Каждый человек призван к святости, к тому, чтобы вести жизнь нерассеянную, уединенную и сосредоточенную, потому что только так можно стать святым. Все святые были заняты одним только Богом и тем, что может привести их к святости, все остальное их не интересовало, не привлекало их внимания и не трогало их сéрдца. Все святые стремились только к Богу и святости и достигли желаемого [3, 244][1].

Безстрастие — это преддверие истинной жизни в Духе, путеводитель к Богу. Все мы призваны к безстрастию. Если Бог не может сделать нас безстрастными, тогда что значит Его всемогущество? Тогда напрасно был распят Христос, напрасно Он живет и действует в нашем сердце, а точнее сказать, тогда сила Божия не действует в нас. Если мы видим, что не имеем безстрастия, то сами виноваты в этом: это значит, что мы еще не возлюбили Бога по-настоящему, мы пока мертвы для Бога, потому что не погрузились всецело в воды духовного крещения.

В народе есть такое поверье, что если при крещении младенца какая-то часть его тела не была погружена в воду, в ней водворяются демоны и делают младенца бесноватым или больным. Здесь выражено убеждение народа в том, что человек должен полностью погрузиться в Бога. Страстность человека говорит о том, что он еще находится во власти демонов, которые полностью управляют им; он еще не погрузился всем своим существом в воды безсмертия и божественной любви, не привлек к себе благоволение Божие. Если бы привлек, то стал бы безстрастным.

Наверное, кто-нибудь удивится: «Неужели и я могу стать безстрастным?» Конечно! А иначе ради кого пришел в мир Христос? Не ради ли меня и тебя, и всех нас, призванных быть Его апостолами? Быть безстрастными — наш долг, иначе мы безчестим Самого Бога. И не нужно думать, что и в страстном состоянии мы можем быть духовно сильны и близки к Богу. Если, не освободившись еще от страстей, мы и переживаем какие-то духовные состояния, то они непрочны, и завтра мы можем оказаться ни с чем.

Если в нас действуют страсти и греховные наклонности, это значит, что в нас еще живо внутреннее стремление к греху, что опасность таится внутри нас и подстерегает нас на каждом шагу, отчего мы с легкостью впадаем в грехи. Змей гнездится в самом нашем сердце, а не прячется где-то в траве, как было в древности в Эдемском саду. Мы еще не стали чадами Божиими, не возродились духовно, не сделались достойными любви Небесного Отца. Если же мы стяжали безстрастие, то тем самым показываем, что почитаем Бога и желаем быть Его подлинными чадами.

Хотя моя страстность доставляет мне одни беды, тем не менее я сам не могу избавиться от нее, безстрастие дарует мне Бог, это не мое достижение. И в самом деле, могу ли я искоренить в себе страсть? Конечно, я могу воздерживаться от пустословия, осуждения, молчать, когда меня бьют, смиренно преклонять главу, когда меня обижают, не отстаивать своих прав. Но победить страсть не в моих силах. Ведь для этого нужно вырвать ее из сердца, а сердце — это глубочайшая бездна, куда проникнуть может только Бог, мои руки для этого слишком коротки. Только Бог, пребывающий везде — и на вершинах гор, и в глубине морей и океанов, и в моем собственном сердце, — может даровать мне безстрастие. Я должен только захотеть и искренне попросить, потому что, как говорит брат Божий Иаков, вы не получаете, ибо неправильно просите (см. Иак. 4, 3). Если же я прошу правильно и искренне, то все остальное в руках Божиих.

Нет ничего доступнее для нас, чем безстрастие, а мы, подобно некоторым еретикам, думаем, что оно для нас недостижимо и невозможно. Здесь видны происки сатаны, которому удалось извратить наши мысли и сознание, удалось подрезать нам крылья, убедив нас в том, что мы никогда не станем безстрастными. Так мы остаемся в рабстве у своей плоти и у сатаны. Напротив, как только мы всем сердцем исповедуем, что Бог призвал каждого из нас к безстрастию, это сразу изменяет всю нашу жизнь: душа преисполняется надежды и райского веселия, мы чувствуем внутренний простор и свободу.

Такова наша православная вера, таково святоотеческое учение, таково подлинное христианское сознание. Почему же происходит с нами это изменение? Потому что мы начинаем осознавать, что мы, сквернейшие из всех людей, можем стать непорочными и преподобными, стоит только нам захотеть и попросить у Бога. Вы спросите: «А что если Бог потребует от меня десять, двадцать, тридцать или даже семьдесят лет подвига?» Но что такое семьдесят лет в сравнении с уготованной нам вечностью? Всего лишь дым, сон [3, 246–248].

Блажен тот, кто достиг чистоты и безстрастия в настоящей жизни и в чьей душе не найдется никакого следа, оставленного врагами.

Человек, не стяжавший мира и безстрастия в этой жизни, достоин сожаления. Внутри него бушуют инстинкты, безчинствуют грехи против нравственности или грехи, происходящие от слабого произволения, такие как леность, тяга ко сну, чревоугодие. Ясно, что сон — это грех произволения, потому что тот, кто хочет, спит, а тот, кто хочет, бодрствует. Человек, который спит без меры, — как бы и не человек, он будто не живет, не думает, не действует. Из глубин человека восстает ад, который так страшен, что поражаешься глубине падения человека, образа Божия.

Напротив, тот, кто достигает чистоты и безстрастия, пребывает в радости, ликовании, спокойствии.

Некоторые смотрят на безстрастие как на что-то очень страшное и трудное. Это особый бес всеми способами внушает нам подобное чувство — и у нас опускаются руки. Но именно для безстрастия мы созданы Богом. Трудно ли вырасти колосьям из зерен пшеницы, которые ты сеешь? Для нас непостижимо то, как это происходит, но для Бога это очень легко. Ты сеешь и уходишь, всю зиму отдыхаешь, а пшеница всходит сама по себе. «Земля сама собой дает плод», — говорится в притче Господней (см. Мк. 4, 26–28). А как мы воспринимаем всё это, как ощущаем, как переживаем? Как нечто крайне трудное! [1, 369–370].

Уму необходимо быть глухим к внушениям страстей. Стань глухим к тому, что говорят тебе страсти. Чтобы достичь безстрастия, необходима такая борьба и соблюдение стольких условий, что хотя мы и говорим, что будем все это исполнять, но на самом деле никогда на это не решаемся. Ведь нам это дорого обойдется, и потому мы на это не соглашаемся. Например, я принимаю решение спать на полу и тут же слышу внутренний голос: «Ты так спать не сможешь: поворочаешься на своей подстилке, помучаешься час-другой, а потом будешь вынужден долго отсыпаться, чтобы восполнить потерянный сон, тогда как на кровати ты сразу уснешь и тебе хватит двух часов». Эта мысль кажется здравой, но на самом деле нам ее подсказывает наша страсть.

У тебя болит желудок. И снова ты слышишь тот же голос: «Нужно полечиться. Ты тратишь время на свой желудок, заботясь о нем, почему бы не посвятить это время Богу? Сделай операцию — и после ты будешь готов все свое время отдавать Богу. Кроме того, деньги, которые ты тратишь на лекарства, ты отдашь нищим». Снова проявляется страсть человека, желающего жить без боли.

Я устал и говорю: «Выпью-ка немного вина, чтобы взбодриться». На самом деле хочет моя страсть, чтобы я выпил вина, а не здоровье того требует. Так что все, о чем я думаю, чем живу, что люблю, к чему стремлюсь, может быть велением страстей.

Я молюсь два, три, четыре раза, но Бог не отвечает мне, во мне не происходит никаких изменений, у меня нет радости, и я говорю: «Может быть, надо уже прекратить?» Эту мысль мне внушает страсть славолюбия. Если я придам хоть малейшее значение своему помыслу, то он продолжит: «Да, не исключено, что правы те, кто говорят, что Бога нет. Впрочем, нет, это слишком, Бог есть. Но вот те, которые утверждают, что Бог трансцендентен и не имеет никакой связи с человеком, правы». Все это тебе кажется вполне естественным, но на самом деле ты становишься добычей помысла, точнее, лукавого демона, страсти.

Страсть может проявиться в любой момент. Давайте будем ее выявлять, чтобы знать, откуда начинается то, что с нами происходит. А начинаем мы видеть внутри себя страсти тогда, когда молчим и не вступаем с ними в разговоры [1, 228–229].

Допустим, меня обуревают скверные помыслы. Подходит какой-то посетитель монастыря и спрашивает: «Отче, правда ли, что монах может достичь состояния безстрастия?» Если я из-за своего отвратительного душевного состояния отвечу ему: «Несчастный! Да не верь ты ничему этому!» — в этот момент не одна, а тысяча молний должна ударить в мою голову. Ведь посетитель пришел узнать не о том, какое у меня искушение, а о том, чтό говорит Церковь, Христос, о чем свидетельствует мой монашеский образ. Так что в моих словах — предательство. Мое внутреннее состояние не соответствует моему истинному призванию. А мое призвание — это пребывание одесную Отца, куда возвел меня Сам Христос [2, 303].

☾

Обычно люди считают совершенство недостижимым. Конечно, любой человек, когда говорит о совершенстве и духовной жизни, признаёт, что это к нему относится, что это его цель. Но мало кто верит, что действительно может достичь совершенства. В миру, например, бывает так: человек отрекается от греха, но потом продолжает жить в грехе, среди попечений, среди терний, о которых говорится в евангельской притче (см. Мф. 13, 7. 22). Он только протянет руку к совершенству, как тут же отдергивает ее назад, потому что не может терпеть колючих терний. Но в монашеской, повседневной жизни совершенство легко достижимо.

Желание совершенства бывает соединено с тщеславием у тех людей, которые избегают труда и которых занимает лишь размышление о том, что Бог даст им, а что — другим людям, причем они ропщут на Бога, почему это Он другим дает, а им нет. Тщеславный человек смотрит на результаты, а смиренный — на труд.

Стремление к совершенству — это не искание тщетной славы и не одна лишь надежда достичь желаемого в будущем. Совершенство не запретная зона, куда стремишься и не можешь попасть. Оно ощутимо переживается на опыте, но при этом остается предметом священным и божественным. Совершенство, духовная жизнь — это Сам Бог [2, 179–180].

Беда каждой христианской души в том, что она «оставляет свою первую любовь» (см. Откр. 2, 4) и, подобно человеку, у которого от сильного удара кружится голова и который не знает, куда идет, совсем забывает о совершенстве. А ведь совершенство является главной целью христианина, в особенности это касается монахов. Монахи иногда так увлекаются самыми разными вопросами, что не могут помнить еще и о совершенстве. Если бы они о нем помнили, то должны были бы оставить все, о чем думают, что говорят и делают. Если ты не позаботишься о совершенстве, то твой труд будет напрасным, пропадет.

Человеку нечего дать Богу, потому что всё — Божий дар. Человек приносит Богу только свой дневной и ночной труд. И он должен приносить его целым, то есть труд должен быть продуктивным, истинным, совершенным, плодотворным. Труд свидетельствует о любви сердца или же о забвении Бога. Через труд человек выражает свое покаяние, благодарение, жажду Бога или же делает явным то, что он увлечен миром и теряет время из-за своей теплохладной жизни [1, 349].

☾

Мы ничего не делаем сами по себе: даже нашими желаниями и подвигами, нашими бдениями и самыми простыми занятиями управляет Бог, а мы — орудия в Его руках. Потому нам нечего принести Богу в благодарность за свое спасение. От Господа и все наши мысли, всё берет начало в Боге, совершается Богом и заканчивается в Боге, Который соединяет в Себе всё — в Нем Едином заключается всё [3, 34].

Грех не может быть препятствием для любви Бога и Его премудрого Промысла. Напротив, грех в конечном счете может приблизить грешника к Царствию Небесному, ввести его в рай, если он покается и действительно возлюбит Бога, подобно евангельскому разбойнику и блуднице. Но и человеческая добродетель не имеет достоинства сама по себе, она являет собой лишь слабый отблеск безмерной любви Божией к человеку, Его неустанного промышления о нем, Его Божественной щедрости.

Если у меня есть какая-то добродетель, талант, если я поступаю по совести, то все это от Бога, дар Божий. Но в сравнении с праведностью Христа, Пресвятой Богородицы и святых моя добродетель все равно что темное пятно, она ничтожна в глазах Божиих. Так что ни мой грех, ни моя праведность не имеют сущности, потому что человеческая праведность — это лишь смутное отражение праведности Божией, а грех — только отсутствие добра [3, 232].

Даже от Бога мы не должны ожидать справедливого отношения к себе. Как правило, по нашему мнению справедливо одно, а по суду Божию — другое. Поэтому мы и заключаем, что Бог нас не помнит, забыл про нас. Как часто мы упрекаем Бога: «Для чего Ты меня оставил?» Но по-настоящему справедливым оказывается то, о чем мы никогда не думали, а то, что мы считаем справедливым, — это самая большая ошибка [2, 201].

Мы не можем жаловаться на то, что Бог чего-то не дает кому-либо из нас или всем нам. Милость Божия безмерна, и Он дает нам все. Все наши достижения исходят от Бога. Может ли безплодная родить или способная к деторождению быть уверенной, что родит? Но когда Бог того желает, рождают и безплодные. Наша молитва, намерение сделать что-то хорошее — тоже действие Божией благодати. Да и наше знание, интеллектуальное или сердечное, соответствующее человеческим силам, на самом деле — действие Божие, через которое Бог открывается нам [2, 202].

☾

Божественный Промысл, которому ведомо все, может и совершить все, не отнимая при этом у человека свободной воли. Только одно невозможно для всемогущей Божией десницы — одолеть человеческую волю. Но если человек делает над собой самое малое усилие, склоняя свою волю к добру, Бог сразу помогает ему, если только тот всецело предает себя Промыслу Божию.

Удивительно, до какой степени промышляет Бог о человеке! Как близко Он приникает к нему, словно делаясь самим этим человеком! Как Он склоняется над душой и стремится обратить ей на пользу любую ее наклонность, только бы избавить ее от вечной смерти, привести в единение с Собой. Бог сотворил человека для Себя и ведет его к Себе всеми возможными способами, используя в первую очередь то, что человеку близко. Бог знает его образ мыслей и обращается к нему на языке, хорошо знакомом ему с детства, так, как говорили с ним его отец и мать [3, 28].

Бог не творит чудес видимых, но призывает нас к Себе очень просто, через различные житейские обстоятельства и скорби. Обращенное к Аврааму слово Божие: Пойди из земли твоей, от родства твоего (Быт. 12, 1) — есть слово пророческое, предсказание, данное всем людям на все времена. Бог призывает к Себе весь человеческий род. После падения человек стал рабом греха, предался тлению, которому оказалось подвластно и все творение, обреченное «стенать и мучиться даже доныне» (см. Рим. 8, 22), — но Бог призывает человека к Себе. Раз и навсегда Он поместил его на Своем полотне (cм. Деян. 10, 11; 11, 5), в Своей Церкви[2], чтобы соделать его Своим.

Здесь скрывается таинство Божие. Бог, как некий Ловец, стремится уловить душу человека и привлечь ее к Себе, а человек, сам того не подозревая, всю свою жизнь легкомысленно играет в игру. Ведь кроме искания Бога все прочее, что бы человек ни делал, есть игра, и опасная игра, так как даже малейшее увлечение вызывает у него привязанность и любовь к этому миру, отчего сердце и ум человека разлучаются с Богом [3, 32].

Бог сотворил человека не для страданий, не для искушений, не для тяжкого труда, не для того, чтобы сокрушить Свое создание, но для того, чтобы даровать ему полноту божественного мира, привести его к обо́жению [3, 172–173].

☾

Бог создал нас не для рабства, Он создал нас для свободы, для той свободы, которую даровал нам Христос (Гал. 5, 1). Однако свобода — это обоюдоострый меч, она ведет нас или в рай, или в ад. Свобода — это чувствительнейшие весы, показывающие, любим мы Бога или нет. Ведь человек может перемениться за одно мгновение: только что он был ангелом и вдруг превращается в демона.

Свобода позволяет нам добровольно избрать добро и затем, посвятив себя Богу, стяжать Божественную благодать. Человек Божий не может жить без свободы, но для него эта свобода заключается в том, что он добровольно предает всего себя Богу, порабощает Ему все свое существо [3, 210–211].

Глубинная воля человека каждый день приобретает все новые и новые формы, отклоняется, принимает разные направления, и, таким образом, одна воля кажется множеством воль. Каждый день человек может жить с иной волей или тысячью воль, то есть пожеланий. Но всего одного хотения, пожелания достаточно для того, чтобы у тебя не было Бога. А что будет, если у тебя их тысяча?

По этой причине в конечном счете борьба у нас идет с нашей собственной волей. Наше уподобление Богу совершается не иначе, как через отождествление нашей воли с волей Божией. Намерение осуществить это, наше твердое произволение, стремление к этому приближает к нам Бога. Нам нужно иметь такое сердце, которое бы приняло решение, что оно никогда не остановит борьбу против самого себя. Борьба против демонов, против страстей, греха, безнравственности, воровства, ненависти — вообще любая борьба на самом деле совершается против самих себя [1, 436–437].

Воля человека, его произволение, от которого зависит, будет ли он духовно свободным или поработит себя греху, это некое внутреннее стремление, находящееся в глубине нашей души, подобно уходящему вглубь земли корню. Такое стремление обычно называют расположением. Оно представляет собой устремленность к чему-то, намерение, которое человеку предстоит сознательно принять и усвоить себе, после чего оно как бы облекается в плоть, обретает бытие. Когда у человека нет расположения к чему-то, то, как ни старайся, ты не сможешь пробудить в нем интерес к этому.

Например, если ты начнешь говорить человеку, нерасположенному к духовной жизни, о любви Божией, о том, что Христос пролил Свою Кровь и был распят за него, его это нисколько не тронет. Другой родился в христианской семье, но с юного возраста стал предаваться греху, жить в беззаконии. Говори ему сколько хочешь о красоте девства, он ничего не поймет. Твои слова не найдут никакого отклика в его душе, никаких точек соприкосновения. Поэтому расположение можно назвать отправным пунктом, началом и корнем, из которого в дальнейшем должно произойти желание и решение исполнить это желание [3, 226–227].

☾

Идет время, я достигаю зрелости, и вот, наблюдая за собой, я вижу, что похож на коня, блуждающего там и сям, потому что у него нет хозяина, который бы им управлял. Кто находит этого коня, садится на него и после того, как поездит на нем сколько хочет, отпускает его, и его ловит другой, когда увидит, что он бродит один по дорогам и пустынным местам». Эти замечательные слова аввы Исаии показывают нам, до чего доводит человека грех.

Человек создан свободным, а грех сделал его ни на что не годным, искалечил, превратил в духовного евнуха, лишил его даже малейшей, так сказать, возможности управлять самим собой, овладел его личностью. Таким образом, человек думает одно, хочет другого, а делает третье, как говорит апостол Павел. И в конце концов он становится блуждающим конем и ни сам не может владеть собой, ни другой не может им распоряжаться, потому что никто не в силах лишить его самовластия. Он похож на потерпевшего кораблекрушение человека, которого волны страстей и демонских стремлений одна за другой бьют изнутри и снаружи и несут куда захотят. И в особенности, когда человек думает, что сейчас он чего-то хочет, это оказывается именно тем, чего он не хочет. И когда он совершает что-то в уверенности, что действует самостоятельно, тогда скрывающийся в траве змий — демон, страсть, что-то подсознательное — толкает его к гибели.

Так человек становится бесноватым, скитающимся по пустыне. Бог не может ему помочь, потому что не отнимает у человека дара самовластия, который дал ему, пусть этот человек и не пользуется им как должно. Бог дал человеку дар, который Он никогда не возьмет обратно, не может отнять этот дар и кто-то другой. Ты можешь плакать о человеке, страдать, молиться о нем, умолять его, падая ему в ноги. Но если он сам не захочет встать, если не будет иметь внутреннего побуждения, горячего расположения к этому, если он не возжелает освободиться от власти греха — единственного владыки, который им управляет, — то ты не сможешь сделать для него совершенно ничего. Твои слезы, труды, страдания — все пропадет даром. Если уж крест Самого Христа не может помочь ему, то тем более человек. Ничтожные попытки собрата не помогут ему стать выше себя самого [1, 254–255].

☾

Есть такая поговорка: «Привычка — вторая натура», что она означает? По существу, в этой поговорке два смысла. Прежде всего, мы, люди, так сильно любим свои привычки, что не хотим от них отказаться. Нельзя говорить, что привычки не меняются. Мы сами любим свои привычки, всячески их защищаем, жить без них не можем: скорее согласимся умереть, чем расстаться хоть с одной своей слабостью. Понаблюдаем за собой: если кто-то захочет повлиять на наше мнение или суждение, изменить заведенный нами обычай, мы немедленно начнем раздражаться. Мы теряем мирное расположение духа, потому что любим свои привычки, а не потому что не можем себя изменить. Но неужели ложно слово Священного Писания, которое утверждает, что и престарелый Никодим, и кто угодно другой может измениться, родившись снова в Крещении? Сердце новое дает нам Бог, — возглашает пророк (Иез. 36, 26), дает новую жизнь нашему уму, внутреннему существу, и так мы обновляемся с каждым днем (см. 2 Кор. 4, 16). Значит, человек способен измениться.

Каждый человек обладает теми или иными душевными свойствами. От природы человек бывает общительным, вялым, сообразительным, простодушным, живым, серьезным, с теми или иными достоинствами или недостатками. Конечно, в человеке могут происходить перемены, например, какие-то черты его характера совершенствуются, проявляются в большей или меньшей степени. Но полной их перемены не бывает. Душевные свойства — дар Божий. Они помогают нам преуспеть и, обращенные на служение Богу, привлекают к нам Его благодать.

Говоря о неизменяемости человеческих привычек, мы подразумеваем или то, что люди сами не хотят меняться, или то, что речь идет о неизменяемых природных свойствах человека. На пути нашей духовной жизни эти свойства нам не препятствуют. Они — поле, которое мы должны возделать. Будем заботиться не о том, чтобы их изменить, а о том, чтобы приносить их на служение Богу. Я принесу свою радость, ты — сообразительность, другой — образованность. Но все наши способности, какими бы хорошими они ни были, — ничто, а потому я должен приносить их Богу, осознавая, что приношу всего лишь сор. Только так я могу преуспевать в жизни по Богу.

Привычки, в особенности духовные, не меняются только потому, что мы сами этого не хотим. Мы «пришиваем» их к нашей душе той самой, упоминаемой в Евангелии, огромной иглой, в которую пройдет «верблюд» — толстая веревка, канат нашей воли.

И поскольку мы знаем, что человеку измениться крайне трудно, то будем поступать мудро — не будем желать изменять других, но станем меняться сами [3, 77–79].

☾

У новоначального нет ощущения сладости и красоты Бога. Это для него пока что мечта, сновидение, а вот страх Божий может быть у всякого. Всякая душа чувствует, сколь велик и страшен Бог. Всякого человека охватывает трепет, когда он думает о неприступности и небесном величии Бога. Нет человека, который не боялся бы Бога в трудный момент своей жизни, даже в том случае, если он кажется неверующим.

Имеется в виду, конечно, не вложенный в природу человека страх, но добровольный страх любви, благоговейный трепет перед Богом. И когда мы говорим о том, что страх Божий есть у всякого человека, то имеем в виду чувство величия Бога, перед Которым не может остаться в живых никакая плоть (см. Втор. 5, 26) [1, 43].

Страх Божий — это главнейшая добродетель, соединяющая нас с Богом. Услышав какой-то шум, ты пугаешься. Затаив дыхание, останавливаешься и слушаешь не шелохнувшись, стараясь понять, что происходит. Страх заставляет тебя всецело обратиться в слух. Итак, если начало всех грехов — это общение с демоном, то глава всех добродетелей — страх Божий, который означает, что я прекращаю всякую деятельность и взираю на Бога с таким благоговейным страхом, что не смею даже шелохнуться [1, 511–512].

Когда человек приобретает страх Божий в непорочности, то есть из чистых побуждений и с действительной любовью, то этот страх рождает в нем добродетели и отсекает поросли порока.

Так что если ты хочешь отсечь грехи, то не говори, как это делают некоторые: «Все, я решил больше не гневаться» — или: «Я обещаю отныне не лгать», но приобрети страх Божий [1, 511–512].

Может быть, страх — это состояние новоначальных: он нужен только для того, чтобы привести нас к любви? Ведь любовь изгоняет страх (1 Ин. 4, 18).

Конечно, страх Божий — это некое начальное состояние, поскольку, как говорит мудрый Соломон: Начало премудрости — страх Господень (Притч. 1, 7), но это не значит, что у страха есть конец. Священное Писание говорит, что совершенная любовь изгоняет страх, но имеется в виду не тот страх, который являет собой начало премудрости, а тот, который происходит от вражды, от отсутствия как дерзновения, так и доброй совести. Если я возлюбил Бога, то я преклоняю голову, отдаюсь Ему в рабство и приобретаю дерзновение.

Таким образом, выражение «страх Божий» может обозначать разные понятия. Страх этот означает, если можно так сказать, содрогание моего сердца перед страшным Богом: я ощущаю, что Он опасен для меня, Он палач, каратель, и я не знаю, что делать; дрожу от страха, как дрожали Адам и Ева: «Убоялись и скрылись», — говорит Священное Писание. Любовь уничтожает такой страх (см. Быт. 3, 8 и 10).

Любовь — это дерзновение, и она уничтожает страх человека, не имеющего дерзновения. Страх — это обращение человека к Богу, чувство величия и святости Его, жажда этого столь великого и святого Бога, моего собственного Бога. Вот такой страх — «начало премудрости».

Слова «начало премудрости — страх Господень» не означают, что для того, чтобы приобрести мудрость, вначале нужен страх. Под «началом» здесь имеется в виду то же самое, что и «глава», «начало всего», та основа, которая тебе совершенно необходима и без которой ничего не существует. Страх Господень — это непременное условие духовной жизни. Как только человек его теряет, тут же нарушается его связь с Богом. Начало Божества — Отец. Можете себе представить Сына без Отца? Нелепость! Начало творения — Иисус Христос. Можно ли представить творение без Иисуса Христа? Точно так же невозможно представить духовную жизнь без страха, о котором говорит авва Исаия или учительные книги Ветхого Завета и святые отцы.

Значит, слова «любовь изгоняет страх» имеют другой смысл и означают, что любовь уничтожает смущение. Поэтому авва Исаия говорит: «Стяжи страх — и проведешь всю свою жизнь в спокойствии». Обещаю тебе, ты не будешь бояться смущений совести, у тебя не будет бури помыслов, искушений, потрясений, ты будешь в безопасности, будешь ходить «в премудрости». Премудрость — это Сам Бог. Итак, страх Божий — начало премудрости, начало существования Бога в твоей жизни, начало твоей связи с Ним, нечто соединяющее тебя с Богом. Ты соединяешься с Богом, если боишься Бога, если думаешь о Боге, если обращаешься к Богу. «Стяжи» страх Божий, сделай его своим достоянием, решительно этого пожелай.

Конечно, есть множество способов стяжать страх Божий: безмолвие, устранение от попечений, бегство от суеты, бдение, избрание Царства вместо тьмы, проявление любви к людям, исповедь, даже если у тебя нет покаяния. Все это приводит к страху Божию, но прежде всего к нему приводит жизнь, которую ты проводишь в плаче, жизнь серьезная, воздержная, с чувством, что Бог находится перед тобой. Каждый миг своей жизни веди себя так, как если бы ты стоял пред Богом и Его видел. Пусть твое предстояние пред Ним будет постоянным, не будь переменчивым, колеблющимся, неустойчивым. Так твоя воля постепенно укрепляется, развивается, и страх Божий, то есть особое расположение и действие воли, становится твоим неотъемлемым достоянием [1, 550–552].

☾

В нашей жизни постоянно происходит что-то неожиданное. Ты приходишь в монастырь в поисках духовной жизни и встречаешь непорядочных людей — неожиданность! Просишь келью с той стороны монастыря, где нет сырости, получаешь ее, но оказывается, что море вызывает у тебя аллергию, так что ты не можешь найти покоя ни днем, ни ночью. Помысел тут же тебе говорит: «Вставай и беги отсюда». Неожиданность! Я сближаюсь с тобой, полагая, что ты хороший человек, но обнаруживаю, что у тебя тяжелый характер, — неожиданность!

Все время мы встречаемся с чем-то неожиданным, потому что у нас есть стремления и желания. Неожиданности противоположны нашему стремлению и желанию, поэтому и кажутся нам неожиданностями, а не потому, что таковы по существу. Ведь человек, любящий Бога, всего ожидает и всегда говорит: «Да будет воля Твоя». Разразится ливень, буря, град, гроза? «Да будет имя Господне благословенно». То, что больно задевает нашу плоть, мы и считаем неожиданным.

Для того чтобы всякий раз не волноваться и не огорчаться, для того чтобы не быть в непрестанной борьбе и тревоге, ожидай всего, тогда ты сможешь терпеть все находящее. Всегда говори: «Добро пожаловать, болезнь; добро пожаловать, негодяй — нет, добрый человек Божий, ангел Божий; добро пожаловать, неудача; добро пожаловать, мучение». Это приносит кротость, без которой никакой духовной жизни быть не может [1, 224–225].

Мужественный человек готов ко всему. Вот, ты ждешь мира, а приходит буря. Ждешь удачи, а приходит неудача. Ждешь здоровья, а приходит болезнь. Ложишься в больницу — и тебе становится еще хуже. Делаешь операцию — и становится в три раза хуже. Нужно ожидать всего. Мужество означает такое чувство: «Господи, я стою здесь, пред Тобою, делай со мной то, что Ты хочешь. Я не жду ничего. Я жду только скорбей, потому что без них не бывает рая».

Нам необходимо великодушие и мужество. Человек, который отступает и не имеет терпения, который при всяком препятствии и затруднении, при всяком огорчении и болезни, при всякой клевете, опасности и искушении сомневается: а может быть, не нужно, а может, Бог этого не желает, а может быть, я устану, а может, не достигну цели, — ничего не сможет сделать [1, 207–208].

Воин, для того чтобы успешно выполнить свою задачу, презирает смерть, совершенно забывает о себе, вступает в схватку с врагом лицом к лицу, зная, что может погибнуть. Он перестает интересоваться собой и не связывает себя житейскими заботами, как говорит апостол Павел. На войне у всякого только одна цель — победа, спасение и слава царя.

Презрение к своей жизни, пренебрежение ею характерно и для воинствующего христианина, желающего преуспеть. Всякая его успокоенность или удовлетворенность означают неудачу. Когда христианин решается пойти на смерть ради славы Царя, Бога, тогда начинается его преуспеяние, или в этой, или в будущей жизни [1, 357–358].

Тот, кто боится помыслов, страстей, греха, безбожия, богооставленности в своей жизни, тот, кто не знает, что ему делать, и принимает то одно, то другое решение, — показывает, что он неверующий. Не то чтобы он не верил в Бога, но он не доверяет Богу, не полагается на Него, пытается своей борьбой подменить Его. Но ты не бойся действий демонов в своем сердце. Возложи все на Бога, и пусть тебя ничто не заботит. Будь радостным, потому что ты хочешь покаяться, и совершенно ни о чем не безпокойся. Все остальное — в руках Господа Иисуса. Он все это уничтожит одним Своим мановением [1, 389].

Уныние прямо ведет к греху, а мужество, напротив, — это величайшая после Бога помощь для сердца, погруженного в пучину страстей и неверия. Действительно, человек трусливый, теряющий самообладание, боящийся своего греха, падений, слабости, ничего не может сделать. Напротив, тот, кто говорит: «Я одержу победу, потому что есть Бог, хотя бы я Его и не ощущал, не видел», становится ближайшим после Бога помощником своей душе. Итак, прояви мужество — и тогда ты встретишь Бога [1, 393–394].

Человек приобретает Бога, добродетель, безстрастие, духовную жизнь, получает дарования соответственно своей мере, природе и в свое время. Так что не торопись. Оставь спешку, оставь всякую заботу и нетерпение и делай свое дело: отложи попечения и молись, и Бог дарует тебе победу [1, 443].

Святые отцы говорят о том, что человек не сможет стать святым, если рядом с ним нет людей, которые бы постоянно уязвляли его своим поведением, оскорблениями, замечаниями, ленью, пороками, клеветой. Об этом же свидетельствует опыт повседневной жизни. Если поступки людей кажутся тебе несправедливостью и ты пытаешься им воспротивиться, а не благодаришь, то нет для тебя ни спасения, ни духовного преуспеяния. Ты должен понять, что только при таких обстоятельствах человек становится зрелым. Все это тебя смиряет — пока еще не в том смысле, в каком смирялись святые, нам далеко до их смирения, — и делает способным по-настоящему жить. Тот, кому люди не ставят постоянно подножки, оказывается неприспособлен к жизни — это просто недотрога. В монашестве он напрасно потеряет драгоценные годы, а будучи в браке, непременно разведется [3, 154].

☾

Любовь к Богу не может быть отделена от любви к ближнему. Если человек подумает, что в действительности есть две любви, то, несомненно, он будет ошибочно понимать смысл этих заповедей и неправильно исполнять их. Любовь одна, и обращена она к Богу, Который наполняет весь мир, а прежде всего человеческую природу: Бога можно узреть в лицах людей. Нет человека, который был бы совершенно лишен благодати Святого Духа, в особенности если это христианин, запечатленный Святым Духом. Значит, когда мы не способны выразить или проявить на деле свою любовь к человеку, это доказывает, что мы и Бога не любим [2, 211].

Может быть, я из любви к Богу совершаю коленопреклонения, пощусь, молюсь, терплю злострадания, но в действительности вся моя ревность — это эгоизм, водружение на пьедестал своего «я», жертва идолу, приношение фимиама, от которого веет самообожествлением, а не служением истинному Богу. Никогда отцы не рассуждают о любви к Богу, не подразумевая при этом и любви к людям. Поэтому и апостол Павел говорит об одной любви, не указывая, любовь ли это к Богу или к человеку. Ты мне в тягость? Тогда смешно говорить, будто я люблю Бога! Человек, который любит Бога пусть и самую чуточку, становится пламенным, шествует по небу, перестает существовать для земли, для праха, и тогда он не может противиться образу Божию или досадовать на этот образ возлюбленного им Бога. Невозможно возлюбить Бога невидимого, отторгая Бога видимого. Видимое всегда более ощутимо. Бог создал человека по образу Своему ради того, чтобы мы каждый день чувствовали рядом с собой Его живое присутствие.

Поэтому доказательством нашей любви к Богу служит наша любовь к ближнему. А ближний — это каждый человек, неважно, рядом он или далеко. Любовь к Богу — чувство, которое является для нас вожделенным опытом, это напряженное ожидание нашего сердца, жажда, утоляемая при непрестанном богообщении, желание, которое исполняется при глубоком познании Бога, познании, ведущем к истинной любви. У любви к Богу много ступеней, но самая высокая из них не достигнет даже человеческого роста, если наша любовь никак не касается ближнего. Если же мы видим и любим Бога в нашем ближнем, то отзвук этой любви доносится до самого неба [2, 212–213].

Станем любить Бога в тайне своего убогого и смиренного сердца, затворившись в келье, в этой сокровенной клети (см. Мф. 6, 6). Только так можно сохранить любовь к Богу, а если извлечь ее наружу, она становится безсильной. Когда же она сильна, то управляет миром и возводит на небо. Но она потеряет свою силу, если ты ее откроешь. Будем хранить свою любовь. Любя Господа, будем любить Его на деле [2, 239].

Счастлив тот, кого бьют по одной щеке, а он подставляет и другую, тот, у кого крадут верхнюю одежду и вместе с ней забирают рубашку, оставляя нагим. Как этого достичь? Надо, по слову аввы Исаии, чтобы вы один в другом почитали Бога. Если бы к тебе пришел Бог, разве ты не исполнился бы решимости отдать Ему все? «Боже мой, — сказал бы ты, — и жизнь мою я отдаю Тебе, и сердце, и все». Так, по крайней мере, мы можем сказать, но «утверждение словесе»[4] проявляется в нашей повседневной жизни. Отдаешь ты брату все, что у тебя есть? Почитаешь в лице ближнего Бога? Тогда ты говоришь правду, а не рассказываешь сказки. Когда же ты, как обычный человек, отстаиваешь свои права и требуешь равенства, это означает, что ты хочешь быть сам себе хозяином. Но ты — жилище Божие (Еф. 2, 22), потому тебе и нужно мыслить так, как учат святые отцы [2, 274].

Когда я приобретаю прозрение, истинное знание ближнего, тогда я начинаю его чувствовать и любить. Эти качества оказывают непосредственное влияние не только на наши отношения с людьми, но одновременно и на наши отношения с Самим Богом. Я не могу любить брата, если у меня нет безмолвия, подвига, плача, страха Божия, смирения, рассуждения и прозрения, хотя бы я даже проливал за ближнего кровь, работал ради него день и ночь напролет.

Те же самые качества приведут меня и к ведению и познанию Бога. По этой причине мы исповедуемся Богу и просим Его милости. «Ты знаешь состав наш», — говорит псалмопевец (см. Пс. 102, 14), что означает: «Ты родил меня, Боже мой, Ты знаешь, каков я, как можешь Ты на меня рассердиться? Прошу Тебя, избавь меня от моих грехов». Так что от прозрения, то есть от проникновения во внутренний мир человека и в Божии энергии или, если хотите, даже в причины вещей и в саму жизнь, рождается объединяющее начало — любовь [1, 421].

Настоящая любовь к Богу означает полное забвение себя и память о Боге. Я обращаю внимание только на то, что люблю. Может быть, я говорю: «Господи, как я Тебя люблю!» Но что меня действительно занимает: Христос ли или что-то другое? Наше сердце непроизвольно стремится к человеку, которого любит. Куда же оно идет и чего ищет каждый день?

Порой мы похожи на людей, которые женятся ради того, чтобы супруга вела им хозяйство, а на стороне у них есть девушка для наслаждений. Вот так и мы: у нас есть Церковь, есть Христос, а мы ищем удовольствия на стороне то в одном, то в другом.

Невозможно, дорогие мои, чтобы наше сердце жило так. Скажем правду: человек не может жить, не чувствуя Бога. Но это чувство Бога приобретается подвигом, то есть покаянием.

Мы должны признать, что наши грехи, наша переменчивость, наши решения, усилия, даже наша исповедь и слезы, как правило, наглядно показывают, насколько мы любим или не любим Бога. Скажи тому, кто плачет о своих грехах, кто заверяет тебя в решимости умереть ради Бога, что-то противное его мнению или желанию. Он тут же забудет все, что тебе говорил, и начнет отстаивать свое мнение. Ты не сможешь с ним договориться, потому что задел его глубинное «я», его второго бога [1, 554–555].

Кто-то ведет себя с тобой гордо, ни во что тебя не ставит, считает тебя ничтожным человеком, не желает тебя видеть. Ты же при этом должен радоваться, и это естественно для человека, который любит Бога. Если мы не чувствуем радости, когда нас уничижают, то мы Бога не любим [2, 190].

Если человек говорит о ближнем без сострадания, без любви, без ощущения сердечной нежности к нему, если, побуждаемый завистью, он рассказывает, какой плохой тот-то и какой он лжец, то такой человек живет в стенах своего эгоизма. Это самый несчастный неудачник, у него нет ни малейшего понятия о существовании Бога, потому что если бы оно у него было, то он бы знал, что Бог — это его ближний, и тогда он не смог бы безчестить Бога в лице своего брата. Так что в нашей повседневной жизни очень легко понять, что такое ложная и тщеславная жизнь [1, 451].

Любить Бога и жить духовной жизнью может только тот, кто приучен к лишениям и довольствуется тем, что у него есть. Человек, без промедления получающий все необходимое, становится необыкновенно жестоким и к Богу, и к людям [2, 364].

☾

Печаль по Богу приносит радость и утверждает человека в воле Божией», — наставляет нас авва Исаия. Предположим, я согрешил, как преподобная Мария Египетская, до сих пор я сорок семь лет жил в разврате, но в эту минуту я говорю: «Согрешил, Господи, я исправлюсь». Как я пойму, есть ли у меня печаль? Если я продолжаю думать о своем грехе, то моя мысль от демона. Если я думаю о покаянии, это означает, что я желаю воли Божией, и тут же у меня появляется радость в предвкушении воли Божией, тут же я помещаю себя среди тех, которые непорочны, чисты, среди тех, кто покаялся, вхожу в сонм святых.

Так что не путай сатанинскую, демонскую печаль с печалью по Богу. Печаль по Богу — это радость, потому что ты видишь пред собою Бога, ради Которого живет твое сердце, и, значит, в тебе царствует Господь Иисус Христос. Вот это — печаль истинная [1, 386].

Упреки, вызывающие у человека чувство одиночества и разочарования, все обличения совести по поводу нашей жизни и грехов в действительности от бесов, потому что печаль по Богу не подавляет человека, не бранит его, не бьет, не мечет в него громы и молнии, не низводит его в ад. Она дает ему утешение, дерзновение, мир, мужество, возвращает на правый путь. Она говорит ему: «Не бойся, снова иди» — вперед, начни с начала. Ее не интересует падение, она забывает о нем и побуждает душу снова устремляться ко Христу. Ведь она знает, что человек немощен и не может делать ничего другого, кроме как грешить, и потому укрепляет его.

Сатанинский дух печали вызывает в человеке тревогу, тоску, огорчение, подавленность и заставляет впадать в те же грехи. Демонская печаль — это результат и признак нераскаянности, ужасного эгоизма, проявление демона, скрывающегося в нас. Напротив, печаль по Богу приходит как роса, как дружеское участие, как улыбка, как отдохновение, дает нам силы, радость, подбадривает нас. Мы чувствуем себя так, будто ничего не сделали, будто только сейчас начинаем свою жизнь. И потому авва говорит: «Смотри не поддавайся печали». Предавайся только духовной печали по Богу, а это — торжество сердца, радующегося покаянию и Божественной жизни [1, 387–388].

☾

Человек, не имеющий рассуждения, всегда ввергает себя в искушения, в которых ни Бог, ни сам он не может себе помочь. Нерассудительность ведет человека к разочарованию и усталости. Например, я беру на себя пред Богом подвиг больший, чем от меня требуется, чтобы заслужить бо́льшую мзду, или же подвиг меньший, чем требуется, из страха, как бы мне не утомиться. Одного этого достаточно для того, чтобы далеко отбросить меня от Бога, потому что потом я столкнусь со страшной действительностью, которую мой эгоизм не давал мне принять.

Человек должен делать то, что говорит ему Бог, а не то, что решает делать он сам. Рассуждение требуется всякую минуту: различение духов (1 Кор. 12, 10), людей, различение результатов, к которым приведет тот или иной путь. Например, я доверительно отношусь к кому-то на протяжении трех лет, потому что считаю его святым человеком. На третий год я убеждаюсь, что он совершенная противоположность тому, что я о нем думал. Несмотря на это, я продолжаю ему доверять. Куда он меня заведет? Он слеп перед Богом, слеп и я, значит, мы оба упадем в яму. Здесь необходимо рассуждение, то есть я должен, сохраняя спокойствие, остановиться, не принимать никакого решения, потому что, когда я сужу другого, нет уверенности в правильности суда. Нужно изложить свою проблему другому человеку, достойному всякого доверия, или же двум, смотря по ситуации, и пусть они мне скажут, что делать. Иначе я или впаду в отчаяние, или же моя любовь к тому, кого я считал святым, и мои отношения с ним подтолкнут меня к другому безрассудному поступку, заставят меня продолжать с ним общаться.

Однако лучшим залогом правильности суждения и рассуждения является послушание, которое отводит от нас обоюдоострый меч лукавого демона, то есть наше «я». Ум, не имеющий рассуждения, повергает нас или в одержимость, или в болезненное самолюбие [1, 208–209].

Другая добродетель — это предвидение всего заблаговременно: мы не должны действовать прежде, чем мысленно увидим результат, потому что мы, люди, обычно делаем всё либо по увлечению, либо из-за пленившего нас помысла. Как часто бывает, что мы решаем что-то купить, а потом выбрасываем купленную вещь! Такое поведение показывает, что у нас нет рассуждения. Как это грустно! Во всем мы должны предвидеть результат, потому что по плодам, говорит Господь, познаётся человек, а не по его поступкам. Может так случиться, что я вступлю в бой, отдам свою кровь и саму жизнь за Христа, а результата никакого не будет. Потому что Бог скажет мне: «Где твой плод? Что ты сделал?» Итак, необходимо рассуждение [1, 214].

Обо всем, даже о движениях, которые мы готовимся сделать, о письме, которое собираемся написать, мы должны подумать: что выйдет из того, что я сейчас предприму? Человек должен быть, так сказать, страстным только в своей любви к Богу, но в высшей степени безстрастным и бездейственным по отношению к чему угодно другому. Для того чтобы начали действовать его ум, сердце, помысел, должно быть какое-то основание, — и результаты их действия нужно предвидеть. Не будем действовать безплодно. Безплодная смоковница — просто бездушное создание — была проклята Богом, тем более будем прокляты мы, имеющие ведение, ум и Бога, Который может нас сохранить [1, 216].

