Наталья Алексеевна СУХАНОВА

Художник Д. А. Брюханов

Была гроза над морем. Дети семейства Гвилизовых, все чет­веро в ряд: Глеб одиннадцати лет, Лиля — десяти, Ивасик и Вова — каждому почти по семь,— сидели на окне, свесив ноги наружу. Они жили в пансионате на самом верхнем этаже, но окно выходило на балкон, так что ничего страшного не слу­чилось бы, даже если бы кто-нибудь из них соскользнул с подоконника. Но было очень темно, а Лиля уверяла Ивасика, что балкона под окном нет, балкон уже обломился от грозы, да еще и подталкивала. И вот Ивасик не знал, верить своему знанию или же Лиле. Он понимал, что Лиле верить не сле­дует, но все равно опасался и держался за Вову.

— Я все ррасскажу маме, — говорил Вова.

Он говорил эту фразу, что бы ни случилось, просто пото­му, что ему нравилось говорить о маме, а если она бывала близко, то привлекать ее внимание.

—  Я все расскажу маме, — сказал он настойчивее и громче.

И мама в комнате действительно очнулась от дремоты и,

близоруко щурясь на окно, окликнула папу:

—  Милый, уже поздно, а они сидят на окне.

—  Пусть закаляются,— сказал спросонья папа.

—  Надо хотя бы пересчитать их,— молвила мама уже са­мой себе, потому что папа снова крепко спал.

Но молнии были такие короткие, что она только и успевала сказать «раз, два», а потом начинала свой счет сначала. Про­считав до двух несколько раз, мама устала и до четырех до­считала уже во сне.

При вспышке молнии видно было, как гроза столбами мрака поднимается из моря и чернота разливается по правой стороне неба. Слева же были видны при вспышке молнии бесконечные гряды облаков и заводи неба. И, сколько ни вспыхивали мол­нии, каждый раз тучи и небо оказывались другими. Лиля, Ивасик и Вова во все глаза смотрели, а Глеб еще и записи вел. Он наблюдал и записывал молнии. Сестра и братья должны были помогать ему в описаниях.

Едва вспыхивала молния, Вова кричал:

—  Крючок!

— Фиолетовый, — определяла Лиля.

А Глеб записывал в журнал наблюдений. У него была тео­рия, что, если все как следует наблюдать и записывать, когда- нибудь откроешь самый главный закон природы.

Молнии вспыхивали все чаще. Берег от грома ухал. Полоса прибоя, точно раскаленная добела проволока, гнулась, и на­бежавшие волны, будто обжигаясь, шипели.

—  Есть! — кричал Вова.

—  Веточкой, — вставлял почему-то дрожащим голосом Ива­сик.

—  Белая, — говорила Лиля.

—  Еще!

—  Большим светом.

—  Голубым.

—  Зигзаг!

—  Розовый!

Молнии вспыхивали всех цветов, только зеленых молний не было. Но долго Глебовы братья и сестра сосредоточиваться на природных явлениях не умели. Вместо того чтобы описы­вать цвет, Лиля вдруг сказала:

—  А я видела глаз в небе. Честное слово. Большой, как самолет.

—  Я и сам-то видел, — присоединился Вова. — Он... глядел на меня.

Другой бы мальчик сказал это испуганно, а Вова просто как факт. Он вообще был человеком трезвого ума.

А Ивасик смотрел на молнии, которые были такие разные и такие красивые. Они вспыхивали то в одном конце неба, то в другом, и каждый раз там, где, казалось бы, ничего не было, кроме черноты, оказывалось так много всего: и облака, и небо, и снова облака, а за ними еще облака и небо — та­кого красивого мира Ивасик еще никогда не видел. Но мол­ния тут же гасла, и внезапная темнота стирала даже память о том, что только что замечали глаза Ивасика. Увидеть сразу так много было возможно, а запомнить — ни за что. И снова вспыхивала молния, и снова разливалась тьма, и тогда дождь спешил идти быстрее, пока его не настигла молния.

У Ивасика уже болела голова, но он продолжал таращиться в небо, боясь пропустить следующую молнию.

Он смотрел-смотрел и вдруг расплакался.

— Ты что, брат? — спросил Вова удивленно.

Ивасик попытался сдержаться, но не смог.

— С вами понаблюдаешь! — сказал с досадой Глеб.

Ивасик плакал так, что даже Вова забеспокоился:

— Ну, брат! Ну ты что, брат?

— Чего ты ревешь, скажи мне на милость! — всплеснула руками Лиля.

—  Они... они такие красивые,— лепетал Ивасик. — Молнии такие красивые, а живут так быстро!

—  Не быстро, а мало, и не живут, а горят, — безжалостно уточнил Глеб.

Ивасик разрыдался, проснулась мама, снова стала их пере­считывать, опять разбудила папу:

—  Ты посмотри только, они всё еще на окне. Такая гро­за, они же промокнут.

—  Пусть развиваются, — сказал, как обычно, папа и тут же уснул.

Уснула, досчитав до трех, и мама.

Ивасик продолжал всхлипывать.

—  Ты разбиваешь мне сердце! — вскричала Лиля, кото­рой, может быть, и правда стало жалко Ивасика, а может быть, вспомнился какой-нибудь фильм. — Подожди, цыпуленька, я их принесу тебе!

И она съездила на лифте вниз, во двор, и принесла ему мокрые, обломанные ветки. Без листьев; наверное, какие-ни­будь старые.

—  Вот твои молнии, — сказала она Ивасику.— Они только немного обломались, больше ничего. Можешь спать с ними в обнимку. Ви...

Но договорить она не успела. До сих пор в небе только не­много гремело. А тут вдруг так грохнуло, что папа со сна вместо «пусть закаляются» и «пусть развиваются» крикнул: «Пусть завиваются», — и сильный свет залил небо до самых глубин.

—  Зелё-оный! — ахнул Ивасик.

А Вова вытянул руку вперед:

—  Смотрите, смотрите, утки на морре садятся!

—  Утки в грозу не летают, — строго заметил Глеб.

Но сказали всё это они уже в полной темноте, потому что зеленый свет погас, темь была такая, какой они еще никогда не видели, и дождь хлестал во все стороны.

С утра, как всегда, была суета. Семейство Гвилизовых собиралось на море. Ивасик переживал, что поломал нечаянно одну из своих «молний», и успокоился, только когда Лиля показала ему на другой, крохотный, совсем свежий листик. Ивасик как уставился на этот листик, так и отключился от окружающего.

Вова нагрузился всеми сумками и, в отчаянье от того, что мама не замечает его подвига, ныл: почему, мол, все еще до­ма, несобранные, когда он, Вова, уже снаряжен и даже пере­гружен, но это ему, конечно, ничего, лишь бы все уже дви­нулись наконец.

—  Сейчас, сейчас, Вовочка, сейчас, родной,— отвечала ма­ма, и Вова краснел от удовольствия.— Сейчас, только посмот­рим, все ли мы... не забыли ли чего...

И мама принималась в который уже раз пересчитывать ве­щи и детей, а Лиля, хохоча, перескакивала с места на место да еще хватала и путала вещи, сбивая маму со счета. Это уж вечно так, больше всего на свете любила Лиля неразбериху и путаницу.

Папа терпел, терпел, взывая:

—  Лиля, будь добра, девочка, не мельтеши, не мешай маме, постой на месте хоть немного! Ну, я прошу тебя!

Но потом не вытерпел и звонко шлепнул Лилю. От неожи­данности Лиля одновременно расхохоталась и заверещала. А мама обрушила на папу град упреков — она не выносила, когда шлепают детей, у нее были совсем другие принципы воспитания.

—  Ничего, пусть закаляется, — бормотал виновато папа. — Человек должен развиваться. Пусть она развивается. Нужно ее закаливать.

Смерив папу ледяным взглядом, мама снова принялась счи­тать детей и вещи.

Глеб не принимал в этой суете никакого участия. Он не любил каникулы. Он хотел все знать. Когда был учебный год, никто ему не мешал заниматься и читать книги. А летом все начинали отдыхать: то ехали, то в море купались. Никто с ним не считался. Мама занята была порядком, которого ни­когда не было, папа посылал его в магазины: «Пусть закаля­ется», Лиля разыгрывала свои выдумки, Ивасик хныкал, а Во­ва изображал разумного ребенка, чтобы быть лучше всех в глазах мамы. И вот вчера Глебу даже не дали закончить на­блюдения и всё записать. Так никогда не откроешь самого глав­ного закона природы, думал он, нахмурившись.

Наконец мама, папа, сумки и дети двинулись к морю.

—  Мама! Папа! — дергал требовательно родителей за руки Вова. — Утки в грозу летают?

Ивасик, который, в отличие от Вовы, шел без всякого груза и не держась за руки родителей, тоже, однако, не забывал задавать вопросы.

—  Из чего все бывает? — спрашивал он, но сам же и отве­чал: — Из молний. Они сначала умирают, но потом снова живут. Лиля мне принесла умёрлые молнии, а из них за ночь вырос листик. Вот такой изумительный листик!

Папа умудрялся отвечать сразу на все вопросы:

—  Утки в грозу не летают — зачем, собственно, такая спеш­ка: лететь в грозу? Ивасик, я не вижу в твоих рассуждениях логики: может ли быть связь между молниями и грязными ветками, которыми ты, кстати сказать, испачкал казенное белье? Лист распустился на ветке, это логично, тут есть прямая естественно-причинная связь. Однако... однако не время рас­пускаться на ветках листьям. Это... Ну да, впрочем, не в том суть...

Ивасик смотрел на умного папу с одобрением — ему очень нравилось, что папа такой образованный и знает столько муд- реных слов.

—  А молнии, — продолжал между тем пала,— молнии — это просто природное электричество. Приучайтесь, дети, смот­реть на мир глазами науки.

—  Когда в доме погаснет электричество,— сказал благоже­лательно Ивасик,— я вам свою молнию дам, и мы сделаем электричество.

Папа опешил, а мама сказала любовно:

—  Ивасик, ты такой фантазер!

Вова ревниво вскричал:

—  Я же повесил на себе все сумки, мне тяжело, что ли вы не понимаете!

В этот момент Глеб остановился и вытаращился.

— Ты что, бррат? — спросил Вова.

Но Глеб только махнул ему рукой: мол, иди-иди. Сам же пошел совсем медленно, чтобы отстать от своего громкого се­мейства. Потому что он только что вспомнил, как этой ночью при зеленом свете, вдруг озарившем весь мир, увидел в небе продолговатую штуку, ну как толстая авторучка, наверное. В наступившей после зеленого света тьме он еще пытался различить эту штуку, но, разбуженный громом, закричал не­ожиданно папа: «А ну, марш в кровати!» Сестра и братья дружно побежали, но Глеб остался на окне, пытаясь не то рас­слышать что-то за шумом дождя и рокотом моря, не то раз­глядеть в кромешной мгле. Было, однако, все так же темно, все так же плескали волны и хлюпал дождь. Глеб уже собрал­ся уйти вслед за младшими, как внезапно буквально из сере­дины тьмы протянулся вниз изогнутый, как сабля, луч, уперся в заблестевшую поверхность моря и вдруг пронзил, высветил морской мрак далеко в глубь, и море в луче стало голубым, точно днем. Не успел Глеб и глазом моргнуть, как луч под­нялся из глубины, надломился, подрожал надломленным кон­цом и исчез. Да, уж этот-то луч никто, кроме него, видеть не мог. Братья и сестра были уже в кроватях, громко шептали ему: «Глеб, иди, упадешь!», «Я скажу маме, что ты сидишь на окне», «Брат, у тебя совести нет». И он уже решил слезть с подоконника, как раздался слабый звук и расплывчатое пятнышко задрожало и погасло в небе. Глеб еще посидел, но больше уже окончательно ничего не было.

Странно, когда он лег ночью, он только и думал что о про­долговатой штуке и удивительном луче. А потом, как выра­жается мама, «заспал» — совсем забыл все это и вот только сейчас, на полпути к бухте, вспомнил. По всем правилам на­уки Глеб обязан был опросить других, хотя бы легкомыслен­ных, суетливых и нетерпеливых свидетелей, что они всё же видели и в какой последовательности. Лиля ведь говорила «глаз» — так, может, этот «глаз* и то, что видел он, одно и то же? Но Глебу почему-то не хотелось расспрашивать ни Ли­лю, ни братьев. Он только поинтересовался, догнав папу, бы­вает ли ломаный луч. И папа тут же ответил с пафосом:

Бывает ли ломаный луч! Это все равно что спросить, бывает ли квадратный круг, кубический мяч или сапоги всмят­ку! Нет ничего на свете прямее луча!

— А молния! — возразил Ивасик.

Едва Гвилизовы обогнули длинную гору Ящерку, как перед ними предстала зеркально-неподвижная после ночной бури Тихая бухта. Любители бухты были уже здесь, прохаживались по берегу, загорали, но почти никто еще не купался. Ивасик и Вова бросились было с визгом к воде, но с таким же визгом выскочили обратно — после жаркого солнца вода казалась очень холодной. Папа разулся и шевелил пальцами ног. Мама пересчитывала детей и сумки и искала для навеса забытую в пансионате простыню.

Ивасик втыкал всюду ветки. Мама, разворачивая вещи, на­ткнулась и укололась об его ветку.

—  Господи, — сказала она. — Зачем это тебе?

—  Сначала будут листики, — сказал Ивасик, — потом цве­ты, из цветов вылетят молнии, улетят в небо, а потом...

Папа сильно пошевелил пальцами на ноге, вздохнул и сказал:

—  Мне очень грустно, Ивасик, что ты или не слушаешь, или не понимаешь, или не хочешь понять, что я тебе говорю. Из ветки молнии быть не может; это все равно что положить в инкубатор камень и ждать, что из него вылупится цыпленок.

Так говорил папа, едва сдерживая раздражение. А между тем... Но об этом позже.

Ах, какое зеркальное было море, как меняло оно голоса людей! Как визжали от восторга Ивасик и Вова, плюхаясь в уже потеплевшую воду! Как приподнимала тихая волна ноги лежащей у самого берега Лили, и она чувствовала себя водо­рослью, разнеженной водою и светом! Но ничего этого не су­ществовало для исследователя Глеба. Он не видел ни голубого неба, ни дремлющей горы Ящерки, ни изумрудного моря, ни солнечной ряби на воде, ни сказочных превращений сол­нечных бликов у песчаного дна, где свет ходил тонкими тенями. Он уже не думал о ночных загадках. Бодрым шагом ходил он вдоль моря и размышлял, как его сегодня исполь­зовать. Конечно, море могло бы оказаться и поудачнее. Слиш­ком уж хорошим оно было, это море: почти всегда спокойное, с песчаным пляжем и песчаным дном. И живности мало во­дилось в этой бухте — может, потому, что в ней не было ни камней, ни пещер. Проплывала изредка стайка мелких рыбок и улепетывала куда-то — наверное, в ту сторону, где море было похуже. Но настоящий исследователь всегда найдет, что исследовать. Глеб, например, вначале исследовал соленость воды. Для этого он брал из дому мешочек с поваренной солью, обыкновенную воду и две банки. В одну банку он наливал морскую воду, а в другую обыкновенную и чайной ложкой отмерял и растворял в обыкновенной воде соль. А потом братья пробовали, обыкновенная или морская вода солонее, и Глеб проверял их и записывал. Два дня назад этот опыт за­кончился рвотой у Ивасика и коликами в животе у Вовы. Пришлось исследование приостановить. А Лиля для этих опы­тов вообще не годилась. Она сказала, что обыкновенная соль сладкая, а морская нет, и поэтому сравнивать нельзя. Глеб был возмущен, но для точности эксперимента записал и это заявление.

Но вот Глеб взял маску с трубкой и вошел в море. Он уже знал, что будет нынче изучать — рельеф морского дна после ночной грозы! Дно он знал достаточно хорошо — у него были даже рисунки дна и подводных морских дюн. При пер­вом же погружении Глеб отметил, что дно изменилось: там, где накануне были ложбины, сегодня простирались продоль­ные песчаные бугры. Изменилось расположение песчаных извилин. Он вышел из моря и сделал рисунок в журнале на­блюдений.

После второго погружения он вытащил из воды краба, мертвой хваткой вцепившегося в покалеченную рыбку.

Какой ужас! — сказала мама. — Пойди брось в море.

Ивасик смотрел, болезненно морщась, из-за спины сестры.

—  Это краб,— спокойно определил Вова.— Можно сделать консерву, а рыбу мама пожарит.

—  Живодеры, — обругала Лиля братьев. — Естествопытатели.

Мама посмотрела выразительно на папу, но тот был доволен.

Ничего, пусть закаляются, — сказал он. — Ученый дол­жен быть объективен. Законы биологии лежат вне нравствен­ности. Так же как и законы кухни, между прочим.

Но тут Лиля вырвала у Глеба его находку и выбросила в море. Хотелось Глебу пхнуть ее, но чувство собственного до­стоинства не позволило, да и осторожность: Лиля была не слабее его, а главное — быстрее. И отправился Глеб снова в море, и отплывал все дальше и дальше от берега, и нырял.

Каждый уже занимался своим делом. Как вдруг Глеб под­скочил над водой, замахал руками и закричал невнятно что-то.

—  Он тонет! — вскричала мама, и все семейство броси­лось в воду спасать Глеба.

Кто плыл, кто, подпрыгивая в воде, бежал, кто подныри­вал для быстроты — каждый, как умел,— и все были уже близко, когда Глеб, снова вынырнув, выкрикнул:

—  Камень!

Это уже все разобрали. И решили, что его тянет под воду камень. Папа нырнул и увидел, что Глеб в самом деле прилип к какому-то камню, не такому уж и большому, размером с трех­литровый баллон. Папа рванул Глеба вверх, Глеб всплыл, крикнул «камень» и снова ушел под воду. Тогда папа еще раз нырнул и ухватился за камень. И вдруг камень легко, как пузырь, всплыл, и вместе с камнем всплыли Глеб и папа, удив­ленно уставившиеся друг на друга. Глеб и папа одновремен­но отпустили камень, но и тогда он не пошел ко дну.

—  Ты что? Это что? — задал папа сразу два вопроса, хотя обычно он не задавал вопросы, а, наоборот, отвечал на них. Но Глеб не в состоянии был ответить — стянув маску, он отпыхивался.

» Нужно... его... на берег, — наконец выговорил Глеб.

К этому времени подплыли уже остальные Гвилизовы и принялись толкать плавающий, как пенопласт, камень. Ско­ро роли разделились. Глеб, папа и мама подталкивали камень, плывя, Ивасик и Вова просто держались за него, как за спасательный круг, а Лиля кувыркалась впереди, расчи­щая, как она говорила, дорогу.

Они были уже в нескольких шагах от берега, когда ка­мень вдруг ухнул под воду. Конечно, Ивасик и Вова от неожи­данности тоже булькнули вниз. Папа нырнул за детьми, а Глеб за камнем. Было уже неглубоко, и дети тут же встали на ноги, а бедный папа чуть не воткнулся головой в песок. Но вот камень лег так плотно, что никакими силами ни Глеб, ни папа с мамой не могли его сдвинуть с места.

—  Тащи палки! — закричал Глеб так, будто на голом пес­чаном пляже были какие-нибудь палки. Разве что стояла одна кривобокая скамейка. Хозяйственный Вова к ней и напра­вился. Но скамейка так глубоко ушла в землю, что нужен был бы экскаватор, чтобы выкопать ее.

—  А почему, собственно, мы должны тащить на берег этот камень? — возмутилась вдруг мама.

Но Глеб и не подумал объяснять. Он пыхтел, пытаясь сдвинуть камень с места. Рядом с ним точно так же пыхтел и старался папа — не то из солидарности с натуралистом- сыном, не то разозленный странным коварством неодушевлен­ной природы. Ивасик в это время уже лежал на песке, дро­жащий от переохлаждения и, если бы не крупная дрожь, вполне бы мог сойти за утопленника: синее лицо, закрытые глаза, прилипшие ко лбу мокрые волосы, приоткрытый рот. Мама, перекатывая его с промокшего песка на сухой и горя­чий, попутно растирала мохнатой простыней. От ревности к брату Вова так расшатывал скамейку, что, казалось, вполне обойдется и без экскаватора.

—  А ну... взяли,— натужно крякнули Глеб с папой, и — камень вдруг всплыл и с размаху, под напором не успевших ослабить натиск рук выскочил на берег.

—  Ур-ра! — закричало семейство, даже дрожащий Ивасик.

Но Глеб глазам своим не верил. Он вернулся в воду, туда, где только что лежал камень, обнаружил глубокую вмятину, но ничего другого, что держало бы камень, не давая ему сдвинуться с места, не было. Он вылез на берег, подвигал камень — камень как камень, только очень легкий.

Меж тем к камню тянулся заинтересованный народ. Ка­кой-то здоровый дядька, наблюдавший, как они не могли сдви­нуть камень с места, нагнулся и с силой рванул его вверх. Рванул и сам опрокинулся — камень был удивительно легок. Какие-то мальчишки начали пинать камень, как футбольный мяч. Глеб стоял, раскрыв рот. И точно так же был раскрыт рот у папы, словно папа был просто большой Глеб. Наконец Глеб опомнился и бросился к камню, чтобы отогнать от него разыгравшихся мальчишек. Но вмешательства не потребова­лось. Мальчишка, только что пнувший камень, заорал и схва­тился за ногу — он чуть не свернул палец себе на ноге, а ка­мень даже не шелохнулся. Глеб вместе с мальчишками попы­тался сдвинуть камень с места — но тот лишь чуть подви­нулся. Недоверчиво взялся за камень силач и даже побагро­вел от натуги, но только приподнял и тут же выронил его.

—  Тут что-то не так,— сказал силач.— Где ты его взял?

Глеб молчал, но никто уже и не собирался его слушать.

Все заговорили разом:

—  Это не камень — это какой-то аппарат!

—  Бросьте морочить голову!

—  Это фокусы!

—  С вами шутят, а вы уж и развесили уши!

—  Где? Что?. Кто утонул?

—  Нашли клад!

— Надо сообщить!

Вдруг кто-то сказал:

—  Это же мина замедленного действия!

И тут же все бросились бежать. Мама схватила за руки Ивасика и Вову, папа — Лилю и Глеба. Мгновение — и все они были у поворота за Ящерку.

—  Сумку, сумку забыли! — вывернулась вдруг Лиля и кинулась назад.

—  Сейчас же вернись! — кричала мама.— Папа, беги за ней, верни ее!

Но Лиля уже добежала до пляжа и возвращалась с сум­кой к ним.

Между тем на оставленном в панике пляже все было спо­койно.

Через неделю Гвилизовы благополучно уезжали с моря.

Правда, последнее время у них то и дело пропадали ве­щи. Исчезли термос, плавки, купальник, махровое полотенце, панама, очки, косынка, губная помада, крем для загара, крем от загара, два пояса и расческа. Кое-что пропадало и раньше, но чтобы так массово!..

Зато никогда еще не были так дисциплинированны дети. Когда мама пересчитывала вещи, перед тем как ехать на вок­зал, они наперебой обращали ее внимание на еще не пересчи­танные вещи, создавая, правда, при этом тоже некоторую пу­таницу. Никакой расхлябанности. Именно дети убедили роди­телей заказать такси заблаговременно и ехать на вокзал по­раньше. Да и укладывать вещи они помогали наперебой. И ни за что не соглашались, чтобы мама с папой что-нибудь несли, а ведь раньше этого в помине не было. «У нас прямо образ­цово-показательные дети!» — сказала папе тихо, чтобы не испортить детей, мама. Она была счастлива. Единственное, что омрачало ее счастье, это странные приступы слабости у детей в последнее время. Первый такой приступ был у Лили неделю назад, когда они в панике бежали из Тихой бухты. Обычно Лилю никакая усталость не брала. А тут вдруг, уже близко к пансионату, она села посреди дороги и сказала, что ей что-то плохо, и в самом деле была бледна. Но через пятнадцать минут ожила и бежала в пансионат впереди всех.

И в день, когда они собирались на вокзал, то одному, то другому ребенку становилось нехорошо, и мама кляла на чем свет стоит здешний климат. По дороге на вокзал, однако, никому из детей плохо не было. Плохо стало почему-то такси — на колесах просели шины, и шофер ругался, что машину перегрузили детьми и вещами. Но машина быстро починилась, и они приехали на вокзал за полчаса до поезда.

Если бы кто-нибудь в этот теплый южный вечер посмотрел со стороны на вокзал и привокзальную площадь, то очень удивился бы: все люди, что толпились здесь, избивали себя. Били себя по щекам, по рукам и ногам, по шее и плечам, по животу и по голове. И при этом подпрыгивали и припля­сывали. Одно только семейство Гвилизовых стояло спокойно возле своих вещей да несколько человек рядом с ними.

—  Что это такое творится с людьми? — спросила наконец мама. Как ни занята она была пересчитыванием вещей и де­тей, не обратить внимание на это массовое самоизбиение было просто невозможно...

—  Комары, — ответил коротко папа, однако с каким-то не­доумением в глазах.

—  Но почему же нас комары не кусают? — удивилась мама.

В то же самое время дети стали наперебой говорить, что

пора пройти на перрон. И семейство Гвилизовых двинулось. Тут же на том месте, где только что они пребывали в покое, люди начали подпрыгивать и бить себя. Но папа и мама Гвилизовы этого уже не видели, потому что спешили за очень быстрыми и организованными детьми.

На перрон пришли рано. Однако на поезд чуть не опоздали. А все из-за того, что опять, на этот раз у Глеба, случился приступ слабости, и даже неприкосновенности, потому что, когда папа хотел его взять на руки, чтобы нести в поезд, Глеб закричал, как резаный. И братья, и сестра тоже подняли гвалт: «Не трогай его! Ты же видишь, ему покой нужен! Па­почка, пусть он отдохнет!» А потом за пять минут до отправ­ления поезда приступ Глеба прошел, и он сам повез к вагону клетчатую сумку на колесиках, которая топорщилась от ба­нок с вареньем.

В вагоне, не ожидая указаний, дети принялись расклады­вать по ящикам вещи.

—  Мама и папа, — сказал Глеб, — пора нам уже разви­ваться и закаляться. Папа прав: если все время нас опекать, мы

никогда не повзрослеем. Идите в соседнее купе и отдыхайте, А мы устроим здесь детскую коммуну. За порядок отвечаю я,

И папа с мамой ушли в соседнее купе и даже растерялись от полного отдыха.

— Но я даже не посчитала, — сказала жалобно мама.

— Ничего, пусть развиваются, — успокаивал ее папа.

—  А если они не поладят?

—  Вот тогда и вмешаешься.

Мама с надеждой прислушалась, но в соседнем: купе все было тихо и спокойно.

—  А пол в вагоне не провалится? — спросил испуганно Ивасик.

—  А мы подложим, а мы подложим,— приговаривал де­ловито Глеб, подсовывая под сумку с колесами чемоданы,

—  А он... там? — забеспокоилась Лиля.

Глеб раскрыл пошире молнию и под кульками с курагой и изюмом, между банкой с инжирным вареньем и банкой с персиковым нащупал камень.

Да, это был тот самый камень, который нашел в море Глеб после ночной грозы с молниями.

