С момента трагической гибели в бурных водах Рейхенбахского водопада моего дорогого друга Шерлока Холмса минуло шестнадцать лет. Это было время потерь для меня. 4 мая 1896 года (как раз на пятую годовщину смерти Холмса), скончалась миссис Хадсон. Сердце бедной старушки не выдержало горя, ведь она любила моего гениального друга как сына. Перед смертью добрейшая женщина написала завещание, передав мне квартиру по адресу Бейкер-стрит 221Б.

Пятью годами позднее меня ждал еще один страшный удар: от туберкулеза умерла моя незабвенная жена Мэри.

Образы покойников преследовали меня, особенно образ Шерлока Холмса. Мой бедный друг чудился мне в самых разных местах квартиры на Бейкер-стрит. Порой я просыпался от звуков скрипки Холмса, и тут же с огромным разочарованием понимал, что это скрипит за окном тележка развозчика рыбы.

Моим излюбленным делом стало лежать, глядя в потолок и думая о том, что сказал бы Холмс о современном мире, который разительно изменился. Место омнибусов и конки заняли автобусы и трамваи, вместо кэбов по улицам Лондона заскользили автомобили, а в недрах столицы загрохотало метро.

Огромные изменения произошли и в общественной, и в политической жизни. В 1901 году, едва разменяв девятый десяток, умерла королева Виктория, и с ее смертью завершилась целая эпоха; принц Эдвард взошел на престол; суфражистки Новой Зеландии и Австралии добились избирательного права для женщин; Трансвааль и Оранжевое государство выступили против британского сюзеренитета и были разбиты нашими доблестными солдатами, несмотря на яростные протесты либералов в парламенте.

Япония нанесла русским чудовищное поражение из-за чего в России произошла революция: все эти жутковатые mouzhik и kossak пытались свергнуть своего царя. В наших газетах очень много писали об этом, не в последнюю очередь потому, что император Николай как две капли воды похож на принца Георга.

Я неоднократно пытался представить, как отреагировал бы мой друг на то или иное событие, его аффективный голос с неподражаемой иронической интонацией постоянно звучал у меня в голове.

Как врач я понимал, что схожу с ума, что все это кончится для меня либо самоубийством, либо домом для душевнобольных.

Три жестоких удара судьбы – смерти Холмса, Мэри и миссис Хадсон – несомненно, добили бы меня, если бы не она. Моя единственная отрада, удержавшая меня от неизбежного погружения в зловещую пасть безумия. Моя дочь, моя Аделаида.

Помню, как в минуту отчаяния, глядя на кресло, в котором, кажется, еще совсем недавно сидел, покуривая трубку, мой друг, я словно бы провалился в некий потусторонний, совершенно чудовищный мир.

– Папочка!

Лишь тонкий детский голосок возвратил меня к реальности. Очнувшись, я увидел Аделаиду. Ее тонкая, бледная ручонка держала меня за руку, до белизны в костяшках пальцев сжимающую револьвер. Я отбросил оружие и, подхватив на руки свою дочь, крепко обнял ее, едва-едва сдерживая рыдания.

После этого случая мне стало легче. Нет, Холмс не исчез из моей жизни и моих мыслей, но он стал чем-то вроде воображаемого друга, подобного тому, что придумывает себе одинокий ребенок. Разумеется, я не общался с Холмсом (уж поверьте, я не сошел с ума!), просто пытался представить, как поступил бы Шерлок в той или иной ситуации. Кроме того, читая криминальную хронику в газетах, я пытался использовать дедукцию, но без большого успеха.

Спрятав револьвер в сейф Холмса, я полностью посвятил себя воспитанию дочери. Частную практику мне пришлось оставить, так как я не мог врачевать людей, не будучи твердо уверенным в своем собственном, прежде всего, душевном, здоровье. Кроме того, мы с Аделаидой могли не беспокоиться о деньгах по двум причинам: во первых, мои рассказы, к моему немалому изумлению, стали чрезвычайно популярны и отлично продавались не только в Королевстве, но и во многих странах мира; во-вторых, мой бесценный друг оставил завещание, согласно которому мне досталась внушительная сумма. Я знал, что эти деньги Холмс копил на свою заветную мечту – медовую пасеку в Суссексе, поэтому нетрудно представить, как сжалось мое сердце, когда нотариус озвучил последнюю волю моего безвременно погибшего друга.

Аделаида росла невероятно умной и красивой девочкой, но больше всего я поражался живости ее характера. Моя дочь интересовалась всем на свете, начиная от модных тенденций и заканчивая фантастическими сочинениями господина Г. Уэллса. Однако сильнее всего ее интересовал Шерлок Холмс. Девочка прочла от корки до корки мои скромные сочинения о великом сыщике, другом которого мне посчастливилось быть. По вечерам мы любили посидеть в креслах у камина. Я рассказывал Аделаиде о Холмсе, она слушала, не перебивая, и всполохи огня озаряли ее милое лицо.

В 1907 году моей дочери исполнилось шестнадцать лет – Мэри сообщила мне о своей беременности через месяц после гибели Холмса. Думаю, только эта радостная новость позволила мне пережить потерю. К своему шестнадцатилетию Аделаида вполне сносно владела французским языком и писала сочинения по английской литературе гораздо лучше, чем я. Столь значительного прогресса в обучении моей дочери мне помогла добиться гувернантка, мисс Джоан Остин.

Эта чудесная двадцатипятилетняя девушка появилась на Бейкер-стрит относительно недавно – около года назад. Я был вынужден нанять гувернантку из-за того, что почувствовал: воспитывать девочку 7-8 лет и юную леди пятнадцати лет – это отнюдь не одно и то же. Аделаида стала независимой, самостоятельной, и мне все труднее становилось убедить ее делать уроки. Отправлять дочь в пансион я не хотел, так как был наслышан о драконовских порядках, царящих в подобных заведениях. Мисс Остин быстро решила мое педагогическое затруднение: она нашла подход к моей дочери, став ей настоящей подругой, а также откорректировала домашнее обучение таким образом, что Аделаида начала быстро накапливать знания, столь важные для женщины в новом, двадцатом, столетии.

Мисс Остин расположилась в комнате миссис Хадсон, Аделаида занимала мою комнату, а я переселился в комнату Холмса, в которой, кстати, за все эти годы практически ничего не изменилось. Я строго следил за тем, чтобы все вещи моего друга оставались на своих местах, так как был уверен, что рано или поздно квартира 221Б по Бейкер-стрит станет музеем Холмса.

А пока эта квартира – мой дом, дом моей дочери и мисс Остин. Аделаида и Джоан вернули жизнь на Бейкер-стрит, но все же даже их усилий оказалось недостаточно для того, чтобы полностью заставить меня смириться с миром, в котором нет Шерлока Холмса.

Увы, я пристрастился к морфию. Вы не представляете, как горько, как стыдно мне признаваться в этой пагубной слабости, за которую я столь нещадно критиковал моего друга. Как врач я прекрасно осознавал, к чему в конце концов приведет меня морфиновая зависимость, но по другому одолеть депрессию, обрушившуюся на меня после смерти самых близких мне людей, я не смог.

Я часто думаю, кем я был, и кем я стал после смерти Холмса. Порой мне кажется: тот Ватсон, что много лет назад впервые вошел в эту квартиру, – это не я, а кто-то другой, совершенно мне не знакомый. Откуда во мне эта злость, это разочарование в людях? Ответ мне известен, но радости этот факт не прибавляет. Все дело в том, что у меня отняли почти все, что я любил.

Мисс Остин пообещала Аделаиде воскресную прогулку у Букингемского дворца. После завтрака они ушли, а я, присев в кресло у камина, принялся закатывать рукав для очередной инъекции.

Когда в дверь позвонили, я вздрогнул. Посетители стали редкостью на Бейкер-стрит, тем более, в воскресенье. Спрятав в несессер шприц, жгут и коробочку с ампулами, я поднялся и направился к двери.

Человек, стоящий на пороге, был мне смутно знаком. Это был невысокий, седовласый мужчина в приличном пальто и шляпе-котелке.

– Здравствуйте, доктор, – сказал он, и я сразу же узнал посетителя.

– Инспектор Лестрейд, – тщетно пытаясь придать голосу хотя бы оттенок приветливости, протянул я. – Какими судьбами?

– Могу я войти, сэр? – Лестрейд, как мне показалось, воровато, оглянулся.

Я пожал плечами, отодвигаясь и пропуская гостя в дом. Особого желания видеть этого человека, и, тем более, беседовать с ним, у меня не было. Я прекрасно помнил, сколько неприятностей горе-инспектор причинил Холмсу.

– О, а здесь почти ничего не изменилось! – воскликнул Лестрейд, осматриваясь.

– Прошу.

Я указал гостю на небольшой стульчик, на котором обычно сидела Аделаида. Клянусь, если бы Лестрейд проигнорировал мой жест и сел в кресло Холмса, я бы немедленно прогнал его.

– Благодарю. – инспектор присел на стул.

– Так чем обязан, сэр? – сухо спросил я. – Признаться, я не ожидал вас увидеть.

Инспектор задумчиво мял шляпу в руках. Годы добавили ему определенной благообразности, он стал похож на университетского профессора или что-то в этом духе.

– Как быстро бежит время, доктор. Кажется, еще вчера я заходил сюда к вам, к мистеру Холмсу… Сколько же лет прошло?

Он вздохнул. Я молчал, не слишком приветливо глядя на неожиданного гостя.

– Да, время, время, – он снова вздохнул. – Но я пришел к вам по делу, доктор.

Я взмахнул рукой, приглашая его поскорее переходить к сути.

– Вы были другом Холмса, и, несомненно, многому у него научились…

– Едва ли, инспектор.

– О, не скромничайте, сэр! Помнится, мистер Холмс весьма лестно отзывался о ваших интеллектуальных способностях.

– Давайте не будем говорить обо мне и Холмсе, – перебил я. – Что привело вас на Бейкер-стрит, Лестрейд?

– Да-да, вы правы, не будем ходить вокруг да около. Мистер Ватсон, помните ли вы историю Джека Потрошителя?

– Как такое можно забыть? – я пожал плечами. – Неужели вы, наконец, выяснили, кто это был?

– Несомненно, – кивнул Лестрейд. – Скотленд-Ярд вполне достоверно установил, что никакого Джека Потрошителя не существовало в природе. Напрасно вы улыбаетесь, доктор. Джек Потрошитель – сие есть плод воображения, рожденный прессой и взращенный охочей до острых ощущений толпой. Несколько убийств, имеющих лишь отдаленные сходства, журналисты, алчные до сенсаций, приписали ими же придуманному зловещему убийце. Предположим, зарежет пьяный кэбмен свою подругу в подворотне – тут же писака строчит статейку о Джеке Потрошителе. Сами понимаете, больше шума, больше продаж.

– Интересная теория, – признал я.

– Это не теория, – инспектор взмахнул рукой, словно отгонял от лица муху. – Это факт. Но факт неудобный прессе, поэтому и дальше будут писать про Джека Потрошителя. И алчность журналистов породила серьезную проблему.

– Какую же? – заинтересовался я.

– Подражателя, – глухим и, как мне показалось, зловещим голосом, отозвался Лестрейд.

– Некто опять убивает проституток в Лондоне?

– Не совсем. Подражатель Джека, очевидно, птица более высокого полета. Его жертвы – молодые девушки из хороших семей в возрасте 16-18 лет.

Что-то сжалось у меня внутри, а в голове возник образ смеющейся Аделаиды.

– Жертвы? – глухо спросил я. – И сколько же их?

– Пока две. Одна мертва, другая бесследно исчезла, но я уверен, что скоро мы найдем ее тело.

– Но я не припоминаю, что читал об этом в прессе.

– Мы учли опыт напрасной погони за Джеком Потрошителем, который, несомненно, был не более чем фантомом. Пресса, конечно, знает об убийстве и исчезновении, но ничего не знает о письме.

– Письмо, инспектор?

Лестрейд вытащил из нагрудного кармана своего пальто сложенный вчетверо листок, протянул мне.

Я прочел следующее:

Мы ехали в сторону Уайтхолла на полицейском автомобиле. Лестрейд расположился на заднем сидении рядом со мной. Правил машиной водитель в фуражке, его бритый затылок подпрыгивал на каждом ухабе лондонских дорог.

Лондон разительно изменился с момента гибели Холмса, но одно осталось неизменным – густой туман все также окутывает этот странный город. Все также из тумана появляются сумрачные фигуры, несущие смертельную опасность для поздних прохожих и беспечных гуляк, все также находят в темных переулках и в грязных водах Темзы изуродованные трупы.

Все также сияющее богатство соседствует с зияющей бедностью. Все также в Уайтчепеле работают бордели, в Сохо иммигранты дерутся с работягами, в Джейкобс Айленде диккенсовские оливеры твисты просят подаяние, а в Доклендсе пьют ром и горланят песни матросы.

Технический прогресс, экономический рост, автоматизация производства не очистили улицы от головорезов, грабителей, насильников и маньяков. А тот человек, что невероятно эффективно выполнял эту тяжелейшую работу, погиб в швейцарской глуши.

Этому городу, определенно, нужен герой. Эти люди, – несчастные девушки, брошенные на панель самой жизнью, работяги, вкалывающие до исступления, чтобы прокормить свои семьи, дети, просящие подаяние, – все они ждут героя. Шерлока Холмса. Но его нет, и никогда больше не будет.

– Скотленд-Ярд, Ватсон, – голос Лестрейда прервал мои не самые веселые размышления.

Я открыл дверцу и вылез из машины.

В здании полицейского управления, как и раньше, пахло плохим кофе и сладкими пончиками.

– Морг направо, Ватсон.

– Я помню.

Незнакомый мне патологоанатом, жилистый и высокий, мрачно кивнул нам с Лестрейдом.

– Девочку пришли посмотреть?

– Верно, Том. Познакомься, это – доктор Ватсон.

Лицо Тома вытянулось.

– Наслышан, сэр. Рад видеть, сэр. И очень жаль, что ваш друг…

– Да-да, – нетерпеливо перебил я. – Покажите тело, Том, нам не стоит терять времени: каждая минута играет против Ирэн Вулф.

Том откинул простыню и я увидел Беатрис Пройслер, вернее, то, что от нее осталось. Если бы не многолетняя врачебная практика, неизбежно лишающая человека брезгливости, мне бы наверняка стало худо. Садовник расчленил тело несчастной девочки, отделил от туловища руки, ноги, голову. Руки и ноги также были разделены по локтевым и коленным суставам.

– Шестнадцать лет, – глухо проговорил Лестрейд.

Я наклонился и внимательно осмотрел срезы.

– Что думаете по поводу срезов, Том?

– Работа дилетанта, если уместно будет использовать такое слово, сэр, – с готовностью отозвался Том. – Края ран неровные, в некоторых местах нож глубоко вонзился в кость.

– Вы считаете, убийца орудовал ножом?

– Да, на скальпель не похоже, на пилу тоже. Нож, сэр.

– Девочка была изнасилована?

– Нет, сэр, девственная плева цела. Но…

– Но, Том?

– Садовник отрезал ей язык. И, судя по тому, как запеклась кровь, он сделал это, когда девочка еще была жива.

Признаться, мне потребовалось некоторое время, чтобы вновь обрести дар речи.

– Язык нашли?

– Нет, доктор, – отозвался Лестрейд. – Языка на месте не было. Да и части тела лежали не так, как на столе, а составляли какую-то безумную инсталляцию…

– Вот как. Надеюсь, вы сделали фотографию?

– Разумеется, сэр.

– Мне необходимо ее видеть, – заявил я. – Здесь я закончил.

До конца дня, и, соответственно, до вероятной смерти Ирэн Вулф оставалось чуть более шести часов. Мы с Лестрейдом, попеременно поторапливая шофера, ехали в сторону Пикадилли.

Я держал в руке фотографию Ирэн, полученную мною от мистера Вулфа. Миловидная девушка. Копна черных волос, узкое лицо, внимательные черные глаза. Беатрис Пройслер выглядела иначе: круглолицая, рыжеволосая, зеленоглазая, с россыпью веснушек на полных щеках.

– Пикадилли, сэр, – сообщил шофер.

– В каком магазине мод вы собираетесь побывать, Ватсон? – осведомился Лестрейд. – Здесь их немало, но мы уже опросили всех продавцов.

– Поворачивайте на Сент-Джеймс-сквер, – бросил я. – Мне не нужны магазины мод, мы едем в Лондонскую национальную библиотеку.

Лестрейд удивленно поднял брови.

– Беатрис Пройслер в последний раз видели в этой библиотеке, – напомнил я инспектору. – А в руках у Ирэн была книга. Мы должны проверить все версии.

В полицейском участке силы оставили меня. Я опустился в кресло в кабинете Лестрейда и прикрыл глаза. Инспектор понимающе хмыкнул и отправился в морг, где патологоанатом Том проводил экспертизу тела.

Платок с надписью, письмо, цветы, книги, трупы в виде цветов, имена девушек, библиотека, в которой бывали девушки, пять постоянных посетителей… Гай Барлоу и Юджин Блащиковски имеют железное алиби – на момент убийства они находились за решеткой. «Выводы, выводы, Ватсон», – голос Шерлока. Но выводов у меня не было.

Может быть, я ошибся, и все эти ниточки, что тянутся к отделу французской поэзии Лондонской библиотеки – лишь моя фантазия? Может быть, Садовник никак не связан с книгами? Я достал письмо убийцы, перечитал.

Да, написавший это, определенно, является символистом. Между тем, в Англии это новомодное литературное течение не пользуется большой популярностью. Насколько я знаю, самые неистовые поклонники символизма – французы и русские. Напрямую связанное с декадансом, это направление тяготеет к депрессии, нигилизму и, в конечном итоге, к смерти. Я встречал одного поэта-символиста, так он по десять раз на дню грозился совершить самоубийство. Впрочем, он жив до сих пор и даже находится в добром здравии.

Я вынул из кармана платок, найденный на месте преступления. Шелковая, приятная ткань, строгие линии: платок скорее мужской, чем женский. Слово «ИРИС» вышито недавно, так как дырочки на месте проколов еще не закрылись полностью. Я понюхал платок. Что-то очень знакомое. Ах, да! Так пахнет и письмо Садовника. Чрезвычайно нежный, трудноуловимый и приятный запах.

Вернулся Лестрейд.

– Ирэн Вулф была изнасилована, доктор, – с порога сообщил он. – Девственная плева разорвана, внутри Том обнаружил семя.

Бедняжка! Ей пришлось пройти через все круги ада. Мои кулаки сжались в бессильной злобе.

– Нужно действовать, Лестрейд. Садовник готовит новый удар. Скорее всего, это будет девушка по имени Розамунд. Как вы думаете, сколько в Лондоне девушек семнадцати-восемнадцати лет по имени Розамунд?

– Вы шутите, доктор?

Я и сам не знал, шучу ли я.

– Инспектор, нам нужно срочно посетить одного француза.

Месье Доминик Леруа имел весьма примечательную внешность: необычайно правильные черты лица, тонкие усики над четко очерченными красными губами, аккуратная бородка-эспаньолка. Он был похож на господина с тех дамских картинок, что продают во многих лондонских лавках и на рынках. Возраст Леруа было затруднительно определить: ему можно было дать как двадцать лет, так и тридцать пять.

– Кто вы такие, господа? – спросил он с заметным французским акцентом.

– Доктор Ватсон, частный сыщик.

– Инспектор Лестрейд, Скотленд-Ярд.

Мы стояли посреди великолепно обставленной гостиной в отличном особнячке в районе Пимлико, который газеты называли «благородным районом, посвященным настоящим мужчинам, которые не настолько богаты, чтобы понежиться в собственном доме в Белгравии, но достаточно богаты, чтобы жить в частных домах». Судя по всему, семья Леруа была довольно состоятельной.

– Чем же я заслужил внимание полиции и частного сыщика? – недоуменно спросил Леруа.

– Месье, мы расследуем жестокое убийство двух девушек шестнадцати и семнадцати лет.

Француз удивленно приподнял брови.

– Но я-то здесь при чем?

– Терпение, месье, – попросил я. – Дело в том, что вы являетесь постоянным посетителем отдела французской поэзии Лондонской национальной библиотеки, а часть улик указывает, что убийца встретил девушек именно там.

– Боже мой, какая чушь! – взволнованно воскликнул француз. – Вы подозреваете меня на основании того, что я хожу в библиотеку?!

– Я не говорил, что подозреваю вас, месье Леруа, мы прорабатываем основную нашу версию.

«И единственную», – подумал я.

– Я не совершал на территории Англии никаких преступлений, – горячо заявил француз, от волнения его акцент усилился и в речи начали появляться ошибки. – Я есть законопослушный гражданин.

– Месье, это лишь стандартная проверка, аналогичную работу мы проводим со всеми остальными постоянными посетителями отдела библиотеки.

Эти слова, казалось, успокоили Леруа.

– Что ж, я вас понимаю, – кивнул он. – Я готов ответить на ваши вопросы.

– Спасибо, месье.

– Давайте присядем, – он кивнул на кресла у большого камина.

Присев, Леруа взял коробочку с гавайскими сигарами, предложил нам, но и я, и Лестрейд вежливо отказались. Француз закурил.

– Итак, я слушаю вас.

