Чаинка всплыла на поверхность[1].

Он не суеверен, но это, безусловно, было неплохим знаком. Настенные часы, висевшие рядом с камидана[2], показывали 5.40. Уже скоро. С рассветом, с ордером на арест в кармане, в квартиру 508 в жилом доме Кобаяси ворвется следователь по расследованию особо важных дел. За дверью — маньяк, изнасиловавший восемь девочек, учениц начальной школы. За два месяца, прошедших с получения первого обращения в полицию, для поимки одной-единственной «рыбы» была расставлена гигантская сеть, состоящая из трех тысяч сыщиков.

— Все должно получиться.

Сики Кадзумаса залпом выпил остывший чай вместе с плавающей в нем чаинкой. Он был старшим следователем по особо важным делам первого отдела расследований главного полицейского управления префектуры. 48-летний сыщик весной получил повышение, и если б не это, то сидел бы он теперь затаив дыхание вместе со всеми в припаркованном недалеко от дома автомобиле. А так — вынужден нетерпеливо ожидать новостей от подчиненных, торча в одиночестве в мертвой тишине кабинета.

5.50… Сики бросил взгляд на телефон. Он заранее придвинул его совсем близко, чтобы, не тянувшись, сразу схватить трубку. До тех пор пока не услышит голос Каматы, стоящего во главе группы, отправившейся на задержание, он не выйдет даже в туалет. За окном еще темно. Подножие гор уже окрасилось в бледно-оранжевый цвет, но до рассвета, когда будет дан сигнал о начале захвата, еще далеко. Как же невыносимо ждать! Неужели Земля настолько медленно вращается вокруг своей оси?

Сики закурил. Вверх энергично поползли голубоватые струйки дыма.

Оторванная десятилетней девочкой пуговица с рубашки поло… Оставшиеся на пуговице незначительные следы краски… На то, чтобы эта узенькая полоска привела к преподавателю изобразительного искусства в университете ускоренного цикла[3], ушло 62 дня. Такано Мицугу. 29 лет. Холост. У Сики имелась его фотография. Маловыразительное лицо. Третий сын в большой зажиточной деревенской семье, что давало возможность не задумываться о пропитании и жить, прикидываясь художником.

— Сегодня решающий день.

Сики посмотрел на настенные часы и тут же перевел взгляд на наручные. И те и другие показывали 6.07.

Вошли уже? Он представил себе, что происходит там в этот самый момент, и напряжение пронизало все его тело. Волнение было сильнее, чем то, что он чувствовал, когда сам лично участвовал в задержании. Сики закурил вторую сигарету. Рассвет. Хотя за окном еще довольно темно. 6.10. Наверное, уже вошли…

Он не сводил взгляда с телефона. Ну же! Зазвони!

— Господин старший следователь!

Раздавшийся голос заставил его обернуться. В дверном проеме комнаты дежурного, находящейся в самой глубине просторного отдела, возникло мальчишеское лицо полицейского Цутикуры из подразделения, занимающегося кражами. В отличие от дежурного на входе в полицейское управление, Цутикура оставался в отделе на случай ночных происшествий.

— В чем дело?

— Вам звонят, — в ответ на рык Сики громче обычного произнес Цутикура.

— Переключи!

Сики в ярости щелкнул языком. Он же сказал Камате звонить напрямую. Потушив сигарету и сжав трубку внутреннего телефона, замер в ожидании. Раздался звонок, и трубка завибрировала. Он схватил трубку.

— Сики.

— Прошу прощения за ранний звонок.

Это не был голос Каматы.

— Говорит Исидзака из центрального управления. У нас неприятность…

Звонил начальник дежурной смены центрального управления, находящегося в подчинении полицейского управления префектуры. Голос был ужасно напряжен.

— Что случилось? — спросил Сики, не сводя взгляда с прямого телефона.

— Заместитель начальника учебного отдела, инспектор Кадзи, только что совершил явку с повинной.

Это еще что за дела?

— И в чем он признался?

— Убийство. Говорит, что убил свою жену.

Сики почувствовал, как от уха, к которому была прижата трубка, к затылку побежали мурашки.

Кадзи Соитиро. Он тут же вспомнил его лицо и имя. Инструктор, каллиграф. Добродушный. Серьезный. В голове стрелой пронеслись отрывочные сведения и впечатления о нем. Несколько лет назад от болезни умер его единственный сын. На службе на один год больше, чем Сики. И он служил в том же главном управлении. Хотя они никогда не общались — при встрече в коридорах или на лестнице лишь приветствовали друг друга кивком головы…

И этот человек убил свою жену?

Прошло несколько секунд, прежде чем Сики заговорил:

— Это точно он?

— Да. Мне тоже хорошо знакомо его лицо.

— Что он сказал?

— Что задушил тяжелобольную жену.

Тяжелобольную?.. Сики не слышал о том, что жена Кадзи болела. Но ведь, хотя они и работали в одном управлении, постоянно находившийся «в поле» Сики и давно уже преподававший в полицейской школе Кадзи жили в разных мирах. Поэтому не было ничего удивительного в том, что до Сики не дошли подробности его личной жизни.

— Начальник уголовного отдела в курсе?

— Да, мы связались с ним. Он едет. А… что нам делать сейчас? — В голосе Исидзаки слышалась растерянность.

— Отведи его в какую-нибудь допросную. Обязательно поставь двоих рядом. И пусть глаз не спускают!

Вряд ли он решит сбежать, но в то же время нельзя исключать вероятность того, что может выпрыгнуть из окна. Болезнь отняла у него сына, теперь он собственными руками задушил жену… И, несмотря на явку с повинной, невозможно даже представить, какая пустота царит в его душе.

— Я правильно понял, что арестовывать его не надо?

— Дождитесь начальника отдела и, после того как проведете освидетельствование трупа, запускайте процедуру ареста. Когда все будет закончено, доложите мне.

— Я понял. Большое спасибо, — с облегчением произнес Исидзака и повесил трубку.

Будучи начальником отдела транспортной полиции, он не сталкивался с подобными происшествиями. Как же он, наверное, растерялся! С другой стороны, любой растерялся бы, узнав, что полицейский убил собственную жену. К тому же явился с повинной не кто-нибудь, а инспектор полиции, относящийся к руководству уважаемого полицейского управления префектуры… Журналисты устроят переполох. Управление заштормит.

Сики снова ощутил дрожь в теле.

— Цутикура!

Не успел он крикнуть, как увидел перед собой мальчишеское лицо вытянувшегося в струнку полицейского.

— Если я не ошибаюсь, ты учился у Кадзи, так?

— Так точно.

— Каким он был преподавателем?

— Добрым.

— Добрым? Разве бывают такие преподаватели?

— Помощник полицейского инспектора Сато был строг. А инструктор Кадзи — очень душевный человек, все мы очень любили его.

— Что он вам говорил?

— Ну например… Если вас вызвали на помощь при крушении поезда с большим количеством погибших и раненых, вам нужно обращаться с останками так, будто это ваши братья или сестры.

— Понятно. Можешь идти.

Да, действительно, Кадзи производил впечатление настоящего мужчины. Однако как же получилось, что такой мягкий, добрый, сострадающий человек убил жену, пусть даже и тяжелобольную? Может быть, причина в его характере? Сики переполняли сомнения, но, с другой стороны, душевное напряжение определенно стало ослабевать.

Нечего и сравнивать. Если рассуждать с позиции старшего следователя, под чьим началом находятся три следователя по особо опасным делам, то убийство жены Кадзи Соитиро было всего лишь происшествием, закончившимся явкой с повинной. Признав свою вину, он уже находится в руках полиции. А безжалостный маньяк, который средь бела дня врывался в дома и насиловал девочек, оставшихся дома одних, надев на них игрушечные наручники, все еще на свободе. До тех пор пока Камата не позвонит, нельзя думать о Такано Мицугу как об арестованном.

Сики посмотрел на часы.

6.28. Слишком поздно. Небо уже, наверное, синеватое…

Бросая злобные взгляды на городской телефон, Сики по внутренней линии связался со служебной квартирой начальника первого отдела расследований Оконоги. Выслушав сообщение о явке с повинной Кадзи, тот некоторое время молчал.

— Понял. Я сам доложу начальству. Так, а что с художником?

— Информации пока нет. Должна быть с минуты на минуту, — с надеждой в голосе произнес Сики и повесил трубку.

Одновременно он посмотрел на часы. 6.35. Невольно стукнул кулаком по столу.

— Где они, черт возьми?

Мысль о том, что что-то пошло не так, не давала ему покоя. Сбежал? Это невозможно. За дверью в квартиру Такано и всеми окнами велось круглосуточное наблюдение в бинокль. Может, позвонить Камате на сотовый? Нет, было решено выключить телефон на рассвете и не выходить на связь вплоть до захвата… Сики не находил себе места. Рука его потянулась ко второй сигарете.

Раздавшийся звонок пронзил тишину. Городской.

Кадзумаса выдохнул и взял трубку.

— Он обманул нас!

Голос Каматы ударил по барабанным перепонкам. В это самое мгновение мысль о чаинке улетучилась.

— Выпил ядохимикат! Мы стучали, но он не отвечал. Когда ворвались внутрь, он корчился от боли на кухне!

Неужели чувствовал слежку?

— Он что, заметил вас?

— Не знаю.

— Какой химикат?

— Паракват.

Сильнодействующий гербицид. Сики почувствовал, как бледнеет.

— Концентрат?

— Похоже на то. Там валялась старая бутылка. Неизвестно, сколько он выпил…

— Дайте ему соляной раствор и вызовите рвоту! И пусть выпьет побольше.

— Мы сейчас этим и заняты.

— После того как вызовете рвоту, отвезите его в больницу Кумано. Ты понял?

Если делать промывание желудка, то только там. В Кумано также есть все необходимое оборудование для гемодиализа. К тому же близко к дому…

Однако паракват — довольно серьезная вещь. Попадая в кровоток, он поражает внутренние органы один за другим. И если количество его велико, ни промывание желудка, ни гемодиализ не помогут. Когда и сколько примерно он выпил?

— Черт!

Сики пнул ногой мусорную корзину.

За совершенные преступления Такано заслуживает смерти. Если б сейчас родители девочек оказались в квартире 508, они наверняка желали бы ему умереть в муках. У Сики тоже есть дочь, поэтому он чувствует то же самое. Но тем не менее нельзя позволить Такано так просто умереть. В последнее время подобные типы — совсем не редкость. Они совершают зверские преступления, а потом, будучи чрезмерно самовлюбленными, сбегают в безопасное место под названием «смерть», сопровождая это истеричными воплями, что должны искупить свою вину и больше не в состоянии жить. Это недопустимо. Дать ему умереть?.. Нет, нужно схватить его живым и опозорить перед всем миром!

— Господин старший следователь, приехала «Скорая помощь». Мы выезжаем!

— Понял. Я тоже поеду в больницу.

Сики повесил трубку, и тут же опять раздался звонок.

— В чем дело?

— Говорит Кагами.

На мгновение он оцепенел.

Высшее начальство. Кагами Ясухиро, начальник главного полицейского управления префектуры.

— Срочно приходи в мой кабинет. Тебе поручается расследование дела инспектора Кадзи.

На втором этаже располагались все подразделения административного департамента. Сики, обитавшему на пятом этаже, редко доводилось ходить по этим коридорам. А уж в кабинете начальника главного управления он был лишь однажды, сразу после своего повышения.

Но Сики не чувствовал волнения. С каждым следующим шагом его все больше переполнял гнев. Почему нужно было срывать его с расследования? Конечно, новое дело очень серьезное, но Кадзи Соитиро находится под строгим надзором в центральном управлении, поэтому вероятность побега или самоубийства исключена.

— Разрешите войти?

Сики вошел в кабинет. Поднявшись с роскошного кожаного дивана, его приветствовали трое. Верхушка полицейского управления префектуры. Начальник главного управления Кагами, глава административного департамента Иё, глава уголовного департамента Ивамура… Кагами и Иё были чиновниками из Национального полицейского агентства, и, возможно, по этой причине в их присутствии местный старожил Ивамура держался не так свободно, как обычно.

У всех троих, включая Ивамуру, были напряженные лица. А у только что перешагнувшего сорокалетний рубеж Кагами — даже трагическое.

— Вы же близко общались с Кадзи? — спросил Иё.

— Да нет. Я всего лишь слышал его имя и знал, как он выглядит, но личных контактов у нас не было.

— Это даже лучше.

Опустив мясистый подбородок, Иё придвинул к Кадзумасе лежащую на столе толстую папку. Личное дело Кадзи. На первой странице — краткая биография. 49 лет. Срок службы в полиции — 31 год. В послужном списке — полицейские участки, несколько подведомственных учреждений. Затем в течение 4 лет был помощником инструктора в школе полиции, 5 лет — в должности инструктора. С весны прошлого года — заместитель начальника учебного отдела. Нет ни поощрений, ни взысканий. Родители умерли. Владеет домом. Живет вдвоем с женой Кэйко.

— Времени нет. Быстро просмотри — и иди в центральное управление, начинай расследование.

«Подождите-ка. Я вообще-то не в вашем подчинении», — хотелось сказать Сики.

Потупив взгляд, он посмотрел на Ивамуру. Тот закрыл глаза.

— Но…

Сики только начал говорить, как Иё раздраженно перебил его:

— Ах да, я слышал. То дело передай кому-нибудь. В данный момент в приоритете дело Кадзи. А в расследованиях тебе ведь равных нет, так?