Еще когда в Тихой бухте силач, дернувший на себя ка­мень, опрокинулся, потому что камень оказался неожиданно легок, а мальчишка, пинавший камень, зашиб палец, от того что тот стал неожиданно тяжел, Лиля решила, что во что бы то ни стало увезет этот камень домой и станет выступать с ним как фокусница в цирке. И когда началась паника и папа схватил ее за руку и потащил прочь из Тихой бухты, она испу­галась, что теперь ей камня не видать: они-то убежали, а при­дут в бухту другие и куда-нибудь утянут этот камень, или бросят в море, или возьмут себе. Мама тащила за руки Ива- сика и Вову, папа — ее и Глеба, вещи же бросили на пляже. И тогда Лиля выдернула руку у папы, увернулась от него и бросилась назад на пляж, вроде бы за вещами. Прежде всего она схватила, конечно, сумку, потом наклонилась к камню — о, счастье, камень как раз был легкий. Мгновенно она впих­нула его в сумку, кое-что из брошенных ими вещей напихала сверху, а то, что не поместилось, ткнула в песок и под лавку. Так пропали купальник, плавки, панама, очки, косынка и кре­мы — до них ли было Лиле, если она больше всего в эти минуты боялась, что хитрость ее обнаружится? Все шло, одна­ко, блестяще. Папа уже бежал навстречу. Он ухватил ее за руку, и вскоре они нагнали своих. Потом все выбились из сил и пошли медленнее. Сумку Лиля из рук не выпускала. Они зашли уже за Ящерку, когда сумка вдруг отяжелела и плюхнулась наземь. И тут же плюхнулась на сумку Лиля и так испугалась, что побледнела. Мама бросилась к Лиле, а та только лепетала:

—  Сейчас, сейчас я... Только немного посижу.

Папа принялся обмахивать ее шляпой.

—  Не волнуйся, мамочка,— сказал он дрожащим голо­сом. — Девочка просто перекупалась. А потом, мы так бежали. Сумасшедший день. Да еще сумасшедшая ночь — они же си­дели в грозу на подоконнике до поздней ночи.

— Бедная моя доченька,— сказала любовно мама.

Вова сильно нахмурился. Он-то нисколько не верил Лиле: конечно, она побледнела, но взгляд у нее был острый, а во­все не расслабленный. «Я все расскажу маме»,— подумал он, но не знал, что рассказать.

Глеб стоял мрачный, потом вдруг сказал:

—  Пока Лиля приходит в себя, я, можно, сбегаю в бухту?

—  Не смей! Умоляю! — закричала панически мама.

—  Не смей, кому я сказал! — закричал и папа.

—  Я знаю, он за камнем, — проворчал Вова.

И тут родители подняли такой крик, что, когда в этом гаме Ивасик сказал спокойно Глебу: «Камень у Лили в сум­ке»,— кроме Глеба, услышал Ивасика только Вова. От ужаса, что папу и маму не послушали, Вова так надулся, что плечи его взъехали вверх, а глаза вытаращились. «Я все расскажу маме!» — готов уже был он вскричать, когда Глеб оттащил его в сторону и зашептал:

— Молчи, Вова! Разве ты не понимаешь, это же клад. Ты не слышал, как женщина говорила: «Клад нашли!»? Это клад, Вова. Мама сама убедится. Только пока ей лучше не го­ворить.

—  А кто отдаст маме клад? — спросил недоверчиво Вова.

—  Конечно, ты. К Новому году.

—  О чем вы там шепчетесь? — подозрительно спросила мама.

—  Да так...

Ивасик молчал. «Молнии тоже бывают разные,— думал он.— Из тех молний, что принесла вчера ночью Лиля, сделал­ся листик. А этот камень, может, сделался из другой молнии. Когда он хочет взлететь в небо, он делается легким, а ко­гда...» — Но он недодумал.

—  Мне уже хорошо, — сказала вдруг Лиля и подхватила свою сумку. Папа хотел взять из рук Лили сумку, но его отвлек ка­ким-то умным вопросом Глеб. И, умно отвечая на умный во­прос, папа забыл про Лилю и сумку. Так Лиля и не выпусти­ла из рук сумку с камнем.

Естественно, в пансионат они камень втаскивать не стали. Во-первых, почти каждый день приходила уборщица. Во-вто­рых, они ведь и сами не знали, что это за штука. Вова, на­пример, одно твердил:

— Это мина. Всё расскажу маме. Вы глупые дети, никого не слушаетесь. Взорвется, и всё.

Зарыли камень в дальнем углу парка. Организовали ка­раул — на всякий случай, чтобы камень куда-нибудь не исчез. Особенно волновались, когда садовник стал окапывать кусты. Изобразили из себя натуралистов, крутились возле, расспра­шивали садовника о его ремесле. Даже помогали ему пропа­лывать и копать. Садовник очень удивился, когда на другой день в другом месте никто из них даже не подошел к нему.

—  Всё на один день! Всё на один день! — бормотал оби­женный садовник.

Только Ивасик появился возле садовника. Но, вместо того чтобы помогать, принялся растаскивать из кучи мусора вет­ки. Он долго думал, правильно ли он делает и не нужно ли веткам сначала сгореть, а потом уже превратиться в молнии, но ведь в природе, думал он, садовников не бывает — значит, превращаются ветки в молнии как-нибудь по-другому.

А Вова продолжал зудеть, что их камень — это все-таки мина. Что ни говори, он действовал на нервы. Глеб подумал- подумал и куда-то исчез.

На другой день в пансионат въехала машина саперов и на­чала миноискателями прощупывать и проверять пансионатский парк. Проверили, и старший лейтенант закричал:

—  Где этот мальчик, который нас вызвал? Я ему уши на­деру за такие шуточки! Причудилось, что ли? Никаких сна­рядов и мин тут и близко нет.

—  У нас никогда нигде не было мин,— бормотал расстро­енный директор пансионата.— Что за мальчик? Какой маль­чик? У нас тут много мальчиков, но таких хулиганов нет,

клянусь своими детьми! Это хулиган с улицы. Уезжайте спо­койно, товарищи воины.

—  С ума посошли! — возмущался старший лейтенант.— То в Тихую бухту вызывают, кому-то с перегрева почудился там снаряд. То в пансионат.

—  Солнце в этом году вредное,— сказал директор пансио­ната. — Слишком много пятен и повышенная радиация. И вот — то солнечные удары, то ливневые грозы, а то и вовсе хулиганство.

Саперы уже садились в свою машину, когда к ним подбе­жала Лиля.

—  Товарищ старший лейтенант! — бойко крикнула она, прикладывая ладошку к лохматой своей голове. — Оставьте, пожалуйста, бумагу.

—  Какую бумагу? — очень удивился старший лейте­нант.

—  Как положено: «Проверено. Мин нет».

—  Ты что, девочка? — удивился еще больше старший лей­тенант и потянулся к виску уже не для того, чтобы отдать честь, а чтобы покрутить пальцем, но понял, что это несолид­но, и рука у него опустилась.

—  Товарищи воины, а правда? — вмешался вдруг дирек­тор.— В самом деле, у кого-нибудь опять сделается солнечный удар, кто-нибудь сплетню зловредную пустит, а мы к вашему заключению — пожалуйста: «Проверено. Мин нет».

И, поглядывая на директора так, словно это у него солнеч­ный удар, старший лейтенант написал на принесенной ему фанерке: «Проверено. Мин нет».

К вечеру строгий Глеб ввел, кроме дневных, ночные де­журства — с их балкона был виден угол парка, где они за­рыли камень. Как раз он сам дежурил, когда в «квадрате на­блюдения* мелькнул человек и юркнул в кусты. Все четверо выскочили за дверь. По лестницам неслись так, что Ивасик два раза упал, а Вова зашиб пальцы. Но никто не плакал — не до того было. Они подбежали как раз в тот момент, когда один мужчина другому передавал через забор какой-то тяже­лый сверток.

—  Стой! — закричал Глеб. — Стрелять буду! — и поднял игрушечный револьвер.

Младшие братья кричали:

—  Грабители!

—  Воры!

А Лиля недолго думая вцепилась в сверток. Сверток упал, развернулся, в нем были белые и синие джинсы. Грабители убежали, но джинсы, снятые с чьей-то веревки на балконе, были спасены, и наутро всем детям Гвилизовым объявили в столовой благодарность. Больше всех гордился, конечно, Вова. Он так гордился, что камень ему показался уже совсем не нужен.

Поэтому, когда за день до отъезда всё младшее поколение собралось на экстренное совещание — решить, что делать с камнем, Вова сказал равнодушно:

—  Да пусть лежит зарытый. Это совсем и не клад, я знаю.

—  Еще чего! — возмутилась Лиля. — Не ты спасал камень, не тебе о нем и решать.

—  А если взорвется? — вспомнил из вредности старую свою версию Вова.

—  Проверено: мин нет! — хором ответили ему сестра и братья.

—  Лиля, — сказал дрогнувшим голосом Ивасик, — пусть он будет твой и мой, этот камень, хорошо?

—  Не твой, не мой и не ее! — решительно сказал Глеб. — Он принадлежит науке, этот так называемый камень.— И произнес он это таким голосом, что Лиля и братья замерли.

Подойдя к двери, Глеб посмотрел, не стоит ли кто-нибудь в коридоре, слушая их от нечего делать, как это частенько бывает на отдыхе. Вслед за ним выглянули и младшие. И пока Глеб не оглядел коридор, не закрылся потом изнутри и не отошел в глубь комнаты, все молчали.

—  Ну? — не выдержала Лиля, но и тогда Глеб не сразу взялся рассказывать, словно бы приглядывался к ним, стоят ли они того.

—  Помните грозу ночью? — сказал он наконец.

—  Молнии! — воскликнул Ивасик.

—  Дождь хлестал во все стороны! — добавил Вова.

—  «Глаз» и зеленая молния,— подытожила Лиля.

Глеб помолчал.

—  Кто знает, что такое метеориты? — спросил он.

—  Лиля у нас метеор,— вспомнил мамину шутку Вова, но Глеб оставил шутку без внимания.

—  Метеоры — это то, что мы видим, а метеориты — это то, что падает с неба. В действительности же это одно и то же — небесные камни.

—  Наш камень! — вскрикнула Лиля.

Но и ее восклицание Глеб пока что оставил без внимания.

—  Сихотэ-Алинский метеорит взорвался в воздухе и оскол­ками выпал в тайге,— продолжал он.

—  Наш камень! — прошептал на этот раз Ивасик.

—  Откуда они, эти метеориты? — недоверчиво спросил Вова.

—  С неба, Вова, из космоса, — ответил Глеб. — Есть метео­рит весом шестьдесят тысяч килограмм. А на месте падения Сихотэ-Алинского метеорита сделан заповедник. Чтобы изучать.

Вредный Вова заметил тут же:

—  Вот и нужно отвезти камень туда, где ты его взял, и устроить заповедник.

Ивасик и Лиля сердито взглянули на брата, а Глеб покачал головой:

—  Если бы ученые заметили, что был метеорит или, пра­вильнее сказать, болид, они бы уже тут как тут были! А так его или в море унесет, или кто-нибудь необразованный на нем станет колоть орехи. Очень даже просто! А то еще в частный дом утащат и в ограду вцементируют. Тогда его уже никакая наука не найдет!

—  Но дело даже не в этом, — медленно и значительно ска­зал Глеб. — Дело в том, что, возможно, этот камень с... — Он открыл дверь, выглянув в коридор и, вернувшись, потребо­вал: — Поклянитесь, что сохраните тайну!

—  Клянемся, — сказали хором младшие.

—  Ты отдельно поклянись, — подозрительно поглядел Глеб, на Вову.

—  Почему отдельно? — запротестовал тот.

—  А потому.

—  А если я не хочу отдельно?

—  Тогда выйди за дверь.

Вова тяжело задумался: с одной стороны, трудно это было — не рассказать маме о чем-то серьезном, что-то таить от нее, с другой — ему и любопытна была Глебова тайна. И к тому же боялся он, вдруг Глеб в самом деле откроет что-нибудь величественное и тогда все они прославятся, мама будет ими гордиться, а Вову только жалеть.

—  Да клянусь, клянусь я, — сказал он ворчливо.

Но и после этого Глеб не сразу выложил им свою до­гадку. Сначала он спросил, видел ли кто-нибудь метеорит, который бы каждые десять минут изменял вес. Хотя никто из младших вообще не видел метеоритов, но на этот вопрос они дружно ответили: «Нет». Слышали ли они когда-нибудь о зе­леных молниях?

—  Зеленый луч бывает,— сказала Лиля.

—  Но не молния, — оборвал ее Глеб. — Слышал ли кто-ни­будь когда-нибудь о темных, нераскаленных метеоритах? И, может быть, Лиля скажет, что за глаз она видела в небе? И, пожалуйста, натуралистически подробно!

—  Ну, он был продолговатый...

—  А зрачок у него бегал вокруг глаза,— вдруг перебил Вова.

Ивасик и Лиля дружно рассмеялись, но Глеб одобрил:

—  Молодец, Вова! Ты можешь стать большим ученым, если не зароешь дар своей наблюдательности в землю.

—  Как мы камень, — прошептал Ивасик.

—  Нет, мы его не оставим зарытым,— торжественно пообе­щал Глеб. — Терпение, ребята, еще несколько вопросов. Поче­му вы сказали «глаз», а не «звезда», например, или та же «молния»?

—  Молния освещает, а глаз не освещал,— объяснила Лиля.

—  Как же вы его рассмотрели?

—  Он сам светился, — сказал Вова.

—  Светился, но не освещал? — допытывался Глеб. — Если окно светится, то оно и вокруг освещает, правда же?

—  А глаза светятся, но не освещают, — опять сказал Вова, и опять Глеб на него посмотрел с одобрением.

—  Так вот, это был не глаз, а... инопланетный корабль.

И камень наш не метеорит, а...

—  Каменное письмо, — прошептал Ивасик.

— Может быть, письмо, может быть, исследовательский зонд, а может быть, осколок,— сказал Глеб.— Потому что сам корабль, наверное, взорвался. Как Тунгусский феномен, назовем это так!

Младшие сидели пораженные. Даже о Тунгусском «фено­мене» не расспрашивали. И, когда Глеб поставил на голосова­ние вопрос, что делать с камнем, все четверо единогласно проголосовали за то, чтобы половину банок с вареньем, заго­товленных мамой на отдыхе, спрятать в парке, а вместо них поместить в сумку на колесиках камень, хорошенько его замас­кировав. На вокзал выехать заранее, имея в виду, что камень периодически утяжеляется, во время вынужденных остановок разыгрывать приступы слабости или чего-нибудь еще, а вер­нувшись домой, спрятать камень где-нибудь в квартире. До лучших времен, как сказал Глеб.

Как давно уже ясно было всем друзьям, знакомым и сосе­дям, в семье Гвилизовых было четыре «заковыристых», муд­реных ребенка. Чего стоили бедным родителям «исследования» Глеба, фокусы Лили, фантазии Ивасика и упрямая ревни­вость Вовы — это и передать невозможно. Не исключено, что мама и папа тоже когда-то исследовали, фокусничали, фанта­зировали, упрямились и хотели быть взрослее, чем они есть, но теперь все их жизненные силы уходили на то, чтобы — раз-два-три-четыре — не спускать глаз с мудреных детей, отве­чать на их заковыристые вопросы, зарабатывать деньги на эту ораву, кормить их, обстирывать, лечить и отдыхать от них хотя бы во сне. И всем этим предстояло маме и папе зани­маться, наверное — раз-два-три-четыре-восемь-семнадцать,— наверное, еще лет двадцать. Так что родителям было уже не до фокусов.

Но был в семье еще один не простой, очень даже не простой человек — бабушка Нина, которую для простоты и краткости дети звали просто Ниной, но, конечно, с очень большой бук­вы. Главная заковыристость бабушки Нины состояла в том, что она видела насквозь своих заковыристых внуков и даже любила в них эту заковыристость, любила в нее проникать и торжествовать, что ничто не укрывается от ее зоркого, соко­линого, как говорил Глеб, взгляда.

Ее-то и боялись больше всего, возвращаясь домой, Глеб и младшие.

И, конечно же, Нина сразу увидела, что внуки и внучка что-то удумали, замыслили, затеяли, натворили, предприняли и учинили. Но ее сбили с толку искореженные в чемоданах туфли, белье и одежда, измятые так, что уже не разгладить. Она решила, что фокусы внуков на этом и кончились. После такой порчи добра ее уже не удивило, что не только хозяй­ственный Вова, но и все остальные взяли на себя полностью уборку в своей комнате — еще бы, конечно, теперь стараются! Так что камень был благополучно задвинут в самый угол под старинный огромный диван, на котором спала Лиля, и за­маскирован всякими игрушками. Да и вытащи его, этот ка­мень, бабушка вдруг из-под дивана, что бы она нашла осо­бенного или странного в нем — у ее внуков и не такое води­лось!

Ну а маме и папе было теперь уж вовсе не до их комнаты: работа, транспорт, магазины, дом, в котором даже семижиль­ная бабушка управиться одна никак не могла.

А вскоре настал сентябрь. Младшие братья пошли в пер­вый класс. У Вовы не получались прямые палочки. А Ива- сик никак не мог хорошо считать — внимание его постоянно рассеивалось. Просто прибавить два к двум он никак не мог.

— Чего два? — спрашивал он. — Два яблока, или. может, два кубика, или два пионера?

—  Ой, да не все ли тебе равно? — выходила из себя Ли­ля. — Ну пусть два яблока и еще два яблока.

—  Большие или маленькие?

—  Как ты не понимаешь?! Просто яблоки. А может, два яблока и две груши — сколько всего фруктов?

—  Два яблока и две груши!

—  Я думала, ты отличником будешь, а ты, как дурачок. Учись у Вовы. Вовик, сколько два плюс два?

—  Четыре.

—  А что ты складываешь? — спросил с любопытством Ивасик.

—  Копейки или рубли. Потому что копейки все одинако­вые, а яблоки стоят по-разному. Ну, конечно, поторговаться нужно.

—  Да,— сказала, покачав головой, Лиля,— уж фокусни­ком никто из вас не станет, это точно: тут надо считать быстро и в уме!

Лиля представляла, как выходит на арену цирка или на ка­кую-нибудь сцену. Нет уж, она не будет ассистенткой «ма­эстро». Она сама будет фокусником-иллюзионистом. Ей во­обще не надо ассистентов. Раз-два-три — смотрите, цилиндр с моей головы, ничего в нем нет; тех, кто не верит, просим пройти на сцену и убедиться. На Лиле фрак, а волосы распу­щены, как у Аллы Пугачевой. И вот она начинает вытаски­вать букет за букетом из цилиндра, сцена уже завалена. Кто не верит, просим убедиться. Не верить невозможно — аромат от цветов перебивает запах тигров и лошадей, хотя неизвестно, что лучше. И вот Лиля из-под цветов поднимает камень. Раз- два-три — опля, камень перелетает из руки в руку, скользит по спине, снова в руке, как мяч у гимнастки, вверх по руке, на плечо. Только не пропустить миг, когда камень тяжелеет! Тогда она кладет его на пол и — пожалуйста, кто-нибудь может из публики поднять камень? Не то чтобы играть им, как она играла, а хотя бы поднять. Первыми не выдерживают, конечно, мальчишки: подумаешь, девчонка какая-то; да одним пальцем! Выскакивает первый, пыхтит, а камень ни с места. Второй, третий. Вызывают ученого Мишку, но и он тоже не

может. Тогда — прошло как раз столько времени, сколько нуж­но — и она снова играет с камнем, как с мячом, и гремит туш, и светящимися буквами вспыхивает: «Девочка-силачка Лиля Гвилизова!» И когда схлынут аплодисменты, овации, восторженные крики и еще кто-нибудь попробует поднять снова неподъемный камень, она попросит тишины и скажет:

— В этом нет никакой ловкости и никакой силы, как нет и каких-нибудь сверхъестественных явлений. Это просто ино­планетный камень, и в этом его волшебство и загадка!

Так мечтала Лиля. А уж Глеб да Ивасик — те еще боль­ше мечтали о всяких делах, связанных с необыкновенным камнем.

Но вот беда, вот штука — камень вдруг стал обыкновен­ным — он перестал тяжелеть и легчать. Глеб даже заподоз­рил, что камень подменили, и устроил допрос, но рассудитель­ный Вова сказал:

—  Ты же сам сделал метку — свою, Особенную, в тайном месте — вот и посмотри, там ли твоя метка.

Глеб посмотрел — метка была на месте.

Вова и сам проверил и тут же предложил камень выбро­сить:

—  Чего он теперь? Камень как камень! Никакого волшеб­ства и необыкновенности.

Вове давно не по себе было, что в доме лежит каменюка, а мама не знает. Однажды он даже решился нарушить клятву и рассказал маме, что «тот самый, ты же помнишь, ну, с моря который тащили камень, ну еще дядька поднять не мог, помнишь же, ну помнишь же?!» — что этот самый камень лежит в детской комнате под диваном. От того, что он нару­шает клятву, от раскаяния и в то же время от решимости все открыть маме он был красный и глаза у него казались больными. Ничего мама, конечно, не вспомнила, ни о каком камне, но пошла послушно в детскую за Вовой. Надо же было, чтобы именно в этот день с утра Глеб рассматривал камень, а когда послышались шаги, поспешно сунул его совсем в другое место, в раскрытый шкаф. Так что, когда мама следом за Вовой стала заглядывать под диван, ничего там не было.

Вова глазам своим не поверил и, хоть диван был претяжелый, все же отодвинул его — всякая мура там лежала: хлопушки» игрушечная железная дорога, елочные украшения. Камня не было.

—  У тебя жар, мой мальчик, — сказала с нежной обеспо­коенностью мама и уложила его в постель.

Ничего из его благородной попытки открыть маме глаза не получилось. Пришлось Вове удовольствоваться безотказной нежностью мамы.

И вот теперь камень оказывался обыкновенным, и Вова надеялся, что хоть теперь его выкинут из дому. Как бы не так!

—  Уже то, что камень стал обыкновенным,— необыкновен­но,— сказал внушительно Глеб.

-— Конечно же! — подхватил Ивасик.— У меня, у меня тоже — на море из молний получались листочки, а здесь они совсем засохли!

—  Можно же, например, вынести в сарай,— предложил уклончиво Вова. — И если надо, там делать записи и опыты.

—  Опыты делать нельзя, — опять возразил Глеб. — Можем испортить камень. Мы же не знаем, что это такое. Еще раз поклянитесь, и ты, Вова, в особенности, что не предадите наш камень! А там посмотрим, подумаем.

Клясться Вова не стал, уперся, и все тут:

—  Надоели мне ваши клятвы! Подумаешь, командир на­шелся! Пожалуйста, бейте и выгоняйте! Не хочу я клясться, понятно?

Но — смирился.

Камень засунули снова под диван и больше не тревожили. Разве что залезет под диван Лиля и попробует, не «ожил» ли их камень. Следом за ней с фонариком залезут Ивасик и Глеб. Посмотрят, посмотрят да и вылезут.

А дальше и вовсе дел стало столько, что камень почти забыли.

Глеб был отличником в школе, а кроме того, занимался в кружке юных натуралистов и тренировался в бассейне.

Лиля всерьез занялась фокусами. Но уж на этот раз фо­кус она придумала настоящий. Никаких платков из рукавов, никакой подмены двух шариков четырьмя или даже шест­надцатью! Она решила подменить себя саму!

И вот однажды в класс пришла в Лилиной форме в общем- то Лиля, но без длинных волос, а наоборот, вся обстриженная, обхватанная ножницами чуть не до самой кожи, и сказала:

—  Давайте, ребята, знакомиться, меня зовут Лена. Лиля уехала по срочному международному делу, а меня попросила позаниматься пока без нее.

—  Какая ты Лена? — закричали возмущенные ребята. — Ты Лилька-фокусница!

—  Лиля правда фокусница,— сказала она. — А я Лена. А что мы похожи, так это потому, что нас искусственно вы­вели из одной клетки.

—  Именно что вывели! — закричал классный острослов. — А надо было держать в клетке, чтобы ты нам мозги не пуд­рила.

Но Лиля-Лена разложила тихонько учебники и начала го­товиться к уроку, чего раньше никогда не делала. И ребята удивились и усомнились: может, и в самом деле это не Лиля, а какая-нибудь двойняшка ее.

Вошла их учительница Лидия Леонидовна, поздоровалась. Лиля встала и поздоровалась вместе со всеми.

—  Лиля Гвилизова, что это у тебя с головой? — удиви­лась Лидия Леонидовна.

—  Вы меня? — спросила тихим голосом Лиля.— Только я не Лиля, а Лена. Лиля пока уехала...

И класс хором докончил:

—  ... по международным делам.

—  Ну что же, Лена,— сказала с нажимом учительница. — Ты, наверное, и урок не выучила — у Лили это случалось.

—  Нет, я выучила. — И она ответила урок так подробно,

как никогда не отвечала Лиля, и гораздо скучнее, чем отве­чала та.

И другие учителя только диву давались — Гвилизова, упор­но поправлявшая их, что она Лена, а не Лиля, отвечала все четко, полно и скучно. Так что уже и педагоги как-то начали сомневаться — может, в самом деле у Лили Гвилизовой есть сестра-близнец: не может же девочка так перемениться во всем своем поведении и даже в восприятии учебного материала.

Лидия Леонидовна позвала на урок школьного врача. И школьный врач сказала ей, что, конечно, это Лиля, но у девоч­ки, возможно, психическое заболевание — раздвоение лич­ности.

Вечером Лидия Леонидовна пришла к старшим Гвилизо- вым и поведала им о подозрении, высказанном школьным врачом.

Однако и мама, и папа, и Нина дружно рассмеялись.

—  Это она еще не разошлась, — сказала бабушка Нина. — Дома она еще и не то вытворяет. В школе у нее только раз­двоение, а дома растроение и расчетверение. Если уж по науке, то ее матери надо героя давать за многодетность. По­тому что каждый из младших Гвилизовых стоит троих, а то и четверых нормальных детей.

В это время в комнату вскочил какой-то индеец в боевом уборе и с дикими воплями.

—  Это ваш мальчик? — спросила вежливо Лидия Леони­довна.

— Возможно,— сказала беззаботно и рассеянно мама.

А Нина, пристально посмотрев, сказала:

—  Да это наша... раздвоенная.

—  Вы не беспокойтесь, Лидия Леонидовна,— произнес, откашлявшись, папа. — Они у нас, знаете ли, развиваются...

—  Ах, послушайте, возможно, ваша девочка больна ду­шевно...

Но папа и мама знали свою дочь, не говоря уж о бабушке, которая и в самом деле заволновалась бы, если бы Лиля пере­стала фокусничать.

Учительница ушла, не зная, что и думать.

А Нина решила, что, поскольку сейчас ее внуки в семье дочери в самом что ни на есть естественном своем состоянии, она сможет съездить к другой своей дочери и другим своим внукам, которые, хотя и не причиняли никаких хлопот своим родным, но тоже могли рассчитывать на привязанность ба­бушки Нины.

Так-то вот случилось, что в самый решающий миг прони­цательной Нины не было на ее посту в незаурядном семействе Гвилизовых.

Началось с того, что в доме по ночам что-то скрипело и потрескивало. Мама говорила: «Крысы, что ли, завелись?» — и повсюду разложила отравленные шарики.

Ивасик же однажды послушал и сказал:

—  Это же камень скрипит!

Глеб вытащил камень из-под дивана, а в нем трещина.

—  Ну вот, еще и треснул! — сказал презрительно Вова.

—  Он же почти у батареи лежит — рассохся, наверно,— решила Лиля.

Глеб рассердился и на себя, и на всех, что так неудачно положили камень. Камень полили теплой водой и перетащили на другое место.

Прошло, наверное, дня три. Было совсем раннее утро, да еще воскресенье. Все спали. Ивасику снился чудной сон — что из молнии образовался маленький человечек и ходит по их комнате, все трогает и посвистывает, а иногда подходит и смотрит на него. Ивасик проснулся, но глаз открывать не хо­телось. Однако посвистывание так явно слышалось. Ивасик открыл глаза и что-то увидел, испугался и закричал. Что-то исчезло.

