебя какая. И давно?

- Ночью, видать. Вечером веселый был, лапу мне подал.

- Гляди ты, лапу даже он у тебя подает... Ну, бывай здоров, живы будем, повидимся, - сказал Мекеша и весело покатил на велосипеде в соседнее село шабашить - печи ложить.

Вечером дед Василий пригласил к Вертихвосту молоденького ветеринара - Афанасия Спиридоновича Овечкина. Первый год у них в колхозе работал.

- Прослушай ты его, Спиридоныч. Ночью не лаял, утром есть не стал. Что с ним - ума не приложу.

Афанасий Спиридоныч долго и тщательно осматривал Вертихвоста, живот ему помял, плечи ощупал, в рот заглянул. Решил:

- Запор, наверное.

И поставил Вертихвосту клизму.

Все стерпел Вертихвост, не застонал даже. В другое время ни за что бы не позволил так вольно обращаться с собой, а тут махнул на все лапой: щупайте, заглядывайте, ставьте. Ему теперь все равно: нет у него больше друга, а без друга - все трын-трава.

До самого правления провожал Афанасия Спиридоновича дед Василий и все говорил ему:

- Ты, Спиридоныч, в случае чего, по столярной али по плотницкой части, мигни только. Я человек таковский, я уважить люблю, за мной не пропадет.

- Ну что вы, дедушка Василий.

- А что? Ты человек в нашей деревне новый и вообще молодой, тебе поддержка нужна, - говорил дед Василий и заглядывал ветеринару в глаза: - А что, Спиридоныч, с Вертихвостом-то моим? Не опасно?

- Как вам сказать? Всякое бывает. Случай серьезный. Но будем надеяться. Кобель он сильный, в теле.

- Да уж кобель-то, - вздыхал дед Василий, - говорить даже не приходится. Умница. Нет больше кобелей таких. И двор караулит, и огород, и чтобы там сблудить чего - боже упаси... Так ты наведайся еще, Спиридоныч, вдруг что, а ты все-таки как-никак - голова, в институте учился.

Горился дед Василий, заискивал перед ветеринаром, а на Марьевку тихо опускалась ночь. Печник Мекеша, вернувшись с шабашки, умывался над ведром, говорил жене, довольный собой:

- Наш-то, врач-то скотский, только что кобелю деда Василия клизму поставил. Ну стоило ли институт кончать, чтобы собакам клизмы ставить?

Ржал Мекеша, как выездной жеребец на колхозной конюшне, и не думал даже, что в свое время Вертихвост еще не так посмеется над ним... Ах, если бы мы знали, какой сюрприз, какую небывалость готовят нам боги на завтра, то, глядишь, многое бы сегодня не стали бы делать.

Перед обедом на другой день к Вертихвосту прилетел воробей Чиврик. Он был самым великим болтуном из всех знатных болтунов, что проживали когда-либо в Марьевке. Глаз у Чиврика был цепкий, язык острый. Кто вы думаете первым назвал кобеля Пустобреха Пустобрехом? Чиврик. Поглядел он на него как-то и сказал:

- Ты без дела лаешь. Пустобрех ты.

С той поры его все только так и зовут - Пустобрех. А кто по- вашему открыл, что козел Яшка похож на сатану? Чиврик. Это он летал за ним целую неделю и все приглядывался к нему, все спрашивал:

- Ну на кого ты, Яшка, похож? Вот вижу - на кого-то ты здорово похож, а вот на кого - никак не вспомню.

А потом вспомнил:

- На сатану, - говорит, - ты похож.

А кто по-вашему...

Да что там говорить! Всякий знает, что у Чиврика самый острый язык и самый цепкий глаз во всей Марьевке. Живет Чиврик один, без жены и потому только и делает, что летает по селу да новости всякие рассказывает. Он и к Вертихвосту не просто так прилетел - новость принес.

- Бабушка Агафья кобельком обзавелась. Сам маленький, а уши! Таких ушей я и не видел никогда - ниже колен висят.

Как услышал Вертихвост про длинные уши, так и екнуло у него в груди сердце - Федотка! Махнул через плетень на двор бабушки Агафьи - соседятся они с домом дедушки Василия, - смотрит и глазам своим не верит: возле курятника в новенькой сосновой конуре сидит Федотка и, весь изогнувшись, чешет задней ногой за ухом.

- Федотушка, ты ли это? - бросился к нему Вертихвост.

- Вегтихвостик, дгуг! - взвизгнул Федотка и бросился к Вертихвосту.

Ой, что тут было, что было! Все рассказывал Федотка, как дед Назар завернул его в тряпочку и отдал бабушке Агафье, а бабушка Агафья принесла его домой и сказала своему старику дедушке Григорию:

- Теперь и у нас щенок есть. Вырастет, собакой будет.

И пустила Федотку под кровать, а Федотка взял да и намочил там в углу, а бабушка Агафья - носом, носом, носом его в лужу:

- Не безобразничай в избе, не шали, для этого двор есть.

А дедушка Григорий взял топор и смастерил ему конуру. Большую сделал - на вырост.

- Федотка! - взлаивал счастливый Вертихвост.

- Вегтихвостик, дгуг! - взвизгивал Федотка и взмахивал длинными не по росту ушами.

Обнимал Вертихвост Федотку, прижимал к груди, радовался:

- Какой ты молодец, Федотка, что нашелся. Теперь мы с тобой всегда вместе будем и я тебя буду воспитывать. Запомни: если уж быть кобелем, так уж настоящим, а не Пустобрехом каким-нибудь. Понимаешь?

- Понимаю, - взвизгивал Федотка и кидался к Вертихвосту: - Вегтихвостик, дгуг, дай я тебя поцелую.

- Целуй, целуй меня, Федотка, но и слушай, что я тебе говорю: хороший кобель - это спокойствие деревни, это ее благосостояние, потому что, если он не сохранит то, что имеет хозяин, то хозяин его станет бедным и собака ему будет не нужна, понимаешь?

- Понимаю, - мотнул Федотка ушами, - а вот одного пока понять не могу, и раз уж ты мой учитель, скажи, я - кобель?

- Кобель.

- Та-ак, а когда вырасту, кем я буду?

- Кобелем.

- Это что же у меня жизнь кобелиная будет? - удивился Федотка.

- Нет, - сказал Вертихвост, - жизнь у тебя, Федотка, будет собачья, а вот проживешь ты ее кобелем. Понял?

- Не совсем, мне еще над этим подумать надо.

- Вот и сиди, думай, а я побегу к себе радоваться, что ты нашелся.

Через плетень теперь Вертихвост прыгать не стал, в подворотню вышмыгнул и прямо под ноги печнику Мекеше угодил.

Заругался на него Мекеша:

- Ты еще тут, долговязый, мельтешишь. Пошел вон.

Ах, если бы знал Мекеша, что с ним - и уже скоро - сделают Вертихвост с Федоткой, он бы столь непочтительно не стал рычать на всеми уважаемого в Марьевке кобеля. Но кому дано знать, что готовят нам боги не то что в скором будущем, а даже через какой-нибудь час или два?

Мекеше этого знать было не дано.

Не дано было знать и Вертихвосту, какой ожидает его сюрприз в час, когда вместо солнышка будут сиять в небе звезды. А сюрприз оказался очень сюрпризным, ну просто чрезвычайно неожиданным.

Вечер начался и прошел так, как проходили до этого другие вечера: отблеяли вернувшиеся с пастбища овцы, отвздыхали гармошки, отцеловались у калиток влюбленные. Пришла ночь, глубокая и черная. Вертихвост сидел у своей конуры и думал: почесать ему левой задней ногой за ухом или нет? Потом посмотрел: висит ли на месте Большая Медведица, и хотел было уже лезть в конуру, как вдруг услышал - на соседнем дворе лает щенок Федотка.

- Чего это он? Может, к нему жулики лезут? А Федотка-то еще щенок, помочь ему надо.

Рассудил так Вертихвост и через минуту уже просунул в подворотню к Федотке свою узколобую башку. Зыр, зыр по сторонам, удивился:

- Ты чего это, Федотка? Нет никого, а лаешь?

- Политика, - осклабился Федотка. - Услышит дед: лаю я, - и кормить лучше будет. Оно как в жизни-то? Кто громче лает, тому больше и дают. Видимость надо создавать.

«И-и, - думает Вертихвост. - Мал малец Федотка, а хитро придумал - видимостью хлеб зарабатывать. Такой далеко пойдет, быстро в кобели выбьется».

И себе решил так попробовать. Прибежал домой, залез на завалинку, сел под хозяйскими окнами и давай лаять. Да так громко, что даже звезды на небе вздрагивать начали.

Немножко погодя растворилось окошко, высунулся дед Василий. В одну сторону улицы посмотрел - нет никого, в другую сторону посмотрел - ну нет же никого. А Вертихвост услышал - смотрит дед, и еще громче лаять начал, так весь аж и вытягивается.

Скрылся дед. Немножко погодя снова появился с подшитым валенком в руке. Как долбанул им Вертихвоста по башке, так он и спикировал с завалинки.

- Будешь, - говорит, - знать, как деда по ночам по пустякам тревожить.

Сидел после этого Вертихвост за сараем, почесывал на затылке шишку и ругал самого себя:

- Ну не дурак ли я, а! Ну зачем я полез под хозяйские окна? Нужно было кидаться к саду, в темноту, подумал бы дед - волки, и побоялся бы выйти. Федотка, тот хоть и маленький, а похитрее, тот вообще лает, а я полез под хозяйские окна.

Но хоть и завидовал Вертихвост Федотке, сам после этого никогда больше видимостью хлеб не зарабатывал.

Каждый день виделись теперь Вертихвост и Федотка, и каждый день учил Вертихвост Федотку чему-нибудь новому. Услышал, что тот Антона Кузькина облаял, похвалил:

- Правильно сделал: он - выпивоха, детишек бьет, жену обижает. На таких следует лаять.

Услышал, что Федотка соседскую свинью со своего двора прогнал, опять похвалил его:

- Правильно сделал: нечего ей по чужим дворам шляться, в чужие лохани нос совать. И впредь поступай так же. Каждый должен есть из своего корыта... И главное - ни перед кем не выслуживайся, выслуживаются только самые распоследние собаки, у которых уже никакой гордости не осталось, вон как у Пустобреха. Знаешь Пустобреха?

- Знаю, видел один раз у речки. Серый такой пес.

- Это верно - пес он: на кого дед обижается, на того и Пустобрех лает, а ведь дед может и ошибиться. Значит, выходит, и ты зря на человека лаял? Нет, Федотка, лаять надо с умом и в дело. Миру нужны хорошие собаки, а не пустобрехи, готовые всем услужать и перед всеми хвостом повиливать. Знаешь, что вытворил один раз Пустобрех?

- Нет, - честно признался Федотка.

- Тогда слушай и в разум бери, - сказал Вертихвост и начал рассказывать.

Случилось это о прошлой осенью. Высунулся как-то ночью пес Пустобрех в подворотню и видит: стоит посреди улицы Волк и о чем-то глубоко думает. Пустобреху нырнуть бы поскорее назад, закрыться у себя в конуре и сидеть, сопеть, как он сопел до этого, а ему, вахлаку, захотелось, видите ли, показать себя Волку.

Спросил он его:

- О чем задумался, Волк?

- Да вот соображаю, - говорит Волк, - из чьего бы мне двора овечку унести.

Пустобреху, услышь он это, нырнуть бы поскорее назад, закрыться у себя в конуре и сидеть, сопеть, как он сопел до этого, но ему, вахлаку, захотелось, видите ли, поговорить с Волком.

- А чего ж тут соображать? Заходи в любой двор, бери любую и волоки себе на здоровье в лес. Овечек у нас в селе много.

- В любой двор не зайдешь, - говорит Волк. - Я вот попробовал в твой войти, да калитка на щеколду закрыта.

Пустобреху, услышь он это, нырнуть бы поскорее назад, закрыться у себя в конура и сидеть, сопеть, как он сопел до этого, но ему, вахлаку, захотелось, видите ли, услужить Волку. Сказал он:

- А чего ж мудреного в щеколде-то? Надави ее лапой книзу, толкни калитку, она и откроется.

Так Волк и сделал. Вошел во двор, взял овцу, пожирнее которая, взвалил на спину... И завилял тут Пустобрех пропыленным хвостом, залебезил:

- О чем попросить тебя хочу. Волк.

- Чего тебе? - глянул на него Волк из-под нахмуренных бровей. Пустобрех аж попятился.

- Ты не серчай только: разреши мне полаять на тебя, для вида полаять, чтобы не говорили потом, что я молчал.

- Ну полай, - разрешил Волк и пошел напрямую через огороды в лес.

- Вот он какой, Пустобрюх-то, - закончил свой рассказ Вертихвост,- волку и тому услужить готов. Запомни, Федотка, сердцем всем запомни: миру нужны хорошие собаки, а не пустобрехи.

- Запомню, Вертихвост, - мотнул Федотка ушами, - я все запоминаю, что ты мне говоришь, и делаю так, как учишь ты.

- Вот за это я тебя хвалю, - обнял Вертихвост Федотку, простился с ним и побежал домой.

Побежал и Федотка прогуляться по Марьевке. Бежит он мимо колодца и думает: дай погляжу, что там. Впрыгнул на сруб, смотрит: далеко внизу - голубым квадратиком вода, а из воды смотрит на Федотку щенок с длинными не по росту ушами и не моргает.

- Здорова! - кричит ему сверху Федотка.