Рассудительное сердце означает сердце терпеливое, мирное, спокойное, мужественное, разумное. Невозможно сражаться с помыслами лицом к лицу, потому что они тебя изранят. Пошевелиться не успеешь, как тебя пронзит стрела. Поэтому пусть у тебя будет змеиная мудрость. Стой твердо, мужественно, не унывай, и буря минует, помысел уйдет. А если ты захочешь дать отпор своим помыслам и превозмочь их, то потеряешь силы под их тяжестью и упадешь.

Попытайся, например, победить помыслы блуда, гордости, непослушания, неверия. Ты ничего не сможешь сделать. Все тебе покажется черным и мрачным, и в конце концов ты согнешься под их тяжестью, упадешь, как будто на тебя взвалили непосильную ношу. И поэтому сохраняй мирный дух и ничего не бойся [1, 388–389].

Рассуждение, эту знаменитую добродетель, отцы Церкви относят к самой верхней ступени лествицы добродетелей. Но приобрести его невозможно, если не будешь его взращивать, развивать. Нужно посеять его в своем сердце, потому что это духовная добродетель, а не психологическое самоуглубление или опыт, приобретаемый в результате общения. Конечно, все может сыграть свою роль, но в действительности рассуждение — это проникновение в нас Божественной благодати, и потому невозможно его приобрести, если не посеешь семени Духа. Для того чтобы появились плоды рассуждения, необходимо Божественное семя.

Как же развивается рассуждение? Прежде всего, через безмолвие. Действительно, те, кто живут в безпокойстве, спешке, среди забот, часто перемещаются с места на место, имеют множество интересов или находятся в постоянной суете, как правило, делают одну ошибку за другой, естественно при этом никогда не понимая или не признавая, что ошиблись. Они всегда приписывают свои ошибки другим, потому что поводы принимают за причины. Но одно дело — причина, и другое — повод. Под словом «безмолвие» подразумевается тишина в твоем сердце, уме, во всем твоем существе, а также и в твоем окружении, на работе: некое спокойное, тихое, умиротворенное состояние. У тебя спокойная улыбка, спокойный голос, спокойный помысел, спокойная молитва. И Божественная ревность никогда не уничтожает истинного спокойствия, которое является основанием, началом очищения. Значит, если такого безмолвия нет, то как мы сможем достигнуть хорошего результата? [1, 417–418].

☾

Муж бережет свою жену, а могу ли я удержать, сберечь в своей руке Бога? Бог, конечно, никогда нас не оставляет. Бог никогда нас не забывает. Мы написаны у Него на плече, и против сердца[12], и на ладони (см. Ис. 49, 16) — вообще везде. Бог делает Свои дела непрерывно, доныне (Ин. 5, 17), в душе всякого человека. Нет такого времени, даже когда мы спим или работаем, когда бы Он не склонялся над нами, чтобы дать нам то, в чем мы нуждаемся. Если бы Он забыл склониться над нами всего на один миг — немедленно нашей жизни пришел бы конец, как об этом выразительно говорится в сто третьем псалме.

Если мы теряем Бога, если забываем о Нем, если не чувствуем Его присутствия, то это потому, что мы не умеем Его удерживать, не нашли способа устремить свои глаза исключительно на Него. Муж находит способ удержать возле себя жену, а мы не можем удержать ту, с которой сочетались своей душой, нашу невесту, Церковь. Она забирается на небоскребы, бежит в пустыню (см. Откр. 12, 6), куда только может, для того чтобы найти хоть одну любящую ее душу.

Критерий нашей удачи — это умение привлечь к себе взгляд Господа. Если мы Его духовно не видим и не ощущаем Его присутствия, это доказательство того, что у нас нет элементарного опыта, который есть у всякого человека, счастливого в браке со своей женой, и потому наш брак со Христом не удался [1, 355–356].

Мы оставляем Бога и обращаем свой взор на брата, для того чтобы поучить его, помочь ему. Такое поведение — один из видов прелюбодеяния.

Так я, можно сказать, клевещу на Бога, будто Он не покоит меня, и чем-либо подменяю Его. Бог дает мне радость в молитве, в безмолвии, а я ищу ее в общении с людьми. Он дает мне радость в моем подвиге ночного бдения, а я ищу ее в ночном покое, сне. Это как если бы супруг сказал: «Я оставляю свою жену и иду к другой, потому что моя жена меня не удовлетворяет». Так и я оскорбляю Христа, если я неудачливый, неверный и недовольный христианин [1, 354].

☾

Как часто мы впадаем в нерадение! Смотришь: стоит иной в церкви и спит, спрашиваешь его: почему? — а он говорит: «Я устал». Это значит, что ему вовсе неинтересно бдеть и молиться. Другой, чтобы оправдаться, может в ответ даже пошутить. Третий, может быть, и хочет молиться, но его борет сонливость, он слышит слово Божие, и ему скучно, он постоянно клюет носом.

Если человеку скучно жить, если ему скучно бороться, бдеть, молиться, быть на литургии, если он чувствует немощь, полный упадок сил, то такой человек — нерадивый, он всегда пребывает в смятении. Если вы увидите, что кто-то в смятении духа, то знайте, что случилось одно из двух: или он поссорился с ближним и, следовательно, отделился от Тела Христова, или он нерадивый, то есть ленивый, вялый, его душа и дух настолько неповоротливы и безчувственны, что, не успев сделать ни шагу, он уже забывает, о чем его спросили и куда послали.

Нерадивый постоянно от чего-то страдает, чего-то не может сделать, испытывает в чем-то недостаток. Ты ставишь его в эту стасидию — ему кажется, что светильник там светит прямо в глаза и поэтому у него кружится голова. Ставишь в другое место — ему кажется, что там темно и от этого его одолевает сонливость. Меняешь и это место — ему кажется, что там жарко. Он в постоянном смятении, неустройстве, нигде не может успокоиться. Разговариваешь с ним ласково, мягко, с любовью, заинтересованно, но, что бы ты для него ни сделал, ты не можешь его умиротворить. Это человек несчастный, огорченный, которому неизвестно чувство защищенности, потому что он не исполняет свою работу — он нерадив [1, 506–507].

Нерадивый и немощный человек обуревается нечистыми помыслами, грехами, страстями, его мучают тревоги, он постоянно страдает. У него болит голова, ноги, глаза, все с ним ссорятся, и он обижается, что никто не уделяет ему внимания, никто ему не доверяет. Таков удел нерадивого. Если он изберет путь монашества, то станет «вместилищем всех страстей и нечистот».

Вы скажете: «Может, ему лучше вступить в брак?» В браке ему будет гораздо хуже. В монастыре, по крайней мере, царит любовь, жизнь не лишена разнообразия, братья разумно распределены по разным послушаниям, здесь можно найти понимание, а мир безпощаден [2, 184].

Если мы чувствуем, что мы нерадивы и немощны, то нам необходимо сойти с привычного пути. Как ради того, чтобы похудеть, люди бегают по многу километров, делают упражнения, сидят на диете, так ради исправления надо постараться и нам. Если бы врач нам сказал, что нам нужно за шесть месяцев сбросить тридцать килограммов, иначе мы умрем, то мы каждый день думали бы только о похудении. Давайте же всеми силами постараемся исправиться [2, 186].

Нерадивый и немощный человек несчастен. Хочешь ему что-нибудь сказать или что-то с ним обсудить и не знаешь, в каком настроении его застанешь, что он тебе ответит. Это человек, который от всего унывает. Он идет прогуляться и устает. Идет работать и вспоминает, что не помолился, бросает работу и идет молиться. Его жизнь превращается в порочный круг.

Нерадивого и немощного никогда не увидишь духовно радостным, деятельным, готовым к брани: препоясанным поясом и обутым в сандалии, держащим в руке посох, чтобы можно было немедленно отправиться в путь или на сражение (см. Исх. 12, 11). Ему советуешь не лгать, он отвечает, что забывает об этом. Говоришь ему не оскорблять ближнего, не спорить с ним — отвечает: «В таких ситуациях я не могу сдержаться». Это болезнь, порча природы, ее переход в противоестественное состояние, хотя мы считаем подобное состояние естественным.

Побуждаешь такого человека радоваться — он не радуется; просишь быть энергичным — он не может. Словом, о чем бы ты его ни попросил, ты понимаешь, что ничего не выйдет. Конечно, старцу не трудно повторять одно и то же, но человек все более ожесточается. Поэтому апостол говорит: После первого и второго вразумления отвращайся (Тит. 3, 10). Когда ты продолжаешь наставлять его, человек этого не принимает, его сердце становится глухим, покрывается густой тьмой, преисполняется болезнями. Советуешь ему помолиться, он отвечает, что не может. Ему хочется воздеть руки и сразу же, как святые, получить от Бога все дары [2, 183–184].

☾

Лукавый извращает наши помышления, и мы «делаем то, чего не хотим» (см. Рим. 7, 20), как если бы этого хотели. Мы приветствуем зло, верим ему, любим, совершаем его и часто думаем, что поступаем правильно и в этом состоит воля Божия. Большинство своих дел мы оправдываем.

Пойди к кому-нибудь и скажи ему: «Брат, почему ты опять пустословил?» Ты убедишься: он не чувствует, что пустословие — это грех. Ведь если бы он знал, что это дыхание и действие смерти, то он не стал бы снова грешить. Кто по своей воле вернется в тюрьму, если один раз уже испытал на себе тяжесть железных оков? Если он снова так поступает, то, значит, он не ощущает, что его согрешение — это страшные оковы. Ты говоришь ближнему: «Не делай это, не делай то», а он отвечает: «Я этого не понимаю, не чувствую». Он не чувствует своих оков и умрет с ними, думая, что летает [1, 309].

Мы молимся и жалуемся, что молитва нас не радует. Как ты можешь радоваться, когда ты скован своими грехами? Читаем и говорим: «Я ничего не понял». Где тебе понять? Думаешь, лукавые демоны дадут тебе что-то понять? Ты узник, на тебе и железные оковы, и деревянные колодки. Если бы ты понимал, что читаешь, то твоя душа радовалась бы. Но грешник ощущает только боль [1, 310].

Узник не дает другим советы бежать или бороться, потому что видит, что сам не может ничего сделать. Он не заботится о пище или о чем-то внешнем. Единственное, чего он хочет, — освободиться. Несомненно, вокруг него есть люди, которые полны любви, но этот несчастный от своей печали не может вкусить их любви, понять их доброту, потому что во всем согрешил, потому что весь погружен в грех.

В самом деле, когда человек грешит, он отделяется от ближних и у него появляется чувство, что они его не любят, не нуждаются в нем, не думают о нем, не обращают на него внимания. Подобно тому как язык, потерявший чувство вкуса, не ощущает сладости меда, так и человек греха страдает нечувствием, не воспринимает любовь людей, все понимает и толкует превратно, считая, что все хотят ему зла, что все живут и радуются, а его бросили. И даже если ты прольешь за него кровь, он даст другое толкование твоей любви. Если ты скажешь ему доброе слово, он сочтет, что ты вмешиваешься в его жизнь. Если скажешь ему: «Садись там», он будет считать, что ты его презираешь. Грешный человек живет в оковах своего греха и в страшной темнице своего одиночества.

Когда человек, оказываясь в подобных ситуациях много раз, приходит к выводу о том, что ближние его не любят, ему не помогают, что они в чем-то виноваты, он им не нужен, то совершенно ясно, что он согрешил. Напротив, тот, кто освободился от греха, начинает ощущать, что все его любят, всем он нужен, он чувствует, что все ему родные, ему хочется всех обнять, потому что все исполнены милости к нему. Чем более я освобождаюсь от греха, тем более соединяюсь со всеми. И наоборот, чем больше я грешу, тем больше от всех отделяюсь [1, 311–312].

Если человек осозна́ет, что он грешник, он никогда не будет обращать внимание на то, что говорят другие, никогда не будет судить или противоречить. Если ему скажут что-то плохое, несправедливое, он ничего не ответит. Он никогда не смотрит на то, что говорит ближний. Речи ближнего, как правило, — это смертоносные мечи. Он знает, что только молчание соединяет его с ближним и с Богом [1, 312–313].

Какой человек в своей жизни не грешил? Каждый из нас где-то и в чем-то грешил. Я когда-то пошел в такой-то дом и согрешил. Ты когда-то поехал в такой-то город и согрешил. Мы должны совершенно отсечь поводы к греху и уже не возвращаться в то место, где однажды согрешили. Кролик не побежит туда, где один раз попался. Как же ты идешь туда, где попадался в руки дьяволу? Возвращаться туда, пусть даже ты принял все меры предосторожности, — это все равно что говорить: «Прошу тебя, дьявол, не дай мне уйти просто так». Остерегайся всякой возможности повторить какой бы то ни было грех. Но если ты не избегаешь поводов к греху и пренебрегаешь своим ночным правилом, то непременно попадешь в руки врагов [1, 336–337].

Всякий грех, даже совершаемый телом, берет начало в душе. Грех — это нечто чуждое душе, но когда люди его совершают, он становится с их душой единым целым и отделить его невозможно, как невозможно отделить от наших костей соли, содержащиеся в них. Страсти — это отметины, следы лукавого демона, это кровь, которой нас окропил сатана, вместо Крови, которой приобрел нас Христос.

Чтобы завладеть душой, сатана должен найти в ней свои следы. В противном случае он ничего не может добиться. Приведем пример. Допустим, согрешает тело — в действительности же грех совершается в душе. Тело обнажается — прежде обнажилась душа. Тело ленится — леность, как некий груз, сперва налегла на душу. И может быть, человек покаялся, оплакал свой грех, его беззаконие прощено, но сам грех, демонские следы остаются в его душе до тех пор, пока человек не достигнет очищения и безстрастия. Если же очищения и безстрастия нет, то демон узнает самого себя в душе человека [1, 363–364].

Когда человек находится в неправильных отношениях с Богом, когда он шагает нетвердо, а тем более когда все его существо, тело и душа, не имеет внутреннего равновесия, безмятежности и колеблется, — тогда он вдруг замечает, что внутри него просыпаются дикие, животные инстинкты, страсть неверия, безнравственные порывы, проявляющиеся и в теле, и в душе. Человек испытывает ужасное, противоестественное состояние. Он любит непорочный, мирный образ жизни, а все, что исходит из его души, осквернено. Он смотрит на брата — и помышляет о зле, смотрит на природу — и предается скверным помыслам; при этом он не может понять, откуда это душевное насилие, вся эта нечистота, из какого ада, из какого болота она выходит, если он с малых лет жил непорочно и вел духовную жизнь. Все это — грязь, которая скопилась в человеке после прародительского греха и выходит наружу, потому что сердце его еще не очистилось.

Итак, пойдем глубже. Не будем ограничиваться только усердием к внешним делам, но очистим свое сердце, так чтобы внутри нас не осталось корня, из которого могло бы произрасти что-то скверное [1, 375].

Самые замечательные слова о грехе сказали святые. Почему?

Потому что чем больше освящается, чем больше отдаляется от греха святой человек, тем яснее он осознаёт святость Божию и понимает, что сам он не такой, как Бог. Следовательно, опытно ощущая и созерцая святость Божию, он понимает значение своей греховности, которая простирается и за пределы его греха — на падшую человеческую природу.

Грешник постоянно опытно переживает свой грех, мучается, страдает, испытывает боль, подобно посаженному на кол, избитому и израненному, но он живет ощущениями своего опьянения, самообольщения и потому остается в грехе.

Однако тот, кто чувствует Бога, чем более очищается и освящается, тем более утончается и правильно понимает значение гнездящегося в нем греха, поэтому и имеет опытное переживание его и плачет так, будто он первый из грешников и последний из верных, хотя сам он от своего греха очищен.

Даже если я совершу столько убийств, что целиком погружусь в пролитую моими руками кровь, я все равно не смогу осознать величину своего греха в той же мере, в какой осознаёт свой грех святой, согрешивший просто рассеянным взглядом.

Я помню, как плакал отец Димитрий Гагастафис, которого я знаю с 1961 года. С годами он становился все ближе и ближе к Богу, и вы не можете себе представить, сколь горячими и обильными были его слезы и сколь поразительным было его очищение. Сколько раз, когда он приходил на исповедь, я недоумевал: «Откуда в этом исхудавшем теле столько слез? В нем не найдется столько воды, сколько слез он проливает». И однако так было, потому что он освящал самого себя.

Грешник не чувствует, что такое грех. Он чувствует только свое мучительное состояние, заблуждение, одиночество, отчуждение от ближних. Из этих ощущений и складывается его понимание греха. Однако он может покаяться, если будет размышлять о святости Божией и услаждаться ею. Церковь на Божественной литургии постоянно ставит нас перед святостью и славой Божией, с тем чтобы мы поняли свое безславие и греховность. Безславие означает, что в действительности мы погружены в небытие.

Но трудность состоит в том, что мы не хотим покаяться, потому что не возлюбили Бога. Какой-нибудь грешник, не познавший Бога, наверное, может когда-то покаяться. Но можем ли спастись мы — те, которые познали Бога, вошли в стены Иерусалима, но желают прежнего мучительного египетского рабства? [1, 323–325].

Человек смиренный, который не может поверить, что для него возможно когда-нибудь не быть грешником, получает от Бога дар познания своих грехов. Покаяние, начало нашего спасения, — это дар от Бога. Я сам не могу покаяться. Только Бог может сказать мне, что такое грех, что такое покаяние, и дать мне его. В каком случае? Если у меня есть смиренномудрие, если я ничего не прошу, а только ежедневно веду духовную брань ради Бога [1, 453].

Когда человек приобретает познание своего греха и покаяние? Когда страсти начинают отступать и человек видит, что вступает на путь покоя? Тогда, когда при помощи благодати Божией он приходит в состояние плача, то есть в серьезное и мирное настроение. Тогда человек не живет внешней жизнью, которая заключается в разнообразных занятиях, ложной радости и суете, он не рассеивается. Ум его сосредоточен и обращен к его собственному греху, к сердцу, и поэтому он не рассеивается, не тревожится, но внутренне спокоен [1, 454].

Нужно вкусить от сладости добродетелей, чтобы понять горечь греха. Ты не можешь приобрести знание греха, если каешься и отрекаешься от греха, а потом грешишь. Иными словами, тебе не почувствовать, насколько ужасен самый малый грех и как сильно он восстает против Бога, если ты этому греху причастен, потому что чем более кто причастен греху, тем более грех им овладевает.

Когда человек грешит, он не только не движется к покаянию, но еще более соединяется с грехом и сам становится сплошным грехом. Нужно вкусить сладость добродетелей, познания Бога, чтобы смочь понять, что такое грехи, противоположные этим добродетелям [1, 502].

☾

Если ты в чем-то погрешил, то не желай это скрыть под ложью, потому что ложь будет еще бо́льшим грехом. Признайся в своей погрешности, скажи: «Прости меня», и тут же ошибка и даже само зло перестанут усугубляться и повторяться. Да и ближний будет тебя уважать, когда увидит, что хотя ты и ошибся, но сказал правду. Оправдание — это немощь. Нужна искренность [1, 101].

Приходит кто-то и говорит, что ты разбил стакан. Не отвечай ему: «Я не разбивал и вообще не знаю, что произошло», но сразу скажи: «Прости меня, я больше не буду так делать». Видите духовное разрешение дела?

Противоречие, попытки защититься, оправдаться, негодование — это трусость. Как воробей, взятый в руки, начинает трепетать от страха, так трепещешь и ты, обрушиваясь на другого, противореча ему и оправдываясь. Что бы тебе ни сказали, не бойся, пусть даже это будет клевета, ложь, лишь бы ты этого в действительности не делал. Прими на себя эту тяжесть и скажи ему: «Брат, прости меня, я больше так не буду». И если он потребует от тебя возместить ущерб, возмести. Чего тебе терять? Ведь так откроется возвышенность твоей души [1, 102–103].

Мы грешны потому, что не хотим встать, и потому, что любим свой грех. Мы лжем, когда говорим: «Я хочу, но не могу», потому что наше «могу» в руках Божиих. Лжем, когда говорим: «Я хочу, но мне не дают ближние», потому что моя жизнь не зависит от ближних. Есть только я и Бог. Мы лжем, когда говорим: «Я хочу, но у меня не получилось», потому что этим мы оскорбляем Бога: мы как бы утверждаем, что Бог чего-то не может [1, 278–279].

Святой Исаия ставит нас перед страшной действительностью нашего греха, который хотя и «всегда перед нами» (см. Пс. 50, 5), но мы живем так, будто его не существует. Даже когда мы исповедуемся, молимся и со слезами взываем: «Боже! будь милостив ко мне, грешнику!» — и тогда в действительности перед нами не стоит наш грех. Нами движет стремление познать, опытно почувствовать Бога и оправдаться. Мы и тогда объявляем Ему свой грех не для того, чтобы удостовериться в прощении, а для того, чтобы оправдаться, как это делал и фарисей [1, 286].

Ложь — это один из самых коварных грехов. Здесь имеется в виду главным образом ложный образ жизни. Иногда мы прячемся от Бога и людей, но обманываем самих себя. Например, я вижу, что мне хочется поговорить. Я тут же маскирую свой грех и говорю, что меня посылает к человеку любовь, что этого требует Бог или что общение необходимо. Это ложь [1, 339].

Если в детском возрасте нас чем-то обидели и мы до сих пор об этом вспоминаем, будем понимать, что здесь речь идет о нашем уязвленном самолюбии, и не будем себя оправдывать. Любые обстоятельства оказывают на нас влияние, но это не означает, что они нас оправдывают. В глубинах сознания человека сокрыта его собственная воля. Если я чувствую себя неполноценным и объясняю это тем, что в детстве меня обидели или не проявили ко мне любви, то я даю своему состоянию некое психологическое объяснение, которое может быть похожим на правду. В действительности же за моим чувством неполноценности кроется нечто более глубокое: оно указывает на уязвленное грехом «я».

Пусть нас никогда не вводят в заблуждение подобные психологические объяснения, потому что они, пожалуй, могут быть полезны врачу или просто какому-нибудь нецерковному человеку, который желает, чтобы ты помог ему воцерковиться, но они не имеют никакого отношения к нам. Кто-то, например, все время требует к себе любви и оправдывает это, говоря: «Когда я был маленький, нас, детей, у мамы было семеро и меня она всегда отталкивала, а остальных любила. Я терпел лишения и нищету. Моим братьям и сестрам она дала образование, а мне не дала». Все это только оправдания. Хотя здесь и присутствуют подсознательные психологические связи, но они нас не оправдывают.

Приведем другой пример. Я не могу оказывать послушание старшему под тем предлогом, что, когда мы с ним вместе учились, он постоянно меня ругал и теперь что-то во мне ему противится — я ничего не могу с собой поделать. Пока я буду принимать это психологическое объяснение, я никогда не смогу слушаться старшего, никогда не смогу сказать «да» Богу, потому что буду чувствовать себя оправданным. Более того, я могу еще и потребовать ответа от Бога, Который допустил нечто подобное, — в таком случае страсть укрепится, моя связь с грехом станет постоянной [2, 107–108].

☾

Когда ты ропщешь, тогда твой труд Богу становится неприятен. Ты можешь трудиться на своем послушании продуктивно, но возносимый тобой пред Богом дар ничего не будет стоить. Литургию, например, невозможно совершить с ропотом: Святые Дары, конечно, будут освящены, но сам ты не получишь освящения. Так и всякую работу, которая является своего рода литургией, ты должен исполнять безропотно. Поручают тебе, допустим, какую-то работу, ты ее исполняешь, но возмущаешься тем, что устал, что все взвалили на тебя. А я тебя спрашиваю: «Когда ты успел устать? Рабочего времени немного. Почему ты ропщешь? Поработай, понудь себя немножко». Ропот — это разорение души. Это словно гангрена, которая мало-помалу убивает человека. Ропот во время работы подобен змее, которая нас жалит. Он парализует душу [2, 79–81].

Ропот проявляется в том, что мы нерадиво работаем, жалуемся на игумена или брата под предлогом, что нам нужно открыть свое сердце, высказать свою боль или получить совет. Ропот проявляется также в усмешке, в обидных словах, сопротивлении, критике и во многом другом. Ропот относится к числу смертных грехов, потому что он показывает, что у меня только один Бог — я сам. Всякий другой бог и даже Бог Единый меркнет перед этим богом — моим «я». Если вы со вниманием прочтете Ветхий, а потом Новый Завет, то увидите, что ропот относится к величайшим произвольным грехам. Ропотник не может исполнять заповеди и оправдания Божии [2, 228].

☾

Равенство полов, о котором столько говорится в наше время, осуществимо только при условии правильного церковного взгляда на него. Действительно, нет мужеского пола, ни женского (Гал. 3, 28), но это достижимо только для того, кто не подвержен соблазну, кто уже достиг относительного или даже полного безстрастия, так что он не замечает отличий противоположного пола. Влечение к противоположному полу — одна из самых мучительных страстей. Если мы строго храним себя в чистоте, то мы можем и не отдавать себе отчета, насколько серьезна эта проблема. Тем не менее свидетельства людей, имеющих подобный греховный опыт, нас в этом уверяют.

Люди в миру по-настоящему порабощены плотской страстью. Символом любовного влечения, страсти служит стрела: противоположный пол пронзает ею твое сердце, убивает тебя. Действительно, даже один греховный опыт может окончательно погубить человека. Если же при помощи благодати Божией он победит искушение, след от греха, как от стрелы, все равно останется в человеке на всю жизнь: по малейшему поводу он будет мрачнеть, обижаться, унывать, чувствовать свою неполноценность, противоречить, давать отпор, роптать. Почему? Потому что когда-то у него был этот греховный опыт, а сейчас он не может правильно к нему отнестись. Он мог бы прийти в мирное состояние, если бы отнесся к своему греху как зрелый, духовный человек, то есть если бы с покаянием открыл свою рану пред Богом и людьми. Человек, который прячется от Бога и людей, никогда не достигнет зрелости и не обретет душевного равновесия. Стремление скрыться от общества — это неизлечимая болезнь. Безчисленное множество так называемых вытеснений[13] происходят в нашей психике из-за какого-то события, которое мы скрываем или не хотим, чтобы о нем вспоминали окружающие [2, 309–310].

Когда дистанция между мужчиной и женщиной пропадает, происходит духовное и душевное соединение, изгоняющее стыд. Постепенно человек может дойти до того, что будет считать себя неподверженным соблазну и непорочным, ему будет казаться, что он может смотреть даже на обнаженную женщину и при этом оставаться безстрастным или что он может предаваться мечтаниям без всяких последствий. Все это говорит о том, что духовное зрение такого человека крайне притупилось [2, 322–324].

Мы должны, во-первых, правильно судить об опасности плотских грехов — нельзя думать, что если ты чист сердцем, то и все таковы, — и, во-вторых, понимать, что мир лежит во зле (1 Ин. 5, 19). Об этом не следует забывать даже тогда, когда мы находимся рядом с монахами, священниками, епископами, с самыми, казалось бы, неиспорченными людьми. Порок захлестывает мир. Прилежит мне злое (Рим. 7, 21), оно в моем естестве [2, 334].

«Если в каком-то месте придется лечь спать, — говорит авва Исаия, — не укрывайся одним плащом с кем-либо, но, прежде чем ляжешь, сотвори много молитв в сердце».

Плоть всегда стремится к злу, к греху, и ты не можешь считать себя неуязвимым, потому что в конце концов или сам падешь, или ближнего подтолкнешь к греху. Все грехи находятся у нас прямо под ногами, и ты ошибаешься, если считаешь, что для тебя опасности нет: это плохое безстрашие.

Если возникнет необходимость спать в одной комнате с другим, то лучше тебе совсем не спать, чем накрываться с ним одним одеялом. Пусть спит ближний. А если ты спишь на своей постели, а он на своей, то, прежде чем уснуть, в сердце своем произнеси множество молитв, так чтобы заснуть не с чувством близости другого человека, но погрузившись в молитву, имея собеседником и сожителем себе Христа [1, 94].

Нужно сказать и о плотском похотении. Оно разрывает в клочки все существо человека, раздробляет самую сердцевину его личности, превращает все его душевные силы в противоестественные порывы и влечения. Душевные силы человека настолько повреждаются, что обращаются против него самого и, вместо того чтобы служить его внутреннему единству, наоборот, расторгают его существо все больше и больше. Разделяется его душа, страдает и плоть. Внутренние противоречия раздирают человека: он хочет одного, а делает другое, решает так, а поступает иначе, живет не так, как на самом деле хочет. По этим последствиям, которые влечет за собой плотское разжжение, очевидно, что оно совершенно чуждо человеческой природе, ведь оно вошло в нее после грехопадения [3, 162–163].

Сегодня когда кто-то живет непорочно, то о нем говорят, что он ведет себя неестественно, противоестественно, ненормально. А когда он живет в грехе, то говорят, что это естественно. Люди извращают всё, сажают человека в такое болото своих рассуждений, мерок, представлений, что он уже не может из него выбраться. Что бы он ни делал, он обнаруживает, что враги повергли его в ров с нечистотами, из которого он не может выбраться. И не только выбраться, но даже возопить ко Господу он не может [1, 258].

☾

Кто боится немощи тела, тот не достигнет естественного состояния, — наставляет авва Исаия, — но если он прибегает к Богу во всяком своем страдании, то силен Бог дать ему покой».

Не бойся болезней. У тебя язва? Желудочное кровотечение? Не бойся, ничего с тобой не случится. Если ты потерял немного крови, съешь три апельсина — и все будет в порядке. Из-за болезни глаз ты ослеп? Ничего. Теперь тебя будет просвещать Бог. У тебя рак? Теперь тебе легче сосчитать свои дни — и ты сможешь приготовиться и быстрее пойти на небеса. Что бы с тобой ни происходило: и если ты согрешил мысленно, и если ты немощен телесно и душевно — не безпокойся, не паникуй: «Какое мне принять лекарство? Соглашаться или нет на операцию? Может быть, она опасна?» Делай что хочешь, только оставайся спокойным. И прежде всего, не бойся, как бы тебе не заболеть. Тот, кто боится телесной болезни, не может достигнуть состояния по естеству Христову, он остается в состоянии противоестественном.

А что если человек любит Бога, но при этом боязлив? Пади на колени, смирись перед Ним, поклонись Богу и скажи: «Господи, я боюсь, как бы не заболеть» или: «Я заболел и теперь боюсь», и пролей слезы. Сделай все, что можешь, чтобы Бог сжалился над тобой. Он единственный, Кто может тебя успокоить.

Боязнь — это следствие обоготворения нашего «я», стремления продлить свою жизнь, причем с желанием, чтобы эта жизнь была привольной, чтобы нам не болеть, не огорчаться, не оказаться в трудном положении, когда ты будешь нуждаться в уходе. «Пусть болезнь не занимает тебя», — поучает авва Исаия. Оставь все это Богу. То, что Бог тебе дает, само по себе тебе полезно. Только не ставь на первое место свое «я», потому что тогда оно становится твоим богом, и уже нет тебе надежды найти покой [1, 486].

Недостаток ревности и преуспеяния часто проявляется в недугах, тщедушии и безсилии. Духовное же преуспеяние выражается в том числе и в способности преодолевать телесную немощь. Человек может иметь множество болезней, но, когда у него есть духовная крепость и сила, он превозмогает недуг, даже если не может подняться с постели [2, 38].

Только тот, кто перестает заботиться о теле, украшать его, ухаживать за ним, питать его, только тот, кто перестает безпокоиться о своем здоровье и бояться за него, может увидеть свет Божества. Невозможно любить свое тело, ухаживать за ним — и при этом видеть свет. Чем более разрушается наше тело, тем более обновляется Бог в нашем существе.

А как поступаем мы? Чуть заболел у нас зуб — мы идем к врачу. Прихватило желудок — к врачу немедленно! Мы готовы написать даже в Америку или в Англию, чтобы достать новейшее лекарство. Какая паника, какая трагедия! Тело становится хорошенькой лялькой, которую мы наряжаем. Возможно ли, чтобы при этом Бог был в нашей жизни? У нас есть жена — наше тело, которое нас занимает, Бог нам не нужен [1, 488].

Порой требуется примириться с тем, что ты будешь всю жизнь испытывать боль, а это принять нелегко. Но лишь только ты с этим примиришься, желудок тут же перестанет тебя безпокоить, тогда как, желая избавиться от боли, ты в итоге теряешь и Бога, и свое здоровье.

А если у тебя болит голова, потому что тебе скучно, потому что ты эгоистичен, всем отказываешь и склонен к унынию, то выхода из этой ситуации не найти. Я поручаю тебе послушание секретаря — тебе хочется быть лесником, я тебя назначаю лесником — ты хочешь опять быть секретарем. Единственный выход для тебя — начать мыслить по-другому. Не хочешь? Тогда я, игумен, напрасно с тобой мучаюсь. Чтобы вылечиться, тебе нужно возлюбить духовное слово, жить в согласии с волей Божией, изменить образ жизни. Если у тебя нет никакого желания жить по-другому, тогда пей болеутоляющее [2, 353–354].

Сам больной должен проявить большое мужество, потому что во время болезни становится очевидным, действительно ли он любит Бога, избрал ли он Царство Небесное или предпочел путь удовлетворения своих страстей и телесный покой. Обычно больной ворчлив, требователен, чувствует себя несчастным. Что бы ты ему ни дал, он недоволен. У него появляются странные предпочтения в еде, как это бывает у женщины в положении. Он просит дать ему то, чего он раньше не любил, или то, что невозможно найти в монастыре. У больного нет здравого смысла, и ему невозможно объяснить, что его просьба неразумная.

Общение с больным требует терпения. И поэтому заботу о нем нужно поручить человеку снисходительному, терпеливому, смиренному, умеющему слушать, потому что, как мы сказали, у больного нет благоразумия. Ему нельзя сказать: «То, что ты хочешь, невозможно» или: «Поешь, это очень вкусно, все, кто пробовал, пальчики облизывали». Ни один больной не согласится признать, что ведет себя неподобающе. Нужно, чтобы болезнь прошла, и тогда, если человек смирится, он это признáет. Но очень часто мы оправдываем свое поведение, перекладывая всю вину на других [2, 360–361].

☾

Всем нам Бог дает крест, то есть различные телесные, душевные и духовные немощи. Телесные немощи — это разнообразные болезни, возникающие не по нашей вине. Душевные немощи — это свойственная некоторым от природы медлительность, флегматичность, заторможенность, склонность к унынию, неспособность сосредоточить свой ум. Духовные же немощи — это самолюбие, нетерпимость к иному образу мыслей, склонность впадать в крайности. Из всего перечисленного самый страшный вид немощей — духовные, потому что они коренятся глубже других. Если мы захотим в один миг своими силами избавиться от этих немощей, от этого креста, который нам дан, у нас ничего не выйдет, мы лишь потеряем время. Но если мы постараемся не поддаваться им и при этом с терпением их нести, то борьба пойдет нам на пользу и вся наша жизнь станет лествицей, возводящей нас на небо [3, 144–145].

Большинство болезней происходят от недугов души: от какого-то желания, влечения, неудачи. Почти все проблемы со здоровьем напрямую связаны с душевными или духовными проблемами, чаще всего — с грехом или желанием отстоять свое мнение. Если последить за тем, что и как человек говорит, то можно понять, насколько он здоров или, наоборот, насколько болен. А если он расскажет тебе о своих грехах или ты увидишь, как он смеется, как ведет себя с ближними, как отстаивает свои права или же отказывается от них, тогда ты с точностью определишь его телесные и, тем более, душевные болезни [2, 352].

Иногда недомогание проявляется в том, что меня клонит ко сну, мне хочется полежать, я чувствую изнеможение и не могу стоять, потому что у меня все болит: голова, кости, поясница. Мне хочется поесть сметанки, попить молочка, мне хочется съесть яйцо, но только чтобы оно было не слишком жидким, с запахом, и не слишком крутым, тяжелым для желудка.

Подобные состояния — это проявления душевного недуга, вызванные духовными причинами. Этим состояниям обычно подвержены те люди, которые проповедуют, но сами ничего не делают. В результате они теряют время, а потом чувствуют потребность совершить что-то великое, чтобы восполнить потерянное. Однако это невозможно, так как надо начинать все сначала. Но начинать сначала им не хочется, и потому они принимают грандиозные решения. Например, если они спали до сих пор по десять часов, то сейчас, вместо того чтобы постепенно сокращать время сна до восьми, семи, шести часов, они хотят подражать другим братьям и сразу переходят от десяти часов сна к двум. Они начинают совершать долгие бдения и в конце концов не выдерживают и надрываются [2, 361].

Если ты болен, прими свою болезнь, примирись с обстоятельствами. Не ропщи на то, что мать родила тебя с увечьем или недугом. Не ополчайся на свое окружение, свое прошлое, на тело, душу. Пусть все это тебя не волнует, не трать на это время. Бог с любовью и нежностью взирает на пределы народов (Ис. 10, 13 (в переводе П. Юнгерова)), горы, моря, ущелья, на наши души — на все. Склоняется над всем. Если Он склоняется над мышонком, над осой и смотрит, как с ними поступить, то тем более Он склоняется над тобой — Своим образом, а потому не желай быть иным, не тем, кто ты есть. Не завидуй ближнему. Не завидуй его душевному устроению, здоровью, богатству. Прими себя таким, какой ты есть, как некий дар от Бога. И тогда, принимая себя, но не сосредотачиваясь на своем «я», ты сможешь возлюбить Бога. Лишь бы ты при этом любил ближнего как образ Божий [2, 293–294].

Человек, будучи прахом, страдает от телесных, душевных и духовных болезней. Наше тело легко подвергается греху, склонно к болезням, как и наша душа. Нас кто-то задевает? Немедленно проявляется наше самолюбие. Нас огорчают? Мы печалимся. Что это? Болезни. Зависть разве не болезнь души? Тщеславие не болезнь? Противление не болезнь? Все наши страсти — это болезни. Сам по себе человек болен. Поэтому Христа и называют Врачом душ и телес.

Мы болеем, потому что грешим вольно и невольно. По этой причине авва Исаия говорит: «Никогда не бойся болезни». Не бойся, что ты заболеешь. Пусть тебя не безпокоит, если ты уже болен. Нет большего благодеяния Божия, чем болезнь. Человек, который болеет, находится под покровом Божиим, он окружен Божией любовью, благословением, заботой, он — на лоне благостнейшего Бога.

Больной может стать апостолом Божиим, сосудом избранным, в то время как здоровый обычно жесток, черств, немилостив, он не может сделать свое сердце широким. А вот больные люди, как правило, нежны, ласковы, сочувствуют ближним, у них есть возможность умолить Бога [1, 484–486].

☾

Странная вещь: хотя Бог создал человека совершенно здоровым и хочет, чтобы он был радостным и умиротворенным, Бог в то же время посылает ему болезни! Зачем? Для того, чтобы человек убедился в тленности всего земного и полностью предался на волю Божию, приняв болезнь с благодарностью и даже полюбив ее. В таком случае болезнь становится для него самым быстрым средством достижения безстрастия и спасения. Бог, как благой врач и учитель, видя наши явные и тайные грехи, посылает нам болезни, чтобы наказать нас в этой жизни, а в будущей избавить от мук. А людям святым, скрывающим свою святость от людских взоров, Бог посылает болезни для того, чтобы за терпение воздать им блаженством в будущей жизни. Словом сказать, болезнь — это один из прекраснейших даров Божиих человеку. Мы должны желать ее больше, чем каких бы то ни было добродетелей и возвышенных духовных состояний [3, 250–251].

Бог сотворил человека блаженным. Напряженный труд, борьба, брань с лукавым демоном — это результат греха. Следовательно, Бог сотворил нас не для страдания, но для красоты, мирности, уверенности, тепла, которые мы чувствуем рядом с Ним. Но с того момента, как мы согрешили, мы оставили Бога и начали вплетать в свою жизнь все, что нас окружает: растения, животных, море, горы, людей, грех. Наши глаза стали косить и оказались не готовы смотреть на Бога прямо. Поэтому Бог побуждает нас вновь обратить свой взор на Него — и тут же у нас будет все. Но мы любим свою ожесточенность, грехи, мирскую жизнь, потому что чувствуем, что эта жизнь укоренилась в нас, и на Бога не смотрим. И так, не желая исполнять Его волю, мы навечно Его теряем — таков наш удел.

Но Бог, как любовь и бездна милости, не позволяет нам впасть в совершенную погибель, Он делает все возможное для того, чтобы мы победили: Он дает нам боль. Человек любит себя и поэтому хочет не боли, но комфорта и покоя. И чтобы отстранить нас от всего, что мы хотим и любим, Он посылает нам боль, болезнь, смерть, попускает искушения. Конечно, Бог никогда не искушает. Если Он позволяет демону войти в нас или ввергнуть нас в распутство (потому что оно нам нравится), то это для того, чтобы мы поняли, куда нас заводит наше поведение, участие в мирской жизни, в жизни демонов, и чтобы мы возжелали Бога, страха Божия. Но поскольку мы не понимаем силы страха Божия, Бог попускает искушения как воспитательное средство.

Значит, боль — это воспитательное Божие средство, сеть, которую Бог расставляет, чтобы уловить нас и привлечь к Себе, подобно тому как мы забрасываем и вытягиваем сети, чтобы поймать рыбу. Боль — это ловля, которую устраивает Бог, чтобы сделать нас ближе к Себе, чтобы мы немного испугались и полюбили Его [1, 549–550].

Когда ты пребываешь в безмолвии, то обретаешь Бога, чувствуешь, что Он тебя посещает. Вспомните о теще Петра, лежавшей в горячке. Хотя она вся горела в лихорадке и ничего не чувствовала, ее внимание было обращено только ко Христу. Она была совсем без сил, так что апостолы были вынуждены просить Господа об ее исцелении. И коснулся руки ее, и горячка оставила ее, и она встала (Мф. 8, 15). Разве не мог Господь исцелить ее одним Своим словом? Ведь когда море разыгралось не на шутку и ученики перепугались, Он сказал: умолкни, перестань (Мк. 4, 39), — и тут же буря утихла. Так и демону, который действует в нас, Он мог бы сказать: «Замолчи и выйди из этого человека». Он мог бы укротить наши страсти. Он мог бы сделать с нами все, что только захочет. Но Он не хочет. Он хочет прийти и взять нас за руку. «Коснулся руки ее» — какая нежность, какая любовь, какая ласка в этих нескольких словах! Господь Своими руками касается нашей головы.

Один человек, страдавший долгие годы от болезни, однажды ночью почувствовал, как его любимый святой гладит его по больному месту. Нежность этого ласкового прикосновения была незабываемой, и когда человек проснулся, то понял, что совершенно здоров! [1, 516–517].

Лучшее, что мы можем сделать, когда болеем, — это посмотреть, не виноваты ли мы сами, нет ли у нас какого-то настойчивого желания, которое нужно отсечь. При этом, конечно, мы должны смотреть на себя безпристрастно, без самобичевания — ведь самобичевание означает, что у нас просто нервы не в порядке.

Но если, например, я однажды ударился головой и после этого каждую зиму она у меня болит, то я не могу ожидать, чтобы она не болела. Почему бы мне не потерпеть боль? Бог дал мне этот маленький крест, который может привести меня в рай. Если Бог попустил мне быть слепым, зачем идти к врачу? Болезнь — это божественное благодеяние, без которого невозможно попасть в рай. Я болен? Значит, я рядом с Царством Небесным. Я здоров? Вероятно, Бог оставил меня или позабыл обо мне по каким-то Ему Одному ведомым причинам.

В любом случае, если древние греки не могли представить себе здоровый дух в больном теле, то мы, христиане, не можем быть здравыми пред Богом без телесных недугов. Чем более, день ото дня, обновляется душа, тем более ветшает тело, испытывая боль и муку (см. 2 Кор. 4, 16). Болезнь означает, что Сам Бог приближается к нам и заключает нас в Свои объятия. Очень важно иметь духовный взгляд на болезнь [2, 355].

☾

Не знаю, может ли достичь безстрастия человек, у которого ничего не болит, который не умеет терпеть болезнь и переносить ее с улыбкой на устах. Да и что я говорю — «достичь безстрастия»! Сможет ли он хотя бы приступить к духовной жизни? Поэтому и сказано, что, кого любит Господь, тех наказывает скорбями и болезнями; и кто любит Бога, тот охотно страдает ради Него. И апостол Павел не хвалился ничем, кроме болезней и немощей, которые он носил в своем тленном и ежедневно разрушавшемся теле. Можно вспомнить и святителя Василия Великого, считавшего своей похвалой лишь тяжкие болезни, изнурявшие его настолько, что он сам не понимал, жив он еще или уже умер. Иногда, выходя на воздух, он даже сомневался, устоит ли на ногах от легкого дуновения ветра. Все святые воспринимали болезни как посещение Божие и начинали тревожиться, если Бог долго не посылал им недугов.

Для духовной жизни болезни необходимы, и терпеть их нужно с радостью. Если же мы все время безпокоимся о своем здоровье, боимся заболеть, хотим сразу избавиться от болезни и боли, сделав себе какое-то послабление, если мы ищем комфортной жизни, то это означает, что мы совершенно плотские люди. Конечно, если мы заболели, то по благословению духовника, через которого нам открывается воля Божия, мы можем позаботиться о своем выздоровлении. Однако чрезмерное попечение о здоровье не похвально, оно свидетельствует только о нашей духовной немощи, человеческой слабости, о нашем порабощении страстям, об отсутствии Бога в нашем сердце [3, 249].