—  Спи, Ивасик, это плохой сон,— пробормотала Диля.— На бок повернись.

Ивасик так и сделал. Только славный сон, который ему снился до плохого, не возвратился.

Второй раз Ивасик проснулся от того, что кто-то сосал палец на его руке. Было уже совсем светло, Ивасик проснулся как следует и поэтому не испугался и даже не удивился, что его палец сосет маленькое чудовище. Такого чудища он еще никогда не видел, даже на картинках в Глебовых книжках.

— Глеб! Лиля! Вова! — прошептал он.

Вова сначала сонно взглянул и повернулся на другой бок. Но уже в следующий момент сел на кровати и уставился на странного зверушку.

—  Откуда взял? — спросил он хриплым со сна голосом. — Опять у мамы не спросился?

—  Тсс! — сказал Ивасик, хотя зверушка не обращал на них никакого внимания.

—  Ну и ну! Явление номер три! — шепотом воскликнула проснувшаяся Лиля.— Какой он необыкновенный!

Что да, то да — это было необыкновенно уродливое су­щество.

Ростом сантиметров пятьдесят, не больше. Именно ростом, потому что существо стояло на ногах, а не на четырех ко­нечностях. И у него были ручки, хотя и очень короткие, и этими ручками оно держалось за руку Ивасика и сосало палец на Ивасиковой руке.

—  Ивась, ты руки мыл? — прошептал Глеб, который пони­мал не больше других, что здесь, собственно, происходит, но все равно чувствовал, что он старший и должен давать руководящие указания.

Ивасик не ответил, разглядывая физиономию того, кто со­сал его палец. Физиономия была довольно плоская, с большою шишкой лба, с носом, хотя и горбатым, но незаметно перехо­дящим в рот. Ноздри же сидели не под носом, как у людей, а сбоку, и на них находила складка. Рот тонкогубый и широ­кий, почти до ушей. Глаза, сейчас прикрытые, поставлены косо. Верхушка головы почти плоская. И вся физиономия в каких- то бледных толстокожих складках. И на голове эти же складки. И на всем тельце. Ни одного волосика, но невероятное коли­чество складок, очень подвижных. И ушная раковина тоже походила на большую круглую подвижную складку. Эта

складка была сейчас, похоже, самой подвижной, то открывая, то закрывая ушное отверстие и даже приподнимая и повора­чивая его. И подвижные складки шли по всей спине, слегка наклоненной к Ивасикову пальцу. У существа была шея, и довольно длинная и подвижная, но она как-то не отделялась от спины. На этой спине было три горба — один на уровне головы, прямо напротив шишки лба, другой — над маленьки­ми ручками и третий — почти перед самым хвостом. Да, у су­щества был хвост, небольшой, но толстый и мясистый, су­жающийся к концу. На хвосте и на двух предыдущих гор­биках были мягкие гребни. Подбородка не было — шея начи­налась почти ото рта.

—  Дети, что там у вас? — спросила, появляясь на пороге, мама.

Буквально за секунду до ее появления существо, расплас­тавшись чуть не в лепешку, юркнуло под диван.

—  У нас ничего, — хором ответили дети.

—  Мы сейчас с папой идем на базар — я вам советую по­дремать до нашего прихода. Если встанете до нас, попейте молока — оно на столе в кухне.

Едва мама вышла, существо появилось из-под дивана и по­бежало к Ивасику. Ивасик сразу же протянул палец, а Вова сказал:

—  Смотри, откусит! А на хвосте у него может быть жало!

—  Какой ты все-таки вредный, Вова! — посетовала Лиля и, осторожно протянув руку, прикоснулась к существу. — Он тепленький! — сказала она с восторгом.

А существо так и пошло, так и пошло складками, но от пальца Ивасика не оторвалось.

—  Значит, теплокровный, — заключил Глеб, — если теплый.

—  Ну, мы уходим, — сказала мама, еще не войдя в дверь, и тогда Ивасик быстро втащил существо под одеяло к себе.

Честное слово, все время, пока уже одетая мама объясня­ла, что именно купят они с папой на базаре, и каким транспор­том вернутся обратно, и где взять чашки, а где молоко, и какие надеть рубашки и носки, и что следует, а чего не сле­дует в их отсутствие делать, маленький незнакомец сидел тихо-тихо под одеялом. Но едва папа и мама захлопнули за собой входную дверь, он высунул свою странную морду из-под одеяла, а Глеб, пытливо вглядываясь в него, вздохнул:

—  Кто же он такой?

—  Верблюд трехгорбый? — предположил Вова.

Глеб только покачал головой.

—  Обезьянка? — спросила Лиля, но сама же и поправилась: Обезьяны волосатые, и хвосты у них не такие.

Глеб взял с полки «Жизнь животных», и три головы, чуть не сталкиваясь лбами, принялись рассматривать иллюстра­ции. Ивасик тянул голову издали, не решаясь потревожить существо. Господи, каких только животных не разглядывали на картинках ребята: и носатый морщинистый лев с тонковитою чёлкой на лбу, и енотиха, державшая на руках своего мла­денца точь-в-точь, как держат младенца человеческие мамы, и кенгуренок с усатыми губками, выглядывающий из сумки на животе у кенгурихи, и обезьяна, вся в меховой шубке, особенно пушистой вокруг лица, уцепившаяся рукой и ногой за дерево, а другими рукой и ногой жестикулировавшая, и светящиеся глаза какого-то ночного животного, и летающие без крыльев зверьки.

Время от времени кто-нибудь восклицал, оглядываясь на уродца:

—  Глеб, наверное, он утконос. У него хвост почти совсем утконосый!

—  Или кенгуру! Чуть-чуть короче хвост!

—  Глеб, может, носорожик? Точь-в-точь кожа!

—  А может, тушканчик?

—  Или бобёр!

Наконец Глеб захлопнул книгу и пробормотал:

—  Тут не такая книга нужна. Я знаю, какая книга нуж­на — она у одного парня в школе у нас есть. Говорил же я маме, что и мне такая книга нужна...— и обвел глазами млад­ших. — У меня есть гипотеза, что этот, как его...— Он махнул в сторону уродца и вдруг замер.

Все уставились следом за ним на зверушку, но никто ни­чего не увидел. Глеб тихонько подошел к уродцу — он уже не сосал Ивасиков палец, а вроде как дремал, уткнувшись зажму­ренными глазками в ладонь Ивасика. Глеб подошел и тихо поднял руку. Ивасик даже испугался — не хочет ли брат уда­рить его питомца. Но Глеб растопырил пальцы и осторожно опустил руку чуть ниже. Складки на голове уродца зашеве­лились, и вдруг на его темечке открылось что-то блестящее.

— Глаз! — сказал срывающимся голосом Глеб. — Даю честное научное слово, у него третий глаз!

Что за день пережили Гвилизовы-младшие, пряча своего найденыша от глаз родителей! И не только пряча, но и те­ряясь в догадках, в открытиях, планах и расчетах!

—  Я знаю, кто это! — восклицал то и дело кто-нибудь из них.

Но никто, даже Глеб, не знал. Он выпросил у знакомого по школе мальчика книгу, ту самую, о которой говорил. Это была книга про доисторических животных. В одних толь­ко названиях можно было потеряться: диплодоки, всяческие завры, эупаркерии, игуанодонты, орнитомимы, лептоцератоп- сы и так далее, и так далее.

—  Это ископаемое животное! — твердил восторженно Глеб.

—  Значит, камень совсем не инопланетный,— сказал по­сле долгого раздумья Глеб.

—  А глаз? А утки? А тяжесть? — тремя голосами отклик­нулись младшие.

—  Корабль инопланетный, возможно, был, — вздохнул Глеб, — и зонды исследовательские он запустил. Но камень наш, теперь уже ясно, не имеет к этому никакого отношения. Его наверняка принес шторм. А в нем оказалось яйцо древнего неизвестного науке животного из породы ящеров.

—  А чего же камень был то тяжелый, то легкий?

—  Это загадка древнего мира. Ее, возможно, удастся раз­гадать, когда наш Завря вырастет.

— Ого, а если он вырастет с дом! — сказал со сладким ужасом Вова.

—  Если вырастет, — хлюпнул носом Ивасик. — Он же ни­чего не ест!

Действительно, это ведь было живое существо, а не кукла или плюшевый медвежонок. И палец Ивасика, который время от времени тихонько посасывал Завря, был не больше, чем со­ской — что из него можно было высосать? Целый день они про­вели в спорах и разговорах, и только сейчас до них дошло* что их найденыша надо кормить и неизвестно, чем. То один* то другой шли на кухню и под всякими предлогами притаски­вали оттуда то морковь, то капусту, то сырую картошку. Они и кусочками резали овощи, и в детской мясорубке их пере­малывали, и на терке терли — все бесполезно. Завря никак не реагировал ни на какие овощи.

—  Возможно, он плотоядное,— предположил Глеб.

И, помолчав некоторое время в раздумье, не вырастет ли из Заври опасный хищник, ребята бросились на поиски жи­вотной пищи.

Перед Заврей были выложены кусочки мяса сырого и ва­реного, шпроты, килька, колбаса. Даже муху и таракана при­тащили они Завре. Завря не обратил на все это ни малейшего внимания.

—  Возможно, он древнее млекопитающее,— изрек тогда Глеб и объяснил для младших: — Ну, молоком материнским вскармливается.

У соседей Лиля выпросила бутылочку с соской, заправила ее по указанию брата разбавленным молоком, но тщетно пи­хали соску в рот Завре — он с отвращением выплевывал соску и молоко.

—  Дети! — крикнула мама.— Что за возня, что за аппетит к ночи? Помните: «Завтрак съешь сам, а ужин отдай врагу».

—  Мама говорит: «Заврю съешь сам», — в панике про­шептал Ивасик.

—  Не Заврю, а завтрак, — раздраженно успокоил Глеб.

Ничего, однако, с Заврей не случилось. Пострадала толь­ко мама. Она никак не могла понять, почему у нее закончи­лись сразу все кремы. Мама купила новые, но они тоже куда- то исчезли. После того как Завря ликвидировал мамины кремы,

Гвилизовы вытрясли свои копилки, продали марки, и еще не­делю Завря был обеспечен своим «детским питанием».

Но вот иссякли все деньги, все кремы, и было решено пойти на хитрости и унижение.

Сначала Глеб предложил маме свои услуги: он ей купит — с колько? — десять, двадцать, тридцать кремов!

— Столько не нужно, — сказала мама, — хватит и пяти. Спасибо, милый, добрый мальчик.

Вова уже хотел крикнуть: «Подумаешь, я тоже могу ку­пить», — но, вспомнив, что замышляется обман, ничего не ска­зал, а взглянул на Глеба и даже удивился, заметив, какой тот красный и несчастный. Вова-то думал, что только ему трудно говорить маме неправду.

И все-таки Глеб мужественно скормил купленные кремы Завре, а маме наврал, что деньги потерял. При этом у него был такой несчастный вид, что мама к большому неудовольствию Вовы приголубила Глеба:

—  Пустяки, мой мальчик, потерял, и ладно. Не нужно так переживать. Какая все-таки у тебя восприимчивая натура!

Вова просто разрывался между желанием заслужить такую же мамину нежность и пониманием, что лучше уж пусть без нежности, но и без обмана.

Пришла очередь Лиле хитрить, унижаться и жертвовать. Сколько уж лет она коллекционировала пишущие ручки. На дни рождения, на Новый год, 8 Марта, а иногда и Первого сентября она обязательно получала от всех, кто хотел ей сде­лать подарок, пишущие ручки. И каких только ручек у нее не было: и крохотные, как узенький карандаш, и такие боль­шие, что в трех пальцах их и удержать было почти невоз­можно, и деревянные, и пластмассовые, и металлические, и трехцветные, и даже одна семицветная, и с баллончиками, и с золотым пером, и всякие иностранные, и с игрушечной рыб­кой, плавающей в прозрачном кончике ручки, и с розочкой, и даже со звоночком. И вот теперь собрала она свою замеча­тельную коллекцию ручек и пошла ее распродавать в школе. Она даже аукцион устроила в заранее намеченный день:

—  Один рубль десять копеек! Один рубль десять копеек — кто даст больше?.. Раз, два... Один рубль сорок копеек, один рубль сорок копеек. Один рубль сорок копеек — раз, один рубль сорок копеек — два, один рубль сорок копеек — три... получите вашу ручку...

Домой Лиля вернулась всего с двумя ручками — японской и с золотым пером. И то за этими ручками обещали прийти.

Ночь она проплакала, вспоминая свою коллекцию, а на дру­гой день отправилась в магазин «Ландыш» за кремами. Неко­торые женщины подходили и говорили: «Дайте «Ладу», «Дай­те «Бархатный», «Дайте «Молочко». И еще много слов мель­кало: «Восторг», «био», «для рук», «после бритья». Это даже обеспокоило Лилю: что же выбрать? У прилавка толпились. Но в конце концов и она протиснулась к прилавку, увидела ^ГРУДУ бумажек с мелкими буквами и принялась их читать одну за другой. Оказывается, кремы-то все были разные: и для увядающей кожи, и для нормальной, и для сухой, и увлаж­няющие, и со всякими веществами, цветами и травами. И «Мо­лочко* тоже было разное: с экстрактом облепихи, например. Ее толкали, шутили: «Девочка, тебе еще рано кремы», «Не мешайте ей — она учится читать», «Девочка, отойди, не мешай взрослым». Но она продолжала изучать бумажки с описанием кремов. Наконец остановилась на тех кремах, на которых было написано «питательный», и на «Молочке» двух сортов.

Лиля принесла домой столько кремов, что братья вздохну­ли с облегчением: теперь, казалось им, можно быть спокой­ными несколько месяцев. Лиля даже маме выделила пару кремов — «от дочери и сыновей», и долго еще все сослуживцы мамы удивлялись, как она сумела воспитать таких вниматель­ных детей.

Однако в конце концов исчезли и эти два выделенных Ли­лей маме крема. Их детеныш оказался прожорливым, и те­перь уже Ивасику и Вове предстояло добывать пропитание Завре. Они решили просить милостыню. Для верности пошли в самый большой универмаг. Вова встал у самого прилавка, а в стороне поставил Ивасика, чтобы тот учился. Вова видел такой фильм и всё сделал по фильму.

— Подайте, ради бога, нищему копеечку, — загнусавил он,

Сначала он сказал это совсем тихо, и на него не обратили

внимания. Вроде и не шумно было в универмаге, а каждый

слышал только соседа. Но у Вовы был сильный голос, и он

крикнул во всю мочь:

—  Подайте, Христа ради, нищему копеечку!

Возле него начал толпиться народ.

—  Съемки кинофильма, что ли?

—  Какие съемки? Мальчик одет по-современному!

—  Мальчик, ты что, с ума сошел?

—  Вызовите «скорую помощь»!

—  Он на спор, да, мальчик?

Сквозь толпу протиснулся милиционер и взял его за руку:

—  Пройдем со мной в милицию.

В милиции Вова расплакался, что совсем не входило в его намерения,— он ведь, по его представлениям, был уже совсем взрослым парнем. Все, кто был в это время в комнате милиции, стояли вокруг него.

—  Я не для себя, я для мамы. Мы у нее все кремы, ну, забрали — я хотел ей кремы купить. Я потому и стоял, где кремы.

Милиционер за столом опустил ручку, чтобы писать.

—  Я никогда больше не буду, честное слово, дяди мили­ционеры. Только маме не сообщайте, а то я сбегу из дому!

—  Отпустите его! — распорядился старший.— И смотри, мы тебя запомнили.

Опрометью бросился Вова из милиции. Уже на улице его до­гнал милиционер и дал ему два рубля:

—  Купишь маме кремы. И смотри, чтобы больше я такого нищего нигде не видел. Ты же октябренок, правда? Неужели тебе не стыдно?

Немного отбежав от милиции, Вова остановился и огля­делся — где-то наверняка должен был его ждать Ивасик, не мог же он сбежать. Но Ивасика не было. Вова даже вернул­ся к милиции. Ивасика нигде не было. Вова заглянул в уни­вермаг — Ивасика не было и там. «Сбежал, — подумал Вова. — Или...» И он заспешил домой, забыв даже кремы купить. У под­земного перехода послышался ему знакомый голос. Чей-то

смех, а голос, похоже, Ивасика. И в самом деле, между ре­шеткой и тумбой стоял Ивасик, а рядом с ним человек пять парней и девушек.

—  Твоей маме нужны кремы? — спрашивал Ивасика весе­лый парень, и попутчики его улыбались. — Сколько же ей нужно кремов?

—  Чем больше, тем лучше,— отвечал с полной доверчи­востью Ивасик.

—  А почему ей нужно так много кремов? — продолжал расспрашивать веселый парень.

—  Для еды, — сказал Ивасик, уже забыв, что просил он деньги на кремы якобы для мамы.

—  Подожди, — вмешалась девушка. — Может, ты перепу­тал. Может, маме нужен кондитерский крем?

—  Не мешай ему, — попросил веселый парень.

—  Так-так, — вмешался его товарищ,— и красивая она, твоя, мама?

—  Мама-то? — Он все забывал, что речь идет о маме. — Ну, конечно.

—  А какие глаза?

—  Ну, разные — их ведь три, — ответил добросовестно Ива­сик, который опять уже думал о Завре.

Вся компания дружно расхохоталась.

—  Ребята, мы опаздываем,— сказала девушка.— Давайте мальчику кто сколько может, ему для его красивой мамы кремов нужно много — тем более что она не только мажется кремами, но еще и ест их.

Конечно, это были студенты — нищая и щедрая публика: они выскребли все из карманов. И домой Ивасик и Вова вер­нулись с кремами.

Конечно, Ивасик и Вова перенесли больше, чем Глеб и Ли­ля. Но оказалось, что могли бы и не стараться. Пока они до­бывали деньги для кремов, Завря выбрался из детской комнаты — и это при том, что Глеб, ссылаясь на свои опыты и за­нятия, собственноручно вставил в дверь детской английский замок! — нашел в ванной тюбики с зубной пастой и сейчас, развалившись на диване, сосал мятную пасту, а рядом уже валялся пустой тюбик из-под «Поморина».

Полдня Ивасик сидел над своим другом, боясь, не забо­леет ли тот. Но нет — все было в порядке.

—  Древность полна загадок,— изрек по этому случаю Глеб.

Стали английский замок не просто захлопывать, но еще и поворачивать в нем ключ. Однако через два дня, вернувшись из школы, они застали Заврю с тюбиком сапожного крема в коротких ручках и рот его уже был коричневый от высосан­ного крема.

И снова тревоги — и снова Завре хоть бы что.

—  Ты заходил в детскую? — спросила как-то вечером папу мама. — Как они только живут в этом запахе? По-моему, у них пахнет всем, даже сапожным кремом!

—  Ничего, пусть развиваются,— сказал, не отрываясь от газеты, папа.

Глеб долго думал над феноменальным поведением Заври. А потом сказал маме, что хочет сам сходить за продуктами, голбасы он, которую велела взять мама, правда, не купил — зато принес несколько тюбиков с пастой-сыром. Конечно же, Завря с огромным удовольствием высосал сыр. Лиля хотела уже выбросить тюбик, но Глеб остановил ее. Он провел ряд опытов. Наливал воду в тюбик — Завря не пил ее. Насыпал в тюбик муки — Завря муку выплевывал. Потом Глеб размеши­вал в воде муку, пока не получалась паста, и напихивал в тюбик — Завря съедал эту «пасту» с завидным аппетитом.

Братья и сестра занялись опытами всерьез. Чего только не превращали они в пасту: яички и манную кашу, суп и мясо, пудру и детскую присыпку. Завря ел всё. Животик его раздул­ся, и он, продолжая быстро бегать по комнате, придерживал живот маленькими руками. Ивасик уже страдал. Он прекра­тил опыты угрозой, что все расскажет маме и папе, если они не прекратят напичкивать всем подряд Заврю.

Ничего, однако, с Заврей не случилось. Он оказался воистину всеядным. Всеядным, но не всякоядным. Он мог есть все, что угодно, но только из тюбика!

И ведь он рос. Рос и умнел.

Все мысли братьев и сестры были заняты Заврей. И они не заметили, как над ними сгустились тучи.

Должны были бы, конечно, понимать, что, если уж начали плохо учиться, к ним станут приглядываться, мама начнет расспрашивать в школе и у знакомых, не замечают ли они у ее детей каких-нибудь нездоровых наклонностей. Так и полу­чилось. И тут раскрылось то, о чем они уже совершенно за­были.

—  Лиля, где твои ручки? — спросила однажды вечером мама.

—  Вот,— протянула вперед руки Лиля.

Но мама даже не улыбнулась.

—  Ты собираешься поступать в торговое училище или открывать капиталистическое предприятие? — Голос у мамы дрожал. — Неужели, — продолжала мама, — ты совершенно не ценишь наших подарков?

Лиля не выдержала:

—  Как же не ценю? Я продавала по самым высоким це­нам!

—  Разве дело только в деньгах? Я думала, ты умная де­вочка. Ведь эти ручки... мы выбирали, ловили, привозили откуда только могли. Я всегда знала, что ты фантазерка. Но я думала, ты добрая, отзывчивая девочка. Неужели тебе этот спектакль дороже нашего уважения и нашей любви?

Лиля молчала, опустив голову, и мама удивилась, какое упрямое, не соглашающееся лицо было у дочери.

—  Мама, не сердись на нее, мы после тебе все объясним, — попробовал заступиться за Лилю Глеб.

—  А я не только на нее сержусь,— сказала мама, глядя холодными глазами и на Глеба.— Это ведь ты, кажется, гово­рил, что потерял деньги на кремы. А между тем вы завалили тюбиками из-под кремов весь мусорный ящик, не так ли? Как ты это объяснишь?

— 

Я не могу объяснить, — пробормотал Глеб.

Завря рос, и громче становился его голос. Впрочем, не го­лос — голоса у него как раз не было. Завря шипел, свистел и скрипел. И, чтобы скрыть его присутствие в доме, теперь постоянно шипели, свистели и скрипели Глеб, Ивасик, Вова и Лиля.

—  Что за ужас! — сказала мама.— Папа, что с ними тво­рится? То они побираются, то лгут, то торгуют, а теперь еще и шипят, как змеи. Я этого не вынесу!

«Пусть развиваются»,— хотел сказать папа, но опомнился и обратился к детям:

—  Объясните мне, что все это значит!

—  Мы записались в кружок, как его... этого... аспиранто, — сказал, запинаясь, Глеб.

—  Во-первых, «эсперанто», а не «аспиранто», — сказал, осуждающе качая головой, папа. — Тебе-то, как будущему уче­ному, следовало бы знать. «Эсперанто» — международный язык. Что касается «аспиранто»... А ну-ка возьми, дорогой, энциклопедический словарь и посмотри оба слова.

И, сделав знак братьям и сестре, чтобы они шумели, заглушая Заврю, Глеб поплелся к полке, на которой стоял энцик­лопедический словарь.

—  «Эсперанто, — бубнил он, — искусственный... язык... на

лексике... спирант... фрикативный согласный звук. — И вдруг закричал: — Так вот же, этим мы и занимаемся! Щелевые согласные: «С»!, «3»! «Ф»! «X»! Эсперанто — это уже старо, папочка. А вот спиранто — это такой язык, такой язык! Но я тебе о нем после следующего занятия расскажу!

Конечно, в последующие дни Глеб вел себя, как началь­ник. Лиля, Ивасик и Вова шипели, свистели, хрипели, фыр­чали, кормили Заврю, скрывали его, а Глеб сидел себе, обло­жившись книжками о разных языках. Но ведь ему и в самом деле нужно было рассказать папе о том языке, который они вместе с Заврей только что придумали. И младшие терпели — а что еще оставалось им делать!

Зато ровно через неделю Глеб «выдал». Он прочел папе, самому папе, целую лекцию о языках. Не о каких-нибудь там английском, французском или хотя бы даже японском — это, заявил Глеб, обыкновенные голосовые языки. Глеб рассказал о таких языках, про которые, наверное, и папа никогда не слышал. Например, про язык шепота — маленькие черные люди на нем говорят, и еще племя с острова, где выращи­вают знаменитый чай.

— Подумаешь, язык — я тоже могу шепотом! — заявил Вова.

Но Глеб не обратил на замечание Вовы никакого внима­ния. Он ведь был только в самом начале своей лекции о ред­костных языках. О языке жестовом — когда руками разгова­ривают. О языке прикосновений — им говорят меж собой сле­поглухонемые. Есть, сказал он, языки музыкальные — ноты в нем обозначают буквы. Есть языки щелкающие и свистовые. Свистит, например, человек в долине, свистит да и свистит себе. А на горе человек тоже начинает свистеть. Никаких слов на таком расстоянии не услышать, а свист они оба слы­шат прекрасно. Вот, поговорили, и человек внизу вдруг пошел в другую сторону, потому что тот,. с горы, свистом сказал ему: «Не ходи туда — там дорога завалена камнями. Возвра­тись и иди по другой дороге». Или щелкающие языки — на нем бушмены в Африке разговаривают. Папа, если бы даже захотел, не мог бы ничего сказать на таком языке, потомучто мы привыкли говорить на выдохе, а бушмены щелкают на вдохе.

—  Прекрасно, мой сын,— сказал прочувствованно папа. — Но зачем это все вам? Не едете же вы с экспедицией в Африку?

—  Дело не в Африке, папа,— сказал, покачав головой Глеб.— Дело в том, что если бы у людей не существовал язык жестов, которым говорят друг с другом глухонемые, то мы не смогли бы говорить с обезьянами.

Младшие братья даже рты раскрыли.

—  А... зачем нам разговаривать с обезьянами? — расте­рялся даже папа.

Глеб укоризненно взглянул на него:

—  Но, папа, уже прошло время, когда смотрели на при­роду и даже на животных как на нечто неодушевленное, ко­торым нечего нам сказать.

—  Да-да, — кивнул растерянно папа.

—  А потом, пойми, папа, мы ведь не знаем, с какими ино­планетянами встретимся. Возможно, у них будет голосовой аппарат, как у шимпанзе — трубка с постоянным диаметром, так что количество звуков, которые они могут произнести, будет очень ограничено, и тогда, вероятнее всего, они будут пользоваться, скажем, языком жестов. А возможно, их го­лосовой аппарат будет так устроен, что им будет доступнее язык музыки или язык свистов. Древние ящеры, кстати ска­зать, шипели и свистели, и, если бы от них произошли ра­зумные...

—  Так, значит... — начал с расширенными глазами Ивасик, но Глеб не дал ему закончить.

—  Так что, — сказал Глеб громче, чтобы заглушить воз­можные слова рассеянно-задумчивого Ивасика,— так что, папа, неизвестно еще, на каком языке будут говорить инопла­нетяне...

—  Ты, значит, думаешь, — заговорил и Вова, и на этот раз Глеб уже не выдержал и толкнул его с одной стороны, а с другой стороны ткнула Вову Лиля. Хорошо хоть, папа и мама, обескураженные речью Глеба, ничего не заметили.

—  В каком же кружке вы занимаетесь своим, э-э... спи- ранто? — спросил, откашлявшись, папа.

—  В... в биологическом,— запнувшись, ответил Глеб.

—  Все четверо занимаетесь? — спросила тоскливо мама, которой почему-то не нравились шипение и свист.

—  Я, я не записался! — не выдержал Вова маминой тоски.

—  Пусть развиваются,— сказал обреченно папа.