А щенок из колодца отвечает:

- ...орова! - и ушами мотнул, а вода как была спокойная, так и не шелохнулась даже.

Любопытно стало Федотке, и захотелось ему поближе к щенку присмотреться. Свесился он над колодцем пониже, и тут то ли уши его перетянули, то ли ветерок поблизости пробегал и понечаянности чхнул в его сторону, но только шагнул Федотка вперед, сказал самому себе: «Ну, Федотушка, будь здоров», - и полетел в колодец.

Двадцать четыре метра летел до воды, но не разбился, захлебнулся только. Вынырнул из воды, - леп-леп - лапками, взобрался на дощечку в углу, поднял голову, смотрит: высоко-высоко - голубым квадратиком небо.

«Эх, - думает Федотка, - чуть было в воспоминания не угодил. Это как же я теперь отсюда выберусь-то?»

Смотрит - спускается сверху бадья: бабушка Степанида за водой пришла.

«Ну, - думает Федотка, - теперь я спасен».

Подтащил к себе бадью, уселся в нее поразвалистее и барином поехал наверх. Едет, доски считает, думает: «Эх, и будет теперь о чем Вертихвосту и собакам деревенским рассказывать».

А бабушка вертит и вертит себе ручку колодца, вертит и вертит, а потом глянула, а он - сидит! И дрогнуло у бабушки старенькое сердце.

- Водяной! - взвизгнула она и зарысила от колодца к дому, а Федотка - у-у-у! - поехал вниз и - ульк! - искупался еще раз.

Выбрался опять на дощечку в углу, сидит, обтекает. Слышит: дед Григорий, муж бабушки Степаниды, к колодцу прихромал. Свесился над колодцем, ладонями прикрылся, чтобы видеть получше, а Федотка - раз! - и вдвинулся в уголок, чтобы дед его не приметил, и когда поехала наверх бадья, не сел в нее: дед не бабка, испугаться не испугается, а по шее за будь здоров нахлопает. А кому ж это хочется в летний жаркий день на виду у целой деревни по шее схлопатывать.

Слышал Федотка, как там, наверху, перелил дед из бадьи в ведро воду и выругался:

- О, прибежала от колодца: водяной, водяной в нашем колодце объявился! Сама ты водяной в юбке.

И похромал к дому, а Федотка в колодце остался сидеть, ночи дожидаться: ночью не так видно. А то глянут - сидишь ты в бадье и - у-у-у! - и опять пожалуйте купаться. За летний-то день сколько раз можно съездить. Пожалуй, доездишься до того, что наверх уж и выезжать некому будет.

Рассудил так Федотка и остался в колодце полной тьмы дожидаться... В полночь пришла с фермы тетка Лукерья. Хватилась, а воды-то у нее и нет, она за ведро и - к колодцу. И Федотка решил попытать счастья. Забрался потихоньку в бадью, погрузился в жуткую холодную воду, весь погрузился, одни ноздри сверху остались. Сидит, дышит, а как стал кверху подъезжать, совсем затонул.

Сомкнулась темная ледяная вода над Федоткой, похоронила Федотку. Смело взяла тетка Лукерья бадью, смело поставила на сруб колодца, а Федотка в это время - буль! - и появился.

- Фу! - говорит. - Чуть не задохнулся.

И это в двенадцать часов ночи, когда летает над деревней всяческая нечистая и разнечистая сила, когда даже упокойнички из могил встают и шествуют неприглашенными к своим вчерашним родственничкам в гости.

Охнула тетка Лукерья и не помнит, как у себя на печке оказалась. А Федотка в это время улепетывал от колодца, взматывал длинными не по росту ушами и думал:

«Только бы никто меня не поймал и обратно туда не отправил».

Но никто его, конечно, ловить не стал, никто его никуда не отправлял, только долго после этого доставали из марьевского колодца муругую Федоткину шерсть и дивились: откуда она взялась там! Да бабка Степанида ходила по селу и говорила всем:

- Водяной в нашем колодце объявился. Вот истинный крест водяной. Вытащила я бадью, а он - сидит.

И тетка Лукерья, никогда до этого ни в какую нечистую силу не веровавшая, в водяного уверовала. И тоже ходит по селу и говорит всем:

- Верно, есть в нашем колодце водяной. Я его сама видела, вот только поближе не смогла разглядеть, какой он из себя. Помню только, что он умеет фыркать и что у него есть уши.

Федотка же о своем полете в колодец не сказал даже Вертихвосту: с некоторых пор он понял, что не все нужно и учителям рассказывать, иногда не мешает и поберечь от излишних подробностей своей жизни их высокомудрые сердца и головы.

Вертихвост тепло дремал у себя в конуре, когда прилетел к нему во двор воробей Чиврик и присел на куриное корытце.

- Хочешь. - говорит, - тайну скажу?

Вертихвост лениво посмотрел на него сквозь полусомкнутые ресницы, криво усмехнулся:

- Сплетня какая-нибудь.

А Чиврик так и припрыгнул на корытце:

- Зачем сплетня? Полный серьез. Не с чужого голоса получена тайна моя. То, что говорить хочу, сам видел.

- Не нужны мне твои тайны. Целуй вон пробой и отправляйся домой.

- Зря ты со мной так разговариваешь, Вертихвост, - упрекнул кобеля воробей. - Я ведь могу и обидеться.

- А мне что?

- Как что! Новость-то тебя касается. Про ученика твоего слово молвить хочу. Выглянул я только что из-под стрехи и вижу: сидит Федотка за сараем и ест тепленького, только что придушенного цыпленка.

И с Вертихвоста сразу вся сонливость слетела. Вскочил со своей подстилки, рыкнул угрозливо:

- Врешь, Чиврик!

- Я? Вру? - обиделся воробей. - А когда это ты слышал, чтобы я врал?.. Ел Федотка цыпленка, видел я. И даже спросил у него: где взял ты такого жирненького? А он мне: на дворе у бабушки Степаниды разжился.

- Когда это было?

- Только что... Еще ест, поди.

- Говорил кому-нибудь об этом?

- Нет пока. К тебе первому прилетел.

- Тогда помалкивай.

- А что ты мне за это дашь? Такая новость большого стоит: не каждый у нас щенок на чужом дворе цыплят отлавливает, а только особо воспитанный, небывало подготовленный, личного учителя имеющий.

- Довольно болтать, - рявкнул Вертихвост. - Говори, чего хочешь ты за молчание свое?

- Десять дней с твоими курами кормиться и чтобы ты не гонял меня.

- Хорошо, кормись, - согласился Вертихвост. - Но ежели скажешь кому хоть слово, из-под любой стрехи достану и голову тебе откручу.

И через минуту уже был во дворе у бабушки Агафьи. Федотка сидел у сарая и облизывал губы. Словно туча надвинулся на него Вертихвост:

- Ты... у бабушки Степаниды... цыпленка съел!

- Так не своего же, - попятился Федотка, - чужого.

- В том-то и беда, что - чужого. За своего тебе бы и попало, а тут на всякого подумать могут, значит, и на меня, и на Полкана тоже, а мы с ним кобели честные, по чужим дворам не шастаем. Эх, ты! Бабушка в поле работает, хлеб для нас с тобой выращивает, а ты у нее цыплят втихаря душишь. Стыд-то какой!.. Говори, хвастался кому-нибудь об этом?

- Вьюнку собирался сказать, но не говорил пока. Не успел.

- Гляди у меня, - пригрозил Вертихвост, - вякнешь кому, без башки останешься. Кого обидел, а! Бабушку Степаниду! Позор, стыдобища, как соседям в глаза глядеть, эх... Разве я тебя этому учу? Хотя, что я спрашиваю? Мы иногда учим детей одному, а вырастает в них совсем другое: не нами посеянное растет. Рыжика знаешь?

- А кто ж его, труса, не знает?

- Верно, трус он, но не трусом хотела видеть его Галайда, мать его. У дедушки Левония под крылечком родился Рыжик. Когда стал он подрастать, начала учить его Галайда:

- Будь, Рыжик, смелым. Никого не бойся. И лай громче, чтобы все слышали, что ты лаешь.

- Хорошо, - сказал Рыжик.

А тут пришла к дедушке Левонию бабушка Агафья. Галайда залаяла на нее, а бабушка показала ей подог:

- А это ты видала?

И Галайда упряталась поскорее под крыльцо, забилась в дальний угол. И туда же, в дальний паучий угол, приполз к ней и спрятался возле нее Рыжик.

Прошла бабушка Агафья, облаяла ее Галайда вслед и стала опять учить Рыжика:

- Запомни, Рыжик, собака без смелости, что волк без зубов: глаза горят, а укусить нечем. Тебя для чего у дома посадили?

- Чтобы я караулил его.

- Вот именно: чтобы ты караулил его. И вдруг пришел по темноте ночи гость непрошенный, а ты вместо того, чтобы прогнать его со двора, спрятался подальше, струсил. Разве это хорошо?

- Нехорошо, - сказал Рыжик.

А в это время дедушка Григорий мимо шел. Хотела было залаять на него Галайда, но он как цыкнул на нее, так она и забилась сразу под крыльцо, в самый дальний затянутый паучьими тенетами угол. И Рыжик к ней туда приполз, спрятался возле нее.

Прошел дедушка Григорий, полаяла на него Галайда из-под крылечка и опять начала учить Рыжика.

- Никого не бойся. В нашей деревне бояться некого: здесь все свои, а свой своего не обидит. Будешь смелым, будут тебя хвалить все: смелых у нас любят. И я тобой, смелым, буду гордиться, потому что буду знать: это я тебя таким смелым вырастила.

- Я буду смелым, - сказал Рыжик и почесал лапой за ухом.

Вместе с Галайдой сидел Рыжик по целым дням у крылечка, вместе с ней бежал прятаться, когда кто-нибудь приходил во двор, вместе с ней лаял из дальнего, темного, паучьего угла - рос.

- И вырос.

Сам стал двор караулить.

Ходит, смелостью перед курами хвастается, а чуть появится кто во дворе, юркнет под крыльцо и лает оттуда. Громко лает, на всю деревню, а высунуться боится:

- Еще, - говорит, - по морде дадут. А зачем мне это?

Смеются над ним куры:

- Трус... Трус... Позор нашего двора.

И собаки смеются. А Галайда таращит на всех глаза свои и удивляется:

- И в кого он у меня вырос таким? Я же его смелости учила... Не впрок, видать, ему наука моя пошла.

Вот оно как бывает в жизни: сеем одно, а вырастает другое, - говорил Вертихвост и строго глядел на Федотку. - Но я с тобой этого не допущу. Я не хочу, чтобы ты вырос Рыжиком или Пустобрехом. Я уже говорил тебе и еще повторяю: миру нужны хорошие собаки, а не хитрецы-пустобрехи и не трусы рыжики. И уж тем более - не жулики, которые у бабушек, в поле хлеб растящих, цыплят крадут.

Нравилось Федотке на кота Царапа смотреть. До чего кот интересный! С раннего утра и до позднего вечера сидит на крылечке, хмурится и мурлычит - мур-ры-мур. И вид такой важный, словно на базар едет.

И захотелось щенку на кота быть похожим, так захотелось, как когда-то козлу Яшке на пожарную каланчу залезть. Залезть-то он на нее по лесенке залез, а спуститься вниз побоялся и торчал на ней до самого вечера, пока дед Григорий с работы не пришел да не стащил его оттуда.

- Ме-е-е! - кричал изо всей мочи Яшка, когда дед стаскивал его с каланчи, и не только кричал, а и дрыгал ногами.

А дед ругался:

- Сатана, занесла куда тебя нечистая сила.

Но это неправда: сатана Яшке не помогал, Яшка сам на каланчу залез. Захотелось ему залезть, он и залез. Вот и Федотке захотелось на кота быть похожим, научиться у него жмуриться и мурлыкать.

Что ж, жмуриться он быстро научился, да так здорово, что даже одним глазом жмуриться мог. Закроет, к примеру, правый глаз, левым глядит, закроет левый - правым на всех посматривает. А вот мурлыкать, сколько ни бился, научиться не смог. Вроде и пустяшное занятие - мур-ры-мур, - а не получается.

И решил тогда Федотка поближе к коту присмотреться, секрет его выведать. Сел перед Царапом и чуть ли не в рот ему заглядывает, и все, что ни делает кот, повторяет. Закроет Царап глаза, и Федотка закрывает. Загнет Царап хвост колечком, и Федотка свой закручивает.

И вздумалось тут Царапу чхнуть в свое удовольствие. Распахнул он рот, высунул красный язык и заапал: ап-ап-ап. И Федотка тоже высунул язык и себе заапал: ап-ап-ап, - а сам на кота смотрит, что дальше делать. Поперхнулся Царап, прыгнул с крыльца, вцепился Федотке в горло, шипит:

- Ты что пристал ко мне, щенок ты лопоухий, что язык мне слюнявый показываешь?

Чувствует Федотка - конец ему приходит, - завопил что есть мочи:

- Вертихвост!

- Я здесь, Федотушка! - откликнулся с соседнего двора Вертихвост и перемахнул через забор.

Так рявкнул на кота, что Царап сразу же и про Федотку забыл, мигом на заборе оказался. Зашипел на Вертихвоста сверху:

- Как ты посмел рычать на меня? Разве ты не знаешь, что лев - тоже кошка.

- Знаю. - сказал Вертихвост.

- Так как же ты посмел рычать на меня?

- Но ведь ты же не лев.

- А откуда ты знаешь?