Преподобный Нил Калабрийский не выказывал никакого интереса к своему здоровью — он считал это унизительным для себя. Зачем ему было здоровье?

Как это не похоже на нас, всегда безпокоящихся о своем здоровье! Сегодня только и слышишь: «У тебя здесь болит? Сделай операцию. Чувствуешь недомогание? Скорей к врачу, на рентген». А преподобный ни разу не помолился о том, чтобы поправиться. Он считал, что для монаха безпокойство о собственном здоровье — это проявление немощи, веяние мирского духа [3, 200].

Больному нужно помнить, что болезнь, которую ему даровал Бог, — это исключительная возможность усовершенствовать себя. Недуг заменяет собой молитву, если мы не в силах ее совершать, заменяет собой богослужение, если мы не можем в нем участвовать, заменяет собой подвиги веры, духовной борьбы, заменяет пост, если нам приходится его ослаблять. Когда мы больны, тогда этим нашим малым приношением, заменяющим дары добродетелей, мы погашаем все наши долги пред Богом. Однако сатана все ставит с ног на голову и вызывает в нас уныние из-за болезни. Это неправильно. Для нас, желающих стать совершенными, бремя болезни, которое возлагает Бог, взвешивается с величайшей тщательностью. Невозможно нам стать совершенными без болезни, в особенности если она неожиданная, непредвиденная, унижающая нас перед другими тем, что мы в них нуждаемся и не можем жить самостоятельно.

Когда мы болеем, будем знать, что это наш подвиг, средство перейти на небо, и что нам необходимо пребывать в терпении, заставлять себя молчать и, насколько возможно, обходиться без помощи других. Будем уподобляться Господу и святым, которые не искали ни утешения, ни облегчения своей болезни. Кроме того, будем настоящими подвижниками в посте. Не станем по ничтожному поводу просить ослабления поста или необычной пищи, какой мы никогда в монастыре не ели. Нам нужно быть очень осторожными, чтобы вместо освящения не упасть в пропасть и не остаться без венца [2, 26–27].

☾

Больной человек, поскольку он находится в особом состоянии, легче склоняется ко греху, к искушению, огорчению, помыслам. Его естество более немощно, поэтому он ищет утешения, поддержки. Если же его навещают, он ободряется и по-другому встречает день [2, 26].

Больной имеет нужду в особой заботе, и мы не можем жить, отгородившись от него, потому что Бог дает нам один и тот же удел, одно и то же наследство. Братство не может быть прочным, если в нем замечается безразличие, жестокосердие по отношению к больному. Потому что болен не тот или другой — в действительности больны все мы. Сегодня наша болезнь может не проявляться, но она проявится завтра или послезавтра, когда мы окажемся в затруднительном положении. Все мы больны и имеем нужду во враче, как сказал Сам Господь [2, 27].

Будем уважать больного и посещать его, как мы посещали бы Христа, принесем ему нашу улыбку, непорочность взора, чистоту уст, наше внимательное обращение. Будем вести себя с ним благороднейшим образом! Обидеть его очень легко. Ты обидел больного? Ты обидел Христа! [2, 39].

☾

Тот, кто пренебрегает врачами и лекарствами, всю жизнь будет несчастен и никогда не одолеет свой эгоизм. Если игумен дал тебе лекарство и ты его принял, то все у тебя пройдет. Но если ты откажешься, то почувствуешь себя хуже. Твое отношение к лекарствам в данном случае показывает, есть у тебя смирение или нет. Смирение привлекает благодать Божию: оно свидетельствует, что ты признаёшь свою немощь, ошибку, грех, который, может быть, в тебе кроется, и тогда на тебя изливается милость Божия.

Врач наших душ и телес — Христос, не лекарства. Лекарства ценны тем, что нас смиряют, делают способными вместить в себя Бога, стать чуткими к Его повелениям. К тому же лекарства дают нам возможность жить, потому что умеряют боль. Но если мы с пренебрежением отказываемся от них, то нам будет становиться все хуже и хуже, и виноват в этом будет не игумен, но мы сами. Конечно, нам будет казаться, что виноват игумен, но горькая и суровая правда заключается в том, что причина наших страданий кроется в нашем неправильном отношении к жизни, страстности и эгоизме.

Церковь относится к врачам с почтением и ставит их в ряду самых уважаемых людей: Почитай врача честью по надобности в нем, ибо Господь создал его… Господь создал из земли врачевства, и благоразумный человек не будет пренебрегать ими (Сир. 38, 1, 4). Если ты презираешь врача и лекарства, то ты неизлечимо болен и душой и телом. Ты не считаешься ни с Богом, ни со Священным Писанием, ни с Церковью. Церковь в особенности уважала врачей и всегда признавала лекарства. Мы знаем святых врачей, безсребреников, которые применяли врачебное искусство. Сам Господь — врач душ и телес [2, 355–356].

Тяжелее всего больны те, по словам святителя Василия Великого, кто не признаёт своей болезни и не принимает лекарств. Тот, кто отвергает лекарства, или считает их вредными, или отказывается их принимать, недугует в крайней степени — и что с ним делать, разве что связать? Но зачем тебе его связывать и наживать неприятности? Хочешь, чтобы он набросился на тебя и вырвал тебе глаза? Оставь его, пусть его учит жизнь [2, 354].

☾

Известно, что не бывает здоровым тот, кто не устанавливает для себя режим питания согласно наставлениям святых отцов. Человек с бледным лицом бывает более здоров, чем какой-нибудь краснощекий. Иногда, правда, румянец происходит от духовной чувствительности, выдает благоухание стыдливой, девственной души. Вот это достойно благословения и ценится на вес золота, даже ангелы относятся к такому румянцу с почтением и благоговением. Обыкновенный же здоровый румянец — это на самом деле мертвенная бледность, каменная плита, которая скрывает под собой того, кто обречен на смерть, кто поражен множеством болезней. Настоящее здоровье — в немощи, труде, в доброй совести. Именно тогда мы бываем крепки и душой и телом и способны к совершению духовных подвигов [2, 75].

Бывают такие замечательные случаи, когда монахи или миряне, находятся ли они у себя дома или в больнице, не нарушают поста, несмотря на то что тяжко больны. Они постятся, не жалуясь и не сетуя, но сохраняя радостное, мирное расположение духа, потому что во все время их болезни Бог «стоит» около их кровати, у них в изголовье [2, 77].

☾

Если мы находимся в больнице, мы не должны быть требовательными, не должны утомлять медсестер и врачей. Врачи знают, что нам нужно есть. Они заботятся о нас как специалисты. Поэтому если человек тактичен, благороден, то он попробует поститься, но при этом не будет никому создавать проблем. Лучше есть свиное мясо, чем роптать на еду. В любом случае вместе с основными блюдами будет подаваться и что-то другое, не скоромное. Поешь это и, когда придет медбрат, поблагодари его и скажи, что еды было слишком много. В конце концов он все поймет и будет приносить тебе постную пищу. Однако если это невозможно, потому что заведенные в больнице порядки это запрещают, тогда ешь что дают. Могут приносить нам еду и близкие люди, если это не оскорбительно для больницы. При этом возвращать еду близким, которые о тебе заботятся, было бы неблагородно. Словом, хорошо, когда мы стремимся не оставлять поста, но мы не должны утомлять ближних, потому что в таком случае мы уже не пост соблюдаем, а досаждаем людям, которые нас любят и о нас заботятся. Чтобы этого не допустить, будем есть то, что нам дают, но есть умеренно [2, 109].

☾

За всю свою жизнь я не видел ни одного человека, который бы не получил у Бога того, чего просил. Подобное могло бы произойти только в случае, если бы Бога не было. И легче сказать, что Бога нет, чем сказать, что Бог не даст мне того духовного опыта, который я у Него прошу. Бог призвал нас ни для чего иного, как для Своего Царства. Но если мы не почувствуем Христа и не станем жить Им, а именно Он есть и Царство, и богатство, и свет этого Царства, то как мы сможем Его возлюбить? Можно ли любить то, чего ты не видишь и не знаешь? Человек любит то, что держат его руки, что видят глаза, от чего начинает чаще биться его сердце. Если до сих пор Бог не давал нам духовных взлетов в Его Царство, если не давал нам духовной радости, то это потому, что мы этого не желали, не подвизались ради Его Царства, наше сердце не трепетало от радостной мысли о нем. Устремимся же к этому! [1, 540–541].

Если в твоем сердце есть ясное ощущение греховности, если ты не оскверняешь сердца своими претензиями, ожиданиями, искушениями, тогда Бог Сам все даст тебе. Бог вложил в нас разные наклонности, любовь к знанию и дарованиям, но только Он Сам может эту нашу потребность удовлетворить. Предоставь Богу направлять твой жизненный путь. Он знает все прежде, чем ты попросишь.

Проси того, чтобы Он дал тебе покаяние, простил твои падения, а обо всем остальном Он Сам знает. Он знает и то, какие ветры дать, и нужно ли забрать у тебя радость и превратить ее в скорбь или забрать скорбь и превратить ее в радость, дать тебе успех или неудачу, отсечь твои страсти или оставить их в тебе, исцелить твою болезнь и даровать тебе здоровье или забрать здоровье и дать болезнь.

Бог дает нам таинство, вводящее нас в Царство Небесное, в то время как наши собственные требования, ожидания и прошения по большей части удаляют нас от Бога. Прошения нашего сердца — это, как правило, проявления нашего эгоизма. Потому Церковь и не приветствует, чтобы человек высказывал свои прошения в произвольных молитвах, но заповедует произносить только: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя, грешного»; Церковь не ищет ничего другого, кроме милости Божией. Так наша душа становится нескверной и чистой, то есть ее не оскверняет зловоние наших желаний и устремлений. Тогда Бог может войти внутрь нас [1, 190–192].

Порой мы по наивности искушаем Самого Бога, прося Его дать нам то, что мы сами считаем нужным. Например, мы молимся так: «Господи, прошу Тебя, покажи мне, правильно ли мое решение, так чтобы я это понял из того, что встречу того-то, или мне удастся то-то, или меня послушается тот-то». Бог, однако, никогда не внимает человеку, который, несмотря на свою ничтожность, хочет на Него повлиять. Бог дает то, что Он предвидит по Домостроительству, благодаря Своему всеведению и любви [1, 207].

Чем более человек страстен или грешен, чем более угождает себе, тем более великие решения он принимает, тем больше подвигов желает совершить, тем больших виде́ний и достижений просит у Бога.

К примеру, у меня множество грехов. Когда я сосредоточусь и на что-то решусь, то начну просить у Бога великих даров. Моей мечтой будет достичь подвигов, которые совершали святые. На самом деле, конечно, произойдет прямо противоположное. Чем большие подвиги я решил понести, тем большими будут мои падения. И поскольку у меня умножатся грехи, то, предстоя Богу, я стану просить, как проявления Его любви, даров еще больших. Если прежде я просил дара исцелений, то теперь попрошу дара воскрешения мертвецов. Если просил мира помыслов, то теперь попрошу, чтобы мне иметь мир с самим сатаной. Чем больше страстей неистовствуют во мне, тем больше возникает у меня требований к Богу и тем с большим жаром я обещаю Ему, что взойду ради Него на крест. Это признак человека, который не ощущает своей немощи, болезни.

И потому пусть ум твой знает, что ты грешник, и ищет только одного — освобождения от греха.

Первое, что тебе нужно сделать, — это преуспеть в отречении от своего «я», уврачевать свои чувства, избавиться от страстей, достичь безстрастия, и вот тогда уже проси у Бога бо́льшего креста, бо́льших жертв и бо́льших даров, являющих Его присутствие [1, 275].

Если чего-то у нас нет, если что-то кажется нам трудным, то это оттого, что мы никогда не просили этого у Бога, или просили плохо, или даже не подумали возложить исполнение просимого на Бога. «Прошу у Бога» не означает говорить: «Боже мой, дай мне то-то, почему Ты не даешь мне того-то?» Правильно просить нужно так: «Боже мой, я нуждаюсь в том-то. Я возлагаю это на Тебя, а Ты уж делай что хочешь». И после того, как я это сказал, я забываю об этом и помню только о Боге. Мы же, когда нас что-то занимает и когда мы просим этого у Бога, становимся несчастными, потому что думаем о своем желании, о порождении нашего сердца, а не о Боге [1, 424].

«Ведь хотя иная слава солнца и иная слава луны, и звезда от звезды разнится в славе, однако они находятся на одной святой тверди», — авва Исаия приводит отрывок из послания апостола Павла к Коринфянам (см. 1 Кор. 15, 41).

Не завидуй собрату, не желай иметь такие же плоды, как у него, потому что каждому из нас Бог дает разную святость, разный успех, разные наслаждения, разные переживания, в соответствии с тем, сколько мы вмещаем и сколько хотим. Да, пусть ты не такой, как он, он гораздо больше тебя, он кажется святым, ты кажешься меньшим, у него множество опытных духовных переживаний, а у тебя их значительно меньше, но никто не лишен славы. Действительно, «иная слава солнцу, и иная слава луне, и звезда от звезды разнится в славе», но слава есть у всех. Слава — это передача человеку Божественных энергий.

Бог действует во всех. Никто из просящих не останется нищим. Пусть двадцать лет ты будешь бедняком, двадцать лет не будет у тебя ни единой духовной драхмы, но в конце концов ты получишь Божественную славу и просияешь.

Меня Бог услышал и дал мне духовные наслаждения, а тебя Он еще не услышал; у тебя от одних слов «Христе мой» глаза источают слезы, а иной произносит: «Христе мой», но глаза его сухи (и может быть, останутся сухими навсегда); один двадцать лет подвизается отсечь гнев и ничего не достигает, а другой отсекает его в один миг, — у всех звезд разная слава, но они находятся на одной святой тверди. Все мы пребываем на тверди Иисуса Христа, на небесах, которые открыл для нас Иисус, в лоне Церкви, в раю Божием.

Как замечательно авва Исаия устраняет и чувство неполноценности, и превозношение, и разочарование, и самоуверенность, которые могут возникнуть у верующего! [1, 539–540].

☾

Приведу такой пример. Какой-нибудь священнопроповедник выходит благовествовать о Христе. Он прилагает столько усилий, чтобы наладить духовную жизнь в своей епархии, что у него нет времени молиться. Он не может вставать на молитву ночью, потому что сильно устает днем, и если будет ночью совершать бдение, то утром не сможет продолжать свою работу. Он не может и поститься, потому что так много работает, что выбивается из сил и должен есть даже в пятницу.

Может ли такой человек быть христианином? Нет. Напротив, он абсолютизирует свою борьбу, труд, хлопоты, проповедь, служение, считает все это духовной жизнью и своим приношением Богу. Иными словами, он подменяет своей деятельностью все то, что ему подобает делать, и начинает лгать. Он постоянно лжет самому себе, Богу, людям. Живет такой жизнью, которая представляет собой сплошную ложь. Он каждый день обманывает Бога и свою надежду. Живет тенью, отсутствием истины. Живет уже совсем без Бога, потому что жизнь без Бога — это ложь[16] [1, 448].

Господь говорит нам: Не любите мира, ни того, что в мире (1 Ин. 2, 15), не занимайтесь этим, не прилагайте ни к чему мирскому сердца и ума.

Но как мы можем этого достигнуть? Только затворившись в безмолвии в своей келье, в самих себе, — там наша жизнь. Для этого человек должен составить свой распорядок дня, устроить свою жизнь, расположить свою душу, вообще все таким образом, чтобы у него оставалось время для безмолвия в келье, в особенности, конечно, ночью. Здесь берет начало наша жизнь. Она зависит от того, сколько мы безмолвствуем и как долго совершаем бдение. Чем больше человек в миру работает, тем больше получает прибыли; чем больше бодрствует в своей работе, тем дольше живет; и чем меньше он трудится, тем более он мертв, тем короче его жизнь. Так и мы: чем дольше совершаем бдение, тем больше у нас Бога. Посчитайте, сколько времени мы думаем о Боге. А ведь соединение с Богом достигается памятью о Нем. Это не значит, что монаху не надо работать до изнурения, обливаться потом, уставать. Все он будет делать. И Бог все делал, ведь Он шесть дней работал. Но сколько мы пребываем в Божественной атмосфере тишины и безмолвия? [1, 515–516].

☾

Я окидываю взором облака на небе, вершины гор, просторы горизонта, вхожу в сумрак своей кельи, опускаю взгляд в глубины своего сердца и ума, сознаю свои страсти… В действительности я знаю и верю в то, что во всем этом вижу Бога, потому что Он сокровенно присутствует повсюду. Все мироздание — это Его одеяние, повсюду рассыпаны знаки Его присутствия. Даже мои страсти и ослепление, мое знание или неведение, даже биение моего сердца — все доказывает, что Бог есть, что Он присутствует везде, где бы я ни находился. Горе нам, если бы Бога не было! Мы сошли бы во ад в то же мгновение. Лишь на миг Господь отступит от нас Своим Духом, пресечет Свое промышление — и мы погибли. Отымеши дух Твой, и исчезнут и в персть свою возвратятся (Пс. 103, 29), — говорит Псалмопевец.

Значит, уже то, что я живу, волен грешить, поступать по страсти, иметь собственную волю и желания, означает, что Бог терпит меня и не отвращает от меня Своего взора. Он благосклонен ко мне, долготерпит и ждет. Он только не может Сам воздействовать на меня, потому что я ставлю между Ним и собой преграду. И Он наблюдает за мной с высоты, чтобы, как только я обращусь к Нему всем сердцем, подхватить меня, открыть предо мною внутренний простор, дать моему сердцу радость и душевный покой.

Если Своим присутствием Бог покрывает меня, попуская мне грешить, то есть оскорблять Его; если даже мои страсти и мое постыдное состояние свидетельствуют о долготерпении Божием, то насколько же более весь мир, видимый и осязаемый, а тем более невидимый и мысленный, свидетельствует о присутствии Живого Бога. Итак, христианин предстоит перед Богом сущим, находящимся рядом с ним, Который, будучи невидимым, для него становится видимым.

Таким образом, когда я нахожусь в борении, в подвиге, то я предстою пред лицом Божиим и доказываю Богу свою веру в Его вездеприсутствие. Для меня вера в присутствие Бога означает, что я Его ожидаю, причем это не душевное переживание или чувство пустоты, но опытное прикосновение к невидимому Богу, таинственный брак, непрекращающееся ожидание, когда я, «в уединении подвизаясь», безпрерывно утешаюсь присутствием Того, Кто находится здесь, рядом со мной и внутри меня. Мое уединенное пребывание — это непрекращающаяся связь с Богом, неразрывное единство с Ним, нерасторжимый брак, безконечное осияние лучами нисходящей свыше благодати, постоянное взаимопроникновение Божественных и человеческих свойств, вечное сосуществование Бога и человека [3, 122–123].

Наша судьба в руках Божиих. У нас всего одна жизнь, и она принадлежит Богу. Сегодня, может быть, нам кажется, что Бога нет в нашей жизни. Но на самом деле, с того момента, как мы соединяем свою жизнь с неизменным и вечным Богом, Он сразу начинает открывать нам Себя, Он обращается с нами как с любимыми детьми, желая, чтобы мы обрели знание и опытность.

Однако для того, чтобы это произошло, от нас требуется смирение, самоумаление, понимание своей природы. Настоящее подвижничество разительно отличается от того, как обыкновенно его понимаем мы. Говоря о духовной жизни, мы обыкновенно в ее центре ставим самих себя, а не Бога. Мы заверяем: «Господи, я Тебя люблю, Ты в моем сердце, в каждой моей жилке, в самой последней капле крови!», но не понимаем, что это значит. Если бы у нас была хоть капля истинной любви к Богу, мы тут же перестали бы существовать, отошли бы в мир иной. Жизнь стала бы для нас настолько невыносимой, что мы хотели бы разрешиться от тела и отойти к Богу и святым, потому что Бога мы обретаем через святых и со всеми святыми (Еф. 3, 18).

Но что же мне делать, если я этого не понимаю? Подвизаться. Подвизаться, трудиться с разумом, непрестанно предстоять перед Богом. Пусть наша душа болит только о Боге, и Он все устроит. Тогда и мы будем предстоять перед Богом и созерцать невидимого словно видимого — все это придет само собой, все будет нам дано. Бог пришел на землю ради нас, увечных, малых, убогих, грешных, приземленных, слепых, жалких. Ради нас, праха земного. Что же мы «воздадим Господеви» (см. Пс. 115, 3)?

Духовная жизнь проста. Все нам дано, и поэтому нужно только раскрыть в себе, оживить Божии дарования. Мы сами виноваты в том, что не чувствуем полноты Божиих даров, — в этом наша беда, мертвость нашей души. Бог совершил Свое дело, исполнил до конца Свою миссию, сделал для нас все. Он преисполнил нашу жизнь Своими дарами, так что у нас нет недостатка, хотя мы порой не ощущаем этой Божией полноты.

Мы смотрим на камешек, в котором тоже Бог, но думаем, что это просто камень и ничего больше. Так и Мария Магдалина: увидела Христа, а подумала, что это садовник, и простодушно спросила, не видел ли он Господа? То же самое происходит с нами, когда нам кажется, что мы не видим Господа в своей жизни [3, 125–127].

Независимо от того, чувствуем мы Божие присутствие или забываем о Боге, достигли богопознания или погружены в неведение, живем в грехе или стремимся к святости, — Господь жив. А если это так, то для каждого из нас надежда никогда не потеряна, мы можем быть уверены в Господе. Мы предстоим распятому Господу, значит, мы всегда находимся перед Ним, Его благодать близка, и Его рука всегда рядом, чтобы в любой момент нас поддержать и спасти [3, 171].

☾

Наша молитва зависит от того, насколько благородны и правильны наши отношения с людьми. Невнимательность в одном приводит к неуспеху в другом. Так что понуждай себя исполнять то, что является светом для твоей души, что рассеивает тьму помыслов и искушений, — твори молитву. Так верующий возвращается к самому себе и к молитве, которая непрестанно соединяет его с Богом [1, 126].

Мы уже говорили, что человек, ставший из-за своего греха одиноким, думает, что никто его не слушает, никто о нем не думает. Одиночество души все возрастает. Мало того, человеку кажется, что, когда он умоляет святых и Бога, даже они его не слышат.

Очень часто мы говорим: «Я умолял Бога, но Он ничего для меня не сделал, сказал святому Георгию, а он меня не услышал, обратился к святителю Николаю, но он не приклонил своего уха, сказал Богородице, но и Она мне не ответила». Разве не чувствуем мы нередко, что наши молитвы остаются без ответа? Почему так происходит?

Потому что они, святые, чувствуют, что я еще не перестал грешить, и это происходит по одной причине: мое сердце, обращающееся к Господу, ожесточено, а не распростерто, оно не чувствует непрестанных уколов греха, оно не осознало, насколько страшен грех. Итак, я остаюсь удаленным от своих ближних и от небожителей, разлученным с Церковью, я не ощущаю ее как единое тело [1, 320–321].

Когда человек согрешит, из-за своего эгоизма он становится угрюмым, не может ни читать, ни молиться, ни делать поклоны, потому что ему кажется, что молитва — это непосильное дело, неприступная гора, а от поклонов он надорвется. Кроме того, поскольку грех всегда противоестествен, нарушается связь человека со всем миром. Он считает, что его осуждают, не любят. Он перестает мыслить логично и ничего не может делать свободно [1, 338].

☾

Подлинно, что человек ни делает: ест ли он, пьет ли, напивается ли вином — во всем сокрыта его ностальгия по Богу. Так, работа в саду напоминает о возделывании рая. Имя, которое ты даешь кому-то, забота о безсловесных приводит тебе на память Адама, нарекавшего в раю имена животным и растениям. Все пробуждает в душе воспоминание о рае, ведь и сам человек получил жизнь именно в раю и помнит о своем истинном происхождении. В памяти человека, в его природных силах, полученных еще в раю, сохраняется ведение о том, откуда он исшел, его ностальгия по Богу. Однако он не осознает этого в полной мере [3, 33].

Ожидание Бога — это не душевные переживания, не чувство, что мне чего-то недостает. Наоборот, ожидая Бога, моя душа наполняется Божественным присутствием, предстоит пред лицом Самого Бога. Бог «везде сый»[17]. И можно ли помыслить, чтобы здесь, рядом со мной не было Бога? Если Господь объемлет все творение, если Он не забывает ничтожного червя или саранчу, то неужели Его нет там, где нахожусь я? Главное, чтобы я сам предстоял лицу вездесущего Бога.

Монах должен быть глубоко уверен, что Бог всегда пребывает с ним. Тогда он избегает смятения помыслов, не мучается вопросами: «Когда же я увижу Бога лицом к лицу? Когда достигну боговедения?» Все это приходит само собой, как дар Божий; тогда душа ощущает необыкновенную полноту, духовную радость, просвещение, ревность по Боге. Но все же не благодатных даров должен искать человек, а того, что ограждает его от падений и делает безопасным духовное восхождение. Это — непрестанная память о Боге [3, 114].

Ожидание Бога — это не душевная борьба, не безпокойство, не постоянные искания; ожидание Бога — это уверенность, которую испытывает подвижник, потому что знает: рядом с ним вездесущий Бог. Это очень важно понять, ведь когда мы подвизаемся так, как это угодно Богу, тогда просто невозможно не принести духовных плодов [3, 115].

☾

Когда наш взгляд обращен к святым, когда мы размышляем о них, в нас рождается стремление подражать их жизни. Мы видим, что их жизнь настоящая, что они близки к Богу, что они жили просто, смиренно, проливая кровь, но при этом радостно и мирно. Мы видим, что и они были такими же, как мы, смертными, грешными, что и они шли по тому же пути, по которому теперь идем мы. Там, где сейчас я, когда-то были и они, но сейчас они святые на небесах.

«Возлюби святых, чтобы ревность их снедала тебя», — говорит авва Исаия. Слово «люблю» означает, что я с помощью воображения, сердца, а в особенности ума и желания представляю кого-то перед собой так, словно его касаюсь, вижу и, следовательно, хочу, чтобы он был в моей жизни. Говори со святым, следуй за ним, возлюби его, сделай близким себе. Попроси его молитв, попроси то, в чем ты нуждаешься.

Как правило, то, что мы просим, Бог дает нам через святых. Он делает это для того, чтобы не нарушать равновесия в наших отношениях друг с другом. Он поступает так, как и мы поступаем на своих послушаниях. Одно послушание зависит от другого, и, таким образом, каждый становится причастным дарованиям и молитвам ближних.

Через святых Бог нас прощает, воспитывает, открывается нам. Если бы мы захотели пойти к Богу напрямую, то мы не знали бы о Теле Христовом, его истинности и действительности, мы не знали бы о самой Церкви, шли бы ко Господу как лжецы-протестанты и никогда не встретились бы с Ним. Ведь Господа можно найти только в окружении, в обществе святых, число которых столь велико, что они образуют облака (ср. Евр. 12, 1), и которые столь плотно Его обступают, что не остается ни одного свободного места, чтобы можно было увидеть Господа издалека [1, 380–382].

☾

Совершать правило очень легко, стоит только попробовать. Если ты попробуешь и вкусишь немного радости, немного духовного веселия, то никогда не перестанешь исполнять правило, подобно тому как человек, познавший грех, не может его оставить [2, 64].

«Не прислоняйся к стене и ног своих не расслабляй, опираясь на одну и давая отдых другой, как делают неразумные», — наставляет авва Исаия.

Есть много способов совершать молитвенное правило. Можно сидеть, стоять на ногах или на коленях. Некоторые предпочитают стоять на ногах, но для того, чтобы немного отдохнуть, прислоняются к стене. Авва Исаия советует нам так не делать. Другие, опять же для того чтобы дать себе некоторый отдых, переминаются с ноги на ногу. Авва Исаия не считает допустимым и это. Ты не должен делать так, говорит он, ни на богослужении, ни на келейном правиле, потому что такие послабления лишают твое сердце доброго расположения. Прояви мужество и стой неподвижно [1, 119].

В тот час, когда ты молишься и приносишь самого себя Богу на ночном ли келейном бдении или на литургии, будь внимателен, стой прямо, со страхом Божиим. В греческом языке глагол ἵσταμαι («стоять») означает, что мысль моя стоит прямо, а сердце исполнено страха Божия, так чтобы удостоиться Тела и Крови Господа и откровения небесных таинств. Если ты будешь стоять пред Богом неосознанно, то ничего не вкусишь; и если причастишься, то Христа примешь, но Христа с тобой не будет. А если ты молишься в келье, то как слепец начнешь и как слепец закончишь [1, 121].

Не поддавайся желаниям, которые рождаются у тебя во время правила. Как вы заметили, во время бдения в келье у нас возникают самые разнообразные помыслы, например поменять перегоревшую лампочку или починить сломавшуюся настольную лампу. Но все необходимые нам предметы: стол, освещение, книги, которые мы будем читать, какие-то другие принадлежности — все это должно быть приготовлено с вечера. Если ты оставишь эти приготовления на час совершения правила, ты увлечешься своими желаниями и мыслями и не сможешь исполнить положенного.

Человек, находится ли он в храме или в келье, имеет важную миссию. В келье — созерцать славу невидимого Бога, в храме — наслаждаться славой, видимой в церковном собрании, и быть ее причастником. Воистину велико видеть славу Церкви на богослужении, когда служба великолепна, и славу Божию в своей келье, когда великолепно бдение. Но как ты насладишься славой невидимого Бога в келье и как станешь причастником славы Церкви в храме, когда у тебя нет соответствующего расположения? [1, 119–120].

Не совершай поспешно бдение, молитву, четочное правило, не стремись вычитать как можно больше. Не спеши. Нужно исполнять правило в естественном для тебя темпе и соответственно твоим способностям. Я исполняю правило так, ты иначе, другой как-то еще. Не торопись и не делай того, что неестественно для твоей жизни. Совершай правило просто, естественно, искренне. Не заставляй себя спешить и не дави на себя. Расслабься, то есть будь спокоен, находясь пред Богом в естественном для тебя состоянии, потому что, если ты будешь спешить, твое бдение пройдет формально, не станет личной связью с Богом [1, 378].

Человек освящается и закладывает глубокий фундамент для своего бытия во время совершения своего правила, в уединении, когда он объят Божественным веселием. Когда истина встречается с праведностью (см. Пс. 84, 11–14), когда мое состояние истинно и оно встречает оправдывающего меня Бога и раскрывает свои объятия Ему навстречу, тогда я могу взыскать все благодатные переживания.

Насколько возможно, пусть наше правило будет настоящим, сильным, и тогда оно сделает нашу душу светоносной и даст нам силы преуспевать. Место, где мы будем обретать святость, просвещение, полноту, — это наша келья. А отдавать свою энергию, «разряжать батарею» мы будем среди братьев, если наши отношения с ними будут непорочными.

Просвещение мы не можем приобрести из наших отношений с людьми. В общении мы проявляем свою опытность, радость, мир, просвещение, святость. Но все это мы приобретаем при помощи молчания, молитвы, общения с Богом в своей келье [1, 412–414].

Человек переменчив: на него влияет его здоровье, климат, люди, собственное душевное состояние. Никогда он не бывает один и тот же. Однако пусть нас не интересует, сможем ли мы всякий раз вкусить плод молитвы. Будем совершать правило в отведенное для этого время, а остальное как Бог даст. Изменение нашего духовного состояния — это дело Бога, а не нас самих. Бог желает, чтобы мы пребывали в молитве два, три, четыре, пять часов и наслаждались этим. Какой плод это нам принесет, зависит от Бога. Мы дадим ответ не за то дело, которое совершается Богом, а за свое собственное. При этом необходимо следить за тем, чтобы не быть чрезмерно утомленными, не быть пресыщенными, не говорить много в течение дня, не вступать в конфликты с людьми, потому что все это совершенно разоряет правило. Также не следует ничем огорчаться, потому что огорчение всегда свидетельствует о присутствии рядом с нами демона и является его внушением. Когда с нами все в порядке, остальное довершает Бог [2, 84–85].

☾

Прежде, чем в жизни человека произойдет эта единственная в своем роде встреча — встреча с Богом, — человек должен пострадать, помучиться. Это может быть горячка или какая-либо иная боль — телесная, душевная, духовная. Тому, кто не страдает, не плачет, не омывает лица слезами, невозможно увидеть Бога. Только тот, кто испытывает сильную боль, способен видеть Бога. Не бывает рождения без болей. Только боль может освободить человека от безрассудных желаний и от всего, что его увлекает, сделать его свободным от самого себя и соединить с Богом [3, 35].

Когда я предаю себя Богу с полным осознанием того, что мое «я» — это не что иное, как тяжелая ноша, старый мешок, годный только на выброс, тогда начинает действовать благодать Божия. Я исполняюсь ревности, всем сердцем устремляюсь к Богу, душа и ум отверзаются пред Господом, удаляется печаль. И если я ничего не ожидаю от Бога, Он Сам приходит и подает легкость моему сердцу.

Приступая к молитве, мы часто не чувствуем ревности, не ощущаем Божиего присутствия, Бог кажется нам каким-то неведомым, суровым, мрачным, нелюбящим и даже несуществующим. В таких случаях мы бросаем молитву. Но это неправильно. Если мы все-таки возьмем на себя эту тяжесть, осознаем, что должны молиться во тьме своего одиночества, потерпим адовы муки своей души и будем творить молитву в этой геенской темнице без всякой надежды, без Бога, без единого луча света, как того недостойные, — именно тогда начнет действовать Бог, Он придет и снимет тяжесть с нашего сердца, успокоит нас.

Любовь Божию привлекает к нам не наше преуспеяние, но труд, самоотдача, посвящение себя Богу. Преуспеяние подаст мне Сам Бог, когда я подлинно умалю себя и отрекусь от своего «я», с тем чтобы воспринять дух всей Церкви [3, 38–39].

Даже святые порой оказываются на какое-то время во мраке, хотя на самом деле этот мрак — Божие дарование, богоявление. В те минуты, когда Бог скрывается от нас, мы переживаем мрак, ужас, тяжелую борьбу, мучительные сомнения. Нам кажется, что это свидетельство нашего неверия, и мы боремся своими силами, как будто Бога нет, тогда как Бог хочет укрепить в нас веру, «извести ны в покой» (см. Пс. 65, 12). В эти минуты и проверяется наша вера, прочность нашей связи с Богом. Если я увижу Бога, это еще не будет означать, что я чего-то достиг. Просто Сам Бог по Своему долготерпению коснулся меня, снизошел к моей немощи. Снисхождение — это Божие действие, а не моя заслуга; по-настоящему связывает меня с Богом не ви́дение Его телесными очами, но вера, делающая для меня невидимого Бога видимым [3, 118].

☾

Даже когда я изнемогаю на молитве и предстояние Богу становится для меня утомительным, когда Бог сокрыт от меня, когда мне хочется спать и слова молитвы проходят мимо моего сознания, даже когда я погружен в непроницаемую тьму, я должен быть уверен, что в моем неведении, в моей слепоте, в моей тьме присутствует Бог. Бог меня слышит, Бог меня видит, Он здесь. Не буду искать духовных наслаждений — пусть лучше Бог, если можно так сказать, наслаждается моей душой, посвятившей себя Ему. Буду искать того, чтобы мне радовать Господа. И тогда сплю я или бодрствую, живу или умираю, исполнен жизненных сил или духовно опустошен — все это не имеет значения. Важно, что я предстою Богу [3, 114–115].

Пусть меня окружает полный мрак, пусть небо затягивается облаками и гремит гром, пусть демоны наполняют все вокруг своим смрадом. Разве это важно? Даже если я бесноватый, страстный, все равно буду предстоять пред Богом. Останусь здесь, в своем уединении, и когда-нибудь Бог обратит на меня Свой взор. О, если бы только Он этого захотел! Один Его взгляд — и довольно. О, если бы Он взглянул на меня, как некогда взглянул на Закхея, взобравшегося на смоковницу, или на самарянку, ради которой прошел долгий путь, или на блудницу, которую хотели осудить иудеи, а она услышала от Христа: Я не осуждаю тебя (Ин. 8, 11). Когда-нибудь, хотя бы раз, пусть Христос взглянет на меня. Даже если я Его не увижу, пусть увидит меня Он. Для чего мне видеть Бога, если при этом Он меня не заметит? Но если Его взор остановится на мне, вот это поистине велико.

Но что мы говорим «когда-нибудь», «если бы», «хоть однажды»? Разве может Всевидящий Бог, око Которого зрит и пронизывает все сущее, не видеть меня? Предстоять пред взором Господа — вот в чем мой подвиг. Тогда Господь благоволит мне и принимает мои труды [3, 115–116].

Бог обращается с нами не так, как с морем или смоковницей (см. Мф. 21, 18–20; Мк. 11, 12–14). Чувствуете ли вы, как по-отечески нежно Бог склоняется над нами?

Если мы живем без этого чувства, без этого сознания, то это означает, что мы еще не начинали взирать на Бога, если хотите — нас не охватывала горячка любви к Богу, у нас не ломило глаза от жара лихорадки и пристального взирания на Бога в надежде, что Он сжалится над нами и придет дать нам Свое сладостное утешение. Мы остаемся холодными, безжизненными, безчувственными, в нас нет жизни, потому что мы не ощущаем жизни Бога. Но Он прикасается к нам, когда мы ждем Его, призываем, потому что Он приходит «ко всякой плоти»: тебя ласкает, меня услаждает, другого утешает. А если мы заняты, то как Богу к нам подойти? Даже если мы Его случайно заметим, то скажем: «Минуточку, я закончу свою работу».

Поэтому, насколько сможем, давайте припадем к стопам Бога нашего. Я умоляю вас, дети мои, полюбим свои кельи! Все святые делали столько поклонов, что в полу их келий образовывались углубления. У некоторых в кельях сгнивали доски пола от обилия слез, которые они проливали пред невидимым Богом. Станем ли мы подобны этим людям? Если уподобимся не им, то кому мы станем подобны? Если мы не полюбим их, то кого тогда мы полюбим? Если они не родные нам люди, вместе с которыми мы вышли в пустыню, то с кем мы будем шествовать? Как мы сможем почувствовать, что мы причастны святым — сограждане святым (Еф. 2, 19)? Будем жить так в своих кельях! [1, 517–518].

☾

Мое бдение — это пребывание перед Богом. Для всех подвижников молитвенное бдение было настоящим подвигом, они понуждали себя стоять и не садиться, вели непрестанную борьбу. Некоторые аскеты ради утруждения плоти стояли на одном месте не двигаясь. Будем и мы брать с них пример, терпеливо предстоя пред Богом на молитве. И чем более далеким и невидимым представляется нам Бог, тем большее значение имеет подвиг.

Для чего, например, я пощусь? Пост — это доказательство того, что я стою перед Богом и жду Его, но жду просто, без всяких притязаний на то, что Он придет ко мне и постучится в мою дверь. Если я буду ожидать богоявления, то впаду в прелесть. Голод, который я испытываю, чувство пустоты в желудке, постнические труды — это и есть мое чаяние Бога, встреча с Ним.

А какое значение для меня имеет чтение? Такое, что я, не видя Бога телесными очами, вижу Его в книге, в своем чтении. Читая о Боге и божественных предметах, я восполняю свое невидение Бога.

Для чего нужна умная молитва? В молитве я умом обращаюсь к Богу и как бы поставляю Его перед собой, поэтому и молитва — это тоже чаяние Бога, аскетический подвиг.

Любой подвиг православного христианина (а подвизаться должен всякий христианин) — это его предстояние перед Богом. Видите, как важно иметь знание истины? Понимаете, как легко ошибиться, если не знаешь, в чем смысл подвига? Ты будешь или напрасно ждать Бога, или втуне подвизаться, не чувствуя Бога пред собой, и тогда подвиг будет только насилием над своей природой, блужданием вдали от Бога и отдалением от Него. Сколько раз такое случалось с подвижниками: вместо того, чтобы обрести Бога, они Его теряли [3, 119–120].

Если будешь трудиться, к чему призывает нас Псалтирь (см., напр., Пс. 6, 7; 68, 4 в славянском переводе) и чему учат святые отцы, то скоро стяжешь Святого Духа, почувствуешь отраду от молитвенного бдения и внутреннего мира, насладишься безмолвием. «Будь уверен, — говорит Бог, — что, как только твоя душа будет готова, Я дарую тебе покой, но, поскольку ты еще не готов, Я не даю тебе его. Если Я дам тебе покой, то он будет тебе на погибель. Подвизайся, потому что сейчас твое предстояние предо Мною заключается в непрестанных трудах. Это твое мученичество, твой путь. Ты должен возлюбить страдания, труды, чтобы доказать, что любишь Меня».

Труд и вера в то, что мы стоим пред видящим нас и милующим Богом, доставляют нам отдохновение, свободу, надежду, потому что мы знаем: все зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего (Рим. 9, 16). Какое было бы несчастье, если бы стяжание покоя и мира зависело от нас! Но слава Богу, в утешение нам Господь говорит: «Это не твое дело, но Мое. Ужели Я сильно желаю смерти грешника… а не того, чтобы он обратился с дурного пути и был жив? (Иез. 18, 23 (в переводе П. Юнгерова))».

Всеблагой Бог желает только одного: доставить нам покой. А иначе Он не привел бы нас в бытие. Но раз Он сотворил нас, значит, Он желает только этого. Какую надежду и мир вселяет в нас Бог! Если бы наш ум и сердце хоть немного очистились, то мы бы воскликнули: «Ах, как же я до сих пор не понимал, какой у нас Бог! Он печется о мне (см. 1 Пет. 5, 7)». Как Бог решил и пообещал, так и поступит с нами. И что же мне остается? Я страдаю, борюсь, стенаю, мучаюсь, но осознаю́, что страдание — это Божественный путь. Сам Бог, милующий Бог, пребывает со мною, и невозможно, чтобы Он меня не спас [2, 176–177].

☾

Мы должны непрестанно молиться и, кроме того, благодарить Бога за все, что с нами случается. Мы благодарим Бога за все отрадное, но гораздо важнее благодарить за другое: в нашей жизни обстоятельства часто складываются не так, как хотим мы. Например, мы молимся, и нам кажется, что Бог нас не слышит. Просим выздоровления, а болезнь усиливается. Просим у Бога каких-то даров, а Бог не дает нам. Все происходит вопреки нашей воле. Человек, не научившийся благодарить Бога за все, особенно за превратности, не изменится ни на волос, останется таким, каким он родился. У него не будет никакого преуспеяния. Более того, когда его родила мать, он был невинным младенцем с естественной ему святостью, а взрослому косному человеку, обладающему знанием, нет оправдания.

Мы должны научиться благодарить Бога. Например, когда нас одолевают дурные помыслы, когда брат сказал нам что-то и мы почувствовали неприязнь к нему, тотчас мы должны возблагодарить Бога и улыбнуться брату. Если мы не будем так поступать, то не сможем достичь ни малейшего преуспеяния, потому что все будет не по нам. Люди и обстоятельства всегда будут для нас источником затруднений, помыслов, искушений и страстей.

Непрестанная молитва и благодарение Бога за все случающееся позволяют нам жить как подобает. Если человек не благодарит Бога за все, то он не может ни молиться, ни вести монашескую жизнь. Монах должен быть доволен всем, что бы ни случилось с ним в монастыре и откуда бы ни пришли к нему искушения: или из его внутреннего мира, или от братьев, или от врагов, или от демонов. Скажем, какого-то монаха мучают помыслы. Он не должен огорчаться, но должен радоваться и благодарить Бога. Должен сказать демону: Отойди от меня, сатана (Мф. 4, 10; Лк. 4, 8), и прогнать его. Если же демон не удалится, нужно отнестись к нему с полным презрением, и он исчезнет с быстротой молнии.

Непрестанная молитва и благодарение за все непосредственно влияют на наше келейное правило. То есть монах может исполнять правило лишь в том случае, если он привык молиться непрестанно. И наоборот, непрестанную молитву может иметь лишь тот, кто исполняет свое правило. Если монах отдаст предпочтение непрестанной молитве и не станет исполнять правило, пропадет и то и другое. Это очень важно, мы должны об этом помнить. Попробуй не исполнять правило в течение двух дней — и ты увидишь, что в эти дни тебе ни разу не придет в голову сказать: «Слава Тебе, Боже». Это закон [2, 23–25].

☾

Во время правила, если мы по человеческой немощи не можем долго молиться, мы читаем Ветхий и Новый Завет, книги святых отцов или Псалтирь. Однако в действительности эти часы предназначены для молитвы. В любом случае мы читаем не просто какие угодно книги — но такие, которые возделывают почву нашего сердца, ума, умиряют душу, делают нашу молитву живоносной. Ведь дело не просто в том, чтобы молиться, но чтобы молитва была богоносным, велегласным воззванием, которое достигнет неба и покачнет его. Следовательно, мы соединяем молитву с чтением потому, что оно подготавливает нас к молитве. Впрочем, чем больше душа преуспевает, тем больше сокращается чтение и увеличивается продолжительность молитвы [2, 62–63].

☾

Почему молитву, произносимую своими словами, некоторые осуждали, ссылаясь на то, что так молятся протестанты?

Кроме немногих невежественных людей, никто не осуждал саму молитву, произносимую своими словами, но все осуждали неразумное увлечение ею в ущерб богослужению или Иисусовой молитве. Молитва «Отче наш» — это молитва Христа, которую Он произнес Своими словами. Все наши богослужебные тексты наполнены такими молитвами. Святой Никодим Святогорец, святой Симеон Новый Богослов, святой Исаак Сирин, блаженный Августин и все святые отцы в своих произведениях и даже проповедях оставили нам молитвы, сочиненные ими самими. Особенно поражает священный Златоуст: в его писаниях таким молитвам нет числа.