Каждый день теперь что-нибудь «оказывалось». Оказа­лось, что никакие защелки, никакие плотно закрытые двери с некоторых пор не удерживают Заврю в детской комнате. Пока ребятня была дома, он никуда и не пытался выходить. Но в одиночестве, видно, скучал. Возвращаясь из школы, они заставали Заврю и на кухне, и в коридоре, и даже в спальне родителей. А когда его пытались загнать в детскую, Завря начинал удирать — бежал на цыпочках, наклонившись впе­ред, как ребенок, который больше умеет бегать, чем ходить, смешно взмахивал ручками и очень весело посвистывал и хрюкал.

—  Завря, а если мама с папой тебя застанут, испугаются и выгонят? — грустно говорил своему любимцу Ивасик.

Забавно было смотреть, как приходят в движение складки на ушах Заври, как останавливается он возле Ивасика и вглядывается в него, словно постигая сказанное, а потом бе­рется ручками за его руку и вовсю принимается скрипеть и по­свистывать.

—  Надо быть послушным, — внушал ему Ивасик, и опять складки на ушах Заври приходили в движение, сходились и расходились, и опять он вглядывался в Ивасика, и шипел, и скрипел, и свистел, и хрюкал.

—  Ты совсем не понимаешь осторожности.

И в самом деле, совсем он потерял всякую осторожность, их Завря. Однажды выскочил из детской навстречу Ивасику

в столовую, а там как раз была мама. Ивасик едва успел от­теснить Заврю за дверь в детскую.

После этого на братско-сестринском совете Гвилизовых- младших было решено осуществить операцию «Прикрытие». Благо, приближался день рождения Ивасики и Вовы. У Гви- лизовых было заведено: именинники сами выбирают себе по­дарки. И вот в квартире появились надувные крокодилы и че­репахи в полчеловечьего роста, громадные заводные лягушки, прыгающие через всю комнату, роботы, с сухим щелканьем передвигающие руками, ногами и поворачивающие голову. Первые дни мама ахала, когда на нее вдруг прыгала механи­ческая лягушка или опускался на голову воздушный змей. А потом уже и внимания не обращала. Папа, правда, сорвался однажды и гаркнул на детей:

— Заберите в свою комнату всю эту дрянь.

Зато Завря был в восторге. Он катался на заводном робо­те, таскал за собой надувных крокодилов и черепах, улепе­тывал от механической лягушки. Но улепетывал, конечно же, шутя, потому что видно было — прекрасно понимает: всё это игрушечное. Слыша непрекращающуюся возню с визгом и пис­ком в детской комнате, папа и мама, хотя, наверное, они были терпеливее всех пап и мам на земле, дергали запертую на крючок дверь и умоляли, и требовали: дать хотя бы минуту покоя. Так что неизвестно, была ли это операция «Прикрытие» или совсем наоборот.

Чтобы «прикрыть» Заврю, Глеб еще вот что придумал. Он стал таскать домой из юннатского кружка животных — на день, на два. Притащил в клетке морскую свинку. Завря сразу сообразил, что это-то уже живое, и такое живое, которого он еще не видел. Долго сидел он перед клеткой, и, пока сидел неподвижно, свинка не обращала на Заврю ни малейшего вни­мания. Однако вскоре Завря стал как бы подражать свинке, воспроизводя ее попискивание, и тогда свинка забеспокоилась: принялась бегать по клетке, время от времени замирая и вы­таращиваясь на Заврю. Она так беспокоилась, что ребята решили набросить на клетку одеяло. Завря пытался одеяло сдернуть, но его отвлекли. Ночью, однако, раздались визг и писк отчаянные.

—  Что, что такое?? — вскричала в соседней комнате мама.

—  Ничего, пусть закаляются, — сонно сказал папа. — Я хотел сказать: развиваются.

Какое уж тут развитие, разве что закалка! Потому что Завря умудрился раздвинуть прутья клетки и вытащить бед­ную свинку. И хотя он не причинил ей никакого вреда, свинка визжала, словно ее терзают, а потом сделалась как мертвая.

—  Глубокий обморок! — констатировал Глеб, Ивасик в сердцах отвесил хороший шлепок Завре, а Завря даже и не понял, а только озадаченно почесал третий свой бугор на спине.

—  Нельзя его бить по этому месту — возможно, он им думает.

Братья так удивились, что у Вовы, державшего в этот мо­мент недвижимую свинку, раздались руки, и свинка шмякну­лась на пол и слабо зашевелилась.

— Ротозеи! — сказал сурово Глеб. — Нам же так живот­ных давать не станут!

Он подобрал свинку и дал ей понюхать нашатырного спирта.

В то же утро свинку унесли, а вечером Глеб принес мар­тышку. Спрыгнув с плеча Глеба, мартышка подскочила к Зав­ре и залепила ему такую пощечину, что тот отлетел. Не тратя времени, мартышка отскочила в угол и спряталась за дверью. Завря побежал к двери, не заметив мартышку, а та вдруг вы­скочила из-за двери, и, схватив Заврю под коленки, опроки­нула его. От неожиданности Завря засвиристел, как милицей­ский свисток, а потом кинулся за мартышкой. Мартышка — на стол и вот уже раскачивается на люстре, а если Завря поворачивается к ней спиной, успевает соскочить и поддать сзади Завре. Удирая от Заври, мартышка прихватывала в свое кругокомнатное путешествие то механическую лягушку, то надувную черепаху, а то и что-нибудь поувесистее, а потом ловко швыряла это вниз, в Глеба, Лилю, Ивасика, Вову или Заврю. Скоро в ход пошли и подушки, потом из подушек по­летели перья, из вазы полетели цветы

и полилась вода, пришел черед красок и учебников, и скоро комната напоминала поле боя в ветреный, дождливый и снежный день. Наконец, ша­лунья была поймана и под возмущенный свист Заври унесена обратно в юннатский кружок. Но дурные примеры заразитель­ны, и, когда отдувающийся Глеб с сопровождающим его Вовой вернулся домой, из-за двери детской комнаты под коленки им бросился Завря и, дернув за ноги, опрокинул их друг на друга. При этом посвист Заври был очень похож на заливистый смех.

— Операцию «Прикрытие» прекращаем,— сказал, поти­рая шишку на голове, Глеб.

В воскресенье утром, когда младшие Гвилизовы отсыпались за всю учебную неделю, от порога вдруг раздался громовой голос бабушки Нины:

—  Что это еще за чудище?!

У порога стояла собственной персоной грозная Нина, а прямо перед ней, усевшись, как на треножник, на ноги и ко­роткий мощный свой хвост, взирал на нее с большим любо­пытством Завря.

—  Тише, Нина, — прошипел старший внук, — папу и маму разбудишь.

—  Завря, на место! — крикнул на своего любимца, как на собаку, перепуганный Ивасик.

Но Завря только покосился на него и снова уставился на бабушку.

—  Мать и отец ушли на базар, — презрительно сказала Нина. — Это вы день в ночь превращаете. Я вас еще раз спра­шиваю, что это?!

—  Это саламандра!

—  Игуана!

—  Ископаемый ихтиозавр!

—  Завря с другой планеты!

Все это выпалили почти одновременно младшие Гвилизовы.

—  Откуда?

— Из моря!

— Из камня!

—  Из молнии!

—  Из кружка!

—  Вранье! — отрезала бабушка.

Теперь Гвилизовы-младшие молчали. Зато вовсю рассвис­телся Завря.

—  Что он говорит? — спросила подозрительно Нина.

—  Он говорит: «Добро пожаловать. Мы все по тебе соску­чились», — нашлась Лиля.

—  Это правда? — обратилась Нина к Ивасику. — Да-да, скажи мне ты, самый порядочный из всех этих бузотеров.

—  Правда, ба, он так и говорит.

—  Это он или она?

Внуки переглянулись растерянно.

—  Не знаете, натуралисты сопливые! Почему оно без шта­нов?

—  Нина, у него же хвост,— сказала Лиля.

—  Хвост! Собаки вон в цирке тоже с хвостами, а небось одеты как положено. Как его звать?

—  Завря.

—  Подойди, Завря, ко мне. Поближе. Ты уж прости, я свистеть, как хулиганье, не умею. Впрочем, возможно, ты приличный человек. Хоть и уродец. Ну, сколько мне ждать? Подойди, я сказала.

И, к удивлению младших Гвилизовых, Завря подошел, опустил голову и уставился на бабушку теменным глазом.

—  Почему оно без очков? — спросила строго старшего внука Нина. — Оно косит третьим глазом.

Хотя, как это можно определить в отношении третьего глаза, никто бы не мог сказать. Бабушка и сама, видно, усомнилась в своем утверждении, потому что, откашлявшись, вдруг гаркнула сразу на всех:

—  Разберите мои вещи! Халат и тапочки мне!

Тапочки, между прочим, притащил ей Завря.

—  Я же говорил, он все понимает, — сказал Ивасик. — Он мыслит

— Интерресно только, чем, — сказал скептически Вова.

—  За что берется, когда думает, тем и мыслит, — сказал с бухты-барахты Глеб.

И вдруг Завря маленькой своей ручкой взялся за горб на спине. И все рассмеялись. Даже бабушка. Но она же первая и сказала:

—  Ну, .хватит веселиться! Ножницы мне, мелки, сантиметр и швейную машинку!

К вечеру Завре были готовы трехштанинные брюки, теп­лый наконечник на хвост, шерстяные перчатки на ноги и теп­лая, с тремя капюшонами на три Завриных горба, куртка.

Самое поразительное, что родители, застав Заврю на кух­не возле бабушки Нины, ничуть не удивились. Бабушка Нина, кажется, даже разочаровалась — она ожидала громов и молний, с которыми она бы уж, на радость внукам, оправилась.

Полюбуйтесь на этого красавца! — вынуждена была Нина обратить особое внимание на Зверю. — Правда, урод, каких свет не видывал?

—  У нас тут и не такое бывало, — сказала, вздохнув, ма­ма. — Я рада, что ты приехала, Нина, — Мама, как и дети, звала бабушку Ниной. — Как тебе гостилось? Как там племянники? Как они себя ведут? Чем занимаются?

—  Прекрасные дети! — сказала горячо Нина. — Не то что наши архаровцы! Оба занимаются языками.

—  Какими?

—  Английским, испанским и немецким.

—  А наши — спиранто, — сказала невесело мама. — Кроме Вовочки. — И она положила ласковую руку я» плечо счастли­вому Вове.—Что же, послушные у них дети?

—  Безукоризненные! — сказала с чувством бабушка. — Точные, как часы! Чистота и дисциплина! Разумные и поря­дочные! Эти дети знают, чего хотят!

—  Мы тоже знаем, — обиделась Лиля.

—  Молчать, когда говорят старшие! — рявкнула бабушка и нахмурилась, заметив, что никто ее то испугался.— Важ далеко до этих детей, как до неба! Оки отличники! Аккура­тисты! За целый день можно то сделать им одного замечания!

—  Вот и жила бы там, — опять вздохнула мама. — А мы уж тут несли бы свой крест! Жила бы там спокойно к горя не знала.

—  А езжала бы ты сама туда, — сказала вдруг сердито бабушка, — я и так там целых два месяца проскучала!

Между тем папа разглядывал разряженного Заврю.

—  Кстати, мама! — сказал он бабушке. — Мечы за три года так и не дошила брюки и куртку, а этого зверюгу за полдня разодела. Мне ты уже год обещаешь беляши нажа­рить, а его импортным сыром из тюбика потчуешь.

—  Не узнаю тебя, — сказала отцу, посмеиваясь, бабушка. — Кажется, и ты не последний кусок хлеба доедаешь, не послед­ние штаны донашиваешь Стыдно такому умному человеку на такие пустяки внимание обращать Лучше скажи, какого оно роду племени? — ткнула она, не глядя, пальцем в Заврю.

—  Кто бы оно ни было, — сказал обиженно папа, — по- моему, не к чему было его наряжать в штаны.

—  А если ему холодно? — сказал дрожащим голосом Ивасик.

—  Ничего, пусть закаляется,— буркнул папа.

—  Пусть развивается! — закончили за него хором дети.

Это было похоже на то, как если бы запершиеся в доме готовились к приходу бандитов: вооружались, устраивали тайники и заграждения, наконец приготовились, открыли дверь — а никто и не собирался нападать. Дети прятали Зав- рю, свистели, чтобы скрыть его свист, врали, чтобы накормить его втайне от взрослых, а мама и папа, оказалось, его уже видели. «Этот ящер из Глебова кружка» — называли они его, ничем не выделяя из других юннатовских питомцев. Глеб даже усомнился в папиной образованности и развитии. Ведь вот он, Глеб, каких только книг не смотрел за это время: и Большую Советскую Энциклопедию, и «Жизнь животных» в шести томах, и «Жизнь человека», и «Палеонтологию», и «Детскую энциклопедию», и энциклопедию «Радость позна­ния» в четырех томах, и многое-многое другое, и ни одного животного, подобного Завре, не обнаружил в десятках про­смотренных книг. Конечно, больше всего походил Завря на кого-нибудыиз древних динозавров: на цератозавра, антроде- муса, стегбцеруса, протоцератопса, тарбозавра, дромицейоми- ма, стегозавра да и на других. Не зря они его и назвали Зав- рей. И в то же время он был отличен от всех них. Он был похож на них, как человек на кенгуру. А папа не видел, не хо­тел или не мог видеть необычности, поразительности Заври! Глеб терялся в догадках, кто же все-таки Завря, а папа счи­тал его обычным, разве что безобразным зверюшкой

Однажды в гости к папе пришел Густав Иванович Густодым — самый умный человек в городе, как называл его папа. Если у вас не складывался кроссворд из-за двух-трех редкост­ных, малоизвестных слов, если вы тщетно искали в словарях нужное слово или правильное произношение, если вы забыли автора и название книги, из которой и помнили-то всего не­сколько фраз, если заходил спор на какую-нибудь научную тему или было непонятно какое-нибудь научное открытие или замысловатая гипотеза — именно он, Густодым Густав Иванович, называл нужное слово, автора и наименование, раз­решал спор, объяснял открытие и трактовал гипотезу. Он знал чуть ли не все о сверхпроводимости, о ресурсах земли и про­гнозе погоды, о кристаллах и земном магнетизме, о цивилиза­циях и световых волнах, о каменном веке и бытовой технике, об автомагистралях и бактериях, о растительном и животном мире. И вот, как бы между прочим, Глеб ввел в столовую, где сидели папа и Густав Иванович, Заврю. При этом Завря с трудом сдерживался, чтобы не бежать, как он привык, взма­хивая ручками, на цыпочках, чуть наклонившись вперед, так что три его горбика были, как три вершины на горном хреб­те — одна ниже другой. Глеб чуть не опоздал со своим пока­зом, потому что на углу стола меж папой и Густавом Ивано­вичем уже стояла шахматная доска и папа протягивал Густо- дыму руки с зажатыми в них пешками — для выбора,

—  Мой ход, — сказал Густав Иванович, вытянувший белую пешку, и оглядел поле шахматного боя.

Легкий посвист Заври привлек папино внимание.

—  Полюбуйся, Густав, на Глебова уродца, — сказал он, указывая на сына и Заврю.

—  Любопытно, любопытно, — промямлил Густав Иванович, однако оглянулся не раньше, чем двинул вперед пешку. Неу­жели какие-то деревянные фигурки были для него интереснее невиданного Заври?

К счастью, папа не торопился сделать свой ход. Конечно, его интересовал не Завря, а любимый сын Глеб, но именно Завря давал возможность папе поговорить о Глебе.

—  Должен тебе сказать, Густав, — молвил папа, притворно водя рукой над фигурами,— натуралист растет! — Он кивнул на Глеба.— Наискользейшая, холодная, как мертвец, живо-

тина, какая-то метровая ящерица, черт возьми,— на этот раз папа кивнул на Заврю,— не вызывает у Глеба ни малейшего отвращения, ничего, кроме любознательности.

Бабушка Нина, проходившая мимо, фыркнула:

— Ничего себе, похвала!

Но Глеб обиделся.

—  Завря теплокровный, — сказал он насупившись. — И скользкий, папа, не больше, чем ты.

Замысловато перебирая пальцами над доской, словно зара­нее примеряя возможные комбинации, Густодым невпопад ска­зал:

—  Молодец, Глеб! — И вопросительно посмотрел на папу: что же тот не делает свой ход?

К счастью, папа не хотел так быстро возвращаться к шах­матной доске.

—  Густав, — сказал он,— обрати внимание на эти три гор­ба и теменной глаз.

—  Ммм, любопытный атавизм, иначе говоря, реверсия, — сказал Густав Иванович, обратив наконец просвещенный свой взгляд на покачивающегося перед ним Заврю. — Реверсия — тебе понятен этот термин, дорогой мой натуралист Глеб? Ата­визм, реверсия — появление у некоторых организмов призна­ков, характерных для их далеких предков. Откуда же вы взяли, молодой человек, сей любопытный экземпляр?

—  Из кружка, — ответил папа.

—  Из камня, — перебил его Глеб.

—  То есть ты хочешь сказать, дорогой мой Глеб, это про­изведение искусства, ваших умелых рук? — сам рассмеялся своей шутке Густодым.

—  Да нет же, — заторопился с ответом Глеб, каждую се­кунду боясь, не открывает ли он слишком много, но в то же время достаточно ли он раскрывает, чтобы многоученый Гус­тав Иванович мог объяснить самому Глебу, с каким таким чудом-юдом они столкнулись. — В море, понимаете, был ка­мень, а в камне яйцо...

—  А в яйце Зверь Горыныч! Остроумно, мой друг, но ска­зок в жизни не бывает.

—  Но я не выдумываю, Густав Иванович. Правда — в море! Правда — камень! Правда — яйцо!

—  Нет-нет, я не смеюсь, я верю, морские черепахи в самом деле откладывают яйца.

—  Но это не черепаха, уж никак не черепаха!

—  Ну, черепахи тоже бывают разные. Черепаху матамата не спутаешь, знаешь ли, с галапагосской, а каймановую с горбатой.

В немом изумлении смотрел Глеб на уважаемого Густодыма: как бы ни отличались друг от друга двести десять видов современных черепах, однако, как было известно даже Глебу, не было среди них ни одной, лишенной панциря. А ведь у Заври панциря не было. Глядя на обескураженного Глеба, Густодым рассмеялся — но вполне ли искренне?

—  Итак, ты твердо знаешь, что это не черепаха, — уже неплохо!

—  Не черепаха, конечно. Но кто же? — простодушно спро­сил Глеб.

—  Молодой человек устраивает мне экзамен. Ну что же. Попытаемся угадать, а заодно проверить и натуралистиче­скую сметку молодого человека. Итак, дитя варана?

—  Ну что вы?! — оживился Глеб. — Хотя бы на хвост по­смотрите! А язык? — Он довольно бесцеремонно разинул Завре рот, так что тот попятился и больно толкнул Глеба хвостом.

—  Впрочем, я подзабыл, — сказал Густав Иванович, погля­дывая то на шахматную доску, то на Заврю. — Геккон? Зублефар?

Глеб задумчиво помотал головой — его несколько удивля­ли безответственные заявления «самого умного в городе че­ловека».

—  Игуана? Агама? — продолжал уже нервно Густав Ива­нович.

—  Густав Иванович, я не устраиваю вам экзамена, мы сами не знаем, — признался Глеб.

Это, видимо, успокоило гостя.

—  Не ломай голову, мой юный друг, — сказал он уже дру­гим, легким и уверенным голосом. — И не провоцируй меня на

поиски ответа там, где ответ ясен с самого начала. Знаешь такие детские задачки: «Что кушал слон, когда пришел на- поле-он?» Или «Пять шагов вперед, шесть шагов назад, как звали отца Марии Алексеевны?» Ясно? А теперь вспомни, что сказал твой отец, когда ты вошел с этим зверушкой в ком­нату?

—  «Уродец»?

—  У-род! Урод — знаешь ли ты, что это такое? Цитирую. На память. По Далю. «Урод — телесно искаженный, безобраз­ный, нелепый». Запомни: ис-ка-женный! По академическому словарю: «Уродливый — имеющий отклонения в своем разви­тии, строении*. От-кло-не-ния! Говоря научным языком, ваше чудище — мутант, особь с внезапно возникшими наследствен­ными изменениями.

—  Однак о же, дорогой Густав, именно мутанты дают но­вые виды на эволюционном древе жизни! — вмешался для поддержания разговора папа.

—  Да, одна удачная мутация на миллион неудачных. Имен­но одна на миллион, а то и на миллиарды мутаций дает удач­ный поворот. Все остальные губительны. Иначе бы мы не боя­лись повышенной радиации, способствующей мутациям. Но я продолжаю свою мысль, друг мой Глеб. Представь, что к тебе привели двухголовую собаку и просят определить, что это за класс, отряд, семейство. Ты говоришь... правильно, маммалиа, то есть млекопитающее, подкласс — териа, то есть звери, от­ряд — стыдно, друг Глеб, не помнить — карнивора, то есть хищные, и, наконец, семейство — канидэ, то есть собачьи, вид — канис, -собака. А тебе возражают: разве собаки двух­головы? Двухголовая собака остается, однако, собакой. Ее уродство не делает ее новым видом. В средние века в Европе над такой собакой был бы произведен суд, и уродку казнили бы сожжением на костре как нарушившую божественные уста­новления. То же сделали бы, друг Глеб, в средние века и с твоим питомцем.

Из соседней комнаты выскочил Ивасик и бросился к бра­ту, отнимая у него Заврю. А Густав Иванович продолжал как ни в чем не бывало:

—  Зато в Китае над вашим уродцем никакого громкого суда даже и устраивать не стали бы, ни в чем бы его не обви­нили, он просто бы тихо исчез,— Густав Иванович сделал жест по шее и вверх,— как оскорбляющий глаз человека, который ценит в мире прежде всего гармонию и прекрасное.

Ивасик, глянув с отвращением на Густодыма, исчез с Заврей в соседней комнате, а Глеб рискнул возразить:

—  Но...— сказал он.— Но, Густав Иванович, когда Мен­дель открыл законы наследственности, исследуя горох, то профессор Нагель как раз исключением и уродством счел дан­ные по гороху. А если бы не счел исключением, законы на­следования признаков открыты были бы на полвека раньше!

Папа гордо выпрямился — он был доволен эрудицией сына. Но Густаву Ивановичу, видимо, наскучил этот разговор, а мо­жет быть, ему просто нечего было сказать. Он только попра­вил Глеба:

—  Не Нэгель, а Нэгели! — И повертев в пальцах фигуру, заметил: — Н-да, шахматы пора бы и новые купить. Твой ход, дражайший!

И папа подчинился, подвинул фигуру. Глеб вошел в ком­нату, где, оскорбленный за друга Заврю, бормотал со слеза­ми на глазах Ивасик:

—  Урод! Сам ты урод густодымный!

—  Ничего,— сказал Глеб. — Я ему показал! — И приба­вил задумчиво: — Может, Густав Иванович слишком много знает, чтобы понять нашего Заврю — кто он и откуда взялся.

К ужину Нина не могла дозваться детей. Они проводили «опыты». Запись вел Вова. Глеб «оформил» его «младшим научным сотрудником» и установил зарплату — двадцать ко­пеек за вечер работы.

Ивасик отсылался в коридор. Глеб задавал условия, Лиля следила за чистотой и объективностью эксперимента.

—  Слушай меня внимательно, Завря! — говорил Глеб. — А ты, Вова, подробно записывай, пора бы уже научиться пи­сать быстрее. Итак, Завря, когда войдет Ивасик, скажи ему, чтобы он пошел на кухню и принес оттуда кружку в красный горошек...

— Стоп! — говорила Лиля.— А если Ивасик сделает не то, откуда мы будем знать, не понял он Заврю или Завря ска­зал ему что-то другое? И к тому же, Глеб, ты слишком гром­ко распоряжаешься — если дверь из столовой в коридор от­крыта, Ивасик тебя прекрасно слышит.

Вова по собственной инициативе сходил и проверил: двери были плотно закрыты, а Ивасик сидел в коридоре и там ничего не было слышно за визгом ребятишек, игравших на лестни­це. Однако Ивасик сообщил:

—  Да я уже знаю. Завря сказал мне, чтобы я принес с кух­ни эмалированную кружку.

—  Ты подслушивал, бррат! — вскричал возмущенный Вова. И бросился в комнату. — Он знает! Он подслушивал.

Ивасик шел следом.

—  Я не подслушивал,— сказал он.— Но ведь Завря свистит. А ты сам рассказывал, Глеб,— помнишь? — как человек свистит на горе, а тот, внизу, все слышит.

Лиля пошла в коридор и проверила слова Ивасика — что говорят голосом, из коридора было не слышно, а свист слы­шался резко.

—  Мне вообще ваш опыт не нравится,— сказал, хмурясь, Ивасик.— Почему вы не верите мне? Почему не верите Завре? Что мы, жулики, что ли?

—  Папа верно говорил, у тебя нет естественнонаучного мышления,— сердился Глеб.— При чем тут жулики? Наука на честное слово не верит! Нужен опыт!

—  Ладно, хватит опытов, у меня идея,— сказала Лиля.

— Да подожди ты со своей идеей! Ивасик, сообщай, что

говорит Завря. А ты, Вова, записывай.

—  Завря спрашивает, почему вы так кричите.

—  Да не выдумывай ты, бррат!

—  Вова, пиши!

—  Пусть Ивасик уйдет на улицу, там уж за машинами даже свиста не услышишь.

—  А вот услышу.

—  Давайте проверим, услышит или нет. Это уже будет на­стоящий опыт!

—  Ти-хо! — скомандовал Глеб, обрывая гам.— Тихо, что вы, в самом деле, все галдите! Объясни, Ивась, как ты научил­ся понимать Заврю.

—  Почем я знаю. Ты же вот тоже научился понимать че­ловечью речь, хотя сначала ничего не понимал.

—  Когда это Глеб ничего не понимал? — сказал укориз­ненно Вова.

—  Когда был младенцем.

—  Ты задаешь сложный вопрос,— сказал важно Глеб.— Мозг растет у младенца и обучается.

Ивасик подумал:

—  Может, у меня тоже еще растет мозг?

—  У тебя растет, а у меня нет? — обиделся Вова.

—  Глеб,— нашелся Ивасик,— а как же мама понимала Во­ву, когда он совсем непонятно говорил?

—  А ты — понятно? — опять обиделся Вова.

—  Да тихо же! Никакого исследования не дадут провести! Конечно, у мамы мозг уже не растет. Но она понимает, потому что мама.

—  А я — друг.

—  Мама-завр,— вставил Вова, который все еще обижался.

—  Вова, я тебя уволю с младшего сотрудника — от одна морока.

—  Ой, как вы надоели мне все,— сказал Вова, но вмешиваться перестал.

—  И потом,— продолжил свою мысль Глеб,— Вова же говорил такие же слова, как все русские, только своими бу вами.

—  Так и Завря,— кивнул Ивасик.

—  Ну-ну! — прикрикнула Лиля.

— Так и Завря,— повторил Ивасик.— Он говорит такие же слова, как и мы,— а откуда ему знать другие слова, правда же? Такие же самые слова только своими буквами...

—  Звуками,— поправил старший брат.

—  Ну, звуками, только у него звуки не звучат, а свистят и щелкают.

—  Все равно звуки, только фрикативные.

Глеб задумался и стал расхаживать по комнате, обдумы­вая что-то. Завря побежал за ним, наклонившись вперед, но при этом заложив ручки за спину, как Глеб. Младшие Гвилизовы расхохотались.

—  Что я хочу сказать? — молвил Глеб.— Мы не с того начинаем. Прежде всего на эксперименте надо проверить, ра­зумей ли вообще Завря.