- Ха, - засмеялся Вертихвост, - так ведь если бы ты был лев, то на заборе бы теперь сидел я. - И Федотке: - За что он тебя? Чего вы с ним не поделили?

- Мурлыкать у него хотел научиться.

- Что?

- Захотелось мурлыкать у него научиться.

- Зачем тебе это?

- Сам не знаю, захотелось и все.

- Да, - покачал Вертихвост головой, - перестарался ты , Федотка, в науках: к чужому ремеслу прибиваешься. Сегодня ты у кота мурлыкать учишься, а завтра, гляди, и мышей с ним ловить начнешь. Проветриться, смотрю, тебе пора. Готовься.

- К чему? - спросил Федотка.

- В лес тебя свожу завтра, волка настоящего покажу тебе. Знаешь ли ты, что такое настоящий волк?

- Нет, - признался Федотка.

- Вот видишь: не знаешь, а знать надо: с ним рядом жить, встречаться иногда с ним, его хорошо знать надо. Настоящий волк это - у-у-у!

И пошел рассказывать Федотке истории про волков одна страшнее другой. Сколько раз просил Федотка Вертихвоста взять его, Федотку, в лес зайцев погонять, а тут чем больше слушал его, тем меньше ему в лес идти хотелось: в лесу, оказывается, не только зайцы, но и волки живут. Придешь в лес зайца гонять, а там, чего доброго, тебя самого гонять начнут.

Страшно было Федотке в лес идти, но и не идти нельзя, сам же с самой весны просился - возьми да возьми. Да и трусов Вертихвост не любит, говорит, что лучше умереть, чем жить и дрожать.

Умирать Федотке не хотелось, но и не хотелось страх свой перед Вертихвостом показывать, сказал:

- С тобой Вертихвост, я готов идти хоть на край света.

- Это хорошо. Готовься, зайду за тобой утром.

Федотка решил приготовиться как следует... Как только зажглись на небе звезды и по Федоткиным расчетам должны были проснуться волки в лесу, сел Федотка у конуры и давай лаять в сторону леса. Прибежал к нему Вертихвост, спрашивает:

- Ты чего лаешь, Федотка? Опять видимостью хлеб зарабатываешь?

- Нет, - отвечает Федотка, - волков пугаю. Услышат они - лаю я, попрячутся в норы. Пойдем мы завтра в лес, а они, все еще перепуганные, в норах сидеть будут и не помешают нам зайцев гонять.

- Это ты ловко придумал, волки, они тоже не без страха живут, - похвалил Вертихвост щенка и ушел к себе.

А Федотка у своей конуры остался. Сидел, лаял в сторону леса, до утра лаял, а утром зашел за ним Вертихвост, и отправились они в лес. Пока бежали по степи, держался Федотка рядом с Вертихвостом, а как пришли в лес, отставать от него начал.

- Боишься? - спросил его Вертихвост.

- Нет, - отвечает Федотка.

- А чего же хвост поджимаешь?

- Привычка такая.

- Дурная это привычка, а от дурных привычек отвыкать надо, - сказал Вертихвост и добавил: - С меня пример бери. Я свой хвост, как конь, по ветру пускаю.

И побежали они дальше. Вертихвост большой узколобый - впереди, Федотка маленький длинноухий - сзади. Бежит, подпрыгивает, поскуливает, ушами взматывает, делает вид, что торопится, а сам все отстает и отстает. Приостановился Вертихвост, спрашивает:

- Боишься все-таки?

- Нет, - отвечает Федотка.

- А чего же отстаешь тогда?

- Присматриваюсь: куда волк будет прятаться, если вдруг встретится с нами.

- Да откуда же волку взяться-то? Ты же всех вчера напугал до смерти. Всю ночь лаял, деду с бабкой спать не давал.

- А вдруг какой ненапуганным остался и выйдет нам навстречу.

- Ну и пусть выходит, поговорим с ним, а скулить-то зачем?

- Для хитрости: услышит он - щенок скулит - и скажет: «Кабы настоящая собака была, а то - щенок, чего в нем». И не выйдет. И пусть себе в норе сидит, а то мы еще что-нибудь с ним сделаем, ему же хуже будет.

- Так, - сказал Вертихвост. - Ну, а если все-таки встретится с нами волк и спросит тебя: «Зачем ты, Федотка, в лес пришел?» Что ты ему на это скажешь?

- Правду скажу. Я врать не умею. Скажу, что ты меня сманил. Сам бы я ни за что не догадался в лес прийти. Я всегда правду в глаза говорю, как ты меня учил.

- Так, ну а если бы я тебе сказал сейчас: хочешь ли ты, Федотка домой? - что бы ты мне на это ответил?

- А я бы и отвечать ничего бы не стал, - сказал Федотка, - я бы просто повернулся и побежал домой, а ты бы сам догадался. Ты же умный.

- Тогда я тебя об этом спрашивать не буду, - сказал Вертихвост и в самую глубь Федоткиных глаз глянул, подумал: «Зря я вчера его волками пугал, зря о них страшные истории рассказывал. Мал еще Федотка слушать такое. Надо выправлять дело...»

И указал на куст жимолости:

- Знал бы ты, Федотка, какой со мной позавчера случай возле этого куста произошел. Иду я, знаешь, по лесу и, как всегда, соловьев слушаю. Вдруг вижу вот за этим вот кустом этакое огромное сереется. Подхожу ближе - волк!

- Ну! - вытаращил Федотка перепуганные глаза.

- Да, он самый... И ты думаешь я испугался? Нет. Шагнул я, знаешь, к нему и говорю: «Ты что, говорю, здесь делаешь?» А он, знаешь, завилял, завилял хвостом и отвечает: «В засаду на тебя засел», - а голос такой жалобный, будто милостыню попросить собирается.

- Ну! - вытаращил Федотка еще больше удивленные глаза свои.

- Да, в засаду, говорит, на тебя засел. И представь себе - я даже не дрогнул. Я шагнул к нему еще раз и говорю: «В таком случае выходи, бить тебя буду».

- О! - приоткрыл Федотка волосатый рот.

-Да. Взял я его, знаешь, за шиворот, да как трахну!..

- У! - вздрогнул Федотка и даже отступил от Вертихвоста.

А Вертихвост продолжал:

- Взвизгнул он и как сиганет через куст, только я его и видел.

- Эх, какой ты молодец, Вертихвост! - воскликнул Федотка. - Я бы ни за что с волком драться не стал.

- А тебе пока с ним и драться не надо, - сказал Вертихвост, я пока с ним и один справлюсь. При мне он на тебя даже и поглядеть не посмеет.

- Правда? - припрыгнул Федотка и полез к Вертихвосту целоваться.

Долго бегали Вертихвост с Федоткой по лесу, устали - жуть. Присели под молоденькой березкой, отпыхиваются, приходят в себя потихоньку. А Федотка вдруг и спрашивает:

- Вертихвост, вот тебя зовут Вертихвостом, а как твое отчество?

Вертихвост даже икнул от удивления:

- Отчество? Гм, нет у меня, Федотка, отчества.

- Как это нет? - не поверил Федотка. - У Ваньки Мартышкина и то есть: Иван Парамоныч.

- А у меня, Федотка, нет: сирота я, без отца рос.

- И я без отца, - вздохнул Федотка, - а плохо, когда без отца растешь, правда?

- Что поделаешь? Так уж, Федотка, у нас, у собак, заведено, исстари так ведется и дальше так будет. Сам посуди: кому нужно двух собак в одном дворе держать, когда и одной делать нечего. Воров нет, а побрехать, и одна за десятерых набрехать может.

- И все равно плохо без отца, - вздохнул Федотка еще раз, отчества и то нет. Ванька Мартышкин, можно сказать: никто, мальчишка сопливый и с отчеством, а ты такой пес, такой кобель представительный и без отчества.

- Не в отчестве, Федотка, суть, - сказал Вертихвост. - Суть в деле. Если ты честно живешь - это и будет твоим отчеством: Федотка честный. Если ты за правду борешься, вот и опять у тебя хорошее отчество: Федотка правдивый. Отчество, Федотка, - это твое дело. Вон Пустобрех, с какой стороны ни погляди на него, все он Пустобрех, хотя его при рождении Дымком назвали. Назвали Дымком, а кличут Пустобрехом... А знаешь ли ты, Федотка, что Полкан и Пустобрех родные братья?

- Иди ты! - не поверил Федотка.

- Представь себе - братья. Родились они в один и тот же день, от одной и той же матери. Вместе родились, вместе росли, а живут в разных концах деревни и не знаются совсем. Нет между ними никакой дружбы.

Больше того, когда случается Полкану проходить мимо двора Пустобреха, Пустобрех высовывается из подворотни и лает на него:

- Пес!.. Пес!..

Полкан приостанавливается. Долго и хмуро из-под бровей смотрит на брата и говорит:

- Это ты пес, - и идет дальше.

А началась вражда между братьями еще в детстве, когда они лежали на подстилке в конуре у матери. Принесла им как-то мать на завтрак две куриных косточки. Полкану досталась та, что была чуть побольше. С косточки этой все и началось.

- А, - заворчал Пустобрех, - тебя мать лучше любит. Вон она тебе какую косточку дала... Пес ты.

И облаял ни за что брата. Полкан тогда молодой был, горячий. Кинулся к брату, вцепился ему в загривок.

И братья подрались.

Растащила их мать по разным углам, дала честно каждому по затрещине, чтобы никому не обидно было, но Пустобрех обиделся.

- А, - кричит, - драку затеял ты, а по шее и мне дали. Пес ты.

И опять Полкан было в драку полез, но одумался: ну за что он полощет по щекам брата? Ведь и в самом деле его косточка чуть больше, чем у Пустобреха, была. И когда на следующий день мать опять принесла им по куриной косточке, Полкан честно отдал свою брату.

- Теперь мы с тобой квиты.

Пустобрех косточку изгрыз, но сказал:

- А все-таки та вкуснее была.

- Откуда ты знаешь, ты же ее не пробовал.

- И без опробования видно было - вкуснее... Пес ты, съел вкусную косточку, а мне кое-какую дал.

И не стало Полкану покоя. Чуть что, ворчит на него Пустобрех, выговаривает:

- Тебя, подлизу, мать лучше любит, вон тебе тогда какую мозговитую косточку дала.

Полкан уж всю лучшую еду отдавал брату, чтобы только забыл он ту обиду невольную. Но Пустобрех не забывал ее. В дело и не в дело выговаривал:

- Пес ты, съел тогда косточку...

Так было, пока они вместе жили, но и когда выросли и стали жить каждый своим двором, не забыл Пустобрех обиды своей. Как увидит где Полкана, так сейчас же и облает:

- Пес ты, пес!

Полкан уж и кости ему разные приносил и даже целую курицу приволок однажды. А когда болел Пустобрех, месяц целый ухаживал за ним, кормил его, двор его стерег. Похудел, измотался, сам на себя не похож стал, а Пустобрех выздоровел и сказал:

- И все-таки ты, Полкан, пес, вон тебе тогда мать косточку какую жирную дала.

Ничего на это не сказал Полкан, но с той поры, когда случается ему проходить мимо дома Пустобреха и Пустобрех лает на него, высунувшись из подворотни - «Пес ты, пес!» - приостанавливается, долго и хмуро глядит на него из-под бровей и хмуро говорит:

- Это ты пес.

И идет себе дальше.

- Вот он какой, Пустобрех-то, - закончил свой рассказ Вертихвост. - С братом родным и то ужиться не может. Нет, не зря его Полкан псом зовет, пес он и есть, кто же еще.

Посидел, подумал, добавил:

- Это и есть его отчество - пес... Ну что ж, отдохнули мы с тобой, Федотка, поговорили о разном, а до вечера еще далеко, давай еще по лесу побегаем, пошуршим, чтобы было потом что вспомнить. Может, на зайца где наткнемся, или лису из норы вышугнем. А то в лесу были, а шума никакого не наделали, даже домой как-то возвращаться неловко... Постой, я, кажется, что-то предвижу, что-то сейчас может произойти.

По просеке мчался на велосипеде Ванька Мартышкин. Он давил на педали изо всех сил и напевал свою любимую песенку о белых медведях, которые чешутся на Севере о земную ось. Вертихвост шепнул что-то Федотке, тот захихикал, и они оба залегли в высокой траве у просеки, а как только Ванька поравнялся с ними, кинулись с визгом и лаем под колеса его велосипеда.

Ничего подобного Ванька не ожидал. Он резко крутнул руль, ласточкой пролетел над просекой, потом животом еще проехался по просеке. Вскочил и, забыв не только про медведей, что который год уже чешутся о земную ось, но даже и про велосипед, кинулся бежать к Марьевке с криком:

- Караул, волки, помогите!

Летели к Марьевке сломя голову и Вертихвост с Федоткой. Вертихвост большой узколобый - впереди, Федотка маленький длинноухий - сзади. Ванька обогнал сперва Федотку, потом Вертихвоста и первым влетел в родную деревню. Говорил, размахивая руками, у колодца бабам:

- Волки в лесу напали на меня.

А они ему не верили: откуда в их округе волкам взяться? Давно уж перевели всех. Но когда ошалелый влетел в село Вертихвост, а за ним, путаясь в ушах, провизжал к своему двору Федотка, поверили и закрестились:

- Слава те, господи, и мы теперь как люди заживем: и у нас теперь волки имеются.

А мужики похватали ружья и кинулись в лес поглядеть, какие они теперь стали, волки-то, уж сколько лет не видели, отвыкли. Все просеки обегали, все буреломы проискали, но, кроме Ванькиного покореженного велосипеда, ничего не нашли: волки, видать, теперь были ученые и надежно прятаться в лесу от людей умели.