– Месье, когда вы в последний раз посещали Лондонскую библиотеку?

– На прошлой неделе. Если быть точнее, во вторник.

– Вы видели там эту девушку?

Я показал французу фотографию Ирэн.

Леруа внимательно и даже как будто, оценивающе, посмотрел снимок.

– Нет, эту девушку я не видел, но точно помню, что в зале было две девушки. Они пришли вместе.

– Можете их описать?

– Я не разглядывал их, господа, – Леруа скривился. – Помню, что одна девушка, милая невысокая блондинка, была в пышной лиловой юбке, в коротком пальто-пелерине то ли бежевого, то ли коричневого цвета; с блондинкой была рыжеволосая, очень живая юная леди, на которой было надето это ужасное полосатое пальто в русском стиле, что, к моему стыду, делает мой бывший соотечественник Поль Пуаре1. Да, на рыжеволосой девушке была розовая шляпка.

Если бы Леруа был в эту минуту немного внимательнее, он заметил бы, что его слова произвели на меня весьма сильное впечатление, так как в одной из описанных им девушек я узнал собственную дочь, Аделаиду Ватсон. Бросив быстрый взгляд на инспектора, я понял по его изменившемуся лицу, что вторая описанная девушка – Барбара Лестрейд.

– Вы говорили с ними?

– Разумеется, нет, сэр.

– Что же, с библиотекой мы закончили. Следующий вопрос: чем вы занимались вчера вечером примерно с 18.00 и до полуночи?

Леруа побледнел.

– Я бы не назвал этот вопрос корректным, сэр, – сказал он сердито. – Вы лезете в мою личную жизнь.

– Это наша работа, – буркнул Лестрейд.

– Таковы правила расследования, месье, – я развел руками. – Мы обязаны спрашивать об этом.

– Ну, хорошо, – нехотя заговорил Леруа. – Вчера весь день я провел в бильярдном клубе «Гриндер» на Госсет-стрит, что могут подтвердить, как сотрудники сего заведения, так и его многочисленные гости.

– Отлично, месье, – сказал я. – Да, нельзя ли попросить у вас стакан воды – в горле пересохло от всех этих вопросов.

Леруа подозрительно посмотрел на меня, взял со столика колокольчик и позвонил. В гостиной появилась коренастая женщина в опрятном переднике и в чепце.

– Вы что-то хотели, месье?

– Аглая, принесите доктору Ватсону стакан грушевого сока.

Женщина ушла в кухню, вернулась со стаканом, наполненным светло-янтарной жидкостью.

– Прошу вас, сэр.

Я не без удовольствия отпил половину сока, а затем, охнув, уронил стакан на себя. На твидовом пиджаке тут же расплылось пятно.

– Дайте носовой платок, месье! – воскликнул я.

Леруа сунул руку в карман, но тут же, словно вспомнив что-то, выдернул ее.

– Какая досада, сэр, платка у меня нет! Аглая, принесите доктору полотенце. И, господа, допрос закончен?

– Это был вовсе не допрос, месье, мы просто поговорили, – сказал я.

– В любом случае, сейчас я бы желал остаться один, – безапелляционным тоном заявил француз. – С минуту на минуту ко мне должна приехать невеста.

Я попросил водителя остановить машину неподалеку от особняка Леруа в тени растущего у дороги вяза.

– Сэр, ждать не положено, – недовольно пробасил таксист.

Я пообещал ему десять шиллингов за полчаса ожидания, и водитель успокоился.

В одном из окон особняка Леруа горел свет и время от времени на занавеску ложилась тень высокого худого мужчины. На исходе получаса я уже собирался было попросить водителя отвезти меня на Бейкер-стрит, как вдруг в конце улицы появился автомобиль и подъехал к воротам особняка.

Тут же занавеска отодвинулась и в окне появилась бледное лицо француза. Свет в комнате погас, а через две-три минуты Леруа появился на крыльце. Быстро пройдя по тропинке через придомовую лужайку, он сел в машину. Машина тронулась.

– Даю полсоверена, если будете незаметно следовать за тем автомобилем, – сказал я таксисту.

Тот удовлетворенно хмыкнул и завел мотор. Машина Леруа быстро ехала по Воксхолл-Бридж-роуд в сторону Темзы. Преодолев реку по Воксхолльскому мосту, француз свернул на Харлифорд-роуд, довольно быстро достиг Овала и, снизив скорость, принялся петлять по переулкам Кеннингтона. Соблюдение безопасной дистанции, очевидно, требовало от моего возницы немалых трудов: он весь вспотел.

– Полу́чите соверен, – шепнул я, напряженно вглядываясь в задние фары автомобиля Леруа.

Добравшись до Саутварка, мы снова очутились у Темзы. На этот раз реку пересекли по Тауэрскому мосту и, свернув направо, оказались сначала в Табачных доках, а затем – на темных улочках самого злачного района Лондона, Уайтчепела. Именно здесь находили мертвых проституток, которых пресса называла жертвами Джека Потрошителя.

Помнится, после истерии с серийным убийцей городские власти обещали навести в Уайтчепеле порядок, но, судя по отсутствию фонарей, мусору и мрачным фасадам, здесь мало что поменялось.

Машина Леруа остановилась у одного из домов. Француз вышел, машина тут же уехала. Оглядевшись по сторонам, он скрылся в подъезде.

Я вытащил кошелек.

– Послушайте, любезнейший, – начал было я, но водитель оборвал меня.

– Ни за какие деньги, сэр! Ни за какие деньги я не буду ждать вас в Уайтчепеле!

Понимающе кивнув, я расплатился и вылез из машины.

Сырой лондонский воздух заставил поежиться. В пахнущем Темзой, табаком и рыбой тумане светился только один фонарь, да и то в самом конце улице. Перепрыгивая через лужи, я побежал вперед.

Дом, в котором скрылся Леруа, был стандартным для Уайтчепела двухэтажным безликим строением из речного камня. В таких обыкновенно живет припортовая нищета: получившие пенсион доковые рабочие, матросы, списанные на берег, потерявшие место фабричные рабочие. На сырой почве Уайтчепела с незапамятных времен буйно рос криминал, начиная от жуликов всех мастей и заканчивая серийными убийцами вроде Джека Потрошителя. И что могло понадобиться здесь рафинированному декаденту?

В подъезде темно, пахнет плесенью и мочой. Облезлый кот метнулся из-под ног. Судя по стуку каблуков, Леруа поднялся на второй этаж. Хлопнула дверь. Все смолкло.

Я неторопливо поднялся по лестнице. На первом этаже – две двери. На втором – тоже две. Что же, придется стучать в обе.

Я негромко постучал в ближайшую к лестнице дверь. Тишина. Я постучал сильнее. Послышался шум, глухое ворчание. Дверь отворилась. Заспанный пожилой мужчина с вислыми усами – по виду, отставной моряк, – хмуро смотрел на меня. За его спиной на меня испуганно таращилась изможденная, очень некрасивая женщина.

– Сэр, можно поговорить с мистером Леруа? – спросил я.

– С каким еще к дьяволу лемуром? – злобно бросил моряк. – Ходят всякие, спать мешают.

Дверь захлопнулась перед моим носом.

Несмотря на это кратковременное и весьма неприятное знакомство, я теперь знал, где скрылся француз.

Приблизившись ко входу во вторую квартиру, я собрался было постучать, но вдруг услышал странные звуки, доносящиеся из-за двери. Это были звуки ударов, словно кто-то лупит кого-то по щекам. Удары сопровождались болезненными стонами.

Я толкнул дверь и, к моему удивлению, она отворилась. В узком, заставленном мебелью и завешанном каким-то тряпьем коридоре, было темно. Дальше располагалась комната, из-под двери которой пробивался электрический свет. Я, стараясь не наступить на что-нибудь громкое, например, на кошку, проследовал вглубь квартиры.

Звуки ударов и стоны усилились. Я вытащил из кобуры револьвер и распахнул дверь.

Сомневаюсь, что Иероним Босх3 в самых смелых своих фантазиях видел картину подобную той, что открылась перед моими глазами. Обнаженный мужчина стоял на четвереньках посреди комнаты. Здесь же была женщина, также совершенно обнаженная. В руках у женщины была длинная рыбина, и вот этой-то рыбиной, размахнувшись, она изо всех сил ударила мужчину по красным от предыдущих ударов ягодицам.

Тот издал болезненный стон, в котором, впрочем, явно читалось и удовольствие.

– Продолжайте, Луиза! Frappe-moi chérie4! – взмолился Леруа.

Я отступил в коридор, но было поздно. Голая Луиза обернулась и, выронив рыбу, завизжала. Леруа также увидел меня и издал длинное ругательство по-французски.

– Ватсон, черт вас дери! – заорал он на английском. – Что вы здесь делаете?!

– Месье… – я не знал, что сказать.

Луиза прекратила кричать.

– Вы знаете этого джентльмена, месье Леруа?

– Этот джентльмен – частный сыщик, – просипел француз, поднимаясь и стыдливо прикрывая причинное место.

– Я много раз говорила вам, месье Леруа, дверь нужно закрывать, – сказала Луиза недовольно. – Мы же в Уайтчепеле, а не в Сити, или где там вы живете.

– А вы, сэр? – она вдруг шагнула ко мне. – Вы тоже любитель получить по заднице рыбой? Или у вас другие вкусы? Я готова на все, сэр.

Развернувшись, я выбежал из квартиры. Только прохладный ночной воздух Лондона окончательно вернул меня в чувство. Черт подери! Вот так история. Интересно, у Холмса бывало что-нибудь подобное?

Как медик, я разумеется, знал о различных сексуальных девиациях и фетишах, но о подобном извращении с использованием рыбы я еще не слышал.

– Мистер Ватсон!

Леруа показался из подъезда, на ходу затягивая галстук.

– Подождите, сэр!

Я посмотрел на француза. Он уже вполне оправился от смущения и вовсе не походил на человека, который только что находился в весьма неприглядном положении.

– Вы следили за мной? – задыхаясь, спросил он. – Это подло с вашей стороны.

– Вы не оставили мне другого выбора, солгав нам с Лестрейдом.

– Солгал?

– Да, месье. Вы не были в бильярдном клубе «Гриндер» накануне убийства.

Лицо Леруа выразило крайнее удивление.

– Но как вы узнали, сэр?

– Ваши пальцы, месье. Вы сказали, что весь день играли в бильярд, если бы это было так, на подушечках ваших пальцев непременно остались бы голубые следы от мела. В отличие от следов школьного мелка, следы мела для бильярда невозможно полностью смыть на протяжении двух-трех дней, ведь в его состав входят алоксит, тальк и кварц.

– Вот как, сэр? Не знал этого. Да, я был у Луизы, – француз повесил голову. – Она – моя запретная страсть. Но вы ведь не расскажете об этом моей невесте? Я знаю, вы настоящий джентльмен и глубоко порядочный человек.

– Луиза может подтвердить ваше алиби? – спросил я.

– Надеюсь, что да.

– Надеетесь?

– Она так зла на меня сейчас. Эта ужасная привычка не запирать двери! Но меня оправдывает то, что для этого у меня дома есть дворецкий.

Мне не хотелось возвращаться в квартиру проститутки, но другого выхода не было. Луиза открыла не сразу. На ней был неопрятный халат из бирюзовой ткани с ярко-красными кистями.

– Вы передумали, сэр? – развязно спросила она. – Входите, если у вас есть деньги.

– Я не за этим, мисс.

– Да? Что же тогда заставило вас вернуться?

– Скажите, месье Леруа был у вас вчера?

Она посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом.

– Если я скажу, что не был, у него будут проблемы?

– Да, мисс, будут. Но если вы скажете, что он не был, а он на самом деле у вас был, то проблемы будут у вас. Лжесвидетельство карается в соответствии с законами Королевства.

– Жаль, – вздохнула она. – Хорошо было бы проучить французишку. Но, да ладно. Вчера месье Леруа весь день был у меня, сэр. У него был рыбный день, а сегодня он, очевидно, захотел добавки.

Она рассмеялась и захлопнула дверь перед моим носом.

Леруа все еще ждал меня на улице. Очевидно, ему хотелось убедиться, что я не собираюсь никому рассказывать его тайну.

– Молодой человек, – сказал я. – Я всячески осуждаю девиантное поведение, но, вместе с тем, я признаю право личности на частную жизнь. Даю вам слово джентльмена, что ни ваша невеста, ни кто бы то ни было еще не узнают ваш секрет. Вместе с тем, позвольте мне, как человеку, который значительно старше вас, дать вам совет отказаться от подобного образа жизни и образумиться.

– Сэр, я знал, что вы – настоящий британский джентльмен!

Он горячо пожал мою руку.

– Позвольте вас подвезти. За мной сейчас приедет машина.

Я с благодарностью принял его предложение: у меня не было ни малейшего желания плестись в сторону Сити по темным улицам Уайтчепеля. Не ровен час наткнешься на грабителя или пьяных матросов.

На Бейкер-стрит я попал в половине двенадцатого. Всю дорогу Леруа рассказывал мне о своей невесте, с которой у него совпадают как взгляды на жизнь, так и литературные вкусы. Оба являются ярыми поклонниками французских символистов, оба склонны к декадентству. Не без некоторой гордости он заявил, что его невеста дважды пыталась покончить с собой под воздействием пессимистических стихотворений малоизвестного французского поэта, а по совместительству, автора пьес для Гран-Гиньоля5.

Аделаида и Джоан снова обрушились на меня за позднее возвращение, но я был настолько измотан, что, не сказав им ни слова, поднялся в комнату Шерлока Холмса и закрыл дверь.

Начать день с завтрака – уже почти забытое мною удовольствие. Погоня за Садовником оказалась настолько стремительной, что я не успевал даже съесть тарелку овсянки с клюквенным джемом и сваренное вкрутую яйцо. Наша приходящая кухарка, миссис Этвуд, подала завтрак на полчаса раньше обычного, я к тому времени уже встал и спустился вниз.

– Чем порадуете сегодня, миссис Этвуд? – довольно бодро пошутил я.

– Овсянка, доктор, – традиционно ответила она.

– Великолепно.

Я присел к столу, надел салфетку.

– Папочка, ты уже завтракаешь?

В гостиную спустились сначала Аделаида, затем – мисс Остин.

– Доброе утро, миссис Этвуд, – поздоровались девушки.

– Доброе утро, леди, – улыбнулась кухарка.

Аделаида и мисс Остин присели к столу.

– Папа, ты уже поймал Джека Потрошителя? – как ни в чем не бывало, поинтересовалась Аделаида.

Я чуть не подавился, вытер рот и отложил в сторону салфетку.

– Милая моя, разве такие разговоры уместны за столом? И с чего ты взяла, что это Джек Потрошитель?

– Папа, если ты решил, что только ты умеешь читать, и знаешь, что такое газеты, то ты ошибся, – отозвалась Аделаида, насмешливо закатив глаза.

– Но это все равно не очень удобно, здесь леди, – я посмотрел на мисс Остин.

– Не волнуйтесь, мистер Ватсон, я с удовольствием послушаю, – сказала мисс Остин. – Мне очень интересно.

– Хорошо, – сдался я. – Тем более, что я и сам собирался с вами обеими об этом поговорить. Кстати, и миссис Этвуд не лишним будет это услышать. У вас ведь есть дочь, миссис Эдвуд?

– Да, сэр.

– Так вот, дамы. В Лондоне, и правда, убиты две девушки твоего возраста, Аделаида, и у полиции есть основания предполагать, что убийства повторятся. В связи с вышесказанным я прошу вас удвоить бдительность. Мисс Остин, особые надежды я возлагаю на ваше благоразумие.

– Мистер Ватсон, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оградить Аделаиду от беды, – горячо заверила меня гувернантка.

– Я вам верю, – отозвался я. – И, в первую очередь, я просил бы вас не ходить в Лондонскую библиотеку.

– Ну, папа! – воскликнула Аделаида. – Неужели, мы будем сидеть на карантине как во время чумы из-за какого-то убийцы?!

– Не на карантине, дочь моя. Нам всем нужно просто быть осторожнее, чем раньше.

– Мистер Ватсон, а как именно убили девушек? – спросила мисс Остин.

Я удивленно посмотрел на нее, а потом вспомнил, что и она, и моя дочь являются поклонниками поэзии декадентов.

– Их … задушили, – сказал я, не собираясь вдаваться в подробности.

– А потом? – спросила мисс Остин.

– А что потом? – удивился я. – Потом тела нашла полиция.

Мне показалось, что мисс Остин мне не поверила.

– И вы уже подозреваете кого-то?

– Да, мисс Остин. Работа по поимке Садовника не прекращается ни на миг.

– Садовника?! – воскликнула Аделаида. – Так он садовник? Как мистер Этвуд?

– Мой муж никого не убивал, – обиженно заявила кухарка.

– Садовником его назвали в полиции, – сообщил я, досадуя на свою оплошность.

– Но почему? – чуть ли не одновременно воскликнули девушки.

– Вот этого я уже не могу вам сказать, – твердо сказал я. – Ешьте овсянку.

Мы вернулись к трапезе.

Закончив с завтраком, я обратился к Джоан.

– Мисс Остин, могу я попросить вас о беседе тет-а-тет?

– Конечно, мистер Ватсон, – она отложила нож и вилку.

– Нет-нет, не сейчас. После ужина, если можно.

– Как вам будет угодно, сэр.

Почтальон принес газеты. Я не без некоторой тревоги открыл «Таймс». Интуиция меня не подвела. На первой полосе была размещена моя фотография в Гладсон-парке, а над ней крупными черными буквами:

«БЕССИЛИЕ ДОКТОРА ВАТСОНА».

В статье сообщалось о втором убийстве юной девушки в Лондоне, кроме того, репортер позволил себе следующий пассаж:

«Полиция, как известно, привлекла к расследованию доктора Джона Хэмиша Ватсона, известного широким массам лишь в качестве друга Шерлока Холмса, а также как биографа знаменитого сыщика. Мягко говоря, спорное решение. В полиции, похоже, решили, что талант к сыскной работе передается воздушно-капельным путем, как инфлюэнца, и доктор Ватсон, пребывая поблизости от мистера Холмса, нахватался от него бацилл гениальности.

Вот только на практике использование доктора Ватсона в качестве основного следователя по делу, шокировавшему всю Британию, представляется совершенно бесполезным. Убийца продолжает орудовать на улицах столицы, и нет ни единого сигнала, что наш доблестный доктор хотя бы на йоту приблизился к его поимке.

Бессилие Ватсона может обернуться для всего общества тяжелой трагедией, равно как и эксперимент Скотленд-Ярда, внезапно решившего привлечь к расследованию дилетанта».

– О, боже, папа, какие гнусности они пишут!

Я не заметил, что Аделаида подкралась ко мне сзади, и читала статью, заглядывая мне через плечо. Голос дочери дрожал от возмущения и досады.

– Не стоит обращать внимания, дочка, – стараясь сохранять спокойствие, сказал я. – Этот репортер всегда пишет в подобном стиле. Такая у него работа.

В дверь позвонили. Пришел Лестрейд.

– Готовы, Ватсон? Машина ждет.

Я набросил пальто и вышел вслед за инспектором.

Полицейская машина повезла нас по улицам Лондона в южном направлении. Предстояло достаточно длительное путешествие до Олбери – крошечной деревушки у Чилворт-роуд. Я давно не бывал в пригороде, и в какой-то степени соскучился по зелени холмов и свежему воздуху.

– Читали, Лестрейд?

– Вы о публикации в «Таймс»? – беззаботным тоном отозвался инспектор. – Не стоит обращать внимания на подобную чепуху, доктор.

«Вам легко говорить, ведь статья не про вас», – подумал я.

Вдруг машину занесло, меня бросило на Лестрейда. Раздался удар и автомобиль остановился.

– Смит, черт побери! – заорал инспектор. – Что вы творите?!

Водитель залепетал, что отвлекся.

Я выглянул из окна. Наша машина врезалась боком в гужевую повозку, везущую бидоны с молоком. Повозка опрокинулась, молоко разлилось по брусчатке. Картина моим глазам открылась достаточно сюрреалистичная: словно на определенном участке Лондона вдруг прошел снегопад. Из подворотни к огромной луже метнулся кот и принялся лакать молоко.

– Сэр, как же так, сэр? – к повозке приблизился возница. Это был обычный селянин, которые привозят в Лондон молоко, хлеб и рыбу.

Лестрейд досадливо скривился.

– Мы из полиции, любезнейший, очень спешим.

– Сэр, я понимаю, что вы спешите, но моя семья тяжело трудилась, чтобы получить это молоко, – весомо сказал селянин и, зло искривившись, прибавил. – Это все эти поганые машины. Раньше ездили на лошадях, ничего такого и не было.

Лестрейд некоторое время препирался с возницей, а я смотрел на молочную лужу, думая о том, как, в сущности, символично это столкновение нового и старого. Наконец, инспектору удалось согласовать с возницей компенсацию за инцидент. Лестрейд выписал пострадавшему бумагу, согласно которой он сможет получить деньги из бюджета Скотленд-Ярда. Судя по довольному лицу селянина, в накладе он не остался.

– Поезжайте, Смит, – сердито бросил Лестрейд. – И благодарите Бога, что я не вычел это из вашей зарплаты.