—  Может, тебя, Глеб, проверить? — обиделся за своего дру­га Ивасик. — Так и знай, мм с Заврей в твоем опыте участво­вать не будем.

—  Не слушай его, Завря, мм сыграем в интересную игру — обратился к самому Завре Глеб. И ни до кого не дошло в пылу споров и мыслей, что Глеб сам обращается к Завре, уве­ренный, что тот его поймет и отзовется и что это и есть самый точный опыт.

Заканчивалась третья четверть, самая ответственная, как говорили педагоги. Но Глеб, Лиля, Ивасик и Вова, вместо того чтобы готовиться к контрольным, заняты были собствен­ным учеником. Впрочем, в этом обучении было непонятно, кто учителя, кто ученики.

Глеб, большой специалист по красивым фразам, не только сказал, но и потребовал, чтобы Вова записал такую фразу:

—  Завря должен писать и читать, если мы хотим, чтобы он стал цивилизованным существом.

—  Ка-аким? — даже заикнулся Вова. — Гвилизованным?

—  Цивилизованным! — поправил Глеб. — Цивилизация — это мировая культура. Ребята, а может, наш Завря создаст гвилизацию — вот будет здорово: новая цивилизация, которая вышла из семейства Гвилизовых! Но для этого все равно надо уметь писать и читать.

Оторвавшись от «журнала научных записей», Вова сказал со вздохом:

—  Кошки вон не пишут, не читают и без всякой гивили- зации поживают — это рифма, да? И без «журнала записей», — прибавил он потише, чтобы Глеб не услышал.

О «журнале записей» Глеб не услышал, зато рассказал про несчастных детей, которые почему-нибудь в первые годы жизни оказались среди одних только животных и животными воспитывались и после не могли ничего говорить и даже хо­дить не могли научиться, вообще ничему человеческому уже не могли научиться, были «животнее» животных.

—  А Маугли? — возразила Лиля. — А Ромул и Рем, кото­рых воспитала волчица, а они потом Рим образовали?

—  Сказки! — сказал презрительно Глеб. — Красивые ле-

генды и ничего больше! Воют себе потом по ночам на луну, вот и все эмоции!

—  Они по своим животным мамам скучают,— сказал дро­жащим голосом Ивасик.

—  Ну да, как наш Вова.

—  Мама не животное, — вскочил возмущенный Вова и бро­сил ручку об пол и закричал: — Я все-все расскажу маме!

Насилу его успокоили.

И вдруг За вря, который сидел неподвижно и светил на них то одним теменным, то двумя лицевыми глазами, за- свистел-защелкал-зашипел, а Ивасик перевел:

—  Он спрашивает, что это такое — животное.

—  Будешь уметь читать — все узнаешь,— строго сказал Завре Глеб, побежал к своему секретеру, вынул книгу и про­чел: — «Лишь благодаря языку стала возможна история чело­вечества. И теперь встают перед моим взором герои Гомера («Ну это такой греческий певец»,— быстренько прибавил от себя Глеб), я слышу жалобы Оссиана («Тоже, наверное, пе­вец»), хотя тень певца и тени героев давно уже исчезли с лица Земли... Все, что думали мудрецы давних времен, что когда-либо измыслил дух человеческий, доносит до меня язык. Благодаря языку мыслящая душа моя связана с душой пер­вого, а может быть, и последнего человека на Земле».

—  Почему — последнего? — испугался Ивасик.

—  Если будет атомная война, — вставил Вова.

—  Но, если человеческий язык будет сильный, войны не будет,— пояснил, уже Вове, Глеб и прибавил: — А ты гово­ришь, кошка! Кошка за войну не отвечает, ей можно быть глу­пой. Запиши, Вова!

—  Я уже поназаписывал на сорок копеек,— проворчал тот.

—  А ты запиши себе на носу.

Честное слово, Завря засмеялся — уж этот-то посвист его все они умели различать.

—  Запиши да запиши, — все-таки проворчал Вова.— Луч­ше бы Заврю как следует учили писать!

А вот это, кстати сказать, было совсем не просто — нау­чить писать Заврю. Начать хотя бы с того, что Завря не мог так держать ручку, как люди,— руки у него для этого были слишком выгнуты локтями наружу, никак не писались у него буквы сверху вниз, как положено в чистописании и вообще в написании.

—  Так пусть он пишет снизу вверх! — сообразил рассудительный Вова.

Дело пошло. Пошло, но не совсем. Завря сливал буквы. В слоге «МА» наружная черточка «М» и первая черточка «А» были у него одной общей черточкой. И поэтому слово «МАМА» писалось у него так, что оно от слияния черточек загибалось вверх и было неразборчиво — узор какой-то, похожий на ино­странное слово NANA, слитое верхушками букв.

Бросились покупать кубики с буквами — уж кубики-то не слепишь, не сольешь, как буквы на бумаге. Долго растолко­вывали Завре, как сложить имя Ивасик из кубиков-букв, складывали и читали ему протяжно, переводя пальцем с кубика на кубик, упрашивали;

— Ну же, Завренька, сложи сам!

Ни в какую.

А отошли, измучившись, вернулись — у Заври человечек из кубиков-букв выстроен. Не сразу разглядели-сообразили, что человечком-то из шести кубиков выстроено имя Ивасик, только справа налево и снизу вверх;

К

ИСА

ВИ

— Ну чего, пусть так и пишет ,— сказал Вова, — справа

Пришлось купить несколько кубиков Рубика.

Завря моментально выкручивал на них фразы. Научился даже пустые квадратики вставлять между словами, вот толь­ко гласными по-прежнему пренебрегал. Ничего, теперь все же разгадывать его ребусы-головоломки стало легче. Но уж что бы он ни писал, где-нибудь, хоть в начале, хоть в конце, хоть посредине, вставлял обязательно: «Завря Гвилизов из Камня, очень умный человек, солнышко». Разумеется, без за­пятых и почти без гласных букв. Да, Завря считал себя их братом и вообще человеком. То, что у него хвост, а у них хвоста нет, что у него три глаза, а у них два, что у него три горба, а у них ни одного, ничуть не разуверяло его в том, что он человек и их брат. Он, между прочим,— знали бы родите­ли! — маму считал не только их, но и своей мамой, папу на­зывал папой, а Нину считал даже больше своей бабушкой, чем их. «Нина»,— называл он ее на своем щелкающем языке, и бабушка его понимала — она неизменно оборачивалась на два его щелканья, обозначавшие «НН».

Вот так вот, «Завря — человек» и все тут. И, очень воз­можно, он был прав. Уж коли он жил и рос с ними, разгова­ривал, хоть и непонятно, но человеческими словами и даже писал почти по-человечески, кем же он и был, как не Зав- рей-человеком!

Итак, Завря писал все понятнее и понятнее, и все быстрее читали его ребята Гвилизовы. Но фразы у него все-таки были очень странные:

«Машина бегает на веревках-ногах — так и муха на по­толке».

«По окнам проходят головы — ноги в подвале».

Ивасик только один и понимал такие фразы и объяснял нетерпеливо:

—  Это Завря видит троллейбус за воротами, а колес из-за ворот не видно, вот он и думает, что троллейбус по прово­дам, как муха по потолку, на двух ногах бежит-катится. А когда мимо окон проходят люди, Завря же только головы ви­дит, а ноги-то, он понимает, где-то внизу, а я ему недавно о подвале рассказывал.

—  Вы понимаете или не понимаете?! — закричала вдруг Лиля.— Он же ничего, кроме дома, не знает! Он же, как в тюрьме, живет, наш Завря! Он же никогда за всю свою жизнь даже во дворе не был!

—  Нно зимой же было холодно, — растерянно возразил Ивасик.

—  Зимой-зимой! Но уже давно не зима! Вы уже и сами не замечаете, что вокруг вас делается!

Все обернулись к окну. Даже Завря. В самом деле, какая там зима — была настоящая весна. Розовым облаком кругли­лись цветущие жердёлы, белыми облаками — цветущие виш­ни. В желтом пуху цветов выглядывали из-за соседнего дома ветви тополей. И первые листочки на тополях, на фруктовых деревьях сами были как золотистые цветы — топорщились, нежились и блестели на солнце.

—  Но что же это будет, если Завря покажется на улице? — беспокойно спросил Ивасик.

—  В зоопарк его заберут, вот что! — решил Вова.

—  Как... в зоопарк? — побледнел Ивасик.

—  Или в мединститут для вскрытия.

—  Как... вскрытия? Не имеют права — он же наш.

—  Имеют!

—  Не выдумывай, Вова! — прикрикнул Глеб. — Но вот о чем следует подумать, так это об инфекциях. Завря у нас до­машний. И любая уличная инфекция может оказаться для него смертельной...

—  Те-те-те-те-те,— передразнила старшего брата Лиля. — Ах-ах, он домашний! А вы? Вы что, тоже домашние? Или, входя к Завре, вы проходите дезинфекцию? Скажите, что про­сто трусите: как бы чего не вышло!

—  А если Завря убежит? — чуть не плача, воскликнул Ивасик.

—  Так что, теперь ему никогда не дышать свежим возду­хом?! Тогда уж сдайте его в настоящую тюрьму. Да вы просто стесняетесь появиться на улице с Заврей: я вижу вас насквозь!

—  Неправда, я не стесняюсь! — крикнул Ивасик.

—  Как хотите, а я с ним рядом по улице не пойду, — заявил Вова.

—  Его не убьют? — продолжал терзаться Ивасик.

—  Скандал, во всяком случае, будет,— молвил Глеб. — Но попытка — не пытка.

Впереди шли Ивасик и Лиля. Между ними Завря. Ивасик судорожно-крепко держал Заврю за ручку. Завря потихоньку подергивал руку, пытаясь ослабить хватку Ивасика. Но Ива­сик еще судорожнее сжимал его пальцы в своей руке. Лиля же почти и не сжимала Заврину руку — она «держала» его при себе разговором. Но то ли Ивасик уж очень крепко сжи­мал его ручку и при этом, может, даже выворачивал ее, то ли впечатлений было уж очень много у Заври, только он, казалось, даже и не слышит Лилю, хотя та говорила очень четко и раздельно и даже задавала вопросы, на которые Завря не отвечал. Он вертел головой, набычивался, распахивая те­менной глаз, потом, наоборот, задирал голову, прижмуривая теменной и посверкивая двумя лицевыми.

Вова шел сзади, делая вид, что он не имеет к этой стран­ной троице никакого отношения. Глеб занял пост сбоку, на­блюдая и записывая, как воспринимают Заврю встречные. А надо сказать, ничего особенного и не было. Никакого скан­дала. И даже никаких особых зевак, а тем более толпы и сенсации.

Кто-то из встречных тихонько засмеялся, а, пройдя, огля­нулся.

Детский голос сказал громко:

—  Мама, мама, а что это?

И мама спокойно, словно каждый день видела такие су­щества, как Завря, объяснила ребенку:

—  Это такой зверушка, из Южной Америки, видишь, он со­всем ручной и слушается своих хозяев. И пальцы в рот, как ты, не берет, чтобы не наглотаться микробов.

«Из Южной Америки, — покачал головой немало озадачен­ный Глеб. — А не хочешь, из прошлого миллионолетия? Из другой эпохи?»

А следующий ребенок даже и спрашивать у своего дедуш­ки не стал.

—  Смотри, дедуля, — сказал ребенок,— какой Горыныч! Вот, дедушка, слушайся меня, а то станешь тоже таким!

Вот и все впечатления от Заври на улице. Правда, на улице тихой, спокойной, да еще в то время, когда все на рабо­те, а проходят по улице только бабушки и дедушки с детьми да еще домохозяйки за продуктами, а это такой народ, кото­рый ничем не удивишь.

Что же это, в самом деле, думал растерянно Глеб, кото­рому и записывать-то было нечего! Папа и мама совсем не уди­вились Завре, потому что считали, будто у их детей, а также в юннатском кружке может быть что угодно. Густав Иванович Густодым тоже не удивился — он столько знал, что уже ни­чему не удивлялся. А теперь оказывалось, что и встречные ничуть не удивляются Завре — они, кажется, тоже считали, что и на улице все может быть — даже трехгорбый ящер в курточке и штанах! Неужели и какой-нибудь путешественник, идущий по джунглям или по Сахаре-Рассахаре, не удивился бы, встретив Заврю в штанишках?

Зато Завря — Завря был ошарашен, потрясен. Особенно ревом упавшего мальчишки. Бабушка уже подняла малыша, ужё отряхивала его локоть и коленки, а ее внук все еще захва­тывал и захватывал раззявленным ртом воздух, все закиды­вал и закидывал голову, все закатывал и закатывал глаза. На минуту вообще показалось, что или он уже раздумал пла­кать, или потерял сознание. И вдруг мальчонка взорвался виз­гом. Визг перешел в низкий, но тоже мощный рев, потом в гудение, всхлипывания и писк. Завря по очереди зажмуривал один глаз за другим, а складки возле ушей шли у него веером. Эти складки как бы опадали в изнеможении, когда мальчишка, оборвав рев, снова набирал воздух для очередного визга. При этом Завря начинал так же закидывать голову и хватать ртом воздух, изредка косясь на очаровавшего его мальчишку, точно ли он повторяет заправку воздухом ревуна. Мальчик вдруг перестал захватывать ртом воздух, выпрямился и сказал обыкновенным удивленным голосом:

— Бабушка, оно меня дразнит!

Но это было неправдой. Завря искренне восхищался и, как только мог, подражал. Правда, визжать и реветь он не мог, потому что у него, как объяснял Глеб, не было голосовых

связок! Мальчишка, наверное, показался восхищенному Завре магом и волшебником. Возможно, по сравнению с этим мальчишкой-ревуном даже любимые Гвилизовы показались ему существами бесталанными и невзрачнымй. Во всяком случае, поспешно уводимый от обиженного мальчишки Ивасиком и Ли­лей, Завря время от времени останавливался, закидывал голо­ву, закатывал все три глаза, разевал свой длинный рот и на­чинал порциями втягивать воздух? Он даже порывался вер­нуться, когда мальчишка решил, видно, возобновить рев. Но блеска исполнения у мальчугана уже не было — так, несколь­ко жалких рулад и выдувание из бубнящего рта слезливых пузырей: бу-бу-бу.

Другое чудо уже привлекло внимание Заври — свето­фор. Честное слово, Завря попробовал тут же устроить све­тофор из своих трех глаз, но только теменной глаз зажегся подобием красного света, два лицевых глаза по-прежнему были неопределенного желто-зеленого блеклого цвета. Только после того, как Завря попробовал сам изобразить светофор, он обратился к Ивасику с щелкающим вопросом: «Что это такое? »

—  Это указатель, куда можно двигаться,— ответила вместо Ивасика Лиля. Сама она все еще не умела говорить по-заври- ному, но уже неплохо понимала его. — Видишь, на этом свето­форе зеленый сигнал, а на этом красный — значит, сюда идти можно, а сюда — нельзя.

Зажегся желтый кружок — Завря снова защелкал.

—  Сейчас переменится, — объяснила Лиля, — в эту сторону будет теперь можно идти, а в эту нельзя.

Теперь уже не Ивасик и Лиля вели Заврю, а Завря тащил их за собой, все время щелкая и шипя:

— А это что? А это что?

Дорожные знаки в просвете улиц и на обочинах совершенно очаровали его.

Дома вечером он вывесил возле своего угла круглый щит с «кирпичом» — мол, сюда нельзя, здесь проезд закрыт. А когда Ивасик, поглядев на этот щит, послушно повернул вспять, Завря выставил круглый зеленый знак — мол, можно,

можно, для тебя всегда зеленый свет! У входа на кухню Завря повесил квадрат с вилкой, ложкой и тюбиком, чтобы никто уж не сомневался, чем занимаются на кухне. Перед кладов­кой — знак тупика. Но больше всего его поразил знак свобод­ного перехода — шагающий зеленый человечек. Он так был занят увиденными на улице дорожными знаками, что начал их рисовать прямо на кухонном столе, на клеенке, выдавливая для этого, как краски художник, еду из своих тюбиков — суп, пюре и кисель. За что и схлопотал от бабушки Нины затрещину.

А скандал все-таки произошел, и тогда, когда сестра и братья совсем перестали опасаться.

— В субботу гуляли они, как обычно. И вдруг — что это та­кое? — ту-у — пу-пу, ту-у — пу-пу! — недалеко, в парке играл духовой оркестр, словно кто-то болыной-больной гудел и взды­хал, а маленький, но не такой уж и маленький, нежно причи­тал. И теплый весенний день, и облака цветущих деревьев, и нежные молодые листочки — все это словно сливалось в один круг и медленно-медленно обращалось и кружилось. И Завря вдруг вырвал свои ручки из рук Ивасика и Лили, вскочил на ограду парка, прыгнул вниз и бросился к музыкантам. И вот тут-то, может, потому, что Завря соскочил в парк откуда-то сверху, как рысь соскакивает с ветки дерева, а может, потому, что бежал он один, без Ивасика и Лили — бежал на цыпоч­ках, наклонившись вперед и вытянув широкий, короткий хвост, — в парке поднялся визг и переполох. Визжала чья-то нервная мамаша, задудели не в лад трубачи из духового ор­кестра. Кричала какая-то девочка:

— Обезьяна! Мама, поймай!

— Милиция! Милиция! — кричал кассир с каруселей.

Слабонервный трубач бросил свой инструмент и кинулся

наутек. Завре только того и нужно было. Короткой своей лапкой схватил он трубу, сунул в рот да как дунет — загу­дел, как слон в джунглях.

Подоспевшие Гвилизовы попытались отнять у него трубу — не тут-то было, он свистел, щелкал, шипел. От волнения даже Ивасик не мог монять, что говорит Завря. А Завря уже снова схватил в большущий свой рот мундштук трубы и снова загу­дел на весь парк, а может быть, и на весь район города. Вокруг ужасались, любопытствовали, восхищались, поража­лись, бежали к эстраде и от нее.

—  Что, что там происходит? — кричали те, что бежали на переполох.

—  Фантомасы!

Вокруг эстрады мальчишки кричали:

—  Давай, гуди громче!

—  Ха-ха-ха!

—  Смотри, он тебе по башке даст!

И вдруг новые звуки прорвались сквозь гудение Заври — двузвучная сирена дежурной милицейской машины и сразу, тут же, заливистые милицейские свистки. Завря бросил трубу, но не потому, что испугался и решил бежать, а потому, что новый инструмент его очаровал еще больше, чем труба. Завря поторопился навстречу милиции. Он свистел и щелкал вполне миролюбиво, но при этом уже дергал свисток из рук мили­ционера. Испуганный милиционер замахнулся на него дубин­кой, и с воплем Глеб, Лиля, Ивасик и Вова бросились кто к милиционеру, кто к Завре. Лиля щелкнула языком, затре­щала, свистнула и снова щелкнула. До этого, как она ни ста­ралась, у нее все не получалось говорить по-завриному, она даже плакала от досады. А тут, с испуга, у нее сразу полу­чилось.

— Перестань! — крикнула она по-завриному Завре.

И тот опомнился наконец, даже заметил переполох вокруг себя и уже не пытался отобрать у милиционера свисток, а взялся ручкой своей за руку Ивасика и что-то щебетал и щел­кал ему.

Народу все прибывало. Новые подбегающие спраши­вали:

—  Что тут такое? Что случилось?

И те, что стояли с краю толпы и сами ничего не видели, охотно объясняли:

—  Хулиганы!

—  Новый дудач!

—  Тигр-людоед сбежал из цирка — сейчас его свяжут!

—  Инкассатора ограбили!

—  Сумасшедшие из психбольницы сбежали!

Милиционер между тем пытался завернуть Завре руки за

спину, но они были для этого слишком короткие.

—  Вы ему так руки сломаете,— предупредил мрачно Вова.

—  Его нельзя трогать,— неуверенно бормотал красный, как рак, Глеб.— Это научное открытие, эксперимент.

—  А, так ты тут главный? — обернулся к нему лейтенант милиции.— Виталий, забирай их всех в отделение, там раз­беремся.

А Лиля поглядывала по сторонам, примериваясь, как бы задать стрекача с Заврей. Но люди теснились со всех сторон, и никакого прохода не было.

В это время в расступившуюся вдруг толпу въехал прямо на велосипеде паренек. Впрочем, это только в первую минуту можно было подумать, что паренек. Просто это был очень ху­денький, очень стройный и очень небольшого роста мужчина. И даже не молодой — его волосы, смолоду, видно, черные, сейчас были уже пегие от частой седины. У него были краси­вые пушистые усы, а глаза ярко-голубые. Но главное не это. Мало ли на свете худеньких, стройных, голубоглазых, уса­тых мужчин. Главным было другое — позади него на велоси­педе восседала в штанишках и курточке черная обезьяна с красивым узким носиком, блестящими глазами, пышными бакенбардами и хохолком на макушке, похожем на малень­кую черную корону.

— Завря! — крикнул маленький мужчина, очень ловко и красиво соскакивая с велосипеда, причем руль велосипеда тот­час перехватила обезьянка и сделала несколько быстрых кру­гов по площадке, оттесняя ряды любопытствующих.

На свое имя Завря оглянулся и замер. Ивасик-то видел, что замер Завря, уставившись на обезьянку, но в публике ска­зали понимающе:

—  Хозяина боится.

Между тем маленький мужчина обратился к милиционеру:

—  Что он тут наделал, мой Завря?

—  Это же Дуров,— сказал кто-то в публике.

—  Что ты такое говоришь — Дуров давно умер,— возра­зили ему.

—  А усы? Из династии Дурова, точно!

—  Это дрессировщик Сергеев, а это его артисты,— вме­шался третий голос.

—  Так что он тут наделал, наш Завря?

—  Что наделал? — смутился милиционер. — Да хулиганил он, ваш артист.

—  Прошу вас подробнее, у нас будет с ним об этом особый разговор.

—  Схватил трубу, гудел,— неуверенно молвил милицио­нер.

—  Как, Завря,— без разрешения? — строго и удивленно спросил Сергеев.

Завря закрутил головой, задвигал сразу чуть не всеми своими складками и засвистел-защелкал.

—  Ему очень понравилась труба, нашему Завре,— объяс­нил милиционеру Сергеев.

Ивасик и Лиля не просто переглянулись — они вытаращи­лись друг на друга, потому что именно это прощелкал-про- свистел Завря.

—  А вы: «Из камня, из камня», — прошептал Вова. — Он из цирковой группы сбежал, да, Глеб?

Глеб молчал.

—  Прошу прощения, что я отпустил нашего Заврю с млад­шими ассистентами,— сказал Сергеев, а Лиля заморгала и за­кусила губу.— Больше это не повторится.

—  Но мы должны составить акт, товарищ дрессировщик.

— Простите, нет времени, срывается репетиция и концерт. Дези, вашу ручку, мадемуазель, и поблагодарим публику за внимание! Оп-ля!

Совещание в семействе Гвилизовых было бурное.

— А почему нет?! Почему нет?! — кричала возбужден­ная Лиля. — Почему Завре не участвовать в цирковой про­грамме?

—  Завря еще маленький,— отбивался Ивасик.

—  А деньги платить будут? — деловито интересовался Вова.

—  Конечно, будут! И еще какие!

—  Я знаю! — крикнул Лиле Ивасик. — Ты давно только и мечтаешь стать выступательницей! Хочешь быть фокусницей? Вот и выступай! А Завря тут при чем?

Это было правдой. Лиля, наверное, всегда хотела быть фокусницей, вообще циркачкой. Только не знала об этом, пока родители не повели их в цирк и она не увидела фокусника. А уж фокусничала-то, как говорит бабушка Нина, с пеленок. Лиле нравилась всякая выдумка, всякие переполох и смех, всякие удивление и неожиданности. Она хотела делать сама эти неожиданности, загадки и разгадки. Глебовы загадки при­роды казались ей скучными так же, как его будущие разгад­ки. Если бы вдруг с неба прилетели инопланетяне, это бы ей, конечно, понравилось, но еще больше бы понравилось, если бы она сама как-нибудь сумела взлететь в небо, в самый кос­мос и вернуться оттуда, будто инопланетянка.

Ду-ю-ду.

Я из пушки в небо уйду.

Вместе с Глебом ходила Лиля смотреть кинофильм «Вос­поминание о будущем». Глеб сидел как вкопанный и что-то записывал. Лиле же было даже скучно: что это за иноплане­тяне, которые не могли как следует заявить о себе — столько веков, и одна путаница! Когда же папа, прочитав газету, сказал, что все эти чудеса, показанные в кинофильме, просто подделаны под инопланетные, Лиля пришла в восторг. Неко­торое время, засыпая, она все думала, как бы еще что-нибудь подделать, да так, чтобы уже окончательно запутать скучных ученых. Потом увидела новую цирковую программу: под ку­полом цирка летали, все в блестках и серебряной чешуе, воз­душные гимнасты — и опять «заболела» цирком, воображала себя воздушной гимнасткой и, очень размечтавшись, даже воз­душной балериной. А что? Превратилось же спортивное пар­ное катание в танцы на льду! И даже в воде теперь танцуют — как это называется? И когда они нашли прошлым летом ка­мень, который становился то легким, то тяжелым, прежде всего Лиля подумала, конечно, о цирке: как с помощью такого камня можно устроить невероятное представление. Потом вдруг появился Завря — это уж был фокус так фокус! И вообще Зав- ря все больше нравился Лиле — такой смешной, такой пре­красно-безобразный, такой веселый и неутомимый, ну прямо будто он был родным сыном Лили. Или, вернее, так, словно он был сыном Ивасика и ее, только Ивасик был мамой, а она папой, а еще лучше не папой, а бабушкой Ниной. Потому что папа был немного скучным, хотя об этом своем наблюдении и впечатлении Лиля не говорила никому, даже братьям — так, знала про себя, и всё. И побаивалась, как бы не стать с годами похожей на папу. Лучше бы папа и мама были ее детьми, она бы уж сумела их немного растормошить и научить любить жизнь и всякие неожиданности. Так вот частенько размышля­ла Лиля, глядя с удовольствием и удовлетворением на Заврю и мечтая, как будут они с Заврей выступать в цирке. Для этого и язык Заврин учила, раз уж у него нет голосовых свя­зок и он не может разговаривать по-лилиному. Но так даже лучше, опять думала она, никто и не догадается, что Завря разговаривает — так, шипит что-то, свистит и щелкает, а между тем она и Завря во время цирковых фокусов будут все под­сказывать друг другу. Но это казалось так далеко, когда-ни-

будь в будущем. И вот вдруг на них с Заврей обращает вни­мание сам Сергеев, знаменитый и прославленный, и сам пред­лагает им с Заврей выступать в цирке! Но все это может лоп­нуть из-за трусливого, как какая-нибудь мамаша, Ивасика! Правда, за Лилю Вова. А за кого, интересно, Глеб? Угораз­дило же Лилю родиться после него, а не вперед, теперь он старший — и всего-то на год, а вот командует, и приходится подчиняться. Да, в очень большой степени дело зависело от Гле­ба. Ивасик, наверное, тоже понимал это, потому что восклик­нул:

—  Глеб, скажи им!

И Глеб сказал:

—  Цирк нежелателен — это может нарушить чистоту экс­перимента.

—  Эксперимент! — с осуждением воскликнула Лиля.

—  А ты лучше? — крикнул Ивасик.— Какие вы все-таки все: эксперимент, цирк! А на Заврю вам наплевать!

—  Как это наплевать! Как это наплевать! — разом выпа­лили трое других, но дальше их голоса разделились.

—  Ты думаешь, Ивасик, Завря так и просидит возле тебя всю жизнь? — размахивала руками Лиля. — Ты думаешь, это очень интересно сидеть возле тебя всю жизнь? А там ему бы аплодировали тысячи людей, он бы стал знаменитым!