В Марьевке в этот вечер только и говору на завалинках было, что о появившихся волках. Думал о случившемся у себя в конуре и Федотка. Лежал он на старенькой подстилушке и честно спрашивал у самого себя:

- Так кто же кого напугал: мы с Вертихвостом Ваньку или Ванька нас с невесть откуда вдруг взявшимися волками?

И не знал, что на это ответить. Вопрос был сложный, можно сказать неразрешимый. Во всяком случае, сам его Федотка решить не мог, позвать же Вертихвоста стыдился, вдруг он глянет на него и скажет:

- Уж даже такой чепухи без меня решить не можешь, а ведь уже три месяца по земле бегаешь, пора бы кое-чему и научиться.

Учиться Федотка был готов, но не в этот вечер.

Всех любил Федотка в Марьевке, все ему нравились, а соседскую свинью Хавронью терпеть не мог. Такая это была нехорошая свинья, что хуже и не придумаешь.

Бывает, солнце еще не успеет утром выше тополя подняться, а уж Хавронья высовывает грязное рыло из-за угла сарая и, вращая правым глазом, глядит: чем Федотка занимается.

А Федотка - что? - он всю ночь у двора сидел, воров дожидался, устал, вздремнуть ему хочется.

Видит Хавронья: дремлет Федотка. Высовывает из-за угла сарая сперва полбока, потом весь бок и потихоньку, полегоньку, на цыпочках - к Федоткиному огороду. Спрячется в тыквенных плетях, оторвет тыковку, за корешок и - домой.

Проснется Федотка, потянется и идет на огород тыквы считать. Раз пройдется по рядам - не хватает. Другой раз пройдется - нет одной. Станет тогда Федотка плети осматривать. На этой тыковка есть, на этой - есть, на этой - ха! - а на этой нет!

Тявкнет Федотка и к Хавронье:

- Отдавай тыкву.

А Хавронья лежит себе у навозной кучи, сыто похрюкивает - хрю-хрю. Затопает Федотка ногами, залает:

- Отдавай сейчас же - не то деду скажу, он у тебя щетину-то перешурушит.

Сядет тогда Хавронья, сожмурит свои свиные глазки, икнет:

- Чего тебе?

А сама клыки показывает - белые, острые.

Поглядит Федотка на хавроньины клыки и сторонкой, сторонкой домой от греха подальше.

И решил Федотка с огорода не уходить. Начинается утро, садится он на бугорок и караулит. Высунет Хавронья рыло из-за угла сарая - сидит Федотка, - и опять спрячет. Через минуту снова высовывает.

Так и стали они караулить: Федотка Хавронью, а Хавронья его, Федотку.

И вот ведь до чего подлая свинья уродилась, одна, наверное, на всю округу такая! Не успеет Федотка на носу комара раздавить, как уж она тыкву с огорода тащит. Догонит ее Федотка, отберет тыкву, отнесет на огород и опять сидит.

А однажды попало ему из-за Хавроньи. Отобрал он у нее тыквину, катит назад ее, а навстречу - дед, идет и головой качает:

- Что же это ты, братец, тыквы с собственного огорода катать надумал? Разве мы тебя с Агафьюшкой для этого к себе на двор взяли, чтобы ты обкрадывал нас?

Положил Федотка тыкву у ног и виновато на деда смотрит. Хочется ему сказать, что не он это - Хавронья, да не может Федотка по-человечески разговаривать, а по-песьи - дед не понимает.

А дед, между тем, снял ремешок и говорит:

- А иди-ка сюда, голубчик.

И отхлестал Федотку за здорово живешь.

Сидит Федотка в конуре, плачет, слезы по щекам лапой размазывает, а Хавронья высунула рыло из-за угла и ехидно так похрюкивает:

- Хрю-хрю... Попало?

И придумал тут Федотка, как от Хавроньиных налетов избавиться. Утащил у деда мешочек с нюхательным табаком и под каждый тыквенный корешок по три щепотки насыпал, и вокруг насорил, а сам спрятался за сарай. Ждет.

Немного погодя, мчится Хавронья к огороду. Тыковку за корешок - и домой. Отбежала метра три, споткнулась, зашаталась, зашаталась, подняла левую ножку и - апчхи! - на весь огород, да с выхлопом каким-то. И еще раз - апчхи!

А потом упала на спину и ну по траве кататься да чихать. А Федотка сует ей под нос дедов мешочек, приговаривает:

- Будешь еще блудничать на моем огороде, а? Будешь? На смерть зачихаю.

Начихалась Хавронья - чуть до дому добралась. И с той поры не стала Федотку беспокоить. Неделя уж доходит, а она нет-нет да и вспомнит дедов табачок. Вспомнит, закроет глаза, поднимет левую ножку и - апчхи! - да с таким громовым выхлопом, что воробьи кубарем с крыши катятся.

Рассказал Федотка Вертихвосту, как он отвадил Хавронью от огорода своего, похвалил его Вертихвост:

- Со свиньями только так и надо, Федотка, доброго слова они не понимают... Ну что ж, вижу, совсем ты у меня взрослым становишься, пришла пора тебя в медвежью берлогу вести.

- Куда? - переспросил Федотка и глаза его налились ужасом.

- В берлогу медвежью.

- Зачем?

- Этого я тебе пока сказать не могу: в берлоге узнаешь, а пока карауль двор свой, готовься. Завтра поведу тебя в лес за самой глубокой мудростью.

Федотка еще помнил свой первый выход в лес и потому в лес ему идти не больно хотелось, да еще и в медвежью берлогу. Спросил он:

- А дома, в конуре у тебя, мне мудрость эту глубокую нельзя получить?

- Нет, Федотка, мудрость черпается там, где она хранится. Та, которой я хочу наделить тебя, хранится в медвежьей берлоге. К ней и пойдем завтра.

- Ладно, пойдем, - согласился Федотка, но не слышалось радости в его голосе.

Ушел Вертихвост, а Федотка дома у себя остался, бегал по двору, на воробьев лаял, кур с огорода гонял. Один раз погнал он курицу и видит: сидит на морковной грядке Бельчонок и морковку откапывает.

- Ты чего тут делаешь? - спрашивает его Федотка.

- Не видишь разве? - отвечает Бельчонок. - Морковку выкапываю.

- А ты ее сажал?

- Не сажал, а попробовать хочется. Ее у вас вон сколько, целая грядка.

- Грядка да не твоя, наша, - взлаял Федотка и к Бельчонку: - А ну идем к деду, он из тебя шапку беличью себе сделает.

И хотел уже было Бельчонка за ухо схватить, а Бельчонок - нырь! - под плетень и помчался к лесу. Бежит за ним Федотка, взмахивает длинными ушами, лает:

- Не уйдешь, все равно догоню.

Но одно дело - похвастаться, а другое - догнать. От сосны - к березе, от березы - к дубу, от дуба - к осине удрал Бельчонок в чащу, а потом взбежал по елке и спрятался у себя в домике.

Потявкал на него снизу Федотка для порядка и собрался уже было домой идти, да смотрит - слева деревья и справа деревья. Лес вокруг. Куда идти? Где дом его? И уши у Федотки повисли до самой земли.

«Эх, - думает, - хотел Бельчонка поймать, да сам поймался. Вот он, лес-то, что делает с нами, степняками, тут и погибнуть не долго». Сидит, ушами поматывает - что делать, как из беды такой выйти? А Бельчонок высунулся из своего домика, спрашивает:

- Ты чего у нас в лесу сидишь? Домой иди, пока волк или медведь какой тобой не занялся.

- Я бы с радостью, - говорит Федотка, - да где он, дом-то мой? Я не знаю. Я дальше нашего огорода еще нигде не бывал.

- Эх, ты, огородник... Идем, так уж и быть, покажу я тебе, где живешь ты.

Спрыгнул Бельчонок с елки и побежал от осины - к дубу, от дуба - к березе, от березы - к сосне, вывел щенка к его дому, сказал:

- Вот он, дом твой. Иди кур с огорода гоняй, а за мной нечего бегать. Тебе меня не догнать... А за то, что я тебя из леса вывел, положена мне морковка.

И нырнул под плетень. Через минуту он уже бежал к лесу с морковкой, и Федотка на него даже не лаял, понял он: близко к лесу жить - с лесом дружить, не то заблудишься и вывести тебя к дому некому будет.

Утром Вертихвост зашел за Федоткой, поглядел ему в глаза, спросил:

- Ты чего кислый какой?

- Неможется что-то, - пожаловался Федотка. - Голова болит и в глазах затемнение какое-то.

- Ничего, придем сейчас в лес и сразу у тебя и голова нормальной станет и в глазах посветлеет: лес, он кислых не любит. Пошли.

Федотка было хотел предложить Вертихвосту отложить окончательное помудрение свое до следующего раза, но Вертихвост так решительно сказал «пошли», что Федотке только и оставалось, что ответить:

- Я готов.

Прибежали они в лес, в самую глубь его. Подвел Вертихвост Федотку к поваленной бурей сосне, под ней вход в берлогу темнеется, сказал:

- У птиц и зверей, Федотка, как и у людей, есть свои правила жизни, и мы должны знать их, чтобы жить правильно. Тысячу лет назад возле этой берлоги собралось вселесное собрание птиц и зверей. От зайцев пришел заяц, от ежей - еж, от тигров - тигр. И от каждой птицы прилетело по птице. На этом собрании и были приняты правила поведения, как должен вести себя настоящий зверь и настоящая птица. Заповеди эти были записаны на бересте, которая и хранится до сих пор в берлоге. Тебе эти Заповеди, Федотка, тоже знать нужно, потому что ты тоже - зверь.

Вертихвост спустился в берлогу и из-под осыпающегося ветхого потолка бережно достал берестяной свиток, оглянулся на Федотку, позвал:

- Слезай сюда.

Федотка зажмурился, прыгнул. С потолка тоненькой струйкой зацедился песок. Вертихвост нахмурился, предупредил:

- Осторожнее, обвалится. Этой берлоге уже тысяча лет. Ее построили как раз в тот день, когда собрание было. Специально для хранения бересты построили. Три самых лучших медведя ладили ее, а ты - прыгаешь... Понюхай вот.

И сунул Федотке под нос берестяной свиток.

- Чувствуешь?.. Так пахли у нас в лесу березы тысячу лет назад. А теперь садись и слушай, я прочту тебе, что здесь написано. Завтра ты придешь сюда сам и заучишь эти правила наизусть. Понял? Так делают все, кому приходит пора стать взрослым.

Вертихвост торжественно развернул берестяной свиток и, далеко вытянув его перед собой, как это делает дед Василий, когда просматривает газету, стал читать:

З А П ОВЕДИ

(Приняты и утверждены Вселесным Советом птиц и зверей в присутствии их владыки Льва).

1. Когда идешь на водопой, высунь язык, и тогда всякий, кто увидит тебя, будет знать, что тебе очень хочется пить.

2. Напился - отойди в сторону, чтобы идущий за тобой не наступил тебе на хвост, а если нет у тебя хвоста - на пятку.

3. Когда будешь идти домой, улыбайся: в твое отсутствие к тебе могли прийти гости. И видя на твоих губах улыбку, они будут думать, что ты им очень рад.

4. Садясь, никогда не поджимай хвост.

5. Без причины на небо смотреть не следует, иначе могут подумать, что тебе нечего делать, и найдут тебе работу.

6. Просыпаясь поутру, подумай, с какой тебе ноги встать. От этого будет зависеть твое настроение. Из опыта установлено, что по вторникам и четвергам лучше всего вставать с передней правой ноги.

7. Приступая что-нибудь есть, посмотри через правое плечо. Сделав первый глоток, посмотри через левое: так ты будешь и есть и смотреть по сторонам.

8. При встрече со своим врагом пошире открывай рот, чтобы он видел, что у тебя еще все зубы на месте.

9. В сильный дождь лучше всего сидеть где-нибудь под навесом и, глядя, как вспухают на лужах пузыри, морщить губы - выражать презрение.

10. При рождении следует первым делом сказать всем «здравствуйте», чтобы все считали тебя воспитанным.

11. Прочтя ту или иную Заповедь, немного подумай, а потом перечти ее снова, проверь: не допустил ли ты, читая, ошибки.

12. Когда чихаешь, не поворачивайся к востоку, оттуда всходит по утрам солнце, и ты можешь неосторожно обрызгать его.

13. Когда спишь, не храпи: это может напомнить твоему соседу, что он сегодня еще ничего не ел.

14. Попавшись в капкан и чувствуя, что тебе из него не выбраться, не печалься: от этого тебе все равно легче не станет.

15. Когда тебя подстрелят и ты будешь умирать, не печалься: ты уже пожил, а многие еще даже и не родились.

16. Знай, что даже у воробья есть сердце, и оно болит, когда его обижают.

17. Если тебе захочется достать с неба луну ,и искупать в озере, достань и искупай: она уже давно не купана.

18. Пересчитывая от безделья в ночном небе звезды, не думай, что ты делаешь это первым.

19. Если на тебя неожиданно свалится дуб, не удивляйся: дубы всегда падают неожиданно.

20. Не завидуй лисе, что она хитрая: и хитрые в капкан попадаются.

21. Знай, что медведи едят мед только потому, что он сладкий.

22. Радуйся, что на земле, кроме еды, есть еще и вода. Если бы воды не было, что бы ты тогда пил?

23. Помни: если неделю убавить на один день, она станет короче.