Сики опять украдкой взглянул на Ивамуру. Глаза того по-прежнему были закрыты.

Действительно, Сики — прирожденный следак. Еще когда он был помощником, его часто называли «Сики, добивающийся признания». Но ведь Кадзи, убив жену, явился с повинной. И мотив очевиден. Другими словами, он уже во всем признался. Поэтому нет никаких причин специально отправлять Сики разбираться с этим делом, когда он занят другим.

— В центральном управлении тоже есть опытные следователи, — произнес Сики.

— Что? Поручить это им? — Иё вытаращил глаза. — Ты вообще понимаешь, что это за дело? Полицейский убил собственную жену!

— Понимаю, но мое нынешнее дело тоже…

— Да, мне доложили о нем. В чем проблема? Этот учитель рисования выпил ядохимикат до прихода группы задержания, так?

— Да.

— В таком случае все нормально. Если б он выпил его после того, как группа ворвалась в дом, то вину повесили бы на нас.

Вот оно что. Оказывается, такой у него подход…

Слухи оказались верны: этот человек в первую очередь беспокоится о своем самосохранении. И все, что он говорит, действует на нервы. Каждый раз, когда этот чужак-карьерист, который и до трупа-то ни разу не дотрагивался, заявляет «мы», ставя себя в один ряд с уголовным отделом, начинает колоть в висках.

Сики бросил злобный взгляд на Ивамуру. Почему он позволяет принимать решения далекому от расследования главе административного департамента?

Как будто услышав его мысли, Ивамура повернул свое квадратное лицо в сторону Сики.

— Дело художника передай Тацуми.

Кадзумаса подумал, что ослышался. Неужели будет так, как решил Иё?

Он решил не отступать.

— Да, но Такано сейчас везут в больницу, поэтому необходимо четкое руководство расследованием.

Иё щелкнул языком. Не обращая на это внимания, Сики продолжил. Он намеренно сгустил краски.

— Состояние может и улучшиться, но паракват — вещество замедленного действия, поэтому если оно проникло в легкие, не исключено, что через неделю Такано умрет. Нужно будет постоянно контролировать его состояние и общаться с врачом. И делать это очень деликатно.

— Ты хочешь сказать, что Тацуми не справится?

Под взглядом Имамуры Сики не знал, что сказать. Тацуми был таким же, как и Сики, следователем широкого профиля. И это не тот случай, чтобы причинять неприятности коллеге.

— Дело не в этом. Но я считаю, что расследование по делу инспектора Кадзи может вести любой. Нет ничего сложного в выяснении обстоятельств дела подозреваемого, полностью признавшего свою вину.

— Неизвестно, полностью ли он признал свою вину.

— Что?

— Кадзи сказал, что убил жену три дня назад.

Его слова прозвучали как пощечина.

Выходит, что это не было явкой с повинной сразу после убийства?

— И экспертиза также показала, что с момента смерти прошло несколько дней. Эти два дня вызывают у меня беспокойство. Поэтому на всякий случай я решил назначить тебя.

— Но…

— Кроме того, есть также момент субординации. Хотя Кадзи и совершил преступление, но он полицейский инспектор и ему сорок девять лет. Слишком необдуманно поручать расследование человеку младше тебя и ниже должностью или такому же инспектору. К тому же и прокуратура собирается назначить ответственным за расследование заместителя прокурора Сасэ. Так что не могу же я бросить на это дело рядового сотрудника.

Сики не знал, что ответить. Хотя ему много хотелось сказать, но если уж глава уголовного департамента — казалось бы, свой в доску — поддерживает другую сторону, то отказ будет означать лишение должности старшего следователя.

— Очень прошу тебя, Сики-кун[4], — произнес молчавший до этого Кагами. — И до половины десятого доложи о результатах.

Сики вздрогнул от неожиданности. 9.30? Он шутит?

— До начала пресс-конференции, — пояснил Иё. Но понятнее не стало.

— До половины десятого вечера? — не поверив, решил все-таки переспросить Сики.

— Разумеется, утра.

Сики взглянул на часы. Было уже больше половины восьмого. Осталось два часа…

— Он арестован в семь часов утра. А журналистов поставим в известность, когда уже закончат принимать материалы для вечернего выпуска. Правда, наверное, они поднимут шум. Обвинят нас в том, что прикрываем себя, потому и сообщение задержали… Это ж надо — представитель руководства полицейского управления совершает убийство! Нет, нельзя позволить, чтобы из-за одного идиота на нас лили грязь.

Один идиот?

Сики подумал, что так выражаться может позволить себе лишь совершенно посторонний. «Этому Иё, видимо, сильно не понравились мои высказывания: даже не смотрит на меня…»

Времени не оставалось.

Сики, взяв папку, поднялся.

Из дела выскользнула фотография и упала на пол. Доброе лицо. Глаза, напоминавшие глаза маленького зверька, смотрели на стоящего следователя.

Инструктор. Очень честный. Смерть сына. Мучительная болезнь жены. Убийство. Два дня неизвестности. Явка с повинной…

В голове Сики возник первый вопрос.

Почему, убив жену, Кадзи Соитиро не выбрал смерть?

Сики покинул полицейское управление на служебном автомобиле. Поскольку было уже поздно вызывать закрепленного за ним водителя, за руль сел закончивший дежурство полицейский Цутикура. После того как они отъехали, Сики сообщил ему о деле Кадзи Соитиро. В зеркале заднего вида он видел покрасневшие глаза Цутикуры, и похоже, что причиной этому был не только недостаток сна из-за ночного дежурства.

До центрального управления на машине примерно пятнадцать минут. Сики, приглушив звук радиосвязи, разговаривал с Каматой по телефону, которым было оборудовано заднее сиденье.

Тот сообщил, что Такано Мицугу был доставлен в больницу Кумано и сейчас ему делают промывание желудка. В сознание не приходил. Гематурия[5], в моче обнаружен паракват. Состояние неблагоприятное. Сики дал указания объяснить ситуацию главному врачу и поставить дежурить в палате двух охранников. Лучше перестраховаться. Не дай бог, Такано придет в себя и откусит себе язык. Тогда все пропало.

Предотвратить самоубийство…

«Почему же Кадзи не выбрал смерть?» — выходя из машины, снова подумал Сики. Разумеется, причина умереть здесь совершенно другая, нежели в делах, подобных делу Такано. Совершив недостойный полицейского поступок, инспектор в значительной мере лишился доверия полиции. И должен взять на себя ответственность. Попросить прощения и умереть. Если б Сики услышал о том, что Кадзи оставил прощальное письмо с извинением и покончил с собой, это не потрясло бы его так сильно, как сообщение о явке с повинной. Полицейские не должны так поступать. Тем более что Кадзи как инструктор подавал пример молодым…

Сики вошел в центральное управление и посмотрел на часы. Ровно восемь. Поднявшись на третий этаж, он открыл дверь в уголовный отдел. Все без исключения поднялись со своих мест с застывшими лицами.

Во всех управлениях к старшему следователю по особо важным делам относятся с особым почтением. Руководящими должностями первого отдела расследований главного управления, помимо начальника и заместителя, считались должности старшего следователя, криминалиста и следователя по межрегиональным делам[6]; но когда случалось происшествие, вне зависимости от стажа в должности, старший следователь пользовался огромным авторитетом. Получить право занять этот пост мог только человек из состава отдела особо опасных преступлений, расследующего исключительно кровавые и громкие дела, такие как убийство, ограбление, поджог или изнасилование, который в течение многих лет практически постоянно находился на местах преступлений. Но Сики, в отличие от своих предшественников, помимо богатого «полевого» опыта, обладал к тому же незаурядными способностями дознавателя.

— Нет времени, — произнес Сики, отодвинув предложенную ему чашку чая, и, следуя за начальником уголовного отдела Коминэ, поспешил в старую часть здания. По этому узкому коридору, ведущему в комнату для допроса, он ходил когда-то постоянно.

— Ямадзаки пришел?

— Да, он в восьмом.

Помощника полицейского инспектора Ямадзаки Сики назначил своим помощником. Помимо выполнения непосредственных обязанностей записывать показания подозреваемого, необходимо также обладать проницательностью для того, чтобы угадывать изменения, которые могут возникнуть по ходу допроса. Также нужно деликатно передавать информацию, поэтому не любой человек здесь подойдет. С Ямадзаки они когда-то проработали бок о бок пять лет и понимали друг друга с полуслова. Это очень в духе Ямадзаки — ждать именно в восьмом кабинете. Как ни странно, даже привыкшие к допросам матерые подозреваемые часто раскалывались именно там.

Однако сегодня Сики категорически отказывался быть суеверным.

— Будем проводить в третьем. Передай Ямадзаки, — приказал он Коминэ и толкнул дверь в кабинет под номером три.

Его обдало горячим воздухом давно не проветриваемого помещения. Ничего не изменилось. Тесная комнатка размером примерно в 2 цубо[7]. Низкое зарешеченное окно. Стальной стул. И еще один напротив. У левой стены письменный стол и стул для секретаря. Больше ничего. В этой бесцветной закрытой комнате ты и заключенный — друг против друга. Раньше здесь было основное «поле боя» Сики. Психологического боя…

Обернувшись на звук открывшейся двери, он увидел беспечное лицо Ямадзаки.

— Привет!

— Давно не виделись.

— Постарел ты…

— И вы. — Даже не улыбнувшись, Ямадзаки протянул Сики пачку документов. — Это ордер на арест и признательные показания.

В этот момент раздался стук в дверь, и заглянувший человек произнес:

— Сики, извини, что помешал…

Это был инспектор Сасаока из административного отдела. Они в одно время учились в школе полиции, но его высокомерная манера общения ужасно раздражала Сики. Да и тот, похоже, его недолюбливал. Маловероятно, что у Сасаоки было какое-то личное дело; значит, появился он здесь по поручению административного департамента… Интересно, зачем он пришел?

Из-за спины Сасаоки выглядывал молодой человек в костюме. Ровный пробор, лоснящиеся щеки, лицо как у куклы чревовещателя.

— Это мой подчиненный Курита. Помощник начальника отдела, отвечает за кадры.

— Из департамента прислали?

— Ну он хоть и молодой, но очень способный. Не стесняйся — он в твоем распоряжении.

— В моем распоряжении? В каком смысле?

— Разве ты не слышал? Он будет ассистировать на допросе.

Что за чушь?..

Сики вспомнил похожее на дайфуку[8] лицо Иё.

— Ты хочешь сказать, что я должен проводить допрос под вашим наблюдением?

— Не придирайся. Он просто координатор.

— У меня есть помощник. Ты мне мешаешь. Забирай этого молокососа и исчезни!

Сасаока покраснел до ушей.

— Это приказ главы департамента.

— Какого департамента? Уголовного или административного?

— Можешь считать, что обоих. Глава уголовного департамента не возражал.

Высказавший все Сасаока стоял с торжествующим видом.

Сики был вне себя от ярости. В то же время он чувствовал ужасную беспомощность. Не смог возразить? Получается, что уголовный департамент не имеет никакого авторитета? И если административный департамент, в руках которого и кадры, и деньги, примет решение ввести принудительные меры, он может бесцеремонно вторгаться даже в допросную комнату, святая святых уголовного отдела?

Да пошли вы к черту!

Сики плюхнулся на стул, предназначенный для следователя.

— Через десять минут я начинаю допрос. Освободите помещение.

— Да, я сейчас уйду, но Курита…

— Я сказал, освободите! — не дослушав, заорал Сики.

У следователя существовал определенный ритуал. Знавший об этом Ямадзаки быстро вышел из комнаты. Сасаока и Курита с удивленными лицами последовали за ним.

В комнате снова стало тихо.

Сики закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.

…Отключись… От всего…

Он программировал себя, пытаясь выбросить из головы все посторонние мысли и сосредоточиться.

…Вот так.

Каждое расследование представляет собой книгу. А подозреваемые — герои этой книги. У каждого из них своя история. Однако герои не могут выйти из книги. Только когда мы раскроем ее, они смогут что-то рассказать нам. Иногда они хотят, чтобы мы заплакали. Иногда разжигают в нас ярость. Они всегда хотят что-то сказать. Просят, чтобы мы прочитали их историю. Нам достаточно лишь спокойно перелистывать страницы. Они ждут. Ждут, сгорая от нетерпения. Ведь пока мы не перелистнем страницу, они не могут начать говорить.

Сики открыл глаза.

Как раньше, у него не получилось. Но, по крайней мере, он смог успокоиться. Что ж, в таком состоянии уже можно начинать.

Через обещанные десять минут Ямадзаки и Курита вошли в комнату и сели на свои места. Еще через минуту дверь за спиной Сики открылась. Не поворачивая головы, он ждал.

Обойдя стол, перед ним предстал человек в костюме без галстука. Он стоял прямо перед Сики с другой стороны стола спиной к окну. Молодой конвойный снял наручники и веревку[9]; пальцы его чуть заметно дрожали.

— Садитесь.

Курита вытаращил глаза. Голос Сики был настолько мягким, что, казалось, это другой человек. Ямадзаки же совсем не волновался. Это тот самый «добивающийся признания Сики», которого он знает уже пять лет.

Однако внутри у старшего следователя все кипело.