—  Ты хочешь быть знаменитая,— был непримирим Ива­сик.

—  Ты думаешь, бррат, это очень честно — не только самим сидеть на шее у родителей, но еще и Заврю им содержать? — бубнил Вова.

—  Ты-то сам, Вова, будешь в публике, а он — прыгай? Эгоисты! — отбивался Ивасик.

—  Когда я говорю о чистоте эксперимента,— солидно ска­зал Глеб,— я думаю прежде всего о Завре.

—  О себе и науке! — вставил Ивасик.

—  Прежде всего о Завре, — настойчиво повторил Глеб. — Аплодисменты, фокусы и кувыркания — дальше этого твои мечты не идут, Лиля? Это что, женская ограниченность? Между тем за нашим Заврей...— он сделал значительную пау-

зу,— тайна. Может быть, мирового значения! Когда Завря вы­лупился из камня, я думал, он чудом сохранившийся, закон­сервированный в окаменевшем яйце потомок древнего ящера. И хотя ни в одной — я повторяю: ни в одной! — книге, ни в одном палеонтологическом справочнике такого динозавра, таких рептилий, как наш Завря, я не нашел, хотя бы прибли­зительно таких, я все же думал, что вполне могло быть боль­ше форм динозавров, чем обнаружено их отпечатков, костей и скелетов. Прошлое, думал я, еще не до конца открыто! Да так оно и есть! Но все оказалось гораздо сложнее и зага­дочнее. Когда я узнал, что Завря разумен, понимает члено­раздельную речь, способен обучаться письму ^ тут я задумал­ся по-настоящему. Ведь разумных ящеров на Земле не было!

—  А может, были? Мы только не знаем?

—  Если были бы разумные ящеры, была бы и культура. А от культуры остается побольше, чем следы и кости. Ума без культуры не бывает.

—  А дельфины?

—  Нет, если ум довольствуется тем, что есть, и только приспосабливается, а не познает и творит, это не разум.

—  Так кто же Завря?

—  Не знаю.

—  Пусть он будет человек, — сказал примирительно Ивасик.

—  Людей и так хватает, а вот Завря один-единственный, уникальный.

—- Очень ему это нужно!

— Ну, до чего ограниченные! Ничего им не надо. А вот Завря вырастет и спросит вас!

Пусть Завря единственный-разъединственный, — вмеша­лась в разговор Лиля.— Но прежде всего он жи-вой. Если он не будет жить полнокровной жизнью, что же, будет он разви­ваться, скажи, Глеб? Он будет, как музейный экспонат. Что вы все — о науке, о человечестве? А Завре — жить.

—  Конечно, он должен зарабатывать, — вроде как согласился Вова.

—  Ты-то зарабатываешь?

—  Я ребенок.

—  И он ребенок!

—  Дело не в заработке!

—  Глеб, — сказала проникновенно Лиля,— если ты бу­дешь держать Заврю взаперти, ты же ни-че-го не узнаешь.

И держали взаперти, и не держали взаперти — все рав­но никто ничего о Завре не знает. Уж на что Густав Ива­нович...

—  Но Сергеев — не Густав Иванович и не наш папа. Сер­геев — он же все о зверях должен знать. Даже эту, как ее, зоопсихологию. Когда он увидит, какой он, наш Завря, уж он и в Академию наук, и куда угодно обратится. Он же спе­циалист по зверям.

—  Завря не зверь.

—  Ну все равно.

—  А как ему, все рассказать, что ли, Сергееву?

—  Не поверит!

Нет, сначала сделать представление, а потом объяснить!

—  Уже всё решили? — подал голос Ивасик.— А вот мы с Заврей еще Не решили!

—  А ты спрашивал? А ты спрашивал у Заври?

—  Спрашивал!

—  Ничего ты не спрашивал — мы бы видели. Спрашивай, чтобы мы слышали!

—  Пожалуйста! Завря, слушай меня внимательно!

Впрочем, Завря и до этого слушал внимательно. Никто на

него не смотрел во время спора. Но он то смотрел во все гла­за, во все свои три глаза, складки на нем двигались, как на лошади, которую донимают слепни.

—  Завря! — продолжал Ивасик. — Ты хочешь рядом во вся­кими зверями лазить по ступенькам, прыгать через огонь, бегать в трусиках по кругу, не спать по вечерам, слушаться дрессировщиков и смешить всякого, кто заплатит рубль?

Ивасику казалось, что он нарисовал ужасную картину. Но Завря зашипел и щелкнул, и даже Вова понял, что он ска­зал «хочу».

— Ну, ваше дело, — сказал Ивасик. — Делайте что хоти­те! Я умываю руки.

Но это только так говорилось: «умываю руки». В действи­тельности, наоборот, Ивасик так расстроился, что не только умываться, даже зубы на ночь чистить не стал. И плакал в темноте. Завря, который, похоже, видел и в темноте, ничего понять не мог. До сих пор он наблюдал только того, плачу­щего на улице мальчика, но так и не понял, что тот делает и почему. Потому что Завря не плакал и плакать не умел. По­тому что Глеб, Лиля, Ивасик и Вова тоже никогда не пла­кали при нем. А теперь непонятным образом вел себя в по­стели его любимый, ненаглядный Ивасик. Ивасик старался плакать неслышно, но сморкаться-то все равно приходилось. И по тому, как тихо лежали в темноте остальные, похоже было, что никто из них тоже не спит.

Наутро Ивасик был такой распухший и красноглазый, что мама сочла его больным и не пустила в школу. Все остальные мрачно молчали. Так и ушли в школу. А когда вернулись из школы, Завря рассвистелся, расщелкался. Ивасик прятал глаза.

—  Ну что ж, переведи,— сказал ему Глеб.

— А что тут переводить? — сказала Лиля.— Все и без перевода ясно. Завря не хочет огорчать мамочку-Ивасика и в цирке выступать не будет.

— Эх, ты, бррат! — сказал Ивасику Вова.

По Ивасик не раскаялся.

Напрасно Завря выделывал всякие смешные штуки — в до­ме было необычайно тихо. Каждый вроде бы занимался своим делом. Подошло время обычных прогулок, но все будто забы­ли об этом. Лиля собралась и ушла куда-то. Вова отправился в магазин за продуктами. Глеб, наверное, и в самом деле увлекся научной книгой. Ивасик страдал вместе с Заврей и больше, чем Завря, но идти гулять с Заврей без братьев и сестры боялся.

Наступил следующий день. Мама опять оставила Ивасика дома, потому что, хотя у него и была нормальная температу­ра, но он был, как сказала мама, что-то не в своей тарелке.

Ивасик пытался мужественно преодолеть тоску и растерянность, взялся играть с Заврей, но не зря у Заври были три глаза, а возможно, и три мозга — он тоже понимал, что Ива­сик «не в своей тарелке». Игры не получилось. Все равно Ива­сик решил держаться и ничего не бояться и все делать так, словно на него не обиделись сестра и братья: не для себя же он старался, а для Заври! Не хотят все вместе гулять — пусть, он сам с Заврей пойдет.

Ивасик проверил, все ли на Завре чистое. Повторил раз­дельно несколько раз, что Завря на улице должен вести себя хорошо и во всем -слушаться Ивасика. Завря щелкал и шипел, что означало: «Хорошо». Наконец вышли. И тут Завря так обрадовался, что наклонился вперед и ринулся своими боль­шими шагами, на цыпочках, бегом по улице, а потом по буль­вару. Ивасик едва поспевал за ним, однако делал вид, что это не погоня, а просто спортивная разминка. Но он уже за­дыхался, а Завря темпа не сбавлял.

Ивасик остановился и крикнул:

—  Я ухожу! Дальше побежишь один!

Но Завря разошелся — считал, что Ивасик просто шутит. Он ухватил своей мощной ручкой Ивасика и потащил за собой.

—  Смотрите, смотрите! — закричала девчонка. — Ящерица мальчика за руку тащит.

— Милиция! Милиция! — закричала ее мама.

Только тут Завря остановился — он, конечно, вспомнил историю в парке; наверное, даже и он тогда немного испугался.

Теперь уже Ивасик, взяв Заврю за ручку, быстро провел его на другую улицу и чуть что напоминал ему: «Смотри, Завря, милицию вызовут!», хотя понимал, что так не воспиты­вают — нельзя пугать детей всякими бармалеями и фоками, тем более врачами и милицией.

Между тем и на той улице, куда свернули Ивасик и Зав­ря, все обращали на них внимание. Почему-то, когда они гу­ляли втроем, этого не было. А тут — кто во что горазд. Один кричал:

—  Смотрите, крокодил Гена!

Другой прибавлял:

—  Крокодил Гена с Тотошей!

Какой-то капризный ребенок гнусавил на всю улицу:

—  Я хочу такую лошадку! Такую лошадку хочу! Хо-чу, хо-чу! — и тыкал пальцем в Заврю и уже начинал подвывать от капризности. И бабушка капризного ребенка, вместо того чтобы утихомирить своего дитятю, ругалась:

—  Ходят тут всякие! Уже по улице спокойно пройти нельзя!

Хотя ни Завря, ни Ивасик ни ее, ни ее внука не трогали.

Мальчишки и девчонки постарше Ивасика шли за ними сле­дом и тоже приставали:

—  Мальчик, что он у тебя ест?

—  Как ты его дрессируешь, пацан?

—  Он все ест, — отвечал вежливый Ивасик, — даже косме­тические и сапожные кремы.

—  Ха-ха-ха! Вот это да! А людей он не ест? — смеялись подростки, считая, что Ивасик шутит.

—  Боюсь! Боюсь! — визжала маленькая девочка, но при этом не трогалась с места — верно, ей нравилось бояться.— Я боюсь! Он меня укусит.

—  Почему без намордника? — наступал на Ивасика ее отец. — Не имеешь права без намордника выводить!

А за поворотом какой-то старик хекнул на всю улицу:

—  Хе, посмотрите лохнесское чудище!

Ивасик не был таким многознающим, как Глеб, но даже он знал, что лохнесское чудовище — водяное, а старику хоть бы что — лохнесское, и все тут.

Из тех мальчишек, которых всегда опасался Ивасик, кто- то вопил:

—  Да я знаю! Знаю! Пускай он не морочит голову! Это никакое не чудище, это переодетый! — и порывался дернуть Заврю не только за одежду, но и за кожу.

А Ивасик ведь не знал, как поведет себя Завря, если его ущипнуть — может, и не почувствует, а может, как даст ла­пой или хвостом.

—  Не трогай! — кричал Ивасик жалким, тоненьким голо­сом.

И кто-то из взрослых поддерживал:

—  Не лезь к нему, мальчик, он же к тебе не лезет. Впервые, не как-нибудь там вообще, а поражаясь и удив­ляясь, думал Иваснк о том, какие же разные на свете люди и дети.

Были люди добрые и добрые дети. Они смеялись добро. И спрашивали, нельзя ли погладить Заврю. И предлагали Ивасику для Заври конфеты, орехи и булочки. И как его звать, спрашивали. А главное, добрые понимали, какой он ми­лый, их безобразный Завря.

—  Какой хорошенький! — говорили они.

Были люди подозрительные и недоброжелательные. Они могли говорить то же самое, что добрые люди, но совсем дру­гим тоном:

—  Это робот! — говорили они так, словно Ивасика нужно было тут же арестовать за обман, а Заврю разломать. А ведь когда не раздраженные, а добрые предполагали, что Завря ро­бот, в их голосе было восхищение.

—  Ходят, дурачат добрых людей! — говорили недобрые. — Лучше бы шли вкалывать!

Хотя Ивасик был еще маленький и работать его никто бы не пустил.

—  А у тебя, мальчик,— спрашивали такие люди,— есть разрешение водить по улицам животное? Оно у тебя зареги­стрировано в милиции?

—  Может, оно вообще заразное!

—  Скоро уже гадюк по улицам пускать будут!

—  Мало, что собаки и кошки везде гадят, голубей и ворон везде поразвели, так теперь вообще каких-то гадов в штанах водят!

—  А потом удивляются, почему всякие болезни к людям пристают!

—  Тараканов расплодили!

—  Моль все пожрала!

—  А москиты!

Хотя как раз там, где бывал Завря, никогда не было ни москитов, ни комаров, ни тараканов — это заметили в доме, и прежде всех, конечно, бабушка Нина. И на улице, когда они гуляли, никогда возле них не было ни комаров, ни москитов. Если они подходили под фонарь, вокруг уже не кружились стаи мошек. Даже мух не было там, где находился Завря. Даже пчел и ос. И Завря ничем не болел. Возможно, его и мик­робы не трогали. Но что скажешь на улице крикливому чело­веку, да если еще он старше тебя! От крикливых людей Ивасику становилось как-то тревожно, нехорошо. Не в крике, конечно, дело. Пока кричат, еще можно терпеть, а если начнут такие вот недобрые действовать? Раз они такие, ни во что хорошее не верящие, они же и жестокие могут оказаться. И не успел он об этом подумать, как — бац! бац! — по нему и по Завре ударили твердые комки земли. Завря даже не понял ничего, да и кожа у него, по всей видимости, была толстая и прочная — он только заоглядывался, задвигал складками, зашипел-защелкал: «Что? Что такое?»

Бац! бац! — еще по одному комку земли попало в них. И тут же кто-то из мальчишек вступился за них с Заврей.

— Не трогай! Не трогай их, чего тебе надо? — наступали заступники на хулиганов.

А потом случилось — Ивасик сначала даже не понял что. Это Лиля откуда-то сбоку налетела, как вихрь, на обидчиков. Она не стала убеждать: трогай — не трогай, хорошо — нехо­рошо. Она сразу начала дергать, толкать, тормошить и коло­шматить обидчиков. И сразу Ивасику стало легко и спокойно: за Лилей они с Заврей были как за каменной стеной. Вова стоял настороже. Если кто-нибудь из драчунов заходил к Лиле со спины, Вова спокойно дергал его за рубашку и придерживал, чтобы тот не мешал Лиле устанавливать справедливость.

—  Хватит! Еще хуже сделаете! Бежим! — скомандовал Глеб.

И они убежали.

На ступеньках дома они быстренько привели себя в порядок. В дом вошли, как после обычной прогулки. Но в комна­те, конечно же, началось обсуждение происшедшего.

—  Видали, как я им дала! — гордо говорила Лиля.

Однако Глеб ее не поддерживал:

—  Мы не должны были лезть в драку! Мы не должны были привлекать к Завре и к себе внимания.

—  Попробуй не привлекать! — сказала Лиля.— Это же не кошка! И что же, смотреть, как хулиганы издеваются? Надо же их воспитывать!

—  Блестящее воспитание! — сказал с иронией Глеб.

—  Заврю и бррата могли побить,— вставил свое веское слово Вова.

Ивасик молчал.

Спор продолжался, правильно или неправильно поступила Лиля, с ходу налетев на хулиганов. Ивасик долго молчал, а потом сказал:

—  Надо идти к дяде Сергееву. Пусть лучше Завря будет в цирке, чем каждый пристает.

Так вот получилось, что Ивасик сам согласился. Но ни­кто не крикнул «ура». Теперь, когда ничто им не мешало пойти в цирк и поговорить с Сергеевым, каждый сомневался. Ну, даже не сомневался, но как-то грустно было — ведь это зна­чило начать новую жизнь, а им и так неплохо было, никто не вмешивался в их дела с Заврей, он был только их и больше ничей. Даже Лиля сказала:

—  Может, подождать?

—  Нет уж,— со вздохом, но непреклонно сказал Ивасик.— Я не хочу, чтобы каждый хулиган или какая-нибудь сумасшед­шая тетка могли оскорблять Заврю. А то и хуже!

—  М-может, просто попросим у родителей денег и посмот­рим для начала цирк? — даже Вова сомневался.

—  Заврю, по-твоему, пропустят без билета? — покачал головой Глеб.— Нет уж, надо решать окончательно: либо мы идем к Сергееву, либо не идем.

—  Нуу, подождем несколько дней,— попросила Лиля, ко­торая до этого была всех решительнее и вообще ничего не боялась, а теперь вроде испугалась — да ведь и в самом деле, именно ей, если Сергеев их возьмет, предстояло работать с Заврей на арене цирка. Когда исполнение мечты близко, всегда хочется немного помедлить.

—  Ну что ж, можно и подождать,— согласился Глеб, на которого все смотрели.

Но именно Ивасик опять со вздохом и тихо, но уверенно возразил:

—  И нечего ждать. Завтра же и пойдем. Сразу и посмот­рим, и договоримся.

Завря участия в споре не принимал, но живо оглядывал всех, и складки его быстро-быстро шевелились.

В цирке Завря притих. Он то отвлекался на звуки настраи­ваемого оркестра, но даже не порывался туда, потому что тут же переключался на детишек, которых было в цирке сотни — в шортиках и в юбочках, в бантиках и в очках, в платьицах и брючках, с сумочками и с шариками, с булочками и с моро­женым, тихих и шумных, веселых и капризных. Завря и вслу­шивался, и вглядывался, и даже внюхивался. В цирке и в самом деле пахло необычно: духами, опилками, зверями, кожей, железом, резиной.

Но вот вспыхнул новый цветной свет, оркестр заиграл громко и слаженно, и на арену двинулись циркачи и циркач­ки — в блестящих одеждах, улыбающиеся. Каждый привет­ствовал зрителей, как умел,— одни кувыркались, другие строи­ли пирамиды, которые тут же распадались, третьи посылали воздушные поцелуи.

Началось и само представление. Завря то сидел совсем тихо, то начинал свистеть и щелкать так быстро, что даже Ивасик не понимал его. Ах, представление было замечатель­ное! Но с ближних рядов смотрели больше на Заврю, чем на арену цирка. Смотрели пока молча. Только перешептывались.

Но вот стали готовиться к выступлению дрессировщик и звери. Подвезли к проходу решетки и быстро скрепили их между собой, так что получился железный коридор. И железными решетками огородили арену. По арене ходил Сергеев, пробуя прочность ограды. Между тем в железный коридор впускали зверей, разгораживая их друг от друга. Завря не знал, куда и смотреть. На что, на кого именно смотрел Завря, можно было угадать по его движениям. Медведь в клетке потя­гивался и, выгибаясь, перебирая лапами по решетке, как физ­культурник по шведской стенке, тянулся все выше. И Завря тоже перебирал ручками по воздуху и выгибался на своем стуле. Львица, набок высовывая язык и прихватив стенку клет­ки большою мягкой лапой, лизала железо. И Завря, тем же мягким движением как-то сбоку обхватив Ивасика, принялся сосать железную пуговицу на его курточке. Кто-то из детей тыкал в него пальцем:

—  Смотрите! Смотрите! Он тоже лев?

А взрослые солидно говорили:

—  Он развлекает публику, пока готовят арену.

Но Завря уж слишком отвлекал. Началась программа Сер­геева, а зрители всё больше смотрели не на арену, а на Зав- рю. И звери на арене тоже были рассеянны — они тоже смот­рели на Заврю, и Сергееву по нескольку раз приходилось по­вторять приказание. А главное, в публике всё громче разгова­ривали, указывая на Заврю:

— Это из группы Сергеева. Он сейчас выйдет. Это нарочно так сделано. Эти, что с ним, тоже из группы Сергеева. Да вы что — клоун! Это тоже дрессированное животное. Сейчас бу­дет его номер? Видели афишу: «Новый аттракцион дрессиров­щика Сергеева». Вот этот и есть новый аттракцион!

Слышал ли эти разговоры Завря, неизвестно. Он сидел, вцепившись ручками в спинку кресла, стоявшего перед ним. На всякий случай Ивасик и Лиля придерживали Заврю — он ведь был такой эмоциональный, в любую минуту, казалось им, мог сорваться с места.

Но нет. Завря так и просидел, уставившись на арену, только весь передергивался и шевелил складками — наверное, мысленно повторял движения артистов.

Программа закончилась. Глеб, Ивасик, Лиля, Вова и Зав­ря продолжали сидеть — они ведь ждали Сергеева, который обещал подойти после представления. Почти все проходившие мимо задерживались возле них и спрашивали: 

—  Это у вас кто? Как он называется?

Глебу нравились эти вопросы. Если сейчас задают их дети и не знающие зоологии взрослые, то рано или поздно задастся таким же вопросом какой-нибудь ученый!

В зале было уже полутемно, когда появился Сергеев.

—  Простите, что заставил вас ждать. Нужно было распоря­диться относительно моих артистов. Как вам понравилась программа? Как она понравилась Завре? Что же, пройдем в служебные помещения? А там, смотришь, попробуем и репе­тировать. Прикинем, что можно сделать.

С Заврей что оказалось трудно? — он хотел представлять всё и всех.

Он хотел, как пудели, прыгать сквозь горящие обручи, крутиться в вальсе по арене. Он хотел, как лошади, так идти на задних ногах, чтобы едва-едва не падать передними. Он хотел закручиваться и раскручиваться на канате. Он хотел расхаживать по проволоке, удерживая равновесие взмахами огромного веера. Ему хотелось, чтобы именно через него пры­гали тяжелые львы, едва не задевая его животом. Ему нра­вилось не просто скакать на яках, но прыгать при этом с одного кончика острого рога на другой. Сколько раз замирали ребята от страха за него, а ему хоть бы что. Их Завря оказывался на редкость ловким циркачом. Даже очередные номера норо­вил объявлять Завря и убирать арену вместе со вспомогатель­ными рабочими.

Сергеев долго присматривался к нему. Нет, животные его не боялись, и он не боялся их. Можно было бы его взять в группу дрессированных животных, но так забавно было смот­реть, когда Завря нарочно раскачивался на проволоке и падал, но тут же хватался за нее и уморительно взбирался обратно.

— Быть вашему Завре клоуном-комиком,— сказал наконец Сергеев и, видя удивленные и даже разочарованные лица ре-

бят, пояснил: — Комик — это универсал. Он должен уметь ра­ботать на любом снаряде виртуозно, он должен уметь букваль­но все.

И начал снова приглядываться к тому, что и как делает Завря.

А потом принялся отрабатывать программу.

Это было невероятно — всю программу подгоняли под Зав- рю. Побаивались только недисциплинированности Заври, пом­ня, как он ворвался в оркестр, потрясенный звуком трубы.

—  Неукротимый, я скажу вам, нрав у вашего питомца,— говорил в таких случаях Сергеев.

Ивасик страдал, как страдают родители, о детях которых говорят, что они избалованы и невоспитаны.

—  А вдруг, наоборот, сробеет перед публикой? — сомне­вались циркачи.

—  В том-то и дело, что он непредсказуем,— отзывались другие.

—  Глеб, они говорят, Завря непредсказуем,— что это та­кое? — тихо спрашивал Ивасик.

—  А ихние звери предсказуемы? — отвечал вместо Глеба обиженный Вова.

—  Звери предсказуемы,— объяснял Глеб.— Потому что их программа построена на выработке рефлексов. Но чем выше развит мозг, тем сложнее поведение и труднее точное пред­сказание.

—  Если бы их животные были бы уж так точно предска­зуемы, для них, наверно, не делали бы таких оград,— ворчал Вова.— А циркачи! Почему они так уж в своих циркачах уве­рены? Они что, тоже на рефлексах, как звери, что ли?

—  У артистов цирка,— отвечал Глеб,— дисциплина и кол- ле-кти-визм. Нужно быть сумасшедшим, безумным, чтобы на­рушить программу.

—  Тебя что-то не поймешь,— проворчал Вова,— то, чтобы нарушить программу, надо быть сильно развитым, то, наобо­рот, сумасшедшим.

—  Я читал в какой-то книжке у Глеба,— вдруг вмешался Ивасик, который обычно в «научных» спорах участия не

принимал,— что если, как ее, теорема, что ли, нет, теория не очень сумасшедшая, то, может, и неправильная.

— Не сумасшедшая, а безумная,— поправил Глеб.— Это о физике. А цирк — не сумасшедший дом и не Академия наук.

Но Сергеев, хоть и говорил о неукротимом нраве Заври, до­верял ему, кажется, больше, чем они, приемные родители. Он доверил Завре даже группу змей, с которыми вообще ра­ботал только сам, без ассистентов. И голубей доверил.

Дело в том, что животные прекрасно слушались Заврю, хотя он и говорил с ними не на языке дрессировщика, а своим шипением, щелканьем и свистом. Сергеев наблюдал с удивле­нием, и это очень обнадеживало Глеба, который согласно кивал, когда Сергеев строил планы, как бы и куда повезти Заврю на серьезное обследование, потому что Сергеев призна­вал, что даже для него, серьезно изучавшего зоопсихологию, или попросту говоря, психологию животных, Завря удивителен и необъясним.

Очень нервничали они все перед премьерой. Кроме Заври. Ивасика и Лилю взяли ассистентами Сергеева. Но ведь они еще ничего не умели — даже Лиля. А когда на сцене были хищники, их вообще отгоняли в проход. Собственно, они были ассистентами не Сергеева, а Заври — они нужны были на край­ний случай. Но ведь и непонятно было, когда уже нужно вме­шиваться. Завря часто придумывал во время репетиции что- нибудь новое, и Лиля с Ивасиком были как на иголках: нарушение это программы или нет? Глеб, который считал себя, хоть и сидел в зале, главным объяснителем да и руководи­телем, громким шепотом вразумлял их:

— Это не нарушение — это импровизация!

И вот наступил день премьеры. Афиши были вывешены за неделю, и на них был изображен Завря рядом с Сергеевым и дрессированными животными. У афиш останавливались,

спорили, что это за зверь — Завря. Даже в часы пик в транс­порте говорили о новой цирковой программе — что знаме­нитый Сергеев придумал что-то особенное, невероятное. Уже за три дня до премьеры билетов в кассах не оставалось. Было написано: «АНШЛАГ».

За пятнадцать минут до начала представления Дирк был полон. Все спешили занять места. Все боялись пропустить момент появления необыкновенного артиста. Наконец вспых­нули прожекторы, направленные на проход от кулис к арене и на саму сцену. Заиграл оркестр, и вдруг сквозь музыку по­слышался свист. Глеб, сидевший с Вовой в публике, весь подо­брался, но нет, кажется, ничего: свист не вносил разлад в музыку, он как-то ловко в нее вплетался.

Начался парад — всё, как обычно, только рядом с артис­тами, обгоняя их, а иногда вскакивая на парапет, бежал Зав­ря, изображая всех и каждого: гимнасток, идущих упругим шагом, гимнастов, кувыркающихся на ходу, даже слона, дви­жущегося вперевалочку. Зал хохотал и аплодировал, и сквозь этот смех слышался пронзительный свист-смех самого Заври. Кто-то из мальчишек в зале свистнул в ответ. Завря откликнул­ся точно таким свистом. И покатились вперемешку аплодис­менты, смех, свист. Вдобавок Завря то и дело соскакивал с парапета, подбегал к особенно понравившимся ему свистунам и обнимал их — особенно горячо тех, кто в испуге от этих объятий визжал. Так что, когда к аплодисментам, смеху и свисту прибавился визг, это уже было настоящее столпотво­рение. Ребята Гвилизовы были как на иголках: не пора ли вмешиваться? Но вот артисты, заканчивая парад, двинулись за кулисы, и Завря бросился за ними.

Да, никогда не думали Ивасик, Лиля и Глеб, что будут так волноваться за своего воспитанника. Но Сергеев, хотя тоже был настороже, считал, что все идет как надо.

На квадратном турнике вертелись и перескакивали гим­насты. Едва они заканчивали, к турнику бросался Завря и кру­тился на своих коротких ручках и, крутанувшись, вспрыги­вал на перекладину и бежал по ней, и будто бы сваливался, и даже хвостом пытался цепляться, хотя хвост его совсем не

был приспособлен для этого, а потом все же взбирался на тур­ник и снова бежал поверху.