24. Знай: что если бы самого первого зайца в лесу назвали бы «слоном», то сейчас все зайцы в лесу были бы слонами.

25. Не думай, что ты живешь только потому, что родился. Нет, ты живешь только потому, что еще не умер.

26. Знай: что если бы не было луны, не было бы и лунных ночей.

27. Никогда не закрывай свой левый глаз раньше правого.

28. Если ты будешь строго выполнять эти заповеди, то доживешь до конца своей жизни.

- Вот и все, закончил читать Вертихвост и посмотрел на Федотку. - Больше мне, Федотка, учить тебя нечему. Я передал тебе самую глубокую мудрость земли. Теперь ты можешь говорить всем, что не щенок ты больше, а кобель настоящий, и требовать к себе достойного уважения. Знай, это я подчеркиваю особо: во всем, что есть в тебе хорошего, моя заслуга, всему этому я тебя научил, а в том, что осталось в тебе плохого, сам виноват: знать, не всю мудрость мою вобрал в себя. Понял?

- Понял, - мотнул Федотка лопушистыми ушами.

- Вот и хорошо, что понял, - похвалил его Вертихвост и сунул важную бересту на место. - А теперь пошли отсюда. Нельзя после прочтения Заповедей в берлоге оставаться: пользы от них не будет.

Вертихвост указал лапой на выход, но Федотка, будучи теперь воспитанным, первым вылезать из берлоги отказался:

- Только после тебя, Вертихвост.

- Сие хвалимо, - сказал Вертихвост и полез наружу.

Прежде чем покинуть берлогу, Федотка оглянулся на берестяной свиток с Заповедями Вселесного Совета. Надо же!

Уже тысячу лет помогают они таким малышам, как он, набираться разума перед вступлением во взрослую жизнь. Слепыми сосунками были бы они без этих Заповедей.

Весь поглощенный восторгом своим, что не щенок он больше, а кобель настоящий, Федотка, покидая берлогу, и не думал даже, что все эти Заповеди сочинил для него сам Вертихвост и еще вчера на закате оттащил в лес. Не знал он и того, что Вертихвост хотел сочинить сто Заповедей, да терпения не хватило. Сворачивая в трубочку бересту, он сказал самому себе:

- Хватит и этого, чтобы поразить Федотку.

И помчался со свитком к лесу. Закатное солнце смотрело ему вслед и спрашивало у пожарной каланчи:

- Куда это так резво помчался Вертихвост?

- Не знаю, отвечала пожарная каланча, Л может, пожар где...

И внимательно оглядывала окрестности: нет ли где пожара. Пожара нигде не было.

Перед вечером того же дня к конуре Вертихвоста пришагал петух бабушки Агафьи и молодецки чиркнул шпорой:

- Здравия желаю!

Поздоровался, достал из-под крылышка письмо, протянул Вертихвосту:

- Вам. Извольте получить. Федотка прислал.

Петух бабушки Агафьи славился в округе своей необычайной вежливостью. Не помнит никто, да и не было такого, чтобы он кого-нибудь, даже цыпленка, на «ты» назвал. Он даже к собственным женам на «вы» обращается.

- Не желаете ли вы, хохлатушка, прогуляться со мной по двору? - спрашивает он у какой-нибудь из своих жен и тут же добавляет: - Погода сегодня - чудо расчудесное да и только.

И крылышком по земле - чи-чи-чи.

Случается, снесет курочка яичко и кудахчет, радуется. Обыкновенный петух подходит обычно и спрашивает деловито:

- Снеслась, что ль?

А петух бабушки Агафьи обязательно наклонит с красным гребешком голову влево и вежливо осведомится:

- Изволили яичко снести?

Он даже, когда случается кого излупить в драке, а дерется он почти каждый день, хоть и не молодой уже, никогда не уйдет к себе, вежливо не спросив:

- Не обеспокоил ли я ваш высокопочтенный гребешок?

А обеспокаивать петухам гребешки он умел мастерски. Бывает так расклюет, что любо дорого посмотреть: со всех сторон красный. Однако, попадало и ему иногда, но петух бабушки Агафьи и тут оставался верен себе. Прежде чем расстаться с обидчиком, раскланивался с ним, говорил:

- Вы изволили сегодня сделать мне больно. Однако, надеюсь, эта наша встреча с вами не последняя, и я буду еще иметь удовольствие сделать с вами то же, что вы сделали только что со мной.

И гордо несет свой пылающий кровью гребень в курятник, говоря на ходу женам:

- Посторонитесь, милые, я пройду к насесту. Мне есть необходимость посидеть, подумать в чем я сегодня сделал промашку, чтобы впредь не допускать подобного, ибо я сегодня убедился, что всякая промашка, как это ни удивительно, ведет к боли. А зачем нам с вами боль?

Нет, что ни говорите, а петух бабушки Агафьи самый воспитанный и вежливый петух во всей Марьевке, и это потому, что родился он в городе, в инкубаторе. Вот и сейчас, вручив Вертихвосту письмо, он чиркнул шпорой, раскланялся и спросил:

- Беру на себя смелость обеспокоить вас вопросом: будет ли ответ?

Вертихвост вытянул вперед левую - идущую от сердца - лапу, сказал:

- Подождите, любезный, я прочту. - И развернул письмо.

Писал Федотка Вертихвосту:

ДОРОГОЙ, ВЕРТИХВОСТ ИВАНОВИЧ!

Позволь мне, твоему верному ученику, называть тебя так. Я не могу согласиться, чтобы такой пес, как ты, был без отчества, а Ванька Мартышкин с отчеством. Хоть ты и вырос без отца, но у тебя все-таки должно быть отчество: не мог же ты без отца родиться. И позволь мне хоть в письмах называть тебя по отчеству.

Вертихвост Иванович! Я, как и приказал ты мне после прочтения Заповедей, сижу в конуре и не выхожу из нее и не выйду, пока не сядет солнце и не зажгутся звезды Я вытерплю и сделаю все, чтобы стать, наконец, взрослым.

Учитель! Вместе с этим письмом я посылаю тебе клочок нашей районной газетки, на которой мне бабушка есть давала. В ней сообщается, что в наших краях год назад убили последнего волка, а ты мне говорил в первый наш с тобой выход в лес, что накануне ты виделся с волком и даже за шиворот тряс его.

Напиши мне, Вертихвост Иванович как их понимать, тех, что пишут в газеты. Ведь ты мне говорил, и я не могу тебе не верить...

Читая последние строки, Вертихвост крякнул, и петух бабушки Агафьи тут же встрепенулся и наклонил голову:

- Вы что-то изволили сказать, товарищ Вертихвост! Видите ли, я тут немножко отвлекся, в думы ушел... Так я слушаю вас.

- Кха-кха, говорю, простудился где-то, покашливаю.

- Это бывает, - чиркнул петух шпорой. - Ну-с, позвольте обеспокоить вас все тем же вопросом: будет ли ответ?

- Да, я напишу, подожди, любезный.

- Хорошо, я подожду, - сказал петух бабушки Агафьи и пошел задумчиво прохаживаться у конуры Вертихвоста.

Тут-то его и увидел петух дедушки Василия. Они хоть и были соседями, жили мирно. И при встрече всегда здоровались. Между ними не было родственных отношений, но петух бабушки Агафьи называл петуха дедушки Василия двоюродным братом.

- Мы с вами соседи, - говорил он, - и можем называться братьями, хотя бы двоюродными, тем более, что родственников у меня в Марьевке нет - так как я инкубаторский.

Петух дедушки Василия не возражал быть братом петуху бабушки Агафьи и сейчас, увидев его у себя во дворе, обрадовался:

- Здорово, Петя.

И петух бабушки Агафьи ответно поклонился ему:

- Приветствую вас, кузен. Рад вас видеть на собственном вашем дворе. Как поживаете?

- Да я-то ничего, ты-то как, Петя? В гости ко мне пришел или по делу какому? Ты у меня так редко бываешь.

-Некогда сейчас по гостям ходить. Сами понимаете, время какое: одни куры несутся, другие занашиваются, третьи в наседки метят, а я на весь двор один, а порядок люблю - вот и мечусь то туда, то сюда. Для меня порядок - все. Для меня вся жизнь заключается в порядке.

- Да уж, ты у нас петух старательный. На всю деревню один такой.

- Кузен, вы мне льстите, - смутился петух бабушки Агафьи, - а я, как вы знаете, лести не люблю. Зашел же я к вам на минутку, вот товарищу Вертихвосту письмо принес.

Из конуры длинный узколобый выдвинулся Вертихвост и протянул петуху бабушки Агафьи письмо:

- Вот передай, любезный. Я написал тут.

Петух бабушки Агафьи взял письмо и, раскланявшись, отправился домой. Неподалеку от колодца ему повстречался Мекеша. Он был угрюмый. Его вызывал к себе председатель колхоза и объявил, что поставит вопрос о нем на общем собрании колхозников: за весну и лето Мекеша ни разу не вышел на работу в артель, все шабашил по селам, печи ложил.

Петух бабушки Агафьи и Мекеша посмотрели друг на друга и прошли мимо, и Мекеша даже не подумал, что у петуха под крылышком лежит письмо от одного его завтрашнего врага к другому, что сегодня в полночь кончается его спокойная жизнь. Да и петух бабушки Агафьи не поверил бы, если бы ему сказали, что скоро он будет ходить с письмами к Вертихвосту уже не во двор к нему, а в Гореловскую рощу.

Федотка с нетерпением поджидал петуха в своей конуре. Вертихвост строго настрого запретил ему вылезать из нее до первых звезд на небе, иначе, предупредил он. Заповеди Вселесного Совета не будут иметь волшебной силы. И Федотка строго соблюдал предписанное, он даже лапу не протянул наружу, чтобы принять принесенное петухом письмо, попросил:

- Подай мне его, Петр, прямо в конуру.

Писал Вертихвост Федотке:

ДОРОГОЙ ТЫ МОЙ ФЕДОТУШКА!

Рад, что ты строго выполняешь наказ мой. Что ж, дождись, как сядет солнышко и загорится первая звезда, и вылезай. И можешь с этой минуты считать себя взрослым. С чем и поздравляю тебя.

Да, ты тут газетку прислал. Не верь ты, Федотка, газетам: видел я волка и за грудки его тряс. А что они там пишут, так эго для спокойствия населения. Напиши они: «Волки в нашем краю появились», - и паника начаться может. А это - нет, дескать, волков, давно последнего убили, и все тихо и мирно. Политика это, понял?

Прижимаю тебя к груди и целую крепко.

Пока читал Федотка письмо Вертихвоста, петух бабушки Агафьи стоял у конуры, ждал, когда прочтет он, а как только прочел Федотка, поинтересовался:

- Дозвольте узнать: все ли я сделал так, как вы изволили просить, и могу ли я быть свободным?

- Будь, - мотнул Федотка ушами.

- Благодарю вас, вы очень любезны, - откланялся петух бабушки Агафьи и, выйдя ко двору, кликнул петуха бабушки Степаниды: - Пойдемте, соседушка, прогуляемся по улице. Один большой досуг на двоих разделим.

Петух бабушки Степаниды был обыкновенным деревенским петухом, он не знал, что такое досуг, но делиться ему с петухом бабушки Агафьи ничем не хотелось, и он гордо сказал ему:

- А зачем мне досуг с тобой делить? Пусть он мне одному принадлежать будет.

- Невежа, - сказал петух бабушки Агафьи.

И петухи подрались. И пока тузили они друг друга, воробей Чиврик летал над ними и слушал: может, выкрикнут сгоряча что интересное, потаенное петухи, и тайну эту потом продать кому-нибудь можно будет. Или с болтуна-петуха за молчание потребовать вознаграждение приличное. В драке иногда ух! какие новости друг про друга выбалтывают, умей только воспользоваться. А Чиврик сплетнями пользоваться умел.

С первой загоревшейся в небе звездой Федотка вылез из конуры, прошел из двора в двор по всей Марьевке и сообщил всем собакам и старым и молодым, что не щенок он больше, а кобель настоящий, что приобщен он отныне к вселесной мудрости и потому его можно считать мудрым. Когда возвращался в полночь к себе домой, повстречался с Мекешей.

Это была роковая для обоих встреча.

Мекеша шел от самогонщицы тетки Лукерьи и потому был пьян, и отныне мудрый Федотка не мог пройти мимо столь явного безобразия, чтобы мудро не подчеркнуть, что трезвым быть лучше, чем пьяным. Он, морщась, принюхался к Мекеше, уничижительно проворчал:

- Опять нализался.

Мекеша пьяно поглядел на него, качнулся влево, сказал, с трудом выравниваясь:

- А, щенок мокрогубый? Ругаешься? Давай-давай ругайся. Сейчас еще дома жена полает, вы бы уж с ней сразу дуэтом... Эх, ты, думаешь, если пьян Мекеша, значит, он и пропойца? Э-э, а может у меня душа болит, может мне нельзя было не выпить сегодня. Ты об этом подумал? Ты в душу мою заглянул, какая ночь в ней? Не подумал, не заглянул, а - лаешь.

Мекеша присел на корточки, смял левой ладонью небритое лицо.

- Вот сяду сейчас и буду сидеть. Я буду сидеть, а ты лай на меня. На то ты и собака, чтобы лаять.

Не хотелось в такой праздничный вечер Федотке ругаться с Мекешей, он даже решил простить ему, что он его щенком обозвал да еще и мокрогубым, и потому миролюбиво сказал:

- Иди-ка ты лучше домой и проспись. Мало днем шабашки сшибаешь, так еще и ночью. Жена дома ждет, не спит, гляди, а он по теткам Лукерьям шляется, рюмки выискивает.