Лицо поклонившегося в знак приветствия Кадзи Соитиро было более спокойным и умиротворенным, чем у Сики. Глаза абсолютно ясные. Как у убийцы может быть такой ясный взгляд? Он же убил собственную жену — и такие глаза…

Сики посмотрел на часы.

— Седьмое декабря, восемь часов двадцать три минуты. Начинаем допрос. Сики, старший следователь по особо важным делам первого отдела расследований главного управления.

— Кадзи Соитиро. Очень приятно.

Уверенный, четкий голос.

Сообщая о праве не отвечать на вопросы, прирожденный следователь Сики почувствовал разгоравшееся в нем волнение. Какую же историю он начнет сейчас читать?

Но времени мало. И всего лишь одну секунду он сожалел о том, что из-за этого придется начать читать с последней главы.

Звук пишущей ручки. Это Ямадзаки. И другой звук. Курита тоже начал писать?

Сики положил руки на стол, переплел пальцы.

— Инспектор Кадзи.

Он назвал его имя с указанием должности из чистого сострадания. Как раз сейчас в главном управлении проходит заседание дисциплинарного комитета, на котором будет принято решение об отстранении Кадзи Соитиро от исполняемых обязанностей. Причина такой спешки — в желании объявить на пресс-конференции, что он является бывшим полицейским.

С другой стороны, то, что Сики обратился к Кадзи, указав должность, тяжело отозвалось в его душе. Хотя он испытывал неприятные чувства оттого, что ему придется допрашивать сослуживца, нужно признать это: как бы то ни было, он его коллега. И неважно, общались они или нет.

Но для начала нужно сообщить ему о том, что сейчас происходит.

— Из-за того, что вы совершили, в полицейском управлении неспокойно.

— Да… — Кадзи глубоко склонил голову. — Мне ужасно жаль, что я доставил всем столько беспокойства.

Сики кивнул.

— Поскольку преступление совершено сотрудником полиции, нужно продумать тактику общения со СМИ. В связи с этим, хотя с точки зрения процедуры допроса это и беспрецедентный случай, придется начать с вопроса о сути происшествия.

Конечно, хорошо, что можно не задавать вопросы о месте рождения, послужном списке, судимости, биографии и других подобных вещах, предусмотренных процедурой допроса. При приеме на работу в полицию на человека собирают полное досье.

Сики взглянул на лежащие перед ним документы. Кадзи Кэйко. 51 год.

— Так почему вы убили свою жену Кадзи Кэйко?

Кадзи выпрямился и, немного помолчав, произнес:

— Потому что… мне было ее жаль.

— Я слышал, что ваша жена была больна.

Кадзи чуть заметно кивнул.

— У Кэйко была диагностирована болезнь Альцгеймера? — Сики чувствовал сильное волнение.

— Примерно два года назад появились симптомы… Частые головные боли, головокружения. Она пила лекарства, которые можно было купить в аптеке без рецепта. Но улучшения не было — скорее наоборот, становилось хуже, — поэтому где-то в апреле я насильно отвез ее в больницу. О результатах обследования Кэйко не сообщили, но, похоже, она что-то почувствовала. Стала изучать книги по медицине и постоянно спрашивала, не Альцгеймер ли у нее…

По словам Кадзи, болезнь прогрессировала поразительно быстро. Жена часто путала числа и дни недели. Иногда, глядя на часы, не могла понять, который час. Стала очень забывчивой, забывала даже про важные дела. Начала писать напоминания, но забывала о том, что писала их. Потом, когда спохватывалась, очень переживала. Появилось чувство страха — сколько еще она сможет осознавать себя человеком…

— Примерно летом она убедилась в том, что больна. Стала говорить, что хочет умереть. Я подбадривал ее. Говорил: «Если умрешь, что я буду делать? Если ты умрешь, кто будет приносить на могилу Тосии цветы?»

Сики бросил взгляд в лежащее перед ним дело. Кадзи Тосия. Умер семь лет назад от острого лейкоза костного мозга. В возрасте 13 лет.

— Может быть, напротив, не стоило так говорить… Это произошло три дня назад.

Кадзи подошел к событиям дня, когда было совершено преступление.

— Четвертого декабря, верно?

— Да, в годовщину смерти Тосии.

Он убил жену в годовщину смерти единственного сына…

Сики сдавило грудь.

— Днем мы ходили на кладбище. Кэйко убралась на могиле, тщательно вымыла могильную плиту, затем долго стояла, соединив ладони[10]. Если б он был жив, отмечали бы совершеннолетие[11]. Со слезами в глазах она говорила, как бы ей хотелось сфотографировать его на церемонии. Однако…

Кадзи замолчал. Взгляд его стал рассеянным. В этот момент он, несомненно, представлял то, что случилось позже.

Сики молча ждал.

Пересохшие губы Кадзи зашевелились.

— Вечером Кэйко заволновалась. Говорила, что мы не ходим на могилу. Я убеждал ее, что мы ходили туда много раз, но все было бесполезно. Она не помнила. И впала в полубезумное состояние. Сокрушалась, что даже забыла про день смерти Тосии. Кричала, что не мать, что уже не человек, что хочет умереть… Размахивала руками, топала ногами, каталась по полу, натыкалась на предметы, бросала вещи… Я отчаянно пытался остановить ее, но Кэйко рыдала и непрерывно умоляла убить ее. Кричала, что хочет умереть, пока еще помнит Тосию, пока еще не забыла, что она его мать… Она прикладывала мои руки к своей шее и умоляла, умоляла…

Сики обеими руками обхватил колени.

— Я задушил ее… Потому что пожалел… Задушил вот этими руками… Я очень виноват…

Убийство по просьбе потерпевшего…

Раздался громкий звук. Оттолкнув стул, Курита выбежал из комнаты. 9.25. Да, ведь ему надо успеть подготовить показания к началу пресс-конференции.

Сики повернулся обратно.

В глазах Кадзи стояли слезы. Взгляд его был таким же ясным, как и прежде. Он освободил жену от страданий. Может быть, в этом причина такого ясного взгляда?

Сики захотелось на время закрыть эту книгу.

Это было очень сильное признание. Он чувствовал невыносимую тяжесть в душе. Казалось даже, что в комнате слышится звук рыданий Кэйко.

Но прежде чем сделать перерыв, нужно задать только один вопрос. О двух днях, предшествовавших явке с повинной, о которых говорил Ивамура.

— Инспектор Кадзи. — Сики пристально посмотрел ему в глаза. — Что вы делали после того, как совершили преступление?

Кадзи взглянул на Сики, но ничего не ответил.

15 секунд… 30 секунд… Минута…

Кадзи выглядел спокойным. В нем не чувствовалось никакого злого умысла. Никакого сопротивления. Но при этом губы его не шевелились.

Старшему инспектору передавалось волнение замершего помощника Ямадзаки. Стояла гробовая тишина. Трудно было поверить, что всего лишь несколько минут назад казалось: показания Кадзи — образец «полного признания»…

Сики облокотился на стол. Может быть, Кадзи не до конца понял смысл вопроса? Слабо надеясь на это, он задал вопрос еще раз:

— После того, как вы убили жену, и до явки с повинной прошло два дня. Где вы были и что делали в течение этого времени?

Губы Кадзи по-прежнему были сомкнуты.

На секунду взгляды Сики и Ямадзаки встретились. В глазах обоих читалось одно.

Кадзи Соитиро признался не во всем…

С того момента, как Кадзи замолчал, прошло десять минут.

Сики не спешил.

Под тем, что произошло уже после совершения преступления, буквально подразумевается лишь то, что было «потом». Полиция выясняет обстоятельства только самого происшествия для дальнейшего возбуждения уголовного дела. Даже если нет четкой картины последовавших событий, это не влияет на само расследование. Кадзи уже рассказал и о том, что предшествовало совершению преступления, и об обстоятельствах самого преступления. Его показания предельно детальны, и придраться не к чему. Если составить протокол в соответствии с этими показаниями, не возникнет никаких проблем ни на одном этапе, начиная с передачи дела в прокуратуру, предъявления обвинения и заканчивая судебными слушаниями. По сути, информация о событиях, последовавших за совершением преступления, нужна лишь для того, чтобы поставить точку в истории преступника.

Однако это дело чрезвычайно заинтересовало Сики как следователя. Почему, так легко признавшись в самом тяжком преступлении — убийстве, — Кадзи не говорит о том, что было потом? Очевидно, потому, что там скрыта история, более важная для него, чем то, в чем он признался.

Для начала Сики решил попробовать выяснить причину этого.

— Инспектор Кадзи, вы сейчас осознанно храните молчание?

— …

— Я правильно понял, что вы решили воспользоваться правом не отвечать на вопросы?

— …

— Вы не хотите рассказывать о том, что было потом, до того, как вы совершили явку с повинной?

— Ну… — раздался голос Кадзи. Совсем тихий. — Я обязательно должен об этом рассказывать?

Сики понял, что имел в виду Кадзи. Он признался в совершении преступления. Полицейское управление префектуры может запускать дело. Что еще нужно?

— Нет, необязательно.

Услышав ответ Сики, Кадзи опять склонил голову.

— Я не собираюсь молчать. Но могу я попросить вас сохранить это в тайне?

Сохранить в тайне?..

Тут раздался такой грохот, что Сики подумал — наверное, дверь раскололась. В комнату влетел Курита.

— Господин старший следователь, срочно позвоните в информационный отдел! Глава департамента Иё ждет!

С безразличным видом Сики медленно поднялся.

— Продолжим в тринадцать часов. Может быть, вам пообедать в камере и немного отдохнуть? Вы ведь рано встали сегодня.

— Прошу вас, давайте быстрее! — опять подал голос Курита.

Вдвоем они вышли из комнаты. В следующую секунду Сики схватил Куриту за волосы и поволок его по коридору мимо допросных комнат. Втолкнув его в четвертую по счету комнату, с силой повалил на пол.

— Черт тебя подери! Если ты еще раз заорешь в допросной, я тебе шею сверну!

С ужасом глядя на так внезапно изменившегося Сики, Курита, ставший похожим на маленькую черепашку, съежился в оборонительной позе и молчал.

В комнату ворвался Сасаока.

— Сики, успокойся! Успокойся! Иё ждет звонка.

— Этот парень ведь передал всю информацию!

— Кагами на пресс-конференции не знает, что делать.

Не знает, что делать?..

— Как раз сейчас на него нападают. Все вопросы касаются этих выпавших из истории двух дней.

Сики посмотрел на лежащего на полу Куриту. Тот непрерывно кивал.

Вся картина преступления известна. Этого ведь должно было быть достаточно для журналистов.

— Пресс-конференция пошла не в то русло. Похоже, что молодой журналист задал вопрос о том, что было после преступления. Кагами стал путаться. И сразу же со всех сторон его стали засыпать вопросами.

Говоря это, Сасаока потянулся за мобильным. Опередив его, Сики достал из кармана свой телефон и набрал номер главного управления и внутренний номер отдела информации. Ответил Иё.

— Ну что? Он рассказал?

Он старался говорить тише. В этот самый момент рядом «пытали» Кагами.

С определенной долей решимости в голосе Сики ответил:

— О том, что Кадзи делал после совершения преступления, он ничего не сказал.

— Как? Не может такого быть! Наверное, сидел рядом с телом жены…

— Нет, он этого не говорил.

— Может быть, ходил и искал, где ему умереть?

— Я не знаю. Он молчит.

— Ну а как тебе кажется? Какое ощущение?

— Никакого.

— Ты вообще следователь? О тебе же говорят, что ты мастер! Или это все ерунда?

— Допрос еще не закончен. Так и передайте Кагами.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас это сказал?

— Но это действительно так…

— Он был как в тумане. Убив жену, находился в шоке, и то, что случилось в последующие два дня, почти не помнит. Это подойдет?

После небольшой паузы Сики произнес:

— Нет, это не так.

— Этот идиот… — произнес Иё и отключился. Наверное, кто-то позвал его.

Сики ждал, гневно глядя прямо перед собой.

Идиот?..

Голос, снова раздавшийся в трубке через некоторое время, был спокойнее.

— Он сказал, это будет домашнее задание, которое нужно сделать до вечера.

Уже почти десять часов утра. По словам Иё, журналисты временно прекратили расспросы и взялись за написание репортажей для вечерних выпусков.

— Следующая пресс-конференция в семь вечера. Тебе понятно? Уж теперь-то выясни всё, пожалуйста.

В голове промелькнул диалог с Кадзи.

«Я обязательно должен об этом рассказывать?»

«Нет, необязательно…»

— Я постараюсь.

— Стараться будет патрульный, а с тебя как с руководителя требуется результат. Понял?

В коридоре, соединявшем допросные комнаты и уголовный отдел, было безлюдно. Прежде Сики часто проходил здесь. И в душе его всегда были разные чувства. Волнение. Раздражение. Надежда. Тревога. Но, наверное, никогда еще он не чувствовал себя настолько загнанным в угол. Ответственность за сохранение репутации полицейского управления префектуры была возложена на его плечи. Его одного.

В ушах звучал голос Иё.

Сидел рядом с телом жены…

Ходил и искал, где ему умереть…

Убив жену, находился в шоке, и то, что случилось в последующие два дня, почти не помнит…

В глубине души Сики тоже надеялся на один из таких ответов.