Кроме того, и анафора Божественной литургии сначала носила произвольный характер. Существовал определенный чин, заимствованный из богослужения синагоги, и он развился благодаря тому, что епископ или священники добавляли к нему свои собственные молитвы. Каждый добавлял что-то соответственно своей образованности, духовности, душевному складу. Апостол Павел, когда созвал в Милите ефесских пресвитеров, чтобы попрощаться с ними, велел им преклонить колена, а сам молился (см. Деян. 20, 17–37). Он молился своими словами. Каждый человек может молиться от сердца, своими словами.

Когда у отца Ефрема Катунакского[18] спрашивали, как творить молитву Иисусову, он отвечал, что сначала нужно помолиться своей молитвой от сердца, открыть свое сердце, со всей нежностью обратиться ко Христу, к Богородице, нашей «Мамочке», как он Ее называл, а потом уже начинать молитву Иисусову. Все время от времени обращаются ко Христу своими словами, каждый согласно своему душевному и сердечному устроению, — невозможно лишить людей такой молитвы. Но нельзя такую молитву абсолютизировать, потому что собрание верующих молится словами, которые воссылаются «единеми усты и единем сердцем», то есть словами одинаковыми. Раз Церковь дала нам верные богословские тексты как духовные воспитательные средства для восхождения на небо, то есть ввела единообразную молитву, мы не можем не отдавать ей предпочтения. Кроме того, Бог прежде всего внимает собранию верующих, а не каждому из нас в отдельности.

Выше всего стоит богослужение, затем личная литургия — молитва Иисусова, и наконец, молитва своими словами, от сердца. И несомненно, Бог слышит такую молитву.

Осуждали же молящихся своими словами в том случае, когда видели, что они уклоняются от богослужения и не молятся Иисусовой молитвой. Конечно, надо признаться, что в молитве своими словами мы обыкновенно высказываем свои чувства, нужды, трудности, радости и печали. Конечно, Бог принимает все это, даже крохи [2, 159–161].

☾

Что касается молитвы, то ее мы должны совершать со смиренномудрием и осознанием своей греховности, а не напоказ, чтобы нас видели другие. Если человек на молитве плачет, его не должно быть слышно в соседней келье. В противном случае станет ясно, что в душе человека что-то не в порядке [2, 116].

☾

Главным чтением в древности были псалмы. Хорошо, когда человек с детства читает и толкования на псалмы, потому что Псалтирь понимается не по букве, а по духу и в той мере, в какой мы позволяем войти в нас Святому Духу. Одновременно и сами псалмы сообщают нам Святого Духа.

Как-то меня поразил один мальчик. Он с самого раннего детства читал Псалтирь и сейчас продолжает читать. Что можно в детстве понимать? И однако же, сердце человека впитывает в себя мысли Псалтири. Сверх того нам нужно прочитать все толкования на псалмы. Если мы не напитаемся духом Псалтири, то не сможем преуспеть ни в молитве, ни в посте, ни в бдении. Псалтирь — это откровение Божества, посвящение в таинства догматов, введение в нравственную и духовную жизнь, приобщение Святой Троице. А если человек образован, но не читает Псалтирь, не услаждается ею, — то как он может ожидать хоть капли радости от Бога? [2, 157–158].

Когда ты не можешь ни молиться, ни совершать ночное правило, по крайней мере заставь себя читать псалмы. Псалмы выражают моление, покаяние, славословие, благодарение, содержат чувства и переживания, которые могут оживить и самого немощного человека. Когда человек теряет сознание, ему дают немного ра́кии[19] и он приходит в себя, точно так же приходит в себя человек и при чтении псалмов. Поэтому почитай псалмы и увидишь, что и ты придешь в себя [1, 338].

Псалтирь — полнота молитвы, полнота богословия, полнота духовных переживаний. Вся церковная жизнь, все Предание, вся история человечества, от первозданного Адама и до последних дней мира, все новое и старое (Мф. 13, 52), заключено в Псалтири. Все выраженные в ней мысли входят в ум и сердце человека, читающего ее, становятся его личным опытом, благодаря чему человек обретает единство со всеми людьми и вступает в общение с ангелами [3, 135].

В псалмах — все богословие, все аскетическое учение. Чтение Псалтири — исконное монашеское делание, поэтому святые отцы очень ее любили. И нам нужно много читать Псалтирь. Ты не читаешь Псалтирь? Тогда и преуспевать не будешь. В древности для желающего стать монахом или епископом ставили условием хорошее знание Псалтири [3, 186].

☾

Ожидание благодатных переживаний и даров от Бога приводит нас к тому, что мы теряем дары и настоящие и будущие. Тогда Бог нас совершенно отвергает, потому что Он не может говорить с нашим духом. Эти переживания становятся самоцелью для нас, и нашим богом оказывается то, чего мы добиваемся, а не Сам Бог, Который нам это дает. Так что молчание — вот пространство, в котором мы должны жить, а мерило нашей жизни — это ближний и, в особенности, старец [1, 84].

Как правило, мы становимся пред Богом и просим Его даров с мыслью, что мы их достойны, что Он должен нам их дать. Мы говорим: «Разве не сказал, Господи, Твой апостол: Ревнуйте о дарах бóльших (1 Кор. 12, 31)? Так дай же мне сейчас то, что я прошу, в этом нуждается Твоя Церковь». Но Церковь ни в чем не нуждается. Это твоя гордость в этом нуждается. Так чувствуешь ты сам.

Может случиться, например, что я, погрязший в грехе человек, принимаю решение оставить этот грех, но не оставляю его, однако же прошу Бога, чтобы Он дал мне дары, которые принадлежат лишь людям очищенным. И сколько раз падаю, столько раз решаю избавиться от греха, и чем дольше не исправляюсь, тем больше повышаю свои требования к Богу.

Какая-нибудь девушка, желающая выйти замуж, решает построить двухэтажный дом, чтобы кто-нибудь взял ее в жены. Проходят годы, и она говорит, что нужно построить четырехэтажный дом, но не работает, не ищет денег на постройку дома. Потом она говорит, что нужно построить шестиэтажный дом, пока, наконец, не состарится и не умрет в том же сарае, в котором и родилась. Так и мы. Чем дольше остаемся в своем падении, тем больше повышаем свои требования к Богу.

Например, я не могу справиться со своим помыслом, а это показывает, в каком расстройстве находится мой рассудок. Не могу отсечь гнев, раздражительность, привычку противоречить. Только скажут мне какое-то слово, тут же что-то выскакивает из меня. Молния не вылетает из облаков с такой стремительностью, с какой с моего языка срывается слово осуждения, суда о ближнем. А если осуждение у меня на языке, то тем более оно живет в моих помыслах! И однако же я хочу, чтобы Бог делал то, что я Ему скажу. Скажу Ему: «Открой мне это!» — и Он должен мне это открыть.

Остановись. В тебе столько страстей, а ты хочешь, чтобы Бог сподобил тебя дарований? Ты хочешь уйти и безмолвствовать, так чтобы не слышать шум морского прибоя, потому что он мешает тебе молиться? Ты не будешь слышать прибоя, зато услышишь гул всех своих страстей. Прежде покажи Богу свое смирение и предоставь Ему даровать тебе то, что хочет Он. Притом дарования будут соответствовать твоей силе и помыслу [1, 196–197].

Пройдут годы, а у тебя будет ощущение, что ты все еще неверный, грешный, беззаконный, каким был пять, пятнадцать или пятьдесят пять лет тому назад. Но если ты будешь помнить о Царстве Небесном, оно мало-помалу привлечет твое сердце, лишь бы ты не стремился к чему-то показному, к впечатляющим деяниям, например к тому, чтобы вмиг быть восхищенным на облаках до третьего неба, как апостол Павел.

Как правило, чем дольше человек пребывает в своем грехе, чем более коснеет в своей нечистоте, чем более предается мечтам, то есть живет какой-то нереальной жизнью в своих лживых мечтаниях, чем меньше подвизается, чем меньше стремится к Богу — тем более фантастические решения он принимает и тем скорее желает немедленно достигнуть неба.

Наше желание одним прыжком, стремительно достигнуть Бога, совершенства, святости показывает нашу душевную неуравновешенность. Позволь Богу привлекать тебя мало-помалу. Ты этого не осознаёшь, а в действительности Бог входит в твое сердце. Вмещающий в Себя все может вместиться и вмещается и в твоем сердце [1, 383].

Мы, люди, как правило, хотим сразу же взойти на высоту добродетелей, мгновенно достигнуть духовной зрелости. Мы думаем, что нам не нужно бороться столько же, сколько боролись другие святые, имевшие ту или иную страсть. Мы полагаем, что достойны понести крест Христов и сразу достигнуть величайших степеней совершенства, что мы способны даже на мученичество, можем ничего не есть сорок дней, жить в дупле какого-нибудь дерева, отдавать распоряжения Богу, а Он будет нас слушаться. Мы думаем, что можем не есть то, что едят остальные, что можем поститься каждый день, спать не три часа, как другие, а только один или два. Мы хотим подвизаться так, как подвизались великие святые нашей Церкви. Читаем о святом Пахомии — и хотим делать то, что делал святой Пахомий. Читаем о святом Арсении — и хотим поступать так, как поступал святой Арсений. Нам хочется в кратчайший срок приобрести высочайшие добродетели и совершить подвиги высокой подвижнической жизни. Мы не хотим подниматься постепенно, ступенька за ступенькой, а хотим перескочить их все разом.

Остановись. Твои чувства освободились от болезни? Иначе говоря, есть у тебя совершенный мир чувств? Есть у тебя совершенная радость? Есть у тебя совершенная связь с Богом? Если ты смущаешься, огорчаешься, задыхаешься, обижаешься, если у тебя есть помыслы, мечтания и в тебе действуют страсти, то не стремись взойти на крест. Напротив, пусть у тебя будет чувство, что ты ни на что не годен.

Вы мне скажете: «Достигну ли я всех этих благ?» Это не наши достижения, их дает нам Бог, как только мы Его об этом попросим. И если у нас этого нет, то это потому, что мы не просим Господа Бога. Ищите, и найдете, — говорит Господь (Мф. 7, 7; Лк. 11, 9). Он это обещает и исполняет. Когда? Когда мы трудимся не тщеславно, но смиренно, только ради Бога. Тогда Он врачует наши чувства и дает нам добродетели.

Если у нас есть совершенная радость и невозмутимость, если мы независимы от людей и от того, что происходит внутри нас, если мы всё принимаем с благодарением Богу, если наши чувства безпристрастны, не вводят нас в искушение (потому что если человек соблазняется, то это показывает его сильнейшую внутреннюю немощь), — тогда мы можем взойти на крест.

Но если я соблазняюсь из-за того, что ты спишь в церкви, если соблазняюсь, видя, как ты ругаешься, если соблазняюсь, потому что ты причастился, хотя не соблюдал пост, хотя вчера меня осуждал, то как в таком случае я хочу взойти на крест? Когда я соблазняю ближнего, то совершаю грех. А когда я сам чем-то соблазняюсь, то обнаруживаю свою страстность. Человек Божий не соблазняется.

Когда прекращается болезнь наших чувств и наступает мир в нашем уме и сердце, когда мы больше не переменчивы, как погода: то жара, то холод, — когда мы не похожи на столбик ртути в термометре, то ползущий вниз, то поднимающийся вверх, когда мы приобретаем постоянство и ум наш, прежде всего ум, пребывает в равновесии, спокоен и направлен к Богу, — тогда мы можем искать высокого. Но если ум пожелает взойти на крест, то есть если человек намеревается достигнуть великого сам по себе, либо как подвижник, либо как созерцатель Бога, и духовно наслаждаться, если он не вверяет себя Богу и не преклоняет пред Ним колени, то вместо того, чтобы обрести Бога, он обретает Его гнев и негодование [1, 473–475].

Бог ждет тебя на перепутье: вдруг, пусть и после долгих лет скитаний, ты вернешься. Такой у нас Отец! И при этом ты не отступаешь от своих мечтаний, намерений, мнений, заключений, притязаний, занятий?! Так бездумно ты встречаешь благого Бога? Невероятная глупость!

Когда человек не верит, что Бог сразу примет его, но думает, что Он взвалит на него тяжкое бремя, то его охватывает уныние, нерадение, тоска и он продолжает свою греховную жизнь. Не бойся, и ты непременно получишь то, что хочешь! Бог услышит тебя, если ты не упадешь духом. Но смотри, не жди плодов сразу. По твоему сердцу, по твоему покаянию, твоей чистоте будет и воздаяние от Бога. Не говори: «Где Ты, Господи? Я служу Тебе уже десять лет, а Ты мне ничего не дал!» «Ну и что, что ты Мне служишь, — отвечает Бог, — Я не просил тебя Мне служить. Я просил тебя только быть непорочным, сосредоточенным, быть умом, зрящим Господа».

И не протестуй: «Где Ты, Господи? Я молюсь, а Ты еще ни разу не открыл мне Себя, ни разу не дал мне радости, не исполнил ни одной моей мечты. Я прошу у Тебя здоровья — Ты даешь мне болезнь. Я прошу помощи — Ты даешь смерть. Я прошу добродетели — Ты даешь боль. Что Ты за Бог?»

Нет! Никогда так не думай. Бог знает, когда твое сердце сможет что-то вместить. Если ты пока еще чего-то не получил, то это означает, что твое сердце того не вмещает. Твое сердце забито так плотно, словно это ящик, в который ты сложил стопкой вещи и давишь на них, чтобы между ними не осталось воздуха. В твоем сердце нет места даже для воздуха, а ты хочешь, чтобы оно вместило Бога, Которого не вмещают целые небеса?

«Дитя Мое, как только Я увижу, что настал нужный момент, будь уверен, Я не замедлю ни на секунду и исполню все твои желания, стремления, Божественные мечты. Я тут же их исполню».

Зубной врач делает тебе укол и ждет, пока нерв потеряет чувствительность, чтобы начать лечение. Если он примется за дело сразу, то ты подпрыгнешь от боли, и врач может повредить тебе зуб. Так и Бог ждет подходящего момента, чтобы прийти и просветить твой разум, подарить тебе весь рай. То, о чем ты тосковал год, два, три, пять, двадцать, пятьдесят лет, ты получишь в один миг. Покаяние никогда не пропадает даром, и ты ничего не теряешь, когда подвизаешься в покаянии [1, 533–534].

Что такое ожидание Бога? В каком случае оно истинно и богоугодно и когда ложно и неправильно?

Во-первых, ожидание Бога может быть просто душевным переживанием, происходящим от естественной потребности души. Ведь всякий человек нуждается в общении, и потому, находясь в одиночестве, желает с кем-то пообщаться — так и я в своем уединении жду общения со Христом. Во-вторых, ожидание Бога может быть даже самообманом и прелестью. Если человек считает, что может стать на колени, возвести очи к небу и тут же увидеть Христа, то состояние его крайне опасно. И неважно, хочет ли такой подвижник увидеть Бога телесными очами или очами души. Если он затворяется в келье в твердой надежде на то, что Божественный свет просветит его сердце или осветит всю его келью, то он уклонился с прямого пути, его ожидание Бога неправильно.

Желание познать Бога чувственно, насладиться Им через осязание или зрение скрывает за собой духовное сладострастие, эгоизм, несвоевременное стремление к высоким духовным состояниям. Это показывает, что я пытаюсь заключить Бога в узкие рамки человеческого восприятия, из-за чего моя жизнь превращается в безпокойное и безрадостное существование; ее наполняет не Бог, а разочарование и чувство неудовлетворенности. Мое сердце, замкнутое на себе, остается безплодным, в нем не обитает Господь. Неправильное понимание подвига неизбежно приводит к неправильным результатам.

Так неужели моя цель в том, чтобы ждать, когда же я увижу Бога, когда же получу откровения от Того, о Ком тоскует мое сердце? Конечно, нет! Напротив, такое состояние крайне опасно. Тогда весь мой подвиг и искание Бога могут оказаться ложью: подобно тому, как все смертные стремятся к земным благам и наслаждениям, так и я желаю угождать себе, своим чувствам, а не подлинно служить Богу.

Как заблуждается тот, кто совсем не ищет Господа и живет без Него, точно так же обольщается и тот, кто желает чувственно ощутить присутствие Божие. Бог совершенно свободен и дышит, где хочет (Ин. 3, 8). Захотел — пришел ко мне, захотел — оставил меня. Ни настоящее, ни будущее для Него не преграда, не удержит Его и желание моего сердца. Бог не может быть ограничен чем бы то ни было. И если я сделаю хотя бы малейшую попытку поставить Его в определенные границы, меня постигнет заслуженная кара, а Бог все равно останется для меня недосягаемым [3, 112–113].

Если ты предстоишь пред Богом и просишь или стучишь, то стучи с терпением, не спеши. Тот, кто спешит, не любит Бога. Он просто стремится удовлетворить свое любопытство, свою самовлюбленность, свое самодовольство, свое стремление быть счастливым. Он хочет искушать Господа. Положим, я не знаю, что делать, и жду, что Бог даст мне ответ каким-то знамением. Если Он мне его не дает, то я сам придумываю себе знамение. Вижу пролетающую птичку и считаю, что ее послал мне Бог. Тут же я принимаю это за ответ от Бога. Вот такие мы, люди! На самом деле мы желаем угодить только самим себе.

Нет, не спеши, но осознавай, чего ты просишь. Проси Святого Духа. Проси спокойствия духа, чистоты сердца, нерассеянности взора. И тогда Христос сожмет тебя в Своих объятиях, как Он обнял блудного сына. Не говори мне, что ты не замечаешь, когда тебя кто-то крепко обнимает. И Христос обнимет тебя, если ты действительно Его просишь. Чадо мое, говорит нам Бог, если Я тебя еще не обнял, то это потому, что ты сам этого не хочешь [1, 535].

Когда иудеи требовали показать им знамение с неба, Господь не дал им его, но сказал в ответ: Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его (Ин. 2, 19), подразумевая храм Своего тела. Позднее, когда они вновь попросили знамения, Господь заметил: «Не дастся знамение роду сему, кроме знамения Ионы пророка, — Моего тридневного погребения и воскресения. Хотите верьте в то, что Я — Живущий во веки, хотите не верьте. Но никакого знамения вам дано не будет» (см. Мф. 12, 38–40). Богач в евангельской притче ради своих братьев тоже просил Авраама явить чудо и послать к ним Лазаря, чтобы открыть им истину. Что же отвечает праведный Авраам? «У них есть Моисей и пророки (Лк. 16, 29). Чуда, о котором ты просишь, им не будет дано».

Сам Христос не совершал чудес, если люди ждали их как некоего доказательства, знамения с неба. А вот там, где была боль, голод, страдание, убожество, безсилие, Он чудотворил, потому что видел смирение, падение, душевную муку и ужас отчаяния.

Если человек, поступая в монастырь, хочет увидеть Бога или как можно скорее стать святым, он находится в плену своих ожиданий и ищет не Бога, а знамений. И здесь стоит задуматься, потому что мы сами часто говорим, что пришли в монастырь ради Бога, тогда как на самом деле мы ищем своего. За нашими духовными стремлениями скрывается некий эвдемонизм[20], эгоизм, обращенность на самих себя, а не на Бога. Ведь мы хотим получить благодатное утешение, ощутить на себе Божие снисхождение, почувствовать радость, узреть Бога и Его славу.

Что же, нельзя искать Бога? Конечно, можно, если я не требую при этом никаких знамений; если я погружен в смирение и держусь той мысли, что я, никуда не годный, убогий, неверный, не готов к встрече с Богом; если я признаю себя первым среди грешников (см. 1 Тим. 1, 15) и последним среди верных (см. Еф. 3, 8), недостойным и ремень обуви Его развязать (см. Мк. 1, 7), и подножию ног Его поклониться. Когда я отрекусь от себя и с полным осознанием скажу: «Господи, я не более чем слепец», — тогда Бог может посетить меня [3, 36–37].

☾

Когда нам трудно молиться, не будем осыпать себя упреками, потому что это нездоровая реакция, она указывает на ущемленное самолюбие, а не на сознание своей греховности. Брать на себя ответственность вполне естественно. Однако обычно мы осыпаем себя упреками в том случае, когда не хотим менять свое поведение. Хочу я, например, завтра причаститься, но вижу, что я опять не в порядке, что опять был невнимателен. Тогда я начинаю говорить, что сам во всем виноват. Это означает, что и завтра я буду таким же, и послезавтра. Конечно, не кто-то другой, а мы сами во всем виноваты, но обрушиваться на себя с упреками — это не решение проблемы [2, 85].

Всякий современный человек, чье внимание устремлено на внешнее, привык проводить жизнь в активной деятельности, всем интересоваться. Личность человека настолько разделена, что он одно говорит, другое слышит, а третье у него на сердце: смотришь на него и не знаешь, о чем он думает. Но мы напряжем свое внимание, так чтобы произносимое устами входило в сердце, наполняя его умилением. Поем мы, например: «Господи, воззвах к Тебе…» — пусть же и сердце взывает: «Слава Тебе, Боже!» — прославляя Господа. Все зависит от воли человека, его устремления. Проверьте себя, когда пойдете в церковь. В вашем сердце должно быть то, что произносят уста или слышит ухо. Часто ли вы об этом вспоминаете? Нечасто. Посмотрите на животных: они понимают, что значит для них пастбище. А мы, когда идем в церковь, думаем ли о том, что должны быть непосредственными участниками богослужения? [2, 275–276].

О молитве судят не только по ее качеству, слезам, чувствам, которые она в нас вызывает, то есть умиляемся мы или нет, устаем или нет, но и по ее количеству и непрерывности. Мы иногда говорим: «Лучше я помолюсь один час с молитвенным чувством, чем двадцать часов без чувства». Этими словами мы пытаемся прикрыть свое беззаконие. Правильно — это молиться как можно больше и вместе с тем основание полагать в том, чтобы молиться как можно лучше, действеннее и терпеливее. Когда человек молится постоянно, пусть даже он испытывает трудности, огорчения, внутренние недоумения из-за своей несовершенной молитвы, — он идет к свободе.

Но если под предлогом того, что моя молитва слаба, или мой ум несобран, или под другими предлогами я начинаю пренебрегать молитвой, прекращаю молиться непрестанно и усердно, тогда я окончательно забываю о том, что надо молиться. Может пройти целый день, и только когда я пойду в свою келью, я вспомню, что сегодня не молился. Я решаюсь молиться, но вновь в моем сердце и уме возникает вереница занимающих меня мыслей и меня затягивает [1, 408–409].

В сто третьем псалме Бог говорит, что человек днем идет на свою работу, а ночью уходит домой на отдых. Видите, так устроил Бог: день для работы, ночь для отдыха. Покой человеку дает Сам Бог — успокаивает его нервы, тело и душу. Лесные звери днем спят в чаще, а ночью выходят на охоту. Своим рыком они призывают Бога, просят своего насущного хлеба, прославляют Бога, общаются с Ним (см. Пс. 103, 20–23). И мы обращаемся к Богу в молитве ночью. Если мы не будем так кричать, если не будем плакать и томиться, то что мы сможем сделать?

Нужно сказать, что когда человек решается вести такую жизнь, то вначале он сталкивается с каким-то разочарованием, безнадежностью, потому что сердце его закрыто, оно, так сказать, набито доверху. Если набить себе рот пищей, то покажется, что сейчас задохнешься, — то же самое испытывают и наши души. Они нисколько не дают в себе места Богу. Наши сердца для Бога закрыты, потому что отданы другим предметам. Закрытость нашего сердца — это некое отторжение, холодность. Наше сердце разделено, расчленено, раздроблено на тысячи нужд, тысячи проблем, тысячи запросов, тысячи интересов, оно разорвано на кусочки, и когда ты пытаешься эти кусочки собрать, ничего не выходит. Так можно пытаться собрать осколки вдребезги разлетевшейся ледышки: невозможно придать ей прежнюю форму. Наше сердце холодно по отношению к Богу. Однако когда человек полагает начало и не оправдывается, но проявляет настойчивость, то, несмотря на все свое оледенение и раздробленность, его сердце открывается и обретает Бога.

Большинство из вас, видя, насколько холодно и раздроблено их сердце, приходят и говорят: «Что мне делать, отче? Мое сердце никак не откликается, я ничего не чувствую!» И я им отвечаю: «Если твое сердце ничего не чувствует, это не повод останавливаться. Напротив, это повод проявить настойчивость, ускорить биение своего сердца и увеличить число коленопреклонений и слез». Если ты так сделаешь, то почувствуешь, что мало-помалу твое сердце начнет открываться. Когда на иссохшую почву начинает капать дождь, тогда открываются поры и земля впитывает влагу, так и благодать Божия, подобно дождю, нисходит с небес в сердце и открывает его поры [1, 541–542].

☾

Праведность состоит в том, что человек, вступая в борьбу с Богом[21], получает от Него оправдание. Значит, под словом «праведность» имеется в виду личный опыт соприкосновения с Божественной энергией, который мы приобрели, когда Бог от чего-то избавил нас, помог нам, поддержал нас, — иными словами, это то, чему Он нас научил и что открыл нам лично. Итак, поучение Божие — это присутствие Бога в истории, в Писании и в нашей личной жизни, благодаря которому Он нас оправдывал, очищал, избавлял от страстей и грехов, являл нам чудеса или откровения.

Нет человека, у которого не было бы такого личного опыта. Тот, кто считает, что у него нет никакого опыта богообщения, что он никогда и нигде не видел и не осязал Бога, просто добровольный слепец. Если он будет внимательным, то непременно откроет для себя, что много раз имел такой опыт. Сам факт, что он в этот час живет и думает, говоря при этом, будто не имеет никакого ощущения присутствия Божия, — знак праведности Божией. И даже то, что он может упоминать имя Божие, есть знак действия Святого Духа, Божественной благодати.

Он не смог бы произнести имя Господне и сказать, что он верит или не верит в Господа, если бы в это время Сам Дух Святой не направлял его мысль, не побуждал его и не напоминал, что Бог поистине существует и что Он существует и в его жизни. Даже самый бедный, самый нищий, самый низкий и самый грешный человек непрестанно испытывает на себе Божию праведность [1, 373–374].

Бог все творит, лишь бы я сам был настойчив в своем труде, плаче, искании Бога. И как в недрах увлажненной дождем земли прорастают семена, а затем из нее появляются всходы, так происходит и с нами. После дождя Божественной благодати в нашей душе прорастают семена, посеянные в нас матерью, отцом, детством, нашим родным селением, нашими мечтами, увлечениями, нашим старцем. Семена прорастают, растения цветут и плодоносят.

Если ты не затворишься в своей келье, для того чтобы открылось твое сердце, пусть даже оно откроется спустя годы (но этот час непременно наступит), то ты не почувствуешь ни в старце своего старца, ни в отце своего отца, ни в Боге своего Бога. Бог будет Богом Авраама, Исаака и Иакова, Он будет истинным Богом, Богом Церкви, Женихом невесты, но никогда не станет твоим собственным Женихом.

Отдай же, наконец, свое сердце Богу, чтобы Он открыл его. И Он открывает его в том человеке, который ждет, борется, не отступает, не ропщет, не противится, не проявляет нетерпения, но слушается, терпеливо ждет и говорит: «Придет время». И поистине, это время придет! Невозможно ему не прийти. А иначе Бога нет. Если же Он существует, то существует именно для этого момента. В этот момент Бог становится моим Богом.

Разве ты можешь отвергать существование Бога и Его энергии из-за того, что сомневаешься в Его пришествии? Ты просто-напросто маловерен и нерадив, не хочешь потерпеть томления, затвориться в келье, ты любишь сидеть сложа руки, опьяняться ложной жизнью, тебе не по душе труд, который дарует тебе Бога.

Если ты будешь ждать того момента, когда Бог придет, то увидишь, что хотя небеса еще действительно не открылись, чтобы ты увидел Бога, но дождь начал накрапывать. Ты уже видишь тучи, видишь, как потемнело небо. И эта мгла несет тебе дождь. Ты еще не видишь Бога, ты видишь бурю своих страстей, невозможность узреть Его, видишь тысячи несбывшихся чаяний. Но в действительности твое сердце приоткрывается, и ты начинаешь впитывать влагу. И это, можно сказать, обручальный перстень, который служит для твоей души залогом того, что небо отворится и Жених облобызает тебя. Откроются небеса, и низойдет на тебя Святая Троица [1, 542–544].

Как будто кто-то идет. Чудится? Или правда? Ты еще не знаешь. Тебе кажется, будто пролетела какая-то птичка, будто что-то блеснуло. Тебе хочется пойти отдернуть занавеску и посмотреть, правда ли это? Не делай этого — еще не время. Тебе нужно еще много пострадать, много поплакать, почувствовать отсутствие Христа, чтобы возлюбить и принять Его. Тебе нужно еще побыть круглым сиротой, чтобы понять, что́ значит отец. Тебе нужно еще побыть нагим, чтобы понять, что́ значит жара и что́ — зимняя стужа, понять, что ты нуждаешься в одежде для защиты. Тебе нужно еще побыть безобразным — в презрении у ангелов, демонов и людей, чтобы понять значение красоты и возжелать благолепия непорочности, красоты Божией Матери, Церкви и чтобы красота стала твоим собственным украшением.

Чадо, тебе еще нужно оставаться во тьме. И в тот час, когда начнет восходить утренняя звезда, денница, ты от усталости будешь спать и не порадуешься ее восходу, но это заставит тебя еще более желать красоты восхода. И когда-нибудь, как я сказал, это время придет.

Будем оставаться во тьме своей жизни. Будем оставаться в своей боли, терзании, болезни, томлении, желании. Будем оставаться со своей пока несбывшейся мечтой, для того чтобы продолжить путь и впоследствии достигнуть ее исполнения.

Один человек, отправляясь в путь, позвал своих работников, поручил им свое имение для того, чтобы они о нем заботились, и сказал, что, когда вернется, потребует у них отчета. До сих пор он был с ними, смотрел за ними, подбадривал их, помогал им приносить доходы, чтобы они заработали мину — Царство Небесное (см. Лк. 19, 11–27).

Позвольте мне сказать, братья, что так поступает Бог и с нами. Притчи — это не притчи, это таинства Царствия, у которых есть и видимые знаки. Господь помогает нам и в монастыре приносить Ему должное через наше богослужение, чтение, старца.

Когда я нахожусь с вами, я занимаюсь лишь тем, что день и ночь смотрю на то, что вы делаете: как вы взвешиваете, как приумножаете или закапываете в землю свой талант. И уверяю вас: насколько вы подвизаетесь в бдении и устаете, настолько и я обретаю вас в своем сердце. Но когда вы этого не делаете, когда не занимаетесь миной, талантом Господа (см. Мф. 25, 14–30), то я не могу с вами встретиться. Как бы я этого ни хотел, как бы вас ни любил, но если нет этого труда и плача пред Богом, то любви и истинного общения чада с отцом быть не может.

Наша жизнь на земле подобна ночи. Но даже эта ночь, даже это наше неведение Бога называется днем: доколе есть день; приходит ночь, когда никто не может делать (Ин. 9, 4), то есть придет ночь, когда уже никто не сможет работать и преуспевать. Эта наша ночь, нынешнее время, нынешний период, нынешняя наша жизнь, которую мы проводим в духовной нищете, непонимании, помрачении, грехе, — это день, который Бог дарит нам, чтобы мы стяжали Его своими трудами и восхождением к Нему. А иначе не наступит для нас та ночь, которая будет вечным днем, восьмым днем (см. Откр. 21, 23–25). Будем же бороться во тьме. Воспользуемся, если хотите, нашей болью, мукой, нашим сердцем ради этого дня.

Бог обещал, что Он никого не лишит Духа Святого. Он говорит, что наступит то время, тот момент, когда Он наполнит существование народа Израильского Духом и «будут Моими сынами и дщерями» — станут пророками и пророчицами, которые будут «выносить новое и старое из своих сердец», и не смогут остановить взыграния волн Святого Духа. Придет тот день, о котором говорит пророк (см. Иоил. 2, 28–29; 2 Кор. 6, 16–18). Ради этого дня Бог призвал и нас.

Оставим и мы свою немощь и взыграем, как лани. Дух может играть в нашем сердце, как множество вод (см. Ин. 7, 38–39). Будем помнить об этом, когда идем в свою келью. Будем помнить об этом, когда выходим из своей кельи. Будем помнить об этом, когда начинаем бродить там и сям, то есть уклоняемся от правильного пути.

Нас ждет Отец, Бог, Который хочет укрыться в нашем сердце. Иерусалимский храм построил Соломон, но его отец, Давид, всю жизнь готовил для этого материалы. Не было на земле такого уголка, куда бы Давид не обратился, или человека, которого бы он к этому не привлек. На подготовку ушло много сил и было положено много трудов (см. 1 Пар. 22, 2–19). Вот так и у нас с вами — храм внутри нашего сердца выстроил кто-то другой, мы над этим храмом не трудились.

Но как бы то ни было, когда Соломон окончил храм, он воздел руки к небу, преклонил колени, поклонился Богу и с очами, полными слез, произнес: «Поистине, Боже мой, вместишься ли Ты здесь? Тебя не вмещает небо небес, вместишься ли Ты в этом земном строении?» (см. 3 Цар. 8, 22–27). О да! Ты вместишься, потому что Тебе поклоняются не в деревянных и каменных храмах, но в сердцах человеческих.

Бог вместится и в наш с вами храм, если мы будем подвизаться, если будем проливать слезы. Если Он еще не вместился там, то скажем словами пророка и мы: «Поистине, Боже мой, вместишься ли Ты в моем сердце, в моем храме?» Да, непременно вместится [1, 544–548].

☾

В древние времена подвижники имели обыкновение вставать около полуночи и совершать ночную службу. Затем утром, когда уже наступал рассвет, они служили Божественную литургию. И сейчас еще во многих монастырях Святой Горы утренняя служба, в особенности литургия, совершается не иначе как на рассвете. В последней молитве на утрене священник благодарит Бога за то, что Он ниспослал нам солнечный свет. Ночная служба соединена у нас с утреней и Божественной литургией [2, 25].

☾

В древние времена подвижники имели обыкновение вставать около полуночи и совершать ночную службу. Затем утром, когда уже наступал рассвет, они служили Божественную литургию. И сейчас еще во многих монастырях Святой Горы утренняя служба, в особенности литургия, совершается не иначе как на рассвете. В последней молитве на утрене священник благодарит Бога за то, что Он ниспослал нам солнечный свет. Ночная служба соединена у нас с утреней и Божественной литургией [2, 25].

Человек, который не посещает служб, обычно терпит некое самонаказание, осуждает самого себя. Если ты не ешь, то становишься больным, ни на что не способным. То же самое происходит, когда ты не совершаешь службу, не ешь духовную пищу, отчего заболеваешь духовно, все твое существо делается ни на что не способным. Ты становишься вялым, расслабленным, твой ум рассеивается, не воспринимает и не усваивает преподаваемых Церковью уроков. Ты не ощущаешь живо ни «Света истинного»[22], ни пришествия Святого Духа, не созерцаешь распятия Христова[23], не воспринимаешь ни откровений вечерни, ни красоты утрени. Ты пуст, лишен содержания и умираешь от голода (см. Лк. 15, 17). Твоя душа настолько истощается, что в тебе не остается ни огня ревности по Богу, ни любви к братству, ни сил для работы. Когда у тебя нет горячего желания приходить в церковь к началу службы и стоять в стасидии подобно огненному столпу, чтобы богослужение питало тебя, то ты всегда обезсилен, чувствуешь потребность постоянно есть, нарушать пост, лежать [2, 37–38].

☾

Когда в прекраснейших молитвах третьего часа мы просим благодати Святого Духа, Господь дает Божественную благодать. Или когда мы, читая первый час, желаем получить просвещение от Господа, Он просвещает нас Своим дивным светом. Если же мы просто идем вычитать последование — да, мы его читаем, но каков результат? Мы получаем мзду за одно чтение, Бог не дает нам благодати и просвещения.

В наши дни вошло в обычай читать часы просто ради того, чтобы вычитать эту службу и тем самым соблюсти устав. Однако, следуя церковному Преданию формально, мы показываем к нему свое презрение, безчестим его, искажаем и сводим на нет. Что может быть хуже этого? [3, 134].

☾

Во время богослужения мы, естественно, должны стоять. Если другие сидят, это не значит, что и мне надо садиться. Вероятно, сидящий болен или, что более вероятно, просто ленится, особенно если богослужение короткое. Когда вечерня длится сорок пять минут, а утренняя служба два с половиной часа, неужели мы не можем постоять? Наверное, у нас или с головой не все в порядке, или мы настолько внутренне расхлябанны, что совсем не владеем собой. Ведь устаем мы в большинстве случаев не от работы, а от душевной вялости. Те, кто сидят на службах, обычно больны душой. Причин физического характера, по которым человеку необходимо сидеть, чрезвычайно мало. Но больному душой не станет легче, как бы ты ни старался, хотя бы давал ему сладости и обмахивал его веером.

Поэтому я не буду садиться, подражая тем братьям, у которых нет душевного мира. Наоборот, своим стоянием в церкви я должен напоминать другим, что мы — ангелы и молимся вместе, подобно ангелам. Когда все святые и ангелы со страхом и трепетом стоят у престола, невообразимо, чтобы мы сидели. Конечно, в монастыре мы проявляем долготерпение, доброту и снисхождение, чтобы не обидеть другого человека. Хочет он сидеть? Пусть сидит. Хочет разговаривать? Мы не выгоняем его из храма. Хочет есть с маслом? Мы даем ему масло. Мы не станем каждый день напоминать ему, что он грешит, потому что тогда он еще больше будет сопротивляться. В целом мы снисходительны. Но сам ты должен знать: если ты садишься на службе только потому, что так делают другие, ты грешишь перед Богом, хотя бы делал это по неведению, подражая другим [2, 119–120].

Ты идешь в церковь и садишься там поудобней. Можешь ли ты так молиться? Сколько бы ты ни говорил, что молишься, но, будь ты хоть ангелом, ты не можешь молиться в таком положении. Ангелы трепещут и стоят бодренно, как бы им самим случайно не впасть в нерадение, а ты, человек из костей и плоти, которая противится духу, думаешь, что можешь так молиться Богу? [1, 507–508].

☾

Если кто-то придет в храм и заговорит с тобой, а ты ему ответишь, то он поймет, что тебе утомительно находиться в церкви, отчего ты весьма охотно заводишь разговор. Таким образом падет стена, которая оберегает божественные пределы, и всякий будет постоянно иметь к тебе доступ. О том, кто разговаривает в церкви, мы, впрочем, и не можем сказать, что он участвует в богослужении и ощущает то, что здесь присутствуют все святые, ангелы, Христос, Пресвятая Богородица. Мы должны отдавать себе в этом отчет. Обычно это преступление (даже не просто грех) совершается без всякого стыда. Никто нисколько не затрудняется измыслить причины, заставляющие его заговорить. Однако тот, кто уважает себя, чтит Бога и не желает превращать церковь из церковного собрания в место обыденного человеческого общения, должен вести себя так, чтобы ближний научился его уважать [2, 87].

Когда кто-нибудь в церкви якобы из смирения низко склоняет голову, хотя никто другой так не делает, это не смирение, а самый настоящий эгоизм. При общественном богослужении слова и проявления чувств для всех одни и те же. Мы служим Богу одинаковыми словами и одинаковым образом.

Например, если ты хочешь делать земные поклоны, то, когда придешь в свою келью, сделай хоть тысячу поклонов, никто тебе не мешает. А богослужение — это не место для проявления личного благочестия, в богослужении мы живем сообща, там нет места твоему «я». Будем внимательны, когда мы вместе, особенно в храме. Наше псалмопение, участие в богослужении, поклоны, движения — все пусть будет общим, то есть таким, как это принято во всем нашем богослужебном собрании [2, 116–117].

Нельзя читать кое-как и не заботиться о том, слышно ли нас в притворе. Конечно, вина не всегда лежит на чтеце, за хорошее чтение отвечает также и уставщик. Уставщик и чтец обязаны знать, что они несут общественное служение. На клиросе нет места человеческим немощам и пожеланиям. Клиросное послушание — это служение народу. Следовательно, уставщик обязан отправлять на клирос подходящих людей. Чтец также должен знать, что в тот момент, когда он читает, он служит народу Божию. Конечно, у нас бывают свои трудности. Может быть, мы робеем или голос хрипит. Трудности трудностями, и все-таки я должен стремиться, чтобы моя жертва стала благоприятной Богу. А она никогда не станет такой, если не будет прежде благоприятной народу.

При пении нужно следить и за тем, чтобы наш голос был воззванием, исходящим из глубины души, а не просто из уст, поэтому и говорится: «Господи, воззвах…» Хорошо, если горение нашей души будет передаваться ближним. Человек может показать другим богатство своего внутреннего мира, если он поистине любит Бога. Но некоторые, начиная петь, вдруг вспоминают о том, что нельзя кричать. Только что у них был не голос, а иерихонская труба, но стоит поставить их петь, как их становится совсем не слышно. Вот до чего доходит человек, когда он беден, убог и несчастен. Наше пение должно быть слаженным, хор должен звучать как единое целое, как один голос. Обратите внимание на то, что слово «воззвах» образовано от глагола «взывать», который указывает на крик, исходящий не из уст, но из глубины души. Пусть в нашем воззвании отражается вся наша жизнь, пусть оно разносится с такой силой, чтобы достичь самого неба.

Иногда бывает слышно одного регента. В этом случае он, конечно, достоин похвалы, а остальные, стоящие рядом и не поющие вместе с ним, обнаруживают черствость своей души и показывают, что они не имеют общения с ангелами и святыми. Почему ты не поёшь вместе с другими, чтобы и самому свидетельствовать на клиросе о славе Христовой? Необходимо только одно: наше согласие с ближним. В этом-то и состоит трудность совместного пения. Петь «единеми усты и единем сердцем»[24] не легко, для этого требуется большое смирение и взаимопонимание [2, 130–132].

☾

Мы вошли в период Постной Триоди. Давайте оставим за ее пределами свое «я», насколько это возможно. Наши мысли, знания, переживания, поступки — все это ложь. Но есть истина, которую на опыте прожило неисчислимое множество святых — и на них мы не смеем даже взглянуть, святых, пребывающих ныне на небесах, а равно тех святых, что живут рядом с нами, а мы их даже не замечаем.

Пусть этот период церковного года станет временем плача каждого из нас перед нашим ближним, а в особенности перед святыми; временем нашего моления, нашей усердной, долгой мольбы. Будем умолять долго, вновь и вновь, будем просить наших братьев: «Плачьте обо мне, стану плакать и я о вас, — быть может, мы чего-то и достигнем».

Богослужебные тексты Триоди великолепно подходят для того, чтобы привести нас к покаянию [1, 326–327].

Молитвы в древней Церкви произносились нараспев в довольно быстром темпе, что соблюдается и сегодня в Западной «церкви». У католиков почти нет молитв, которые просто читаются. Псалмы, антифоны, молитвы — все поется, и священник и монахи поют. Католики сохранили древнюю практику, утратив, однако, ее дух. В богослужебных уставах Православной Церкви и в уставах Запада когда-то было много общих элементов, сохранившихся с древности, но постепенно литургические практики настолько разошлись, что сегодня впору задаться вопросом: является ли западное богослужение христианским? [2, 214–215].

☾

Согрешил я пред Господом (2 Цар. 12, 13). Если я тут же прибегну к откровению помыслов, к исповеди, если сохраню общение с братьями, если я отстранюсь от самого себя, от греха, который сделал, тогда я успокоюсь и грех уже перестанет существовать. Но если я буду противоборствовать ему сам — поскольку это я согрешил пред Господом, — тогда я замкнусь в себе, грех начнет убивать меня и поведет к другим, еще более смертоносным грехам [1, 85].

«Если хочешь знать, прощены ли твои грехи, то признак этого следующий, — говорит авва Исаия. — Если ничто из того, в чем ты согрешил, не движется в твоем сердце или если другой говорит тебе об этих грехах, а ты уже не знаешь, каковы они были, то явно, что пришла к тебе милость».

Когда ты исповедуешь грехи, нисходит благодать Божия, содействием которой священник просит Бога простить тебе грех. Но это не значит, что грех уничтожен, прощается лишь вина. Внутри же тебя еще остается корень и сила греха, вожделение греха и услаждение им, любовь и стремление к нему. Прощение, которое ты получил на исповеди, пусть тебя не только не успокаивает, но еще больше обязывает к попечению о себе, потому что может оказаться, что ты, получив великую благодать, оттолкнешь ее и не почувствуешь страха, который тебе подобало бы иметь перед Богом, не ощутишь того, насколько тяжко ты перед Ним согрешил.

Ты исповедался в том, что разгневался. Не движется ли опять в твоем сердце гнев? Ты исповедался в том, что украл или что имел постыдный помысел. Не движется ли вновь в твоем сердце то, в чем ты исповедался?