- Во-во, давай-давай, - подбадривал его Мекеша, - лай на меня... Эх, до чего я дожил: щенок лопоухий и тот на меня лает.

- Ну-ну, ты, поосторожнее словами-то бросайся, - протявкал Федотка. - Я ведь могу и за обиду принять их. Чего расселся? Шагай, куда шел. Твоя, что ль, улица? Ты не больно-то, а то позову Вертихвоста, он с тебя штаны-то быстро спустит.

- Лаешь? Рычишь? Ругаешься?.. Председатель вон тоже ругается, собранием грозится, вычислением из колхоза. А меня, может, не ругать, а пожалеть надо. Ты об этом подумал? Руки у меня, сам знаешь, золотые, и хочу я по рукам своим жить, во всю ширь и глубь мастерства моего, а не за жалкие копейки колхозные. Я - мастер, а меня в зарплате с Ванечкой дурачком выравнивают, да еще и ты на меня лаешь. Ты - собака, и на меня, на мастера, лаешь. Да как ты посмел, щенок ты пузатый, голос на меня поднять? На меня, лучшего печника в округе? Возьму сейчас вон палку да палкой, палкой тебя.

Этого Федотка уж выдержать не мог: чтобы его, из щенков в кобели выросшего, и палкой! И он заверещал, оскорбленный:

- Вер-ти-хвост!

И сейчас же во дворе у дедушки Василия отозвались:

- Гра-аф! Я здесь, Федотушка.

И из подворотни высунулась большая узколобая башка Вертихвоста:

- Что тут у тебя, Федотка?

- Вертихвост, - протянул Федотка в сторону Мекеши лапу, - сними с него штаны.

Мекеша замахнулся на подбежавшего Вертихвоста подобранным с дороги камнем:

- Ну ты, дурак долговязый? Глядите-ка, явился, взлаял. Ты иди вон на жену мою полай, а на меня и без тебя есть кому побрехать. Ты знаешь, что мне сейчас дома будет? То-то, а лаешь. Эх, все против меня.

Зашмыгал Мекеша носом и, шало покачиваясь, побрел домой. А Вертихвост глядел ему вслед и покачивал головой:

- Совсем испортился мужик: и дня в колхозе работать не хочет. Шабашку по селам сшибает. Сложит печку - гони денежку.

- Верно говоришь, Вертихвост, верно. С бабушки моей Агафьи на четыре бутылки взял.

- И с деда моего столько же.

- Почему я и говорю, Вертихвост: плут Мекеша. И гнать его из нашего колхоза надо. И начать изгон его должны мы с тобой, Вертихвост.

- Как это - мы?

- Просто: мы начнем, а другие нас поддержат. В хорошем деле самым важным бывает начало. Изгоним мы с тобой одного выпивоху, остальные поостерегутся пить-то, и потрезвеет наша Марьевка, за опытом к нам в деревню из других сел приезжать будут.

Вертихвост глядел на Федотку как на чудо какое-то. Даже в горле у него вдруг пересохло, чуть выговорил:

- Федотка, ты - гений. Такого кобеля у нас в деревне еще не бывало. Горжусь, что я был учителем твоим, что я сумел передать тебе всю мою мудрость... Все, решено - изгоняем Мекешу из нашей деревни.

- Изгоняем! - взвизгнул Федотка, и оба на секунду притихли, прислушались: не скажут ли чего звезды.

Звезды одобрительно молчали.

Так в полночь, в страшный бесовский час, когда оживает всяческая нечистая сила и даже покойнички начинают шевелиться и вставать из своих могил, Вертихвост и Федотка решили изгнать пропойцу Мекешу из Марьевки и хотя бы на одного изгнанного пьяницу сделать ее трезвее.

Мекеша ничего не знал об этом страшном для него решении. Он уже докачался до своего дома, успел раздеться до исподнего и влезть под одеяло к жене и даже подумать: стоит ли ее нынче обнимать или нет, когда услышал вдруг под окошком неприятный шорох, какое-то странное покряхтывание и чей-то таинственный шепот.

Мекеша насторожился.

Глянул на часы. Они показывали 12.

В предчувствии чего-то ужасного сжалось в груди трезвеющее сердце.

За окошком на минуту притихло, и вдруг раздался жуткий, до адовой черноты страшный собачий вой на два голоса. И понял Мекеша: беда пришла к его дому. Толкнул в теплый бок жену, зримо чувствуя, как встают у него на голове волосы:

- Матрена, Матрен... Да очнись ты, не слышишь разве - зову тебя. Что это?

- Иде?

- Да вон под окошком-то... воет.

- Собаки, поди, кому ж еще быть-то.

- Что ж они, мне, что ль, воют?

- Отколь мне знать, может, и тебе. Спи ты. Пришел невесть когда да еще и канителишься... А винищем-то просмердел, господи. И когда уж ты его нахлебаешься досыта, совсем от тебя житья не стало.

В другое бы время рассердился Мекеша, голос бы грозовой подал, а тут лежал, затаясь, в постели, слушал, как воет кто-то под окошком на два страшных собачьих голоса, и прижимал под рубашкой ладонью объятое тревогой сердце: ох, не к добру этот вой, не к добру.

Под окошком выли и на вторую и на третью ночь, а когда вой повторился и на четвертую, в тревогу пришла уже и Матрена:

- Чего это они к тебе, Митрич, привязались?

- Кто - они?

- Да собаки-то?

- А ты их видела?

- Нет.

- И я нет... Может, это и не собаки вовсе.

- Не собаки?.. Кто же тогда?

- Кабы я знал, - ответил Мекеша и начал было щи хлебать, из соседней деревни вернулся, не ужинал еще.

Но тут за окошком зашуршало, откашлялось и... И всегда так: пошуршит, откашляется и выть начинает. Крадучись, вылез Мекеша из-за стола и, приподнимаясь на цыпочки, пошел из избы. Когда вернулся, лица на нем не было: весь он был обезумелый какой-то.

- Что? - одними губами спросила Матрена.

И так же одними губами ответил ей Мекеша:

- Никого, как всегда. Одна темь, даже звезды не светят.

А под окошком сейчас же зашуршало, откашлялось и...

- Матушка заступница, - зашептала Матрена и, пробежав от печки к стене, погасила свет. - Раздевайся, Митрич, ложись. Может это на свет воют.

Но под окошком выли и на темноту, выли до зари и лишь на заре, уставший, уснул Мекеша, и Матрена уснула. Уснули они оба так крепко, что когда проснулись, стада на селе уже не было, и солнце поднималось к зениту.

Вечером Мекеша вернулся с шабашки домой с ружьем.

- У Гаврюши Пантюхина взял. Стрельну раза два ночью, нагоню страху, может, отстанет.

А Матрена, оглянувшись вокруг, зашептала:

- А я, Митрич, тут без тебя бабушку Домну кликала, может, это насыл на тебя какой. Говорят, Маврина старуха насылать умеет, а ты ей, помнишь, не захотел печку за две бутылки ложить. Такие люди обиды не забывают.

- Что мелешь, - отмахнулся Мекеша. - Чтобы не было больше этого. Из-за твоих старух разговоров потом не оберешься, еще и на смех поднимут, а мне и без того хлопот хватает. Наслали, наслать только килу можно.

- Не говори, Митрич, коли не знаешь. Наслать не только килу и голоса можно, вон как с Мотей Чивилихиной-то было.

- Когда было-то?

- В старину.

- То-то и оно, а сейчас такого не бывает, не то время.

- Бывает ли, не бывает, не нам судить, а только бабушку Домну я приглашала, чтобы порчу с нашего двора сняла.

Но несмотря на бабушкины колдовские хлопоты, ночью под окошком у Мекеши опять выли. Мекеша выскакивал наружу, палил из ружья, вслушивался, вглядывался, но ничего не видел и ничего не слышал.

Выходила наружу и Матрена. Вышла и три раза вокруг избы на венике объехала. Скакала на нем, приговаривала:

- Чур меня, чур-чур!

Так бабушка Домна учила:

- Ежели, касатка, не помогут хлопоты мои, садись на веник и скачи вокруг дома. Три раза объедешь и как рукой сымет.

Может, у других и сымало, но в Мекешиной беде не помог и веник. Не успела Матрена поставить в угол его, как под окошком зашуршало, откашлялось и повесило самый обыкновенный собачий вой. И тогда опустились у Мекеши руки, прошептал он:

- Что же это, Матренушка?

- Не знаю, Митрич, сила какая-то таинственная. Может, пришельцы с иных планет балуются. Ныне их много откуда-то взялось. То в одном, то в другом месте объявятся, может, до нас добрались.

И не зажигая света и не выходя больше на улицу, молча сидели они на окованном железом сундуке, в котором привезла когда-то Матрена к Мекеше свое приданое - два сарафана и юбку. Между колен у Мекеши стояло двухствольное так никого и не напугавшее ружье.

С этой ночи Мекеша везде с ружьем ходить начал. Даже к тетке Лукерье и то с ним пришел чарочкой-другой подвеселиться. Стукнул в окошко и, когда отодвинулась занавеска и показалось лицо тетки Лукерьи, сказал:

- Я это. Открой.

И прошел в избу. И сейчас же из-за сарая тетки Лукерьи, из ночной тьмы, вышли Вертихвост и Федотка, шагнули к завалинке. У завалинки Вертихвост остановился, сказал:

- Опасно без дозора работать стало. Пальнет Мекеша из ружья и укажет дорогу с этого света на тот. Дуй за Царапом. Кот не собака. Если и увидит его Мекеша, на него не подумает: коты не воют, а что Царап дозор несет, никто и не подумает.

Не особенно хотелось Федотке к Царапу идти, помнил еще выволочку его, но коли сказал Вертихвост - надо, значит, надо. Пошел, держась ближе к плетням, чтобы не так в глаза бросаться.

Спать по ночам Царап привык на сеновале. Федотка знал это и потому легко отыскал его. Попросил:

- Пойдем, Царап, постой на часах, пока мы с Вертихвостом у тетки Лукерьи под окошком вьггь будем.

И рассказал Царапу, как они с Вертихвостом решили изгнать пьяницу Мекешу из Марьевки. Царапу их затея понравилась, и помочь кобелям он согласился.

Мекеша у тетки Лукерьи расположился не на один час. Он уже успел пропустить пару стакашков, захмелел, даже петь пробовал.

- Сейчас мы ему подпоем, - засмеялся Вертихвост. - Давай, Царап, вали на сарай. За дверью избяной наблюдать будешь, а мы с Федоткой выть будем.

Царап лихо вскарабкался на крышу сарая, уселся напротив избяной двери, подал голос:

- Me-у!.. Так хорошо будет?

- А погромче можешь?

- Могу... Ме-у!

- Вот так и будешь кричать, в случае чего, - сказал Вертихвост и впрыгнул на завалинку. Следом за ним и Федотка, кряхтя, забрался.

И через минуту под окошком у тетки Лукерьи завыли на два голоса. Выли жалобно, печально, выли ото всего сердца. Мекеша закашлялся, поперхнувшись соленым огурцом:

- О! И тут не ухоронился.

А тетка Лукерья сказала:

- Пусть себе воют, а ты ешь.

- Как это пусть? Услышит Матрена моя и скажет: а, вон где мой Митрич пьянствует... Надо же, ведь каждый день вот так. Ни сна, ни покоя, совсем извелся. Уж и стрелял, и ругался.

- А не просил?

- Кого?

- Значит, не просил, коли спрашиваешь. Попросить надо. Выйди сейчас, встань у окна и попроси: «Голос, голос, есть в поле колос. Иди повой ему». И вой отстанет от тебя.

- Не бреши, Лукерья. «Колос, Колос», вы с моей Матреной в один голос. Та даже на венике вокруг дома скакала. Не верю я в ваши бабьи присказки.

- Я тоже не верила, пока водяного из колодца не вытащила. Подняла я бадью-то наверх, а он - сидит... Иди, Мекеша, попроси, вдруг да поможет. Ведь это - сила, темная сила, она покорность любит. Перед ней и не такие головы склонялись...

- Да я что, - пожимал плечами Мекеша, - я пожалуйста, я что угодно. Я даже на метле поеду, лишь бы толк был. Извелся совсем, погляди - глаза красные какие.

- Глаза твои я потом погляжу, ты давай иди, проси.

- Сейчас, вот только ружье возьму.

- Да кто же с ружьем просить ходит?

- И то верно, твоя правда... Ну, я пошел. Что говорить-то? А, голос, голос, есть в поле колос... Я что? Я пожалуйста, я и на метле, если надо.

Бурча и покачиваясь, Мекеша вышел в сени. Царап сидел на крыше сарая и удивлялся Вертихвосту с Федоткой: что придумали, а! Глупо, а - интересно. А Федотка-то, Федотка-то как выводит.

Вой Царапу нравился и, слушая его, он даже закрыл глаза.

Мекеша выбрался, наконец, из сеней, прошел к окну. Вертихвост и Федотка вдохновенно выли, задравши морды к звездам. Мекеша опешил. Даже глаза протер: уж не примерещилось ли?

Псы выли.

Выли вдохновенно, неподражаемо.

И тогда понял Мекеша, что не видение перед ним, бросился к двери, завопил истошно:

- Лукерья, ружье. Давай ружье, Лукерья!