Однако это не так. У Кадзи Соитиро есть другая история, совсем не связанная с тем, что произошло. Поэтому он не умер. Несмотря на то что, потеряв сына и убив собственными руками жену, остался в полном одиночестве, он не лишил себя жизни и пришел с повинной. Кадзи выбрал жизнь. Он согласился на то, что его образ — полицейского инспектора, а также преподавателя, имевшего множество учеников, — будет вымаран грязью, и, даже не беспокоясь о том, что потом ему придется быть в заключении в тюремной камере, тем самым еще больше опозорив свое имя, пришел с признанием. Какой же мощной должна быть его история! Как хочется прочитать ее… Но ведь ее придется прочитать в любом случае. И как бывшему дознавателю. И для поддержания престижа старшего следователя по особо важным делам. И для того, чтобы остаться на руководящей должности в полицейском управлении.

Как бы там ни было, после обеда предстоит поединок.

Открыв дверь в уголовный отдел, Сики столкнулся с начальником отдела Коминэ. Тот как раз собирался идти к нему. Он был бледен.

Вместе они прошли в приемную.

— Посмотрите, что изъял во время обыска в доме наш сотрудник.

В виниловом пакете, предназначенном для вещественных доказательств, лежала яркая упаковка бумажных салфеток с рекламой. Первым, что бросалось в глаза, была написанная большими буквами надпись «Просмотр видео для взрослых». И ниже мелко: «Токио, Синдзюку, Кабукитё[12]…»

— Где это нашли?

— В кармане пальто инспектора Кадзи. Оно висело в шкафу у него дома.

— Дома?

— Когда явился с повинной, он был в пиджаке.

Это потому, что он был уверен: дорога предстоит только в один конец. Если ты приходишь с повинной, у тебя не будет возможности вернуться домой в течение нескольких лет.

— Это пальто, которое он носил постоянно?

— Присутствовавший во время обыска сотрудник из учебного отдела сказал, что Кадзи ходил в нем каждый день.

Не хотелось об этом думать, но Сики не мог не думать.

Кадзи ездил в Кабукитё смотреть видео для взрослых.

Это бумажные салфетки для привлечения клиентов. Наверное, естественнее было бы думать, что ему просто дали их на улице[13], но Сики чувствовал, что Кадзи действительно ездил в Кабукитё. Когда? И с какой целью?

В голове крутились неприятные мысли.

Когда ты в течение целых тридцати лет занимаешься расследованием преступлений, сталкиваешься с разными типами преступников. Человек, как бы он ни строил из себя святого, — когда срываешь с него маску, понимаешь, какой он на самом деле зверь. Особенно неуправляемы сексуальные преступления. Предрасположенность к их совершению — в природе всех без исключения особей мужского пола, независимо от статуса, репутации и рода занятий. Приходишь к выводу, что против инстинктов человек бессилен.

Кадзи и Кабукитё. Конечно, нельзя не признать, что нет ничего более несочетаемого. Но в группе риска состоят примерные семьянины от 40 до 60 лет. Секс под запретом. Чем строже усвоенные с детства моральные принципы, чем больше стараешься добросовестно следовать им, тем более привлекательной становится сексуальная сфера. Когда со всех сторон обрушиваются волны соответствующей информации, однажды внезапно приходит чувство досады. Как же много мужчин, которые, считая себя ущербными и словно пытаясь отомстить времени, воспитавшему их таким образом, пускаются в погоню за запретными удовольствиями и отдаются им, забывая и о работе, и о семье…

Задушив жену и оставив тело, Кадзи отправился в Кабукитё. Прежде чем явиться с повинной, он встречался с публичной женщиной…

Но ни Сики, ни Коминэ не высказали своих предположений вслух.

— Отправь две группы в Токио. А я загляну в дом инспектора Кадзи.

— Там, внизу, караулят журналисты.

— Я знаю.

Сики направился в глубь отдела. Открыл дверь, предназначенную для конвоирования подозреваемых, спустился по внешней лестнице и вышел к парковке, находившейся за зданием полицейского управления. Недалеко от служебного автомобиля он заметил молодого мужчину. Это был Накао из газеты «Тоё». Сики хотел вернуться, но было уже поздно.

— Господин старший следователь!

Накао, который очень гордился своими ногами легкоатлета, в мгновение ока очутился рядом с Сики и зашагал вместе с ним.

— Все-таки вы были здесь…

— Я только ненадолго зашел. Уже уезжаю. — Сики опять повернулся и направился к автомобилю.

— Какой ужас, не так ли?

— Да.

— Это действительно шок. Убить собственную жену!..

— Вы хорошо знали его?

— Нет. Но я как-то делал о нем репортаж. Он ведь написал учебник по чистописанию и раздавал его молодым полицейским.

— Да, и это очень помогло. Ведь если протокол написан с ошибками и некрасиво, подозреваемый будет презирать нас.

— Так что? Кадзи рассказал о том, что потом произошло?

— Не знаю.

— Похоже, он подал в учебный отдел объяснительную записку о неявке на работу в течение двух дней. Написал, что в первый день плохо себя чувствовал, а во второй — что у него были важные дела.

— Вот как!

В первый момент это показалось Сики неожиданным, но он тут же все понял. Если б Кадзи не предупредил о своем отсутствии, кто-нибудь из учебного отдела наверняка отправился бы к нему домой и заметил что-то странное.

Но новость о том, что Кадзи написал объяснительную, почему-то заставила задуматься о его двуличности, и у Сики стало тяжело на душе. Раз Кадзи не забыл об этом, можно предположить, что, по крайней мере, он не был настолько подавлен. Что же произошло потом? Что он делал, сообщив в отдел о «болезни» и «делах»? Приводил в порядок дом? Но в таком случае Кадзи должен честно рассказать об этом.

И все-таки он куда-то ездил. В Кабукитё?

Сики собрался было сесть в машину, но Накао взволнованно спросил:

— Господин старший следователь, а что там с маньяком?

Сики испуганно обернулся. Так вот за чем на самом деле охотился Накао! Безусловно, факт операции по захвату в квартире Такано Мицугу держался втайне от информационных агентств и средств массовой информации.

— Я не знаю.

— Это ваша любимая фраза?

К счастью, на лице Накао не было признаков того, что у него имеется какая-то информация. Вообще-то, именно он раскрыл общественности факт секретного расследования серии изнасилований девочек, проводимого первым отделом. По этой причине следователи сторонились его и в настоящее время делали все возможное, чтобы к нему не попали подробности этих дел.

Садясь на заднее сиденье, Сики приказал Цутикуре трогаться. Часы в машине показывали 11.15. По радиосвязи передавали номера угнанных автомобилей, объявленных в розыск.

Сразу же после того, как они выехали из задних ворот управления, Цутикура посмотрел на Сики в зеркало заднего вида.

— В главное управление?

— Домой к инспектору Кадзи.

В какое-то мгновение Цутикура напрягся, но, ничего не сказав, развернул машину. Глаза его были краснее обычного. Сики советовал ему поспать, но, похоже, тот не смог уснуть.

Сики позвонил Камате на мобильный. Тот сообщил, что Такано Мицугу пришел в сознание. Сейчас с помощью препарата, абсорбирующего паракват, и слабительного яд пытаются вывести из организма. Скоро начнут процедуру гемодиализа. Камата все еще был сильно взволнован утренними событиями, и его голос пронзительно звучал в трубке, так, что было больно ушам.

Закончив разговор, Сики слегка выдохнул.

Казалось, что Камата находится в каком-то другом мире. Старший инспектор почувствовал, что дело об изнасилованиях очень быстро потеряло для него свою яркость. Мир сыщика определяют не только чувство справедливости и чувство осознания собственного долга. Бывают дела, за которые приходится браться, поскольку это и средство существования, и борьба за получение награды или повышение по службе. Но в этот раз все по-другому. Все стали одним целым. Все — чьи-то родители, которые не могут простить насильника. Каждый непременно хотел внести свою лепту. Следователи, занимавшиеся этим делом, готовы были вести расследование без выходных, и оно продолжалось непрерывно на протяжении 62 дней.

Но…

Сердце Сики сейчас находилось в допросной под номером 3.

От исхода поединка с Кадзи зависит его собственная карьера. Но не только. У него было чувство, словно он очнулся от сна. Сики вдруг понял это. Ведь та комнатка размером два с небольшим цубо как раз и должна стать местом, где он может в наибольшей степени проявить себя. Отчаянно распутывая одно дело за другим, как и все, двигаясь вверх, Сики незаметно добрался до вершины, о которой только может мечтать полицейский, — занял пост старшего следователя первого отдела расследований. Став центральной фигурой в отделе, имея в своем подчинении большое количество людей, одним телефонным звонком он может привести в движение гигантскую розыскную сеть. Но разве это то, о чем он мечтал?

По радиосвязи шел громкий обмен сообщениями. Похоже, что в городе С. водитель совершил наезд и скрылся. Объявлен план-перехват.

Сики, прикрыв глаза, покачивался в такт движению автомобиля.

Мимо проплывали каштаны. Такие же, как когда-то росли во дворе дома, где он жил.

Сики так и не смог привыкнуть к мачехе, пришедшей в их дом. Взяв книги, купленные умершей матерью, он проводил время, сидя в одиночестве в маленьком сарае, где хранился сельскохозяйственный инвентарь, и читая целыми днями. Герои рассказывали ему разные истории. Только переворачивание страниц избавляло его от одиночества.

Сики продолжал сидеть с закрытыми глазами.

Напряженные переговоры по радиосвязи казались стрекотанием цикад в жаркий летний день.

Вторую часть допроса Сики начал, как и планировал, ровно в час дня.

Некоторое время он посвятил повторному выяснению обстоятельств, предшествовавших преступлению, и обстоятельств самого преступления. В течение 48 часов необходимо сообщить в прокуратуру о задержании Кадзи Соитиро. Поскольку дальше Сики решил уделить значительную часть времени выяснению того, что произошло «после», перед этим он собирался составить по возможности полный протокол признания.

В сидевшем перед ним Кадзи он не заметил никаких изменений. Помощник Ямадзаки, как всегда, был невозмутим. И лишь Курита был другим. Похоже, что он хорошо усвоил полученный урок: теперь старался не только тихо ходить, но даже писать.

Но самым далеким от того, чтобы сохранять хладнокровие, был, наверное, не кто иной, как Сики.

В доме Кадзи он получил важную информацию. Кроме того, во время обеда на скорую руку внимательно прочитал материалы административного отдела, но никак не мог понять, как ему все это использовать. Сам по себе допрос уже содержит в себе вывод. Ты заранее решаешь, на основании чего добиваться признания, и, шаг за шагом подбираясь все ближе и ближе, в конце концов получаешь его. Но в этот раз непонятно, за что зацепиться. Есть только одно, с чего вроде бы можно начать, — «он встречался с женщиной в Кабукитё». Однако когда ты видишь перед собой ясные глаза Кадзи, это начинает казаться совершенно далеким от реальности.

Не говоря уже о том, что в этом расследовании он связан по рукам и ногам административным департаментом. В 7 часов вечера все должно быть завершено. Это обстоятельство камнем лежало на сердце Сики, и его переполняли беспокойство и раздражение.

Было больше трех часов, и от вопросов о происшествии он уже перешел к выяснению того, что было «после», но пока лишь пробирался на ощупь.

— Болезнь Альцгеймера — это так страшно… Вашей жене шел только пятьдесят второй год.

— Да… Это было действительно как гром среди ясного неба.

— Вам сорок девять лет. Мне сорок восемь. Мы уже в таком возрасте, что можем заболеть в любой момент.

— Да, это так. Я слышал, что средний возраст начала развития болезни — пятьдесят два года.

Сики не просто так заговорил о возрасте.

— Я только что был у вас дома и видел в кабинете каллиграфическую работу, где было написано: «Человеку суждено жить под небом лишь полвека».

Веки Кадзи чуть заметно дрогнули.

— Это слова Ода Нобунага[14], да? Так мало, всего пятьдесят лет…

— Но в те времена это был обычный возраст.

— Такие плавные линии… Превосходная работа.

— Благодарю.

— Мне показалось, что это совсем недавняя работа. Когда вы написали ее?

— …

— Вы занимаетесь каллиграфией двадцать пять лет?

— Да.

— Одиннадцать раз участвовали в выставках искусства каллиграфии префектуры. И в прошлом году наконец стали лауреатом в области иероглифики.

— Мне просто повезло.

— Когда вы пришли с повинной, пальто оставили дома, не так ли?

— Что?.. А, ну да.

— Предполагали, что не вернетесь?

— Да.

— Мне кажется, что каллиграф, который знает, что уже не сможет вернуться, берет с собой кисть.

— …

Он написал это изречение непосредственно перед тем, как явиться с повинной. Сики не сомневался в этом.

Человеку суждено жить под небом лишь полвека…

Какие чувства Кадзи вложил в эти слова?

Сики решил пойти на небольшой риск. Он задал вопрос, который затрагивал пограничное состояние между «происшествием» и тем, что было «после».

— Что вы чувствовали после того, как убили жену?

— Некоторое время я был в рассеянности, — ответил Кадзи. — Понимал, что сделал что-то ужасное, но, с другой стороны, неоднократно говорил себе, что так было лучше для Кэйко, что она умерла счастливой.

— На следующий день, пятого декабря, вы позвонили в отдел и, сославшись на плохое самочувствие, не пошли на работу, так?

— Да.

— Вы действительно плохо себя чувствовали?

— …

— Не физически, а морально?

— …

— Я воспользовался стремянкой и проверил пространство под потолком.