Из города мы выехали примерно через полчаса. Наконец-то каменные джунгли сменились сельским ландшафтом, столь приятным для глаз истинного англичанина. Тем временем небо заволокло тучами, начал накрапывать дождь.

Трасса Рипли-бай-Пасс, по которой мы ехали, была вполне сносного качества, но, после того, как мы свернули на дорогу, отмеченную на карте, как Парк-лэйн, автомобиль стал трястись на ухабах, точно страдающий тремором старик.

Вдоволь поплутав мимо гороховых полей и пастбищ с пасущимися овцами и коровами, мы, наконец, выехали на Чилворт-роуд и в считанные минуты домчали до Олбери.

Небольшая, вполне живописная деревенька раскинулась между двух холмов. Пара десятков аккуратных домов с палисадниками, центральная площадь с почтой и приходской англиканской церковью.

Дождь лупил как из ведра. Смит остановил машину у ближайшего к дороге дома.

– Смит, пойдите, спросите у хозяев, где живет мистер Холидей. Вы, в отличие от нас с Ватсоном, человек молодой, и ревматизм вам еще не грозит.

Водитель нехотя выбрался из машины и под струями дождя побежал к дому. На его стук вышла девочка лет десяти. Они о чем-то поговорили, и Смит вернулся.

– Ну? – нетерпеливо спросил Лестрейд.

– Холидей – это местный викарий, – сообщил водитель. – Сейчас он в церкви, где как раз идет проповедь.

Мы с инспектором переглянулись.

– Надо же, – присвистнул Лестрейд. – Среди представителей духовенства затесался вероятный Садовник.

– Поезжайте к церкви, – сказал я Смиту.

Я шел по утренним улицам Лондона в сторону Ковент-Гарден. Мимо пару раз проезжали такси, но я не стал останавливать машину: мне нужно было развеяться, остудить голову. Все вокруг меня вели себя так, словно я обязан быть хорошим сыщиком, обязан поймать Садовника. Как там писали в «Таймс»? «С чего в полиции взяли, что талант к сыскной работе передается воздушно-капельным путем?». Действительно, с чего? Что заставило Лестрейда обратиться ко мне?

Улицы древней столицы просыпались с невероятной скоростью. Молочник уже вез в тележке бидоны, экономка спешила в мясной магазин, перед дверьми которого сидели в ожидании подачки бродячие собаки, клерк в расстегнутом пальто и с остатками сырного соуса на усах, спешил на работу.

Я вспомнил, как мы с Холмсом шли по этим самым улицам. Минуло шестнадцать лет, но мне все равно не хватало моего дорогого друга.

Редакция Daily Telegraph располагалась в доме 135 по Флит-стрит. Я уже был здесь когда-то: приносил в газету первые рассказы о Шерлоке Холмсе. Главный редактор рассказы похвалил, но публиковать отказался.

Помимо «Телеграфа» в здании располагалось еще несколько редакций помельче. Скучающий администратор в фойе спросил, в какую именно редакцию я пришел и по какому поводу. Узнав, что я представляю Скотленд-Ярд, он взмахнул рукой.

– Туда, сэр. Третий этаж.

Редакция одной из крупнейших утренних газет Британии представляла собой достаточно небольшое помещение, в котором стоял коромыслом папиросный дым и раздавался треск печатных машинок.

– Что вы хотели, сэр? – осведомилась сидящая за ближайшим ко мне столом молодая женщина, которых ныне принято называть эмансипе. На ней был надет мужской твидовый пиджак, волосы зачесаны назад и собраны в тугой пучок.

– Мне необходимо поговорить с мистером Теодором Уильямсом, автором вот этой статьи, – я показал ей газету. – Я из Скотленд-Ярда.

Женщина нисколько не удивилась, из чего я сделал вывод, что представители полиции бывают здесь регулярно.

– Тедди! – хрипловатым, прокуренным голосом крикнула она. – К тебе!

Один из мужчин поднял голову от печатной машинки.

– Пройдите сюда, сэр.

Я присел на стул напротив Тедди. Это был худой, желчного вида мужчина лет сорока. Круглые очки, пшеничного цвета усы под хищным носом. Он был похож на ястреба, высматривающего кролика с высоты.

– Я доктор Ватсон.

Его зрачки расширились – кролик был найден.

– Доктор Ватсон?! – воскликнул он. – Тот самый?

– Тот самый, сэр. – сухо сказал я. – Должен признаться, ваши экзерсисы в отношении меня показались мне недостаточно остроумными. Как вы там назвали меня в своей статье? «Безумным доктором»?

– Работа такая, сэр, – развел руками Уильямс. – Вы же знаете, как все устроено. Читатель ждет сенсации, и мы обязаны ему ее дать. Иначе нам нечем будет кормить наши семьи.

К сожалению, он был прав.

– Но я пришел вовсе не из-за этой статьи, – сказал я. – Я всегда выступал за свободу слова и продолжу это делать.

– Вот как, сэр? – с некоторым даже разочарованием отозвался Тедди (в его голове, похоже, уже рождались заголовки вроде «Взбешенный публикациями доктор Ватсон разгромил редакцию Daily Telegraph»).

– Я пришел узнать, откуда вам известны подробности убийств, мистер Уильямс.

– Доктор, вы же знаете, пресса не выдает своих информаторов. Это принцип, – газетчик развел руками.

– Боюсь, это не тот случай, сэр. Если вы не откроете свой источник, вы автоматически оказываетесь подозреваемым в этих убийствах.

Он ухмыльнулся.

– Это смешно, сэр. Когда происходили все эти зверства, меня видели тысяча человек и в ста пятидесяти местах. Я репортер, доктор, моя работа состоит в том, чтобы скакать по Лондону, как ополоумевшая блоха. Такая работа, сэр.

– Предположим. Однако, в соответствии с британскими законами, вы все равно подлежите аресту за отказ от сотрудничества со следствием. Кроме того, сэр, мы ищем убийцу девушек, и вы можете помочь нам сделать это. Посмотрите.

Я достал фотографию Ирэн Вулф и сунул под нос репортеру. Ястреб изменился на моих глазах, осунулся, стал похож на худого, грустного пингвина.

– Благодаря этому информатору я написал немало статей, – проговорил он с сожалением в голосе.

– Понимаю, мистер Уильямс, но ситуация требует жертв.

– Хорошо! Я скажу вам его имя, но вы пообещаете мне держать меня в курсе расследования.

– Этого я обещать не могу. Не имею права.

– Тогда дадите мне интервью о Шерлоке Холмсе.

Я задумался. Репортер горящими глазами смотрел на меня, крутя в тонких, нервных пальцах карандаш.

– Хорошо, я дам вам интервью, но когда все закончится.

– Его зовут Том Броуди, патологоанатом из Скотленд-Ярда, – отчетливо сказал Тедди.

– Я так и знал, – буркнул я.

– Что вы сказали, сэр?

– Ничего, мистер Уильямс, – я поднялся со стула, протянул ему руку. – Благодарю за помощь.

Он некоторое время не отпускал мою ладонь, глядя мне в глаза.

– Я никогда не выдал бы вам информатора, доктор, – сказал он, тяжело дыша. – Даже если бы вы поджарили мне пятки газовой горелкой. Но у меня тоже есть дочь, сэр. Найдите его.

– Спасибо еще раз, Тедди, – сказал я и, осторожно высвободив свою руку, направился к выходу из редакции.

По Флит-стрит я быстрым шагом направился в сторону Скотленд-Ярда. Не прошел и двух сотен шагов, как меня ждал сюрприз.

– Ватсон!

Я встрепенулся. Из приоткрытой дверцы остановившейся напротив полицейской машины выглядывал инспектор Лестрейд.

– Детектив! – отозвался я. – А я как раз шел в Скотленд-Ярд.

– Решили прогуляться, вспомнить молодость? – сухо спросил Лестрейд. – Садитесь скорее в машину! Еще одна девушка пропала.

Позабыв все на свете, я бросился к автомобилю.

– Розамунд? Как ее фамилия, кто она?

– Не спешите, доктор. Пропавшую девушку зовут не Розамунд.

– А кто же она?

– Эмбер Уоллис, 17 лет. Отец – портовый грузчик в Уайтчепеле, мать – посудомойка в богатом доме.

– Значит, Садовник похищает и убивает девушек не в том порядке, что содержится в стихотворении, – сказал я.

– Или это не Садовник, – вставил инспектор.

– Возможно, – кивнул я. – Девушка из самого криминогенного района Лондона, из бедной семьи. Едва ли мы найдем ее связь с Лондонской библиотекой.

– Скорее всего, Ватсон. Боюсь, эта ваша идея с библиотекой не находит практического подтверждения.

– У вас есть другая идея? – спросил я несколько нервно.

– Нет, сэр, – ответил инспектор. – На данном этапе мы в тупике, и выбраться из него нам может помочь только посещение Уайтчепела. Едем?

Я молча взмахнул рукой.

Не думал, что так скоро вернусь в Уайтчепел. Серые улицы, редкие фонари, грязь, лужи, в которые можно провалиться по колено. Темные фигуры, время от времени появляющиеся на разбитом тротуаре. В основном это молодчики, которых врагу не пожелаешь встретить в темном переулке, а также женщины самого отвратительного вида, с надеждой заглядывающие в машину, улыбающиеся щербатыми ртами. Самое что ни на есть дно Лондона.

– Вот ведь райский уголок, – проворчал Лестрейд, глядя в окно. – Когда же муниципалитет, наконец, займется этим районом?

Инспектор назвал водителю адрес Уоллисов, и я невольно вздрогнул: это был тот самый дом, в котором месье Леруа развлекался весьма необычным и предосудительным образом.

В подъезде все также воняло плесенью и мочой, и даже сидел на перилах лестницы все тот же облезлый кот.

– Брысь, зараза, – шикнул на кота Лестрейд, когда мы поднимались по ступенькам.

Инспектор остановился перед уже знакомой мне дверью: именно в нее я постучался, думая, что там скрылся Леруа. Однако, француз был рядом, в логове проститутки Луизы. Насколько я помнил, знакомство с обитателями этой квартиры большого удовольствия мне не доставило.

– Квартира номер один, та самая, – проговорил Лестрейд и постучал.

Открыла женщина. Равнодушное лицо, потухшие глаза с синими кругами: эти круги могли появиться как от усталости, так и от кулаков ее мужа. Миссис Уоллис выглядела ровно так, как выглядят большинство женщин Уайтчепела, вынужденных за гроши заниматься тяжелой работой.

– Миссис Уоллис, мы из Скотленд-Ярда по поводу пропажи вашей дочери, – бодро отрапортовал Лестрейд.

Женщина ничего не ответила, отстраняясь. Мы вошли. К моему удивлению, обстановка в квартире оказалась вполне пристойной. Бедность сквозила изо всех углов, но это была опрятная бедность. Пол отдраен до блеска, старенькие занавески на окнах тщательно постираны и выглажены, на чистой постели – взбитые подушки.

– Пол, из полиции, – сообщила женщина.

Из кухни показался усатый матрос. Теперь он выглядел не таким устрашающим, как при нашей первой встрече.

– Это вы! – воскликнул он, узнав меня. – Вы, выходит, из полиции, сэр. А ведь мы с Клэр решили, что это вы похитили нашу дочь. Зачем вы ломились к нам посреди ночи?

– Что это значит, Ватсон? – недоуменно спросил Лестрейд.

– Я расскажу вам об этом позже, инспектор, – ответил я, испытывая некоторую неловкость. – Мистер Уоллис, в тот день я выслеживал подозреваемого и по ошибке постучал в вашу дверь. Однако, это не имеет отношения к нашему сегодняшнему делу. Расскажите, когда и при каких обстоятельствах пропала Эмбер.

– Приземляйтесь здесь, господа, – грубовато сказал матрос, указывая на деревянный диван.

Мы с Лестрейдом «приземлились».

– Итак, мистер и миссис Уоллис, повторяю вопрос: когда и при каких обстоятельствах пропала ваша дочь?

– Да, как вам сказать, сэр, – почесал макушку Уоллис. – Обстоятельства самые печальные. Мы с матерью насели на нее, ну, она и убегла. Дверью – хлоп! – и поминай как звали. День нет, второй нет, вот я и послал Клэр в участок.

– Раньше она пропадала на такой срок?

– Нет, сэр, не бывало такого. Но бывало, что Эмбер возвращалась поздно.

– Насколько поздно?

– В полночь, сэр, и даже позже.

– Вы знаете, чем она занималась?

Матрос замялся.

– Эмбер – хорошая девочка, – подала голос миссис Уоллис. – Она допоздна работала на фабрике, чтобы помочь нам. Кроме того, успевала учиться.

– Да-да, сэр, все так, – подтвердил Уоллис. – Она у нас в вечернюю школу для бедных женщин записана. И стихи очень любит.

– Стихи? – переспросил я, взглянув на Лестрейда.

– Они самые, сэр, – сказал моряк. – Там где-то книжка ее лежит. Принеси, Клэр.

Миссис Уоллис ушла в комнату и вернулась с тонкой книжечкой в синей обложке. Я взял книгу.

Это был сборник Гюстава Моро, «Избранные стихи». Я проверил форзац: библиотечного конверта не было.

– Где Эмбер взяла эту книгу?

– Откуда ж мне знать, сэр, – развел руками моряк. – Она не очень-то посвящала нас с матерью в свои дела. Вы же знаете современную молодежь. Все эти марши женщин за избирательные права. Ерунда какая-то. Разве женщина может быть равной мужчине?

– Могу я временно забрать это?

– Берите, сэр.

Я спрятал книгу в карман пальто.

– Что еще вы можете рассказать нам об Эмбер? Были у нее знакомые, друзья?

– Может, и были, сэр, – отозвался моряк. – Но она, как я уже сказал, ничего нам не говорила.

– А фотография девушки у вас есть?

– Есть, и не одна! Эмбер любит фотографироваться.

Миссис Уоллис принесла альбом с черно-белыми снимками. С каждого из них на нас смотрела строгая девушка в круглых очках. Симпатичная, с ровными, аккуратно причесанными волосами, одетая просто, но со вкусом. Я выбрал один снимок.

– Это нам также придется забрать.

– Берите, сэр. Берите все, главное, найдите нашу дочь.

Мы попрощались с Уоллисами и покинули их скорбное жилище. На лестнице меня ждала неожиданная встреча.

– Опять вы, сэр!

Та самая Луиза стояла на ступеньках и, улыбаясь, смотрела на меня сверху вниз. На ней было вполне приличное платье, кокетливая шляпка, изящные, хоть и не самой последней модели, ботинки.

– Вы не смогли забыть меня, сэр, и пришли в гости, захватив друга? – поинтересовалась она весьма предосудительным голосом.

Спиной чувствуя удивленный взгляд Лестрейда, я поспешил сказать:

– Этот господин из полиции, мисс Луиза. И вы весьма кстати. Нам бы хотелось поговорить с вами.

При слове «полиция» улыбка сошла с лица женщины.

– Не думаю, сэр, что в мои планы входит беседа с фараонами, – сказала она.

– А придется, леди, – грубовато пробурчал Лестрейд.

– Постойте, инспектор, – окоротил его я. – Мисс Луиза, я дам вам за разговор полсоверна.

Женщина задумалась.

– Соверн!

Лестрейд зарычал за моей спиной, как лев из Риджентс-парка12.

– Нет, так нет, пропустите, сэр, я иду в свою квартиру.

– Мы согласны, – быстро сказал я.

– Деньги вперед, – заявила проститутка.

В жилище Луизы было не прибрано. В прихожей на вешалке висело несколько пальто. На полу валялись фантики от конфет, обрывки упаковки от печенья и вяленой рыбы.

– Извиняюсь, не успела прибраться, – сказала Луиза. – Проходите в спальню.

Мы с Лестрейдом прошли в комнату, в которой я уже был раньше, но, по понятным причинам, не успел рассмотреть обстановку. Теперь я мог исправить это упущение. В спальне Луизы стояла большая кровать, в углу – стул, со спинки которого свисало платье и чулки. На окне – тяжелые портьеры, которые больше подошли бы дверному проему: все сделано для того, чтобы никто не увидел, что порой происходит в этой комнате. Недалеко от окна стояла гипсовая фигурка грустящего ангела: подобные широко продаются на рынках в бедных районах Лондона.

В комнату вошла Луиза. Она уже успела сменить платье на домашний халат. В правой руке у нее была маленькая собачка, в левой – папироса в изящном мундштуке. Собачка зарычала на Лестрейда.

– Не бойтесь, не укусит! Бонни, цыц! Так о чем вы хотели поговорить, господа?

– Мисс Луиза, – начал я, – ваша соседка Эмбер Уоллис исчезла, и у нас есть основания предполагать, что ее похитили.

На лице Луизы не отразилось никаких эмоций.

– Ну, а я-то здесь при чем? – грубо спросила она.

– Вы, как я уже сказал, ее соседка, может быть, вы что-то знаете о ней?

– Девушка как девушка, – пожала плечами Луиза. – А при нашей профессии риск нарваться на какого-нибудь упыря всегда есть. Могут и похитить, могут и убить. Вы ведь из полиции, вы сами знаете, как обращаются мужчины с такими девушками.

– Постойте, – воскликнул я. – Вы хотите сказать, что Эмбер была …

– Я именно это вам и сказала, мистер, – равнодушно сказала Луиза, затягиваясь сигаретой. – Лет с пятнадцати, кажется, а то и еще раньше Эмбер этим занимается. Это же Уайтчепел, сэр, здесь девушке невозможно одновременно быть и сытой, и порядочной.

– Но ее мать…

– Ах, сэр! – Луиза едва не выронила собачонку. – Моя мать считает, что я зарабатываю на жизнь, перепечатывая бумаги в конторе за один фунт в неделю! А, может быть, она давно обо всем догадалась. Вот только это не мешает ей брать у меня деньги, чтобы купить еды двум моим младшим братьям.

– А что вы можете сказать об Уоллисах? Они хорошие соседи?

– А в Уайтчепеле бывают хорошие соседи? – удивилась Луиза. – Меня Уоллисы, слава Богу, не трогают, но между собой живут как кот с собакой. Вот и сегодня утром ор стоял такой, что моя Бонни описалась от ужаса. Думаю, мистер Уоллис, как обычно, избивал Клэр. Ну, да вы, полагаю, и сами все видели.

– Ясно. Мисс Луиза, вы знали кого-нибудь из мужчин, кто пользовался… – я замялся, подбирая слова.

– Услугами Эмбер? – догадалась Луиза. – Знаете, сэр, наш бизнес, как и любой другой, любит тишину. Гулящие девушки не делятся между собой мужчинами, деньги никто не хочет терять. Но, хоть это и не принято в нашей среде, мне жалко девочку, и поэтому я скажу вам кое-что, рискуя потерять щедрого и удобного мне клиента. Я неоднократно видела Эмбер с месье Леруа.

Лестрейд охнул, всплеснул руками.

– Вы были правы, Ватсон. Опять есть связь с Лондонской библиотекой!

– Видимо, так, инспектор, – сухо отозвался я. – Ну, что ж, мисс Луиза, спасибо вам за весьма интересные сведения. Надеюсь, они окажутся полезными.

– Всегда рада, сэр, – сказала женщина и, помолчав, добавила, – Найдите девочку, она не заслужила такой участи.

Луиза махнула рукой в сторону пачки газет, лежащих на шкафчике перед зеркалом.

Мы с Лестрейдом направились к выходу, женщина сопровождала нас. Перед тем, как открыть дверь и выйти за порог, инспектор повернулся к Луизе и нравоучительным тоном сказал:

– Миледи, я настоятельно рекомендую вам сойти с порочного пути и заняться праведным трудом.

– А я вам рекомендую, детектив, сделать так, чтобы на улицах Лондона не похищали и не убивали девушек, – ответила Луиза и захлопнула за нами дверь.

«У тебя улыбка Джоконды, милочка», – так сказала Луиза, когда впервые увидела Эмбер. Именно тогда, три года назад, четырнадцатилетняя девочка из Уайтчепела, дочь отставного матроса-садиста и работницы суконной фабрики, узрела красоту. Красота вошла в подъезд ее старого дома в виде молодой, прекрасно одетой женщины. На Луизе было розовое платье, похожее на цветущую вишню, и изящная шляпка под цвет платья.

Луиза выглядела, как настоящая леди из тех, что вечерами прогуливаются по Пикадилли под руку с кавалерами. Но, как вскоре узнала Эмбер, кавалеры приходили к Луизе прямо домой.

Приложив стеклянную банку к тонкой стенке, Эмбер с каким-то болезненным наслаждением внимала звукам, доносящимся из соседней квартиры. Это были звуки страсти: протяжные женские стоны, равномерный скрип кровати, мужские вскрики и даже рычание, напоминающее рычание дикого зверя.

Луиза была шлюхой, но она совершенно не походила на тех несчастных женщин, что стояли на Степни-Уэй, задирая подолы, когда мимо проходили мужчины. Несвежее белье тех проституток, их дряблые лица и готовность отдаться первому встречному приводили Эмбер в ужас.

Иное дело – Луиза. Она была красива, уверена в себе и независима. У нее всегда были деньги, а мужчины, приходившие к ней, выглядели как джентльмены. И некоторые из них даже были симпатичными.

Однажды Луиза обратила внимание на девочку, во все глаза смотрящую на нее, а иногда и следующую за ней по улице, словно тень. Именно тогда она сказала про улыбку Джоконды.