В сенях, опрокидываясь, загремело ведро. Перепуганная тетка Лукерья со сдернутым с головы платком выскочила наружу:

- Что ты, Мекеша, не ори, люди услышат.

- Черт с ними, пусть слышат, мне теперь все равно. Ружье давай, собаки под окошком, самые обыкновенные собаки. А, додумались до чего, наглеши!

И когда тетка Лукерья поняла, наконец, в чем дело, и сбегала в избу за ружьем, кобелей на завалинке уже не было, а кубарем скатившийся с крыши сарая кот удирал к дому бабушки Агафьи с единственной в голове мыслишкой: «Теперь тебе, Царап, от кобелей попадет, готовься быть битым». Вслед ему от дома тетки Лукерьи - аах! - выстрелили из ружья. И еще раз - аах!

- Аах! - отозвалась речка.

И Царап бессознательно наддал шагу... В полночь к его сеновалу подошли двое, и один из них голосом Вертихвоста позвал:

- Царап? Выходи. Разговаривать будем.

- Говорите оттуда, я слышу, - отозвался Царап.

- Выходи, - потребовал Вертихвост.

И Царап послушался, вышел.

- Чего вам, братцы?

- Твой братец по лесу среди волков рыщет, пока ты здесь промышляешь... Говори, за что продал нас.

- Я не Чиврик, ни новостями, ни товарищами не торгую. Не продавал я вас, проглядел просто. Я понимаю, вы пришли бить меня. Бейте, я не обижусь, заслужил - проротозеил Мекешу, но продавать не продавал вас. Засмотрелся на звезды, а Мекеша тем часом и вышел. Опустил я глаза, гляжу, а уж он за ружьем бежит.

- Эх, ты, - прорычал Вертихвост, - такое дело испортил. Ты вот что скажи: узнал нас Мекеша или нет?

- Наверное, узнал.

- Нам не наверное, а точно знать надо. Ты сходи-ка утром к его коту Мурлышу. Я слышал, вы с ним братья. Через него выясни.

- Не знаюсь я с ним. Ожирел он, зазнался. Не пойду я к нему.

- Пойдешь, - прорычал Вертихвост и ухватил Царапа за шиворот. - Испортил дело, так иди.

- Хорошо, - скривился от боли Царап, - я пойду, коли это для дела надо.

- Так-то лучше, - сказал Вертихвост, и они с Федоткой ушли.

Поглядел им вслед Царап и вздохнул:

- И надо же мне было с ними связаться. Не было печали, сам себе добыл. Сидел бы себе на сеновале посиживал, а то вот теперь иди к этому Мурлышу, юли перед ним. Эх...

Если бы вы знали, как обиделась ворона в прошлом году, когда ее сорока к себе на именины не пригласила, вы бы тогда поняли, какую глубокую рану нанес коту Царапу его брат Мурлыш, когда не пригласил его к себе мышей ловить.

С месяц назад случилось это, а до сих пор ему этого Царап простить не может. А ведь они не только были братьями, но и дружили, когда их по разным дворам разнесли. Вместе по крышам лазали, воробьиные гнезда потрошили. Правда, больше этим делом занимался Царап, Мурлыш ленился:

- Я, - говорит, - лучше полежу, на солнышке погреюсь.

С детства он таким ленивым был, а со временем совсем обленился. Пешком у него в избе мыши ходили и он их не трогал. Бранится, бывало, на него Матрена, жена Мекеши:

- Лодырь ты, лежебока. Вот достану себе котенка и тогда не прогневайся - ступай на все четыре стороны.

Мурлыш думал - пугает его Матрена, а однажды слышит ночью говорит она Мекеше:

- Кошка у соседей окотилась, котеночка я себе приглядела. Пора нам, Митрич, менять нашего Мурлыша. До того облодырел, ну совсем не хочет мышей ловить.

Услышал это Мурлыш и помчался к коту Ваське, не к Царапу, не к брату своему - к Ваське:

- Мышатинки пожевать хочешь?

- Хотел бы, да где возьмешь, - отвечает Васька. - Давно у себя переловил всех.

- Ко мне идем. У меня и на погребице имеются, и в сенях полно, и по избе бегают.

Привел Мурлыш в полночь Ваську к себе, глянул Васька, а мыши и в углах сидят, и под лавкой бегают, и друг на дружке верхом ездят - раздолье да и только.

- Угощайся, ешь в свое удовольствие, - сказал Мурлыш, - но когда будешь уходить, мыша мне одного поймай, пошустрее который.

Сказал и полез дремать на лавку.

Утром проснулась Матрена, смотрит, а Мурлыш мыша в лапах держит. Толк она, толк Мекешу:

- Погляди, Митрич, Мурлыш-то наш никак опять за дело взялся.

С той поры каждую ночь стал приходить в гости к Мурлышу кот Васька. Набьет мышами живот, подарит одного Мурлышу и уходит домой до следующей ночи. А Матрена видит утром - опять Мурлыш с мышом забавляется, думает - он поймал. Похваливает его:

- Старатель ты наш.

И Мекеше сказала:

- Отказалась я от котеночка. Зачем он нам? Мурлыш наш еще в силе. Нам и его хватит, пусть живет.

И Мурлыш живет, а вот дружба у них с Царапом врозь поползла. Обиделся Царап, что Мурлыш не его, а Ваську мышей ловить позвал.

- Если, - говорит, - у трубы греться, так со мной, а если мышей дарить - так Ваське.

И перестал встречаться с Мурлышем. Надо же, что придумал - мышами торговать! Собственно, он и в детстве таким же хитрым, ко всему приспосабливающимся был. Собралась как-то мать ужином их кормить. Смотрит, а дать им и нечего. Заигралась днем и ничего не приготовила. Сказала Царапу:

- Сходи к Пустобреху. Он пес запасливый. Может, у него что найдется.

Приходит Царап, смотрит - сидит Пустобрех у конуры и куриные косточки пересчитывает. А косточки жирные, мягкие, у Царапа аж слюнки по губам потекли.

- Дядя пес, дай мне одну косточку. Так есть хочется, аж из стороны в сторону покачивает, - попросил котенок.

Поморщился Пустобрех.

- Кто же так просит? Ты мне скажи «братец», тогда я тебе дам. Ласковое слово, оно что весенний день - сердце нежит.

Посмотрел Царап Пустобреху в плывучие глаза и отвернулся: ну какой он ему, Пустобрех, братец? Пес он, брехало. Всех задирает, всех облаивает, проходу никому не дает.

- Не могу я тебе такого хорошего слова сказать, - вздохнул, котенок и ушел домой.

Рассказал матери, как дело было, зашипела на него мать:

- Глупый ты, глупый. Что у тебя язык бы отвалился, если бы ты его братцем назвал?

- Да какой он мне братец, - отвернулся Царап. - Всех облаивает, яйца из курятника ворует. Пес он и вор, и брехало пустозвонное.

- А по мне, пусть он будет и пес, и вор, и брехало и даже пустозвонное, лишь бы ужином накормил, - сказал на это Мурлыш и вприпрыжку побежал к Пустобреху.

Встал перед ним. Спинку радугой выгнул. Глаза подмаслил, голос поднежил. И кто его, проныру, учил этому! Замурлыкал обвораживающе:

- Братец Пустобрех, дай мне поглодать одну из твоих жирных косточек. Я сегодня еще не ужинал, а ты у нас такой желанник, такой заботник, милосердник, обо всех у тебя душа болит.

И не долго Мурлыш метил, да хорошо попал - в самое сердце. Осклабился Пустобрех. Никто его так нежно еще ни разу не величал. Попросил:

- Повтори еще раз сказанное. Да насчет желанника, заботника, милосердника не забудь.

Повторил Мурлыш:

- Братец Пустобрех, дай мне куриную косточку поглодать. Я сегодня еще не ужинал, а ты у нас такой желанник, такой заботник, обо всех у тебя душа болит - всей Марьевке милосердник.

- Молодец, - похвалил Пустобрех сладкоречивого котенка. - Вот тебе самая жирная косточка, гложи на здоровье. Брату скажи, пусть и он приходит. У меня и для него найдется.

Довольный прибежал Мурлыш домой, спрятался в уголок потемнее, лежит чмокает, косточку посасывает. Слушал, слушал его Царап, поднялся:

- Ладно уж, скажу я ему, постылому, это слово хорошее.

Издали завидел его Пустобрех. Приосанился, плечи расправил, губу нижнюю оттопырил, лапу левую в сторону отбросил: как же, просить его идут, слова ему расприятные сейчас говорить будут.

«Шагаешь, голубчик? То-то, голод - не тетка. Он и волка из норы выманивает», - думает Пустобрех, а сам так весь и тает от удовольствия: сейчас ему гордый котенок поклонится, повеличает его, а он, Пустобрех-то, еще подумает - дать ему косточку или погодить. Уж подумает.

Посмотрел Царап на его сытые щеки, на плывучие какие-то жабьи глаза, сказал уверенно:

- Пес ты! - и, загнув хвост, решительно пошагал домой.

Дома сказал матери:

- Ничего у меня не вышло. Ну как я ему скажу «братец», если я точно знаю, что он - пес, жулик он, брехало пустозвонное. Я лучше без ужина спать лягу.

С детства Мурлыш приспосабливаться к сильным умел и, когда вырос, от приспособленчества не отказался. Хитрит, юлит, выгадывает. Противно это Царапу, и он перестал встречаться с ним. С месяц уж поди не виделись, а в это утро Царап с восходом солнышка уже начал прогуливаться у дома Мекеши, поджидать Мурлыша. Чуть дождался.

Мурлыш вышел из избы. Постоял на крылечке, пожмурился. Прошел к завалинке, развалился на ней, подставил сытый живот солнцу. Шерсть на нем приятно лоснилась.

Царап впрыгнул к нему, загнул хвост колечком.

- Здравствуй, Мурлыш.

Из-под тяжело нависших бровей на Царапа глянули два тусклых, сонных глаза, вяло сомкнулись и снова глянули.

- Здравствуй... Чего пришел?

- Да так, знаешь, брат, иду по дороге, смотрю - вышел ты. Дай, думаю, зайду, Мурлыша проведаю. Давно не виделись. Как поживаешь?

- А тебе какое до этого дело?

- Как же, все-таки братья мы, росли вместе.

- Когда это было, я уж и забыл давно... Нечего мудрить передо мной. Говори прямо зачем пришел. Если ты хочешь на погребице мышей у меня ловить, так опоздал. Я с котом тетки Лукерьи договорился: каждая пятая мышь - моя. Или ты согласен каждую третью отдавать?

Царапу захотелось вцепиться Мурлышу в жирные щеки когтями, но вспомнил он, что не затем пришел, чтобы Мурлышу харю жирную драть, сказал:

- Мне мышей не надо. Я к тебе просто так, по дружбе пришел.

Мурлыш зевнул, широко распахивая рот, сказал:

- А если так, то мне с тобой и разговаривать нечего. Проваливай.

И закрыл глаза: дескать, не мешай спать. И не сдержался тут Царап, выругался:

- Шкура ты. Забыл, сколько раз я тебя воробьями угощал, а теперь мышами торгуешь. У Мекеши шабашничать научился?

- Иди, иди, а то знаешь.

- Не грозись больно-то, не из пугливого десятка. Шабашник.

- Что-о?!

Мурлыш грозно поднялся, шерсть у него на загривке вздыбошилась, и через минуту коты, обнявшись, серым комом скатились с завалинки. Битва была бурной, но не продолжительной. Вскоре Царац, побитый, ободранный, вырвался из цепких объятий Мурлыша и, отбежав к дороге, остановился:

- Пусть, - кричал он, вытирая лапой под носом кровь, - пусть ты меня побил, пусть на твоей стороне сила, но все равно ты - шабашник, гад ты, шкура ты барабанная. Тебя убить мало. Подхалим.

- Иди, иди, - проворчал Мурлыш и, впрыгнув, развалился на завалинке.

Через минуту он уже спал.

В окошко к деду Василию заглядывало утреннее солнце. Дед Василий сидел у стола и строгал жене новую раскатку. В избу без стука ввалился Мекеша и потребовал сиплым от постоянной пьянки голосом:

- Где кобель твой? Подавай сюда этого сукиного сына.

И ружье с плеча потянул.

- Зачем он тебе? - спросил дед. - Аль своровал что? Да вроде он у меня не из блудней. У меня насчет этого строго. Я сам к чужому не имею привычки притрагиваться и ему не дозволяю. Но ведь он - не человек, ему не вдруг втолкуешь.

- Подавай кобеля, - затопал Мекеша кирзовыми сапожищами, - Пристрелю, всех перестреляю наглешей. Целую неделю кишки выматывали, дурака из меня сделали, посмешищем стал. На метле готов был из-за них вокруг избы скакать. Говори, где кобель твой?

Тут уж и дед Василий на крик перешел:

- Ты в моем доме не буянь, Митрич, в моем доме я хозяин. На меня старуха моя еще ни разу не топала, а ты сапожищами стучать. И даже не ошмурыжил их.

- А, - просипел Мекеша, - так ты, значит, за одно с кобелями? Ну я тебе это припомню, старик.

-Ты что пугаешь меня? - возвысил дед Василий голос.-- Уходи, не наводи меня на грех, а то - накричу. Я иногда в гневе очень отчаянным бываю.

И когда уходил распаленный от обиды Мекеша, пустил ему дед едкое словцо в спину:

- Выпивоха, пройда, сморчок косолапый.