Зрачки Кадзи расширились.

— Только в одном месте не было пыли. Это было похоже на след от каната или оби[15].

— Я собирался умереть, — внезапно произнес Кадзи. — Это естественно. Я потерял Тосию, убил Кэйко… Не мог представить, как смогу жить один. И показаться на глаза коллегам было стыдно. Я считал, что должен смертью заслужить прощение…

Что я худший человек… Однако еще только один год…

Кадзи замер. Он сидел не шелохнувшись.

…Еще только один год?

Кадзи моргнул, как будто вспомнил что-то, и заговорил опять:

— Мне стало жаль… потерять жизнь.

Сделав небольшую паузу, Сики заговорил:

— Только один год… Что вы имели в виду?

Кадзи упорно молчал.

49-летний Кадзи решил прожить еще только один год. 50 лет. «Человеку суждено жить под небом лишь полвека». Наверное, все-таки не просто так он написал это изречение. Но все равно непонятно. Не умереть сейчас, все выдержать, а когда исполнится 50 лет, можно и умирать?

— Это как-то связано с Тосия-куном?

— …

— Теперь, кроме вас, некому ходить на могилу.

Произнося эти слова, Сики подумал, что Кадзи тоже не сможет ходить на могилу сына. Несколько лет.

Кадзи спокойно заговорил:

— Там теперь Кэйко. Тосии уже не будет одиноко.

Сики не мог понять его истинных чувств.

Но одно было ясно.

Кадзи был готов умереть. Но потом передумал. Волевым решением он выбрал жизнь. Решил прожить еще один только год. Что повлияло на это решение? Возможно, ключ к разгадке содержится в Кабукитё…

Сики посмотрел на часы. 15.45. Близится вечер. В голове зазвучал голос: «А с тебя как с руководителя нужен результат!» И желание прочитать историю Кадзи настолько усилилось, что его стало трудно сдерживать.

Сики придвинул стул ближе.

— В последнее время вы посещали Кабукитё в Синдзюку?

Он почувствовал, что Кадзи задержал дыхание.

— Посещали, не так ли?

— …

— Когда это было?

— …

— Когда речь заходит о том, что было после происшествия, вы молчите. Но таким образом становится понятно, что вы скрываете именно то, что произошло потом.

— …

— В моем отделе есть молодой следователь, который вас уважает. Он рассказал, как вы призывали действовать в случае, если придется отправиться на место крушения поезда. Вы говорили, что им следует обращаться с останками так, будто это их братья или сестры. Верно?

— Да.

— Так как же вы могли оставить тело жены и уйти?

— …Не могу сказать.

— Почему? Потому что совесть нечиста?

— …

— Честно говоря, у меня были некоторые подозрения. Но сейчас я совершенно не верю в то, что вы могли развлекаться в Кабукитё.

— …

— Мне кажется, вы относитесь к категории людей, которые не могут врать. На следующий день после того, что произошло, вы действительно плохо себя чувствовали. А на второй день у вас действительно были важные дела. Это так?

— …

— Что за важные дела?

— Простите меня! Я не могу рассказать.

— Но на самом деле вам хочется рассказать. Хочется с кем-то поделиться. Ведь в душе́ вы так считаете, правда?

Кадзи пристально взглянул на Сики. Тот тоже всмотрелся в его лицо.

Казалось, что страница вот-вот будет перевернута. В этот момент определенно ощущались признаки того, что откроется истина.

Однако Кадзи потупил взгляд. Когда он снова поднял глаза, те впервые выглядели помутневшими.

— Следователь Сики… Скажите, что мне лучше написать в показаниях?

— Что вы имеете в виду?

— Я не хочу больше доставлять беспокойства. Ни вам, ни полицейскому управлению, ни ученикам…

— Что вы хотите этим сказать?

Задавая вопрос, Сики чувствовал, как напряглось все тело.

Кадзи заговорил:

— Я искал, где умереть… Такой ответ подойдет?

Что это? Гнев? Или, может быть, печаль?

Душа его пылала так, что казалось, вспыхнет.

Тщательно подбирая слова, Сики сказал:

— Не нужно так беспокоиться. Я всего лишь хочу узнать, что вы на самом деле чувствуете.

17 часов. Объявив перерыв, Сики направился в уголовный отдел. Нужно просмотреть вечерние выпуски всех газет. Это входило в его планы.

Открыв дверь, он заметил профиль Сасаоки, сжимающего телефонную трубку. За несколько минут до перерыва тот крадучись выскользнул из допросной комнаты.

На столе в глубине кабинета возвышалась стопка вечерних газет. Сики собрался было проскользнуть сбоку от Сасаоки, но в этот момент тот передал ему трубку.

— Это глава департамента.

Наверное, будет требовать ответ…

— Сики слушает.

— А ты молодец!

Сики растерялся. Иё был в прекрасном настроении.

— О чем вы?

— Не скромничай. Притолока, притолока… Я о попытке самоубийства. Как ты его разговорил! На семичасовой пресс-конференции так и скажем. Что он точно пытался покончить с собой. В этот раз журналисты и пикнуть не смогут.

Точно?..

— Но попытка самоубийства не объясняет то, что он пришел только через два дня.

— Как же? Он сидел дома в одиночестве и мучился. Потом попытался покончить с собой. Это убедительно и для журналистов, и для общественности.

Кризис миновал. Сики наконец реально ощутил это. Однако, несмотря на чувство облегчения, на душе у него скребли кошки, и он не смог повесить трубку.

— Я не сомневаюсь, что инспектор Кадзи выходил из дома.

— Чтобы больше я этого не слышал! — пригрозил вмиг изменившимся голосом Иё. — Кабукитё — табу. Если это станет известно, всему руководству полицейского управления придется сделать харакири.

— Думаю, что он ходил туда не для того, чтобы развлекаться.

— Это звучит плохо. Впредь не упоминай Кабукитё на допросе Кадзи. Если, не дай бог, он признается, то это может обернуться против нас. Забудь об этом. Понял?

Сики было стыдно слушать его слова. Этот человек, будучи сотрудником полиции, приказывает подчиненному не пытаться выяснить правду?

— При всем моем уважении…

— Дай! — Стоявший рядом Сасаока вырвал трубку и, повернувшись спиной к Сики, заговорил веселым голосом.

Курита попятился назад. Несомненно, он предчувствовал, что Сики сейчас взорвется. Этот его испуг выглядел ужасно комично, и Сики невольно улыбнулся.

Курита отступил еще на шаг назад.

— Принеси вечерние газеты, — попросил одного из сотрудников Сики и сел на стул. Ему казалось, что из-за сбоя движения электрического тока гнева в его душе возникло короткое замыкание.

Статьи в вечерних выпусках преподносили произошедшее спокойнее, чем ожидалось. Болезнь Альцгеймера. Убийство по просьбе потерпевшего. Журналисты, наверное, тоже чувствовали сострадание. Однако статьи всех изданий завершались одинаково: «Поскольку остаются невыясненными обстоятельства событий двух дней после убийства Кэйко-сан[16] до явки с повинной, полиция префектуры продолжает активную работу с задержанным Кадзи».

Позвонил местный прокурор Сасэ, прочитавший вечерние выпуски. Очевидно, он впервые услышал об этих двух днях, поэтому очень подробно обо всем расспрашивал. Сасэ был приятелем Сики, с которым они иногда выпивали. Сики чуть было не проговорился, но все-таки скрыл факт того, что Кадзи уходил из дома, и сообщил только о его попытке самоубийства. «Хоть это и прокуратура, но мы с ними не в одной связке». Положив трубку, Сики подумал, что промолчал, так как уже давно не доверял прокурорам, но в то же время получилось так, что он действовал в соответствии с указанием Иё.

Он вернулся в свою служебную квартиру в час ночи. Хотя ему случалось возвращаться и значительно позднее.

Сики прошел через темный коридор и направился к кухне. В какой-то момент он отказался от привычки смотреть на спящее лицо Мики. Когда девочке исполнилось 15 лет, заглядывать к ней в комнату стало считаться «подглядыванием».

На столе — три тарелки, накрытые пленкой. Посмотрев вечерние новости по телевизору, Митико приготовила поздний ужин для Сики.

Процедура гемодиализа была закончена, и Такано Мицугу перевели в палату. Вряд ли он сможет двигаться, но на всякий случай Сики дал указания Камате выставить охрану.

Сики молча работал палочками, словно соревновался с секундной стрелкой на наручных часах.

Поиск подтверждающих доказательств не дал никаких результатов. Работник клуба «Видео для взрослых», глядя на показанную ему фотографию Кадзи Соитиро, лишь качал головой. Сотрудники учебного отдела тоже не рассказали ничего интересного. Все они единодушно оценивали Кадзи как «мягкого и доброго человека», но ни один не знал, что у его жены болезнь Альцгеймера.

Вечерняя пресс-конференция прошла, как и ожидал Иё. Кадзи действительно пытался совершить самоубийство. Начальник главного управления Кагами с уверенностью заявил об этом.

На сетчатке глаз Сики запечатлелся ясный взгляд Кадзи.

Прокурор Сасэ напомнил Сики о том, что завтра в первой половине дня Кадзи должен быть доставлен в прокуратуру, поэтому вечерний допрос опять был посвящен составлению протокола признательных показаний. Сасэ намекнул на недопустимость прикрывания своих внутри полицейского управления.

Однако даже передача дела в прокуратуру не означает, что полиция не получит к нему доступ. До того как будет возбуждено уголовное дело, Кадзи останется в изоляторе центрального управления. Завтра его доставят в прокуратуру, послезавтра будет назначена мера пресечения в виде заключения под стражу на 10 дней. Возможно продление еще на 10 дней. Всего 20 дней. Даже если прокурорское расследование займет 5–6 дней, у полиции есть полных две недели для проведения своего расследования.

«Я обязательно прочитаю…» — уверенно обещал себе Сики, умываясь в ванной.

Переполох со СМИ улажен, так что административный департамент вряд ли будет мешать. Куда отправился Кадзи, оставив тело жены, что делал? Почему, решившись умереть, раздумал и выбрал жизнь?

В зеркало на Сики смотрело лицо 48-летнего мужчины.

Усталость, которая обычно проявлялась в глазах и плечах, сегодня ночью ощущалась на всем лице, где уже были заметны морщины.

Человеку суждено жить под небом лишь полвека…

Подумав об этом, он почувствовал что-то за спиной.

Шарк-шарк… Шаркая ногами, маленькая фигура направлялась к туалету. Она напоминала высохшее каштановое дерево.

— Мама, я вернулся, — тихонько окликнул Сики, но, как всегда, не получил ответа.

Его сон был прерван телефонным звонком.

Сики по привычке потянулся к мобильному, лежавшему в изголовье, но звонил стационарный телефон, находившийся в гостиной.

5.50 утра…

— Это Сасаока.

Голос человека, с которым после вчерашнего вроде бы больше не должно быть никаких отношений.

— В чем дело?

— У тебя какие газеты есть?

— Я получаю все семь. Фирма платит.

— Посмотри «Таймс». Там опубликована невероятная статья.

— Почтовый ящик на улице. Что там? Говори!

— За день до явки с повинной Кадзи видели на платформе синкансэна[17] на станции К.

В одну секунду сон как рукой сняло.

— Кто видел? Информации можно доверять?

— Думаю, ты тоже его знаешь. Галстуки продает у нас в управлении… Идиот! Больше никогда не сможет торговать в полиции.

Через десять минут Сики выбежал из квартиры.

В уголовном отделе на третьем этаже центрального управления, к своему удивлению, он увидел опухшего Иё. Тот прошел в приемную. Сасаока и Курита тоже влетели туда. Нет, что касается Куриты, то он вошел, стараясь не топать.

На столе лежала местная газета «Кэнмин таймс», открытая на странице местных новостей.

6 декабря, накануне явки с повинной, примерно в 7 часов утра на платформе станции К., откуда отправляются синкансэны в сторону Токио, был замечен стоящий в пальто Кадзи. Когда продавец галстуков поприветствовал его, он кивнул в ответ. На вопрос «Куда вы направляетесь?» Кадзи не ответил, и, поскольку вид у него был какой-то странный, продавец не стал продолжать разговор…

Сики резко выдохнул. Просто идеальная сенсация. Теперь уже никого не обманешь.

— Надо что-то делать. Еще можно что-то сделать! — простонал Иё.

— Пятого числа он пытался убить себя, а шестого бродил в поисках места, чтобы умереть… Как тебе этот вариант?

Сасаока, к которому был обращен этот вопрос, нахмурился.

— Но он же стоял на платформе поезда в сторону Токио…

— Он же просто стоял. Неизвестно, сел ли он в поезд в сторону Токио или в противоположную. — Проницательный взгляд Иё был направлен на Сики. — В любом случае, если эта поездка связана с Кабукитё, нам конец.

Частично Сики тоже так думал. Поскольку Кадзи не раскрывает цель своей отлучки из дома, Кабукитё ни к чему не привязано, и в таком случае СМИ накинутся и на Кадзи, и на полицейское управление с такой силой, что мало не покажется.

— Послушай! Быстро начинай допрос! Ты же для этого пришел, верно?

Сики посмотрел на часы. 6.20.

— Завтрак в камере в семь часов.

— Неважно. Допрашивай без завтрака.

— Если адвокат обратит на это внимание, потом будут проблемы.