Эмбер нашла в библиотеке для бедных книгу, в которой была репродукция картины Леонардо да Винчи. Холодеющими от страха руками девочка вырвала страницу: старуха-библиотекарша, к счастью, ничего не заметила.

Через некоторое время Луиза попросила Эмбер сходить в аптеку за опиумом и «маленькими штучками для уикэнда». Эмбер с удовольствием выполнила поручение.

– Мисс Луиза, – спросила она тогда. – А что это за прозрачные мешочки, которые вы назвали «маленькими штучками для уикэнда»?

– Это кондомы, милая, – ответила Луиза. – Мужчина надевает такой мешочек на свой … ну, ты поняла. Эта штучка спасает от беременности и сифилиса. Стоят, конечно, дорого, но приходится покупать, потому что далеко не все мужчины носят их с собой.

– Но из чего их делают? – спросила Эмбер, с удивлением разглядывая мешочек.

– Из бараньей кишки, – Луиза засмеялась приятным, грудным смехом. – Ну, чего ты глаза вылупила? Это правда. Помощник аптекаря, тот молодой парнишка, как его звать-то?

– Джон.

– Да, Джон. Вот он вымывает кишку, а потом аптекарь делает из нее кондомы.

– Но ведь это противно, когда баранью кишку суют в … ну…

– В лоно? – усмехнулась Луиза. – Поверь мне, без кишки в тысячу раз противнее.

После похода в аптеку, Эмбер стала часто бывать у Луизы. Как-то раз, тайком забравшись в шкаф, девушка наблюдала в замочную скважину, как Луиза принимала у себя мужчину. Они немного поговорили, джентльмен отдал ее взрослой подруге деньги, а затем они занялись тем, о чем с таким упоением любила рассказывать Гнилая Соня. Соня много лет проработала на спичечной фабрике, помимо других болезней, заполучив там фосфорную челюсть: рот у нее распух, перекосился, покрылся гнойными язвами. Гнилая Соня была помешана на телесных наслаждениях, которые были ей недоступны ввиду уродства: даже самые отвратительные бродяги Уайтчепела обходили ее стороной. Отсутствие половых развлечений бедняжка компенсировала рассказами о таковых: и, что удивительно, ее рассказы были отнюдь не пошлые. Их любили послушать не только проститутки, но даже порядочные женщины, и некоторые слушательницы вознаграждали Соню едой или деньгами.

Событие, разделившее жизнь Эмбер на две половины, произошло в канун ее пятнадцатилетия. В тот день она была в квартире у Луизы, как вдруг последней понадобилось отлучиться. Девушка терпеливо ждала подругу и, когда в дверь постучали, побежала открывать, думая, что это вернулась Луиза. На пороге стоял молодой джентльмен, несколько нервно комкающий в руках шляпу-котелок.

– Мисс Луиза? – спросил он.

Эмбер хотела было сказать, что подруга сейчас вернется, но все ее естество вдруг воспротивилось этому, внутри нее внезапно возникло болезненно-острое желание, сопротивляться которому она была не в силах.

– Да, – ответила она, потупившись.

Когда Луиза вернулась домой, Эмбер сидела на кровати обнаженная. Торопливо одевающийся молодой человек был весьма удивлен приходу Луизы и, буркнув извинения, покинул квартиру.

Эмбер навсегда запомнила полные боли и разочарования глаза своей старшей подруги.

– Шлюха! – крикнула Луиза и влепила ей пощечину.

Эмбер молча натянула чулки, натянула платье, и сказав: «Ты мне не мать!» – ушла из квартиры, хлопнув дверью.

Так Эмбер Уоллис вступила на путь порока. Она знакомилась с мужчинами на улице, отдавалась им в укромных закоулках, в дилижансах и в автомобилях. У нее появились деньги, часть из которых девушка тратила на наряды, а часть – отдавала матери.

Газетчики уже прознали о похищении Эмбер Уоллис, но, в связи с ее низменным происхождением и предосудительным поведением, особого шума оно не вызвало. В «Таймс» и вовсе высказывали сомнение, что Эмбер похищена именно Садовником. Пресса постепенно лепила из сумрачной фигуры маньяка образ убийцы, который предпочитает исключительно положительных девушек из хороших семей.

В паршивой газетенке The Illustrated Police News, которую зачем-то выписывала мисс Остин, была размещена отвратительная статейка «Похождения гулящей девы Эмбер Уоллис». Как было понятно из названия, особого пиетета к похищенной автор сего творения не испытывал. Видимо, понимая омерзительную суть своего сочинения, писака указал под текстом лишь свои инициалы – «Г.М.».

Завершались «похождения» Эмбер Уоллис на берегу Темзы. Садовник напал на девушку, задушил и сделал из ее тела «изумительной красоты водяную лилию». Лилию нашел возомнивший себя сыщиком доктор-неудачник, которого, словно тень отца Гамлета, преследует тень погибшего гениального друга. Статья заканчивалась следующим пассажем: «И вот Садовник легким шагом движется в одну сторону, а растяпа-доктор по следу совершенно другого человека идет в противоположном направлении».

Я раздраженно отложил газеты, отпил кофе. В то время, как полицейские и детективы носятся по всему Лондону, пытаясь найти девушку, журналисты сочиняют небылицы.

Между тем, посыльный из Скотленд-Ярда принес послание от Лестрейда. Инспектор сообщил, что никаких следов Эмбер пока не найдено.

Дома на Бейкер-стрит нас ждал сюрприз. Дверь открыла миссис Этвуд, а за ее спиной маячила миловидная блондинка с несколько капризным лицом. Впрочем, увидев Аделаиду, она расцвела в улыбке.

– Барбара! – воскликнула моя дочь, кидаясь к подруге. – Как я рада тебя видеть.

– Я тоже рада тебя видеть, Адель!

Девочки расцеловались, затем Барбара расцеловалась с мисс Остин. Они были так прекрасны, эти три подруги, что я невольно залюбовался ими.

– Папа, это Барбара Лестрейд, – представила Аделаида.

Девушка сделала реверанс.

– Папа мне много рассказывал о вас и вашем друге, доктор Ватсон, – в ее приятном голосе не было и намека на неприятный фальцет инспектора. – Он вас очень уважает.

– Очень приятно, юная леди, – улыбнулся я. – Я тоже весьма хорошего мнения о вашем отце.

Миссис Этвуд по своему обыкновению поворчала на меня за то, что девушки промокли, хотя, видит Бог, я последний был в этом виноват.

Сняв пальто и шляпу, я присел в кресло у камина. Девушки смеялись за моей спиной, играя во что-то. С кухни доносился звон посуды и обоняния моего достигал аппетитный запах омлета с ветчиной. Домашняя, почти идиллическая картина. Но я не чувствовал себя спокойно, ибо знал, что где-то томится несчастная девушка, ровесница моей дочери, которую по всему Лондону ищут с промокшими собаками озябшие полисмены. Эта девушка умрет, если мы не найдем ее, и если мы отправили в кутузку не того, кого должны были отправить.

Несмотря на усталость и голод, мне хотелось выбежать за дверь и искать Эмбер. Искать под каждым кустом, как собака-ищейка. От столь неразумного поступка меня удерживало только осознание того факта, что я совершенно бесполезен в такого рода поисках.

Миссис Этвуд позвала к столу, но аппетит, разыгравшийся было после прогулки на свежем воздухе, прошел. Я с неохотой ковырял ножом и вилкой омлет, краем уха слушая трескотню девушек.

– Он же прекрасен, правда?

– О, да, я не видела мужчины красивее.

Я встрепенулся.

– О ком вы, юные леди, позвольте поинтересоваться?

– О Гюставе Моро, мистер Ватсон, – звонким голосом отозвалась Барбара.

Мой вид, кажется, был настолько глупым, что девушки рассмеялись.

– Разве он не умер? – пробормотал я.

– Умер, мистер Ватсон, – подтвердила Барбара.

– Так как же…

– Я не знаю, мистер Ватсон, как, но я видела Гюстава Моро не далее, чем вчера.

– Думаю, вам показалось, мисс Барбара, – сказал я. – С того света еще никто не научился возвращаться.

«Даже Шерлок Холмс», – подумалось мне, и тут в дверь постучали. Сильно, настойчиво.

Миссис Этвуд пошла открывать.

– Где Ватсон?! – в голосе Лестрейда было такое смятение, что у меня похолодело на сердце. Значит, нашли, и, скорее всего, мертвой.

Инспектор вбежал в гостиную.

– Доктор! Моя дочь пропа… Барбара, ты здесь?!

Я поднялся навстречу Лестрейду.

– Добрый вечер, детектив.

– Здравствуйте, доктор, – Лестрейд выглядел растрепанным и донельзя испуганным. – Барбара, как же так, почему ты не сказала мне, что идешь к Ватсонам?

Девушка молчала, досадливо прикусив нижнюю губу.

– Я тебя спрашиваю, Барбара! – повысил голос Лестрейд.

Барбара вдруг вскочила. Лицо ее пылало от негодования.

– Папа, сколько можно?! Сколько можно меня контролировать?! Разве я преступница, что ты не даешь мне и шагу самой ступить?!

Девушка разрыдалась и бросилась к выходу из нашей квартиры.

Лестрейд растерянно смотрел на меня.

– Простите, Ватсон, за эту сцену, и вы, леди.

– Ничего страшного, инспектор. – сказал я. Я прекрасно понимал старика.

– До завтра, доктор, – надев шляпу, Лестрейд отправился вслед за дочерью.

– Как это пошло – не давать свободы женщине, – насупилась Аделаида, ковыряя ложкой омлет.

– Есть свобода, а есть разумное послушание, – строго сказала мисс Остин. – Барбаре не следовало без ведома отца приходить к нам в дни, когда по улицам Лондона бродит Садовник.

– И мертвый Гюстав Моро, – засмеялась моя дочь.

– Кстати, – я промокнул губы салфеткой, – что она имела в виду, когда сказала, что видела этого потустороннего поэта?

– Не знаю, папа, – пожала плечами Аделаида. – Мало ли кого можно встретить на улицах Лондона. Мы с мисс Остин недавно видели Суини Тодда14. С седой прядью в волосах и с огромной бритвой в руках. Он предложил сфотографироваться с ним за три пенни. Кстати, Барбара помешана на Гюставе, он ей повсюду мерещится.

– Бедный Лестрейд! – воскликнул я.

– Мне тоже Гюстав очень нравится, папа, – призналась Аделаида, хитро поблескивая глазами.

– Ох уж мне эти молодежные увлечения, – вздохнул я. – В моей молодости все было иначе. Мы занимались спортом, играли в крокет, а вы только и делаете, что сидите с книжками декадентов на диванах…

– Кстати, о спорте! – воскликнула Аделаида. – Ты ведь знаешь, папочка, что пройдет завтра в Хаммерсмите?

– Полагаю, что, да, знаю, – отозвался я, отпивая кофе. – Тренировочный старт королевской регаты «Оксфорд-Кембридж», не так ли?

– Так, папочка. И ты ведь не откажешься сопроводить нас с мисс Остин?

Я ненадолго задумался.

– Не откажусь, если не будет срочных новостей.

Пожелав дамам доброй ночи, я отправился к себе. Скандал между Лестрейдом и Барбарой, хотя я и не показал вида, подействовал на меня угнетающе. Я чувствовал, что, подобно инспектору, я не нахожу достаточно точек соприкосновения с Аделаидой и допускаю пробелы в отношениях с дочерью, которые немедленно заполняются пустотой.

Протянув руку к ночному столику, я взял сборник Гюстава Моро. Подарок томящегося в кутузке Леруа юной проститутке Эмбер Уоллис.

«Скоро у меня будет собрание сочинений этого бездаря, а сам я стану специалистом по его творчеству», – пробормотал я, открывая книжку на середине.

Стихи в этом сборнике были несколько лучше, чем в том, что мне доставили из библиотеки. Видимо, автор сочинял их позднее и несколько вырос в творческом отношении. Однако, темы были все те же: бессмысленность бытия, прелесть «холода могильного камня», желание как можно скорее сойти в Сад Смерти.

Удивительно, но, понимая всю незначительность таланта месье Моро, я вдруг обнаружил, что его вирши находят некоторый отклик в моей душе. Я вспомнил, как холодный ствол револьвера коснулся моего лба. В тот момент я не думал о своей маленькой дочери, которая осталась бы одна-одинешенька, я думал о пуле, о маленьком кусочке свинца, который войдет в мою голову, разорвав ткань мозга, введя меня в прекрасный Сад Смерти.

Вздрогнув, я прервал чтение. Черт возьми! Оказывается, Моро не так прост. Если его строки смогли загипнотизировать меня, смею надеяться, достаточно опытного и искушенного читателя, то что они творят с душами и телами молодежи?

Я пролистал книгу и обнаружил на фронтисписе портрет автора. Это был надменного вида молодой человек с бородой и аккуратными, напомаженными усиками. Глаза его закрывали круглые черные очки, на голове – цилиндр. Что-то в облике этого юноши показалось мне странным и даже смутно знакомым.

В Хаммерсмит мы приехали на такси. На набережной Темзы уже собрался народ. Дамы в разноцветных платьях и шляпках, разряженные в пух и прах джентльмены с биноклями на шеях сидели на временной трибуне. Народ попроще расположился внизу.

Над темной поверхностью реки клубился туман, выползал на берег, как огромная стая белых кроликов.

– Едва ли мы что-нибудь разглядим в таком тумане, – недовольно сказал я.

С утра от Лестрейда не было никаких новостей о поисках Эмбер, что изрядно меня нервировало.

– Папочка, – с непередаваемой иронией протянула Аделаида. – Ты так говоришь, как будто на регату приходят, чтобы посмотреть на гребцов.

– А для чего же сюда приходят? – удивился я.

– Чтобы продемонстрировать свою новую шляпку, – Аделаида изящным жестом поправила синюю шляпу с широкими полями.

– Доктор! И вы здесь?

Через толпу к нам протиснулись Лестрейд с дочерью. На розовощеком лице Барбары – ни следа вчерашнего скандала. Улыбка во весь рот, рыжеватые волосы выбивались из-под шляпки подобно лучам солнца.

Девушки обнялись и, пощебетав немного, направились на трибуну. Мисс Остин последовала с ними.

– Что нового, детектив? – спросил я у Лестрейда.

Тот смотрел на Темзу в бинокль.

– Ничего не видать в проклятом тумане, – с досадой проговорил инспектор, опуская окуляры. – Вы спрашиваете, что нового, сэр? Ни-че-го! Ровным счетом, ничего. Эмбер как сквозь землю провалилась. И Леруа молчит как рыба.

– Показалась первая восьмерка Кембриджа, – сообщил по громкоговорителю диктор. – Ее отчаянно преследует вторая восьмерка Оксфорда. Следом идет вторая восьмерка Кембриджа, первая восьмерка Оксфорда неожиданно отстает.

Толпа загудела, засвистела. Девушки в одинаковых спортивных костюмах радостно замахали голубыми и темно-синими флажками15.

Лестрейд опять поднял бинокль. Поднявшийся ветер немного разогнал туман и я увидел стремительно несущиеся к финишу восьмерки. Гребцы равномерно поднимали весла и казалось, что по поверхности реки бегут четыре невероятно крупные водомерки. Первая восьмерка Кембриджа, похоже, начала сдавать, тогда как идущая последней первая восьмерка Оксфорда наращивала темп.

– Оксфорд! Оксфорд! – оживились трибуны.

Болельщики Кембриджа ответили свистом и, в свою очередь, начали скандировать название своей команды.

Одна за другой лодки пронеслись мимо набережной и устремились к финишной линии, составленной из белоснежных буйков.

«Оксфорд прибавляет!» – надрывался диктор.

Перед финишем рев толпы достиг максимальных высот, а затем сменился вздохом разочарования. Первой восьмерке Оксфорда не удалось наверстать допущенное по ходу дистанции отставание. В итоге темно-синие гребцы заняли только второе место, пропустив вперед первую восьмерку Кембриджа. Вторая восьмерка темно-синих заняла третье место, а вторая восьмерка голубых расположилась в самом конце.

– Занятая гонка, – похвалил Лестрейд, снимая бинокль.

Я хотел что-то ответить, но громкий женский крик, переходящий в визг, заставил меня вздрогнуть.

– Туда! – Лестрейд махнул рукой в сторону заросшего камышом берега Темзы и мы поспешили вниз.

– Пропустите, полиция, – кричал инспектор, расталкивая зевак.

Мы увидели немолодую, скромно одетую женщину. Лицо ее было искажено гримасой ужаса, в глазах блестели слезы.

– Что случилось, мадам? – обратился к ней Лестрейд и, обернувшись, заорал толпе. – Разойдись, не напирай!

– Т-т-там, сэр, – заикаясь, проговорила женщина. – За камышами, у самой воды.

Мы с Лестрейдом начали спускаться. За камышом начинался небольшой пляж из черной гальки. Посреди этого пляжа на белой мокрой простыне лежало обнаженное девичье тело.

На шум прибежали три констебля.

– Немедленно оцепить место убийства, – каркающим голосом приказал инспектор. – Толпу оттеснить, никого не пускать.

Вспышка света ослепила меня.

– Черт подери, – вырвалось у Лестрейда. Он чуть ли не с кулаками набросился на фоторепортера, вновь поджигающего свой магний. – Убирайтесь отсюда немедленно!

Репортер задом ретировался, глядя на труп, словно зачарованный.

Я осторожными шагами приблизился к телу. Девушка лежала на груди, одна ее рука была по локоть отрезана.

Я взял девушку за плечи и перевернул. Лицо Эмбер Уоллис казалось спокойным и почти счастливым: на ее губах застыла полуулыбка, так похожая на улыбку Джоконды.

Отрезанная рука лежала под телом. Никаких видимых повреждений, помимо отсутствия одной верхней конечности, и темных пятен на шее, я не обнаружил.

– Взгляните, Ватсон.

Лестрейд указал мне на неприятного вида светло-бурую массу на камнях неподалеку от девушки.

– Блевотина, – определил я.

– Вам виднее, доктор, – отозвался он.

– Вызывайте машину, инспектор, нужно доставить тело в Скотленд-Ярд для экспертизы, – сказал я. – Тут слишком много людей, чтобы спокойно работать.

Лестрейд ушел.

Тело Эмбер Уоллис на белой простыне не было похоже на цветок, в отличие от тел Беатрис и Ирэн, но я знал, что убил ее Садовник. Холодная, темная вода Темзы врезалась в берег, словно желая добраться до мертвой девушки.

Так вот где закончился жизненный путь бедняжки Эмбер, девушки из Уайтчепела. И один человек знал ее судьбу. Человек этот – автор отвратительной статьи «Похождения гулящей девы Эмбер Уоллис» в не менее отвратительной бульварной газетенке The Illustrated Police News. Этот сочинитель знал, что Эмбер Уоллис будет найдена на берегу Темзы, знал, что ее задушат, изнасилуют, а из ее тела попытаются сделать «изумительной красоты водяную лилию». И еще он знал, что найдет лилию возомнивший себя сыщиком растяпа-доктор. «Г.М.» – так звали Садовника, и он играл со мной, как кошка с мышью. Я знал только одного человека с инициалами «Г.М.», но проблема в том, что этот человек давно был мертв.

– Полицейское управление города Лондона приносит вам свои глубокие извинения, мистер Леруа, – выдавливая из себя каждое слово, сказал Лестрейд.

Мрачный, как снеговая туча, француз с неприязнью смотрел на нас с инспектором. Пребывание в тюрьме отразилось на лощеной внешности молодого человека: он осунулся, под глазами появились темные круги.

– Вы за это ответите, господа, – прерывисто сказал Леруа, комкая перчатку. – Я непременно подам жалобу на незаконное лишение свободы.

– Ваше право, – отозвался Лестрейд.

Крутанувшись на каблуках, француз покинул кабинет инспектора.

– В морг, Ватсон?

Я кивнул.

Мы спустились в подвальное помещение Скотленд-Ярда, где хозяйничал незнакомый мне мужчина средних лет.

– Познакомьтесь, Ватсон, наш новый патологоанатом Стив Карри. Осторожнее, Стив, именно этот человек виновен в увольнении вашего предшественника, Тома Броуди.

– Здравствуйте, сэр, – слегка заикаясь, сказал Стив.

– Что можете нам сказать, мистер Карри? – спросил я, глядя на накрытое белой простыней тело Эмбер.

– Немногое, сэр, – развел руками Стив. – Причина смерти – удушение. Рука была отрезана, когда жертва была уже мертва. Преступник использовал, судя по всему, ножовку с мелкими зубьями. Вскрытие показало, что перед смертью жертва употребляла вино. Внутри лона обнаружены следы мужского семени, но сказать наверняка, было ли это изнасилование или добровольное соитие, я не могу.

Поблагодарив мистера Карри мы направились к выходу из морга.

– Он знал, он все знал, – пробормотал я.

– Кто знал, Ватсон?

– Некто с инициалами Г и М. Взгляните.

Я протянул Лестрейду The Illustrated Police News, открытую на странице со статьей об Эмбер. Инспектор пробежал текст глазами.

– Черт побери, Ватсон! Это невероятно!

– Он играет с нами, Лестрейд. Эта статья – форменное издевательство. Он описал, что собирается сделать с Эмбер, и затем сделал это. Правда, кое-что ему не удалось завершить.