Ты должен дойти до такого забвения, утраты памяти и безстрастия, чтобы, когда кто-нибудь напомнит тебе о твоих грехах, ты ничего не мог припомнить. Он скажет тебе: «Не ты ли это сделал?» А ты будешь в недоумении: «Я? Когда?» Так сильно желает авва Исаия, чтобы человек был чужд жала греха, а еще более чувственного восприятия греха и услаждения им; так желает он, чтобы в человеке не шевелилось ничего: ни память, ни страсть, ни услаждение грехом, ни любовь к нему. Итак, если другой говорит тебе о твоих грехах, а ты не только отвергаешь их, но и ничего о них не знаешь, тогда ты можешь сказать, что милость Божия почила на тебе [1, 288–289].

Ты спрашиваешь меня: «Что мне делать, чтобы не впадать в грех осуждения?» Я отвечаю: «Думаю, что лучше всего было бы не ходить по чужим кельям, не вступать в разговоры и говорить только „благослови“». Ты приходишь во второй и третий раз и снова спрашиваешь меня о том же грехе. Что я должен тебе сказать? Авва Исаия советует: «Затвори уста и ничего ему не говори». То, что он спрашивает об одном и том же грехе, доказывает, что у него нет никакого расположения исправиться. Он сам связал свою свободу [1, 293].

Сколь благ Господь! Какой у нас Бог и как себя ведем мы! Стоит человеку покаяться, Бог забывает его грехи. Он принимает его, с радостью обнимает и не вменяет ему прежних грехов, не судит его и не спрашивает о грехах, которые он совершил.

Некоторые приходят на исповедь и говорят, говорят… о каких-то мелочах: «Я сделал то, сделал это, скажу вам еще и другое, чтобы мне от этого избавиться». Конечно, мы их выслушаем, потому что если кого-то не выслушать и сказать: «Оставь, я это знаю», то увидишь, что человек сникнет. Иными словами, такого человека не волнует, чего желает Господь, ему важно сделать свое дело: все высказать, ощутить, что вопрос улажен, — обмануть Бога.

Но Бог не спрашивает тебя о прошлом. Он тебя принимает. Когда? Когда ты покаешься. Посмотрите, как замечательно говорит авва Исаия: «Ибо такова благость Божия, что, в какой бы час ни обратился человек от своих грехов…» Не говорит: «Когда перестанет грешить», но: «когда обратится». Ты побывал в гостях и теперь возвращаешься домой, чужой дом ты оставил. Иными словами, человек теперь чувствует, что он не имеет никакого отношения к тому, что он сделал когда-то. Вот тогда начинается настоящая жизнь. Тогда мы получаем право на дерзновение пред Богом. Но до тех пор, пока мы еще не обратились, пока предаемся помыслам, имеем желания, стремления, для нас остаются чем-то ненужным и благость Божия, и Его любовь, потому что они не могут достучаться до нашего сердца [1, 530–532].

☾

Я причащаюсь. Какую духовную пользу я получаю, принимая Христа внутрь себя, зависит от моего подвига. Подвиг — средство получить Божественную жизнь, средство призывать и принимать Христа. В подвиге раскрываются мои легкие, и я становлюсь способным вдыхать воздух полной грудью.

Мы не можем надеяться на свой подвиг, но с помощью подвига, совершаемого в смирении, любви и общении с Богом, становимся способны принять благодать. Только так наше причащение оказывается истинным, равно как и молитва. Поскольку подвиг сопровождается болью, то он доставляет нам страдания, если мы живем комфортно, расслабленно, не проливая крови, и причиняет сильное безпокойство, если мы не настроены на него. Результаты же подвига чувствуются в том случае, если мы подчиняем себя ему и не оставляем его по каким-то своим внутренним причинам [1, 134–135].

Ты говоришь, что причащаешься и что Божественное Причастие — это соединение со Христом, ибо это и означает слово «причастие». Но если в тебе есть страсть, которая тебя побеждает, а ты, несмотря на это, причащаешься, то ты далек от Бога. Какая-то страсть, например страсть гнева, может у тебя быть, но ты не побеждаешься ею, сдерживаешь гнев, или у тебя есть страсть гордости, но ты смиряешься перед людьми и так становишься победителем. А если страсти побеждают нас, то мы от Бога далеки, то есть блуждаем там и сям. Где же тогда соединение с Ним? Как ты можешь говорить, что Божественное Причащение для тебя — единение со Христом, Божия благодать, дар Божий, духовный плод, когда в тебе действует страсть? [1, 264–265].

«Способность не мерить себя и жить в безвестности показывают человека, который не предается страстям, чтобы творить свою волю, а творит волю Божию», — говорит авва Исаия.

Не противоречит ли выражение «не мерить себя» изречению апостола Павла: Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей (1 Кор. 11, 28)? Нет, потому что это место Писания относится собственно к Божественному Причащению. Апостол имеет в виду то, что мы должны подумать, есть ли у нас право причащаться, а не то, что мы должны рассматривать, в каком состоянии мы пребываем. Если с церковно-канонической точки зрения мы живем в грехе, то не можем причащаться.

Тот, кто пустословит или лихорадочно работает день и ночь напролет, не может причащаться, потому что он человек плотской. У такого человека не может быть ни молитвы, ни мира совести, ни знания о Боге, он нигде не может встретить Его, потому что все, что он делает, — мирское.

Значит, смысл этого изречения апостола таков: если ты пребываешь в грехе или в обстоятельствах, ведущих к греху, то ты не можешь причащаться. Апостол не имеет в виду, что ты должен замыкаться в себе, рассматривать, какое у тебя преуспеяние, какие страсти и грехи, но побуждает человека посмотреть, вправе ли он подойти к чаше. Ведь когда человек причащается, не будучи достоин, тогда, продолжает апостол Павел, он заболевает, а многие и умирают.

Божественное Причащение просвещает и оживотворяет достойного, а для недостойного оно огнь поядающий (Втор. 4, 24), то есть оно становится зверем, который пожирает человека. Божественное Причащение действует соответственно тому состоянию, в котором мы причащаемся, то есть его условием является жизнь в покаянии, подвиге, посте, бдении. Если человек живет не в этой Божественной атмосфере, а в мирской, то он не может причащаться.

Иногда мы позволяем людям в миру причащаться, даже когда они находятся еще в трясине греха, но мы делаем это с намерением их ободрить, окрылить, так чтобы они могли преуспевать. Это снисхождение, оказываемое грешнику Церковью. Но это не означает, что человек не заплатит за свой грех. Апостол Петр сказал Господу: Выйди от меня, Господи! Потому что я человек грешный (Лк. 5, 8). Мы грешны; и когда мы причащаемся, то как бы напоминаем Богу о своих грехах. А Он наказывает нас для того, чтобы мы их не повторяли.

По этой причине люди, которые причащаются без покаяния, не изменяя своей жизни, по большей части приобретают склонность к смертному греху, то есть сердечному окаменению, становятся нераскаянными. Дух Божий совсем удаляется от них, и очень часто они становятся бесноватыми. Не раз демон входил в людей в тот момент, когда они приобщались Пречистых Таин. Если человек приступает к Божественному Причащению без страха Божия, то это страшная хула, ведущая к безумию [1, 390–392].

В давние времена люди не были такими самолюбивыми и эгоцентричными, как сейчас. Сегодня человек согрешает и на другой день, исповедавшись, хочет причащаться. Раньше люди были уверены, что из-за греха они стали далекими от Бога, изгнаны из рая и теперь огненный меч охраняет Божественное причастие, поэтому они сами просили отлучить их от него ради своего же спасения. Они претерпевали это мучительное отлучение, для того чтобы доказать свою любовь к Богу и потом уже снова причащаться [2, 168–169].

В конце Божественной литургии, при чтении благодарственных молитв по Святом Причащении, должны, конечно же, присутствовать те, кто причастились, но могут оставаться и те, кто не причащался. Подлинно духовному человеку невозможно, придя в церковь, не верить, не чувствовать, что он причащается Христу — как через молитву, которую он творит, так и через участие в том, что читается, поется и совершается. Невидимый Святой Дух Своим присутствием наполняет все. Возможно ли, чтобы Он не наполнил и нас? Следовательно, все мы «прияхом Духа Небесного» и все «видехом свет истинный»[25], так что и тому, кто не причащался, хорошо было бы возблагодарить Господа, остаться послушать молитвы. Причастившийся же тем более не должен уходить, кроме случаев, когда есть особая причина и особое благословение [2, 278].

☾

Как Христос снизошел к нам и полностью нас принял, так и мы, всецело принимая ближних, будем вести себя с ними так, чтобы они нас понимали, любили, были нам благодарны, помнили о нас. Никого не интересует, что думаю я, чего я хочу, что мне нравится. Это я должен желать того, чего хотят другие, и тогда люди будут меня благословлять.

Хочешь, чтобы твоими друзьями были ангелы и святые? Хочешь, чтобы тебя любил Бог? Приложи все усилия, всецело устремись к тому, чтобы люди тебя благословляли, то есть любили, молились за тебя Богу, потому что ты им помогаешь, потому что благодаря тебе раскрывается их сердце.

Кто станет благословлять человека неумелого, медлительного, неприятного, приземленного? Человека, который не может почувствовать сердце ближнего, проникнуть в его душу, войти в его положение, в его жизнь, помочь ему? Только тот, кто способен на все это, прославляет Бога.

Если мы действительно хотим прославлять Бога, давайте посмотрим, уважают ли нас люди, любят ли они нас, радуются ли тому, что мы находимся рядом с ними? Если да, то скажем: «Слава Тебе, Боже, у меня все хорошо и в общении с людьми, и в духовной жизни!»

Некоторые люди из смирения или из желания уподобиться святым полагают, что они должны вести себя так, чтобы другие их не любили, не понимали, обижались на них. Это неправильно, потому что святого человека люди всегда любят. Если кого-то не любят, то этот человек не созидает Церковь, не прославляет Бога и не дорожит духовным общением [2, 147–149].

Люди благословляют нас тогда, когда мы забываем о себе, то есть это зависит от нашего собственного поведения. А если нас оскорбляют, то виной тому характер другого человека, который интересуется только собой и нападает на ближних. Когда нас оскорбляют, ругают, забывают о нас, не улыбаются нам, это совсем не значит, что мы виноваты или что нас не любят. Достойного человека люди уважают и любят, но, сами не находя в себе внутреннего равновесия, они всячески ему противятся.

Приведем простой пример. Если я кашляю, то значит ли это, что я тебя не люблю и не уважаю? Я тебя люблю и уважаю, но кашляю, потому что болею. Так и отношение к нам оскорбляющих нас людей — это их кашель, их попытка добиться успеха в жизни. Желая как-то обратить на себя внимание, они обыкновенно ссорятся с теми, кого любят и уважают, прежде всего с теми, от кого зависит их жизнь: монахи — с игуменом, дети — с отцом, отец — с женой или детьми. Если кто-то нас оскорбляет, это не означает, что он нас не любит. И когда ему что-то понадобится, он будет искать помощи у нас. Никто не уважает легкомысленного человека, уважают только серьезного, работящего и молчаливого, того, кто живет молитвой, постом и бдением. От нас требуется совсем немного [2, 199].

Тот, кто опирается на свое знание и, не раздумывая, отвергает мнение ближнего, а равно тот, кто всегда готов ответить, оправдаться или оправдать, кто везде и всюду имеет свою волю, пожинает плод вражды. Он ни с кем не может прийти к согласию.

Вы заметили, каких людей больше всего любят и к каким все стремятся? К тем, которые всем служат и с полным спокойствием и готовностью принимают мнение, желание, мысль, поступок, грех, страсть, вежливость и грубость ближнего, к тем, кто открыт Богу и отзывчив на нужды людей.

И напротив, те, кто хотят защитить самих себя, иметь свою позицию, взгляды, мысли, отстоять свое право, навязать свое мнение: «Ты послушай меня, — говорят они, — а после делай что хочешь», — вызывают неприязнь. Зачем, братец, я буду тебя слушать? Я вот это хочу сделать. Конечно, по смирению или как человек умный — а это одно и то же — я тебя выслушаю, но проиграешь ты.

Кто не обременяет ближних своим присутствием, кто позволяет им свободно делать то, что они хотят, и кто связан с ними только тем, что как последний человек служит и прислуживает им, кто прост, смиренен, искренен, — тот всегда любим.

Напротив, тех, которые просят, требуют, упрашивают, — видишь издалека и бежишь от них. Все это не имеет места в душе, которая очищает и благоукрашает себя для Бога. Никто не любит того, кто не внимает себе и настаивает на своей воле, знании, мнении. Такой человек приобретает только вражду. У всех, будто одержимых, пробуждается против него инстинкт противодействия, желание сказать ему «нет». Конечно, он ссорится с людьми. Но очевидно, что виноват он сам, и заслуживает такой участи, и сам стелет себе эту подстилку. Он чужд Духа, приносящего сердцу сокрушение, не может действовать в нем Святой Дух, Который приносит сердцу сокрушение [1, 192–193].

☾

Мы обязаны уважать даже самого последнего человека. Пусть он глупец, разиня, больной, грешный, жалкий и даже преступник, пусть он весь смердит, пусть пытается навредить нам — наше благородство и деликатность по отношению к нему должны быть такими, как у Господа. Что претерпел Господь от иудейской черни, от фарисеев и книжников! Однако го́лоса Его не было слышно ни на дорогах, ни в домах. Иисус же молчал, — говорит Евангелие (Мф. 26, 63). Эта красота человеческой природы должна проявляться в нас, если мы действительно любим Бога и хотим взойти на небо [2, 137].

Того, кто невнимателен в отношениях с другими, общество не принимает, люди его не любят, не признают, не уважают. Такой человек не взойдет на небо. Если он не смог ужиться с людьми на земле, то как будет жить на небе? И там он почувствует себя несчастным, когда увидит, что глаза всех обращены на Христа, а на него никто не смотрит. Он скажет: «В аду лучше, там по крайней мере хоть кто-нибудь из осужденных наткнется на меня и обратит на меня внимание». Человек, окруженный сотней других людей, склонен о каждом из них судить по тому, обращает ли тот на него внимание, признает ли его авторитет.

Если у нас не получается строить отношения с ближними, то мы не преуспеваем и в духовной жизни. Духовный человек благороден, общителен. Даже самый строгий подвижник, проведший сорок лет один в пещере, может быть благороднейшим человеком. Если мы прочтем жития святых отшельников, то убедимся в этом. Сами рассматриваемые нами правила были составлены Антонием Великим, который жил один в пустыне и в гробницах. Когда мы общительны, тогда составляем единое Тело Христово: Христос воплощается в нас, и мы являем собой Христа [2, 138–139].

Будем особенно внимательны к законам поведения в обществе. Ближние должны относиться к нам с уважением. Но не нужно требовать уважения к себе, нужно быть его достойными. Для того чтобы стать совершенными в духовной жизни, достичь полноты Божества, мы должны быть совершенными во всем. Хотя духовная жизнь предполагает неизреченное и невидимое общение с ангелами и святыми, причастие благодати Духа в глубине сердца, но одновременно она есть и общение с братьями, полное радости и духовного веселья [2, 141].

Когда тебе хочется зевнуть, не открывай рта, думая, что тебе от этого станет легче. С тобой произойдет прямо противоположное: глаза начнут слезиться и тебе захочется зевать постоянно. Тогда ты будешь унижен перед другими. Совсем не открывай рта своего ни для зевоты, ни для смеха.

Считалось, что зевота возникает под влиянием бесов, но она возникает и по естественным причинам. То, что ее приписывают бесовскому влиянию, не ошибка, потому что бесовское воздействие может проявляться где угодно. Как только бесу удается вызвать у тебя зевоту, тут же ослабляется твоя связь с людьми: ты не можешь ни сосредоточиться, ни понимать, что тебе говорят, ни тем более молиться. Считается, что особый бес прикасается к разным местам гортани и сразу вызывает зевоту, поэтому распространился обычай крестить уста. В самом деле, это помогает. Но более действенно держать уста закрытыми, и тогда зевота пройдет [1, 100].

Если ты находишься в пути с братьями и среди них есть тот, кого ты любишь больше других, не показывай особенной к нему любви или внимания, потому что другой брат может этому позавидовать, и тогда ответственность понесешь ты. Ты что-нибудь скажешь ласково позавидовавшему, а он тебе ответит резко, и ты будешь недоумевать: что же ты ему сделал? А причина в особенном расположении, которое ты проявил к другому. Ты мне скажешь: «Он что, такой немощный?» Да, таковы души человеческие. Я не могу требовать от ближнего, чтобы он был сильным. Я сам должен быть сильным, а от ближнего я не могу требовать ничего. Я могу требовать только от себя [1, 135].

Когда ты идешь кого-то навестить, не жди, что тот очень обрадуется встрече с тобой. Может быть, он будет уставшим, расстроенным, больным и не придаст значения твоему приходу. Если ты ждешь, что он тебя примет с радостью, то, скорее всего, ты разочаруешься. Но даже если он готов тебя принять, душу свою вынуть и отдать тебе — все тебе покажется не так из-за того, что ты ожидал радушного приема, и ты уйдешь с огорчением. А если ты идешь, не ожидая ничего, тогда, как бы с тобой ни обошлись — а тем более если к тебе проявят немного доброты, немного любви, — ты вернешься домой, благодаря Бога за великую честь и любовь, тебе оказанные [1, 136].

Не повышай голоса. Эта заповедь — отзвук ветхозаветного закона, который позволяет повышать голос только во время молитвы. Во всех остальных случаях нужно говорить тихо, не только не раздражаться и не гневаться, но и просто не допускать крика. Ревут быки и рыкают звери в джунглях. А человек имеет уста, чтобы обуздывать свой голос.

Нет более жалкого зрелища, чем человек, кричащий на всю округу. Такие люди обнаруживают грубость своей души, безчестят своих родителей и самих себя.

Никогда не повышай голоса: тебя должен слышать только тот, с кем ты разговариваешь. Это очень легко, но требует природного благородства. Если же человек не обучен — не в смысле неграмотен, а в смысле недостаточно воспитан, — если у него в доме был разлад: отец бил мать, они кричали друг на друга, то, естественно, такой человек ведет себя подобно своему отцу. Потому я и говорю вам, что, когда мы кричим, мы открываем наготу своей семьи, даже если наши родные уже умерли. Благопристойное поведение человека — это лучшее свидетельство о его семье, наследственности. Нет ничего хорошего в человеке, который кричит. Итак, не повышай голоса. Не кричи издалека, чтобы другой тебя услышал, потрудись подойти к нему поближе. Этого требует вежливость [2, 130].

Ты хочешь что-то купить. Если у тебя есть столько денег, сколько просят, то покупай. Если нет, то не устраивай торга. Умолкни, сказав: «Благодарю вас», и пойди к другому продавцу. Пусть вокруг тебя и внутри тебя царствует мир и тишина. Если видишь, что тебя обманывают, или не делай покупок, или пойди туда, где тебя не обманут [1, 147].

Мы должны быть внимательными к тому, как мы ходим, стоим, двигаемся, смотрим, жестикулируем. Иначе мы можем чем-нибудь смутить брата. А тот, кто не бережет как зеницу ока душу ближнего и не задумывается о возможном соблазне, становится далек от любви Божией. Бог его не благословит. Поэтому не действуй во имя ложной свободы. Не считай, что ты волен вести себя как угодно. Нет, твое поведение должно соответствовать святости твоего звания. Смотри на ближнего как на Сына Божия, а на себя как на ангела Господня [2, 302].

Когда вы делаете какую-то общую работу, то ты не следи за тем, что делает другой, какой у него недостаток. Но даже если ты что-то заметил, то, если у тебя есть благоразумие, ты никому об этом не скажешь. Если благоразумия у тебя нет, то ты всю жизнь будешь смотреть за тем, что делают другие. Кроме того, если ты скажешь о чьем-то недостатке, то это смерть для души твоей [1, 170].

Если ты живешь с братьями, никому из них не давай указаний, не давай им приказаний ни в каком деле, потому что как только ты потребуешь чего-либо от ближнего, он начнет сопротивляться. Как ты немощен, так и он. И если ты хочешь, чтобы он был к тебе снисходителен, то и ты будь к нему снисходителен. Ты не можешь знать, что у ближнего творится в сердце и в уме, что с ним случилось сегодня или вчера.

Например, сегодня я жду от тебя улыбки, любви, но, быть может, ты утром солгал кому-то и поэтому теперь растерян, или у тебя неприятность или какая-то другая трудность. Откуда мне знать, что происходит в жизни человека? Поэтому общее правило гласит: ни от кого ничего не требуй. Но трудись вместе с ними: не отказывайся разделять с ближними их труды, для того чтобы не погубить своей платы. В противном случае ты все потеряешь [1, 411].

Если увидишь, что тебя мучит желание сказать злое слово о брате, вспомни, что он огорчится, если узнает об этом. Какое нам необходимо благородство! Смотри не за тем, чтобы тебя самого не упрекнули, не оклеветали и не огорчили — это не имеет значения, — а за тем, чтобы не дать повода огорчиться ближнему. Если он огорчится, то как ты встретишься с ним? Как будешь с ним общаться? Нет, ты сам должен измениться. Сделай вид, как будто ты ничего не знаешь, ни о чем не ведаешь. К примеру, ты меня осудил, очернил, наговорил об мне всего самого плохого, и я об этом узнал. Я не буду показывать тебе, что знаю об этом, и даже закрою рот тому, кто пришел рассказать мне о твоем злословии. Так успокоишься и ты, успокоюсь и я и смогу без смущения показаться тебе на глаза.

Когда человек исходит из того, чтó радует ближнего и чтó его огорчает, тогда их отношения друг с другом становятся крепкими и соединяют их. Порой мы забываем о том, что должны быть деликатными в своем поведении, и под предлогом большей искренности, под предлогом правды наши отношения вместо истинных становятся демоническими. Быть неуступчивым непозволительно, потому что я не вправе огорчать брата.

Например, я знаю, что ты меня ненавидишь. Однако сегодня я тебе нужен или тебя ко мне послали. Я должен сделать вид, что не знаю о твоей ненависти, и даже если случится так, что ты не сможешь сдержаться и как-то покажешь мне свое отношение, я должен прикусить язык, чтобы наше общение было безупречным. И это не лицемерие, а любовь, которая показывает, что я согласен с тем, чтобы ты был выше меня [1, 414–415].

В вас не должно быть дерзости, не должно быть чувства, что, поскольку ближний — свой человек, ваш друг и брат, вы можете обращаться с ним безтактно [1, 73].

Когда мы сидим, положение нашего тела должно быть благопристойным: не будем вытягивать ноги или класть их одну на другую. Никогда не сближайтесь с людьми, которые сидят перед вами, положив ногу на ногу. Будем вести себя с достоинством. Даже уличный мальчишка, если ты отнесешься к нему презрительно, сразу оскорбится и «задаст тебе». Не будем допускать, чтобы с нами вели себя развязно.

Сидят, положив ногу на ногу, люди эгоистичные, расхлябанные, желающие почувствовать, что они чего-то стоят. Их ум не созерцает Бога, и они не ощущают, что находятся в присутствии небесных сил. Естественно, они не уважают и того, кто рядом с ними, то есть тебя. Такие люди не имеют страха Божия и, даже если говорят о Боге, без сомнения, лгут, обманывая видящих и слышащих их.

Впрочем, иное дело, когда какой-то посетитель приходит в монастырь в первый и последний раз. Если к нам придет какой-нибудь министр, то он сядет так, как сидит каждый день. Но он чужой нам, пришелец, перелетная птица. А вот люди, с которыми мы вместе работаем, должны вести себя всегда как перед лицом Божиим. Человек, который распущен во внешнем поведении, обычно доходит и до порочных поступков, или же он никогда не молится и не может наладить отношений с людьми. Если он женат, то его жизнь — сплошная буря. Если он монах, то ясно, что он живет противно воле Божией. Не думайте, что человек, ведущий себя непристойно, хранит благопристойность в душе. Вы можете понять, что это за человек, по его улыбке и по движению его рук. Не нужно быть прозорливыми, чтобы его раскусить.

Человек, не соблюдающий правил приличия, — это несчастный человек. Значит, никогда не станем заводить с ним дружбы. Конечно, мы должны вести себя с ним вежливо, деликатно, без осуждения, но должны осознавать, что он ошибается [2, 144–145].

☾

Если кто-нибудь скажет тебе грубость, не отвечай. Куда бы человек ни пошел, он несет с собой человеческую природу. Чего ты ждешь, если живешь с людьми? Один тебя оскорбит, другой отругает, третий обойдется с тобой грубо. Все общение таково. Ты сам веди себя правильно.

И если кто-то сказал тебе грубость, не сердись на него, не говори: «Смотри-ка, он меня не уважает, а ведь я выше его, старше, я начальник!» Если ты отвечаешь на грубость, то тем самым показываешь, что ты недостоин Бога, а потому вскоре падет на тебя гнев Божий. Гнев падет не на того человека, который плохо обошелся с тобой, но на тебя, потому что тот бедняга, если бы он был человеком уравновешенным, не поступил бы с тобой так. То, что он обошелся с тобой плохо, грубо, оклеветал тебя, означает, что он страдает, что он втройне несчастен и нуждается в том, чтобы ты пожалел его. Довольно ему своей судьбы, своей горечи и боли. Если еще и ты огорчишь его своей суровостью и противоречием и даже только в сердце помыслишь так, то гнев падет не на того несчастного, страждущего, — его Бог может избавить, — но на тебя [1, 101–102].

Если ты хочешь поистине ощутить Бога, ты должен уметь жить в той конкретной семье, к которой принадлежишь: уметь радоваться и сочувствовать тому, кто тебя оскорбляет, кто тебя проклинает, кто тебя отталкивает, кто тебя не выносит, кто разговаривает с тобой по-хамски, кто тебя поносит, кто называет белое черным, равнину — горой, кто все относящееся к тебе толкует в прямо противоположном смысле. Ты обязан понести слова ближних, потому что каждый из них будет говорить с тобой, исходя из своей боли. Когда ближний откроет уста, он будет говорить с тобой не так, как ты заслуживаешь, но соответственно тому, что у него в сердце. Если ему больно, если он человек грубый, невоспитанный, не обрезанный сердцем, жестокий, без любви, без Духа, без Бога, то так он и будет с тобой говорить. Тебе нужно принимать людей такими, какие они есть. Если ты хочешь изменить их речь, их жизнь, их взгляд, их сердце, их отношение к тебе, то ничего у тебя не выйдет. Напротив, в твоем сердце восстанут брани, терзая тебя тем, что ты услышал, и будут заставлять тебя печалиться. Тогда и ты начнешь давать отпор, желая отомстить за то, что тебе сделали.

И действительно, мучается тот человек, который страдает, унывает, противоречит ближним и жалуется на них, он не понял, что ему необходимо именно то, что ему сказали или сделали. Сомнительным было бы наше спасение, если бы ближний не был именно таким, какой он есть. А значит, я должен принимать его таким, какой он есть, и как бы он со мной себя ни вел, и при этом не только не возражать ему, но и любить его и чувствовать, что он мой Бог, что он мне нужен.

Напротив, если я не терплю ближнего, то мое сердце ожесточается и страдает, и в таком случае я теряю душевное равновесие. Действительно, те, кто не могут найти согласия с ближним и признать его, теряют душевное спокойствие, начинают оценивать все, что сказали сами и что было сказано им, обижаются и требуют объяснений: «Почему ты со мной так поговорил?» — «Да я не это хотел сказать, я хотел сказать другое, ты меня не понял». Они впустую тратят время своей жизни, наблюдая за ближними, становясь их рабами и пленниками [1, 456–457].

Возможно ли, чтобы один и тот же человек сегодня нас уважал, а завтра презирал?

Конечно! И не только завтра, но и в тот же час и в то же мгновение. Такое случается ежедневно. Безсмысленно ссориться с тем, кто обошелся со мной не лучшим образом или меня не любит, ведь его отношение зависит не от меня, а от него самого. Человек меня любит, но в то же время может причинять мне боль своим поведением, таков уж он есть.

Мы стремимся не к тому, чтобы ближний нас уважал и любил, но ищем славы Божией. Мы желаем, чтобы нас благословляли ради прославления Бога. Сами мы не нуждаемся в том, чтобы ближний с нами считался.

Что же, спросите вы, если такой человек нас хвалит, его похвалы ложны?

Нет, они искренни. Если я тебя похвалил, а потом отказался помочь тебе в чем-то, потому что заболел и лежу с высокой температурой, то неужели от этого мои похвалы окажутся лживыми? Такими больными бывают и люди, обижающие нас, если они не ведут внутренней духовной жизни, не чувствуют в своей душе кротости, тишины, мира, любви, желания жертвовать собой, но вместо этого изо дня в день испытывают настоящую душевную бурю. Когда ты плывешь на корабле во время шторма, то можешь ли ты сказать одному человеку, чтобы его не рвало, другому: «Не кричи, не плачь, не спи, веди себя прилично»? Каждый пытается найти какой-то выход.

Нужно, чтобы мы сами вели себя подобающим образом и принимали с улыбкой на устах все, что бы нам ни сделал ближний. Он нас отругал? Обвинил? Забыл о нас? Принес нам яд вместо воды? Осеним себя крестным знамением и выпьем. Никогда не будем мешать ближнему вести себя так, как он хочет, ведь мы не мешаем облакам плыть по небу. Будем только остерегаться, чтобы он не вовлек нас в суету своих разговоров и споров [2, 199–201].

Своенравного и глупого человека очень тяжело понести, это правда. Но именно его нужно научиться любить и терпеть, если ты хочешь стяжать Духа Святого. Тогда ты будешь способен стяжать мир тела, души и духа. Таким образом, весь человек — тело, душа и дух — приходит в смятение, если не имеет гармоничной связи со своим окружением. Ближний всегда должен стоять на первом месте; его тайны, радости и устремления должны стать твоими.

С той минуты, как возникает малейшее колебание в твоих отношениях с ближними, пусть даже самое малое противление, восстание, суждение, осуждение, обвинение ближнего, ты тут же теряешь равновесие и сотрясается все твое существо. Твое здоровье начинает слабеть, ты чахнешь, страдаешь от разных болезней: болит голова, желудок, поясница, сердце. Ноги начинают неметь, отниматься. Тебе кажется, что все члены твоего тела восстают на тебя. Глаза помрачаются, как говорит Давид (см. Пс. 37, 11), болят, перестают видеть, потому что ты не смог сохранить мира с ближними. Грех послужил для Давида причиной того, что люди превратились в его врагов. Даже близкие восстали на него. Все становится причиной страдания для тела. Однако и само тело принимается искать страданий и мучений или же наслаждений, обильной пищи, долгого отдыха. Но чем больше человек отдыхает, тем больше болеет; чем более заботится о своей плоти, тем большим мучением она для него становится.

Более того, человек перестает владеть собой, потому что в нем восстают душевные страсти, которых Бог не создавал, но которые возникают из-за отсутствия правильных отношений с Богом и людьми. И тогда человек унывает, все толкует превратно, чувствует себя усталым. Его заставляют унывать луна, жара, ветер. Все омрачает его душу, он чувствует себя невыносимо, ничего не может делать. Его душа ненавидит, питает ко всему отвращение, негодует, склонна к бегству или переменам.

Он теряет всякую возможность пребывать внутренне в равновесии и возвышать ум к Богу, в результате чего у него нет никакой связи с Богом. Все в человеке: его тело, душа и дух — вступает между собой в конфликт [1, 460–461].

Если твои отношения с ближними построены на принципе требования, тогда ты поступаешь против естества. С той минуты, как ты начинаешь требовать от ближнего, чтобы он нормально с тобой разговаривал, исполнял закон, был хорошим, любил Бога, как и ты, ходил в храм и хранил молчание, — ты попадаешь в самое злейшее рабство.

Невозможно, чтобы ближний тебе не досаждал. Обычно люди живут, толкая и ударяя друг друга. Значит, или я должен примириться с тем, что ближние будут постоянно мне мешать, меня пинать, мною пренебрегать, клеветать на меня, обвинять меня, игнорировать, непрестанно толкать, причем мне нужно научиться жить среди этих толчков, — или я не смогу прожить, останусь перстным.

Привыкни к тому, что у тебя будут забирать твои вещи, будут тебя грабить. Привыкни к тому, что тебя будут бить, обвинять, давить на тебя. Научись приносить себя в жертву, проливать кровь, жить так, будто не существует других людей, и одновременно воспринимать их как своих благодетелей, что бы они тебе ни сделали, даже если они поведут тебя на мучения.

Таким образом, я человек духовный, если я никогда не ищу себе оправданий при какой-то неприятности, затруднении, потрясении в своих отношениях с людьми. Как от дождя я укрываюсь под крышей или под зонтиком, а от холода меня спасает одежда, так и от ближних нужно научиться защищаться, не желая остановить их стремления и изменить их настроение, как мы никогда не пытаемся прекратить холод или остановить дождь. Итак, если мне досаждает ближний, никогда не нужно считать себя правым, потому что на самом деле мне всегда досаждает моя собственная природа, мое «я» и страсти, а не ближние [1, 261–262].

Великая добродетель — это переносить поношения, то есть не безпокоиться о том, как со мной поступает ближний. Я попрошу у него воды, а он мне ответит: «Оставь меня в покое!» Попрошу у него помощи, а он мне откажет. Скажу ему: «Зачем ты шумишь, я устал, дай мне немного поспать», а он мне возразит: «Что, мне из-за тебя работу бросить?» И будет еще больше стучать. Что бы он мне ни сказал, меня совершенно не должно это задевать. Ведь люди переживают трагедию своего одиночества, немощи, страстей, борьбы и не знают, как себя вести. И потому, когда я жду, чтобы ближние изменили свое поведение, я тем самым показываю, что Бога со мной нет. И напротив, Бог у меня есть, когда я даю своей жизни направление, соответствующее тому, каким хочет меня видеть мой ближний [1, 468].

Человек ведет себя так, как это заложено в его характере. Как лампе свойственно светить, фундаменту — поддерживать здание, а стенам — защищать от жары, холода и ветра, так каждому человеку свойственно вести себя определенным образом. Человек раздражительный будет раздражаться, кроткий — вести себя кротко, воспитанный — проявлять учтивость, а невоспитанный, конечно, может нагрубить тебе. Напрасно ты будешь ждать учтивости от человека невоспитанного, он не умеет быть учтивым, как не умеет грубить человек воспитанный и благородный.

Слова и поступки каждого человека исходят от избытка сердца его (Мф. 12, 34). Он не может дать тебе ничего другого, кроме того, что сокрыто в его сердце. Он не может стать таким, каким хочешь видеть его ты. Если ближний не умеет вести себя приветливо и всегда разговаривает грубо, значит, таково его душевное устроение. И требовать от него безупречного поведения — это все равно что сказать столу: «Спой мне что-нибудь» или попытаться изменить природные стихии, например, заставить свет стать темным [3, 98–99].

Когда мы живем, отрицаясь от своего «я» и принимая волю ближнего, тогда у нас есть надежда, что Бог удостоит нас Своей славы. А иначе ни понуждением себя, ни криком мы ничего не сможем сделать. Как бы ни было велико наше желание, сильно наше стремление, огромны наши жертвы, ничего у нас не выйдет.

Умолим же Бога даровать нам такую чуткость, чтобы в каждом человеке, стоящем перед нами, мы видели Сына Божия, Который назвался Сыном Человеческим, и тогда у нас уже будет право требовать от Бога. Когда-нибудь мы должны достигнуть такого состояния. В противном случае нас будет постоянно обуревать шторм и мы будем погружаться в рутину повседневности, в мелочность, в помыслы, в обстоятельства. Жизнь наша станет похожа на маятник, который качается то в одну сторону, то в другую без всякого результата [1, 150–151].

Ближнего Бог поставил перед нами, как Свой образ, для того чтобы весь его облик помогал нашей душе простираться ввысь, помнить о небе. Но в итоге ближний становится для нас камнем соблазна. Камень не виноват: он лежит на своем месте, но мы сами идем и пинаем его, идем и разбиваем о него голову.

Наши отношения с людьми нацелены — хотя мы этого не понимаем — на то, чтобы сделать других такими же, как мы, или такими, какими, по нашему мнению, они должны быть. Мы желаем, чтобы они отреклись от себя, превзошли самих себя, преодолели свои немощи, преуспели и стали святыми, а вместе с ними преуспели и оказались бы святыми и мы. Но этого не может быть. При таком отношении к человеку он предстает перед нами не как образ Божий или Божий раб, но как наш собственный раб, который должен быть таким, каким мы хотим его видеть. Это требование нашего сердца, проявление нашего эгоизма обыкновенно выражается в том, что мы принимаем на себя роль учителя, указывая другому, каким он должен быть и что он должен делать [1, 284–285].

Если я буду делать добро тем, кто причиняет мне зло, то это приведет меня в мирное состояние. Ибо в конечном счете все люди чинят нам препятствия. Со своим словом, взглядом, походкой, радостью, печалью они встают на нашем пути. Потому необходимо быть в страхе и трепете, чтобы случайно не начать бороться с теми препятствиями, которые они перед нами ставят, и чтобы не поколебался мир нашего ума и сердца, то есть чтобы нам не разлучиться с Богом. Необходимо быть в страхе и трепете, чтобы случайно не презреть брата, чтобы случайно не подумать, что это он виновник моих бед, потому что в этом — мое отпадение от Бога. Святой Исаак Сирин подчеркивает: ни в каком прегрешении никогда не виноват ближний, всегда виноват ты[26]. Не виноват перед тобой ближний в том, что ты устал, согрешил, впал в неверие, изменился к худшему. Ты видишь, что кто-то ест руками, и возмущаешься такой невоспитанностью. Это ясно показывает, что ты даже не начинал еще духовную жизнь. Твой подвиг еще в самом начале.

Для того чтобы миновать все эти рифы, нужно делать добро тем, кто тебе досаждает. Сколько можешь, расточай добро. Ты в миру? Можешь найти человеку работу. Живешь на келии? Можешь подать милостыню. В монастыре? Милостыню ты подавать не можешь. Но ты можешь, когда тебя проклинают, благословлять, когда бьют в правую щеку, сказать: «Ударь и в другую». Прояви свою любовь соответственно тому, какой путь указывает тебе Сам Господь [1, 223–224].

☾

Люди, которые любят разговаривать, всегда одиноки. И даже если сейчас они не одиноки, то станут такими потом. Они не имеют никакого общения с другими и пытаются разрушить стены своего одиночества словесной канонадой. Каков результат? Вражда. Я становлюсь врагом — и остаюсь один. Хочешь быть «причастником Божеского естества» (см. 2 Пет. 1, 4) и человеческой любви? Хочешь, чтобы люди тебя любили? «Разумно приучи язык свой к словам Божиим», — поучает авва Исаия.

Ты говоришь мне, что не можешь все время молчать. И однако лучше всего тебе молчать. Но если, братец, ты хочешь разговаривать, то научи свой язык тому, что́ ему следует говорить. Так же, как ты учишь свои пальцы пробегать по клавишам, как учишь свой язык петь по нотам, музыкальным знакам, научи свой язык говорить и слова Божии.

Хочешь быть в дружеских отношениях с ближними? Говори слова Божии. Не строй из себя человека, который способен разрешить недоумения всех людей. Пусть твое сердце наполняет то, что говорит тебе Бог в твоей молитве и чтении, все то Божественное, что ощущает твое сердце, слова Божии, Сам Христос. Вот это скажи, когда представится удобный случай, когда не будет препятствовать окружающая обстановка. И ложь отбежит от тебя. Та лживая жизнь, которую ты ведешь, твои ложные взгляды отбегут. Только когда ты пребываешь в молчании или произносишь слова Божии, возможно подлинное общение с ближними и духовное восхождение к Богу [1, 201–202].

Нам нужно быть очень внимательными друг к другу. Например, мы разговариваем и кто-то входит в комнату. Не будем прекращать беседу! Даже если по какой-то серьезной причине ближний не должен слышать того, о чем мы говорим, найдем способ продолжить разговор так, чтобы он не почувствовал себя одиноким. Если мы поведем себя иначе, то обнаружится наше безкультурье. Даже аборигены в джунглях не ведут себя так, потому что и они цивилизовались. Не ведут себя так ни змеи, ни скорпионы, они тоже дружат между собой [2, 301].

Если вас посетит брат, о котором вы слышали, что он любит поспорить и посплетничать, то есть всюду, куда бы ни пришел, он создает трудности и вносит туда нестроения, то не растравляйте его больное место, не бросайте камешек, чтобы посмотреть, так ли это на самом деле, не расспрашивайте его, чтобы увидеть его недостаток. Остерегитесь так делать, потому что если брат поймет, что вы его испытываете, то огорчится. Может быть, он и сплетник, но и к такому прояви́те уважение [1, 159].

☾

Как может человек духовный, имеющий страх Божий и хранящий свои уста и глаза, дать право ближнему, чтобы он спрашивал его обо всем, что хочет? Это нас унижает. Мы не должны давать права ближнему свободно спрашивать нас, о чем он хочет. Можешь ли ты пойти, например, к какому-нибудь министру, светскому начальнику и задать ему какие угодно вопросы? Не можешь, ты его уважаешь. Так и тебя ближний должен уважать, если ты человек духовный.

То, что он задает тебе разные неуместные вопросы, означает, что он считает тебя болтуном. Нас должны уважать: мы должны беречь свое достоинство даже более, чем свои глаза. С человеком, который не оказывает тебе чести, не уважает тебя, с человеком, который не считает тебя выше, — с таким не сходись, потому что он тебе повредит и тобой пренебрежет. Лучше, чтобы он вырвал тебе глаза, нежели мог безстыдно и свободно говорить тебе все, что хочет, или спрашивать тебя о чем хочет. Ближний позволяет себе спрашивать тебя о чем хочет, только если у вас сложились какие-то незаконные сердечные, душевные, духовные и телесные отношения.

Такая свобода показывает, что ваши отношения лишены стыда, страха Божия, что между вами какой-то неразумный обмен мнениями, неразумное общение. Потому что о том, что ты сказать можешь, ты скажешь ему и сам. А когда он тебя спрашивает — это уже насилие. Как ты позволяешь человеку задавать тебе вопросы о вещах, о которых ты сам не говоришь?! Мы должны стыдиться, если нас спрашивают. Ведь когда тебя спросят о том, где ты был и что делал, то спросят и обо всем прочем. Один вопрос повлечет за собой и другие, и ты не знаешь, чем кончится дело. Нужно уважать самих себя. Если мы сами себя не храним, то и Бог не сможет сохранить нас [1, 107–108].

Ближний препятствует мне не только тогда, когда я впускаю его в свою жизнь, но и тогда, когда он сам вмешивается в мои дела. Нужно добиться того, чтобы не только быть независимым от его влияния, но и не позволять ему вмешиваться в мою жизнь. Приходит кто-нибудь и говорит мне: «Знаешь, вот так не делай, а то попадешь в ад». Я должен ему ответить: «Прошу тебя, пойди и скажи это моему старцу». Если я всякому позволю давать мне советы, оказывать влияние на мою жизнь, то я запутаюсь, буду страдать, измучаюсь и стану мучеником без всякого венца от Бога.

Люди или из-за своей пустоты, или, возможно, из-за порочной жизни, или из-за своих трудностей, искушений, глупости, гордости, или из-за безысходности, из-за того состояния, в котором они находятся (потому что они не занимаются настоящим духовным внутренним деланием, не ведут истинной духовной борьбы), всегда устремляют внимание на других. Они беседуют, спрашивают, советуют, просят о том или другом. Будь ко всему этому готов, но не давай им никаких прав, а равно и не досадуй, потому что люди никогда не перестанут быть для тебя испытанием [1, 211–212].

☾

Не желай открывать свои помыслы другим людям. В каких случаях мы обнажаем свои помыслы? Например, тебя что-то тяготит, и ты хочешь об этом кому-нибудь сказать. Как только ты кого-то видишь, ты ему об этом говоришь. Но наступит день, когда ты очень сильно пожалеешь, что так сделал, потому что человек потеряет к тебе уважение и, когда ты пойдешь что-то у него попросить, он или оскорбит тебя и ничего тебе не даст, или расскажет о тебе другим. Ведь если ты сам не смог скрыть свой помысел, то как же ты хочешь, чтобы его скрыли уста другого человека? Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным (Лк. 8, 17). То, что ты сказал ему тайно, он вынесет на балконы, чтобы об этом услышал весь мир. Когда ты говоришь ближнему о своей проблеме, грехе, о своих трудностях, мыслях, он перестает тебе доверять, уважать тебя, потому что видит твои немощи. То, что ты хочешь сказать, говори только твоим отцам, то есть своему духовнику, и только ему [1, 198].

Тот, кто открывает свое сердце другим людям, всегда несчастен, и, куда бы он ни пошел, на него никто не обращает внимания. Кроме того, наш помысел касается и ближних, а в таком случае, высказывая свой помысел, мы открываем и то, что относится к ним. А это уже не просто глупость, но смертный грех. Глупо, когда я говорю ближнему о том, что со мной происходит. Но когда я выражаю свое отношение к ближним, это уже грех, осуждение, публичное бичевание и обнажение ближних. Человек, который делает нечто подобное, будет наказан Богом и навлечет на себя очень большую скорбь [1, 199].