—  Смотри, смотри, папа,— кричал малыш,— он на хвосте по турнику бегает!

А Ивасик вздыхал тяжело:

—  А меня уже в голове все вертится и мелькает.

—  А ты говорил, дома его держать,— торопливо, чтобы не очень отвлекаться, шептала ему в ответ Лиля.— Он же, как в тюрьме, был дома. Видишь, сколько ему движения тре­буется!

Четыре гимнаста держали на плечах шесты, а две гим­настки прыгали с одного шеста на другой. И Завря тоже прыгал. И на ходулях бегал вслед за артистами и даже сва­лился с ходулей, но так ловко, что и Лиля с Ивасиком не поняли, нечаянно или нарочно.

Эквилибристы выехали на арену, оседлав свои велосипеды, как вздыбившихся коней, на одних задних колесах и при этом не держась за руль. Что они только не выделывали со своими велосипедами! И так же мастерски, только очень смеш­но, катался Завря, приспособившись даже править ногами рулем, а руками вертеть педали. Зрители то и дело разража­лись аплодисментами и свистом.

Подошла очередь дрессированных животных. Сам Сергеев ушел в тень — можно сказать, что он ассистировал Завре. Под свист Заври тигры выстраивали пирамиду, на которую легко взбегал Завря, посверкивая своей пупырчатой кожей и чешуйчатым, специально придуманным для него комбине­зоном. Львы, притворно рыча и кровожадно зевая, прыгали на барабаны и, повинуясь свисту и шипению Заври, подни­мали передние лапы, опираясь на задние ноги и хвост. Змеи- удавы, шипя и свистя, как сам Завря, свивались, вытягива­лись крученым столбом, опадали, проныривали в кольца друг друга, раскачивали Заврю, а в заключение он съехал по их спинам, как со скользкого холма, и сразу же рассыпалась змеиная горка, и змеи покачались, приподнимаясь на хвос­тах, как бы раскланиваясь, и уползли в свою клетку.

Но, оказалось, это еще не все. Под грохот барабанов на

арену выкатили огромный черный куб. Ивасик аж рот рас­крыл. «А ты и не знал?» — прошептала Лиля, прежде чем присоединиться к Завре. Она делала вид, что помогает Завре накрыть черный таинственный куб парчовым покрывалом, но больше раскланивалась, чем помогала.

Сергеев внес поднос с горящими свечами. Свет в зале по­гас. Зрители затихли. Раздавалась только быстрая дробь бара­банов. И вот в руке у Заври горящая свеча. Завря обходит с нею вокруг куба, потом приподнимает покрывало и кидает свечу в куб. Кидает, как кидают какой-нибудь там мяч или камешек, словно это не горящая свеча. Вот в его ручке еще одна свеча, и она следует за первой. А грохот барабанов медленно нарастает. Лиля ввозит на арену клетку с голубями и делает реверанс. Однако никто не видит ее реверанса — все зачарованы странной игрой Заври со свечами. Одну за дру­гой кидает Завря свечи в куб — десять, двадцать, может быть, тридцать. Барабаны умолкают. Розовый луч прожектора вы­свечивает Заврю так, что он весь сверкает и переливается. Завря взмахивает ручками и начинает стягивать покрывало. И что же? А ничего: черный куб как стоял, так и стоит, только щели на углах его светятся. И это удивляет больше всего — неужели брошенные свечи продолжают гореть, не по­тухли? Завря медленно-медленно начинает поднимать черный куб. Луч прожектора переходит на клетку с голубями, она открыта, но голуби не вылетают, они словно тоже прикованы взглядом к Завре; вернее, не к Завре, его ведь едва-едва видно, а к тому месту, где в это время Завря поднимает чер­ный куб, а под ним проступает другой, светящийся. Завря опускает в сторону черный куб, который едва виден, а на его месте остается сиять светом собранный в куб свет погасших свечей. Да потому что это не свечи горят — свечей там уже и нет. И тут снимаются с места голуби, они летят в руки к Завре, и он опускает их в сияющий куб. Голуби порхают, но почему-то вылететь за пределы сияющего куба не могут. Или это стекло? Но вот Завря вдвигается в сияющий куб, и ровно половина его освещена, а половина во тьме. Потом он отодви­гается, и весь уже в темноте. Голуби стайкой продолжают колыхаться в сияющем кубе. И — что же это напоминает Гле­бу? Да вот же, рассказ Лили о «глазе» в грозовую ночь над морем — сам «глаз» светился, но свет вокруг него не рас­пространялся.

Завря вскидывает обе ручки вверх, и сияющий куб вместе со стайкой голубей в нем начинает подниматься вверх, да так и зависает под куполом, и в нем тихой снежной стайкой вьются голуби.

Остолбеневший Ивасик перевел взгляд на Лилю. Конечно, Лиля могла изобразить что угодно, но Ивасик слишком хо­рошо знал свою сестру, чтобы понять: она не притворяется, она поражена так же, как он. А за нею стоял Сергеев — он был тоже глубоко поражен, это Ивасик увидел совершенно точно. И тогда Ивасик прислонился к барьеру, возле которого простоял, не шелохнувшись, все это время, сполз по барьеру на корточки, сел на пол, зная, что на него сейчас не смотрит ни одна живая душа, и почему-то расплакался.

В тот вечер Сергеев ни о чем не расспрашивал их. Зато Вова и Глеб набросились с расспросами на Ивасика и Лилю.

—  Что такое? Что за номер был у вас с Заврей? Почему вы меня не предупредили? — спрашивал Глеб.

—  Это что — стеклянный был ящик, что ли? А как Завря вдвинулся в него? Наверное, ящик не стеклянный, а целлофа­новый? А на чем ящик кверху поднимался? На веревках, да? — На Вову даже и не похоже было, чтобы он столько вопросов задавал.

Между прочим, Ивасик и Лиля молчали, и отвечать на во­просы Во вы стал Глеб:

—  Эх, Вовик, тебе всё веревки! А самолет, по-твоему, тоже на веревках вверх поднимается? А ты видел, как в передаче об изобретателе вёдра выше дома прыгали? Как говорится, невероятно, но очевидно. Это — я имею в виду Заврин цирковой номер — мог быть тот же электромагнитный удар, прав­да же? — И Глеб, что уж совсем было на него не похоже, смотрел при этом вопросительно на Лилю.

Но Лиля ни на кого не смотрела.

—  Какая я циркачка! — сказала она вдруг с болью.— Только реверансы и умею делать да юбку в блестках за краеш­ки держать!

—  Ну, циркачкой сразу не становятся,— сказал разумно Глеб.— Учиться же надо. Всему учиться надо.

—  А Завря! — сказала Лиля.— Он вот ничему не учился. Сидел-сидел в закрытой комнате... Ты говоришь, Глеб, элект­ромагнитный удар. Но у Заври-то он откуда? И не было ни­какого ящика — ни стеклянного, ни целлофанового — это был просто свет, куб из света, вот что это было.

—  Это был гипноз,— определил Вова.

—  Ну уж только не для меня! — сказала гордо Лиля.— Я, может быть, нуль без палочки в цирковом искусстве, но загипнотизировать меня пусть кто-нибудь попробует — я сама кого хочешь заморочу!

Кто стал бы с этим спорить! Все молчали. Молчал и Зав­ря — не свистел, не щелкал, не скрипел.

— Фокус такой должен был быть,— продолжала Лиля,— с черным кубом и голубями, но обыкновенный: знаете, как фокусник прячет или глотает, а потом все это совсем в другом месте оказывается. Вот, мол, смотрите, здесь было, вы сами видели, а теперь ничего нет. И свечки, и голуби должны были из куба исчезнуть. И вот свечки-то исчезли, а свет остался. И поднялся. И голуби не могли из него вылететь и поднима­лись вместе с куском света.

—  Бррат, что это было? — обратился уже к Ивасику Вова.

Ивасик, потупленный, только плечами пожал.

—  Завря, расскажи нам, что ты сделал! — сказал строго, как старший брат, Глеб, хотя уж он-то как раз почти совсем не различал свистящей речи Заври.

Все уставились на Заврю. Он медленно поднял голову и звонко щелкнул два раза.

—  Не знает! — хором перевели его ответ Ивасик и Лиля.

Ивасик думал, что уж ему-то, наедине, Завря все объяс­нит. Но и ему тоже Завря сказал свое удивительно короткое, не то задумчивое, не то настороженное «не знаю». А потом и вообще перестал отвечать на этот вопрос.

Да и некогда было. Представления в цирке давались каж­дый день, иногда и по два раза в день. Достать билеты в цирк в эти дни было труднее, чем на французскую эстраду, которая как раз гастролировала в городе. Мало того, сами французы в день, свободный от выступления, попросили у ад­министратора цирка контрамарки и остались представлением очень довольны, только были уверены, что Завря — это клоун, переодетый человек. После представления они обнимали Сер­геева, Заврю и Лилю, похлопывали по плечу:

— О, сэ бье, прэкрасно, уи, травести, камуфляж, завр, клоун!

Многие взрослые тоже так считали, Вова и Глеб сами слы­шали:

—| Пусть они детям голову морочат! Мартышки, и то так не могут. Это переодетый карлик, лилипут. Но вообще очень зрелищно!

А вот дети и слышать не хотели разговоры, что Завря переодетый человек. А главное, кроме немногих, капризных, избалованных или запуганных, теперь уже никто из них не боялся, а считал за честь, если Завря бросался их обнимать. А делал он это, как уже известно, с величайшим удоволь­ствием.

Вообще, в цирке Завря был очень веселый и очень изобре­тательный. Только вот того номера своего с кубом света, в котором вились голуби, никогда не повторял. Вообще отказал­ся от номера со свечами и птицами. И Сергеев не стал на­стаивать.

Легенда об этом номере ходила по всему городу, но, так как Завря этот номер больше не повторял, то постепенно оче­видцам, которые рассказывали о нем, перестали верить. Рас­спрашивали, любопытствовали, пересказывали, но не верили.

А Завре было все равно, верят или нет. Он вовсю веселился сам и веселил других в цирке.

Но вот дома Завря стал часто, ну, что ли, задумываться. Иногда вдруг просил Ивасика вечером после цирка не идти домой, а погулять.

— Ну и пойдемте все вместе,— говорила Лиля.

Завря в ответ выдавал какую-то щелкающую трель и неж­ный свист, что означало: «Один Ивасик». Ивасик знал, что мама будет переживать, а когда они с Заврей вернутся, пере­считывать их и ругать, но отказать другу не мог.

И они уходили с Ивасиком, и забредали на окраину горо­да в холмах и рощах, и спускались в старые кварталы, где были узкие, темные улочки. Завря иногда останавливался и подолгу разглядывал все вокруг и вдали, если даль была от­крыта. И молчал, даже когда Ивасик его спрашивал о чем-ни­будь, не то не слыша вопроса, не то не желая отвлекаться от своего созерцания.

Потом они возвращались домой. И от этих непривычно позд­них прогулок Ивасик спал как убитый. И он не заметил, ко­гда однажды ночью Завря пропал. Пропал и все. Проснулись, а его нет. Думали, он шутит, спрятался. Звали, искали. А по­том обнаружили, что наружная дверь открыта. И записку нашли: «СНРВ». Прочли, как и положено, справа налево, полу­чалось, может быть, «ВЕРНОСТЬ», но скорее всего — «ВЕР­НУСЬ».

—  А может, «ВЕРНИСАЖ»,— сказал умный-преумный Глеб, который недавно водил Заврю на художественную вы­ставку и объяснял ему, что они попали на вернисаж.

—  Никакой не вернисаж,— сказал тогда Вова, которого иногда раздражало многознание старшего брата,— я бегал, смотрел название: просто «Художественная выставка».

—  Вернисажем, Вова, выставка бывает только один день — день ее открытия.

И Завря так раздельно, что понял даже Глеб, повторил тогда по-своему: «Вернисаж».

Бросились Гвилизовы-младшие в музей, кое-как объяснили сторожу, что они ищут Заврю, циркового артиста, дрессирован­ное животное. Тот долго не хотел понять, потом не хотел пус­кать, потом вызвал кого-то из работников, хотя было еще не-

рабочее время. Их впустили, но Заври в музее не оказалось. Вернулись, мрачные, домой. Вова пытался всех успокоить.

—  Написал «вернусь», значит, вернется. Долго ли он без своих тюбиков просуществует? Вернется как миленький.

Но Ивасик не слушал его.

—  Я знал! Я знал! — рыдал он.— Ваш проклятый цирк! Я говорил: не нужно! Сдался он вам, этот цирк! Завря такой доверчивый — его кто угодно мог увести, запереть где-нибудь! Пропадет Завря — тогда я вообще не хочу быть вашим бра­том!

—  Хватит кричать,— сказала Лиля.— Искать надо.

А где искать?

Обегали те места, где любил гулять с Ивасиком Завря. Даже расспрашивали во дворах и у ворот, не видел ли кто зверушку в штанах. На них смотрели, как на шутников. «Обе­зьяна, что ли?» — переспрашивали. Но не то что Заври, даже и вообще никакой зверушки в штанах не видели.

Вернулись домой, спорили — обращаться к кому-нибудь за помощью или искать самим. Но Ивасик в этих спорах участия не принимал он был в отчаянии. Спорили остальные. Лиля не хотела никого вмешивать, считала, что сами найдут.

—  А Сергееву что ты скажешь? У него представление с Зав- рей объявлено, — резонно замечал Глеб.— И потом, Сергеев умный человек — он понимает загадку Заври. Он ведь обе­щал в Москве показать Заврю такому профессору, который не станет, как Густав Иванович, говорить, что это курица-петух и вообще ошибка мутации.

—  Допоказывали,— всхлипнул Ивасик.

—  Надо в милицию заявить,— решил Вова.

—  Как же, интересно, ты в милицию заявишь: пропало то, не знаю кто?

—  Пропал цирковой артист!

— По имени Завря, по фамилии Гвилизов, две ноги, две

руки, три горба и один хвост!

Сергееву все равно надо было сообщать — пошли к Сер­гееву. Сергеев предложил объявить вечером зрителям о про­паже Заври, особенно попросить помощи у ребят. Кроме того, он тут же позвонил в газету и дал объявление, и еще в мили­цию сообщил.

Представление вечером дали по той программе, которая была до Заври. Уже со второго номера начались свист и крики: «Заврю! Заврю!» И тогда вышел на арену Сергеев и сказал: — Наш цирковой артист (так и сказал: «Цирковой ар­тист»), любимый нами и зрителями (так и сказал: «Люби­мый») Завря Гвилизов (он назвал Заврю Гвилизовым! А они- то еще шутили невесело: «Две руки, две ноги, один хвост — цирковой артист Завря Гвилизов»!) — потерялся. Мы не знаем, где он. Это большая потеря не только для его близких, но и для цирка. Это большая потеря для всех нас и для науки. Признаемся вам, мы и сами не знаем, кто такой Завря. Люди теперь уже понимают, что животные гораздо разумнее, чем это думали раньше, а кое-кто из равнодушных и жестоких эгоистов думает еще и теперь. Но Завря — это уже нечто большее, чем просто развитое животное. Он — загадка даже для близких его. Он загадка и для нас, работавших с ним почти месяц. Помогите нам найти Заврю! Сообщайте все, что вам удастся узнать!

И бросились юные любители цирка и животных на поиски Заври.

Каждый день десятки ребят приходили в цирк и просили срочно вызвать Сергеева — обнаружены, мол, следы Заври. Но каждый раз это оказывалось что-нибудь другое. Только один раз Гвилизовы-младшие и Сергеев решили, что это все-таки был Завря. Да, двое мальчиков, поднявшихся на исходе ночи, чтобы ехать затемно на рыбалку, похоже, действительно ви­дели Заврю.

Проходя по безлюдным улицам, мальчики вдруг услышали плеск воды и легкий свист. В бассейне фонтана «У двух львов», в предрассветном сумраке и тусклом свете редких фонарей,

они увидели, показалось им, какую-то огромную рыбу — по­блескивала кожа, раскрывался, посвистывая, длинный рот, всплескивало что-то вроде хвоста. Когда же подкрались они ближе, то заметили короткие лапки и решили, что это кроко­дил, сбежавший из зоопарка. Но, заметив их, рыба-крокодил выскочила из бассейна и пустилась наутек. Причем один из мальчишек уверял, что были на ней моркрые штаны, хотя и хвост тоже был. Впрочем, это уже и не рыба была, и даже не крокодил, а скорее маленький кенгуру, только не прыгаю­щий, а бегущий, и бежал он так стремительно, что не успели ребята оглянуться, а его уж и след простыл. Впрочем, след-то как раз остался — мокрые короткие следы ног без пяток. Между следами большие промежутки, словно существо бежало огромными шагами. Мальчишки посмотрели, нет ли поблизо­сти милиционера, но вообще никого на улице не было в этот предутренний час.уи, обсуждая происшедшее, они побежали на электричку. На¹ рыбалке они, конечно, рассказали о ноч­ном своем происшествии, но над ними дружно посмеялись: знаем, мол, эти рыбачьи байки! Но, когда вечером во дворе они решились повторить свой рассказ, без особой, правда, на­дежды, что им поверят, одна девочка вспомнила вдруг о про­паже из цирка чудо-зверя. Тут же все ребята со двора по­бежали в цирк, как раз шло представление, но они дождались Сергеева. Несмотря на поздний час, Сергеев с Гвилизовыми и с теми мальчишками, что видели Заврю, и со всеми их друзья­ми бросились к фонтану, даже собаку-ищейку с собой прихва­тили. Но собака ничего искать не стала, хотя ей и дали по­нюхать Заврину одежду. Во-первых, за день всё уже затоп­тано было, а во-вторых, Ивасик объяснил им удивленно:

— Вы разве не знаете? У Заври же нету запаха! Вообще нету!

И Сергеев очень удивился й задумался, а Глеб бросился записывать это в журнал наблюдений. Хотя, по мнению Ивасика, кому теперь нужен был этот журнал! Уж не Ивасику во всяком случае.

— Он же шесть суток не ел, — объяснял Ивасик своим не­понятливым собеседникам.— Он же только из тюбиков может есть! А где он возьмет тюбики?

И правда, через день они вынули из ящика новое послание Заври.

—  Ну, что там? — спросила бабушка Нина, которой, честно говоря, было не по себе, что пятый их «ребенок» больше не­дели скитается где-то, наверное, голодный.

Но что в письме, сказать было трудно. Во всяком случае, на этот раз письмо было цветное и красочное.

-  Он не у меня стянул фломастеры? — забеспокоился Вова.

Но никто ему не ответил — все пытались понять, что изо­бразил на этот раз Завря.

Судя по соборному куполу, это опять был базар, но те­перь уже непонятно, с какого места смотрел на него Завря. Рисунки были явно с натуры, но увиденной так, словно на гла­зах у Заври были шарообразные очки.

Дома прежде всего принялись обрабатывать раны собаки и Заври.

Не обращая внимания на боль, Завря, свистя и щелкая, допытывался:

—  Что они хотели сделать с собакой?

—  Что такое «убить»?

—  Почему они хотели ее убить?

—  Разве можно убивать?

—  А меня тоже могут убить? А Ивасика?

—  Почему женщина плакала?

—  Это плохие люди? С ними никто не захочет рядом жить?

—  Что такое суд? Зачем он?

И опять, словно не понял:

—  Что они хотели сделать с собакой и щенками?

Стыдно было отвечать на эти вопросы.

Ивасик тоже спрашивал: где был Завря, когда ушел из дому. Завря отвечал рассеянно. То оказывалось, что он был где-то совсем близко от них, то, наоборот, далеко. Не сразу Ивасик понял, что днем Завря в самом деле бывал где-то непо­далеку и даже наблюдал за ними с чердака, а ночью уходил бродить. Иногда Завря бродил и днем, но тогда очень прятал­ся. Тот красочный рисунок базара Завря действительно сде­лал Вовиными фломастерами по памяти, а видел он базар в тот раз из-за водосточной решетки, из-под земли. Понять, как он попал под водосточную решетку, было решительно невозможно, уж очень рассеян был теперь Завря и отвечал с пятого на десятое.

—  Но почему, почему ты убегал от нас, Завря?

Как ни старался Ивасик, он не мог удержаться от этого юпроса. Но и на этот вопрос Завря отвечал рассеянно. Один раз он сказал: «Не знаю». В другой: «Мне мешали твои гла­за». В третий: «С одного места смотреть надоедает». И опять Ивасик не выдержал и спросил:

—  А ты знал, Завря, как мне плохо было, как я боялся за тебя?

—  Тебе было плохо? — переспросил Завря.— Как — пло­хо? Как собаке и щенкам?

—  Может, даже хуже, — сказал Ивасик.

И тогда Завря сказал:

—  Мне стыдно. Я не подумал. Я, наверное, болел.

И оказалось, так и было. Завря в самом деле болел — толь­ко он еще не знал этого и лишь потом догадался.

Первые два дня после возвращения Завря отказался от еды. А когда на третий бабушка Нина насильно усадила его за стол, Завря, всё думая о чем-то, рассеянно протянул ручку к хлебу, взял его и отправил в рот.

—  Он жует! — сказал шепотом Глеб.

И сначала никто даже не понял Глеба, ведь все они были немного не в себе от событий последнего времени. Потом Ива­сик нахмурился, наклонился к Завре и засунул палец ему в рот.

—  У Заври зубы!

Бедному Завре пришлось раз десять раскрывать рот и тер­петь, пока ощупывают его зубы. Его просили съесть то одно, то другое. И неохотно, и очень медленно, но все-таки терпеливо Завря жевал и жевал. Он уже не нуждался в тюбиках, которые наловчились готовить ему в семье. Немудрено, сказал Глеб, что Завря был болен и даже ушел из дому, не так это про­сто — вырасти сразу двум десяткам зубов, от этого можно за­немочь и даже испортить нервы и характер. Так что, если по­думать, нет ничего удивительного, что их Завря совсем неве­селый стал.

—  Это не от зубов,— сказал Ивасик,—а от мыслей.

—  Еще бы! — воскликнула Лиля. — Эти живодеры запросто могли его убить.

—  Он не о себе. Он о щенках.

Завря взял Ивасика за руку и подержал. А потом вылез

из-за стола и ушел к собаке и щенкам, которых целый день вылизывал.

—  У него целебная слюна,— предположил Вова.

—  У тебя, может, тоже целебная, да ты щенков вылизы­вать не будешь, — заметила Лиля.

—  Мы могли потерять Заврю. И уже никто никогда не узнал бы, кто он. Надо его везти в Москву, к профессору.— решил Глеб.

—  А собака с щенками?

—  Вы все еще дети, и не понимаете, что Завря уникален. Собак много, а Завря один.

—  Один, один, — проворчал Ивасик. — А мы?

—  Да не в том смысле один. Короче, надо ехать в Москву и как можно скорее!

—  Посмотрим, — задумчиво молвил Ивасик, словно имен­но он был старшим, а не Глеб.

Сначала Завря учуял запах воды, не похожей на водопро­водную. Пахло не одной только водой, но и какими-то расте­ниями, и гнилью. И, кроме того, в самом воздухе тоже была водяная пыль, не похожая, однако, на дождь, который Завря уже знал и любил. Завря быстро добежал до воды. Лишь на мгновение он остановился возле двух камней с каменными лапами, каменными хвостами и каменными мордами, похожи­ми на головы собак и на собственную голову Заври. Меж пальцами каменных лап и в изгибе каменных хвостов росли, как мелкие влажные толстенькие волосы, маленькие зеленые растения.

— Мох или плесень, — объяснил Завре Ивасик. — Вырас­тают от воды на камнях.

Но камни с лапами и мордами и даже мох не были Завре так интересны, как вода. Она приподнималась из своего ложа, сверкала отшлифованным камнем под зеленоватыми фонаря-

ми. И свет этих фонарей словно катился по выпуклой водяной поверхности, катился то мелкой рябью, то извилистыми лучи­ками.

Завре было и страшно, и удержаться не было сил. Он со­скользнул в воду, вода все выше взбегала по нему, пока он не уперся пальцами ног в скользкое каменное дно, оттолкнулся и всплыл. Вода пахла листьями, травой, вода пахла птичьим пухом. Как мягко, скользко и прохладно было в воде! Как нагревалось ответно прохладе тело, и быстрей и свежее стано­вилась Заврина кровь. Завря то плавал, перебирая ручками, то бегал в воде. Хвост его отдыхал. Завря чувствовал, как хо­рошо его хвосту в воде, как блаженно ему плыть в водяной невесомости, как устал, оказывается, его хвост балансировать в воздухе, чтобы удержать Заврю на задних ногах.

Так рассказывал Завря Ивасику о том, как он плавал в фон­тане у двух каменных львов, которые словно потому и отвер­нули свои каменные головы, что упоенный Завря то и дело обрызгивал их водой из бассейна. Получалось так, что это была самая счастливая в жизни Заври ночь.

В тот же вечер Ивасик сказал:

—  Ни в какую не в Москву — мы поедем В Тихую бухту, на море.

И даже Глеб не решился ему возразить.

—  А если он уплывет и не вернется, наш Завря? — только и сказала Лиля.

—  Ничего, вернется, мы дождемся.

—  А собака с щенками?

—  Что-нибудь придумаем. Нужно скорее ехать.

Но легко сказать: ехать быстрее. Словно они взрослые люди и у них есть деньги, словно не они маму и папу, а мама и папа слушаются их. Хорошо хоть бабушка Нина взяла их сто­рону.

—  Послушай, сынок, — сказала она их папе.— Трудно — не трудно, а надо ехать.

—  Куда, интересно? — удивился папа. — К Нептуну в гос­ти? Путевок, мама, у нас нет. А если бы и были, никто бы нас на порог не пустил с вашим Заврей.

—  Разобьем палатку, — непреклонно сказала Нина.

—  А есть что будем? Вместе с тобой нас семь человек.

И еще наш приемыш, у которого нет ни свидетельства о рож­дении, ни даже собачьего паспорта. Ты представляешь, во сколько такое путешествие нам обойдется? Не говоря уж о том, что нас ни в поезд, ни в самолет не впустят с таким чу­дищем, как Завря. Тогда уж нанимай зоопарк, чтобы вместе с ним отправиться к морю. Может, с крокодилами и Заврю про­везешь незаметно.

—  Ах, ах, какой ты остроумный! — сказала насмешливо Нина. — Если не хочешь, можете оставаться вдвоем, а я с детьми и Заврей отправляюсь в путешествие.

—  То есть как это, это что такое это? — От волнения мама даже затараторила невнятно.— Что это ты, Нина, как это, Нина? Да я умру от волнения за детей! Нет уж, вы там все потеряетесь, и Вовочка без меня не поедет, правда, Вова?

Вова расплылся:

—  Конечно, не поеду! Потому что мы поедем все вместе!

Сейчас Вова не думал ни о Завре, ни о науке, а только о

том, что ему очень хочется, чтобы мама поехала на побережье, чтобы она целый месяц не ходила на работу, а отдыхала и единственной ее работой было бы пересчитывание детей: «Раз, два, три — Вовочка, четыре — Ивасик», а может быть, еще и «пять — Завря». Впрочем, она Ивасика и то не всегда назы­вала, но уж Вову обязательно, потому что хорошо знала, что он ждет, чтобы она его назвала отдельно. И пусть бы от воз­духа и беззаботности мама то и дело засыпала на пляже.

—  Мы поедем все вместе, вот увидите, — повторил Вова убежденно.