– Он не успел сделать из трупа лилию, – догадался инспектор.

– Верно. Возможно, его спугнули.

– Полагаю, нам придется наведаться в редакцию «Иллюстрированных полицейских новостей?

– Непременно, инспектор. И прямо сейчас.

Беатрис Пройслер была типичной девочкой из хорошей семьи. Отец – юрист одной из крупнейших в Лондоне контор, мать – настоящая леди с весьма недурным приданным. Прекрасный дом в Фицровии, поместье за городом, – у этой семьи было все.

Все, кроме любви. С детства Беатрис наблюдала, как мать – суровая, равнодушная ко всему, кроме денег, женщина, поедом съедала ее отца. За какие-то пять лет стройный, красивый мужчина сорока пяти лет, превратился в седого, издерганного старика, единственным предназначением которого было преумножение капитала, доставшегося ему вместе с супругой.

К дочери миссис Пройслер относилась с ревнивым вниманием. Она контролировала каждый шаг девочки, потакала ее прихотям, но никогда не ласкала. Помимо денег, одним из главных занятий в жизни миссис Пройслер была забота о здоровье. Прежде всего, о здоровье собственной дочери. По мнению матери, Беатрис была больна сразу несколькими неизлечимыми болезнями. Девочка испытала на себе все современные методики, в доме постоянно бывали врачи, в том числе, светила европейской медицины. Лишь немногие, из тех, кто верен деньгам чуть меньше, чем клятве Гиппократа, пытались намекнуть миссис Пройслер, что ее дочь ничем решительно не больна, однако намеки их не были услышаны.

Передовое лечение привело к тому, что жизнерадостная рыжеволосая девочка бледнела и хирела, как помещенный в темный чулан цветок. Бледность и немощь дочери еще больше подзадоривали миссис Пройслер – и конца края лечению не было видно.

Когда Беатрис исполнилось тринадцать лет, она поставила матери жесткое условие – либо «лечение» прекращается, либо тело девушки будут вылавливать из Темзы под мостом Ватерлоо.

Получив такой отпор, миссис Пройслер стала совершенно равнодушной к дочери и поспешила спровадить ее в частную школу для девочек из хороших семей. Впрочем, Беатрис была этому несказанно рада.

Вскоре Беатрис узнала, что любимыми развлечениями девочек из хороших семей являются сплетни, драки и изощренные издевательства над слабыми. По мере того, как девочки росли и превращались в девушек, у них появлялись новые развлечения: курение, выпивка и юноши. Ничего из этого перечня не привлекало Беатрис. Она втайне презирала своих соучениц за их развратное поведение и те, конечно, догадывались, время от времени устраивая Беатрис темную.

К шестнадцати годам мисс Пройслер расцвела. Директриса мадам Фэйрфакс, с особым сладострастием читавшая воспитанницам проповеди о необходимости смирения плоти, почему-то решила, что именно Беатрис является средоточием греховных мыслей в ее школе. Увещевая девушек, она сверлила мисс Пройслер гневным взглядом. Особенно мадам Фэйрфакс возмущали густые рыжие волосы Беатрис и ее крепкая и округлая грудь, появившаяся за одно лето столь внезапно, что бедняжка еще не успела привыкнуть к столь неожиданному изменению своего тела.

– Плоть ведет вас в погибель, юные леди, – говорила мадам Фэйрфакс, сурово сверкая стеклами очков. – Вы думаете, что своими чарами вы привлечете достойных мужчин, но вы заблуждаетесь. Копна волос и прекрасный стан, – в этот момент директриса обыкновенно смотрела на Беатрис. – не приведут в ваши сети никого, кроме развратников и охальников, которые сорвут ваш драгоценный цветок и наплюют вам в душу.

К сожалению, она была права.

Однажды Беатрис начала замечать пристальные взгляды мужа мадам Фэйрфакс, тридцатилетнего Артура. Это был мужчина той внешности, которую опытная женщина безошибочно определит, как порочную, и с брезгливостью пройдет мимо. Для юных же дев, еще не научившихся различать порок и мужественность, джентльмены, подобные мистеру Артуру – опасная ловушка. Томные взгляды соблазнителя, его вздохи, слова, словно яд, проникали в душу бедной Беатрис, и она не заметила, как оказалась в спальне мадам Фэйрфакс.

– Вы любите меня, мистер Артур? – вопрошала она, сидя на измятой постели. Бретелька ночной рубашки соскользнула с плеча Беатрис, обнажив грудь, которую какие-то пять минут назад с таким сладострастием целовал мистер Фэйрфакс.

Он, казалось, не слышал ее, натягивая штаны.

– Артур, – она заплакала.

– Милочка, не нужно плакать, – равнодушно сказал мужчина.

Это слово – «милочка» – и тот тон, которым оно было произнесено, сказали Беатрис все, ведь мистер Фэйрфакс называл «милочка» только молодых служанок.

Мисс Пройслер, ослепленная любовью, все еще надеялась на внимание предмета своей страсти, но тщетно. Очень скоро она увидела мистера Артура, прогуливающимся в саду с другой воспитанницей – высокой блондинкой.

Единственным утешением для Беатрис стало чтение. Благодаря невежеству миссис Фэйрфакс, которую никто и никогда не видел с книгой в руках, в школьной библиотеке присутствовали сборники декадентов. Именно они открыли перед мисс Пройслер новый мир, в котором смерть не была чем-то пугающим.

Между тем, далеко не самое невинное общение мистера Фэйрфакса с Беатрис стало достоянием ушей его супруги. Как ни странно, невиновность мужа была для директрисы очевидна. Соблазнительницей и развратницей была назначена мисс Пройслер, после чего пребывание в школе стало для нее невозможно.

Собрав свои вещи, Беатрис вышла из ворот интерната. Она думала было отправиться домой, к отцу и матери, но ноги понесли ее в сторону Лондонской библиотеки.

Взяв сборник Гюстава Моро в отделении французской поэзии, мисс Пройслер погрузилась в чтение.

– Я вам не помешаю? – раздался тихий, приятный голос. Она подняла голову.

Его лицо было чуть менее красивым, чем лицо Артура Фэйрфакса, но в нем не было той явной испорченности, которую Беатрис уже научилась вычислять в мужчинах. В нем было другое – тайна.

Она улыбнулась.

Статья про первую жертву Садовника называлась «Похождения оболганной соблазнительницы Беатрис Пройслер». Автором текста снова значился человек с инициалами Г.М. Публикация отличалась гораздо большим сочувствием к главной героине, чем заметка про бедняжку Эмбер Уоллис.

Автор поведал историю молодой девушки из семьи, которая только с виду была хорошей. Мать – сумасшедшая, отец – безвольная тряпка, не способный защитить собственное дитя от безумной женщины. Сердце девушки жаждало любви, и со всем неистовством распахнулось навстречу первому мужчине, который ей приглянулся. Однако, тот оказался негодяем. История любви Беатрис и некоего мистера Ф. была представлена в духе эротических книжечек, что можно купить по два пенса у старушек на углу Флит-стрит. Обманутая в самых светлых чувствах, девушка ищет того, кто сможет ее защитить от несправедливости мира. Но встречает она Садовника.

Заканчивалась статья следующим образом:

«Бедняжка Беатрис! Если бы она только знала, кто перед ней! Чудовище, полное пороков. Демон во плоти. О чем думала Беатрис, когда шла под руку с Садовником в сторону его логова? О том, что он задушит ее и сделает из ее тела изумительной красоты ромашку? Нет, конечно, она об этом не думала! Она думала о весне, о любви, о божественной прелести поцелуев.

Но вот только нет в этом мире ни весны, ни любви, ни поцелуев даже для такого прекрасного цветка, как Беатрис. Есть только похоть, зависть и ненависть, которые высушат ее тело и душу. И есть Садовник.»

Я передал газету Лестрейду. Он быстро пробежал текст глазами.

– Странно, что автор называет мать Беатрис сумасшедшей, – сказал инспектор задумчиво. – Я общался с ней, очень приветливая и приятная с виду женщина. Немного зациклена на здоровье, но да это сейчас обычное дело. Мистер Пройслер мне тоже не показался тряпкой.

– Лестрейд, обратите внимание на последний абзац, тот, где про весну, любовь и поцелуи. Он вам ничего не напоминает?

Инспектор нахмурился.

– Пожалуй, нет, Ватсон, – задумчиво проговорил он, и тут же воскликнул. – Ах, да. Стишок! Стишок, с которого все началось. Как там? «Пока ветер злой не сорвал лепестки, С моих милых цветов, Я цветы сорву».

– Вот именно, Лестрейд!

Увлекшись чтением и попытками выбраться из созданного Садовником лабиринта, я как будто позабыл, что мы находимся в редакции бульварной газетенки. Между тем, редактор этого самого издания что-то строчил в толстой тетради.

– Мистер Джонсон, все, о чем мы говорили с инспектором, не должно выйти за пределы этого помещения, – стараясь придать голосу суровость, сказал я. – Это тайна следствия.

Разочарованный редактор положил ручку.

– Интересно, сколько вы платите авторам за эту писанину? – Лестрейд кивнул на кипы газет по углам комнаты.

– Шутите, сэр? – усмехнулся редактор. – Наши авторы – графоманы, поэтому они сами нам платят за возможность увидеть свои сочинения опубликованными. Мы платим только художникам за иллюстрации.

– Вот как! – невольно воскликнул я. – Но вы ведь сказали, что заплатили Г.М. пятнадцать шиллингов?

– Я не говорил, что я заплатил мисс Г.М. пятнадцать шиллингов, сэр. Я сказал, что было уплачено за эту статью пятнадцать шиллингов. Мне уплачено, сэр. Девушка заплатила мне эту сумму с одним условием.

– Каким же?

– Статья должна была выйти в определенный день. Равно как и все другие статьи Г.М. должны выходить именно в тот день, который она назначит.

– Очень интересно, – протянул я. – Скажите, мистер Джонсон, а не сохранилось ли у вас оригинала статьи, написанного рукой мисс Г.М.?

Редактор почесал лысину.

– Вообще-то мы не храним рукописи авторов, сэр, но, кажется, оригинал последней статьи я еще не выбросил в корзину для бумаг.

Он полез в стол и выудил исписанный лист бумаги.

– Пожалуйста, сэр.

Я взял листок. Даже одного взгляда было достаточно, чтобы понять: статья для «Иллюстрированных новостей» и стихотворение о девушках-цветах написаны разными людьми. Почерк был совершенно разный.

– Спасибо, мистер Джонсон, вы нам очень помогли. Если мисс Г.М. снова придет к вам с рукописью, немедленно позвоните в Скотленд-Ярд.

– Непременно, сэр.

– Можем мы взять эти два номера газеты и рукопись?

– Разумеется, сэр! Возьмите еще halva!

Мы попрощались с гостеприимным редактором и покинули его скромную обитель. Лестрейд нес увесистый кусок странного русского лакомства, завернутый в папиросную бумагу.

– Хороший человек этот Джонсон, – восхитился инспектор, когда мы сели в машину.

– Не спешите с выводами, Лестрейд, – сухо сказал я. – Этот Джонсон вполне может оказаться Садовником.

– Вы правы, Ватсон, – подумав, сказал он. – В делах с маньяками никого нельзя сбрасывать со счетов. Бывает, человек с виду сущий ангел, а внутри у него таится монстр. Вас отвезти домой?

– Да, сэр, если не затруднит.

– Смит, на Бейкер-стрит, – приказал инспектор. Молчаливый водитель завел мотор.

Ирэн Вулф заметила, что ее отец смотрит на нее не так, как следует смотреть отцу, в тринадцать лет. Она не придала этому значения, потому что еще не совсем понимала значение этого маслянистого взгляда. Но уже в пятнадцать лет она прекрасно осознавала, что поведение ее отца по отношению к ней не является нормальным. Нет, он и пальцем к ней не притронулся, но в его глазах она видела то же самое, что и во взгляде влюбленного в нее мальчишки с соседней улицы. И это ужасало девочку.

Когда Ирэн едва исполнилось четырнадцать, она потеряла мать. Миссис Вулф была миниатюрной, хрупкой, очень болезненной женщиной. На улице ее часто принимали за девочку. Она жила тихо и незаметно, как мышка. Также тихо и незаметно она скончалась от чахотки в особо ненастную лондонскую зиму.

После смерти миссис Вулф Ирэн никогда не видела отца с женщиной. Шесть раз в неделю он уходил в контору «Гудрон и сыновья», а в воскресенье читал или просматривал коллекции бабочек.

Бабочек отец начал собирать с детства. Он неоднократно рассказывал дочери, как поймал свою первую бабочку – березовую пяденицу. Это произошло за городом, на ферме его дяди в Суссексе. Бабочка сидела на кочане капусты. Снежно-белая с большими черными крапинами бабочка была очень похожа на мотылька, но к тому моменту мальчик уже знал, что мотыльки активны только ночью, а бабочки – только днем.

Исхитрившись, он изловил бабочку голыми руками. Украв у горничной иголку, мальчик наколол пяденицу на дощечку.

– Вот она, та бабочка, – говорил мистер Вулф, показывая дочери свою коллекцию.

Березовая пяденица, и правда, была невероятно красива, вот только тельце ее, словно копьем, было пронзено иглой. Порой Ирэн хотелось, чтобы все бабочки отца внезапно ожили и взлетели. Какой, должно быть, шум поднялся бы в комнате от хлопанья сотен маленьких крыльев.

Еще одним странным развлечением отца было нюхать волосы Ирэн. Иногда он просил дочь сесть рядом с ним, клал ее голову себе на плечо и с наслаждением вдыхал запах ее волос. Когда Ирэн спросила, зачем он это делает, мистер Вулф ответил, что таким образом он вспоминает свою умершую жену.

Чем взрослее становилась Ирэн, тем больше она понимала, что ее отец – странный человек. Соученицы, обсуждая мужчин, рассказывали о пожилых джентльменах, время от времени пристающих к ним на улице с недвусмысленными намеками. Девушки обзывали этих мужчин «старыми извращенцами» и смеялись над ними. Но вот только эти джентльмены не были их отцами.

Ей было невыносимо тяжело видеть вожделение в глазах мистера Вулфа. Ирэн любила отца, но понимала, что его отношение к ней с каждым годом становится все более ненормальным. Он покупал ей домашние платья с чрезмерно большим вырезом на груди, подкладывал в стол журналы, в которых со всеми подробностями описывались запретные связи: брат и сестра, мать и сын, но больше всего было историй про отца и дочь.

Подруг у Ирэн не было, и единственной по-настоящему подлинной страстью, которой она отдавала всю душу, была фантазия. Девочка с детства отличалась бурным воображением. Идя по улице, она представляла себя в причудливом и пугающем мире. Мире, в котором красивая булочница средних лет – это ведьма, похищающая маленьких детей, чтобы выпивать из них кровь и становиться моложе. Зеленщик, везущий на тачке капустные головы, вез головы казненных бунтовщиков, а стоящий на углу констебль был тайным шпионом короля.

Чувствуя, что фантазии могут поглотить ее разум, заменив собою реальный мир, Ирэн мучительно искала выход, и нашла его в сочинении рассказов. По вечерам, когда отец, поужинав бобовой похлебкой, ложился спать, девушка доставала тетрадь и начинала писать. Героями ее рассказов были злобные карлики, вампиры, демоны и даже сама Смерть.

Девушка начала часто бывать в Лондонской национальной библиотеке. Однажды в отделе французской поэзии проходил конкурс чтецов. Ценители изящной словесности декламировали свои любимые произведения. Ирэн была заворожена стихами декадентов. Во многом они оказались созвучны ее мыслям, а кладбищенский холод одинаково веял и от виршей Гюстава Моро и от ее рассказов.

Между тем, отец начал становиться все более назойливым. Он подсаживался к дочери, расспрашивал, что она пишет. Интересовался, прочла ли она его журналы. Когда Ирэн ответила, что ей не понравились истории о противоестественных связах, он очень огорчился. Вскочил, заходил по комнате, начал говорить о том, что нет ничего предосудительного в плотских отношениях отца и дочери.

– Вспомни древнегреческие мифы, Ирэн! Ведь боги на Олимпе все были родственниками и все они …

– Папа, что ты хочешь от меня? – спросила Ирэн с дрожью в голосе.

Он смешался и выбежал из комнаты. Девушка упала лицом в подушку и зарыдала. Ведь она всем сердцем любила отца, и никак не могла признать, что он – чудовище.

Ирэн не понимала, как она должна вести себя. Девушка ощущала себя в ловушке, ей казалась, что она – одна из тех бабочек, которых отец прикол к дощечкам и повесил на стену.

Она лихорадочно искала оправдание мистеру Вулфу, пыталась объяснить его поведение. Возможно, ей кажется, возможно, это просто ее фантазии, подобные отрубленным головам в тележке зеленщика.

Увы, это были не фантазии. Она сидела за столом, сочиняла рассказ. В такие моменты Ирэн забывала обо всем на свете, без остатка проваливаясь в фантасмагорический мир, создаваемый ее безудержным воображением. Вдруг она почувствовала чьи-то руки на своих плечах и обернулась.

Мистер Вулф, казалось, был пьян, хотя он крайне редко употреблял спиртное.

– Ирэн, радость моя, – прошептал он горячо.

Его руки вдруг оказались на ее груди.

– Папа!

Ирэн вскочила, оттолкнула отца. Он, споткнувшись, упал на пол.

– Ирэн, – простонал он.

– Ты, ты, ты – девушка задыхалась, не в силах подобрать слова. – Ты старый извращенец!

Захлебываясь рыданиями, она выбежала из комнаты, затем – из их маленькой квартиры на втором этаже старого доходного дома в центре Лондона.

Ирэн бежала по вечерним улицам, холодный воздух срывал слезы с ее лица. Ее отец, ее любимый папа оказался подлым извращенцем, негодяем, готовым собственноручно уничтожить честь собственной дочери.

Пробежав квартал, Ирэн остановилась. Она стояла посреди моста через Темзу. Черная река в окружении светящихся электричеством вечерних берегов была похожа на широкую, уходящую неведомо куда дорогу.

Ирэн подошла к ограде, посмотрела вниз, на темную, блестящую воду. «Сойди в Сад Смерти, дева молодая, Лишь там ты встретишь вечную любовь». Прошептав строки Гюстава Моро, мисс Вулф полезла на ограду, перенесла через забор ногу в домашней намокшей туфле.

– Мисс, что вы делаете?

Спокойный и какой-то отстраненный мужской голос заставил ее обернуться.

– Я… я вышла подышать воздухом, сэр, – сказала Ирэн.

– Вы решили прогуляться по глади реки? – в голосе незнакомца появилась насмешка, но она была мягкая, не обидная.

– О, нет, сэр, – откликнулась Ирэн.

– Тогда позвольте я помогу вам спуститься с решетки.

Статья про Ирэн Вулф в иллюстрированных новостях называлась «Похождения фантазерки Ирэн Вулф». Это была история девушки, живущей в мире своих грез и столкнувшейся с предательством самого близкого человека.

В мгновение ока лишившись отца, девушка не нашла для себя иного выхода, кроме самоубийства. Если бы не Садовник, темные воды Темзы поглотили бы тело несчастной Ирэн Вулф.

Заканчивалась статья также, как и две предыдущие: убийством девушки и созданием «изумительной красоты ириса».

Я передал газету Лестрейду. Тот со скучающим видом приступил к чтению. По мере углубления в текст, выражение лица инспектора менялось.

– Что скажете, детектив? – спросил я, когда он отложил газету.

– Это черт знает, что такое, – проговорил он. – Мистер Вулф вожделел собственную дочь? Чудовищно! Может быть, Г.М. врет?

– Насчет Эмбер Уоллис Г.М. не соврал, – напомнил я. – Полагаю, родители Беатрис Пройслер также отнюдь не такие ангелы, каковыми кажутся.

– Если так, нам придется допросить Вулфа.

– Непременно, Лестрейд. Кроме того, обратите внимание на следующие моменты. В статье про Беатрис не сказано, что убийца отрежет ей язык, а в статье про Ирэн о том, что Садовник ее изнасилует.

– Что бы это означало, Ватсон? – недоуменно проговорил инспектор.

– Пока не знаю, – признался я, пряча газеты в карман пальто.

– Бейкер-стрит, сэр, – сообщил шофер.

Я открыл дверцу.

– Завтра заедем за вами, – сказал Лестрейд.

– Хорошего вечера, инспектор.

Лестрейд заехал за мной в половине девятого. К этому моменту я уже успел позавтракать и почитать утренние газеты. Пресса в очередной раз убедила меня, что физиология современного читателя напоминает землеройку. Эти животные обладают уникальным пищеварительным трактом: пища практически не задерживается в желудке и кишечнике землеройки, поэтому зверек вынужден круглые сутки только есть, есть и есть. Подобно землеройке, читатели газет подсознательно ждут все новых ужасающих событий и когда их не происходит, начинают скучать. Журналисты вынуждены подстраиваться, публикуя статьи с таким заголовками, как «Ваша дочь похищена Садовником». И внизу мелкими буквами: «может услышать любой отец Британии, если новоявленный горе-сыщик Ватсон не проявит, наконец, должную расторопность».

– Доброе утро, инспектор, – поздоровался я, садясь в машину.