Когда ты начинаешь говорить о себе, о своих проблемах, идеях, грехах или о других людях, то заставляешь человека, слушающего тебя, перестать тебя уважать, ценить, почитать. Ты теряешь человека, который завтра может оказаться тебе необходимым, который мог бы стать твоим другом, помощником, а ты заставляешь его терять к тебе уважение. Ты сам зарабатываешь себе безчестие от ближнего. Так храни же свои уста, свой язык для того, чтобы ближний был с тобой почтителен, для того чтобы он тебе доверял, иначе ты никогда не заслужишь его доверия, он станет обходиться с тобой презрительно. В таком случае уже не осуждай его, потому что ты сам вынудил его тебя не уважать, не любить, не доверять тебе. Как он может тебе довериться? Если он скажет тебе о своих помыслах и ты передашь их другим, то в дальнейшем он станет с тобой скрытен, но притворится твоим другом, узнает твои тайны и тоже о них расскажет. Как он будет тебя уважать, если видит, насколько ты пустой человек? Будет ли он стремиться тебе услужить, когда видит, что ты спотыкаешься, не можешь найти точку опоры в жизни?

Оставь это. Обрети опору в Боге. Покажи свое спокойствие, умиротворенность. Бог — это скала на все века, и в долготу, и в глубину, и в высоту (см. Еф. 3, 18). В Нем могут найти опору столетия, могут найти опору боги — все. Можешь и ты найти в Нем опору в своей немощи, в грехе, падении, неверии, хуле, распущенности, страстях: что бы ты ни возложил на Него, Он это сотрет. Только потерпи немного. Позволь Богу посетить твое сердце, когда Он захочет [1, 200–201].

Не будем жаловаться, говорить о своих мыслях, трудностях, искушениях, желаниях, мечтах, открывать свое сердце любому человеку в рясе, монаху или священнику. Открываться мы можем только тому, кто нас уважает, благородному, возвышенному человеку — своему старцу, который несет за нас ответственность пред Богом, любит нас истинно, при беседе с нами не переходит к мирским темам и не вредит нам своими суждениями.

Это серьезный вопрос, который требует предельного внимания. Если мы не будем к этому внимательны, то будем страдать, бороться с ветром — мы станем похожи на крыши, которые со всех сторон обуреваются ветрами. Растрать свое здоровье, потеряй время, промотай миллионы, но не расточай своего сердца, иначе тебя перестанут уважать. Среди пятисот человек трудно найти двух-трех, способных спасти твою душу. И безусловно, мы не должны говорить о своей боли, проблеме, трудности, даже просто высказывать свои мысли в том случае, когда хотим кому-то помочь. Наши мысли — это сокровище нашего сердца [2, 126–127].

Правильно поступает тот, кто, с одной стороны, не восторгается собой и не выставляет себя человеком духовным, не стремится к почестям (мы почитаем только Бога и других людей), а с другой стороны, не втаптывает себя в грязь, обнажая свои недостатки. Не показывай ближнему свои страсти, немощи, трудности, переживания. Не подрывай свой авторитет. В противном случае ты будешь скверно чувствовать себя среди людей и впадешь в другую крайность: начнешь требовать, чтобы тебя признавали, обращали на тебя внимание.

Будем вести себя с достоинством, почтительно, деликатно, внимательно. Не станем оскорблять благородства своей природы. Не будем делать ошибок. Станем достойными всякой похвалы, чести и одобрения от всех людей, чтобы они нас уважали и радовались общению с нами, но это должно быть их естественным чувством, без стремления с нашей стороны добиться такого признания, понимания, любви [2, 137–138].

После того как ты покаешься и начнешь подвизаться, появятся трудности, искушения. Следи за тем, чтобы из желания получить поддержку не начать говорить кому-либо о своих проблемах, помыслах, грехах, потому что тогда ты станешь преткновением для ближнего и причиной его падения, а люди будут тебя презирать.

Свой помысел, сомнение, маловерие, жалобы открывай только своему старцу, своему отцу. Так ты и себя оградишь — не впадешь в грех, и другому не подашь повода согрешить. Люди, которые открывают свои помыслы и искушения, как правило, стремятся увлечь человека за собой, в то время как ошибочно или притворно полагают, что делают это для того, чтобы им самим стало легче. Никто не должен обращаться за поддержкой к кому-то другому, кроме своего старца, разве только сам старец велит поговорить с кем-то еще [1, 340–341].

☾

Есть люди, которые шутят для того, чтобы рассмешить других. И поскольку у них разума нет, они, как только увидят, что другие засмеялись, начинают думать, что сказали нечто выдающееся. Но вы совсем не смейтесь в ответ на слова такого человека. Если же не сможете удержаться, то по крайней мере ваш смех не должен быть слышен, потому что сдержанностью вы пристыдите шутника, если он когда-нибудь это поймет. В противном случае вам самим будет стыдно, ведь ваш смех в ответ на глупость, которую кто-то сказал, показывает, что вы и сами глупы, не храните свой ум и помыслы, невоспитанны, нет у вас страха Божия. Боящийся Бога всегда внимателен. Смехом вы смущаете ближнего и вместе с тем показываете свою наготу и свой грех [1, 173].

Мы должны жить серьезно, сознательно, быть последовательными, глубоко испытывать себя, а не насмешничать и бурно изливать свои чувства, как вода в половодье; мы должны быть внутренне сосредоточенными [1, 371].

Человек, который под предлогом якобы любви и духовности поучает ближнего, начинает вмешиваться в его жизнь, укалывать его, задевать, обличать. Он видит, как кто-то молится, и говорит: «Еще немного, и ты будешь как Антоний Великий!» Видит другого за разговором и говорит: «Ты монах или нет?» И вообще он старается нарушить мир ближнего. Подтрунивание, шутки, насмешки, жесткое и резкое обращение с ближним — все эти колкости показывают, как далека наша жизнь от Бога [1, 484].

Многие люди имеют привычку смешить других. Они смешат ближних выражением своего лица, походкой, колкостями, насмешками, вопросами. И могут или сами смеяться, или вызывать смех у окружающих. Ты можешь стоять в церкви, такой человек и там будет тебя смешить. Безусловно, этим он выдает свое невежество, потому что смехотворство — это невоспитанность, хотя мы иногда считаем его остроумием. Но если ты не познал плача о грехах, то как тебе понять, что, когда ты смеешься или смешишь других, этим ты показываешь свою невоспитанность?

Если человек с легкостью создает вокруг себя несерьезную атмосферу, ты понимаешь, что он никогда не каялся, никогда не скорбел, никогда не был тем плачущим, которого Господь называет блаженным. Такой человек — невольник в руках страстей и демонов, и как ему понять истину в этой свалке, в этом кружении? Когда у человека кружится голова, ему кажется, что это земля кружится, и он не знает, что ему делать, за что держаться. Точно так же происходит и с шутником.

Где бы такие люди ни оказались, они приносят с собой атмосферу легкомысленности, причем они настолько глупы, невоспитанны, неотесанны, ни на что не способны и не достойны никакого уважения (а сами того не понимают, думая, будто делают нечто важное), что, как только увидят, что ближний смеется, тут же стараются рассмешить его еще больше [1, 505–506].

Человек должен быть серьезным, а не смешливым и легкомысленным. Легкомысленный человек всегда смеется. Если кто-то смеется в то время, когда вы с ним разговариваете, или даете ему совет, или делаете замечание, значит, он духовно незрел [2, 190].

На того, кто истинно стремится к святости, другие люди нападают. Но его это не должно интересовать. В глубине души обидчики уважают его. Когда ты сплетничаешь и смеешься, ближний не упрекает тебя потому, что ты составляешь ему компанию и он находит в тебе закадычного друга. Если он заболеет или ему станет скучно, он пойдет к тебе, поэтому он и хочет быть с тобой в хороших отношениях. Если же ты всегда серьезен, то он не может рассчитывать на твою компанию, он знает, что ты не шутишь, что у тебя есть Бог. Таким образом, с одной стороны, лукавые люди будут тебя уважать, а с другой — они тебя и не похвалят. И для тебя это очень хорошо и выгодно, потому что ты бережешь время, избегая несвоевременных встреч с такими людьми [2, 190–191].

☾

Для того чтобы человек мог вести духовную жизнь, иметь свет в своей жизни, его отношения с окружающими должны быть безупречны. С того момента, когда он перестает просто, естественно и легко забывать о себе и отдавать себя ближнему, а значит, когда теряет опытное переживание того, что ближний — член его собственного тела, он не может оставаться в богообщении. Поэтому душа помрачается, когда расшатываются ее отношения с людьми.

Но из-за чего они расшатываются? Из-за ненависти к ближнему. Словосочетание «ненавижу ближнего» в первую очередь выражает действие и означает: «бью, отвергаю, нападаю на него», передает агрессивное расположение души. Вместо того чтобы ощущать с ближним естественную связь, иметь его в своем сердце, я чувствую ненависть, то есть изгоняю ближнего из моего сердца и жизни.

Слово «ненавижу» означает, что я смотрю на ближнего как на чужого, выбрасываю его из своего сердца, не считаю его частью своего бытия; это расстройство зрения, которое выражается в том, что в глазах человека все двоится. Вместо того чтобы увидеть в ближнем себя, я воспринимаю его как совершенно чужого мне. Может быть, это естественно для людей, далеких от Церкви, но для нас, составляющих Тело Христово, это неестественно.

Ненависть — один из самых тяжких грехов, потому что она является следствием сильной страстности и показывает, что человек уже много лет служит греху и страстям и его сердце ожесточилось настолько, что стало, так сказать, ненормальным и не только не может полюбить, но и ненавидит. Много слез нужно пролить, чтобы избавиться от ненависти. Для этого недостаточно простой решимости или однодневной борьбы. Когда я кого-то ненавижу, невозможно сказать: «Я решил перестать его ненавидеть». Я могу сказать, что решил его не бить, не вредить ему, но для того, чтобы перестать ненавидеть, необходимо внутреннее очищение. Ненависть к ближнему говорит о сильной и глубокой страсти, потому она и помрачает душу [1, 243–244].

Когда происходит разлад в отношениях между двумя или более людьми, эти люди не могут ни молиться, ни читать. Бог теряется из поля зрения человека, когда потерян ближний. Место из Писания, где говорится: «Если ты не любишь брата своего, то как возлюбишь Бога?» (см. 1 Ин. 4, 20) — очень верно, потому что человек — это нечто зримое. Если твои отношения с братом всегда на грани разрыва, то как ты можешь думать, что любишь Бога? Если ты не можешь общаться с тем, кого видишь, кто говорит с тобой и с кем говоришь ты, у кого есть сердце, нервы, немощи, то как же ты будешь общаться с Богом? Если ты не можешь сострадать брату, как тебе сострадает Бог, то как возлюбишь Бога?

И более того, разлад в человеческих отношениях — состояние совершенно неестественное. Как невозможно представить, что моя правая рука не работает вместе с левой, что глаза не смотрят вместе, а ноги вместе не ходят, подобным образом неестественно разделение членов одного тела Христова. С того момента, как в наши отношения входит разлад, все идет вкривь и вкось, всё мы воспринимаем превратно и пропасть становится все больше и больше.

Поэтому авва Исаия и все отцы-аскеты как доказательство нашей любви к Богу, как основание и условие нашего единения с Богом и как прочную основу существования духовной жизни полагают наше отношение к ближнему, точнее, то место, которое он занимает в нашем сердце, а также возможность с ним работать и общаться. Все, что расстраивает наши отношения с ним, должно быть устранено, потому что это непременно расстроит и нашу связь с Богом [1, 71–72].

Если ты живешь вместе с другими братьями, то не желай состязаться с ними в разговорах. Начал кто-то из них богословский спор? Не желай и ты дискутировать на богословские темы. Тот в разговоре с тобой употребляет философские термины? Не желай показать, что и ты знаешь философию, не стремись быть равным. Предоставь человеку высказать свое мнение, философские взгляды, изложить свои теории. Все люди склонны, когда встречаются с новым человеком, высказывать ему свои мнения, богословские и философские взгляды, обнаруживать перед ним свой опыт. Все это они могут сделать самое большее за час, а то, что они скажут после этого, как вы убедитесь, будет повторением сказанного вначале. Если ты проживешь двадцать лет с одним человеком, то за двадцать лет он не скажет тебе ничего нового, но будет говорить только одно и то же в разных словах. Самое большее, что он может, — это найти какой-то новый довод и его повторять. Все это потому, что у всякого человека есть определенный набор мыслей и интересов, за рамки которых он не выходит. Ему не нужны ни твои опровержения их, ни дополнения к ним.

Поэтому не заводи споров с братом. Предоставь ему выразить свое мнение, и дело кончено.

Если ты скажешь что-то в приказном тоне, то ближний тут же огорчится и это приведет вас к разделению; если станешь с ним спорить, то обязательно от него отдалишься. Единодушие только там, где царствует духовное повиновение, молчание и уважение к личности другого человека, как «причастника Божеского естества» (см. 2 Пет. 1, 4), как образа Божия. Там, где есть это уважение к ближнему и молчание, есть и общение душ, там ты чувствуешь, что ближний — это твой брат [1, 109–111].

Если ты будешь работать вместе с братьями и кто-то из них по немощи или малодушию тебе нагрубит, что неизбежно, ты не огорчайся. Понеси это горькое и резкое слово с радостью, потому что если ты не будешь внимателен к себе, то породишь внутри себя помысел, который станет грехом. А если ты еще и осудишь брата за то, что он с тобой плохо обошелся, то усугубишь свой грех, тогда как этот бедняга просто проявил малодушие.

Выражением по малодушию авва Исаия старается объяснить и оправдать причину, по которой возникают плохие отношения между монахами и вообще людьми. Когда кто-то обходится с нами плохо, мы противимся ему, потому что он якобы нами пренебрегает и нас позорит или перекладывает на нас ответственность, в то время как в действительности своим поведением он сам себя выставляет в дурном свете.

Я тебе говорю: «Пойди туда-то», а ты меня поносишь. Я тебе говорю: «Благослови», а ты меня проклинаешь. Я прошу тебя принести мне что-то, а ты обзываешь меня бездельником. Тогда я возмущаюсь: «Меня, старца, называть бездельником! Он не уважает моих седин!»

Все это оправдания, потому что его безобразное поведение не имеет никакой связи с тем, что ты ему сказал, или с тем, о чем его попросил. Оно просто обнаруживает его неблагородство, плохую наследственность, то, что душа его немощна, что он мыслит неверно, что страсти действуют в нем и не дают ему понять то, что он говорит. Его поведение показывает, наконец, его невоспитанность. Что-то из перечисленного заставляет его грубить. Но зачем ты, вместо того чтобы его пожалеть, противоречишь ему?

Уста человека всегда говорят от избытка сердца. И человек, который поговорил с тобой так, открыл свою боль, свою горечь. Если кто-то грубит, противоречит, возражает, то с ним что-то не в порядке. Мы должны покрыть его немощь, дать ему поесть, отдохнуть, а ты ему противоречишь. Не противоречь, чтобы не удвоить свой грех [1, 158–159].

☾

Смиренномудрие состоит в том, чтобы соглашаться со словами и поступками другого человека. И тогда напрасно расставляет свои сети сатана, чтобы нас погубить, — они разрываются в тот самый миг, когда мы безотказно делаем то, что нам говорит ближний. Все, что бы ни сказали и ни сделали ближние, для нас совершенно.

Смиренномудрие означает присутствие в нас смиренного образа мыслей, оно означает, что мы себя ни во что не ставим, считаем за ничто. В итоге нас перестает интересовать, что скажет или подумает о нас другой. Мы всегда соглашаемся с его словами.

Если при таком образе жизни и мыслей все козни дьявола тщетны, то вы понимаете, что, поступая по-другому, мы делаемся легкой добычей для дьявола. Всяким разговором о том, что сделал или сказал другой, мы призываем лукавого, чтобы он вверг нас в искушение. Вы должны понять, что тот человек, который разговаривает, спорит и продолжает обсуждение, вне всякого сомнения, непременно уготовляет брань против себя самого. Конечно, как лукавый, так и сам человек с его лукавым расположением изобретают причины и поводы для того, чтобы противоречить, давать отпор и продолжать разговор ради имени Иисуса Христа. Но всем этим дьявол еще больше нас запутывает, он расставляет свои ловушки, чтобы нас поймать [1, 89].

Смеюсь ли я или плачу, работаю или отдыхаю, поднимаюсь на гору или иду в храм, помогаю кому-то или безпрекословно оказываю послушание, всегда соглашаясь с мнением ближнего, даже если он мне скажет, что осел летает, — все это я делаю для того, чтобы моя внутренняя молитва достигла своей полноты, чтобы мой ум был восхищен к Богу и вся моя жизнь совершенно изменилась. А произойдет это тогда, когда Бог войдет в мою бренную и ничтожную плоть, иными словами, когда Он наделит меня Своими Божественными свойствами. Как только я войду в духовный мир, а Бог войдет в меня, моя тленная жизнь превратится в нетленную, небесную; еще здесь, на земле, я буду носить в себе Царство Небесное [3, 213].

Никому не противься, не вступай в спор, потому что всякая ссора, даже если она выражается одним словом «нет», жестом, усмешкой, записывается на небесах, ничего не пропадает. Никакое возмущение не исчезает безследно, оно где-то действует и приносит какой-то результат. Твое противодействие человеку принесет результат на небе, и твоя молитва не будет принята.

И напротив, если ты находишься со всеми в мире, то обретаешь дерзновение в молитве. И даже если твой сосед грешный, плохой, безсердечный, холодный, нечестивый человек и даже если он без спроса вмешивается в твою жизнь — и тогда будь со всеми мирен [1, 407].

Человек, душевно и духовно уравновешенный, никогда не настаивает на своем мнении. Он умеет выразить его таким образом, что никто даже не принимает это за его мнение. Например, во время обсуждения он незаметно вставляет в общую речь свой правильный совет, и если ближний поймет это — хорошо, а если не поймет — ничего страшного [2, 120].

Противоречие или отказ — это смертоносная стрела. Кто отказывает ближнему, тот его не любит. Любящий брата отвечает «да» и находит при этом способ поступить правильно. Даже если я скажу «нет» из любви, то окажусь преступником. Ближнего я должен принимать без оговорок, только так я самоумаляюсь и делаюсь подобным Господу.

Спеши уступить первым. В противном случае между тобой и братом возникнет разделение, вы обидитесь друг на друга, станете врагами и, может быть, уже никогда не сможете наладить отношения. Пусть даже правда на твоей стороне, но, как бы то ни было, согласись с ближним, потому что для всякого правильным является его собственное мнение. Никто не расположен выслушать ближнего и признать его правоту. Нужно обладать крайним смирением и безпредельным самоумалением, чтобы самому стремиться узнать истину от другого. Ты можешь сказать правду только в том случае, если человек тебя упрашивает, молит, падает тебе в ноги. Если же он не просит, оставь при себе свою правду и справедливость и позволь ближнему идти своей дорогой. Ты не можешь изменить его сознание. Никто не согласится отдать свою свободу [2, 367–368].

☾

Не порти отношений с ближними из-за пустяков. Ведь, как правило, наши столкновения происходят из-за глупых и ничтожных вещей. Последите за собой, и вы увидите, что сколько бы раз в отношениях с ближними вы ни оказывались в затруднительном положении, это случалось из-за мелочей, глупостей. Делай то, что тебе говорит ближний, и не теряй своего душевного мира. Делай работу так, как считает нужным делать ее ближний, пусть даже это мелочи. Отправной точкой для тебя пусть всегда будет то, что думает ближний. У одного стол тщательно прибранный. Похвали его за это. Если он велит тебе прибрать его стол, сделай это так, как он хочет. У другого стол простой, без всяких излишеств. И ты оставь его простым. Не делай ничего по своему разумению. Сообразовывайся с совестью, сознанием людей, с которыми ты работаешь. То, как мыслят наши ближние, и есть воля Божия и образ мысли Церкви [1, 112–113].

Нет более сильного и вместе с тем более безрассудного стремления, чем желание настоять на своем. Воля — это самый большой враг человека. А поскольку у любого из тех, кто меня окружает, есть своя воля, то, если я стремлюсь настаивать на своем, я буду постоянно ссориться с ними, и между нами никогда не будет настоящего единства [1, 249].

Когда ближний согрешает, попытаемся его оправдать: «Что поделать… человек есть человек». То же самое скажем и о его привычках. Однако когда согрешаем мы сами, отнесемся к себе строго, укорим себя: «Не может грешить человек, рожденный от Духа Святого, ведь грех есть разлучение с Богом». Но так мы должны говорить только о себе самих, а не о других. И в самом деле, очень наивен и a priori безуспешен тот, кто надеется изменить окружающих. Такой каждый день будет терпеть неудачу, стремясь переменить характер и поведение ближнего, а особенно его убеждения.

Поэтому, когда ближний скажет тебе что-то, ты не только не противоречь ему, но и согласись с радостью, прояви великодушие. Например, брат говорит: «Ослы летают». «Конечно, летают!» — согласись с ним, если ты понял, что брат в это верит. Кто-то утверждает: «Земля плоская». «Конечно, плоская!» — ответь ему, даже если ты знаешь, что она круглая. Другой брат начинает настаивать: «Сначала появилась суша, а в третий день — свет, как говорит Писание». «Так и есть», — соглашаешься ты с братом, даже если знаешь, что сначала возник свет, а потом — суша. Иными словами, мы принимаем всё, что ни скажет ближний. Только так мы увидим в своем сердце мир, радость, простор, покой и Самого Бога [3, 79–80].

☾

Современные люди, даже если они не из числа военных или высокопоставленных лиц, не способны жить естественной жизнью, а потому не могут вести и жизнь духовную. Жизнь нынешнего человека — это жизнь вопреки природе. Трудно сказать ему, чтό ты на самом деле думаешь, трудно вести себя с ним как требуется. Малейший пустяк его травмирует. Посмотрим на себя — и мы увидим, как сильно мы уязвляемся и огорчаемся, когда ближний говорит с нами без обиняков. Мы не учитываем характер ближнего. Если я скажу кому-то: «Уйди отсюда», он не подумает, что таков уж у меня характер. Нет, он замкнется в себе, начнет переживать и говорить: «С другим он так себя не ведет, потому что тот лучше меня». Пытаясь объяснить поведение другого человека, мы тотчас отыскиваем причину его поступков в себе, а потому и терпим неудачу в общении с ним.

Взор человека, испытывающего трудности в общении с ближними, не устремлен на Христа, на Тело Христово. Сам он, конечно же, верит в то, что любит Христа и готов даже кровь за Него пролить. Но попробуй я его не выслушай, не дай того, что он у меня попросил, — он этого не вынесет. Обычно мы чувствуем потребность в снисхождении, хотим, чтобы на нас обращали внимание, не огорчали нас, не забывали о нас. Вместо того чтобы согревать в глубинах своего сердца рождаемого Христа, ради Которого мы терпим муки рождения, мы на самом деле мучаемся ради самих себя. Такова действительность нашей повседневной жизни. Но если мы хотим когда-нибудь возлюбить Бога, надо забыть о своей чувствительности, забыть о себе. А вот к ближнему, напротив, надо относиться очень чутко. Сами будем терпеть утеснения, но согреем жизнь ближнего своей любовью и своим участием [2, 291–292].

Будем по мере сил подражать любви Божией! Как бы ни поступали с нами ближние, наше уважение к их личности должно быть совершенным, наша любовь — полной, наше доверие — рассудительным. Пусть наши отношения будут такими, как между членами единого тела. Малейшее уклонение от такого образа мыслей и таких чувств, например презрение, противоречие, злоба, оскорбление, осуждение, отбрасывают от Бога не ближнего, а нас самих. При этом нас нисколько не оправдывает то, что мы встречаем плохое отношение со стороны ближнего, пусть даже он причинил или продолжает каждый день причинять нам величайшее зло. Мы «отделяем» от других свою жизнь, живем сами по себе так, как говорит нам наш старец.

Если, например, я увижу, что кто-то гневается, и он скажет мне: «Принеси мне вот ту вещь», то я не должен тогда вспоминать, что я обособлен от него, отделен. Если я поступаю таким образом, то это лукавство, а не духовное стремление держать дистанцию с людьми. Нет, именно тогда я ему и послужу, чтобы дать место гневу (см. Рим. 12, 19). Если человек меня оскорбит, а я скажу ему: «Прочь отсюда!» или: «Да как ты смеешь!» — это тоже не духовное отделение. Такое поведение показывает, что я помраченный образ Божий, а не настоящий и чистый. Когда другие будут нападать на меня, я буду ощущать внутреннюю свободу: независимо от того, что думают или делают другие, я должен двигаться вперед. Когда они будут нападать на меня, я буду спокоен, ласков, безстрастен, меня не будет волновать, оскорбляют ли меня, обходятся ли со мной грубо, лишь бы я сам не стал для них преткновением [1, 213–214].

Да, чада мои, говорю вам сразу: я знаю, вы мне скажете о том, что Божественное созерцание — это глубинная сторона духовной жизни, которая соединяет нас с Богом. Тем не менее Бог не даст вам это созерцание, если вы не преклоните прежде свою выю, если не станете «землей и пеплом» у всех под ногами, если не склонитесь перед волей и всяким суждением ближнего, если не научитесь смотреть на него с нежностью, о которой мы говорили, если не будете снисходить к его чувствительности, если у вас не будет полного единства с ближними. Без этого вы не сможете сделать ничего. А если у вас это будет, то Бог благословит вас. Святые отцы делали то, что внушает Матерь-Церковь, что говорит слово Божие. То же самое должны делать и мы, чтобы стяжать умное ведение, духовные чувствования — а это и есть постижение и созерцание того, как живет Бог [1, 149–150].

☾

Мы — монахи. Как нам достойно отблагодарить за это Бога? Можно ли представить себе более великий дар Божий, чем монашество? Будем радоваться нашему призванию и той чести, которой Он нас удостоил. Будем и мы почитать Его, почитая монашество. Бог поставил монашеский чин превыше ангельского. Он вознес нас выше гор и небес, сделал каждого из нас Своим знаменем [2, 296].

Сколь проста, приятна, сладостна и богоугодна монашеская жизнь! Стоит человеку увидеть ее красоту, почувствовать ее сладость, как он уже не сможет думать ни о чем ином, желать или искать чего-то другого. Она полностью завладеет его душой и сердцем, только ею он будет увлечен, только ей посвятит все свое время [3, 225].

Нет в мире ничего подобного монашеской жизни, разве что жизнь ангельская. Легкий трепет ангельских крыл наполняет весь мир, и ангелы невидимо присутствуют повсюду. Ангельского чина подражателями призваны стать мы, монахи [3, 270–271].

Монашеская жизнь — это безусловное предпочтение Бога всему. В человеческой жизни не существует ничего, с чем можно было бы сравнить монашество, оно превосходит все явления этого мира. Это величайшая честь, которой удостаивает нас Бог. Когда человек не осознает царской чести, которой удостоил его Бог, тогда он просит то одного, то другого, испытывает разнообразные внутренние перемены.

Псалом, пророчествующий о Божией Матери, изображает, как царь выводит на балкон царицу и показывает ее народам — «предстала Царица одесную Тебя», — а народы удивляются ее одежде с нарядной бахромой и ее сияющей изнутри красоте, — иной, высшей, духовной (см. Пс. 44, 10 и 14).

В точности таков и монах. Монах предстоит Богу как невеста среди множества, среди всей Церкви. Нас, как монахов, Господь удостоил великой чести, и величественно наше положение в глазах святых и ангелов. Мы должны показать себя достойными этой чести.

Постриг всякого монаха — это исключительное событие в истории, неповторимое в очах всех и ни с чем не сравнимое. Тысячи людей вступают в брак, но этот брак не является чем-то лично твоим. А твой постриг полностью принадлежит тебе. Это твоя личная слава и приобретение для всей Церкви Божией, которую Он приобрел Себе Кровию Своею (Деян. 20, 28). Христос спас наше тело, душу, бытие, и мы в свою очередь должны много потрудиться. Потому мы должны жить как боги.

Когда иерей надевает священническое облачение, он не может больше ходить куда хочет и как хочет. Так и мы не можем ходить иначе, как только с ясным ощущением того, что мы одеты в одежду нетления, вечности, Божества. Мы можем жить, мыслить и ходить только как боги. Мы не являемся какими-то обычными, смертными, преходящими существами. «Мы вышли за пределы стана» (см. Евр. 13, 13).

Наше величие зависит не от нашей добродетели или способностей, но лишь от того, что даровал нам Бог. Он почтил нас одеждой светолития, ликования, Божества. Именно это делает нас Его нетленными и вечными последователями, именно в этом заключается для нас достоинство и честь, а не в моей добродетели или в твоей святости, не в моем смирении или в твоем послушании. Все это необходимо только для того, чтобы мы сами радовались той славе, которой осиял нас Бог. Но эта слава не наша, а Божия. Поэтому, если мы желаем такого апостольства и величия, мы должны соделывать свою душу все более достойной того, чтобы Бог ее возлюбил и сделал Своею.

В постриге мы приняли Бога. Величие христианина заключается в его звании, в том, что он получил имя Христа, в том, что он облекся в нетление при крещении и постриге (если речь идет о монахе), а не в его жизни, которая остается жизнью обыкновенной, вероятно грешной. Другое дело, что мы должны научиться жить как безгрешные, с осознанием того, что́ даровал нам Бог. Однако наша немощь не умаляет славы, которую дал нам Господь. Конечно, мы нисколько не освобождаемся от ответственности, кем бы мы ни были, поэтому и должно быть у нас чувство христианского величия.

Постриг — это встреча с Богом, которую невозможно заменить ничем другим. Моисей взошел на гору, получил заповеди, лицо его просветилось, и он вынужден был возложить покрывало на свою голову. Так и наша черная одежда, как некое покрывало, скрывает под собой благодать, полученную нами при постриге. Постриг — это гора, на которую мы взошли, и теперь Бог — уже наш Бог.

Апостол Павел в Послании к Евреям говорит, что мы должны оставить «всякое бремя и всякий грех» (см. Евр. 12, 1) и размышлять о том, что на небесном жертвеннике находятся все души убиенных (см. Откр. 6, 9), украшенные кровью и слезами. Все они опередили нас, однако не достигли еще конечной цели, потому что ждут, пока достигнем ее вместе с ними и мы. Это небесное всевоинство обращает свои взоры на всякую душу, которая ведет подобный им образ жизни и к ним приближается.

Постриг — это вселенское событие, которое совершает Господь, а мириады святых славословят и благодарят Господа за совершаемое. Постриг — это таинство, а монах — это явление славы Божией [1, 175–179].

☾

Как нам встать на путь, ведущий к совершенству, как исполнить волю Божию, благую и совершенную (Рим. 12, 2). И монастырь — это как раз то место, где человек может достичь совершенства. Что же такое совершенство?

Совершенство есть подражание жизни Христа, постижение и вéдение совершенной воли Божией и, как результат, познание Самого Бога. Но никто не может познать Бога и Его волю, если не возлюбит Бога. И наоборот, никто не может возлюбить Бога, если не познает Его. Таким образом, человек все более томится жаждой Бога, желание богопознания разгорается в нем, подобно пламени, так что уже ничто не может отвлечь его от непрестанного стремления к Богу. Но как только человек перестанет стремиться к совершеннейшей жизни, ослабит духовное напряжение, направит свои силы на достижение чего-то земного и тленного, он тут же из духовного человека превратится в плотского и земного [3, 232–233].

☾

В миру ты вынужден брать на себя обязательства, заботиться и безпокоиться о своей жизни и жизни близких, ты не в силах возвести очи к небу. Тогда как монах свободен от мирских попечений и каждый миг может пить истинное вино — Христа, веселящего сердце, душу и дух человека.

Конечно, именно в монастырях и пустынях просияли многочисленные святые нашей Церкви, известно, что около девяноста процентов святых были монахами. Однако главным отличием монашеской жизни от мирской является даже не святость, но безмолвие и безпопечительность. Монашеская жизнь, ее строй и порядки сами по себе не делают человека святым. В Церкви и мирской, и монашеский образ жизни считаются одинаково достойными [3, 257].

Монах руководствуется не человеческой волей, не человеческими законами, а внушениями, веяниями Святого Духа, Божиими установлениями. Монах живет не для этого мира и не в этом мире. Он освободился от всех земных пожеланий и переживаний, он готов совершенно умертвить свою плоть, всякое человеческое чувство, всякую земную радость, чтобы стать выше всего мирского.

Если монах свободен от всякой привязанности к земному, он может достичь полного соединения со Христом во едино тело и един дух, то есть обо́жения. Мы достигаем обожения как через непрестанное причащение, вкушение Тела и Крови Христовых, так и через причастие Божеству в непрестанной умной молитве — самом совершенном духовном делании.

Духовная жизнь — это, в сущности, преодоление времени и выход за границы бренного мира, это смерть для всего тленного и предвкушение жизни будущего века. Поэтому полный покой я могу найти только в жизни будущего века, только там исполнятся все мои желания. А до тех пор, пока я живу в мире сем, если, конечно, я подлинный монах, ничто не может меня привлечь или удовлетворить, так чтобы я сказал — все, хватит, нечего больше и желать. Нет, всю свою жизнь я буду видеть себя ничтожным лжецом, даже если я настолько преуспел, что мне наяву являются ангелы и архангелы. Видя свою ничтожность, я не смогу произнести ничего иного, кроме тех слов, что нередко говорили о себе подвижники: «Лжец я, и лжива моя жизнь». И действительно, только Бог верен, а всякий человек лжив (Рим. 3, 4). Истинным я стану только тогда, когда переселюсь в мир иной, когда все видимое будет упразднено и исчезнет, когда я буду видеть Бога лицом к лицу и царствовать с Ним, а Бог будет царствовать со мной.

Пока я не достигну истинного отечества, разве для меня будет существовать в этой земной жизни что-либо радостное или скорбное? Смерть отца, гибель близких, нищета, безчестье или же достаток, похвалы от окружающих — какое все это имеет значение? Если и могу я о чем-то скорбеть, то лишь о своей греховности. Но даже и моя греховность не должна всецело занимать мое внимание. Все мое существо должно быть обращено к Богу. Ни земля, ни небо, ни высота, ни глубина, ни мой успех или неудача — ничто меня не интересует. Совершенно ничто.

Единственное, что меня интересует, — когда же я достигну горнего мира, когда же настанет совершенное (1 Кор. 13, 10), когда все: и жизнь, и смерть, и я сам — будет положено к ногам Иисуса Христа. Отец, Который сказал Своему Сыну: Седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножие ног Твоих (Пс. 109, 1), когда-то возложит все на небесный жертвенник и отдаст Сыну, а Сын воссядет на Свое законное место одесную Отца, как нам возвещают пророческие слова Псалтири. Только после всего этого я смогу успокоиться и сказать: Сей покой мой во век века, зде вселюся, яко изволих и (Пс. 131, 14). Ради этого я подвизался, ради этого уставал. Ныне отпущаеши раба Твоего (Лк. 2, 29), Боже мой, теперь я спокоен. И это ныне отпущаеши станет вечностью, потому что исчезнет время, история, вселенная, упразднятся предания, учения, подвиги. А что же останется? То, что не имеет конца, — Бог и все, что освещается светом Его трисолнечного Божества. Звезды небесные исчезнут, поглощенные Божественным сиянием, потому что все станет единым в Боге. Это райское состояние, будущее духовное совершенство и есть единственное упование истинного монаха [3, 212–215].

Некоторые говорят, что монашество — это уход из мира. Конечно, монахи оставляют мир, уходят из него, но это не обозначает, что они вычеркивают себя из общества людей. Нет, они оставляют мир как символ плотского состояния, противоположного небесному жительству. Всякий человек живет в определенном обществе, и монахи образуют свое отдельное общество, свой мир. Мнение, что монах нелюдим, — это величайшее заблуждение. Монах — это самый открытый для людей человек, вмещающий в своем сердце всех [3, 265].

☾

Многомятежность мирской жизни — это не только гам, говор и грохот, которыми переполнен мир, но и множество житейских попечений. Увлечение профессией, разными делами и занятиями не позволяет человеку быть безпопечительным и внутренне собранным, ввергает его в безпокойство и смятение.

Многомятежная, суетная и наполненная пустыми заботами жизнь совсем не подходит тому, кто стремится к жизни духовной. Если бы в миру можно было сохранить внутреннее безмолвие, и монастыри были бы не нужны.

Конечно, Бог создал мир хорошим весьма (Быт. 1, 31), но сейчас мы видим его изуродованным грехом, а не таким, каким он вышел из рук Божиих. Бог ввел первого человека в рай, в прекрасный сад, где он мог наслаждаться покоем и блаженством. Истинное блаженство — блаженство от общения с Богом — можно пережить только там, где царят полный покой и безмолвие. Тогда душа блаженствует и увеселяется лицезрением Бога.

После грехопадения мир изменился до неузнаваемости. Каким мы видим его теперь? Вместо первозданной красоты рая — мир, искаженный грехом, вместо божественной тишины, лишь изредка нарушаемой постукиванием Адамовой мотыги, которой он возделывал рай, — шум и смятение. Мир уже не исполняет своего призвания — возвещать славу Божию и возводить человека к Творцу. После того, как исказилась человеческая природа, пришло в расстройство все мироздание. Везде воцарились смятение и безпорядок, которые сделались неотъемлемыми от сего мира.

Естественно, что в таком мире человек не может сохранить прежнюю связь с подлинно Сущим, он забывает о Боге и своем происхождении от Него, удаляется от Творца. Он захлебывается в круговороте забот, тревог, проблем, теряет самое понятие о Боге и будущей вечной жизни, не знает, где находится, блуждает в глубокой тьме. Вся его жизнь погружена во мрак.

Мрак — это еще одно следствие прародительского греха. И потому как только человек обратится к Богу, сразу же исполняется желанием выйти из тьмы мира сего. Любовь к Богу несовместима с любовью к миру, одно исключает другое. Или Бог, или мир. Мир ненавидит Бога (см. Ин. 7, 7; 15, 18), и Богу ненавистен этот мир, полный беззакония (см. Пс. 44, 8), потому что это не Его творение, не тот первозданный мир, который Он создал Своим словом.

Диавол прибегает к всевозможным ухищрениям, чтобы удержать человека во мраке и смятении этой жизни; ангел, напротив, хочет ввести его в землю обетованную, в землю, где царит тишина, мир, где ощутимо присутствие Божие, где не меркнет свет. Земля обетованная — это благословенное монашеское жительство, это вновь обретенный рай, стезя безмолвия, священная пустыня, где человек может, предаваясь подвигу, жить вместе с Богом. Всю свою жизнь мы должны посвящать деланию о Господе, подвижническим трудам, исканию Бога.

Не может Бог сблизиться с человеком, живущим во мраке мирской суеты. Тут, пожалуй, кто-нибудь возразит: «Это неправда». Но на самом деле так оно и есть, не в том смысле, что святость в миру невозможна, а в том, что мир ей не содействует. Когда человек погружен в мирскую жизнь, когда он свой миру, тогда он, можно сказать, обрекает себя на отчужденность от Бога, потому что совместить то и другое невозможно [3, 41–43].

☾

Любой призыв к монашеской жизни можно сравнить с тем сном, который Бог навел на Адама, чтобы отнять у него ребро и сотворить Еву. Вот как мы можем истолковать это место из книги Бытия: Бог наводит на нас сон и в это время отнимает наше сердце, испорченную волю, мечты, желания — всё, и дает нам Церковь, словно вторую Еву, говоря нам, что отныне нашим телом и нашим будущим распоряжается Церковь [3, 225].

Какими путями Господь призывает людей к монашеству? Некоторые люди чувствуют внутреннее стремление к монашеской жизни. Другие по самому душевному складу любят тишину, имеют склонность к молчанию, к повиновению. Они видят, что монастырь идеально подходит к настроению их души. Они могли бы и в миру подчиняться начальнику на работе, молчать и не отвлекаться на излишние попечения, но они избирают совершенное — богоугодное жительство в монастыре.

Другие люди идут в монастырь по своему убеждению. Прежде чем решиться на этот шаг, они всё точно логически оценивают, взвешивают все за и против и, наконец, приходят к выводу, что ради того, чтобы не наделать ошибок и избрать правильный жизненный путь, нужно пойти в монастырь. «Бог привел меня в эту жизнь для того, чтобы я Его любил, — рассуждает такой человек, — и Он хочет моего спасения. Где же легче спастись: в миру или в монастыре? Конечно, в монастыре, ведь монашеская жизнь — самый верный путь на небо. Решено, иду в монастырь».

Некоторые люди рассуждают несколько иначе: «Конечно, брак благословен Богом, но что Ему угоднее: брак или девство? И что говорит Церковь? Вне сомнения, Богу, как и всем святым, угоднее монашеское жительство. Да и Церковь почитает и возвеличивает монашество, потому что оно настолько выше брака, насколько небо выше земли. Нечего сомневаться, становлюсь монахом».

В конечном итоге и те, кто рассуждает логически, и те, кто желает исполнить волю Бога и Церкви, становятся монахами. И эти люди, безусловно, могут преуспеть в монашеской жизни. Однако для этого им нужно приложить немало усилий, потому что их привело в монастырь не влечение сердца, а убеждение. Ведь обычно нам легко дается лишь то, чего мы хотим, к чему лежит у нас сердце, а выбор этих людей был продиктован не их желанием, а объективной необходимостью поступить правильно. Они принудили свое сердце подчиниться разуму и полюбить то, что он признаёт за благо.

Кроме того, некоторых людей приводит в монастырь жажда покаяния. Подвергшись падению, они чувствуют горячее желание посвятить остаток дней покаянию и думают так: «Раз я согрешил, то нет для меня ничего лучше, чем стать монахом, потому что монашество — совершеннейший способ богоугождения». Подобные случаи известны с древних времен: когда кто-то впадал в блуд или прелюбодеяние, он ради покаяния поступал в монастырь, потому что монашеское жительство — высший путь покаяния, монахи ведут девственную жизнь, что выше простого целомудрия в миру. Например, один старец дал такой ответ мирянину, покаявшемуся ему в грехе прелюбодеяния. «Если хочешь спастись, — посоветовал он ему, — ты должен строго поститься столько-то лет, делать столько-то земных поклонов и впредь хранить супружескую верность. Если же ты желаешь поистине угодить Богу и загладить свою вину, становись монахом». И действительно, этот человек стал монахом [3, 221–223].

Мы видим, что Господь призывает людей к монашеству разными путями. Конечно, если человека приводит в монастырь желание принести покаяние, восстановить подлинную связь с Богом, то это самый совершенный путь, настоящее монашество.

Безупречен и такой призыв, когда человек идет в монастырь из желания сохранить свое девство, непорочность. Человек желает уберечь свою душу от развращения, последовать за Христом всем своим существом, устранившись от влияния мира и греха, предать себя в руки Творца таким, каким Он привел его в этот мир, и тем самым восстановить в себе первозданную праведность. Что может быть прекраснее этого?

Два последних призвания: когда Бог призывает человека ради покаяния в грехе или ради сохранения девства и чистоты, — имеют огромную силу и производят переворот в душе человека.

Можно добавить, что некоторых людей Бог призывает через чтение Священного Писания или через различные жизненные обстоятельства, которые посылаются человеку по особому смотрению Божию. И вообще несомненно, что Бог всем людям дает возможность стать монахами: нет такого человека, который был бы совершенно неспособен к монашеской жизни. Однако не каждый может почувствовать этот Божественный призыв и ответить на него. Только люди особенно чуткие и восприимчивые усматривают призыв Божий в тех или иных обстоятельствах своей жизни. Остальные же не понимают путей Промысла и любви Божией. Так, человек может в первый раз оказаться в монастыре, поразиться величием монашеской жизни и вдруг решить: «Зде вселюся! (Пс. 131, 14). Не напрасно же Бог привел меня сюда». Тогда как другие в монастыре днюют и ночуют, но им и в голову не приходит, что это Бог направил их стопы сюда, призывая к монашеству [3, 223–224].

Бог, призывая нас в монастырь в молодости, оказывает нам благодеяние. Если же Он призывает нас в зрелом возрасте, это значит, что милость Божия снизошла к нам с запозданием и мы лишились возможности послужить Богу смолоду. Иначе говоря, по неведомым судьбам Божиим мы не смогли привлечь к себе взор Господа, чтобы Он призвал нас в юности. Запоздалый призыв означает, что мы долго были порабощены суетой мирской жизни, не могли оставить мирского образа мыслей и чувств, не давали Богу ни времени, ни возможности нас призвать [3, 49].

Принести своих детей на служение Богу — это спасение для родителей, потому что дети — плод родителей. Сначала родители противятся, но потом мало-помалу понимают это и отдают своих детей — и Бог вменяет их приношение в жертву живую и благоугодную (см. Рим. 12, 1) [2, 57].

☾

Именно сегодня Бог подает мне Свои богатые дары, склоняется ко мне, принимает меня. И если я не отвечу Ему сегодня, кто знает, может быть, завтра я стану ни на что не годен, превращусь в старика. Когда человек приближается к старости, он живет словно с камнем на шее, сгибаясь от страстей, которые закосневают в его сердце и влекут его долу. Сейчас, когда я молод, я могу сказать Богу, что люблю Его. Всякая отсрочка, промедление, нерешительность, нежелание отречься от себя равнозначны падению — ведь всем этим я показываю Богу, что Он мне не нужен. Если Он нужен мне завтра, значит, Он мне вообще не нужен, я не отдаю Ему себя всецело, а предпочитаю, чтобы моей жизнью правило мое падшее «я».