— В любом случае к Кадзи будет назначен государственный защитник. Поэтому никаких возражений быть не может. Так или иначе, нужно обязательно заставить его говорить до того, как пойдут в печать вечерние выпуски. Что шестого числа он пошел искать, где ему умереть.

Сики злобно посмотрел на Иё.

— Неужели вы просите, чтобы я заставил его говорить то, что нужно?

— Что ты имеешь в виду?

«Именно это я и имел в виду! Нет ничего более постыдного для следователя, чем выбивать показания из подозреваемого в соответствии со своим сценарием».

— Заставить его врать.

— Неважно, лишь бы заговорил!

— Показания, полученные под давлением, не могут считаться достаточным доказательством. Если это станет известно, потом, на суде, могут быть неприятности.

— А, ты боишься, что твоя голова полетит? Вряд ли возможно такое, что Кадзи потом изменит показания. Этот парень, наверное, считает себя сильно виноватым…

— Да.

— В таком случае скажи ему, чтобы дал такие показания! Раз он готов просить прощения, то ему все равно, что говорить. По твоей милости две тысячи триста полицейских вне себя от ярости. Поэтому делай так, как я говорю!

— Но…

— Не забудь, — лицо Иё безобразно искривилось, — если твоя голова и полетит, то не тогда, когда возникнут проблемы на суде.

Голова ходила ходуном. Сики потерял дар речи.

Он вышел из приемной и позвонил на служебную квартиру главе уголовного департамента. Ивамура тут же ответил. Сики объяснил ему ситуацию. Тот ответил не сразу.

— Считай, что это ради Кадзи. Иногда может быть две правды.

Все чувства Сики погрузились во тьму. Он повесил трубку и крикнул:

— Курита!

— Да.

— Вызови Ямадзаки!

6.45. Допросная комната № 3.

Может быть, тревожность, исходившая от Сики, распространялась на все вокруг, но выражение лица Кадзи тоже было немного более строгим.

Сики не стал садиться.

— Извините, что вызвал вас рано утром. Считайте, что это продолжение вчерашнего дневного допроса.

— …

— Инспектор Кадзи, где вы были и что делали пятого и шестого декабря?

— …Я не могу рассказать.

— Утром шестого числа вы были на платформе синкансэна на станции К. Это правда?

Кадзи побледнел.

— Куда вы поехали на синкансэне?

— Я не могу сказать…

Значит, действительно ездил.

— Полицейское управление сейчас в тяжелой ситуации.

— Я очень виноват…

— О том, что вы были на станции К., написано в сегодняшней утренней газете.

— Как!..

— Поэтому я и спрашиваю. Что вы собирались делать утром шестого числа?

Кадзи заморгал. Похоже было, что он не мог оценить истинный смысл вопроса Сики.

Заставить его рассказать не составит труда. Но, хотя Сики и считал так, в нем росло беспокойство. Вчера Кадзи дал ложные показания. А Сики развеял его сомнения, заявив, что не нужно волноваться. Кадзи, несомненно, прямодушно воспринял эти слова.

«Может быть, я смогу заставить его говорить без принуждения?»

Это было последнее орудие Сики. Но сейчас, когда ситуация зашла в тупик, дать понять Кадзи, что он в мягкой форме хочет передать ему свои намерения, представляется еще более подлым средством, нежели принудить его дать нужные показания.

Нет, не так. Неважно, какие средства он использует. Главное — он исполняет свои служебные обязанности.

Почему он должен жертвовать своим положением в полиции, к которому так долго шел, ради сидящего перед ним человека, с которым у него нет ничего общего?

Сики опустился на стул.

— Инспектор Кадзи, вы были одержимы желанием умереть.

Ему казалось, что это не его голос.

— Даже после неудавшейся попытки самоубийства вы постоянно думали о смерти.

Кадзи выглядел так, будто нашел то, что искал.

Ямадзаки отложил ручку и посмотрел на Сики. «Пожалуйста, остановитесь», — словно загремел в ушах старшего инспектора его беззвучный голос.

Сики продолжил:

— Шестого декабря, в поисках места, где умереть, вы бродили по улицам в пределах префектуры. Верно?

Губы Кадзи медленно задвигались.

— Да… Это так.

Всё. Одной истории больше нет.

В голове возникла картинка летнего дня. Разрушенный сарай для хранения сельскохозяйственного инвентаря. Отец сказал: «Ты же мужчина. Будь поласковее с матерью». Под обломками валялись книги. Разорванные. Покрытые грязью. Отец схватил их руками в рабочих перчатках и швырнул в огонь, в железную бочку…

Послышалось жужжание мухи.

Нет… Это звук ручки… Курита ведет протокол.

Сики дрожал мелкой дрожью. Он попытался встать, но пошатнулся. Сдавило грудь. Ему хотелось разорвать пиджак, рубашку и разодрать ногтями грудь.

— Прекрати… — Это его голос. — Прекрати!

Сики подлетел к столу помощника и схватил бумагу, лежавшую перед Куритой. Стал рвать ее. Еще, еще, еще, еще и еще… Показания Кадзи крохотными клочками рассеялись по полу.

Курита снова занял оборонительную позицию маленькой черепашки. Ямадзаки смотрел в потолок, чуть прикрыв глаза. В комнате раздавалось лишь тяжелое дыхание Сики.

Распахнулась дверь, и в помещение влетел Иё. На скулах его ходили желваки. Он находился в соседней допросной комнате № 4 и с помощью «волшебного зеркала»[18] наблюдал за происходящим.

— Ты уволен! Ты больше не занимаешься расследованием! Убирайся!

— Это моя комната! Сам убирайся! — невольно закричал в ответ Сики.

— Что ты сказал?.. Ну давай, повтори. Если скажешь еще раз, я пойму.

Сики не мог остановиться. Его уже нельзя было остановить.

— Да сколько угодно…

Это произошло, когда он начал говорить.

— Сики-сан! — закричал Кадзи. — Сики-сан, пожалуйста, прекратите! — Чуть не упав со стула, он склонился в поклоне, положив руки на пол. — Прошу вас! Пожалуйста, прекратите. Я скажу все, что произошло на самом деле. Я расскажу правду. Поэтому, прошу вас, не надо больше…

Глаза всех присутствующих устремились на Кадзи — Сики, Иё, Ямадзаки, Куриты. И только что вошедший в комнату Сасаока тоже уставился на Кадзи.

Тот закрыл глаза. На пол упала его слеза.

— Шестого декабря я действительно был на платформе синкансэна. Но никуда не поехал. Весь день я бродил и искал, где мне умереть. Я был в парках, универмагах, ходил на реку… Я искал место, где смогу умереть.

Сики широко раскрыл глаза.

— Кадзи-сан, вы…

— Это правда! — Кадзи коснулся лбом пола. — Это правда! Пожалуйста, поверьте мне, Сики-сан. Так и было! Так и было…

Кадзи замолчал, и допросная комната № 3 погрузилась в тишину.

Он «полностью признался».

История закончилась. Книга закрыта.

Утреннее солнце было ослепительным.

Когда Сики, спустившись по внешней лестнице, вышел на парковку, находившуюся за зданием, из служебного автомобиля выскочил Цутикура. Назначенный водитель слег с простудой, поэтому и сегодня старший следователь воспользовался услугами Цутикуры.

— Начальник группы Камата просил срочно позвонить!

Сики на ходу набрал номер мобильного телефона Каматы. Тут же его громкий голос ударил в барабанную перепонку:

— Такано ударился об оконное стекло! Ужасное кровотечение!

— Что?..

Он вернулся к действительности. В опустевшую голову сразу вернулись осознание себя начальником и чувство служебного долга.

Сики сел на заднее сиденье.

— Трогай! Больница Кумано.

— Что? Но…

— Здесь уже всё. Меня освободили от расследования… Трогай!

Машина резко подалась с места.

Вдруг Сики увидел проходящего через галерею, соединяющую два здания, Кадзи, которого вел на веревке конвоир.

— Останови!

Сики выпрыгнул из машины и пристально вгляделся в профиль идущего вдалеке Кадзи. Будто почувствовав это, тот внезапно повернул голову.

Сики поклонился.

Кадзи в ответ низко склонил голову.

У Сики защемило сердце. Удалявшаяся фигура напомнила ему маленький чемодан, уезжающий по багажной ленте.

Человеку суждено жить под небом лишь полвека…

Он не смог отгадать загадку.

Ощущение поражения. Нет, определенно совсем другие, сложные чувства образовывали водоворот в его душе.

Еще только год. Так сказал Кадзи. Умереть в пятьдесят лет. Он выбрал жизнь, определив ее срок…

Когда фигура Кадзи исчезла из вида, Сики повернулся. Ему казалось, что сам он тоже помещен на багажную ленту, двигающуюся в противоположном направлении.

Когда старший следователь опять сел в машину, в зеркало заднего вида на него смотрели глаза, в которых застыли несколько вопросов.

— Он спас меня.

— Да?..

— Тот самый инструктор Кадзи, которого ты знаешь.

— Да.

Автомобиль выехал из задних ворот.

По радиосвязи громко передавалась срочная информация о грабеже в мини-маркете.

— Срочно! Срочно! Объявляется план-перехват! Сообщаю приметы подозреваемого! Рост сто семьдесят — сто семьдесят пять сантиметров. Одет в куртку черного цвета. Возраст…

Сики взял микрофон.

— Первая группа на задании. Отправляю вторую и третью группы.

Чувствуя, что расстояние, отделяющее его от Кадзи, еще на шаг увеличилось, он продолжал отдавать указания.

8 декабря, 10.30 утра. Главное управление прокуратуры префектуры, третий этаж, кабинет прокурора Сасэ…

— Господин прокурор, ну что, звать его?

— Нет… Пока нет, — ответил Сасэ Морио, не поднимая головы.

Он пробегал глазами содержание десяти переплетенных листов линованной бумаги, в каждом из которых было 28 строчек. Периодически останавливал на чем-то свой взгляд и делал пометки. Внимательно всмотревшись в фотографию, приложенную к документу, опять вернулся к тексту. Постепенно взгляд его становился все более острым.

— Но, господин прокурор… — Сидящий за находящимся сбоку Г-образным столом помощник прокурора Судзуки, нахмурившись, подался вперед. — Уже час, как доставили подозреваемого. Это нормально?

— Ничего страшного. Они задержали его на целых три часа.

Центральное управление долго продержало доставленного под конвоем подозреваемого во временном изоляторе. Речь идет не о простом задержанном. Это Кадзи Соитиро. 49 лет. Со вчерашнего дня вступило в силу распоряжение об отстранении его от исполняемых обязанностей, но на момент совершения преступления он являлся инспектором полиции и занимал должность заместителя начальника учебного отдела главного полицейского управления префектуры. Подозревается в убийстве по просьбе потерпевшего. Задушил страдавшую от болезни Альцгеймера жену, которая рыдала и умоляла его дать ей умереть.

Сасэ проверял протокол признательных показаний Кадзи, доставленный раньше, чем сам задержанный. Этот протокол был составлен на основе допроса Кадзи одним из его коллег по полицейскому управлению. По мере того как Сасэ читал, он чувствовал, как сомнения внутри его перерастают в уверенность.

Сокрытие… Сотрудники полиции префектуры дружно пытаются утаить правду об этом происшествии.

Сасэ почувствовал боль в глубине глазных яблок. Признак гнева. Это обычно начинается с глаз.

Кадзи убил Кэйко вечером четыре дня назад. 4 декабря. Это был день памяти их единственного сына, умершего семь лет назад от острого лейкоза костного мозга. Вдвоем с женой они сходили на могилу, но вечером Кэйко забеспокоилась: кричала, что они не ходят к сыну. Болезнь Альцгеймера прогрессировала до такой степени, что частично затронула память. Кэйко впала в полубезумное состояние. Кричала, что хочет умереть, пока еще помнит сына. Пока она еще ощущает себя матерью. Прикладывала руки Кадзи к своей шее и умоляла. И он выполнил ее просьбу. Пожалев Кэйко, задушил ее…

До этого момента все шло гладко. Что же касается самого факта преступления, то здесь никаких сомнений нет. Протокол тоже написан очень подробно и, будучи составлен в строгом соответствии с правдивыми показаниями, несомненно, очень убедителен.

Проблема была в том, что происходило «после» происшествия.

Убив Кэйко вечером 4 декабря, Кадзи через три дня, утром 7 декабря, то есть вчера, явился с повинной в центральное полицейское управление. 5 и 6 декабря. Эти два дня вызывают сомнение. Согласно протоколу, 5-го он был в состоянии рассеянности и порывался повеситься. 6-го бродил по окрестностям в поисках места, чтобы умереть. Но Сасэ не верил в это. В особенности он был уверен в том, что показания Кадзи о событиях 6 декабря — не что иное, как «сочинение», сфабрикованное полицией.

Вчера все издания, после изложения деталей произошедшего, окончили свои вечерние выпуски следующим: «Поскольку обстоятельства того, что происходило в течение двух дней после убийства Кэйко, и до его явки с повинной, остаются невыясненными, полиция продолжает активно допрашивать задержанного Кадзи».