Лестрейд что-то буркнул в ответ и приказал водителю трогать. Сегодня старый служака явно был не в духе, но я предпочел воздержаться от каких бы то ни было расспросов, молча глядя в окно. Если разобраться, то быть не в духе сегодня больше пристало мне, человеку, которого на всю страну назвали «горе-сыщиком».

Наконец, Лестрейд не выдержал.

– Поразительная молодежь растет! – воскликнул он, с досадой стукая себя по колену. – Мы, старики, для них – нули без палочки.

– А что случилось, инспектор? – мягко спросил я.

– Барбара, доктор, – ответил он с тоской в голосе. – Опять моя несчастная дочь устроила мне головомойку. Представляете, она без спросу пошла в Лондонскую библиотеку и там, по ее же словам, общалась с поэтом Гюставом Моро!

– Но это невозможно, Лестрейд, Моро уже не один год как покойник.

– Я знаю, сэр. Но она уверена, что это был он. А я уверен, что это был Садовник. Представляете, моя дочь общалась с Садовником в отделе библиотеки, с которого все и началось. И я ничего не могу с этим поделать!

– А где сейчас Барбара? – спросил я.

– Дома, под присмотром моего брата и его супруги. Я строго-настрого приказал им никуда ее не выпускать.

– Вы правильно поступили, Лестрейд. И нам придется побеседовать с вашей дочерью.

Он нервно пожал плечами.

– Не думаю, что от этого будет толк. Она молчит, как рыба.

– Тем не менее, мы обязаны попытаться, – сказал я. – Кроме того, придется заехать в библиотеку.

– Я уже был там, Ватсон, – хмуро отозвался инспектор. – Представляете, никто не видел там Гюстава Моро. А вот Барбару видели многие.

– Нам придется побывать в библиотеке еще раз, – делая нажим на слове «придется», сказал я. – Но сначала – к отцу Ирэн Вулф.

Наутро меня ждала ужасная, но, к несчастью, вполне ожидаемая новость. Принес ее, конечно, Лестрейд. Угрюмый инспектор на пороге показался мне похожим на ворона-горевестника из стихотворения Эдгара По.

– Похищена четвертая девушка, Ватсон, – сказал он устало.

– Войдите, инспектор, – пригласил его я.

Лестрейд сел в кресло, глубоко вздохнул.

– Розамунд Нэш-Мерфи, шестнадцать лет, – проговорил он, выдавливая из себя каждое слово.

Мне вдруг стало очень жалко этого усталого пожилого человека.

– Кофе, сэр.

Он взял чашку, сделал большой глоток с каким-то болезненным наслаждением.

– Спасибо, доктор, – голос его немного посвежел. – Девушка пропала вчера вечером, мать заявила в полицию только что. Я отправил все силы Скотленд-Ярда на ее поиски.

Я одобрительно кивнул, надевая пальто.

Тернер отправился в камеру, а вся полиция Лондона снова начала прочесывать город. Констебли с собаками шныряли по самым мрачным переулкам, докам, допрашивали бродяг и проституток, искали тело Розамунд на берегах Темзы.

В «Таймс» был опубликован призыв к городской общественности, на который откликнулись сотни лондонцев. Люди собирались в группы, искали девушку на улицах, в парках и на заводских окраинах.

В Уайтчепеле был пойман матрос, пытавшийся изнасиловать в подворотне мальчика. Толпа зевак растерзала извращенца на месте – его детородный орган привязали к гужевой повозке и пустили лошадь рысью.

Все громче раздавались голоса о неспособности полиции защитить жителей Лондона. Обыватели вполне справедливо отмечали, что, помимо убийств Садовника, в столице империи ежедневно происходят сотни убийств, изнасилований и грабежей. И полиция ничего не может сделать.

Я начинал понимать, что дело, в которое я невольно вовлекся, оказалось не только слишком сложным для меня, но и чрезвычайно опасным. О спокойной семейной жизни, которая была у меня до того памятного визита Лестрейда, теперь я мог только мечтать. Вернее, я точно знал, что моя жизнь никогда не будет прежней. Между мной и той жизнью стояли три растерзанные девочки и их мрачный убийца. Если же я не поймаю Садовника, он останется со мной навсегда, он будет вечно стоять за моей спиной и смеяться надо мной, сводя меня с ума. Шерлок Холмс, дорогой мой друг, почему ты не сказал мне, что работа сыщика сопряжена с такими опасностями?

Чтобы собраться с мыслями, я решил пешком прогуляться от Скотленд-Ярда до Бейкер-стрит. В Чайна-тауне рядом с пабом стояла кучка мужчин, один из которых узнал меня.

– Ребята, да это же тот самый доктор Ватсон! Про него писали в газетах! – пьяным голосом заорал он, а потом глумливо обратился ко мне. – Эй, сэр, когда же вы соизволите поймать Садовника?

– Разрешите пройти, сэр, – сказал я, не желая втягиваться в конфликт.

– Э, нет, паразит, ты не пройдешь, – заорал с сильным американским акцентом другой пьянчуга. – Врежь ему, Бобби!

Кулак Бобби прочертил дугу перед моим лицом, но я успел отклониться.

– Да он у нас ловкач! – заорал американец. – А ну-ка, Ирландец, твой выход!

Только тут я заметил третьего. Невысокий бледный мужчина с копной рыжих волос на круглой узколобой башке, стоял у двери паба, ковыряя в зубах спичкой. Ухмыльнувшись, он отделился от стены и, приняв боксерскую стойку, закружился вокруг меня.

Первые его удары я блокировал, удачно отступая и даже контратакуя. Было понятно, что Ирландец – опытный боец, но я все равно недооценил его. Первая атака была лишь прикрытием, дымовой завесой, скрывающей молниеносный правый джеб и отличный левый боковой, погасивший свет в моих глазах.

Когда я очнулся, никого вокруг не было. Я лежал посреди тротуара. Преодолевая боль в голове, я поднялся, пошарил карманы. Кошелька не было, но улики по делу Садовника бандиты, по крайней мере, не взяли.

«Отличная работа», – процедил я сквозь зубы и, сплюнув кровавый сгусток, поплелся вверх по улице.

Прохожие смотрели на меня с удивлением и жалостью, но, когда какой-то сердобольный джентльмен предложил мне обратиться к врачу, я сказал ему, что сам являюсь доктором.

С грехом пополам я добрался до Собрания Уоллеса: голова все еще кружилась после глубокого нокаута, в который меня отправил негодяй-Ирландец.

– Читайте о похождениях Розамунд Нэш-Мерфи в свежем выпуске «Криминальных ужасов»! Садовник убивает Розамунд и делает из нее черную розу!

Пронзительный мальчишеский голос, казалось, доставал до самого мозга, отзываясь головной болью. Я подозвал маленького газетчика.

– Сколько за «Криминальные ужасы»?

– Пять шиллингов, сэр.

Я протянул мальчику монету. Опять Садовник оставил меня в дураках. С чего я взял, что он будет публиковать свои «анонсы» только в «Иллюстрированных новостях полиции»? Разве в Лондоне только одна бульварная газета, предоставляющая свои страницы в услужение любому графоману за небольшую плату? Следовало внимательно изучить конкурентов любителя halva мистера Неда Джонсона.

С некоторым усилием поднявшись с лавочки, я направился по Манчестер-стрит в сторону своего дома. Теперь я знал, как именно Садовник расправится с бедняжкой Розамунд, но что я мог сделать?

Мне открыла миссис Этвуд. По ее изменившемуся лицу я понял, что выгляжу неважно. Приложив палец к губам, я проскочил через гостиную и, поднявшись по лестнице, закрылся в своей комнате. Пугать Аделаиду и мисс Остин своим внешним видом у меня не было ни малейшего желания.

Взглянув в зеркало, я выдохнул: последствия стычки с Ирландцем были не настолько разрушительными, как мне представлялось. Небольшая гематома под глазом и разбитый нос. К счастью, все зубы остались целы: посещение дантиста серьезно нарушило бы мои планы.

Чувствуя головокружение, я прилег. Проклятый Ирландец знал свое дело – голова до сих пор была подобна чугунному шару.

Я протянул руку к несессеру с опиумом. Мне действительно был нужен отдых.

Аделаида Ватсон часто думала, есть ли на свете человек, которого она ненавидит также сильно, как Шерлока Холмса. Соседский мальчишка Джонс, сын булочника? Да, он смеялся над ее шляпкой, но это было так давно! Может быть, Джек-Потрошитель? Тоже нет. Конечно, он монстр, который убивал в подворотнях падших женщин, но ни одну из них Аделаида не знала.

Нет, Шерлок Холмс – единственный, кого она ненавидела по-настоящему, ведь великий сыщик отнял у нее самого дорогого человека – ее отца.

Порой Аделаиде казалось, что Шерлок Холмс не умер, а стал призраком и незримо присутствует в квартире на Бейкер-стрит. Несмотря на рассказы папы о доброте и великодушии сыщика, девочка ужасно боялась этого призрака. Ей чудилось, что он сидит у нее под кроватью или в шкафу, его лицо искажено ненавистью, а руки почему-то покрыты кровью.

Аделаида пыталась понять, почему разум ее отца настолько порабощен Шерлоком Холмсом. Даже через десять, даже через пятнадцать лет после смерти сыщика. Девочка много читала о Холмсе, но не видела в нем ничего, кроме самолюбования и гордыни. А еще он постоянно унижал ее бедного папу, смеялся над его интеллектуальными способностями. Эти места в книгах Аделаида отчеркивала красным карандашом и жирно писала на полях: «Ненавижу!».

По мере того, как девочка взрослела, она начала понимать, что одержимость отца Шерлоком Холмсом привела не только к разрушительным последствиям для их собственных, отцовско-дочерних, взаимоотношений, но и отразилась на душевном и физическом здоровье ее папы.

К тому времени Аделаида уже хорошо знала, что такое наркомания. Она читала об этом в газетах, видела наркоманов на улицах. И вот однажды она нашла пузырьки с опиумом в несессере своего отца, а затем увидела, как он делает себе инъекцию.

Трудно описать шок, который испытала девочка. Ее мир рухнул. Папа, прекрасный доктор, заботливый, умный и рассудительный, оказался таким же наркоманом, как его ложный друг-сыщик, сгинувший на дне Рейхенбахского водопада!

Аделаида проплакала целый день, но ничего не сказала отцу, потому что ей не хотелось его расстраивать. Вскоре ей лично пришлось убедиться, что наркомания – это страшная вещь.

Тот жуткий день начался с разговора о Шерлоке Холмсе. Отец вспомнил, как они с другом, выслеживая преступника, устроили небольшой пикник у реки. Холмс не любил природу, но в тот раз он с удовольствием растянулся на траве неподалеку от кромки воды и рассуждал о влиянии Темзы на преступный мир Лондона.

– Сколько трупов на дне этой реки, Ватсон, вы себе не представляете, – говорил он, пожевывая травинку. – На месте городских властей давно присвоил Темзе статус муниципального кладбища.

Воспоминания привели папу в то состояние, что так пугало Аделаиду. Глаза его наполнились слезами, а лицо стало непроницаемым, как маска.

– Я поднимусь к себе, дочка, – сказал он и направился к лестнице.

Девочка дождалась, когда отец прикроет дверь и, тихонько ступая по ступенькам, поднялась наверх. Дверь была слегка приоткрыта. В щель Аделаида увидела, как папа накручивает на руку резиновый жгут, наполняет шприц жидкостью из пузырька и делает укол. Ей хотелось ворваться в комнату, крикнуть «Что ты делаешь?» – но она не решилась.

Отец откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Вдруг его рука потянулась к столу и взяла револьвер. Оцепенев от охватившего ее ужаса, Аделаида смотрела, как папа подносит револьвер к голове, приставляет дуло к виску.

– Папочка! – взвизгнула она, врываясь в комнату.

Вцепившись в руку отца, она начала бороться с ним, пытаясь оттащить оружие от головы самого дорогого человека на свете. Он открыл глаза, с изумлением посмотрел на нее.

– О, Боже, Аделаида!

Револьвер упал на пол. Девочка обвила руками шею отца, ее слабое тело сотрясали рыдания. Папа что-то говорил, но она не слышала, представляя, что именно она могла увидеть минутой ранее, если бы не ворвалась в комнату, если бы не вырвала у отца револьвер.

Этот случай укрепил девочку в ненависти к Шерлоку Холмсу. Человек, который сам давным-давно находится на том свете, едва не утащил на тот свет и ее отца.

Когда папа решил нанять гувернантку, Аделаида очень обрадовалась. Ей хотелось, чтобы в квартире на Бейкер-стрит, кроме нее, папы и миссис Этвуд находился кто-то еще. Не то, чтобы девочка опасалась, что доктор может повторить попытку самоубийства, но все же.

Процесс найма гувернантки оказался сложным. Отец составил длинный список требований к кандидатке, подробно описав характер воспитанницы, то есть, Аделаиды. Девушка должна была быть терпеливой, спортивной, не склонной к сантиментам и истерикам. Каждая претендентка на должность должна была заполнить анкету.

Отец провел собеседования с десятками кандидаток, пока, наконец, в дом не пришла мисс Остин. Что интересно, она не подходила практически по всем сформулированным отцом параметрам. Девушка была нежной, хрупкой с виду, с капризными чертами лица, выдающими весьма чувствительный характер. Но Аделаида сразу же заметила, почувствовала, что отцу Джоан понравилась. Не как гувернантка, а как женщина. И девочка стала настаивать, чтобы мисс Остин осталась на Бейкер-стрит.

После смерти матери Аделаида ни разу не видела, чтобы ее отец общался с какой-нибудь женщиной хотя бы с малейшим налетом романтики. Сначала, когда память о маме была сильна, ей это нравилось, но затем она стала мечтать, чтобы у отца появился кто-то, кроме Шерлока Холмса. И мисс Остин подходила на эту роль как нельзя лучше.

Кроме того, Аделаиде страстно хотелось, чтобы ее папа проявил себя в качестве сыщика, доказав людям, самому себе и своей дочери, что он ничуть не хуже своего покойного друга. Девушка очень обрадовалась, когда мистер Лестрейд пригласил отца принять участие в расследовании дела Садовника.

К сожалению, Аделаиду ждало разочарование. Папа не смог быстро поймать убийцу, а в газетах начали писать про него гадкие и неприличные статьи.

Утешение девушка находила в чтении стихов Гюстава Моро и других французских декадентов, в участии в феминистическом движении вместе с Джоан, а также в дружбе с Барбарой Лестрейд.

Утром, даже не позавтракав, я отправился в Скотленд-Ярд. Лестрейд уже был на работе.

– Ватсон, я как раз собирался заехать к вам! Не читали утренних газет?

– Нет, сэр, а что пишут?

– И не читайте, – помрачнел он.

– Вы меня пугаете, Лестрейд, – сказал я, присаживаясь в кресло.

– «Таймс» требует, чтобы я отстранил вас от дела, – сказал инспектор, насупившись. – Собирают подписи у общественности.

– А вы?

Он посмотрел на меня, покрутил в тонких пальцах карандаш.

– Давайте работать, доктор.

Я вытащил из кармана номер «Криминальных ужасов», протянул Лестрейду.

– Статья называется «Похождения ложной святоши Розамунд Нэш-Мерфи».

Инспектор прочитал заметку, почесывая бороду тупым концом карандаша.

– Н-да, – проговорил он. – Снова нас ждет цветок, на этот раз черная роза. И Садовник убьет девушку на кладбище. Вот только на каком? В Лондоне их тысячи.

– Нужно установить наблюдение за всеми, – сказал я.

– Попробуем, хотя силы полиции не безграничны, – он вернул мне газету. – Выходит, Садовник узнал о нашем посещении редакции «Иллюстрированных новостей полиции» и решил сменить площадку для публикаций своих ужасных анонсов.

Я кивнул.

– А как мистер Тернер?

– А что Тернер? – удивился Лестрейд. – Учитель сидит в камере. Если он и есть Садовник, Розамунд ничего не угрожает, нам нужно ее только найти.

– Вы верите в это? – устало спросил я.

Он посмотрел на меня задумчиво.

– Я хочу верить, Ватсон.

За окном кабинета инспектора жил своей обычной жизнью один из крупнейших и сложнейших городов мира. Спешили на работу клерки, кричали мальчишки-газетчики, грохотали тачками зеленщики и молочники, шли по своим неведомым мужчинам делам симпатичные и не очень барышни.

– Идемте, Лестрейд.

Мой седой товарищ кивнул и, положив карандаш, поднялся.

Барбара Лестрейд давно поняла, что ее отец – недалекий человек. Его рассуждения о жизни, о политике, о мужчинах и женщинах были простыми и грубыми, как необструганная доска. Уже в детстве она заметила, что люди втихомолку посмеиваются над Лестрейдом, а однажды из уст одной дамы она услышала слова «мужлан» и «держиморда».

Приземленность и грубость отца угнетали Барбару. Ей хотелось видеть папу умным, начитанным и тонко чувствующим субъектом. Примерно таким, как мистер Холмс из документальных рассказов доктора Ватсона.

Сколько раз Барбаре приходилось краснеть за столом, когда ее отец при гостях начинал рассказывать о своей службе в полиции, восхвалял свои методики работы и политическое устройство Великобритании.

– Эти либеральные мечтания нужно подавлять в зародыше, – говорил Лестрейд, сжимая в кулаке вилку и яростно глядя на гостей. – С колониями нужно разбираться жестко, душить на корню. Душить, как кот душит крысу.

– Папа! – возмущенно восклицала Барбара, но уже через пару минут инспектор снова начинал рассказывать грубые и, как казалось девушке, человеконенавистнические вещи.

Ей казалось, что отец ненавидит всех, во всех он видит врагов. В либералах, феминистках, индусах, социалистах, русских…

С особым подозрением он относился к женщинам, или, как он говорил, к «слабому полу». По мнению Лестрейда, все без исключения женщины – изменщицы, только и ждущие, как засадить нож в спину благоверного супруга.

Когда отец за столом и при гостях начинал рассуждать о распущенности современных женщин, ей хотелось провалиться сквозь землю. Кроме того, Лестрейд был убежден, что место «слабого пола» исключительно на кухне, и ни о каких избирательных правах не может быть и речи. Барбара спорила с отцом, убеждала, что в XX-ом столетии нельзя относиться к женщинам, как в XIX веке, но все ее усилия по просвещению старого служаки были напрасными.

Когда девушке исполнилось шестнадцать, она с огромным неудовольствием заметила, что контроль со стороны отца резко усилился. Лестрейд не давал ей самостоятельно и шагу ступить, постоянно спрашивал, куда она собирается идти и где была, узнавал, кем являются ее друзья, кто их родители.

Еще одним мучительным моментом в жизни Барбары стало появление в доме мисс Старридж. Эта суровая и властная женщина категорически запретила называть себя гувернанткой и вела она себя отнюдь не как прислуга: порой Барбаре казалось, что даже отец побаивается мисс Старридж.

Каждый поход на улицу, в магазин или к подруге девушке приходилось добывать с боями. Она протестовала, объявляла голодовку, но, в отличие от отца, который сдавался буквально сразу, мисс Старридж холодно говорила:

– Не хотите есть, не ешьте, юная леди.

Через несколько часов Барбара сдавалась, и, поглощая пирожное, клялась сама себе, что в следующий раз непременно умрет от голода.

Скоро у Барбары появилось больше причин бывать на улице. Она влюбилась в мальчика-жонглера, который выступал на углу Бейкер-стрит и Джордж Стрит. Перед мальчиком стояла шляпа, в которую прохожие бросали деньги. Барбара стала одной из самых щедрых поклонниц жонглера: все деньги, которые ей удавалось выпросить у отца, неизменно отправлялись в шляпу объекта ее тайной страсти.

– Спасибо, прекрасная мисс, – говорил мальчик, белозубо улыбаясь.

Однако, щедрость Барбары была напрасной: очень скоро она увидела жонглера в компании девушки-акробатки, умеющей стоять на шаре часами. По взглядам и воркованию этих двух мисс Лестрейд безошибочно определила, что они – возлюбленные. С тех пор ни одного шиллинга из семейного бюджета Лестрейдов не перекочевало в пыльную шляпу бродяжек. А через некоторое время жонглера и акробатку прогнал прочь усатый констебль.

Барбара тяжело переживала «измену». Именно в этот период она нашла средство, позволяющее сбежать от любых несовершенств этого мира. Называлось это средство – чтение.

Она отдавала предпочтения страшным историям вроде «Легенды о Сонной лощине» Вашингтона Ирвинга или «Падения дома Ашеров» Эдгара Алана По. Конечно, Барбара не прошла мимо и уже неоднократно упомянутого «Дракулы» Брэма Стокера.

Мерзости и ужасы, описываемые авторами, заставляли девушку трепетать. Когда безголовый всадник из «Сонной лощины» вгонял свой меч в очередную жертву, Барбара едва сдерживалась, чтобы не вскрикнуть от почти эротического восторга.

Мисс Лестрейд многое отдала бы за то, чтобы встретиться с графом Дракулой. Она была уверена, что, увидев ее, граф непременно отказался бы от своей возлюбленной Мины. Фантазии Барбары о Дракуле были настолько смелыми, что, знай о них инспектор Лестрейд, он лишился бы дара речи.