С наступлением старости силы человека слабеют, а страсти, эгоизм, своеволие, привычки коснеют. Старый человек чуть что — сразу вспыхивает, сердится, огорчается, унывает. Единственное, что мы можем сделать для того, чтобы помочь ему пребывать в благодушии и привести ко спасению, — это постоянно окружать его заботой и утешать. Он уже утратил гибкость души, и чтобы хотя бы немного измениться, ему необходимо приложить неимоверные усилия. А если подумать, что человек стареет не только с годами, но и с каждым днем, прожитым в пороке, мирской суете, представляете себе, как скоро любой из нас может уподобиться старику, закоснеть в своих страстях и пороках? [3, 46–47].

Что может сделать человек в возрасте? Обратится ли вспять течение реки? Если бездушная река Нил, лишенная воли, разума и чувств, не меняет своего направления, что бы мы ни делали, то можешь ли ты заставить измениться человека, который скован своими привычками, склонностями, который прожил целую жизнь, полностью сформировался как личность и на все имеет собственный взгляд?

Согласился бы ты, чтобы твоим зятем стал больной человек? А будь ты царем, взял бы ты в ряды своих воинов лентяя, неспособного быстро исполнять приказания и служить? Без сомнения, ты счел бы личным оскорблением, если бы тебе привели такого воина, и чувствовал себя опозоренным, если бы тебе предложили в зятья больного. Так и Богу угоднее, чтобы мы приходили к Нему в юности. Поэтому принесу Ему свои молодые годы — то единственное, что в моих руках. Хочу в юности отдать себя на служение Богу, пока вся жизнь у меня впереди. Ведь чтобы перестать жить ради себя, умереть миру и уничтожить все мирское в себе, необходимо много времени. Да мне и целого века мало, а ты уговариваешь меня повременить?

Конечно, настоящая духовная жизнь — это жизнь в Боге, и она начинается с того момента, как Господь посетит нас Своей благодатью. Но, как правило, Бог открывается человеку, когда он проведет в подвиге многие годы, когда проявит постоянство в любви, когда докажет, что ни глубина, ни высота, ни собственная воля — ничто не может отлучить его от любви Божией. Любовь Божия к нам неизменна; Бог всегда готов принять нас в Свои объятия. Но мы сами с легкостью удаляемся от Него, любой пустяк уводит нас от распростертых объятий Божиих. Итак, чтобы доказать подлинную любовь к Богу, нужны годы, и тогда в старости Он сподобит нас Своей благодати [3, 47–48].

☾

Человек соединяется со Христом или в браке, или в монашестве. Это два образа богообщения.

Почему брак — тайна великая (см. Еф. 5, 32)? Потому что супружеский союз — это способ богообщения. Человеческое общение является отблеском того истинного общения, которое существует между Лицами Пресвятой Троицы. Через общение друг с другом мы познаем Божественную волю, Божие Домостроительство и вступаем в единство с Самим Богом, содействуем исполнению Божия Промысла.

О браке апостол Павел говорит: Тайна сия велика; я говорю по отношению ко Христу и к Церкви (Еф. 5, 32). Брак — это Божественное таинство, он имеет большое значение и не может быть расторгнут, потому что символизирует собой нерушимое единение Бога с человеком. По учению евангельскому и апостольскому, брак — «тайна великая» не столько потому, что он незримо приобщает человека к благодати Божией, сколько потому, что брак — это вечный союз. Когда же Христос открыл эту истину Своим ученикам? Именно в то время, когда речь зашла о том, что брак нерушим. Осмыслив эту истину, апостол Павел увещает коринфян: Соединен ли ты с женой? не ищи развода (1 Кор. 7, 27).

Можно ли представить себе брак, заключенный «на пробу» или «на время»? Нет, конечно. Такой брак не будет таинством, потому что он лишится нерушимости — той составляющей, которая изображает неотделимость Главы, Христа, от тела — Церкви. У брака высокий смысл — это сочетание двух людей во Христе как прообраз единения Христа с Церковью.

Но и уединенная жизнь — тоже сочетание во Христе, с тем преимуществом, что здесь ничто не отвлекает человека от общения с Богом и всецелой преданности Ему. Супруги в браке восполняют и поддерживают друг друга, обретают земное счастье, наслаждаются земными радостями, но Бог для состоящих в браке невидим, они лишь ожидают Его прихода. В браке человек преодолевает себя и все трудности этой жизни в надежде насладиться общением с Богом когда-нибудь. Напротив, в безмолвии, когда человек отбрасывает все, что лишает его Бога, Господь может свободно войти в его жизнь и всегда пребывать с ним.

Уединение — это совершенный, нерасторжимый и вечный брак человека со Христом. Это брак, в котором нет тления, нет страдания из-за болезней и смерти детей, нет увядания — он непоколебим. Сочетаясь с Богом в этой жизни, я обретаю связь и единство с Ним в вечности. Уже здесь, в преддверии неба, я переживаю полноту своего бытия.

Цель безмолвия — не удаление от людей, но вступление в брак со Христом. Каждый христианин сочетается с «единой женой», Церковью, и с «единым мужем», Христом. Поэтому образ супружества многократно встречается в Священном Писании, особенно в посланиях апостола Павла. Так, он говорит: я обручил вас единому мужу (2 Кор. 11, 2). Уединение — это брачный чертог того, кто девственно обручился с Церковью и со Христом [3, 109–111].

☾

По слову блаженного Августина, «игумен всем сердцем хранит уставы и вызывает у братьев уважение к себе».

Главное призвание игумена — всем сердцем хранить уставы, то есть не допускать в монастыре непослушания, которое может выражаться в стремлении высказать свое мнение, в распространении разных слухов и суждений, создании напряженной обстановки. Если игумен действительно любит монастырь и хочет обезпечить его будущее, то первое, что он должен сделать, — это создать атмосферу полного послушания. Непослушному монаху лучше покинуть монастырь, потому что в этом случае есть надежда на то, что он спасется и что порок не заразит братство.

Игумен не только заботится о том, чтобы братья слушались, но и внушает им уважение к себе. Уничижение игуменского достоинства недопустимо [2, 382].

Способность управлять, встать во главе всегда считалась Божиим даром, и решение многообразных повседневных вопросов и проблем было своего рода арбитражем, духовным правосудием, и все это возлагалось на игумена. Игумен уподоблялся ветхозаветным судьям, так называемым богам (см. Пс. 81, 1), семидесяти старейшинам или Моисею, и его обязанности были сходны с обязанностями Моисея. Значит, игумен изначально поставлен на место Бога, потому что ему вверена вся власть, он стоит во главе и управляет всем. В этом главенстве и заключается его царское достоинство.

Именно поэтому в женском монастыре, где могут быть старец, или духовник, или просто служащий священник, все-таки место Христа занимает игумения. Хотя она и женщина, но именно она руководитель. Честь, воздаваемая игумену, относится к Богу, а не к личности игумена. Точно так же и оскорбление игумена — это безчестие Самого Бога [2, 376–377].

Если монахи обязаны любить и жертвовать собою, то тем более обязан любить и жертвовать собою игумен. Он самый первый не сможет прожить ни одного дня в монастыре как простой распорядитель. Только когда игумен смиряется, когда горит любовью к братству, он бывает настоящим отцом [2, 380].

Игумен стоит выше вас, и вы, братья, должны воздавать ему честь, потому что эта честь относится не к нему, но к Самому Господу. Он преклоняет колени и, преисполненный страха о вашем спасении, падает ниц пред Господом. Если вы должны «совершать свое спасение со страхом и трепетом» (см. Флп. 2, 12), то он тем более должен страшиться, ведь он отвечает за своих чад, а их спасение зависит не только от него. Самим собой он владеет и распоряжается, а вот тебя, монаха, он должен привести ко спасению, не имея власти заменить твою волю или разум своими. И потому игумен непрестанно трепещет; единственное, что он может делать как руководитель и как отец, — это преклонять колени. Если игумен тратит все свое время на административные дела, повседневные заботы, вообще на организационные вопросы и общение с монахами, то и сам он, и вверенные ему души теряют духовные силы. Напротив, преклонение колен пред Господом улаживает все, потому что только силою Божией совершаются подвиги в монастыре [2, 380–381].

Тот, кому дана административная или духовная власть, может допустить ошибку, преступить границы духовных полномочий. Если ты игумен или старший на послушании, то, конечно, ты не вправе из-за своей духовной немощи вести себя грубо с подчиненным. Если ты себя так ведешь, потому что не умеешь поговорить, уступить, объяснить, то перед Богом ты тем самым грешишь [2, 370].

Важно соблюдать одно условие. Как игумен, старец, проистамен, старший по послушанию, ты можешь требовать от подчиненного послушания, но при одном условии: твоя любовь должна быть духовной, а не душевной. Если вы допускаете в своих отношениях особенную привязанность, сентиментальности, взаимные объяснения, если разрешаете себе прикасаться друг к другу, то все это незаконно и упраздняет иерархическую власть. Власть — это управление, крепкая в духовном смысле рука, а не панибратство и развязность. Если отношения между двумя людьми плотские, фамильярные, если между ними есть душевная зависимость, то иерархии и послушания быть не может. Если старший всякий раз подстраивается под младшего и его терпит, делает вид, что не замечает его непослушания, да еще и хвалит его, то это не власть и не монастырь. Игумен, правитель, старший, поступающий так, — это демон, растлитель душ.

Старший обладает настоящим авторитетом тогда, когда он является духовной личностью и стоит на подобающей высоте. Власть принадлежит ему в силу занимаемого им положения, она не основывается на фамильярности, панибратских отношениях или на дружбе с подчиненным [2, 373–374].

Нарушение монастырских порядков приводит к тому, что монашеские устои расшатываются, из-за чего угасает дух в братстве. Поэтому игумен обязан сразу же исправлять и наказывать братьев, преступающих заповеди. Иначе он окажется виновным пред Богом. Сегодня, предположим, он может своим присутствием и любовью поддерживать единство в братстве. Но если он снисходит нарушителям древних монашеских установлений, то монастырь уклоняется со святоотеческого пути и не имеет будущего [2, 379].

Настоятельство — Божий дар, который ученика превращает в учителя, подчиненного — в господина над душами человеческими, простого человека делает устами Христовыми [3, 65].

Когда управление монастырем отделено от духовничества, игумен лишается огромного преимущества: он не имеет возможности влиять на души. Перед начальником человеческая душа не раскрывается так, как во время своего предстояния пред Богом на исповеди. Поэтому если с монахом, который чего-то настойчиво добивается, игумен будет говорить как начальник, то монах ему воспротивится, потому что у него своя логика. Но если игумен заговорит с братом иначе, с духовной точки зрения: «Чадо, хорошо ли ты сейчас говоришь? Это ли смирение? Это ли самоотвержение? Так-то ты отдаешь предпочтение ближнему? Это ли богоугодно?» — то монах моментально изменится. Без всякого принуждения и наказания он сам решится сделать то, что следует. Если обычная власть оказывает давление на человека или, может быть, его вдохновляет, то духовная власть ставит монаха перед Богом.

В действительности невозможно, чтобы управление и духовная жизнь в монастыре были отделены друг от друга. Если игумен не имеет духовной связи с монахами, то он не ощущает пульса братства; он руководствуется только здравым смыслом и думает лишь о повседневных нуждах. При этом и братья будут говорить с ним не как на исповеди, не смиренно, но отстаивая свои права [2, 379–380].

«Игумен старается быть любимым больше, чем вызывать страх, — говорит блаженный Августин, — и всегда размышляет о том, что даст за вас ответ пред Богом».

Естественно, игумен вызывает уважение к себе и заставляет слушаться не силой, но любовью. Также и монахи призваны любить своего игумена. Но любовь — это обоюдоострый меч, она может быть и опасной. Когда же опасности нет? Когда монахи любят игумена не за его способности и дарования: святость, мудрость, проницательность, энергичность — а потому, что он отец, старец и в монастыре являет собой образ Бога. Любят игумена, а не его дарования.

Невыносима жизнь монаха, который не любит игумена всем сердцем. Песчинка будет казаться ему горой, и везде он будет видеть огромные, непреодолимые препятствия, тогда как любовь к игумену превращает горы в песчинки. Монаху, по-настоящему любящему своего игумена, легко жить духовной жизнью, находить утешение в Боге, преуспевать в молитве. И напротив, если монах не любит игумена, то все делается трудным и обращается против монаха, и он становится посмешищем.

«…Больше, чем внушать страх». Святой Августин не говорит, что страх не нужен. Если братья любят игумена, но при этом нисколько его не боятся, это значит, что они не уважают его, их любовь не божественная и духовная, а человеческая и душевная. Любовь к духовнику богоугодна и богоприлична в том случае, если она соединена со страхом перед его личностью. Страх свидетельствует, с одной стороны, об истинной духовности самого игумена, а с другой — о любви послушника и его нелицемерном послушании. Любовь к Богу и любовь к игумену немыслимы без сопутствующего этой любви страха.

Жизнь монаха становится легкой именно благодаря любви к своему старцу, игумену. Конечно, слова святого Августина о том, что игумен должен «стараться быть любимым», обращены не к монахам, а скорее к игумену: он сам должен вести себя так, чтобы его любили. Трудно полюбить человека, если его личность не привлекает нас. Его жизнь и поведение должны быть такими, чтобы он естественно вызывал к себе любовь братства. Монахи не должны прилагать усилия к тому, чтобы полюбить, понять игумена, довериться ему, как нередко бывает в монастырях: братья пытаются полюбить своего игумена при помощи самовнушения, логических доводов и даже насилия над собой. Если игумен не располагает, не привлекает к себе, то что могут сделать братья? Положение в этом случае критическое.

А что если (чего да не будет!) игумен недостоин любви, неспособен вызвать к себе любовь? Монахи не будут его любить? Будут непременно, потому что это их обязанность ради имени Божия, но, чтобы полюбить нелюбимого, им придется испытать тяжелейшую борьбу. Это бывает в тех случаях, когда игумен не избран братством или не указан Богом, но поставлен по необходимости. Если в обители не находится достойного кандидата, то, ради сохранения монастыря, в игумены поставляется хоть кто-нибудь из братства или приглашается монах из другой обители. Но вы понимаете, насколько тяжела жизнь в таком монастыре. Именно поэтому святой Августин говорит, что монахи должны бояться игумена и одновременно любить его, а игумен должен вдохновлять братство на любовь к себе. Тогда жизнь в монастыре будет соплетена с радостью Христовой и Христос поистине найдет покой для Себя в такой обители [2, 383–385].

☾

Монашеская жизнь, по своему определению, — это жизнь с каким-то человеком. Это не принятие некой идеологии и не удовлетворение стремлений, которые человек может начертать в своем сердце, равно как и не осуществление того, что он прочел в книгах. Вести монашескую жизнь — значит следовать за определенным человеком.

Таким образом, центр всего для монаха — один человек, старец. Смысл жизни монаха, его мировоззрение, желания, трудности, радости — все связано со старцем. Любое событие в его жизни зависит от того, как на него посмотрит и как к нему отнесется старец, примет он его или отвергнет, улыбнется он или нахмурится. Над всем стоит старец, потому что его я выбрал проводником на своем духовном пути.

Так что моя задача — всегда видеть перед собой старца, чтобы и я смог быть его монахом. Тогда я истинный монах. Как всякий человек является гражданином определенной страны на земле, точно так же и всякий монах живет возле определенного человека и не может принадлежать всему монашеству вообще [1, 41–42].

Живи так, чтобы ничем не огорчать своего старца. Если ты чем-то его огорчаешь, тогда твои поступки против естества и вызваны эгоизмом. Огорчение, которое ты ему приносишь, обнаруживает, что вся твоя борьба, весь твой якобы духовный плач и все твое расположение к христианской жизни — ложь, некий покров и одеяние для пригретого тобою эгоизма, который когда-нибудь тебя задушит.

Если ты страстен, если видишь в себе телесное, душевное и духовное осквернение, то ты еще в противоестественном состоянии. Но если ты приобрел чувство своей греховности, совершенной немощи, если видишь, что внутри тебя начинается очищение от страстей, и если ничем не огорчаешь своего старца, учащего тебя по Богу, тогда это борьба духовная. Теперь начинается твое покаяние и духовное шествие, а твой старец будет хранить тебя от всякого зла [1, 277–278].

Цель старца — сделать совесть монаха чувствительной и освободить его. Цель старца не поработить людей, а подарить им свободу, которую даровал Христос. На это направлены отношения со старцем, и в этом состоит старческое руководство. Но это задача старца, ты сам не можешь направлять его мысль или руководить его жизнью. Вот в этом смысл слова «совесть».

А если старец не дает монаху правильного воспитания, можно ли спастись через послушание? Лучше вместе со старцем пойти под откос, чем одному — в гору. Конечно же, если слепец поведет слепого, то оба упадут в яму. В таком случае будет виноват и старец, потому что, будучи слепым, взялся вести души, не исцелив прежде своих глаз; будет виноват и послушник, выбравший слепого старца. Но раз он его выбрал, вопрос закрыт. Он уже не может ни менять старца, ни противоречить ему. С духовной жизнью не шутят.

Но что делать, если в то время, когда ты его выбирал, ты этого не понимал, а понял после? Если и не понимал тогда, теперь дело кончено. Человек рождается один раз. С того часа, как ты откажешься от своего старца, справедливо или по ошибке, твоя жизнь превратится в муку, начнется твое крушение. Ошибаться непозволительно. Ведь если ты не можешь рассудить, кто подходит тебе в старцы, ты не можешь и сделать выбор. Ты рассудил? Теперь ты уже не можешь с ним не соглашаться. Иначе подпадешь под власть демонов. Лучше тебе пасть вместе со старцем, чем взойти на высоты добродетелей без него. Ты сделал его своим старцем? Он твой отец. Ты не можешь сказать: «Меня такой-то не родил». Именно он, и никто другой, тебя родил. Не можем мы шутить и говорить вещи необоснованные и пагубные. Единственное, что можно сделать, — это подумать, прежде чем отдать себя в послушание, то есть узнать дух, веру старца, понять, проникнуты ли его слова учением Писания и отцов Церкви, правильно ли он ведет людей.

Вы скажете мне: «Если я могу об этом рассудить, то на что мне старец?»

На то, чтобы тебе восполнить свою совесть. Послушание старцу — это не личное решение человека, а правило монашеского жительства. Всяким монахом или решившим пойти в монахи кто-то руководит, и он уже не может оставить руководителя или без осуждения для себя вступить с ним в прение. Это бунт естества, безрассудный шаг в жизни. Такие состояния бывают, как правило, началом бурь и родовых мук, но только без рождения и воскресения, и «совесть» всегда их покрывает. Но это уже не совесть, а послушание своему «я». Об этом говорят все отцы.

Невозможно отвергнуть своего старца и при этом преуспеть в жизни. Напротив, те, кто последовали за старцем, пусть ошибочно, спаслись, преуспели и получили помощь даже тогда, когда старец погиб духовно, потому что каждого Бог судит по-своему. Я, старец, буду судим за рождение и воспитание чад, а ты — за свое послушание.

Так что смиренно склонись к его ногам и скажи ему: «Я раб твой, отче, спаси меня». Умоли его, и он тебя примет. Но исполняй его волю. Иначе что ему с тобой делать, если ты каждый день соблазняешь его паству, возмущаешься, кричишь, не соглашаешься с духом братства? Идешь в церковь — чувствуешь недовольство. Проводится беседа, а ты говоришь: «По четкам надо молиться, а не беседы устраивать». Что тогда ему с тобой делать? Однажды он даст тебе сойти в пропасть, чтобы спаслись окружающие, спаслась и твоя душа [1, 143–146].

То, что говорится между послушником и старцем, относится к мистическому пути и таинствам Божиим, и разглашать это нельзя. Скажи я об этом хоть один раз — и старец перестает быть моим старцем. В таком случае он не несет за меня никакой ответственности, потому что я смотрю на него как на человека, а не как на старца. Вообще, если я пересказываю или слушаю слова других, то я затрудняю себе духовную жизнь [1, 483].

Святые отцы говорят, что судить о старце можно лишь до тех пор, пока его не выберешь. Выбрал старца? С этого времени нет у тебя ни права суда, ни собственной мудрости: тебя направляет рассуждение, пусть и безрассудное, твоего старца. С мирской точки зрения может показаться, что ты упадешь вместе с ним. Как сказано в Ветхом Завете, горе народу или городу, в котором правит молодой царь, то есть человек незрелый, немудрый. Однако в монастыре действует благодать Божия и все устраивает. Только там, где в дело вмешивается «я» и «мое», может случиться непоправимое [2, 373].

Послушник должен избрать себе такого старца, язык которого он был бы способен понимать. Затем, прежде чем пообещать ему, что останется с ним навсегда, ему нужно хорошенько подумать, действительно ли он готов жить с этим человеком до конца своей жизни. Если он к этому не готов, то лучше сразу уйти. Не в мир уйти, но поискать другого старца, другой монастырь, если, конечно, повторю, он еще не дал обета. Думаю, что достаточно самого малого времени, чтобы понять себя, сможешь ли ты остаться с этим старцем.

Хочу, впрочем, подчеркнуть: самое главное, что должно быть у того, кто хочет стать монахом, — это искреннее желание понять старца. Как правило, всякий человек понимает то, что он хочет понять. Кто хочет понять, тот понимает все, а кто не хочет, тот не понимает ничего. Понимание на сто процентов зависит от расположения человека. Бывает, какой-нибудь очень простой человек приходит учиться богословию, и на первый взгляд он ничего не понимает. Но если ты его спросишь, понял ли он что-нибудь, он удивится вопросу: «Мне все понятно!» И он не обманывает, потому что простота его души и доброе расположение действительно дают ему разумение в духе. Он понимает внутренне, сердцем. Дело здесь не в количестве серого вещества, но в расположении, произволении человека. Нужно полюбить слова старца, принять их в свое сердце, захотеть понять их всем своим существом, а не просто осознать умственно.

Разве, например, апостолы понимали все то, чему учил их Христос? Нет, конечно. И потому Он нередко делал им замечание: «Неужели вы еще не разумеете?» (см. Мф. 15, 16–17; 16, 9–11; Мк. 8, 17 и 21). «Да что же вы так неразумны? Еще ли не понимаете?» Но апостолы уверяли Спасителя, что они всё понимают, потому что они Его любили, были Ему преданы, у них было чистое, искреннее сердце. Дух Святой просвещал их.

А если, спросите вы, человек подвизается без наставника, руководствуясь только книгами, то может ли он преуспеть духовно? Может, но не так, как со старцем. Одно дело духовное чтение, хотя и оно очень важно, и совсем другое — живое слово наставника. Человек — это личность, образ Божий, а не бездушная книга.

Поэтому то, насколько ты будешь понимать своего старца, зависит от твоего желания его понять, от силы этого желания, от того, что именно ты хочешь понять и как глубоко проникаешься мыслями твоего старца. Если ты противопоставляешь себя ему и считаешь, что у него свой подход, а у тебя свой, если его слова ты рассматриваешь как его личное мнение, то ты не сможешь ни усвоить, ни понять его слово, слово Божие [3, 181–182].

Плачь, молись изо всех сил и борись даже до смерти, чтобы обрести доверие к наставнику, и тогда оставайся с ним, или же уходи, другого выхода нет. Если ты не получишь дара доверия к своему старцу, то тебе остается либо умереть в борьбе за это доверие и за свое спасение, — и тогда смерть станет для тебя искуплением, — либо уйти. Но уйти ты должен до того, как предашь себя наставнику, потому что после принесения обета уход невозможен [3, 185].

Что такое монашеское призвание по сути, в повседневном выражении? Это жизнь с определенным человеком, старцем-игуменом, который становится для монаха зримым Богом. Откликнуться на призыв Божий, стать монахом означает не что иное, как вступить в брак с Самим Богом через определенного человека. Между старцем-игуменом и послушником образуется нерасторжимая связь [3, 224].

Игумен наделен властью управлять, а право и власть монахов — слушаться игумена. И Бог не ждет от них ничего иного. Если монах захочет вместе с игуменом управлять монастырем, потребует права голоса в ответственных делах, будет считать делом своей совести наблюдать за игуменом, чтобы уберечь его от ошибок, то он отпадет от своего монашеского звания, осквернит свое сердце нечистотами мира сего и, скорее всего, распространит мирское зловоние на весь монастырь. Единственное достоинство, которым может обладать монах, — послушание [3, 262–263].

Духовную жизнь невозможно заключить в тесные границы человеческой личности, она подвластна не рассудку, но Божественной благодати, а благодать — Божественное действие, приобщающее нас Богу. Следовательно, духовная жизнь, как и Бог, выше любой человеческой мерки. Значит, и разумного послушания не существует.

Невозможно слушаться своего старца и ждать логичности, желать, чтобы твое собственное мнение было признано правильным, справедливым. Нельзя сомневаться в том, что Христос ждет от тебя именно того, чего требует от тебя старец. Ты пришел слушаться не Бога, а своего старца. Хочешь слушаться Бога напрямую, без наставника? Значит, ты хочешь быть протестантом. Читай тогда Священное Писание и толкуй его, как сам понимаешь. В протестантизме Церковь отвергается, и ее место заступает рассудок, индивидуальный опыт любого человека, — и община управляется человеческими законами. Но подвиг послушания состоит в том, чтобы быть готовым принять любое слово старца, даже такое, которое кажется тебе безрассудным и, по твоему мнению, может повредить тебе; даже когда тебе кажется, что старец пренебрегает тобой или посылает тебя на смерть. Ты стал монахом, чтобы умереть, чтобы терпеть. Если ты стал им для того, чтобы хорошо проводить время и иметь свои права и личное мнение, то было безсмысленно давать те страшные клятвы, которых страшится и Сам Бог, пред которыми трепещут ангелы, записывая наши слова при постриге [2, 230].

«Монахи должны после Бога почитать своего отца, — говорит святой Августин, — а игумена чтить, как чтут святых». Слова эти замечательны по смыслу и одновременно просты. После Бога стоит твой отец, и вместе со святыми находится твой игумен. Если к отцу и игумену у нас нет таких чувств, демон вложит нам помысел: «Мой игумен не таков, как святой Антоний, как такой-то святой. Откуда мне знать, что его слова — это слова Божии?» Поэтому блаженный Августин напоминает: как ты чтишь святых, поклоняешься им, воскуряешь им фимиам и совершаешь крестное знамение при упоминании их имени, точно так же веди себя и по отношению к твоему старцу, даже если он первый из грешников. Поскольку он игумен, его нельзя ни с кем и ни с чем сравнить, можно только уподобить его святым. А если он не свят? Это его дело. Ты не сможешь мирно и счастливо жить в монастыре, если не будешь считать его святым [2, 233].

☾

Сколько бы кто ни желал и ни старался подвизаться, сколько бы бдений ни совершал, он не способен вести духовную жизнь, если лишен отеческого наставления и руководства. Поэтому слово — это то единственное, что дает возможность старцу, духовному отцу породить чадо в духе, сделать его сыном Божиим и наследником Царствия Небесного. Живоносное слово ободряет душу, укрепляет сердце, становится верным залогом преуспеяния монаха. Значит, если в монастыре нет духовного наставления, проповеди, слова Божия, то нет в нем и жизни [3, 61–62].

И настоящая добродетель, и монастырь в подлинном смысле существуют только там, где есть слово. Ты отвергаешь слово? Значит, отвергаешь Бога, теряешь возможность быть в общении с Ним. Слово — это проводник Божественной благодати в твою душу. Слово — это таинство, в котором сокрыт Бог, и даже отдельная буква в слове священна. Поэтому Сын Божий, именуемый Словом, и говорит, что человек живет не одним хлебом, но прежде всего словом. Можно жить без хлеба, но без слова нет жизни [3, 62].

Пусть ты соблюдешь все предписания устава, возложишь на себя какие угодно подвиги, сохранишь Божественное Предание и ни на шаг не отступишь от веры всех святых, но знай, что если в твоей жизни не будет духовного слова, не будет в ней и Бога. Слово — это связующее звено между тобой и Богом. Оно наполняет твое сердце, открывает тебе Христа. Отец открывается через Сына, а Сын — через слово, потому что Он есть Сын и Слово Божие. Слово — это глагол Отца, который я принимаю сердцем, это и глас Духа Святого, вопиющего в нас: Авва, Отче! (Гал. 4, 6) И Святой Дух представляется в Священном Писании глаголющим, а не только дышащим (см. Ин. 3, 8). Он вопиет в нас: Авва, Отче, то есть говорит об Отце, открывает, свидетельствует, удостоверяет, делает осязаемым и явственным присутствие, действие, силу Бога Отца [3, 62–63].

Монастырь, в котором нет духовного слова, можно сказать, потерпел крушение. Он перестал быть домом Божиим, потому что в нем не живет Господь — без духовного слова Он не может войти в сердца монахов. Христос, конечно, входит в нас через причастие Святых Таин, но подлинно Он входит в того, кто принимает Его через слово. Поэтому Он изрек: «Аз есмь Слово. Кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое (Ин. 14, 23)». Только тот получает пользу от причащения и поистине принимает в себя Христа под видом хлеба и вина, кто прежде познал и усвоил себе Христа через Его слово. Слово Божие — это видимый знак присутствия с нами невидимого Бога [3, 63].

Слово Божие — это наше непрерывное дыхание. Если мы перестанем дышать, останемся ли мы в живых? Конечно, нет. Мы умрем. Точно так же и в духовной жизни: если ты строго подвизаешься и часто причащаешься, но не получаешь духовных наставлений и не изучаешь слова Божия, то остаешься духовно мертвым. Надо почувствовать жажду слова Божия, живого слова, действенного и исполняемого на деле.

Насыщая душу словом духовного отца, монах помимо того может поддерживать и возгревать в себе ревность чтением Священного Писания и творений святых отцов, в которых также сказано очень много. Однако живое слово ничем нельзя заменить. В Ветхом Завете Бог возвещал о великом бедствии, которое постигнет иудеев, говоря так: «Я наведу на них тягчайшее наказание, голод слышания слова Господня» (см. Ам. 8, 11). Не так страшна самая ужасная казнь за величайшее преступление, как страшно лишиться слова Божия — вот подлинно тягчайшая кара. Оскудение слова означает, что Бог нас оставил. Заглянем тогда в себя и зададимся вопросом, что мы можем сделать, чтобы привлечь к себе милость Божию и спастись [3, 64].

Слово тáинственно питает человека духовной пищей, оно есть проводник Святого Духа, осенением и действием Которого происходит любое духовное зачатие и рождение. Слово — это меч, нож, единственное оружие в руках старца, именно словом духовный наставник рождает учеников. Для этого отцу нужно лишь услышать от ученика признание в полной своей преданности: «Се, раб Господень» или «Се, раба Господня». Как только ученик исповедует это сердцем и устами, немедленно происходит духовное зачатие.

Конечно, однажды родившись, чада не перестают оставаться детьми своего отца, при этом их первоначальное рождение не прекращается, оно становится для них непрерывным возрождением, духовным возрастанием в меру полного возраста Христова (Еф. 4, 13), непрестанным совершенствованием в жизни по Богу. Рождение со временем может продолжаться, получать развитие так же, как может возрастать праведность и укрепляться истина (как, впрочем, может усиливаться злоба и распространяться ложь). Небесный Отец сказал Господу Иисусу Христу: Аз днесь родих Тя (Пс. 2, 7). И те же слова по праву может произнести духовный отец, обращаясь к своему чаду: «Сын мой, я родил тебя однажды и продолжаю рождать тебя каждый день своими трудами, слезами, пóтом, заботой о твоем спасении, советами и в первую очередь — словом. Слово — то могущественное средство, которое оживотворяет твою душу и приближает тебя к Богу» [3, 237].

☾

Подвижник уходит на безмолвие ради подвига, а не ради божественных видений и созерцаний, благодати и наслаждений. Не видения и созерцания ценны в очах Божиих, но мученический дух. Монах бывает монахом настолько, насколько он мученически проливает свою кровь, подвизаясь ради Бога.

Подвиги святых мужей в течение их жизни могут претерпевать многие изменения. Сегодня они живут так, завтра иначе. Меняются обстоятельства — меняются подвижнические труды. Главное, что остается, — это верность монашескому духу, православному образу мышления и богословию Церкви. Независимо от внешних перемен святые неизменно следуют Преданию, учению святых отцов [3, 158–159].

Понуждение себя и боль — это неразлучные спутники подвижника. Именно они делают его причастником апостольского звания и наследником Царства Небесного. Они дают ему дерзновение и надежду на то, что после смерти он найдет на небесах то самое сокровище, которое собирал всю свою жизнь.

Подвиг — это единственный способ показать Богу нашу любовь к Нему, смирение, надежду на Него. Как мы, христиане, можем уподобиться Христу, стать причастниками Его жизни? Только через боль, несение креста Христова. А это значит, что мы должны всегда носить крест Христов, утруждая свою плоть и не ослабевая духом, всем своим существом переживая Его крестные страдания [3, 169].

Как важна решимость для монаха! Монах, избегающий искушения и не борющийся с ним, бежит от одного искушения, но приходит к другому, а от этого к третьему. Поэтому стой твердо на своем месте и ты победишь [3, 157].

В монастыре преуспевает тот, кто приходит сюда с готовностью подвизаться и противоборствовать любым искушениям. Кто же приходит просто ради безпечальной жизни, от того ожидать нечего [3, 69].

Вы спросите: найдутся ли в наше время люди, которые бы могли вести суровую подвижническую жизнь? Думаю, что подвизающихся много, но, возможно, не все они стяжали истинное духовное ведение, которое лежит в основе духовной жизни. Некоторые хотя и изнуряют себя, но не получают плода, стремятся не к единению с Богом, а к чему-то повседневному, обыденному, земному.

Кроме того, не все люди подвизаются одинаково: у тебя один подвиг, у меня другой. Характер и жизненные обстоятельства человека определяют образ его подвижничества. Понятно, что условия жизни у всех разные, но общая существенная черта подвижничества, которой обладает каждый святой, — это самоотречение, евангельское отвергнись себя (Мф. 16, 24). Без самоотречения ничего не сделать. И нужно отвергать свое «я» всякий раз, как оно в нас восстает [3, 107].

Как вы понимаете, монашеская жизнь — это борьба, подвиг, защита, а точнее, нападение, потому что защищающийся ничего не выигрывает, выигрывает только нападающий. И поэтому необходимо великодушие и мужество. Человек, который отступает и не имеет терпения, который при всяком препятствии и затруднении, при всяком огорчении и болезни, при всякой клевете, опасности и искушении сомневается: а может быть, не нужно, а может, Бог этого не желает, а может быть, я устану, а может, не достигну цели, — ничего не сможет сделать.

Есть еще одна добродетель — неутомимость. Это добродетель человека, которого невозможно одолеть, который не прекращает стремиться к цели своей жизни. Если вообще любое занятие требует труда и усилия, то тем более духовная жизнь. Неутомимость означает: мы неустанно совершенствуем то, над чем трудимся, вернее сказать, неустанно, непрерывно и неослабно устремляем взор на Самого Бога.

Когда человек расслабляется, когда устает и впадает в леность, уныние, тогда все враги находят место и время, чтобы вторгнуться в его жизнь и уничтожить все, чего он достиг [1, 207–208].

☾

Когда человек приходит в монастырь, у него должна быть только одна цель: стать Христовым апостолом. Все прочее, даже стремление к молитве, подвигу, святости, может разлучить его с Богом. Так, и Священное Писание, толкуемое по-своему, нередко отделяло людей от Бога и приводило их к ереси, и ревность ввергала в расколы. Вообще за любыми нашими благими намерениями могут скрываться внушения демонов. Желание увидеть Бога может довести человека до того, что он увидит диавола и поклонится ему. Только одно может сделать монаха достойным его высокого звания, оправдать его жизненный выбор и доставить радость Самому Христу — избрание апостольского пути. Именно поэтому в чине пострига говорится, что мы избираем путь апостолов[27].

Апостол — это самое высокое звание. Он стоит выше всего, не принадлежит самому себе, потому что Сам Бог избрал его, чтобы он был Его посланником и служил только Ему.

Апостол совершенен именно благодаря своему посланничеству свыше, ведь он не избирает себя сам. Ни его святость, ни добродетели, ни молитва, ни благочестие, ни чудеса не делают его апостолом, Сам Христос причисляет его к апостольскому лику, а значит, начертывает его имя на скрижалях вечности. «Не радуйтесь, — предупредил Господь Своих учеников, — что вы совершаете чудеса, воскрешаете мертвых, изгоняете бесов. Все это не имеет значения. Радуйтесь тому, что ваши имена написаны на небесах» (см. Лк. 10, 20).

Апостол — это образ настоящего христианина, это идеал, совершенное творение Бога Слова, поэтому и постриг, и монашеская жизнь должны быть подражанием апостолам. Апостол от всех отделен, он принадлежит одному Богу и живет только Им одним. В каждый миг своей жизни он помнит о том, что избран Богом и послан Им на божественное служение, и потому он ни на что не отвлекается, но всецело предан своей миссии. Все остальное, даже чудеса, пророчества или добродетели могут увести его с апостольского пути, и тогда он отпадет от апостольского лика.

Апостол отличается и тем, что несет свое служение совершенно добровольно. Бог его призывает, но человек остается абсолютно свободным, а значит, способным превратиться даже в Иуду. Монашеский постриг неповторим, и постриженный уже не может сложить с себя монашество, однако он может утерять апостольский дух. И тогда хотя по видимости он монах, носит монашеские одежды, но внутренне оказывается мертвым, перестает быть апостолом [3, 72–74].

Апостольская жизнь не бывает без труда, боли, мученичества. Чем хвалились апостолы Павел и Петр, да и вообще все апостолы? Ничем иным, как тысячами смертей, которые они претерпели ради Христа, опасностями, гонениями, принесением себя в жертву. Они каждый день умирали (см. 1 Кор. 15, 31; 2 Кор. 11, 23; 1 Пет. 2, 21). Никто из апостолов не доказывал свое апостольство чудотворениями. Не было конца их страданиям ради Христа, и эти муки они ставили выше простой веры в Бога. Именно поэтому апостол Павел утверждал: «Бог дал нам право не только уверовать в Него, но и, прежде всего, пострадать ради Него» (см. Флп. 1, 29) [3, 129].

Монашеское жительство — это совершенство, которое невозможно разложить на составляющие: это совершенство простоты. Совершенными делает нас Дух Святой, Сам Бог, лишь бы у нас была апостольская ревность [3, 77].

Житие преподобного Нила Калабрийского дает нам замечательную возможность взглянуть на себя. Единственное, чего ждет от нас Бог, чего ожидает от нас и игумен, как от своих духовных чад, это того, чтобы монастырь и Церковь наполнились людьми, проникнутыми апостольским духом. Будем же молить Бога о том, чтобы Он сподобил нас стяжать апостольский дух, соделал нас апостолами, и тогда мы, даже не осознавая, как это произошло, преисполнимся славы Божией. Ведь Господь дарует нам Свое Царство не за наши молитвы, бдения и другие подвиги. Он дарует нам его, если мы сохраним в себе образ Божий незапятнанным и с апостольским самоотвержением предадим себя в руки Божии.

Преподобного Нила отличало то, что он старался подражать подвигам тех святых, жития которых читал, жил их жизнью. Он был человеком многосторонним, смелым, полным жизненной энергии. Он слагал в своем сердце все то доброе, что находил у святых, и подражал им всем. Будем и мы подражать жизни святых, хотя бы одного [3, 75–76].

☾

Преподобный Антоний Великий, подвижник IV века, так поучал своих монахов: «Совершай молитву ночью, прежде чем пойти в церковь». Такую молитву мы называем правилом и совершаем ее либо вечером, как только придем к себе в келью после повечерия, либо ночью — около полуночи или чуть раньше полуночи — вплоть до времени богослужения. Из двух этих видов правила предпочтительнее, утверждает святой, утреннее, ночное. При таком правиле Бог скорее нас благословляет. В полночь весь мир находится в состоянии тревоги, в борьбе, в схватке с бесовскими силами. Эти часы менее всего подходят для сна и более всего — для того, чтобы вступать в общение с Богом и воспринимать благословение Божие. Если ты, встав с кровати, сразу же пойдешь в церковь, то и службы не поймешь, и молитва твоя не поднимется выше уст, Бог не заметит твоего присутствия в церкви. Человеку требуется по крайней мере два часа, чтобы вполне пробудиться, чтобы согрелось его сердце и чтобы потом он мог выйти из кельи и пойти в храм как на небо. К этому должны привыкнуть все мы. Будем вставать утром как можно раньше — и тогда у нашего сердца появятся крылья для богослужения и участие в нем будет полноценным. Иначе нас еще и повлекут вслед за собой демоны, потому что будут знать, что служба пройдет для нас даром.

Прекраснейший обычай — вставать ночью. Давайте полюбим ночное правило, потому что оно подготавливает ум и сердце к службе. Служба требует напряжения со стороны человека, чтобы он осознал ее как наиболее полное выражение присутствия Бога в Церкви. А мы не успеваем ни пробудиться как следует, в особенности когда утренняя служба непродолжительна, ни понять службу, ни насытиться ею, если заранее не приобрели необходимой для этого теплоты [2, 61–63].

Самым удобным временем для бдения являются полночь или следующие за ней часы. Продолжить день бдением очень легко. Так поступают и студенты, и школьники, и преподаватели, и руководители предприятий, и рабочие. Так делает весь мир. Идешь и ты бок о бок с мирским рабочим людом или студенчеством, вместе со своими старыми друзьями. Однако людям церковным больше подходит то время, которое наступает «после». Труднее встать ночью, выбраться из-под одеяла, особенно зимой, когда слышно, как свистит ветер, как он бьется в окно. И однако, один час бдения доступен для всех, даже для увечных и тех, кому недостает ума. Давайте отдадим Богу нашу полночь — это лучше всего. Конечно, многое зависит от нашего образа жизни и от места, где мы находимся, но давайте приложим усилие.

Один час молитвы в полночь приносит больше пользы, чем десять часов молитвы днем. У того, кто не пользуется этим временем, часы и дни обычно безплодны. Ты спишь в полночь? Твоя жизнь всегда будет жизнью в расслаблении. Твое существо парализовано, когда ночь тебе не принадлежит, потому что ты не можешь принять Духа. Но имейте в виду: Бог принимает и признаёт бдение в полночь, если вы совершаете его регулярно. Находишься ты в келье или вне монастыря — в полночь будь пред Богом. Знай, что ночь принадлежит Ему. Это время, когда ты будешь бороться с Богом и противостоять Ему, — и Он должен будет стать твоим Богом. Это часы твоего восхождения.

Церковь также бодрствует в полночь и воюет с бесами, потому что ночью бесы искушают и обманывают людей, подталкивая их к увеселениям или преступлениям. В эти часы страдают больные, мучаются грешники. В эти часы, часы безмолвия, Святой Дух просвещает человека, и Бог любит встречаться со Своим творением и беседовать с ним. Именно ночью можно стать победителем [2, 491–492].

Всегда будем помнить, что Господь Один пострадал и пролил Свою Кровь, благодаря чему весь человеческий род освятился. И когда мы освящаем самих себя духовной кровью, по́том и слезами, тогда смываем множество грехов. Почему Церковь относится к нам со столь великим почтением и почему мы встаем ночью и молимся? Эти вопли в ночи, с полуночи до рассвета, имеют великую силу и духовную глубину. Их видят ангелы, соединяют их со своими молитвами и переносят на небо [2, 58–59].

☾

Монах, у которого есть что-то свое, за исключением книг, которыми он пользуется постоянно, перестает быть монахом. Поскольку эти книги нужны ему всегда, ему позволяется их иметь, но они не его собственность, а монастырская. Книга или любой другой предмет, присвоенный монахом, приносит радость лукавому демону и лишает монаха дерзновения пред Богом [2, 223].

Лучше впустить в свою келью дьявола, чем принести туда какую-то собственность или ненужные вещи. Что ты будешь с ними делать? — «А вдруг они мне когда-нибудь понадобятся?» — Что значит «понадобятся»? Лучше умереть, чем держать ненужные вещи в своей келье. Быть монахом — значит быть всецело нестяжательным. В этом вопросе требуется большое внимание, потому что, увлекшись стяжанием, монах очень легко может из ангела превратиться в демона, а из демона — в самого денницу. Здесь нужна большая щепетильность.

Поскольку мы избрали жизнь апостольскую, в которой нет места частной собственности, нам нужно знать, что старец может простить нам все грехи, но он не может простить грехи, связанные с тем, что мы даем, принимаем, приобретаем какие-либо вещи или пользуемся ими, пусть даже речь идет о самой простой вещице. Только Бог может простить такие грехи при условии искреннего покаяния. Монах, который считает своей пусть и малую вещицу, сам себя отлучает от Церкви. А мы понимаем, что отлучение может быть снято только тогда, когда виновный прольет потоки слез. Поэтому игумен не несет никакой ответственности за души монахов, если они занимаются стяжательством, пусть даже с самыми добрыми мыслями, пусть даже с самой благой целью. Церковь никогда с этим не мирилась.