—  Опять двадцать пять! — хлопнул себя по коленкам па­па. — Где, спрашивается, деньги, где разрешение на провоз и содержание Заври?

—  Скажем, что это собака, — решила Лиля.

—  Ну да, конечно, а то, что у нее, простите, шерсти нет и третий глаз торчит на макушке — это ее личное дело, так?

—  Подождите, пусть Вова скажет, — вмешался Ивасик.

—  У нас ведь нет этой — экспуляции? — наморщился

Вова. В отличие от Глеба он был не в ладу с мудреными ино­странными словами.

—  Что ты городишь, Вова? Что за экспуляция? Популя­ция, что ли?

—  Нет, эта — пулуатация.

— Эксплуатация?

—  Ну да, конечно. У нас же задаром никто не работает? А сколько раз выступал Завря? На него только все и бежали! Пусть заплатят!

—  Неудобно как-то! — поежился Глеб.

—  Это мы еще должны платить, что нас взяли выступать ! — горячо поддержала Глеба Лиля.

—  Ну, как хотите! Пусть Завря здесь болеет и погибает. Ему, может, море необходимо^ если его камень там был!

—  Нужно просто попросить, а не требовать, — вставил Ивасик.

—  Своих зверей они кормят, возят, а нашего Заврю кормим мы,— продолжал невозмутимо Вова.— Пусть заплатят на пи­тание.

— Замолчи! — крикнул обиженный Ивасик.

—  Подождите, дети, — сказал папа. — Вы хоть знаете, как получают деньги, зарплату? Обязательно должен быть какой- то документ. Зарплату платят по ведомости, а ведомость состав­ляют по штатному расписанию и принимают на работу людей взрослых, с паспортами и трудовыми книжками.

—  А теперь могут с двенадцати лет работать, — вспомнила Лиля.

—  Но тебе-то исполнится двенадцать только через пять дней.

—  А Завре, может, вообще уже пятнадцать лет,— предпо­ложил Вова. — По-ихнему.

—  Вова, да перестань же болтать чепуху — что у тебя, свидетельство о рождении Заври есть? Кто он вообще такой, Завря? Может, это робот или шпион. Где его документы, ска­жите мне! Господи, да представьте себе одну его роспись в пла­тежной ведомости.

— Мама, наш папа бюрократ, да? — громким шепотом

спросил Вова. Совершенно чисто и верно сказал он это слово.

Все надулись от сдерживаемого смеха. Но Нина сдержи­ваться не стала — она рассмеялась так громко, что стекла в окнах зазвенькали.

—  Мать! Какой пример ты подаешь внукам! — восклик­нул обиженный папа.— Смейтесь-смейтесь,— сказал он осталь­ным. — Не стесняйтесь! Времена уважения к отцам прошли. И когда отец не может обеспечить звонкой монетой развлече­ния своих детей, они развлекаются, звонко смеясь над ним!

—  Прости, папочка! — взмолился Ивасик.— Мы, правда, глупо смеемся. И думаем только о себе. Но и ты, папа, тоже.

—  Что — тоже? — насторожился папа.

—  Ты прости, папочка, но ты тоже думаешь только о себе. Ну еще о нас. А нужно — о Завре.

—  Благодарю за инструкцию,— папа поклонился, развел руками и ушел в ванную.

А делегация младших Гвилизовых отправилась к Сергееву.

И все оказалось точно так, как говорил папа: Завре труд­но было заплатить, потому что он не был человеком и неиз­вестно, был ли подходящего возраста. Но, конечно, Сергеев придумал, что сделать. Во-первых, через пять дней Лиле испол­нялось двенадцать лет, и дирекция цирка заключила с ней самый настоящий трудовой договор на несколько выступле­ний. А во-вторых, все артисты цирка решили сделать одно, сверхпоследнее выступление в городе в пользу Заври, бездом­ных собак и юннатских кружков. А Завря понял только, что хотят помочь собакам, которым некуда деться и нечего есть, и вместе с художником цирка, Глебом, Лилей, Ивасиком, Во­вой и ребятами из юннатского кружка принялся рисовать для последнего выступления группы Сергеева плакаты и ло­зунги: «СОБАКА — ДРУГ ЧЕЛОВЕКА», «НИ ОДНОЙ БЕЗПРИЮТНОИ СОБАКИ», «СПАСИТЕ НАШИХ МЛАДШИХ БРАТЬЕВ». Каждый рисовал свой лозунг. Лучше всех, ока­залось, рисует Вова. А Заврины рисунки, это все признали, походили на какие-то ребусы. Но они были очень красочные и веселые, и всем понравились.

И вот наступило последнее выступление группы Сергеева.

Опять дрессированные животные поражали всех. Опять всех смешил Завря. Сколько бы с ним ни репетировали, он всегда придумывал во время выступления что-нибудь новенькое. На этот раз он сделал вид, что нападает на дрессированных со­бак, бросал в них деревяшками, а они бросали обратно, на­правлял на них струю воды, а они выхватывали у него шланг и обливали его, а он от них убегал и прятался в зале.

А последним номером значилась танцующая лошадь. Очень- очень красивые были лошадь и наездница. И лошадь, и наезд­ница сверкали. Над головой лошади были высокие разноцвет­ные перья, и над головой наездницы тоже сверкало высокое перо. Подолом ее лилового, с золотом платья, как попоной, покрыт был круп лошади. Лошадь танцевала танго, старатель­но переступая ногами вбок. Она кружилась в вальсе и даже, с трудом, но красиво, шла на задних ногах. Ей много аплоди­ровали, так что наездница выехала на лошади еще раз, и ло­шадь сделала невероятный поклон. И опять зрители аплоди­ровали, но уже слышались крики: «Заврю! Заврю!» Крики ста­новились всё сильнее, зрительный зал уже слитно скандиро­вал:

— За-врю! За-врю!

И тогда на арену галопом на четвереньких выскочил Зав­ря, тоже в попоне и с перьями, правда, не на макушке, где был его третий глаз, а где-то над носом. На его покатой спине восседала в длинном платье, в блестках и перьях Лиля. Ручки у Заври было гораздо короче ног, и от этого галоп его был ны­ряющий, прыжки огромные, и, если бы не ловкость Лили, она бы давно слетела с его спины. Завря танцевал по-лоша- диному танго и вальс, кланялся, а потом поднимался «с тру­дом» на «задние ноги», и Лиле, чтобы удержаться на нем, приходилось быть настоящей акробаткой.

В зале хохотали так, что на улице у цирка даже трамваи останавливались. В заключение Завря оседлал Лилю, и та, пу­таясь в своем длинном подоле, увезла его с арены.

И вот они ехали к морю на поезде и занимали половину всех купе в спальном вагоне. Между прочим, и вещей у них было столько, что они едва разместились в четырех купе: огромные рюкзаки с тушенкой и сгущенкой, спальные мешки, палатки, керогаз, керосин, железная посуда, не говоря уже о купальниках, одежде и обломках Завриного камня.

Ехали они полдня, ночь и еще день. У поезда встретил их «рафик» — Сергеев созвонился со здешним спортивным общест­вом, и они прислали свою машину, чтобы отвезти Гвилизо- вых к морю. Впрочем, палатки разбили они, не доезжая до моря, посреди цветущих полян. Уже темнело и, хотя всем им не терпелось, в Тихую бухту решили идти с утра.

Всю ночь Завря был беспокоен, при свете луны было вид­но, как раздуваются его ноздри, как сверкает теменной глаз. Он пробовал освободиться от обнявшего его Ивасика, но Ива- сик только крепче обнимал его.

—  Ну что, что, Завренька? — шептал Ивасик.

Завря молчал.

Утром двинулись к Тихой бухте. Впереди шагали Лиля и Вова, за ними Ивасик с Заврей, следом Глеб с камнем в боль­шой сумке, и завершали эту процессию папа с мамой. Нина, конечно, осталась готовить еду и сторожить палатки.

Завря был возбужден, крутил головой, все складки на нем ходили волнами. Но ведь и все остальные тоже были взвол­нованы.

Между тем на дороге было пустынно. Это удивляло ведь раньше с самого раннего утра по этой дороге шли курортни­ки к Тихой бухте. На всем ближайшем побережье не было лучшего пляжа и более тихого моря.

—  Ленивые стали курортнички! — бодро воскликнул папа.

— И хорошо! — так же бодро откликнулся Глеб.— Мы

успеем кое в чем разобраться, пока они нежатся в своих по­стельках!

—  Смотрите, человек идет! — крикнула Лиля.

Все приложили руки козырьком к глазам, прикрываясь от раннего яркого солнца. В самом деле, навстречу им шел чело­век, но не от бухты, а от соседнего виноградарского сов­хоза.

Когда они поравнялись, папа спросил:

—  Вы нам не объясните, почему так безлюдна эта дорога к бухте? Может, проложили другую дорогу? Или какой-нибудь карантин? Мы только ночью приехали и разбили палатки в поле. В прошлом году, помню, на этой дороге всегда было людно? — так многословно спрашивал папа, и быстрой Ли­ле было неудобно за него.

Но прохожий с удовольствием выслушал вопросы и с удо­вольствием на них ответил:

—  Там теперь шлагбаум и сетка. Бухта огорожена. По­строили исследовательскую станцию.

—  Да что вы говорите! — воскликнул с удовольствием па­па. — Уж не дельфинарий ли решили сделать в бухте?

Завря в нетерпении дергал Ивасика за руку, но Ивасик теперь с интересом прислушивался.

—  Насчет дельфинов не скажу,— отвечал прохожий.— Ка­кие-то метеориты в бухте обнаружили. Аномальные.

—  Что еще за аномальные? — дернул Глеба за руку Вова.

—  Ненормальные, значит, — ненаучно ответил Глеб. — Отстань, Вова.

—  Говорят, не такие уж и большие камни, но с излуче­нием каким-то. С какими-то не такими свойствами. Люди бол­тают, еще в прошлый год, летом какие-то ребятишки, шпана, такой камень выловили и куда-то задевали. Потом искали этих мальчишек — может, они уже и заболели от этого камня.

Вова в ужасе так широко раскрыл глаза, что даже прохо­жий заметил:

—  Что, парень, любишь страшные сказки? Мои ребята тоже как начнут об этих камнях воображать — и уроки учить некогда. Так что эти камни изучают, как этот, как его?..

—  Тунгусский метеорит, — подсказал Глеб.

—  Вот именно. Так что вы зря идете: загородили Тихую бухту ученые в этом году.

—  А этих... каких-нибудь крокодилов, ящеров не нахо­дили? — с замирающим сердцем спросил Глеб.

—  Вот этого не слышал. У нас же все-таки не Африка. И не Англия, где Несси водится.

Дальше Глеб не слушал. Он почти побежал в гору, к седловине, с которой уже видно Тихую бухту. Но не пробе­жал он и ста метров, как вскрикнул и выронил сумку с кам­нем.

—  Затяжелел? — догадалась о камне Лиля.

Переглянувшись, все бросились к сумке. Только ни о чем

не подозревающий прохожий пошел дальше по своим делам. Каждый из семейства Гвилизовых пытался поднять сумку. И, если бы не крик Ивасика, никто бы, наверное, не заметил, что Заври уже нет рядом. Огромными шагами он бежал к уже открывшемуся морю. Он прямо-таки стлался по дороге. Туло­вище его. и хвост казались ракетой, сбоку взмахивали ручки, как крылышки, а ноги, мощные его ноги так быстро отталки­вались от земли и сменяли друг друга, что почти сливались в какой-то полукруг. Ивасик и Лиля бросились следом. Но где уж им было догнать! Шлагбаум посреди дороги, охранник, бегущий наперерез — ничто не задержало их.

Уже приближался кусок берега, огороженный вместе с во­дой железной сеткой. Прямо на эту сетку бросился со всего маху Завря, не пробил ее, бросился еще и еще раз — сеть по­рвалась, Завря, обдираясь, вскочил в дыру и вдруг упал.

—  Завря! — отчаянно вскричал Ивасик, бросаясь к нему.

Завря не шевелился.

Невеселый оказался этот отпуск у семейства Гвилизовых. Сотрудники исследовательской станции, обосновавшейся в бухте, сказали ребятам, что Завря жив, но в глубоком ана­биозе.

— Анабиоз — это такое состояние организма, когда нет ни­каких признаков жизни, но организм не умер. Вроде летар­гического сна, — объяснил братьям и сестре Глеб.

Заврю перенесли в помещение, где лежали камни, очень похожие на тот, который в прошлом году сестра и братья увезли с собой и из которого вылупился Завря.

—  Может быть, там тоже заврики? — шепотом спросила Лиля.

—  Уже бы давно вывелись, — возразил Вова.

Ивасик попробовал подойти к. Завре и вдруг понял, что Не может — словно спотыкается о что-то невидимое. Этого Ива­сик не мог уразуметь. Он так же не понимал, что его не пус­кает, как не понимает непроницаемости прозрачного стекла муха.

Научные работники станции хотели подойти к Завре — и так же уперлись в нечто невидимое.

—  Эге! — сказали они — Да тут, не иначе, силовое поле.

И, очень довольные чем-то, принялись расставлять свои

приборы и смотреть на экраны, на которых ничего, кроме зиг­загов, не было.

Глеб тоже был доволен, он тоже смотрел на эти экраны, слушал непонятные речи ученых, а Ивасику только сказал:

—  Вот тебе и голуби, вот тебе и куб света!

Словно Ивасику было какое-то дело до таких далеких те­перь цирковых фокусов Заври, который в настоящее время лежал почти как мертвый, и к нему даже невозможно было подойти.

Но Ивасик столько ходил вокруг, что нашел место, в кото­рое мог входить, чтобы оказаться возле Заври. И каждый раз теперь находил он такую лазейку, хотя всякий раз она ока­зывалась в другом месте и только он мог в нее пройти.

—  Завря, Завренька,— взывал он к своему неподвижному другу, но ни звука не слышал в ответ.

Зато «заговорили», как выражались сотрудники станции, камни. Или еще по-другому ученые выражались.

—  Ну, что, работают? — спрашивал, входя, кто-нибудь из них.

—  Работают! — отвечал другой.— Вот только для чего и

как, совершенно непонятно. Вообще непонятно всё это!

Глеба такие разговоры сердили: что, спрашивается, непо­нятно? Над Тихой бухтой год назад потерпел аварию инопла­нетный корабль. Прежде чем взорваться, инопланетяне в слоис­той, псевдокаменной упаковке выбросили своего младенца, а заодно системы ограждения и еще чего-нибудь.

Сказать правду, Глебу странно было, что их Завря, кото­рый сосал Ивасиков палец, таскал бабушке Нине тапки, да тапком же иногда и хлопала его Нина, что их безобразный уродец — пришелец из иных миров. Кто бы подумал, что имен­но так произойдет встреча разумов. Если бы не куб света, в котором стайкой вились голуби, Глеб вообще бы никогда, ни- когда... А что никогда? Почему-то великих вещей всегда ждешь не с той стороны. Но он хоть понимал, что тут что-то не так. А Густав Иванович? А папа? А прохожие на улице? Люди, думал философски Глеб, готовы только к такому чуду, которое тут же кто-нибудь авторитетно подтвердит, или же к чуду, которое на каждом шагу будет кричать, что оно чудо.

Слова переполняли Глеба.

—  Мы могли бы так и не узнать, кто Завря! — сказал он Ивасику.

—  Иля ты знаешь, кто ты? — загадочно ответил Ивасик.

—  Я все же сделал великое открытие! — сказал тогда Вове Глеб.

Но Вова был разочарован: что за великое открытие — Зав­ря! Вот мама — другое дело. Но ее никто и не думает откры­вать. Потому что видят и думают: раз видят, то знают. А что они знают? Вот болен Вова, плохо ему — она только возьмет его за руку, и сразу хорошо: без всякого лекарства и компрес­сов. Это чудо или нет? От мамы идет какое-то невидимое сия­ние. Когда улыбнется — это вроде как открыл утром глаза, а всюду солнце. Или, например, сердится. Другие сердятся — неприятно, конечно, но даже сходства никакого нет. Глаза ее становятся такие темные и больные, что Вове совсем нехорошо делается. Единственное, что портит маму,— ее суетливость. Ведь это унижает прекрасную маму. Ей нужно просто быть н не суетиться — и тогда она не может не излучать нежности

и счастья. И почаще останавливать взгляд на Вове, и почаще дотрагиваться до него. А Завря... Конечно, он уже привык к Завре, и он даже сочувствовал Завре, что мама к нему со­всем равнодушна. Но, слава богу, Завря этого не понимал.

Постепенно все как-то успокоились, кроме Ивасика. Ивасик почти не отходил от Заври.

—  А вы знаете, — сказал он однажды ученым.— Завря растет.

—  Может быть, худеет? — не поверили ему. — Как мож­но расти, ничем не питаясь? Это противоречит законам при­роды.

Но законы природы Ивасика не касались. Он был уверен, что не ошибается, что Завря становится больше, а как да что, это уж было дело природы. Раз растет, значит, жив, значит, не нужно терять надежды.

У мамы и папы кончался отпуск. Вова, конечно, уехал с мамой, а Лилю, Ивасика и Глеба ученые со станции взялись отправить домой позже. Бабушка Нина не знала, что ей и де­лать, но, поскольку трое из четырех внуков остались на стан­ции, она осталась с ними. И скоро все сотрудники станции звали ее просто Ниной и слушались почти во всех жизнен­ных спорных вопросах. Она стала на станции снабженцем и поваром. О Завре Нина не беспокоилась.

—  Впадают же в спячку медведи, замерзают лягушки — значит, и твоему Завре пришла пора отдохнуть, — урезонивала она Ивасика.

—  Я знаю, он не умер,— соглашался Ивасик. — Но вдруг я уже состарюсь, а он всё будет спать. А очнется и испу­гается.

— А ты что, так и просидишь возле него всю жизнь?

— Посмотрим.

И Нина удивилась, поняв, что Ивасик теперь кажется го­раздо взрослее Вовы, хотя родились они в один день, Вова всегда быстрее рос и был крепче, да и сейчас сантиметра на четыре и килограмма на три обгонял Ивасика. Но уж очень суров и серьезен был теперь ее самый хрупкий внук.

И даже когда он однажды сказал начальнику группы:

Завря все больше оживал, если можно так выразиться. Он уже много двигался. Он все рассматривал. Он купался в море. Ивасик очень испугался, когда Завря впервые вошел в море. В крайнем случае, сказали Ивасику, поднимут в воздух верто­лет, и Завря никуда не денется. Но Завря даже и не двинулся вглубь. Он бегал, подгребая ручками, по мелководью, так что нос его, три глаза, три горба и хвост были на уровне воды, а сам он весь под водою.

Каждый день теперь Завря купался. Несколько раз отплы­вал он подальше, но ненадолго и неизменно возвращался на берег. Ходил он и вдоль моря по берегу — скорее, уж не ходил, а бегал. Но останавливался, недовольный, если следовали за ним. Одному Ивасику разрешалось сопровождать его, хотя по- прежнему Завря молчал и, похоже, даже не помнил, кто такой Ивасик.

Прошло какое-то время, и Завря заговорил: засвистел-защелкал. Но сколько ни вслушивались Ивасик, Лиля и Глеб — это не были прежние, «человеческие» слова. Вскоре Лиля и Глеб перестали прислушиваться к Заврику. Глеб даже сказал:

—  Завря впал в младенчество, он произносит неосмыслен­ные звуки.

Ивасик оказался терпеливее. Он все вслушивался и вслу­шивался в Заврино «бормотание», а, выслушав, подолгу го­ворил с Заврей по-старому: то голосом, то свистами и щел­каньями. И тогда отрешенный взгляд Заври останавливался на нем, и волны морщин проходили по коже его лица, его шеи и плеч. Но так и не услышал Ивасик в ответ ни одного знакомого слова.

Лиля приносила Завре его рисунки и записки, его посла­ния. Опять волна морщин пробегала по лицу Заври — но нет, Завря явно не узнавал своих творений.

— Эти камни совсем отшибли ему память, — жаловался Ивасик.

Так оно, видно, и было. Но вместе с тем Завря все осматри­вал, до всего дотрагивался и все свистел, шипел и щелкал. Однажды, когда он подошел к Нине и начал быстро и сосредо­точенно дотрагиваться до ее лица, шеи, рук, она не вытерпела и хлопнула его кухонным полотенцем. И — право, чудо! — Завря вдруг засвистел-засмеялся, как прежде. Но сколько по­том ни смешили его, что ему ни показывали, как с ним ни заигрывали — нет, больше он не засмеялся.

Но Ивасик приободрился. Раз уж Завря засмеялся, зна­чит, рано или поздно вспомнит и все остальное, решил он. И опять старательно говорил он с Заврей, и опять слушал, как щелкает и свистит тот.

—  Хлеб! — говорил Ивасик сначала голосом, а потом ши­пением и щелканьем, и показывал хлеб, и даже ел сам и кор­мил Заврю.

—  Ивасик! — говорил он голосом, а потом фырканьем, свистом и щелчком и указывал на себя.

Завря смотрел внимательно, а потом принимался за соб­ственную тарабарщину. А ученые всё записывали: и речи Ивасика, и лепет Заври, и излучение камней, которые «рабо­тали» все активнее.

В часы, когда Завря спал, на станции начинали воспроиз­водить все то, что услышали и записали днем. Глеб, стараясь вникнуть, обязательно присутствовал при этом. Ивасик раза два тоже приходил, но, едва умолкал магнитофон и включа­лись компьютеры и мониторы, Ивасик переставал что-нибудь понимать, по одним экранам бежали зигзаги и молнии, по другим нескончаемые ряды цифр. Зигзаги и молнии еще напо­минали Ивасику что-то светлое и согласное — прошлогоднюю радость, такую прекрасную догадку, что всё в мире от молний. Но Завря был не от молний, и листик распустился на ветке, которая тоже не была молнией и они не понимали с Заврей друг друга, и потому все эти зигзаги и цифры казались Ива- сику бесполезным занятием.

Но однажды Ивасику торжественно объявили, что Заврин лепет — отнюдь не тарабарщина, а речь, но еще непонятная. Однако есть и ключ к этой речи — камни и их излучение, пульсация их излучения, зигзаги и кривые, все эти ряды цифр показывают связь между собой, соответствие. Похоже, что камни обучают Заврю, разговаривают с ним и переводят ему слова Ивасика.

Теперь уже Ивасик не меньше, чем все остальные, ждал, когда ключ к речи Заври и камней будет подобран, вычис­лен, найден, угадан. И этот день настал. Говорил Ивасик, го­ворил Завря, говорили «камни», а компьютеры работали пере­водчиками. Впрочем, когда Ивасику сказали: «Говори, спра­шивай», он так растерялся, что сначала вообще не мог вы­молвить ни слова, а потом не нашел ничего лучше, как спро­сить:

—  Завря, у тебя не болит голова? — но тут же поправил­ся. — Завря, ты помнишь меня?

Завря ответил сразу на оба вопроса.

—  У меня не болит голова. Немного помню. Недавно не­много помню. Ты хороший человек.

—  Завря, а ты помнишь, как ты говорил про себя: «Завря хороший человек, солнышко»?

И Завря засвистел-засмеялся, и радостно засмеялись все вокруг, слушая, как разговаривают друг с другом на челове­ческом и еще неведомо чьем языке Ивасик и Завря.

Но дальше стали открываться такие поразительные вещи, что уже не до смеха было.

Начать с того, что не подтвердилась ни одна догадка Глеба, или, вернее сказать, подтвердились сразу обе.

Да, Завря был землянин, потомок древних, вымерших на Земле ящеров. И в то же время он был инопланетянин.

Дальнейший рассказ Заври был так странен, что этот рас­сказ долго еще потом обсуждали и объясняли себе и друг другу все слушавшие в тот день Заврю.

В то время как ящеры на Земле стали гибнуть, в нашей

Вселенной уже существовали высокоразвитые цивилизации. Они наблюдали планеты, где уже возникла жизнь, но при этом никак не вмешивались, ибо пути развития жизни на разных планетах, в разных условиях неповторимы и даже самый раз­витый разум не может предвидеть, во что и как она разо­вьется. Иные формы жизни приводили к возникновению ра­зума, и каждый разум был так же уникален и неповторим, как породившая его жизнь. И не было, сказал Завря, во всей Вселенной ничего важнее этих особенных путей развития разных цивилизаций. И те цивилизации, что уже высоко раз­вились и знали и умели так много, что могли бы направлять едва возникшие цивилизации, раз и навсегда наложили на это запрет. Потому что совсем не нужно, чтобы цивилизации повторяли друг друга, ибо нечего тогда будет поведать им друг другу, когда встретятся они наконец.

Но случается, что жизнь и разум в каком-нибудь уголке Вселенной стоят на краю гибели и, если нет уже у них ни одного пути к спасению, бывает тогда, что могущественная космическая цивилизация спасает гибнущий вид разума, по­селяет его представителей на подходящую планету и, выжив­ших и окрепших, возвращает на прародину.

Среди бесчисленных ящеров, населявших Землю в те далекие времена, зародился и разумный вид. Существовал этот, довольно мелкий по тем временам вид, в двух природных сти­хиях: в прибрежных лагунах, на мелководье, и на суше, так что три глаза ему были очень кстати, от своих же громадных предков получил этот вид в наследство не один головной мозг. Эти мозговые наросты, развиваясь в сложных условиях, сдавили, сузили пищевод и желудок, так что была у Завриных предков и особая забота — предельно измельчать пищу и не очень наваливаться на еду — есть понемногу. Когда вы­мирание ящеров стало необратимым, пришельцы из иных си­стем спасли Завриных предков, и выпестовали, и вернули да­лекого их потомка Заврю вновь на Землю.

—  И много таких планет, где космические цивилизации спасают гибнущие виды разумных? — спросили Заврю.

—  Камни говорят: да. Это большая планетная система.

—  Как зоопарк Даррелла,— прошептал Глеб. — Как Джой Адамсон, спасающая гепардов и львов. Сохранить и возвра­тить природе то, что может исчезнуть навсегда.

—  А... а как ты сделал куб света? А как тяжелел и легчел камень? — спросил Ивасик.

—  Я не знаю, — сказал, подумав, Завря. Камни заработали сильнее, и Завря прибавил: — Это просто чудеса. Чтобы об­ратить внимание разумных на подкидышей, их «снабжают» чудесами.

—  Ну, а та цивилизация — какая она?

— Камни не говорят, — ответил Завря. — А я не знаю. Я ведь родился здесь, на Земле.

С этого дня, словно выполнив долг — передать людям послание далекой цивилизации, Завря стал все быстрее и пол­нее вспоминать, что было с ним с того дня, как вылупился он из камня под диваном в семействе Гвилизовых. Он снова был нежно привязан к Ивасику, он опять обожал, когда хло­пала его, шутливо сердясь, тапком или вьетнамкой бабушка Нина. Он с удовольствием плескался в море, которое было таким теплым, «бархатным», как он с удовольствием повторял слова Нины и в доказательство тащил бархатный лоскут, подаренный ему ею же. Он заново учился читать и писать по- русски. И снова болтал, по-своему безголосо, на человеческом языке. Но уже и тот, свои, инопланетный, преподанный ему камнями язык не забывал и обучал ему всех желающих, так что это даже называли «Заврин семинар».

Лиля охотно с ним бегала, и плавала, и устраивала вся­кие состязания. Втайне она надеялась, что, когда ученые оста­вят Заврю в покое, они вернутся с ним в цирк. Ну и что же, что он с иной планеты, из сапьенспарка, как говорили на стан­ции то есть из заповедника для исчезающих разумных, — все равно прежде всего он землянин, а все разумные честные земляне должны работать. А есть ли прекраснее работа, чем у циркача и циркачки?