Другими словами, к моменту окончания срока подачи материалов для публикации в вечерних выпусках полиция еще не располагала показаниями Кадзи, касающимися «двух дней неизвестности». И это странно. Убийство собственной жены инспектором полиции… Нетрудно предположить, что его руководство было чрезвычайно озабочено тем, как сложившаяся ситуация будет представлена в СМИ. Но, несмотря на это, у них не был готов ответ на вопрос, который, как можно было догадаться, будет интересовать журналистов больше всего: о действиях Кадзи в течение двух этих дней. Короче говоря, получается, что тот во время допроса давал подробные показания о том, что касалось самого происшествия, а о том, что произошло в следующие два дня, ничего не рассказал. Как ни крути, ситуация необъяснимая. Бродил, чтобы найти место, где умереть… Если предположить, что это правда, то почему им не удалось получить эти показания у Кадзи сразу после ареста?

Эта странная ситуация, не поддающаяся логическому объяснению, не изменилась и вчера вечером, после того, как прошло уже полдня с момента ареста Кадзи. Впервые узнав о «двух днях неизвестности» из вечерних газет, Сасэ, желая узнать, как обстоят дела с расследованием, позвонил в полицейское управление. Трубку взял Сики Кадзумаса, старший следователь по особо важным делам первого отдела расследований. Честный малый, профессионал своего дела из департамента уголовных дел полицейского управления префектуры, заслуги которого признает даже местная прокуратура. Судя по тому, как говорил следователь, было очевидно, что он проводит допрос. Относительно действий Кадзи 6 декабря Сики сказал, что «подчиненный сейчас выясняет это». К моменту, когда вечерние газеты сообщили о «двух днях неизвестности», в показаниях Кадзи не было и намека на то, что он искал место, где умереть.

И вот наступило утро сегодняшнего дня. Местная газета «Кэнмин таймс» в самом верху раздела местных новостей поместила сенсационную новость. Утром того самого 6 декабря Кадзи видели на станции К., на платформе синкансэна, идущего в сторону Токио. Потрясшая всех сенсация. Если то, что говорится в статье, правда, получается, что Кадзи, оставив тело Кэйко дома, собрался ехать в направлении столицы.

Сасэ мог себе представить, какая шумиха поднялась в руководстве полицейского управления. В то же время это заставило его задуматься о том, что существует опасность подделки показаний Кадзи в соответствии с намерением полиции. Прочитав дома «Таймс», он сразу же позвонил в центральное управление и приказал срочно доставить задержанного Кадзи в прокуратуру. При этом принял меры, чтобы предотвратить возможное противодействие полиции. Однако Кадзи был доставлен только в 9.30 утра, то есть через почти три часа после того, как Сасэ отдал распоряжение. В течение этого времени прокурор несколько раз звонил в управление, но каждый раз трубку брали разные люди, и под всевозможными правдоподобными предлогами — «он ест», «его повторно фотографируют» и тому подобное — Кадзи продолжали удерживать.

Можно не сомневаться, что именно в это время осуществлялась либо подделка показаний Кадзи, либо его принуждали дать ложные показания. В конце доставленного прямо перед прибытием самого Кадзи протокола показаний было добавлено «признание» с включенной сенсационной новостью из «Таймс».

Написано было следующее.

«6 декабря примерно в 6 часов утра я вышел из дома, сел в машину и поехал на станцию К. Собирался искать место, где умереть. На станции я купил билет в северном направлении и дошел до платформы синкансэна, но вдруг понял, что мне невыносимо покинуть место, где я родился, оставив Кэйко, поэтому, не сев в синкансэн, я пошел в город. Бесцельно бродил, заходя в универмаги, детские парки, выходил к высохшему руслу реки. Все-таки я не смог решиться умереть. Точно не помню, где и как я ходил. Неожиданно обнаружил, что вернулся домой. Подумав, что ничего не остается, как явиться с повинной, на следующее утро я пришел в полицейское управление».

«Они что, за идиота меня держат?»

Сасэ воткнул ручку в протокол показаний. Жгучая боль перешла из глубины глазных яблок в область лба. Ему 43 года. Полтора года прошло с тех пор, как он был направлен сюда из отдела особых расследований Токийской прокуратуры. В местной прокуратуре он выполнял функции государственного обвинителя, занимая пост следом за заместителем прокурора. И вот полиция, вопреки его приказаниям, задержала доставку подозреваемого, да еще подсунула ему подделанный протокол показаний…

Это означает только то, что полицейские делают все возможное для защиты собственных интересов. Под протоколом стояла подпись не Сики, а Тацуми Ютака, следователя по межрегиональным делам из первого отдела расследований. Сасэ слышал, что эта должность была сомнительной. Ее занимали и коренные выходцы из департамента уголовных дел, но часто бывали случаи, когда с целью осуществления контроля над служебными функциями департамента эту должность, в обмен на обещания будущих перспектив, занимали представители административного департамента и верхушка подразделения охраны. Тацуми, скорее всего, относился ко второй категории. «Я курсирую между администрацией и охраной» — Сасэ когда-то слышал эту шутку от него самого.

Как бы то ни было, но в полицейском управлении произошла рокировка дознавателей. Убрав Сики, аса из департамента уголовных дел, они заменили его на стоящего одной ногой в административном департаменте Тацуми. Это как раз в полной степени свидетельствует о панике и критической ситуации в управлении и является проявлением решительной позиции руководства, которое для защиты собственных интересов одобрило подделку показаний Кадзи.

— Господин прокурор!

В раздавшемся в кабинете голосе Судзуки чувствовалось нервное напряжение. Ему было 32 года. К работе относится серьезно, но нервы у него еще слабее, чем голос.

— В чем дело?

— Вы, похоже, будете ругаться с полицией…

Понятно, почему Судзуки беспокоится.

За исключением отделов особых расследований больших городов, прокуратура редко проводит свое личное расследование. Полиция, обладающая правом «первого слова», единолично берет на себя многочисленные дела, а неизменной функцией прокуратуры является «съедение» огромного количества переданных ей полицией подозреваемых, «пережевывание» их и передача «на скармливание» в суд. Ссоры с полицией неизбежно ведут к задержке в ведении дел, и становится довольно сложно выполнять повседневную работу. В регионах эта тенденция особенно сильна. По мере возможности лучше не доводить до разногласий с полицией. Прокуратуре как вышестоящему органу расследования желательно, сохраняя лицо, поддерживать с ней отношения мягкого сотрудничества. Это является истинным желанием всех работающих в регионах сотрудников прокуратуры.

Именно поэтому все это непростительно. Как полицейское управление, зная об этом истинном желании, могло недооценить ее и подсунуть очевидно подделанные показания?

«Не может такого быть, чтобы они заставили меня проглотить такую тухлую приманку!»

Сасэ сильно нажал пальцами на лоб. Колющая боль распространилась по всей голове.

— Зови!

Он верил, что в одном этом слове отражена вся сущность прокуратуры. Кем бы ни был его визави, что бы ни стояло за ним, — раз уж вызвал его, нельзя допустить свое поражение. Глядя вслед вышедшему из кабинета Судзуки, Сасэ почувствовал, как внутри закипает кровь, что не случалось с ним уже довольно давно.

Через несколько минут вслед за секретарем Судзуки в кабинет вошел Кадзи Соитиро. В наручниках, с веревкой на поясе. Его сопровождали два конвоира.

Сасэ знал всех конвоиров центрального управления. Он пристально посмотрел на мужчину справа. 30–35 лет. Рубашка и блестящие щеки напомнили прокурору куклу-марионетку из мультфильма «Буревестник», который когда-то шел по телевизору. Но он не припоминал этого человека.

— Ты откуда? Как зовут?

Под острым взглядом Сасэ по кукольному лицу пробежало напряжение.

— Курита. Департамент полиции главного управления.

— Какое подразделение? Содержания под стражей?

— Нет… Подразделение управления персоналом.

— В таком случае прошу покинуть помещение. Ты не должен здесь присутствовать.

Ему с самого начала было понятно, что обязанность этого парня — следить за Кадзи. Когда-то это было очень распространенной практикой. Ответственный за допрос следователь сидел за спиной подозреваемого и оказывал на него молчаливое давление, следя за тем, чтобы его показания прокурору не отличались от тех, которые тот давал в полиции.

Этот человек по имени Курита — из административного отдела. Следователя, который вел дело Кадзи, тоже поменяли на Тацуми Ютаку, близкого к административному департаменту. Если есть уже два таких совпадения, то сомнений быть не может. Махинации по подделке показаний — дело рук не департамента уголовных дел, а инициатива административного департамента.

— В чем дело? Быстро покинь кабинет!

— Но…

Наверное, получил указания свыше.

— Это мое решение. Так и передай начальству. В восьмидесятом году на совещании по законодательству руководство полицейского управления ясно высказалось о разделении обязанностей конвоя.

Очень неохотно Курита удалился. Сасэ показалось, что, уходя, он обменялся многозначительными взглядами с молодым конвоиром. Наверное, это означало просьбу.

Сасэ опять посмотрел на Кадзи. Тот сидел прямо перед ним на складном стуле. Среднего телосложения, среднего роста. Светлая кожа. Доброе лицо. Производит впечатление ясный глубокий взгляд.

Еще несколько дней назад он был уважаемым представителем руководства полицейского управления префектуры. Стаж больше, чем у Сасэ. Однако у подозреваемого не может быть звания.

— Начинаем допрос, — властным голосом объявил Сасэ. — Имя?

— Кадзи Соитиро.

— Дата рождения?

— Двадцать третье марта тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

Негромкий голос соответствовал внешности.

Согласно протоколу, он родился на севере префектуры, в заброшенной деревне. После окончания старшей школы в городке, расположенном недалеко от родных мест, получил назначение полицейским в полицейское управление префектуры. 31 год службы. В течение длительного времени преподавал в школе полиции. Мастер каллиграфии, участвует в выставках на уровне префектуры. Сейчас ему 49 лет. Родители умерли. Был старший брат, но три года назад умер от рака легких. Единственный сын скончался от болезни семь лет назад. Четыре дня назад убил жену Кэйко…

У Сасэ невольно вырвался тяжелый вздох.

— Родственники есть?

— В городе живет старшая сестра жены.

— И всё?

— Да…

— Ты признаёшь, что убил свою жену?

— Да.

— Как ты ее убил?

— Двумя руками… задушил…

В экспертном заключении осмотра трупа в графе «причина смерти» написано «смерть от асфиксии в результате удушения». Протокол показаний и приложенное фото не противоречат друг другу.

— Почему ты убил ее?

Сасэ показалось, что Кадзи съежился.

— Ты же убил единственного близкого человека, и теперь у тебя никого не осталось.

— Из жалости… У нее происходил распад личности…

Распад. У него сжало грудь.

Но какой бы ни была причина, сидящий перед ним мужчина лишил другого человека жизни. Надо убедиться, что он раскаивается.

— Распадающийся человек все равно остается человеком. По всей Японии огромное количество семей ухаживает и за больными с Альцгеймером, и за прикованными к постели. И все они изо всех сил заботятся о них.

— Я очень виноват… Об этом я не думал… — ответив хриплым голосом, Кадзи опустил глаза.

Сасэ был поражен.

Он плакал?..

Прокурор заметил, что веки Кадзи слегка покраснели. Но это случилось не сейчас. Если присмотреться внимательнее, веки были не только красные, но и опухшие.

Он плакал до того, как пришел сюда. Где же? Очевидно, в допросной комнате центрального управления. В голове Сасэ отчетливо всплыла фигура Кадзи, которого заставляют дать ложные показания. «Я ходил и искал, где мне умереть…» Расчетливые, лживые показания, которые навязали Кадзи, с тем чтобы убедить всех.

Боль в голове исчезла… Нет, в глубине глазных яблок зародилась новая колющая боль; она перешла в область середины лба и вскоре опять распространилась по всей голове.

И вызвана она была, несомненно, тем, что за спиной Кадзи он четко увидел соперника, с которым нужно сражаться.

Конвойный бросил взгляд на свои часы. Думает, что все вот-вот закончится… Допрос у прокурора в момент, когда задержанный доставлен из полиции, называют «дебютом». Просматривая протокол, переданный из полиции, прокурор задает несколько дополнительных вопросов подозреваемому, после чего составляется простой протокол. Затем принимается решение о том, будет ли прокурор обращаться в суд с требованием заключения под стражу или нет, и на этом все заканчивается. Как правило, основной допрос проходит уже потом.

Сегодня единственная возможность.

Сасэ принял решение.

Если сейчас упустить ее, неизвестно, когда в следующий раз он сможет допрашивать Кадзи. Задержанный обычно содержится в полицейском изоляторе. Если даже попробовать вызвать его, в полицейском управлении, как и сегодня, несомненно, будут придумывать разные причины, только чтобы удержать Кадзи у себя. Так у них будет достаточно времени, чтобы довести протокол с описанием «двух дней неизвестности» до совершенства и после этого предъявить Сасэ. «Молчи и ешь».

И тогда уже ничего нельзя будет сделать. Они могут совсем не считаться с его чувствами, но Кадзи — сотрудник полицейского управления, поэтому вряд ли возможно, что он переметнется к ним и даст показания, которые будут невыгодны его организации.

Однако если сделать это сейчас…

Протокол, лежавший перед ним, был составлен наспех, поэтому в нем осталось полно пробелов. Независимо от желания Кадзи, посредством вопросов и ответов, возможно, получится найти способ раскрыть махинации полиции с подделкой признания.

Сасэ уже строил в голове порядок допроса.

— С твоего позволения хочу спросить о том, что было после того, как все произошло.

Судзуки, делавший пометки за соседним столом, замер и украдкой взглянул на конвойного. Было заметно, как тот изменился в лице — в мгновение ока покраснел и тут же сглотнул слюну.