Конечно, когда ты, монах, спрашиваешь игумена, можно ли тебе взять для себя то, что дал такой-то человек, игумен ответит утвердительно. Но зачем тебе это нужно? И правда ли этот человек дает тебе вещь по собственному почину? Может быть, он знает, как ты это любишь, как ты этого ищешь, как сильно желаешь? Может быть, ты сам дал ему понять, что тебе это нужно? Может, он тебя об этом спросил? Невозможно, чтобы нам дали или мы дали что-то и этому не предшествовала взаимная договоренность, общее впадение в грех. Поэтому только Бог может тебя простить, если ты сам завел в келье какие-то вещи. Игумену такого права от Бога не дано. И даже за то, что ты имеешь нечто с разрешения (но не по благословению), простить тебя может только Бог. Лишь то, что дается нам после серьезной духовной беседы со старцем, не упраздняет нашего апостольства. За все остальное мы будем отвечать пред Богом. Ведь разве не рухнет все здание, если ты выломаешь камень из его стены? Самая малость может сделать нашу жизнь безплодной [2, 225–226].

Стяжательство для монаха — прелюбодеяние в худшем виде. Прелюбодеяние нельзя оправдать никакими причинами, следовательно, нет оправдания и стяжательству [2, 227].

Если в монастыре допускается личная собственность, это ведет к его распаду. Воспринимая что-то как собственное, я тем самым отвергаю ту цель, ради которой Бог привел меня в монастырь. Чувство собственности вызывает в моей душе привязанность к вещи и страх: как бы ее не потерять, как бы ее не испортили, как бы ее у меня не попросили. У меня что-то ломают — и я тотчас огорчаюсь. Это показывает, что все проведенные в монастыре годы я неистинно предстоял пред Богом: лживо причащался, лживо исповедовался, лживо называл себя монахом, лживо давал обеты во время пострига, — я каждый день и каждую ночь жил и живу во лжи. Почему же я, привязанный к какой-то вещи, воображаю себя монахом? Почему я, боясь вещь потерять, не приношу ее игумену? Почему я, безпокоясь из-за вещи, не отказываюсь от права на нее?

Если я хочу быть всецело обращенным к Богу, то никогда не скажу: «Это мое». Все принадлежит братству [2, 263–264].

Когда ты придешь в монастырь и принесешь с собой что-либо из мира, отдай это игумену. Если же удержишь самую малость: будет ли это что-то связанное с потребностями тела, или души, или ума, — эта малость противопоставит тебя братству и не даст духовно соединиться с ним. Ты останешься для братства чужим [2, 266].

Издавна существовал обычай, согласно которому посвящающий себя Богу отдавал свое имущество монастырю. Приходя в монастырь, человек считал себя обязанным принести с собой то, что досталось ему от родителей. Если новоначальный этого не делал, то монастырь из деликатности не говорил ему ни слова, но сам брат знал, что перед Богом он до конца жизни остается святотатцем, ведь его имущество принадлежит Богу, а не родителям, братьям и сестрам [2, 272].

Если твои дети, родители или друзья дарят тебе что-то, не принимай этого тайно, то есть без благословения. Иначе ты покажешь, что ни во что не ставишь свое монашеское достоинство. А хуже всего самому напрашиваться на подарок или радоваться тому, что подаренная вещь разрешит твои «временные затруднения», и уже задним числом просить благословения. Ты должен не только отдать подарок игумену, но и не соглашаться взять его себе. Поэтому отдай вещь игумену, чтобы он сделал ее собственностью братства, а потом передал тому, кто в ней нуждается [2, 344–345].

☾

Воля человека — могущественная сила, причина всех его поступков. Словно рычаг, она движет человеком, а он, в свою очередь, опершись на этот рычаг, делает все, что пожелает. «Дай мне точку опоры, и я сдвину землю», — сказал Архимед. Человек движет землей и небом. Он низвергает с неба князей воздушных и вновь позволяет им властвовать в воздухе. Никто не может лишить человека его воли. Действительно, единственное, чего не в силах совершить ни один старец, — это переменить расположение воли своего послушника. Поэтому всякий старец руководит своим чадом так, чтобы ни в чем не ущемить его воли. Только если послушник до конца предал себя старцу, старец может поступать с ним совершенно свободно, потому что тогда в их сердцах безпрепятственно действует Сам Бог. Но по большей части старец вынужден во всем считаться с волей послушника.

Послушник спрашивает: «Сколько четок мне молиться на правиле, отче?» Старец внимательно смотрит на него, чтобы понять, сколько же на самом деле он хочет. Может быть, три? «Три, дитя мое, — отвечает он ученику, — а там посмотрим». Сейчас он дает ему благословение на три четки, а потом может дать и на триста, и на три тысячи, всегда соответственно желанию послушника. Насколько небо отстоит от земли, настолько может отстоять один ответ старца ученику от другого. Но столь же далеко может отстоять и высказанное желание человека от того, чего он хочет на самом деле. Поэтому не будем обманывать самих себя. Всегда будем пристально вглядываться в то, чего же мы хотим в глубине души. Никто, кроме нас самих, не может преодолеть страшную силу, сокрытую в глубине нашего существа, наше «я».

Ни молитвенное заступничество святых, ни милость Божия не могут нам помочь, если нами овладело какое-то желание. Пусть мы пожелали самой малости, мы не успокоимся, пока не добьемся своего. Таковы мы, люди. Склонись над нами вся Святая Троица, Она ничего не сможет с нами поделать. Воля человека — это такой твердый камень, что его не в силах разбить ни молитвы святых, ни изволение Самого Бога. Это ужасное чудовище, сидящее в нашем сердце. Воля, данная нам для спасения, становится причиной нашей погибели. Спасение и погибель зависят от того, как соотносится наша воля с волей Божией. Наша воля согласна с ней — мы спасаемся, противится ей — погибаем. И что примечательно, в последнем случае все, по видимости, складывается в нашу пользу: воплощаются в жизнь все наши мысли, верования, чаяния, представления. Не задумываясь, мы исполняем свои прихоти. Находятся и оправдания нашему поведению, доказательства собственной правоты.

Наша молитва также не может преодолеть ни волю нашего ближнего, ни даже нашу собственную. Сколько бы я ни молился, если при этом я не хочу спастись, я не спасусь. Поэтому нужно, чтобы мы всегда проверяли себя, были честными, спрашивали себя: ищу ли я спасения всем сердцем? [3, 195–196].

Как только человек чего-то сильно захочет, он уже не находит себе покоя. Пока он не исполнит задуманного, он непрестанно спотыкается, грешит, бьется, страдает, ему кажется, что все идет вкривь и вкось. Но вот человек свое желание исполнил — и успокоился. Однако при этом он потерял исключительную возможность смириться, показать Богу, что он живет ради Него, а не ради себя, он лишился случая сказать Богу: «Господи, я перед Тобой как чистый лист. Пусть пишет на нем десница Твоя!» [3, 192].

☾

Если монах хоть в чем-то неискренен перед настоятелем и братством, скрывает какой-то грех, преткновение, смущение или помысел, то он никогда не почувствует себя с братьями единым целым и духовно всегда будет далек от них. Что бы он ни делал, какую бы святую, подвижническую жизнь ни вел, куда бы он ни пошел, пусть даже в другой монастырь — но и там без откровения он никогда не ощутит теплоты сердечной, никогда не познает братской любви. Та малость, которую монах скрывает от игумена, приведет его к отчуждению от братства, потому что будет держать его в узах эгоизма и таким образом сделает закрытым и обособленным от других [3, 60–61].

Человек не найдет себе покоя в монастыре, если он не чувствует духовной близости с братьями, если он иного духа, иных убеждений, имеет иные принципы и образ мыслей. Пусть даже братство не безупречно, пусть даже братья в чем-то ошибаются, согрешают, но среди них должна быть атмосфера единства, должно быть единое мироощущение, единый дух, разум, мышление [3, 70].

Если ты видишь, что у брата пожелтели глаза, но он не понимает, что болен желтухой, разве ты не расскажешь о его болезни? Неужели ты думаешь, что замалчивание — это любовь? Или, может, ты полагаешь, что сказать об этом будет проявлением ненависти и злобы? Ты вправе сделать только одно — объявить о проступке брата, чтобы спасти его. Мы становимся виновны в том случае, если видим что-то предосудительное и не рассказываем об этом игумену. Так зло развивается и становится преткновением для всего братства. С этого времени духовные основания монастыря начнут расшатываться и увлекать обитель в бездну зла и ада.

В подобных ситуациях нам нужно быть очень щепетильными и сознавать, что если мы сразу не обращаемся непосредственно к игумену, то становимся убийцами душ братьев и роем могилу всему братству [2, 329–330].

Обычно мы не осознаем, что ранили ближнего. Мы думаем, что совершаем дело Божие, что Христос нам поручил защищать истину. Но это не так: тот, кто творит дело Божие, всегда пребывает в мире, спокойствии, ведет себя достойно и никогда не питает к ближнему вражды. Если же я обидел брата, мне нужно отречься от себя; отныне я буду перед ним смиряться, и он со своей стороны пусть постарается меня простить. Такой настрой у нас обоих поможет восстановить единство в братстве. В противном случае мы останемся отдельными личностями, вместо того чтобы составлять одно целое [2, 369].

Если ты не можешь попросить прощения, а значит, не понимаешь, что должен жить в согласии со всеми, уверяю тебя, говорит святой, ты напрасно проводишь время в монастыре. Конечно, мы не прогоняем тебя, но твоя жизнь тут не приносит тебе никакой пользы. Только тот способен жить в монастыре, кто подчиняется ближним и умывает им ноги; кто смиряет свое мудрование и желает одного — жертвовать собой ради другого; кто чувствует, что он один виновен и грешен, а все прочие — святые и праведные. Тому, у кого нет такого сознания, нет смысла оставаться в обители [2, 369].

☾

Представьте себе: монах, остановившись где-то во время путешествия, покупает мороженое, десерт, пирожное, хотя монаху не следовало бы покупать что-либо, кроме простого варенья или, может быть, апельсинового сока, если этот брат изнемог от жары. Чтобы ты мог назвать себя монахом, ты можешь купить только то, что доступно любому бедняку. Пусть все видят, что мы бедны. А если по состоянию здоровья тебе нужна особая пища, ты должен взять ее с собой или позаботиться о том, чтобы она была там, где ты будешь, — все должно быть продумано и по благословению. Иначе мы услышим глас Божий: Не будет Дух Мой пребывать в этих людях, ибо они плоть (Быт. 6, 3). Если мы туги на ухо и сейчас этого не слышим, то услышим позже. Несомненно, человек становится плотью, когда ест то, чего не ест у себя в монастыре [2, 246–247].

Монашество — это связь на всю жизнь с определенным родом жительства. Приведем пример. Церковные каноны не позволяют использовать монастырское имущество для мирских нужд. Невозможно, к примеру, монастырское здание превратить в театр или даже в школу, потому что и это учреждение мирское. Монастырское здание всегда должно использоваться в духовных целях, должно быть посвящено Богу. Отчуждение позволяется лишь при чрезвычайных обстоятельствах.

Если непозволительно использовать в иных целях недвижимость монастыря, то тем более сердце монаха, посвященное Богу, не может служить чему-то иному. Со дня пострига монах уже не может жить по-мирски. Не в смысле «жить во грехе», но в том смысле, что монах не может быть мелким торговцем, предпринимателем, врачом, не может заниматься какой-либо профессиональной деятельностью в миру. В противном случае это приводит к перемене всего его существа, оставлению Божественного призвания, потому что он предается занятиям вполне мирским. Монах должен оставаться монахом и всегда предстоять пред лицом Господа, то есть молиться, поститься, пребывать в бдении, в безмолвии, заниматься всем тем, без чего монашество немыслимо, что составляет его основу и является его сутью [2, 43].

Человек, бросающийся в крайности, никогда не достигнет неба. Вместо неба он попадет в ад или низвергнется в пропасть и расшибется. Человек крайностей мучается, он глубоко несчастен, у него ничего не получается. Например, читает он святого Силуана Афонского, преподобного Серафима Саровского, святителя Григория Паламу, воодушевляется и решает вести монашеский образ жизни. Приходит в монастырь и начинает строго поститься, чтобы увидеть нетварный свет. Постится шесть месяцев, но нетварного света не видит. Тогда он отчаивается и хочет уйти из монастыря, надеясь, что у него получится достичь своей цели в миру. Но разве это возможно? В монастыре в твоем распоряжении вся ночь, забот у тебя нет, ответственности ты ни за что не несешь, никто тебя не притесняет, и все же ты не достигаешь желаемого. Если ты не можешь увидеть нетварный свет, то довольствуйся богослужением. В конце концов, радуйся тому, что твое ложе — это не ложе греха, распутства. Радуйся жизни в братстве, участвуй вместе со всеми в молитвах. Мир лежит во зле (1 Ин. 5, 19), а монастырь — это совершеннейшая жизнь. Лучше тебе умереть здесь, ничего не сделав, чем уйти в мир и совершить там подвиги [2, 195–196].

Монашеский постриг — это брак, заключаемый между Богом и человеком, и расторгнуть его невозможно. Это не просто девство, но тáинственный союз до самой смерти с игуменом (или игуменией, если речь идет о женском монастыре) и со всем братством, а также со всем монашеским жительством. Следовательно, никто не имеет права сказать: «Я ухожу от моего старца и иду к другому». И так же не может сказать: «Я ухожу из моего братства и вступаю в другое», или: «Я ухожу из этого места и иду в другое». И что самое важное, я не могу изменить образ жизни, который избрал.

Монашеский, созерцательный образ жизни, искание Бога — это единственное, что мне подходит отныне и впредь. Следовательно, пока жив игумен, я не имею права разлучаться с ним, а также и с братством. Поэтому в последовании пострига мы слышим требование хранить послушание не только игумену, но и «всей о Христе братии». На смену игумену, когда он скончается или когда случится что-то еще, придет другой, и жизнь в монастыре продолжится.

В браке невозможно заменить супруга или супругу, остается только вдовство во Христе. Второй брак может быть благословлен Церковью, но лишь по крайнему ее снисхождению и долготерпению, в сущности же он рассматривается как благопристойное прелюбодеяние. В монастыре, поскольку в действительности мы обращены непосредственно к Богу, игумена может заменить другое лицо, в особенности, конечно, когда игумена не станет или когда он не сможет управлять братством из-за старости, болезни или иных обстоятельств [2, 41].

☾

Ты хочешь стать святым? Тогда знай, что для этого ты должен трудиться, проливать пот. Но если ты будешь думать: «Это надо, то нельзя, так повелено», то станешь унывать, скучать, тосковать и когда-нибудь скажешь: «Ну что это за жизнь!» — ведь человек склонен искать пути полегче.

Если монах трудится без сердечного желания и радости, это означает, что в его сердце потухла искорка любви к Богу и ближнему, его душа отвернулась от Бога и устремилась к земле. Любящий Бога непременно будет любить и свое послушание и потому будет вкладывать в работу все свои силы, и тогда его труд поистине богоугоден. Посмотрите, к примеру, на повара. Совершив свое ночное правило, он идет на кухню готовить, на короткое время уходит в храм на службу, с середины службы возвращается доварить еду, бежит в храм причаститься, затем опять уходит, чтобы разложить горячую еду. Удивляешься, как он все успевает! Но ведь то, что он делает — это не принуждение, он не говорит себе: «Сегодня мне спать нельзя!» Если он так скажет, то не выдержит. Он трудится с радостью и самоотвержением, потому что искренно любит братьев и свое послушание. Любовь вдохновляет его и дает силы. То же самое касается и ночного правила, и молитвы, и вообще всех вопросов духовной жизни [3, 128–129].

Упадок сил, а в особенности сил духовных, показывает, что человек потерял внутренний мир, лишился душевного равновесия. А как только это с ним происходит, он тут же сталкивается с многочисленными трудностями, и в первую очередь на послушании: он начинает относиться к нему небрежно, забывает о своих обязанностях, все время у него что-то ломается, он хочет, чтобы ему дали другую работу. Если вы видите, что человек трудится спустя рукава и не доводит дело до конца, знайте: он не преуспеет и в монашеской жизни. Самой своей нерасторопностью, ленью и непостоянством он доказывает, что не желает преуспеть на пути, ведущем к Богу [3, 187–188].

Любовь не ищет своего (1 Кор. 13, 5), а потому при работе нельзя стремиться к удовлетворению своих желаний или личной выгоде. Кроме того, не измеряйте свое духовное преуспеяние строгостью поста, обилием слез и продолжительностью молитв: это может привести вас к прелести. Свое преуспеяние вы можете определить по участию в делах братства: чем лучше вы их исполняете и чем больше прилагаете труда, забывая о себе и служа ближнему, тем более преуспеваете в духовной жизни [2, 343].

Работа — это существенный показатель духовности человека, его связи с Богом. Если человек работает, создавая вокруг себя суету, безтолково, если он все время отвлекается, рассеивается и трудится вполсилы, это говорит о том, что и его душа рассеянна. По работе видно, что за человек перед тобой: неспокойный, самолюбивый, нерадивый, терзаемый своими помыслами, искушениями и страстями, духовный или плотской. В свою очередь, и качество работы зависит от того, что происходит в душе человека. Какова твоя душа — такова и работа; и по твоей работе можно понять, что у тебя в душе. Работа — это надежное мерило, указывающее окружающим, да и нам самим, что происходит в нашей душе [2, 341–342].

С тем же страхом, с каким я отношусь к Богу, я должен заботиться и о своей работе, у меня должна быть совершенная уверенность в том, что мое дело — это служение Господу, Домостроительство, которое доверил мне Господь. И оно будет моей славой, если Господь, возвратившись, найдет во мне верного домоправителя, по словам евангельской притчи.

Так что не пренебрегайте своей работой и всем, что с ней связано, будь то инструмент, стакан, тарелка, лист бумаги, книга. Мои руки и все мое существо должны трепетать, когда я прикасаюсь к порученной мне работе.

Если я исполняю свою работу небрежно, просыпаю и не успеваю прийти вовремя, если я что-то порчу, исполняю работу так, как хочу я сам, а не так, как меня научили, если я исполняю ее тогда, когда имею к тому желание, то все это презрение к послушанию. В таком случае послушание для меня — какое-то вынужденное дело, а не заповедь Божия. А Бог сказал, чтобы я работал, и работал как верный домоправитель [1, 45–46].

Работа, цель которой стяжание Бога, всегда дает нам Его, тогда как безделье, опоздания, лень, пустое времяпрепровождение несут смерть. Если вы видите, что кто-то опаздывает на работу или работает не все отведенное для этого время, будьте уверены, что он осквернен своими помыслами, безнравственностью, грехами, распущенностью и ложью. Серьезный человек никогда не опаздывает и ни на минуту не остается праздным. Самый духовный человек, если он будет праздным, непременно падет [1, 342].

☾

Родители — это первое, что оставляет монах. Продолжая любить своих родителей и интересоваться ими, монах прелюбодействует, потому что родители становятся женой для монаха или мужем для монахини. Придет время, когда духовная природа монашеской жизни отомстит такому человеку. Монах оставит свою пещеру, оставит своего Христа и начнет интересоваться родителями. Отношения с родителями связывают человека, одновременно разрывая его связь с Богом, потому что Бог не терпит двух связей одновременно. А монах будет испытывать превратности, безпокоясь о своих родителях, их болезнях и трудностях до самой их смерти. Да и после их смерти он будет рассказывать о том, ка́к они умерли, как ошибся врач и убил его мать или отца.

Связь с родителями и любовь к ним — это в полном смысле слова прелюбодеяние. Достаточно вспомнить, что и мирским людям Христос заповедует почитать родителей, но не говорит о такой любви, которая налагает узы. Первейшее условие для счастливой жизни в браке или в безбрачии — полностью оставить родителей, не оглядываться на них. Если я говорю, что у нас с родителями естественные отношения и я ими не увлекаюсь, то это попытка оправдаться. Сердце уже связано, и я просто этого не понимаю или не могу смиренно признать, что пребываю в грехе. И потому даже при самых естественных отношениях не оправдывайся и не позволяй себе иметь подобную связь с родителями, потому что их для тебя больше не существует[28] [1, 240–241].

Как учат святые отцы, странничество, удаление от места рождения, от знакомых и родственников — это первое условие для того, чтобы человек стал монахом. Если связь с ними сохраняется, то монашеской жизни нет, потому что все приобретает другой смысл, все становится некой тенью, призраком, а не жизнью. Зависимость от людей, вещей, привычек, идеалов разрушительна для духовной жизни, потому что в таком случае монах не может свободно расправить крылья в своем небесном шествии к Богу [1, 405].

Когда молится Богородица, то благодать Божия изливается на весь мир и весь род человеческий; Ее молитвы привлекают к нам спасение и преклоняют Бога на милость к нам. Так и монах из сердца воздевает духовные руки и низводит благодать Божию. А благодать Божия нисходит прежде всего на родителей и внутренне их изменяет. Поэтому нам необходимо быть настоящими монахами, чтобы показать родителям радость нашего сердца, величие ангельского чина. Если мы будем настоящими монахами, то сможем, воздев руки к небу, исторгнуть своих родителей даже из ада.

В особенности монахини имеют одно исключительное преимущество: они подражают примеру Богородицы и молитвы Ее всегда их поддерживают. Они подражают также пророкам Илии и Иоанну Предтече, но эти святые более близки мужчинам. Но кем бы мы ни были, монахами или монахинями, будем воздевать руки к Богу, устремлять ввысь сердце! [2, 57–58].

Даже с родителями монаху не подобает поддерживать переписку. Желание переписываться с родителями — это признак непонимания сути монашества. Разве только сам игумен велит мне написать родным, а не я вынуждаю его дать на это разрешение. Не может же игумен играть в монастыре роль тюремного надзирателя…

Возможно ли, чтобы письмо не стало для нас узами, которые связывают нас с человеком и, таким образом, не допускают нас всецело устремиться к Богу? Что же мы тогда не женились? Если сегодня я пишу письмо, завтра с пристрастием молюсь о ком-то, оказавшемся в трудном положении, то неужели мой ум больше устремлен к Богу, чем у женатого человека? Семейные люди, терпящие трудности брачной жизни и хорошо понимающие слова апостола: Будут иметь скорби (1 Кор. 7, 28), — они-то как раз обращаются к Богу с бόльшим усердием, чем монах, который думает, будто может войти в Царство Небесное, палец о палец не ударив. Конечно, существует снисхождение, и оно распространяется на всех, даже на самого последнего из монахов. Но сколько можно к нам снисходить? На снисхождении далеко не уедешь. Велосипед на небо не довезет [2, 332–333].

☾

Первоначально общение с мирянами было делом одного только привратника. Со временем монастыри стали стараться оказывать посетителям особое гостеприимство, но при этом возникало множество недоразумений и трудностей, так как людей в монастыри приходило не меньше, чем сейчас. Мы знаем, что святой Феодосий Великий в первую очередь построил гостиницу, а потом уже монастырь. К нему шли больные, бесноватые, слепые, глухонемые. Их было так много, что обитель не могла обслуживать их силами одного-двух человек, и даже сам святой Феодосий служил им. Однако монахи чувствовали, что, с одной стороны, они теряют своего игумена, а с другой — что сами впадают в суетность. В конце концов все же водворился мир: было устроено нечто вроде архондарика, где назначенные братья занимались приемом посетителей, будучи как бы заботливыми руками и сострадательным сердцем всего братства [2, 49].

Человек, приходящий в монастырь, даже если он невоспитанный или ведет себя неприлично, на самом деле хочет видеть Иисуса (см. Ин. 12, 21), хочет найти веру Христову в людях, возрожденных во Христе, но он не знает, как выразить свое желание [2, 124].

Поистине, в наше время и на Востоке, и на Западе вера хранится в монастырях. Человек устал от слов и предписаний. Его могут тронуть, поразить и даровать ему Бога только плоды живого опыта, которые он видит в душах других людей, потому что сам такого опыта не имеет. На Западе, например, в монастырях может быть очень мало монахов, но тем не менее миряне во множестве приходят туда и там обретают веру. В России, Сербии и во всех посткоммунистических странах люди также находят веру в монастырях, из монастырей восходит солнце.

В миру нет признаков Божия присутствия: нигде не увидишь, чтобы люди постились, открыто проявляли свою любовь к Богу. Заходишь в школу и не встречаешь там ни одного ученика, который бы смело говорил, что верит в Бога. Люди хотя и верят, но не исповедуют своей веры в обществе. В газетах пишут статьи против Церкви, и никто не выступает в ее защиту. Люди грешат, устраивают карнавалы, и никто не возражает. Мы свыкаемся с этим, и совесть людей постоянно сожигается (см. 1 Тим. 4, 2), потому что нет исповедания веры. Исповедовать веру очень важно, поэтому Христос говорил: «Кто исповедает Меня пред человеками, того исповедаю и Я пред ангелами» (см. Мф. 10, 32; Лк. 12, 8).

Значит, те, кто посещает монастыри, ищут веру Христову. Монастырь должен им ее дать, но дать как результат личной духовной жизни монахов, а не формально по обязанности. Когда люди приходят в монастырь и говорят, что они хотят здесь отдохнуть, это значит, что они приходят, желая почувствовать, что сегодня еще есть вера. Христос сказал: «Когда придет Сын Человеческий, найдет ли Он веру в мире?» (см. Лк. 18, 8). То же самое произносит и сердце каждого человека, приближающегося к монастырю.

Однако какое же разочарование он почувствует, если увидит, что хотя монах радостный (что тоже важно), ласковый, мирный, полный любви, но не может сказать разумного слова, не претерпевает мученичества в подвиге, молитве, бдении, то есть он такой же, как все. Ведь и в миру человек может найти любовь. Если он придет к кому-то в гости, то его встретят приветливо, накроют на стол. Приходя в монастырь, человек хочет найти в наших глазах, в наших устах, в нашем поведении признаки духовного мученичества, мученичества совести. Он желает увидеть, что мы отличаемся от людей в миру, что мы живем во Христе и потому у нас аскетичный вид, наша речь серьезна, улыбка сдержанна, мы ведем себя скромно, садимся, встаем и любые другие движения делаем благообразно. Сегодня люди жаждут веры Христовой.

Когда монастырь всеми способами пытается отгородиться от мира, когда мы, якобы желая пребывать в безмолвии и бдении, считаем, что общение с людьми причиняет нам вред или что мы не должны нести людям веру Христову, тогда мы вступаем в противоречие с исконными монашескими правилами. В особенности очевидным станет это противоречие, если мы вспомним, что древние монастыри в отличие от наших находились в пустынях, но это не мешало им радушно принимать всех приходящих и нести людям свет веры Христовой. Церковь как Тело Христово, устраивая свою жизнь, не может не учитывать нужд всей церковной полноты. Миряне и монахи — это одно Тело, Тело Христово. Поэтому не будем негодовать на людей и ждать с нетерпением, когда же они уйдут. Наоборот, будем повторять слова Господа, которые Он произнес, когда эллины пришли на Него посмотреть: Ныне прославился Сын Человеческий (Ин. 13, 31) [2, 122–124].

Можешь ли ты — ангел, дитя благодати, сын Пресвятой Богородицы, возлюбленное чадо Духа и Церкви — спорить, подобно мирскому человеку? Можешь ли ты оскорблять человека, который, по твоему мнению, обидел тебя или обошелся с тобой дурно? Даже если бы он тебя обокрал, оскорбил, наговорил колкостей, высмеял тебя, у него есть оправдание, потому что он самого плохого мнения о монахах. Но почему ты, призванный к ангельской жизни, ведешь себя не как ангел?

Если, например, ты пришел купить что-либо и сказал владельцу лавки, что в другом месте ты видел то же самое дешевле, то ты унизил этого человека, ранил его, опозорил. А если, тем более, рядом были другие люди, то ты словно обозвал его обманщиком, вором, мошенником, святотатцем, который хочет ограбить монастырь. Допустим, он себя повел с тобой как-то не так, но, может быть, этот бедняга нуждается, может быть, у него больной ребенок. Или, может, он поступает с тобой некрасиво, не понимая, что оскорбляет тебя, просто потому, что так разговаривает весь мир. Мир живет не в такой прекраснейшей атмосфере, в какой живешь ты в своем монастыре. Люди наступают друг на друга, чтобы подняться выше.

Если ты ранил человека или раздосадовал его, знай, что ты ранил Бога. Этот человек, пусть он вор и мошенник, не перестает быть Божиим рабом. Итак, если ты забудешь, что ты монах, то ты, скорее всего, оскорбишь людей, ниспровергнешь славу Христову и на тебе исполнится пророчество: Ради вас имя Мое хулится (Ис. 52, 5 (в переводе П. Юнгерова)) [2, 248–249].

☾

Внутренняя территория обители всегда недоступна для посторонних. Если же противоположный пол может свободно входить в монастырь, то это чрезвычайно обезсиливает обитель. Мужчина изменяется при общении с женщинами, как, впрочем, и женщина при общении с мужчинами. Мужчины подвержены этому изменению в большей степени, из-за чего святые считали, что лучше иметь дело с дьяволом, чем с женщиной [2, 314].

В древности мужские и женские монастыри были настолько близко расположены друг к другу, что приходилось заботиться о том, чтобы в соседнем монастыре не было слышно голосов поющих монахов или монахинь. Отцы внимательно следили за тем, чтобы монахи и монахини не вступали в пагубное для себя тесное общение. Даже если монах не пятнает свою чистоту, от общения со слабым полом он, тем не менее, теряет мужественный дух и становится женоподобным. Мужчине трудно сохранить мужские качества, находясь среди лиц, которые обращаются с ним обходительно, с любовью, нежностью, деликатностью. Такое общение ему не помогает, а вредит. Вместо того чтобы совершенствоваться, он катится вниз [2, 313].

Девственная жизнь заключается не только в чистоте, непорочности и воздержании от всякого греховного наслаждения, но и в удалении от всяких впечатлений, наполняющих ум и воображение чувственными образами. Настоящий монах никогда не будет считать себя девственником, если в его уме и сердце, а тем более в необузданном воображении возникают образы женских лиц. Такие представления — это самое настоящее осквернение, даже если нет влечения ко греху.

По этой причине святой Афанасий, основатель Большого Метеорского монастыря, никогда не произносил женского имени и слова «женщина». Подлинное девство чуждо всякого представления или мечтания. Кто-то засомневается: «Да возможно ли это?» Отрицать это — значит соглашаться с тем, что девства не бывает и ангелоподобное состояние никогда не перейдет в ангельское. Если не существует чистоты ума и сердца и если нельзя ослабить силу воображения вплоть до полного ее исчезновения, тогда наш труд ради приобретения безстрастия напрасен. Отсутствие мечтаний — это естественное состояние человека, очистившего мыслительную часть души и способного владеть и управлять своим умом. Если же человек не управляет своим умом, то он почти не способен к исканию Бога как ощутимой реальности [2, 315].

Кто снисходит к себе и считает нормальным то, что его сердце ранено чувственным мечтанием о женщине, тот постоянно оправдывает себя, потому что ему приятно находиться в обществе женщины. Но жизнь монаха допускает одно-единственное общество — общество сопутствующего нам Христа. Точнее, это мы спутники Христу, а не Он нам. Так не будем же позволять себе ничего такого, что разлучает нас с Богом. Будем внимательны, помня, что предосудительно не только вожделеть, но и стремиться быть вожделенными.

Таким образом, всякое наше желание привязывает нас к предмету нашего желания, одновременно удаляя от нас Христа. А влечение к женщине — это одна из наиболее мучительных проблем для мужчины, как и для женщины — вожделение мужчины, хотя у женщины оно имеет иную силу и окраску и выражается в другой форме. Женщине более присуще желание быть вожделенной.

В наших отношениях с противоположным полом мы лишь до определенного момента владеем собой, отдавая себе отчет, увлечены мы или нет. Но потом мы перестаем собой распоряжаться и разделяем общую для всех участь — попадаем во власть царствующего над всеми греха. Женщина начинает волновать нашу кровь: мы видим, какие у нее привлекательные глаза, нежный взгляд, изящные губы. В таком случае уже не может быть и речи о девственной жизни.

Предосудительно и вожделеть, и стремиться быть вожделенным. И то и другое может показаться вам настолько чувственным и грубым, что кто-нибудь из вас, наверное, задастся вопросом, имеет ли это к нему какое-то отношение. Но не смотрите на это односторонне, как мирские люди, которые считают грехом только потерю девства. Грех пребывает внутри нас и не всегда обнаруживается внешне. Может, мы осознаем его только через пятьдесят лет, но это не значит, что все эти годы мы жили безгрешно. Чистые сердцем (Мф. 5, 8) знают и видят Бога, мы же из-за своей невнимательности теряем духовную связь с Богом и оказываемся как бы лишенными слуха и зрения, хотя мы полагаем, что это Бог нас не слышит и не видит. Это тонкий момент. Для монаха непозволительно никакое желание, потому что всякое желание, даже отведать сладкого меда, для него греховно. Мы ищем высшей духовной сладости, ликования, наслаждения и радости, ради чего проводим жизнь в горечи.

Сам того не замечая, ты становишься иным, когда беседуешь с женщиной: стараешься выглядеть веселым, быть деликатным и вежливым, держишь себя иначе, чем обычно, чувствуешь, что желаешь быть таким, каким она ожидает тебя увидеть. За всем этим часто кроется желание понравиться, стать любимым, желанным. Конечно, не в греховном смысле. Греховного намерения может совсем и не быть, но это не значит, что ты остаешься непорочным. Твое поведение не монашеское, потому что монах предстоит только пред Богом.

Человеку нужно быть совершенно искренним перед самим собой, чтобы осознать, в какой момент в нем происходит это незаметное падение. А поскольку нелегко всегда сохранять такую чуткость, лучше быть осторожным, помня пословицу: «Опасение — половина спасения», и не успокаивать себя тем, что ты жены не познал. Грех заключается не только в этом. Я неповинен в грехе в том случае, если после общения с женщиной чувствую, как и прежде, божественную радость и ликование, ощущаю присутствие Бога; если мой ум свободен от всяких впечатлений и всего чувственного, связанного с женщиной [2, 316–318].

☾

Если будет необходимость нам выйти из монастыря ради какого-то монастырского дела, — наставляет монахов блаженный Августин, — мы должны идти вдвоем».

Когда мы выходим из монастыря, то мы окружены уже не братьями, а мирскими людьми. И одно это представляет серьезную опасность для монаха, не говоря уже об опасностях нравственного характера, подстерегающих в миру. При выходе в мир он подвергается тяжкому испытанию.

Настоящий монах привык рано вставать, исполнять правило и идти на службу, он постоянно пребывает в бдении и атмосфере молчания. Вообще, он живет в смиренной обстановке. Но когда он выходит из монастыря, условия жизни меняются, и он не знает, как себя вести. Если бы человек мог жить по Евангелию среди мира, у него не было бы повода становиться монахом. Так вот, когда монах выходит из монастыря, он теряет присущую ему силу. Поэтому святой Августин повелевает, чтобы с ним шел кто-нибудь еще. Так монах сможет получить поддержку, пережить это чрезвычайное событие, выход из обители, и скорее вернуться в монастырь, — если возможно, в тот же день, как заповедают святые отцы. Вдвоем быть предпочтительнее еще и ради того, чтобы не вызывать нареканий. Когда ты один, про тебя можно много чего наговорить. А когда рядом с тобой и другие, то, как бы на тебя ни наговаривали, это не вызовет доверия [2, 240].

Монахам позволялось выходить в мир ради дел, связанных с управлением обителью, ради покупок или продажи рукоделия. То есть монахов посылал монастырь. Монахи не ездили домой, словно какие-нибудь служащие, которые берут отпуск, чтобы отдохнуть, оставив, наконец, ту скучную жизнь, которой они жили весь год.

Всякий выход в мир обнаруживает, что монах совершенно не удовлетворен своим монастырем, поэтому он пытается передохнуть, выходя из обители под разными предлогами. Конечно, игумен не может постоянно ему отказывать: чтобы между монахом и им самим не пролегла пропасть, он вынужден почти всегда соглашаться, да еще и оправдывать поступок брата. Однако это не меняет сути дела. Истина в том, что выход в мир — дело совершенно немонашеское, потому что приучает монаха к мирскому духу. С того момента, как монах вышел в мир, например для лечения, у него появляется безпокойство, на него влияет новый темп жизни, иной закон — закон страдания и неудачи. «Поправлюсь я или нет? Может быть, откроют какое-нибудь новое лекарство? Не поехать ли мне за границу?» Он ни на чем не может остановиться [2, 241–242].

Любовь изгоняет страх (1 Ин. 4, 18). Если мы любим игумена, братство (а оно наше тело) и Бога, то страха больше нет. Тогда не будет ни желаний, ни своеволия, ни требований. Запрет выходить из монастыря должен иметь для нас такую же безусловную и несомненную силу, как послушание, безропотность, апостольское нестяжание, молитва, богослужение и все прочее [2, 243].

Один день вне монастыря приводит к тому, что монах по крайней мере два месяца не будет иметь истинной молитвы [2, 246].

☾

Расположенность, а тем более стремление монахов к принятию сана, получению духовного звания рассматривались всеми отцами Церкви, монашескими уставами и канонами как отпадение от ангельского чина, как гордость и великий грех; монашество никогда не отождествлялось со священством. На Западе это сознание постепенно стерлось настолько, что теперь большинство монашествующих принимают посвящение в сан (монах без сана считается монахом «второго сорта»), и только в конце жизни они живут как простые монахи.

В Греции, да и вообще в православном мире, недостаток насельников в мужских монастырях и нужда в священниках привели к тому, что и для нас стало привычно, произнося слово «монах», подразумевать иеромонаха. Однако это свидетельствует об искаженном взгляде на монашеское жительство. Почему? Потому что у священника есть определенные обязанности, которые нелегко сочетать с обязанностями монашескими и с Божиими оправданиями. Кроме того, монах, принявший священный сан, становится более уязвимым для искушений. Он легко может поддаться страстям и стать добычей лукавого, поэтому принятие священного сана монахами всегда создавало трудности для монастыря [2, 377–378].

☾

Какую пользу приносит человеку безмолвие?

Прежде всего, оно доставляет ему богатство дарований. Благодать Божия потоком изливается на безмолвника. Но это не значит, что стать безмолвником легко. Только тот может уйти в пустыню, кто, живя в общежитии, которое является царским путем, стал совершенным монахом. Безмолвие — высшая форма духовной жизни. Церковь не знает лучшего, совершеннейшего способа выразить свою любовь к Богу. Ничто не сравнимо с безмолвной и уединенной жизнью, но она не должна становиться самоцелью. Приступать к ней следует только ради Бога, а не просто потому, что я люблю быть один или хочу прослыть великим подвижником. Иначе пустыня непременно превратится для меня в могилу, которая поглотит мою душу.

В безмолвии человек приобретает безграничную мудрость — разум и знание, даруемые Святым Духом, Который научает человека, как ему поступать во всякое время и как совершать свой жизненный путь. Имеется в виду не обычная житейская мудрость, а, скорее, высшая духовная рассудительность.

В пустыне без мудрости и рассуждения пропадешь. Тебя ожидают тысячи смертей или, лучше сказать, совершенная погибель, потому что в пустыне у тебя нет старца, ты сам себе старец. И если ты не имеешь рассудительности и полного самоотречения, вместо Бога ты обретешь смерть [3, 101–102].

Безмолвие подходит только для способных к нему, то есть для тех, кто доказал, что он действительно может преуспеть в нем. Такие монахи не раздражаются, не гневаются, они достигли определенной меры святости и теперь стремятся к более высокой и совершенной жизни. Безмолвие не для страстных. От страстей нужно избавляться в общежитии.

Путь безмолвия не выбирают, на него восходят, оно есть последняя ступень духовной лествицы, на которую может подняться человек. Если монах несвоевременно уходит на безмолвие, то он служит самому себе, угождает своему мирскому мудрованию, делает безсмысленным свое существование, роет себе могилу, но не для того, чтобы умереть во Христе Иисусе, а для того, чтобы похоронить в ней свою вечную жизнь.

Для безмолвия требуется рассуждение и безстрашие, потому что в пустыне рядом с тобой будут уже не люди, а диавол. Здесь не выжить без совершенной внутренней свободы. Если ты связан страстями, горе тебе! Пустыня испепелит тебя.

Еще одно условие для безмолвия — не иметь своей воли и помыслов. Что ты будешь делать с ними в пустыне? Побежишь исповедать их старцам? Допустим, ты сделаешь это один, два или десять раз. Но если так будет продолжаться, то ты будешь похож на младенца, который не растет, на ребенка, который не может научиться есть сам. Хотя, конечно, и у безмолвника по особому попущению Божию бывает брань с помыслами.

И что ты будешь делать, если на тебя нападет уныние? Если ты увидишь, что не преуспеваешь в добродетели? Если не сможешь упражняться в умной молитве? Молитва, заключение Бога в уме и сердце — это средоточие жизни безмолвника. Если ты потерпишь неудачу в этом, то что тебе останется? На безмолвие уходят не для того, чтобы копать огород, наводить порядок вокруг своей келлии, что-то строить, разговаривать с посетителями, отдыхать или обдумывать, как бы провести день. Безмолвие — это высший путь, наслаждение Единым Богом. Для этого надо пройти искус и быть подготовленным [3, 105–106].

Вспомните рассказы о том, как многих преподобных в пустыне искушал помысел, что в миру они могли бы проповедовать, участвовать в крестных ходах, поклоняться честным мощам и пользоваться различными другими духовными благами. «А у нас, — спрашивали пустынники, — что есть в пустыне? Ничего. Зачем же нам здесь оставаться?» На это святитель Василий Великий и все святые отцы отвечали: безспорно, в пустыне у тебя нет ничего этого, но есть другое — безмолвие, которого больше нигде не найти. Ради него ты оставил мир. Безмолвие — это предощущение Царствия Небесного, благодаря ему ты меняешься и приобщаешься вечности. Мир имеет свойство обольщать человека именно потому, что предлагает ему много всего, притягивающего взор, и тем лишает его безпопечительности. И если ты увлечешься этим, то не сможешь никогда остаться наедине с Богом, духовный ли ты человек или светский, благочестивый мирянин, священнослужитель или монах. Ты будешь жить вместе со всеми в шуме и суете, в летнем зное и зимней стуже, и Бог будет далек от тебя.

Воистину, главное, что могут дать человеку монастырь и пустыня, величайшее преимущество монашеской жизни — это безмолвие, та атмосфера, в которой сердце может непрестанно молиться. Безмолвие — это подлинное собирание сокровищ на небесах. Нет у монаха более возвышенного, благородного и досточестного делания, чем это. Монах, как и каждый человек и, можно было бы сказать, все творение, является отображением Божества. Образ Божий сохраняет свою подлинность благодаря общению с Первообразом, причастности к Его жизни. Пребывая в общении с Богом, в молитве, человек, образ Божий, постепенно вбирает в себя черты Первообраза, соединяется с Ним нераздельно, так что становится с Ним едино. Предоставь монаху возможность молиться и больше ничем не заниматься — это совершенный монах! А теперь заставь его заниматься чем угодно, только не молитвой. Ты увидишь, что он никогда не сможет стать настоящим монахом [3, 257–258].

☾

Монах самой своей жизнью напоминает людям о том, что все принадлежит Богу и является Его достоянием, — вся Твоя суть (Ин. 17, 10). Монах — это нечто уникальное и единственное в своем роде, он каждый день свидетельствует о силе и славе Божией, о победе Бога. Он доказывает, что Бог продолжает завоевывать сердца людей и занимать главенствующее место в их жизни, а люди признают это и отвечают на Божественный зов. Таким образом, монах доказывает существование теснейшей связи между Богом и душой человека.

Когда число монахов уменьшается, это означает, что Церковь слабеет, теряет свои позиции. Конечно, Церковь никогда не погибнет, хотя бы погибли города и страны и целые века безвозвратно ушли в прошлое. Вот так безвозвратно уйдет в прошлое тот род и то место, которые не украсились монашеским жительством. «Безчадие» пустыни или малочисленность ее обитателей показывает, что люди перестали считать Бога своим господином, хотя и вол знает владетеля своего, и осел — ясли господина своего (Ис. 1, 3). Это признак того, что люди не чувствуют Божия присутствия и потому остаются равнодушными и окаменелыми, находясь пред всевидящим взором Великого Бога, своего Творца и Владыки. Каждый день они поклоняются тысяче ничтожных вещей, радуются чему угодно, кроме Единого Бога, о Котором они даже и не вспоминают [3, 235].

Нет в мире могущественнее человека, чем монах. Он может все, стоит ему только шевельнуть пальцем. И демоны его боятся, и святые ему служат — всё в его власти. Но он же может стать и самым немощным, безжизненным существом. Тогда святые взирают на него с жалостью. Как печально, если мы становимся такими.

Из житий святых мы знаем о многих преподобных, перед которыми благоговели и преклонялись сами ангелы. Или вспомним, как в Евангелии хананеянка, не принадлежавшая к обществу Израилеву, удивила верой Самого Господа. Будем же похвалой Церкви Христовой! Пусть при лицезрении нас святые радуются и прославляют Бога. Если мы осознаем, на какую высоту возвел нас Господь, и возжелаем святости, то мы уже окажемся на пути к ней. Все остальное в руках Божиих. Бог, освящающий Своих святых, — это и наш Бог. У нас один Отец. И все мы, и святые нашей Церкви составляем единое тело под главою Христом [3, 273].

☾

Крещение Господне. Богоявление.

Современная икона

Келии Карули. Святая Гора Афон

Благословение детей. Современная икона

О Божественном Промысле

Монастырь Григориат. Святая Гора Афон