В поисках новых книг Барбара начала изредка посещать Лондонскую национальную библиотеку. Поначалу она была приписана к отделу готической и приключенческой литературы, но однажды все изменилось.

В этот день в одном из отделов читали стихи. Мисс Лестрейд никогда не интересовалась поэзией, но внезапно ее заинтересовали строки, произносимые мягким, обволакивающим, почти женским голосом.

Протолкавшись через толпу слушателей, Барбара увидела молодого человека, внешний вид которого заставил ее вздрогнуть. Это был невысокий, стройный джентльмен с длинными черными волосами, черными же, очень аккуратными бородкой и усиками. Глаза его скрывали стекла темных круглых очков. Именно таким она и представляла себе графа Дракулу! Молодым, чувственно-нежным и загадочным.

Барбара прислушалась. Стихи, которые читал молодой человек, вполне соответствовали его облику. Это было воплощение грез мисс Лестрейд. Строки, произносимые тихим голосом «графа Дракулы», уносили ее в болезненно-привлекательный мир, в котором смерть зачастую оказывается гораздо предпочтительнее жизни.

Закончив чтение, юноша направился прямо к Барбаре. Девушка зарделась, потупив глаза.

– Приятно видеть столь юную леди, интересующуюся поэзией в наш век грохочущего железа, – его голос раздался так близко, что у мисс Лестрейд перехватило дыхание.

Она подняла глаза. Их взгляды встретились. С этого мгновения для юной Барбары перестали существовать все люди этого мира, включая ее отца.

Попрощавшись с Лестрейдом, я решил отправиться домой на метро. В вагоне практически не было пассажиров, и, достав из кармана немногочисленные улики по делу Садовника, я в очередной раз принялся их изучать. Письмо со стихотворением – с него все началось. Почерк – женский. Фиолетовый платок с вышитым словом «ИРИС». Рукопись статьи об Эмбер Уоллис, написанная обладателем странного почерка – невозможно понять, женщина это писала или мужчина. Список из библиотеки. Да-да, это же список людей, которые посещали отдел французской поэзии в тот день, когда Барбара Лестрейд повстречала там покойного мистера Моро.

Я развернул список. Помимо Барбары, в тот день библиотеку посетило пять женщин и ни одного мужчины. Одна из посетительниц была мне хорошо знакома. Моя гувернантка, мисс Остин, к сожалению, продолжает читать вирши декадентов, вовлекая и мою дочь в этот губительный с моей точки зрения, процесс.

Я спрятал бумаги и платок в карман. Мисс Остин – замечательная девушка, но ее влияние на Аделаиду все больше тревожило меня. К сожалению, с Джоан придется еще раз поговорить.

Выйдя на станции метро «Бейкер-стрит» я не спеша направился домой. В тот момент мне хотелось только одного – поскорее оказаться в своей комнате и уснуть. Усталость и апатия охватили меня. Четыре девушки жестоко убиты, и скоро будет убита еще одна, та, чье имя «табу». Все эти неслыханные злодеяния творились прямо у меня перед носом, но я ничего не мог сделать.

Подтверждением моих мыслей стала надпись белой краской на стене моего собственного дома.

ТУПИЦА! ТЫ НЕ ШЕРЛОК ХОЛМС!

Совершенно ошеломленный, я стоял, смотря на такие беспощадные, и такие правдивые буквы.

– Мистер Ватсон.

Приятный голос мисс Остин вывел меня из оцепенения. Я оглянулся. Девушка стояла в паре шагов позади меня, у ступенек. В классическом платье с завышенной талией ее фигурка смотрелась очень эффектно.

– Что это, мисс Остин? – сказал я, показывая на надпись.

– Здесь были протестующие, мистер Ватсон. Несколько человек. Они кричали под окнами, как мартовские коты.

– Но что они хотели? – спросил я, хотя прекрасно знал ответ на этот вопрос.

Джоан, вздохнув, подтвердила мою догадку. Активисты требовали, чтобы я оставил расследование дела о Садовнике, так как это мне совершенно не по силам.

Подав руку мисс Остин, я поднялся по ступенькам и постучал. Открыла миссис Этвуд. Поздоровавшись с ней и пожелав Джоан спокойной ночи, я направился было к лестнице, но резкий звук телефона остановил меня.

Звонили, очевидно, из полиции: с тех пор, как Лестрейд распорядился установить на Бейкер-стрит телефон, я никому не сообщал своего номера.

Джоан и миссис Этвуд смотрели на меня, ожидая, когда я сниму трубку. Я вздохнул и шагнул к телефону.

– Алло!

– Ватсон, добрый вечер! – голос Лестрейда доносился до меня, как из погреба. – Вы уже дома?

– Да, инспектор, я на Бейкер-стрит, что случилось?

Лестрейд промычал что-то, будто у него сильно болели зубы.

– Алло, инспектор, плохо слышно, говорите!

– Мне крайне неприятно говорить вам это, Ватсон, но мне только что звонили из Букингемского дворца. Требовали отстранить вас от расследования в связи с негативным резонансом и скандалом в прессе, бросающим тень на британскую полицию и Корону…

– Ясно, Лестрейд.

Я положил трубку на рычаг. Миссис Этвуд и Джоан смотрели на меня, как на лежащего в гробу покойника.

– Вы будете ужинать, доктор? – спросила миссис Этвуд таким голосом, словно не ждала ответа.

Я и не ответил. Взбежав по ступенькам, я заперся в комнате Холмса.

– БАРБАРА!

Страшный крик раздался внизу.

– Барбара, девочка моя! Дитя мое!

Я выскочил из комнаты и посмотрел вниз. Посреди гостиной стоял Лестрейд, рядом с ним – перепуганная до полусмерти миссис Этвуд. Лицо инспектора было серым, седые волосы торчали вокруг головы подобно налипшим клочкам бумаги.

– Ватсон! Она пропала!

– Кто пропал? – еще не до конца придя в себя, спросил я.

– Моя дочь, Ватсон! Моя Барбара!

Он пошатнулся и упал на колени. Бедный седой старик!

Я сбежал вниз по ступенькам, помог ему подняться.

– Успокойтесь, Лестрейд! Миссис Этвуд, воды инспектору.

Экономка быстро сходила в кухню, принесла стакан воды. Руки Лестрейда так тряслись, что он не мог пить: зубы стучали по стеклу. Я забрал у него стакан.

– Вы уверены, что Барбара пропала, инспектор?

Он посмотрел на меня как на безумца.

– Абсолютно уверен, Ватсон. Абсолютно. Она у Садовника.

При этих словах инспектор издал болезненный всхлип и сердце мое сжалось от жалости.

Я усадил Лестрейда в кресло у камина. В то самое кресло, в котором когда-то сидел Шерлок Холмс. Миссис Этвуд принесла немного этой чудовищной жидкости, что русские называют vodka. Я заставил инспектора сделать глоток. Ему, кажется, полегчало.

– Расскажите все, Лестрейд.

Барбара ушла из дома примерно в 6 вечера, ничего не сказав мисс Старридж. Лестрейд вернулся из Скотленд-Ярда в девять, позвонил мне насчет «того дела» и поднялся к Барбаре, чтобы пожелать ей доброй ночи. Девушки в комнате не было.

– Я поднял на ноги всю полицию Лондона, Ватсон, – проговорил Лестрейд мертвым голосом. – Лучшие ищейки прочесывают… Черт подери!

Он спрятал лицо в ладонях и зарыдал.

– Они не найдут ее! Не найдут! Как тех четырех девочек!

Мне было невыносимо видеть, как плачет этот старый служака, прошедший огонь, воду и медные трубы. Но нужно было что-то делать.

– Возьмите себя в руки, Лестрейд, – попытавшись придать голосу твердость, сказал я. – Иначе нам не найти Барбару.

Он стонал, покачиваясь в кресле и не отнимая ладоней от лица. Наконец, убрал руки и взглянул на меня.

– Помогите мне, Ватсон. Молю вас.

В дверь тихонько постучали. Миссис Этвуд пошла открывать. На пороге стояла мисс Остин в симпатичном пальто и розовой шляпке. Она с изумлением смотрела на происходящее в гостиной.

– Что здесь происходит, мистер Ватсон? – удивленно проговорила Джоан.

– Барбару Лестрейд похитили, – сообщил я.

Она побледнела, как полотно, и вдруг, сорвавшись с места, побежала к лестнице. Ее каблуки простучали по ступенькам.

«Аделаида», – мелькнуло у меня в голове. Я совсем забыл про собственную дочь!

Наверху раздался крик, а через секунду мисс Остин выскочила из комнаты Аделаиды. Смертельно бледная, глаза расширенные.

– Мистер Ватсон, вы знаете, где Адель? – спросила Джоан прерывающимся голосом.

– Нет, мисс Остин.

Она покачнулась и упала бы с лестницы, если бы я не подхватил ее, бросившись вверх.

– Адель пропала. Ее нет в комнате, доктор, – прошептала девушка. – Простите меня. Простите.

Джоан потеряла сознание.

– Воды, миссис Этвуд, – взмолился я, спускаясь по ступенькам с девушкой на руках.

Пожилая экономка и без моей просьбы уже несла с кухни воду.

Я положил мисс Остин на софу в гостиной. Миссис Этвуд побрызгала ей в лицо водой. Девушка застонала и открыла глаза.

– Простите меня, – прошелестели ее губы едва слышно.

– Как она, Ватсон? – судя по голосу, Лестрейд вполне пришел в себя.

Я не ответил, помогая Джоан присесть.

– Вам не за что просить прощения, мисс Остин. Это только моя вина. Я не уберег свою дочь.

– Не говорите так, доктор, прошу вас, – слабым голосом попросила мисс Остин. Лицо ее болезненно сморщилось и слезы побежали по бледным щекам.

Я больше не мог смотреть на это. Мое сердце разрывалось, мозг пылал, как жарко натопленный камин.

– Миссис Этвуд…

Экономка не дала мне договорить.

– Я прослежу за ней, мистер Ватсон.

Я благодарно кивнул этой доброй женщине и повернулся к Лестрейду:

– Осмотрим комнату Аделаиды, инспектор.

Мы поднялись наверх. В комнате моей дочери не было ровным счетом ничего подозрительного. Если не считать подозрительными много раз виденные мною книги проклятых французских символистов и неразобранную постель. Сколько раз я заходил в эту комнату пожелать дочери доброй ночи, погладить ее по золотистой головке, поцеловать в лоб? Я смотрел на знакомую до мелочей обстановку и вдруг мое сердце точно схватила ледяная рука. Схватила и сдавила изо всех сил.

Я увидел свою дочь. Она лежала в луже крови. Глаза закрыты, голова запрокинута, на шее – кровавый надрез. Садовник частично обстриг ей волосы, оставив несколько золотистых прядей, уложенных вокруг макушки, подобно лепесткам подсолнуха.

Я покачнулся. Если бы Лестрейд вовремя не поддержал меня за плечи, я бы упал на пол. Лишь в тот момент, когда я увидел свою дочь мертвой, до меня в полной мере дошло: моя единственная, неповторимая Аделаида находится в лапах зверя, жестоко расправившегося с четырьмя ее ровесницами.

– Адель, – прошептал я. – Моя Адель.

Лестрейд усадил меня на кровать.

– Не нужно, Ватсон! Мы найдем их.

Сжав зубы, чтобы не закричать на весь дом, я обхватил голову руками и издал глухой, протяжный стон. Мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Теперь я знал, что чувствовали те несчастные, что приходили к Холмсу со своей бедой. Я побывал в их шкуре, и никому я бы не пожелал испытать этого.

– Идемте же, Лестрейд, – вскочил я.

– Но куда, Ватсон?

– Все равно куда! Идемте! Мы будем искать их повсюду. Будем искать.

Но Лестрейд удержал меня за плечи.

– Подождите, мой друг, – мягко сказал он. – Лучшие ищейки Скотленд-Ярда уже ищут Барбару по всему Лондону, сейчас я позвоню своим ребятам и сообщу об исчезновении Аделаиды. Шаря по кустам и дворам, мы ничем не поможем моим парням, доктор! Поверьте, они знают свое дело.

Его спокойный голос подействовал на меня. Действительно, мы ничем не можем помочь сейчас. Остается только ждать. И думать, думать, думать! Проклятье! Как жаль, что я не Холмс!

Лестрейд позвонил в Скотленд-Ярд и, попрощавшись, ушел в ночь. Я был почему-то уверен, что он присоединится к своим ищейкам и до утра будет прощупывать каждый куст в многочисленных лондонских парках.

Но что оставалось делать мне? Думать. И только. Мне нужно было думать.

Во только измученный мозг отказывался повиноваться. Куча улик, каждая из которых – ниточка, ведущая к Садовнику. Вот только я запутался в этих ниточках, как муха в паутине.

Я ходил туда-сюда по комнате моей дочери, вновь и вновь прокручивая в голове события последних двух недель. Мертвые девушки, плачущий учитель, француз, получающий по заднице рыбой, проповедник, рассказывающий пастве о познавшем Христа неандертальце. Стоп!

Викарий Холидей! Викарий Холидей, черт подери! Последний постоянный посетитель отдела французской литературы Лондонской библиотеки, не имеющий стопроцентного алиби!

– Мистер Ватсон.

Я обернулся. Джоан стояла в дверном проеме – бледная, осунувшаяся. Несмотря на обрушившееся на нее горе, она оставалась все также прекрасна, ее не портили даже темные круги под глазами.

– Да, мисс Остин?

Она попыталась что-то сказать, но слезы помешали ей.

– Не нужно, мисс Остин, – с состраданием сказал я.

Мне хотелось пообещать ей, что мы с Лестрейдом обязательно найдем девочек, но я не смог. Я не смог, и мне стало страшно, ведь я и сам уже не верил в благополучный исход этой чудовищной истории.

– Простите меня, мистер Ватсон, – прошептала она. – Вернее, нет, не прощайте, мне нет прощения. Я оставила Адель одну, это моя вина.

Мисс Остин разрыдалась, закрыв лицо руками. Она сейчас совсем не была похожа на гувернантку. Скорее, на девочку-подростка из воскресной школы, отвергнутую жестокосердным юнцом. Жалость, переполнявшая меня, требовала выхода. Сам не понимая, что делаю, я шагнул вперед и обнял ее. Джоан подняла заплаканное лицо, посмотрев мне в глаза испуганными глазами олененка. Ее приоткрытые губы покраснели и припухли от слез.

Мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Просто стояли и смотрели. Наконец, я наклонился и поцеловал ее солоноватые, мягкие и очень горячие губы. Она не отстранилась, не оттолкнула меня. Я обнял Джоан за талию, ощутив легкий трепет ее тела. Она закрыла глаза и запрокинула голову, подставляя шею под мои поцелуи. Ее кожа была нежной, теплой и шелковистой.

Целуя Джоан, я нашел на ее напряженной спине шнуровку платья. Секунда – и платье, шурша, заскользило вниз, открывая самое совершенное произведение искусства из тех, что мне доводилось видеть. Я подхватил девушку на руки и понес на постель моей похищенной дочери, которую, вероятно, изверг-Садовник мучал в тот же миг, как я с наслаждением вдыхал такой нежный, сладковатый, такой знакомый запах волос мисс Остин.

Утром я отправил несколько телеграмм, после чего позвонил Лестрейду. Судя по его голосу, он и правда не спал всю ночь.

– Ватсон, мы ничего не нашли, – сумрачно сообщил он. – Никаких следов девочек. Абсолютно. Мои парни облазили весь Лондон, каждый закоулок.

– Нам нужно ехать в Олбери, Лестрейд, – сказал я, не слушая его.

– Куда? – удивился он. – В Олбери? К этому чудаку-викарию?

– Именно так, Лестрейд. Приезжайте скорее.

Через двадцать минут полицейская машина остановилась около изгороди. Я собрался было идти, как вдруг с лестницы стремительно спустилась мисс Остин.

– Мистер Ватсон.

Я взглянул на нее. На щеках Джоан появились розовые пятна и выглядела она после вчерашних событий смущенной и несчастной.

– Да, мисс Остин? – как можно мягче спросил я.

– Миссис Этвуд сегодня не придет, и мне … – она замялась. – Мне так жутко оставаться здесь одной, сэр. В этом доме.

Я немного подумал и сказал:

– Вы можете поехать с нами, мисс Джоан. Места в машине предостаточно.

Она попыталась благодарно улыбнуться, но вместо улыбки у нее получилась лишь печальная гримаса, впрочем, нисколько не испортившая ее очаровательного лица.

Лицо учителя Джоуи Тернера на мгновение изменилось, когда он увидел нас с Лестрейдом, но тут же приобрело вполне спокойное выражение.

– Доктор Ватсон, я рад вас видеть, но не понимаю, что здесь происходит.

– Прошу вас, мистер Тернер, входите, – пригласил я. – И сядьте на это место.

– Убей меня Бог, Ватсон, если я что-нибудь понимаю, – пробормотал Лестрейд.

– Мистер Блащиковски!

Рыжий здоровяк заглянул в двери церкви и, похоже, собирался удирать, но я вовремя его заметил.

– Входите, вы как раз вовремя!

Поляк нехотя прошел в двери и, по моей просьбе, присел рядом с Тернером.

– Это черт знает, что такое, – проговорил он, с опаской поглядывая на Лестрейда.

Примерно через пять минут прибыл юный Гай Барлоу, а последним, поблескивая напомаженными усами в церковь вошел месье Доминик Леруа. Увидев меня, он побледнел, как полотно и засверкал глазами.

– Вы? Вы?!

– Да, это я, месье, – жестко сказал я. – Пройдите и сядьте сюда.

Он направился к указанному ему месту с ужасом оглядывая место преступления. Его взгляд задержался на привязанном Холидее, на прижавшихся друг к дружке девушках и Джоан, нервно мнущей в руках байковую перчатку.

Когда Леруа присел на церковную скамью рядом с Гаем Барлоу, Лестрейд обратился ко мне:

– Ватсон, вы объясните, наконец, что здесь происходит?

Я прокашлялся и сказал:

– Конечно, инспектор. Но прежде я попросил бы вас вытащить из кармана ваш револьвер и держать его наготове.

Лестрейд хмыкнул, но мою просьбу исполнил.

– Итак, инспектор, позвольте вам представить убийц Беатрис Пройслер, Ирэн Вулф, Эмбер Уолис и Розамунд Нэш-Мерфи. С похитителем Барбары Лестрейд и Аделаиды Ватсон, мистером Холидеем, вы уже имели честь повторно познакомиться.

Мужчины отреагировали на мое заявление по-разному. Поляк выругался; учитель закатил глаза, как будто собрался потерять сознание; Гай Барлоу побледнел, как полотно, а месье Леруа рассмеялся.

Но больше всего меня поразил Лестрейд: он стоял, разинув рот и смотрел на меня выпученными от изумления глазами.

– Что вы несете, Ватсон? – проговорил он, наконец. – В своем ли вы уме?

– Действительно, этот человек сошел с ума, и я не намерен слушать бредни сумасшедшего… – сказал Леруа, поднимаясь со скамьи.

– Сидеть! – заорал Лестрейд, выпучивая глаза. – Сядьте на место, сэр, или в вашей голове появится еще одно отверстие!

Француз искривился и сел.

– Продолжайте, Ватсон.

– Спасибо, Лестрейд. Итак, перед вами – убийцы девушек. Их ровно четверо. Был бы еще один, но, к счастью, мы успели вовремя.

Я посмотрел на Аделаиду и Барбару. Бедняжки пришли в себя после наркотика и смотрели на меня во все глаза.

– Но, Ватсон, нужны доказательства…

– Доказательства у них в карманах, инспектор. Итак, господа, могу я попросить вас всех о небольшом одолжении, а именно, показать мне содержимое ваших карманов.

Мужчины замялись.

– Лестрейд, обыщите их. Только осторожно, и чуть что – стреляйте без раздумий.

Инспектор пожал плечами и подошел к Леруа.

– Какой мерзость, – коверкая английский, воскликнул француз. – Я буду жаловаться на вас, Ватсон! Не трогайте меня, мужлан вы эдакий!

Леруа вытащил из кармана носовой платок и какую-то бумажку и передал Лестрейду. То же самое сделали Блащиковски и Барлоу. Тернер немного поломался, но в итоге, вытащил из кармана бумагу – носового платка при нем не оказалось.

Я подошел к Лестрейду и забрал у него улики. Сердце мое неистово колотилось.

– Что это за бумаги, Ватсон?

– Это телеграммы, инспектор, – я поднял в воздух четыре узкие ленты с одной и той же фразой, напечатанной на машинке. – И отправил их этим господам ваш покорный слуга, то есть, я сам.

Трудно описать выражение лиц четверки – это была удивительная смесь разочарования, ненависти и отчаяния. Но все эти эмоции, как ни странно, теперь были направлены не только на нас с Лестрейдом, но и друг на друга.

– Но что там написано, Ватсон? – нетерпеливо спросил Лестрейд.

– Здесь написано, мой друг: «Жду вас сегодня в Олбери ровно в 12.00. Принесите платок. Ваш Г.М.».

– Г.М. – повторил Лестрейд.

– Гюстав Моро. Поэт-символист, а, по совместительству, – возлюбленный каждого из этих несчастных мужчин, их тайная плотская страсть.

– Какая ложь, какая гадкая, мерзкая ложь, – закричал Леруа.