Не был косолапым Мекеша, так дед Василий в сердцах сказал, но Мекеша услышал и его правая рука сжалась в кулак. «Ну погоди, дед, развалится у тебя печка, приползешь ко мне. Я тебе это утро припомню».

Вертихвоста с Федоткой Мекеша выслеживал весь день. Дважды стрелял в них, но промахнулся. А ночью под окошком у Мекеши опять выли. В калошах на босую ногу, в длинной белой рубахе Мекеша выскакивал наружу, стрелял, но никого не видел. Только на сарае сидел кот Царап,и глядел в небо, но Мекеша не обращал на него внимание: коты не воют.

Ругаясь, он уходил в избу, а Царап опускал голову и подавал сигнал. Из оврага вылезали Вертихвост с Федоткой, впрыгивали на завалинку и под окошком у Мекеши повисал вой.

Утром Мекеша договорился с ребятишками поймать Вертихвоста с Федоткой. За Вертихвоста он обещал сто рублей, за Федотку пятьдесят. Узнав об этом, Вертихвост сказал Федотке:

- Надо уходить, Федотка. Павлики Морозовы в селе еще не перевелись. Уходить надо.

- Куда?

- Не знаю, хотя бы в Гореловскую рощу, дома нам теперь оставаться опасно: подлецы всегда сыщутся, чтобы продать нас.

- Эх, - вздохнул Федотка, пряча в конуру не доглоданную кость.

- А ты как, брат, хотел? Правда, она легко не дается, за нее пострадать надо. Ты тут давай собирайся, а я к Полкану Сбегаю, попрошу, чтобы постерег двор мой да и твой тоже, пока мы в изгнании будем.

Перед обедом Вертихвост привел Федотку в Гореловскую рощу к медведю Спиридону, с которым был знаком уже не один год. Поздоровался, попросил:

- Разреши, Спиридон, какое-то время пожить у тебя.

- А в Марьевке что места мало стало?

- Места достаточно, да бежали мы из дома с Федоткой, так сказать, эмигрировали. Против Мекеши голос подняли, и теперь вот жилья лишились. Дозволь у тебя хоть на малый срок обиходиться.

- Рад помочь вам, - обнял их растроганный медведь Спиридон. - Располагайтесь, живите. Берлога у меня теплая, сухая, а чтобы вам свободнее себя чувствовать, не стеснять вас, я к медведю Лаврентию переберусь. Приболел он что-то, поухаживаю за ним.

И Вертихвост с Федоткой остались в медвежьей берлоге одни. Сидели тихо, не объявляли себя, а то дойдет до Мекеши весточка, где они приют сыскали, он и заявится сюда с ружьем, никакие медведи не помогут.

Случившееся Вертихвост переживал мужественно, Федотке непривычно в лесу было, прибаивался он, скучал по бабушке Агафье, по деревенской еде, ночами, отвернувшись к стене, плакал втихаря. Первый год по земле бегал, не успел еще матерости набраться, и чтобы он совсем не раскиселился, не пал духом, стал рассказывать ему Вертихвост сказки из лесной и деревенской жизни. Особенно понравилась Федотке сказка про петуха, которому пришлось деревню сменить.

Любил петух бабушки Василисы всякие небылицы про Индюка сочинять. То наговорит всем, что у Индюка горб на спине растет; и приходится Индюку показывать всем спину, доказывать, что никакого горба у него нет.

А петух ходит по двору, посмеивается.

То пустит слух, что Индюка на чужом огороде прихватили. И опять оправдывается тот, кулдычит:

- Не был я на чужом огороде, Не вор я, честное слово, не вор.

И до того он донял Индюка, что решил Индюк наказать его. Но как его накажешь? Побить? Петух каждый день дерется, притерпелся. Этим его не удивишь.

Два дня сидел Индюк за сараем и все думал, как наказать петуха, и придумал-таки. Подзывает Хохлатку, спрашивает:

- Петух-то ваш, говорят, сегодня яйцо снес?

- Неуж правда? - вскрикнула курица и побежала со всех ног к своей подружке. - Ты слышала, петух-то наш сегодня, говорят, яйцо снес.

- Ну?! - закудахтала подружка и побежала к своей подружке. - Ты слышала? Петух-то наш...

И вскоре уже весь двор говорил, что петух сегодня яйцо снес. Поговаривали даже, что будто он каждый день несет по яйцу и даже собирается цыплят выводить.

Петух об этом не знал ничего. Он на улице с соседними петухами дрался. Вернулся он, а куры окружили его, кудахчут, шеи вытягивают:

- Покажи, Петя, какое ты яичко снес. Никогда мы не видели, какие яйца у петухов бывают.

Смеется петух:

- Чудачки вы, куры.

Думал вначале - шутят они, а потом видит: и впрямь они думают, что он яйцо снес. Побагровел. Чиркнул шпорой. Кукарекнул на весь двор:

- Признавайтесь, кто сплетню пустил?

Переглядываются куры, молчат. Молчит и Индюк. Он хоть и безобидную шутку придумал, а житья петуху от нее не стало. Стоило ему, бывало, только присесть и задуматься о чем-нибудь, как уже подкрадывается к нему какая-нибудь несушка и шепчет на ухо:

- Несешься, Петя, да? Яичко из тебя вылезает?

Вскочет петух - ко-ко! - и к Индюку:

- Слышал, брат, какую сплетню про меня пустили?

Кулдычит Индюк, покачивает красной соплей, сочувствует:

- Понимаю, как же. Про меня тоже сочиняли. Обидно тебе, верю.

- Еще бы не обидно, - багровеет петух и кричит на весь двор: - Да что я курица, что ли, чтобы яйца нести?

Но не только у себя во дворе, во всей деревне петуху покоя не стало: по всем дворам пошла гулять новость - петух бабушки Василисы яйца несет. Кто ни встретит петуха, обязательно спросит:

- Правда, что ль, говорят, что ты яйца несешь?

А петухи, так те даже драться перестали с ним.

- Мы, - говорят, - должны беречь тебя, Петя. Ты ведь у нас теперь не просто петух, а петух-несушка.

До того невмоготу петуху стало, что решил он деревню сменить. Ночью, когда спали куры, слез он потихоньку с насеста и ушел в соседний колхоз на птицеферму. Проснулись утром куры - нет петуха.

- Вот теперь, - говорят, - все понятно: на гнездо пошел садиться. Гляди, недельки через три цыплят на двор приведет, петушков маленьких.

Сидел Федотка на просторной лавке в берлоге медведя Спиридона и хохотал над попавшим впросак петухом, но глаза его не смеялись. В глубине их таилась грустинка и, боясь, как бы она не разрослась в пожар тоски о потерянной деревне, Вертихвост поскорее начал рассказывать сказку о Еноте, как он растил сыновей своих.

А дни шли, сменяясь темными ночами.

Было утро. Топились печи. Мимо домов, мимо пожарной каланчи, гордо вскинув красный гребешок, шагал в сторону Гореловской рощи петух бабушки Агафьи. Под правым крылышком у него было спрятано письмо, на конверте которого мелким собачьим почерком было написано: «Гореловская роща. Вертихвосту с Федоткой». И чуть пониже обратный адрес: «Марьевка. Полкану».

Идет петух, шагает по пыльной дороге и сам себе командует:

- Ать-два, ать-два!

У Лысой горы - шасть! Лиса на дорогу:

- Стой! Кто вдет?

- Петух бабушки Агафьи к Вертихвосту с Федоткой.

- П-проходи, товарищ, - отступила Лиса в сторону.

А петух поравнялся с ней и вежливо раскланялся:

- Рад приветствовать вас на подступах к Лысой горе.

И пошагал дальше, а Лиса у дороги осталась. Стоит, зубами от обиды щелкает: как же! Мимо петух идет и взять нельзя - пригрозили медведь Спиридон с медведем Лаврентием, что если она тронет письмоносца петуха бабушки Агафьи, то будет ей смерть. А умирать Лисе пока не хотелось.

В Гореловской роще отыскал петух бабушки Агафьи берлогу медведя Спиридона, заглянул в дверь:

- Здравствуйте, добровольно бежавшие. Дозвольте войти.

- Петя! О, Петя! Входи скорее! - бросились Вертихвост и Федотка навстречу петуху, а он выставил вперед левое крыло, предупредил:

- Только, пожалуйста, без объятий и поцелуев, мы с вами не женщины.

Петух достал из-под крылышка письмо, протянул Вертихвосту:

- Извольте получить.

Вертихвост кинулся было распечатывать, но петух вскрикнул:

- Минуточку. Сперва распишитесь, что я вам вручил его. Он, Полкан-то, хоть и не говорил ничего насчет росписи, но документик при себе на всякий случай иметь следует.

- Ладно, распишись там, Федотка.

- Минуточку, - запротестовал петух. - Федотке расписываться никак нельзя. Мы с ним, как никак, родственники: на одном дворе живем. В случае чего, его росписи веры не будет.

- Ну и бюрократ ты, Петр, - сказал Вертихвост и размашисто расписался на поданном петухом кленовом листке, вскрыл письмо и начал было читать, но петух и теперь остановил его:

- Минуточку. Так как письмо адресовано лично вам, то позвольте мне отойти в малинник. Не хочу быть свидетелем чужих тайн.

- Иди, если тебе так хочется, - сказал Вертихвост, - только у нас от тебя никаких тайн нет.

И когда петух отошел на почтительное расстояние, прочел вслух:

ДОРОГИЕ ДРУЗЬЯ!

Мекеше на собрании попало. Его хотели было даже исключить из колхоза и выселить из Марьевки, но Мекеша расплакался и стал просить, чтобы его оставили, дал честное слово, что будет честным колхозником.

И еще поклялся он, что вас не тронет. Так что можете спокойно возвращаться домой.

ВАШ ПОЛКАН.

Письмо Полкана обрадовало Вертихвоста с Федоткой: значит, правда все-таки победила - попало Мекеше. Значит, не зря они страдание на себя приняли, не зря в изгнание пошли. Очень даже хорошо все сложилось.

Вертихвоет позвал петуха:

- Иди сюда, Петр... Спасибо тебе за приятное известие, а сейчас иди домой.

- А вы? Вам тоже возвращаться можно. Мекеша дал слово, что не тронет вас.

- Мы позже будем. Нам нужно в порядок привести себя: помыться, почиститься, и с медведем Спиридоном проститься, за гостеприимство поблагодарить его.

- Что ж, тогда я пошел, - сказал петух и повернулся кругом.

Он гордо шагал по тропинке и командовал самому себе:

- Ать-два, ать-два!

У Лысой горы из оврага выскочила Лиса и крикнула:

- Стой! Кто идет?

- Петух бабушки Агафьи от Вертихвоста с Федоткой, - отрапортовал петух и прошел мимо.

А в Марьевке - из одного конца в другой - брехали собаки:

- Вот так Вертихвоет с Федоткой, проучили Мекешу.

- Оказывается, если по-серьезному взяться, кого хошь проучить можно.

- Зато и сами пострадали: из родной деревни бежать пришлось.

- Пострадали, зато своего добились: попало Мекеше. Вон как клялся, что пить бросит, а работать начнет.

- Ну, знаете: Мекеше тоже не каждому слову верить можно. Он и соврет не дорого возьмет.

- Соврет, так мы тогда у него все сообща под окошками выть будем. Вертихвост с Федоткой показали нам, как это делать надо.

- Ушел кто-нибудь за ними?

- Как же! Петух бабушки Агафьи.

- Он уже вернулся, говорит: скоро будут.

- Чего будут! Идут уж, глядите.

И верно, в улицу со стороны Гореловской рощи вступали Вертихвост и Федотка. Впереди них гордо шагал петух бабушки Агафьи: он их специально встретить за околицу вышел. Собаки марьевские с восхищением глядели на Вертихвоста с Федоткой и переговаривались между собой:

- Похудели.

- Еще бы! В роще не дома: чего хошь, не поешь.

- А Федотка-то как возмужал. Смотрите плечи какие.

- Хороший пес растет.

- Чего там растет - вырос. Вон какие уже дела заворачивает. Это ведь он придумал проучить Мекешу.

- Молодец, Федотка. Уши, правда, великоваты маленько, а так молодец!

И лаяли из всех подворотен:

- Гав-гав!

Что в переводе на человеческий язык означает: ура, ура!

Провожаемые радостными взглядами товарищей Вертихвост и Федотка прошли каждый к своему дому. И не успел Федотка и двух шагов по двору сделать, как все, кто были во дворе - куры, гуси, козленок и бабушка Агафья - закричали в один голос:

- Федотушка вернулся!

На соседнем дворе тоже кричали:

- Вертихвост вернулся!

А на крылечке у бабушки Степаниды гоготал гусак:

- Го-го-го!

И все это случилось еще до того, как серая ворона первый раз села на крышу бабушки Степаниды. Теперь она часто садится на нее и, далеко вытягивая шею, начинает каркать, рассказывать, какие молодцы Вертихвост и Федотка, но ее никто не слушает, потому что и без нее все в Марьевке знают, что Вертихвост и Федотка достойны доброго слова.

Владимир Никифорович БОНДАРЕНКО «Вертихвост и Федотка».Повесть-сказка.Авторское издание. Художники: В. Клюжев, Т. Петрянкина. Корректор: А. Торопова.

Сдано в набор 11.08.94 г. Подписано в печать 23.08.94 г. Формат бумаги 60x84 1/16 д. л. Гарнитура Новогазетная. Печать офсетная. Печ. листов 4. Тираж 3.000 экз. Заказ № 1486.

Чапаевское полиграфическое объединение. г. Чапаевск, ул. Ленина, 66.