– Сволочи, – пробормотал Блащиковски, добавив к этому ругательство по-польски.

Связанный Холидей зарыдал навзрыд.

– Да, господа, – обратился я к сидящим на скамье мужчинам. – Здесь, под крышей церкви я официально обвиняю вас в мужеложстве, хотя и знаю наверняка, что ни один из вас не вступал с мистером Моро в противоестественные отношения. Каждый из вас желал этого больше жизни, и, вероятно, верил, что именно сегодня, в Олбери, это произойдёт.

– Постойте, Ватсон, но ведь этот Моро умер пару лет назад! – воскликнул Лестрейд.

– Нет, инспектор, он не умер, – сказал я, – Его просто никогда не существовало.

– Убей меня Бог, если я что-нибудь понимаю, сэр, – развел руками инспектор.

– Это дичь, – хмыкнул Леруа.

– Все очень просто, Лестрейд, но, чтобы понять эту простоту, мне пришлось заплатить огромную цену. Эта цена – жизни четырех невинных девушек. Это едва не случившаяся гибель наших дочерей, инспектор. Убийцы перед вами, сэр, их четверо, плюс мистер Холидей, несостоявшийся убийца. Взгляните!

Я взял в руки фиолетовый платок.

– Платок мистера Джоуи Тернера, преподавателя Школы святого Павла для девочек. Фиолетовый, с вышитой в углу надписью «Ирис». Вы убили и изнасиловали мисс Ирэн Вулф, сэр. Мы нашли этот платок на месте преступления, поэтому сегодня у вас его с собой не было. Возьмите ваш платок.

Тернер, в чьем лице не было ни кровинки, принял платок дрожащей рукой.

– А вот белый платок с вышитым желтыми нитками словом «Ромашка». Этот платок вам, дорогой Лестрейд, вручил наш скромный студент Гай Барлоу, который убил и расчленил 17-летнюю Беатрис Пройслер. Он же вырезал у девушки язык. Возьмите, сэр.

Студент взял платок, причем лицо его, обычно добродушно-идиотское, на этот раз было насмешливым и злым.

– Черный платок с надписью «Черная роза». Признаться, я не был удивлен, когда вы вынули его из своего кармана, месье Доминик Леруа. Перед тем, как задушить 16-летнюю Розамунд Нэш-Мерфи, вы заставили девушку пить вашу кровь. Весьма редкое извращение! Возьмите платок.

На высокомерном лице француза не отразилось ровным счетом ничего, когда он брал свой платок.

– Желтый платок с надписью «Подсолнух» принадлежит нашему уважаемому викарию, стороннику научного подхода к изучению Священного писания.

– Можно я затопчу платок ему в рот, Ватсон? – проворчал Лестрейд.

– Не стоит, мы ведь… – начал было я, но вдруг передумал. – А впрочем, держите.

Старый служака, не обращая внимания на вопли преподобного, запихнул платок ему в рот. Тот замычал, как мучимый жаждой теленок.

– Наконец, последний платок. Розовый с надписью «Водяная лилия». Ваш, мистер Блащиковски. Вы задушили 17-летнюю мисс Эмбер Уоллис, но, в отличие от некоторых ваших «коллег» по этому жестокому преступлению, вы не насиловали девушку. Она вступила с вами в половой контакт по доброй воле. Кроме того, вы так и не смогли расчленить труп Эмбер. После того, как вы отрезали ей руку, вам стало дурно и вас вырвало. Держите свой платок.

На лице поляка выступили красные пятна, а его огромное, сильное тело, казалось, уменьшилось в размерах. Он взял платок, избегая смотреть мне в глаза.

– Но, Ватсон, – подал голос Лестрейд. – Я все равно ничего не понимаю. Если эти люди убили девушек, то, выходит, Садовника не существует?

Я невесело улыбнулся.

– Еще как существует, инспектор. Но он никого не убивал. Он лишь растил свой сад, тщательно культивируя растения. Страшные растения, Лестрейд. Вот они, перед вами, растения из его сада.

Я указал рукой на сидящих перед церковным алтарем мужчин.

– Эти джентльмены, встретив Садовника в библиотеке, безумно влюблялись в него, после чего он мог творить с ними все, что ему заблагорассудится. Чтобы доказать свою любовь к нему, Садовник предложил каждому из мужчин совершить поступок.

– Убить девушку и сделать из ее тела цветок, – мрачно подсказал Лестрейд.

– Да, инспектор. Каждый из этих джентльменов в определенный час получил платок с указанием, какой именно цветок ждет от него Садовник. Кроме того, в бульварной газете, публикующей статьи за счет их авторов, убийца мог прочесть, как именно следует расправиться с жертвой.

– Какая-то сатанинская игра! – воскликнул инспектор.

Я кивнул.

– Иными словами эти мужчины – жертвы больной любви. Они готовы были сделать ради объекта своей страсти все что угодно.

– Но кто же этот Садовник, черт подери? – не выдержал Лестрейд.

– Садовник здесь, инспектор.

Повернувшись к гувернантке моей дочери, я громко сказал:

– И это вы, мисс Джоан.

Когда все закончилось, Джоан отвернулась к стене и, кажется, уснула. Луна заглядывала в окно, освещая ее стройное тело, похожее на мраморную статую. Я наклонился и поцеловал мисс Остин в очаровательную ложбинку между лопаток, вновь ощутив тот сладковатый, знакомый запах.

Джоан повела плечами, но не проснулась. Я быстро оделся и вышел из комнаты, аккуратно прикрыв дверь.

Запах духов Джоан все еще щекотал мои ноздри, такой пленительный, такой неуловимо-нежный. Этот запах невозможно ощутить, стоя рядом с мисс Остин, его можно почувствовать лишь целуя ее нежную кожу, утопая лицом в теплой волне ее волос и совершая иные действия, о которых джентльмену не приличествует говорить.

Но этот запах был мне знаком… Черт возьми!

Я выхватил из кармана письмо Садовника и, развернув в ладонях, накрыл им свое лицо. Мне показалось на мгновение, что я снова окунулся в волосы Джоан. Запах женщины! Самый стойкий, самый неуловимый. Прямо как Садовник.

Я стоял, глядя перед собой невидящими глазами.

Она пришла в наш дом по объявлению о найме гувернантки, которое я подал во все более-менее значимые лондонские газеты. Была осень, Джоан была тепло одета. Как сейчас помню ее старомодный капор, при всей своей уродливости, не способный даже на йоту уменьшить очарования юной леди, появившейся передо мной.

Перед тем, как начать искать гувернантку для своей дочери, я дал себе слово, что на первое место буду ставить профессиональные качества, а на внешность претендентки не буду обращать ни малейшего внимания. И так оно и было. Я провел собеседования с десятками женщин и девушек, многие из которых были весьма красивы, однако, ни одну из них я не готов был подпустить к Аделаиде.

Джоан спросила, ищу ли я гувернантку. Ее нежный голос показался мне слишком робким для такой профессии. Мы немного поговорили, причем, совсем не о работе. Так, какой-то легкомысленный вздор, который мне не запомнился. Зато я запомнил, что мисс Остин, увидев на моем столе анкету, изъявила желание ее заполнить. Я сказал, что это совсем необязательно (хотя от других претенденток я требовал заполнения анкеты). Она настояла, сославшись на то, что привыкла поступать по правилам.

Все посмотрели на Джоан. Та сидела прямо, сложив руки на коленях и сжав побелевшие губы.

– Что вы такое говорите, мистер Ватсон? – пролепетала она, наконец.

– Ватсон! – голос Лестрейда явственно свидетельствовал о том, что инспектор считает меня сумасшедшим.

– Позвольте же я расскажу все с самого начала, Лестрейд.

– Расскажите, Ватсон, непременно.

– Мы тоже с интересом послушаем, – вставил Леруа, но инспектор так сверкнул на него глазами, что француз съежился.

– Итак, полиция находит тело Беатрис Пройслер, а на следующий день исчезает Ирэн Вулф. Между тем, в Скотленд-Ярд приходит письмо – это стихотворение о девушках-цветах. Я решил, что письмо было написано женским почерком, однако, после того, как было найдено тело Ирэн Вулф, эта версия отпала. Ирэн была изнасилована, чего женщина сделать по понятной причине, не могла.

Беатрис в последний раз видели в Лондонской библиотеке, а стихотворение явно написано любителем новомодных французских символистов. За неимением других версий, мы хватаемся за эту и едем в библиотеку. Мистер Барлоу, помните нашу первую встречу?

Вы, Лестрейд, арестовываете Барлоу, который, как мы уже выяснили, является убийцей Беатрис Пройслер. Я же, побеседовав с мадам библиотекаршей, беру у нее список постоянных посетителей отдела французской поэзии, коих ровно пять и все они, за исключением прикованного викария, сидят на этой скамье. Немного позднее я при весьма сложных для меня обстоятельствах задерживаю мистера Блащиковски и он отправляется в камеру к Барлоу.

Итак, когда наш скромный учитель Джоуи Тернер убивал и насиловал Ирэн Вулф, Барлоу и Блащиковски преспокойно сидели в камере, зарабатывая себе стопроцентное алиби – мы больше не рассматривали этих господ на предмет причастности к преступлениям.

Убийство Ирэн Вулф стало отправной точкой к разгадке. Именно тогда мы нашли платок с вышивкой. Очевидно, увлекшись своим гм… делом, учитель выронил его.

Но вот пропадает бедняжка Эмбер Уоллис. Мы задерживаем месье Доминика Леруа. Вот только расправляется с Эмбер не он, а господин Блащиковски, который, как мы помним, уже имеет алиби.

Наконец, Розамунд Нэш-Мерфи. Эту девушку убил месье Доминик, которого мы с извинениями выпустили на свободу. Пока он измывался над несчастной на кладбище, в тюрьме маялся «невинный» учитель Тернер.

– Боже, Ватсон, но зачем они это делали?! – выдохнул Лестрейд.

– А вот здесь, мой дорогой друг, мы и подходим вплотную к Садовнику. Вернее, к неуловимому поэту Гюставу Моро, который якобы совершил самоубийство два года назад. Хрупкий, субтильный юноша в черном костюме, цилиндре, круглых очках, с черной бородой и усиками.

Барбара Лестрейд вскрикнула.

– Да-да, мисс Барбара, именно с ним вы повстречались в библиотеке. И не только вы, но и эти мужчины. Этот нежный юноша равно притягателен как для женщин, так и для мужчин. Но главная проблема состоит в том, что его нет и никогда не существовало на этом свете.

– Как? – вскричал Блащиковски.

Леруа издал нервный смешок. Даже учитель, комкая платок, спросил:

– Что вы такое говорите, мистер Ватсон?

– Вы влюбились в фантома, – жестко сказал я и вытащил из карманов пальто накладную бороду, усы и очки. – Гюстав Моро был женщиной. Это я нашел в комнате мисс Джоан. Там же был и костюм. Вглядитесь повнимательнее в склоненное лицо моей прекрасной гувернантки, мысленно представьте ее с бородой и усами, как ни дико это прозвучит.

– Черт подери! – выругался Блащиковски, очевидно, последовавший моему совету.

– Полагаю, влюбив в себя этих мужчин, нежный юноша Гюстав, словно садовник, принялся выращивать из них чудовищ. Зачем – ума не приложу, хотелось бы узнать у вас, мисс Джоан. Вы попросили у каждого из этих мужчин доказать вам свою любовь. И самым лучшим способом сделать это вы назвали убийство. Убийство юной девушки – это как срыв нежного цветка. Вы хотели пять цветков – Беатрис, Ирэн, Розамунд, Эмбер, и еще одну, имя чье – Адель. Почему здесь оказалась еще и Барбара, хотелось бы узнать у вас.

Мисс Джоан молчала.

– Вы сообщали каждому из своих потенциальных любовников, вернее, потенциальных любовников мистера Моро, о жертве и способе ее убийства через газету. А накануне убийства присылали «испытуемому» платок с вышивкой – кстати, набор для вышивания я также нашел в вашей комнате. И вот, когда все убийства, кроме одного, были совершены, я вызвал этих господ сюда с помощью телеграмм от имени Гюстава Моро. И, как видите, все они приехали.

– Но, Ватсон, письмо со стихотворением и рукопись статьи ведь написаны разным почерком! – воскликнул Лестрейд.

– Спасибо, что напомнили про почерк, инспектор, – я слегка поклонился. – Это очень важно. Почерк рукописи и анкета, заполненная мисс Джоан при поступлении ко мне на работу, совпадают. Но почерк письма и вот этого рассказа про щенка Пенни, также совпадают.

– Рассказа про щенка Пенни? – удивился Лестрейд.

– Да, инспектор. Его сочинила моя дочь, а записала его под диктовку Аделаиды мисс Остин.

– Но как такое может быть, Ватсон? Она умеет писать и левой, и правой рукой?

– Именно, Лестрейд! Мисс Джоан – амбидекстр, то есть, человек, умеющий писать обеими руками. Однако, если почерк правой руки у нее – женский, то определить половую принадлежность почерка левой руки невозможно. Однажды я испытал ощущение странности, когда смотрел на пишущую что-то мисс Остин. Странным было то, что писала она левой рукой. На собеседовании же она точно писала правой – я просто не мог не обратить внимание на то, что она – левша.

– Поразительно, Ватсон! – воскликнул Лестрейд. – Вы превзошли…

– Не надо, инспектор, – поморщился я.

– Отчего же не надо?

Я вздрогнул – таким странным, насмешливым и жестким показался мне голос Джоан.

– Отчего же не надо, мистер Ватсон, вы, и правда, превзошли своего друга мистера Холмса. Браво!

Сардонически усмехаясь – о, эта усмешка так не шла к ее лицу! – Джоан негромко захлопала в ладоши.

– Всегда носите перчатки, – сказал я.

– Ношу, чтобы вы не видели уколов на подушечках моих пальцев, – отозвалась она.

Джоан встала.

– Не делайте глупостей, мисс, – предупредил Лестрейд с некоторым страхом.

– Не бойтесь, инспектор, просто я хотела представиться честной публике, ведь мы еще толком не знакомы. Меня зовут Джоан Мориарти.

– Джоан Мориарти! – в один голос воскликнули я и Лестрейд.

Она улыбнулась.

– Вы вспомнили. Но, да как вы могли забыть моего несчастного отца, убитого вашим дорогим другом мистером Холмсом.

– Так вы хотели отомстить мне таким жутким образом? – изумился я.

– Ни в коем случае, доктор. Вы ошибаетесь, когда называете смерть жуткой. Ничего жуткого в смерти нет. Жизнь гораздо страшнее. Полагаю, в ходе своего расследования вы выяснили, в каком аду жили несчастные девушки? Одну домогался отец, другая продавала себя с 15 лет, третья ненавидела своего служаку-отца, а четвертая вырвала револьвер из рук своего родителя, желавшего застрелиться из-за тоски по другу.

Я побагровел.

– Нет, дорогой мистер Ватсон, я не считала и не считаю, что смерть девушек – это страшно. В этом смысле мое второе я, Гюстав Моро, совершенно прав. Я не жалею, что девушки умерли, я жалею о том, как именно они умерли. Они не заслуживали того, что сделали с ними эти изверги.

Она с нескрываемым отвращением и вполне искренней ненавистью посмотрела на сидящих на скамье мужчин.

– Но ведь вы подучили их сделать это через газету? – сказал Лестрейд. Однако, я уже знал, что ответит Джоан. И оказался прав.

– Я «подучила» их, как вы выразились, инспектор, но я не заставляла их этого делать. Более того, если вы заметили, многие из этих негодяев зашли гораздо дальше того, что было описано в статьях. В статьях ничего не сказано про то, что девушек нужно насиловать, не сказано, что им нужно отрезать языки и поить их собственной кровью. Эти зверства они сделали по своей воле. Например, мистер Холидей вместо одной девушки решил поразвлечься сразу с двумя. Мужчины! Дикие, злобные существа! Они ведь не поняли, что в этом своеобразном «состязании», – не кривитесь, мистер Ватсон, я знаю, как цинично это звучит! – так вот, в этом состязании победил бы тот, кто не убил бы девушку, но пощадил бы ее! Но мужчины подтвердили тот простой факт, что они звери, изверги рода человеческого.

– Какой вздор! – возмутился Лестрейд. – Не все мужчины такие. Вы делаете вывод по кучке извращенцев.

– Вздор – это не давать своей дочери шагу ступить, инспектор, или, например, спать со гувернанткой своей дочери, как вы, мистер Ватсон.

– Папа! – воскликнула Аделаида.

Кровь хлынула мне в лицо.

– Как вы можете, Джоан?

– Могу, мистер Ватсон. Задумайтесь, многим ли вы лучше этих пяти? Многим ли лучше них отцы Ирэн Вулф и Эмбер Уоллис?

– Феминистка! – с нескрываемым презрением выдавил Лестрейд.

– Именно так, – улыбнулась Джоан. Теперь она напоминала себя прежнюю. – Я – феминистка. Поэтому мне не жалко убитых девушек, на этой земле их ждали только страдания и насилие. Но я возмущена до глубины души тем, что эти негодяи с ними сделали. Доктор, умоляю вас, сделайте все, чтобы их повесили!

– Не удивлюсь, если вас тоже повесят, мисс, – едко сказал Лестрейд.

Она засмеялась.

– Я поцелую руки своему палачу, инспектор.

Гая Барлоу, Доминика Леруа и Джоуи Тернера повесили через 10 месяцев после вышеописанных событий. Суд принял во внимание тяжесть предъявленных этой троице обвинений. Викарий Холидей проведет в тюрьме 40 лет за похищение Аделаиды Ватсон и Барбары Лестрейд. Юджина Блащиковски приговорили к пожизненному заключению. Суд принял во внимание, что Блащиковски не насиловал Эмбер Уоллис – девушка была влюблена в него по уши и соитие было полностью добровольным. Кроме того, Блащиковски единственный из этой отвратительной компании испытывал отвращение к тому, что он делал. Когда он пытался расчленить труп, его вырвало, и он убежал с места преступления.

Впрочем, учитывая условия содержания в британских тюрьмах, не уверен, что пожизненное заключение лучше, чем виселица.

Мисс Джоан приговорили к двадцати годам тюрьмы. С учетом того, что она сделала, это было возмутительно. На суде мисс Джоан заявила, что публикации в газете были всего лишь фантастическими рассказами, и реализовывать фантазии Гюстава Моро мужчинам было вовсе необязательно. Тут же за Джоан вступились феминистки, что странно, если учесть, что по ее науськиванию было убито четыре девушки.

Аделаида долго хворала после пережитого. К нам ходил врач, занимающийся душевными болезнями. Это было тяжелое время для меня. Радовали только визиты Лестрейда и Барбары – они приходили к нам каждую субботу. Девочки очень сдружились после событий в Олбери.

Моя дочь никак не могла простить мне того, что было между мною и мисс Джоан. Да я и сам себе был омерзителен. Как я мог не сдержать свою плоть, да еще на постели моей дочери? Не знаю, что на меня тогда нашло. Возможно, мисс Остин была в чем-то права и на мой счет.

С другой стороны, если бы не было тех чарующих поцелуев в полумраке, тех горячих объятий и копны волос, рассыпавшейся по моей груди, то я никогда не уловил бы того самого запаха. Запаха, который помог мне распутать всю цепочку и, наконец, поймать Садовника.

Аделаида дулась на меня до самой весны, но, с приходом робкого лондонского солнца, оттаяло и ее сердечко. Мы снова стали вместе обедать, говорить обо всем на свете. Но никогда не упоминали событий, участниками которых нам довелось стать. Дочь повеселела, и мое несчастное сердце радовалось, когда я смотрел на нее.

Гувернантку я больше приглашать не собирался, так как хотел больше времени проводить со своей дочерью.

Однажды почтальон бросил в наш ящик письмо со штампом Лондонской городской тюрьмы. Я сразу понял, от кого оно, но ничего не сказал ни Аделаиде, ни Лестрейдам, которые в тот момент были у нас в гостях.

Поднявшись к себе, я распаковал конверт.

«Дорогой доктор Ватсон!

Просто хочу поблагодарить Вас за то, что вы остановили меня. Видит Бог, мысли, которые с детства обуревали меня, вели меня по дороге зла, коей я идти не желала. Боюсь, сама бы я не остановилась, а находить послушных убийц среди мужчин, должна вам сказать, очень и очень просто.

Я не удивлюсь, мой дорогой доктор, что и вы убили бы кого-нибудь ради меня, попроси я вас об этом в тот вечер. Помните? Но, не буду, не буду. Я пошутила.

Сорванные мною четыре цветка – это тяжкая ноша мой души до конца дней моих. Я вижу этих девочек во сне каждый день и вскрикиваю от ужаса. Боюсь, я не выдержу, доктор, и наложу на себя руки. Но это не страшно.

Передайте мой привет милой Адель. Вы, наверное, не поверите мне, но я люблю ее всем сердцем. И вас, милый мистер Ватсон, и вас тоже.

Остаюсь вечно ваша.

Джоан Мориарти».

Я долго смотрел в окно на весеннюю улицу. Город жил. Молочник вез свою тележку, погромыхивая крышкой бидона. Кричал мальчишка-газетчик.

Я поднес письмо к лицу и вдохнул его запах.

Письмо пахло бумагой.