Ну что ж. Будь готов услышать правду.

Сасэ сверкнул глазами в сторону конвойного и опять перевел взгляд на Кадзи.

— Согласно протоколу, на станции К. ты купил билет в северном направлении. Это правда?

— Да.

— Куда ты купил билет?

— Этого… — глаза Кадзи забегали, — я не помню.

— У тебя есть какое-то памятное место на севере?

— Особо нет…

— Разве ты не собирался поехать на юг? В сторону Токио?

— …

— Ты стоял на платформе синкансэна в направлении Токио. Такие показания дал свидетель.

— Я не помню…

Сасэ тут же пошел в наступление.

— В какой универмаг ты заходил?

— Что?

— Название универмага. Ты же заходил туда?

— А, ну да… Универмаг «Санмару» около станции.

— И что ты там делал?

— Поднимался на крышу.

— Какая игровая площадка там была?

— Что?

— Какая игровая площадка была на крыше?

— …Не помню.

— Где был детский парк?

— Несколько… Я ходил в разные парки.

— Что была за река, к которой ты ходил?

— Касумигава…

— Уровень воды?

— По-моему, небольшой. Но точно не помню…

— Какая была погода?

— Было ясно… по-моему.

Сасэ сделал паузу. Убедившись, что Судзуки успевает записывать, он ударил в самое больное место.

— Ты бродил и не заметил, как вернулся домой. Так?

— Да.

— А что было с машиной?

— С машиной?..

— Ты же поехал на станцию К. на машине? Я спрашиваю, что ты сделал с машиной?

У Кадзи был измученный вид. Губы его слегка дрожали.

— На машине… я вернулся домой.

— То есть после того, как ты побродил по городу, вернулся на станцию К.?

— Да…

— Какое удивительное самообладание!

Сказав это, Сасэ слегка скрестил руки на груди.

«Бескорыстное лицо»… Побледневшее лицо Кадзи было именно таким. Во время службы в отделе особых расследований Сасэ ненавидел такие. Это сильнее, чем лицо человека, защищающего себя. Это лицо человека, готового даже отказаться от себя ради того, чтобы пытаться защитить что-то важное. Лицо человека, твердо поклявшегося себе, что он будет прикрывать кого-то…

На лицо Кадзи внезапно наложилось женское лицо.

«Господин прокурор, ради кого вы живете?»

Токийская прокуратура, отдел особых расследований. Кабинет прокурора Сасэ. Длинные черные волосы. Трепещущие веки. Дрожащий голос…

Сасэ стряхнул морок.

— В котором часу начался сегодняшний допрос?

— …Я не смотрел на часы.

— Сегодня утром ты рассказывал о том, что делал шестого декабря, так?

— Да…

— А почему вчера молчал?

— …

Значит, все-таки молчал.

Сасэ теперь был уверен. События 6 декабря Кадзи держал в тайне даже от своих, от полиции.

Прокурор пристально посмотрел ему в глаза.

— «Бродил, чтобы найти место, где умереть»… Это действительно твои слова?

— Да.

— Может быть, тебя заставили так сказать?

— Нет, это не так.

— Тогда почему вчера ты не сказал это?

Вопрос определенно задел Кадзи за живое.

Это вступает в противоречие с «бескорыстным лицом».

Для того чтобы защитить организацию, Кадзи согласился на дачу ложных показаний. Но в таком случае почему он не сделал это вчера? Нет, если б Кадзи действительно не хотел запятнать имя своего ведомства, после убийства жены ему нужно было поступить иначе. Если б, вместо явки с повинной, он сразу же покончил бы с собой, честь ведомства была бы спасена. Разумеется, Кадзи думал об этом. Его показания о том, что 5 декабря он предпринял попытку самоубийства, не вызывают сомнения.

Однако Кадзи не умер. Он решил жить и прийти с повинной.

«Ради кого вы живете?»

Сасэ почувствовал легкое головокружение.

Не ради ведомства, а ради кого-то…

Ради кого?

Родителей уже нет на свете. Единственный ребенок умер от болезни, жену убил собственными руками… Больше никого не осталось. Кадзи теперь может жить только ради себя самого.

Нет… Преждевременно делать такой вывод. Семья и родственники — это еще не всё. Нельзя отрицать вероятности того, что существует «кто-то», о ком знает только сам Кадзи.

Эта мысль превратилась в вопрос.

— Ради кого ты сейчас живешь?

Кадзи широко открыл глаза, а потом, как будто заперев на замок все свои чувства, плотно закрыл их.

Сасэ вздрогнул.

Кто-то есть.

Кто-то, о ком знает только Кадзи.

— Господин прокурор! — раздался пронзительный голос вскочившего конвоира. — Нужно отвести подозреваемого на обед. Прошу вашего разрешения вернуться в камеру.

Несомненно, он сказал это, зная, что практически рискует своей жизнью. Казалось, что этот конвоир, тело которого дрожало мелкой дрожью, выступал от имени всех 2300 сотрудников полицейского управления.

Раз уж решил бороться, то нужно срочно продумать стратегию, которая приведет к победе.

— Позвони очевидцу, видевшему его на станции К., и старшей сестре жены Кадзи. И назначь встречу со старшим следователем по особо важным делам Сики. Дальше надо выяснить все про погоду в тот день. Узнай в метеобюро, какая была погода у нас и в Токио.

Дав еще несколько указаний секретарю Судзуки, Сасэ вышел из кабинета и поднялся по лестнице.

4 этаж. Кабинет первого заместителя прокурора.

Постучав и открыв дверь, он увидел сидящих на диване первого заместителя Кувасиму и еще одного тучного мужчину.

Сасэ испуганно замер на пороге.

Глава административного департамента полицейского управления Иё.

— А, прокурор Сасэ… Извините за доставленное беспокойство.

Продолжая сидеть, Иё склонил голову. Лицемер. Этот человек такой и есть.

Зачем он сюда пришел?

Показания Кадзи сфабрикованы по инициативе административного отдела полиции. Иё — глава этого департамента. Разумеется, его можно считать главным интриганом.

— Давай заходи, — как всегда, обыденно позвал Кувасима. — Ну что будем делать? Наверное, для начала поместим его в камеру предварительного заключения?

— Да, завтра подам ходатайство о заключении под стражу.

За этим решением он и пришел. В зависимости от хода беседы, Сасэ планировал доложить о своих подозрениях по поводу подделанных показаний и получить разрешение на борьбу со «злом» в лице полицейского управления. Но…

Сасэ осторожно опустился на диван. Колющая боль управляла его головой. Сидящий перед ним Иё притворно улыбался. Наверняка ему уже известно о том, что Сасэ выставил из кабинета его сотрудника Куриту. Но вряд ли он уже получил доклад конвойного. Если б он слышал, какие вопросы Сасэ задавал Кадзи, не был бы так спокоен.

Нет, он только притворяется таким. Как и прокуратура с полицией, так и полиция с прокуратурой хочет поддерживать хорошие отношения. Даже если сделано все возможное для расследования дела и в конце концов оно передано в прокуратуру, та может отклонить просьбу о возбуждении уголовного дела. А если это происходит часто, полиция теряет баллы. Поэтому до тех пор, пока не случилось что-то совсем из ряда вон выходящее, она старается не демонстрировать свои негативные эмоции по отношению к прокуратуре. Это и происходит сейчас с Иё. Внутри у него все кипит. И, несомненно, у него есть все основания не доверять Сасэ, который выгнал Куриту, отправленного с целью слежки.

Бросив в рот леденец, Кувасима сказал что-то.

— Простите?

— Я так понял, с делом инспектора проблем нет?

Сасэ подумал, что ослышался. Человек, который является первым заместителем прокурора, просит рассказать о содержании расследования в присутствии лица со стороны подозреваемого? Нет, он даже не осознаёт этого. Кувасима действительно уверен, что «проблем нет». Ведь подозрения, связанные с показаниями Кадзи, находятся пока только внутри кабинета Сасэ.

— Что, есть какие-то проблемы?

Не ответив, Сасэ исподлобья посмотрел на Иё.

— Ну я, наверное, пойду. — Тот поднялся с понимающим видом.

Посмотрев на его провисшее лицо, прокурор заговорил:

— Иё-сан…

— Да, в чем дело?

— Возможно, мне нужно будет с вами побеседовать.

Они обменялись пронизывающими друг друга насквозь взглядами.

— Прошу вас быть со мной помягче. — Видимо, Иё негативно интерпретировал слова Сасэ; притворная улыбка исчезла с его лица.

Убедившись, что Иё покинул кабинет, Кувасима натянуто улыбнулся и сказал:

— Слушай, ты не очень его мучай. Им тоже тяжело, да и нам завтра придется нелегко.

— Зачем он приходил? — спросил Сасэ строгим тоном, требующим объяснений.

— Попросить, — спокойно ответил Кувасима.

Нет, так оставлять это нельзя. Сасэ был разъярен.

— О чем он просил?

— Не волнуйся ты так… — Кувасима вытащил изо рта леденец и положил его на салфетку. — Он просил ограничиться одним сроком содержания под стражей.

Сасэ показалось, что колющая боль в голове совершает круговые движения.

Срок содержания под стражей, ходатайство о котором будет подано завтра в районный суд прокурором, составляет 10 дней. Возможно продление еще на 10 дней. Разумеется, Сасэ планировал использовать полностью все 20 дней. Однако Иё просит ограничиться одним сроком, то есть закончить следствие по делу Кадзи в течение 10 дней и предъявить ему обвинение.

Надо упорно стоять на своем…

— Это решает не полиция. Ходатайство о заключении под стражу — прерогатива прокуратуры.

— Так-то оно так…

— А причина? Какую причину он приводил?

— Это все-таки их человек. Если вести следствие целых двадцать дней… жалко его.

Неправда. Полиция рассчитывает на то, что время истечет. Она намеревается предоставить Сасэ как можно меньше времени на расследование и закрыть дело, не выяснив, что происходило в течение «двух дней неизвестности».

Все так, как он и думал. Иё появился здесь, чтобы взять инициативу в свои руки. Полицейское управление ведет нечестную игру. Сасэ чуть было не сказал это вслух, но промолчал и решил прояснить позицию Кувасимы.

— И что вы ему ответили?

— Ну разумеется, не согласился. Сказал, что обсудим. Однако… — Кувасима посмотрел на висящий на стене календарь. — Сегодня уже годовщина вступления в войну[19]. В любом случае мы не сможем использовать все двадцать дней. И у нас, и в суде будет последний рабочий день[20].

Вероятно, он и Иё сказал об этом.

Кувасима близок с полицией. И, поскольку долго проработал в департаменте общественной безопасности, в глубине души он ощущает собственную неполноценность перед смежниками. Департамент общественной безопасности, независимо от того, находится отдел в центре или в регионах, является монополией полиции. Какую область ни возьми — будь то персонал, информация или бюджет, — прокуратура даже и близко не может подойти. Кувасима глубоко убежден в том, что без взаимодействия с полицией департамент общественной безопасности прокуратуры просто не сможет существовать, поэтому в его словах и поступках чувствуется некоторая робость.

…Нет, с этим человеком договориться не получится.

Сасэ решил пока отступить и промолчать о показаниях Кадзи.

Когда он уже собрался встать, Кувасима, нахмурившись, сказал:

— Кстати, возвращаясь к предыдущему разговору… Завтра мы идем.

Сасэ сразу же вспомнил, о чем речь.

— Вы по поводу дела районной прокуратуры?

— Да, именно.

От Судзуки он случайно услышал, что секретарь из районной прокуратуры подозревается в растрате. Ответственный за взимание денег в отделении района С., подведомственном западному отделу прокуратуры префектуры, якобы присваивал штрафы, полученные за нарушение правил дорожного движения. Сам он, похоже, еще не знает о том, что его подозревают, но в течение нескольких дней будет проведена специальная проверка, поэтому его арест, видимо, лишь дело времени.

— Вообще-то я хочу, чтобы ты побыстрее закончил с делом полицейского и занялся этим вопросом.

— Я?..

— Налицо признаки того, что это дело разрастется. Он, похоже, брал только деньги, уплаченные в качестве штрафов, а их сложнее всего обнаружить. И это уж совсем не тот случай, чтобы вмешивать полицию.

С каждым словом Кувасимы Сасэ чувствовал себя обманутым. Он думал, что такого просто не может быть, но не мог не подозревать, что его хотят отстранить от дела Кадзи по просьбе Иё.

— А дело полицейского передай кому-нибудь другому.

Категорически отказавшись, Сасэ покинул кабинет первого заместителя прокурора.

Он чувствовал опасность.

Полицейское управление оперативно приняло меры. Если не поспешить, он будет связан по рукам и ногам.

Когда Сасэ вернулся в кабинет на втором этаже, Судзуки только что закончил разговор с метеобюро.

— Шестого декабря в равнинной части префектуры весь день было пасмурно. В городе К. в основном шел дождь.

— А в Токио?

— Стояла прекрасная погода. — Голос Судзуки звучал одновременно взволнованно и робко.

— Спасибо.

Сасэ вышел из кабинета и опять поднялся на четвертый этаж.

Кадзи Соитиро все-таки ездил в Токио. А значит, «старика» можно убедить.

Самый конец длинного коридора. Кабинет главного прокурора. Сасэ сделал глубокий вдох и постучал в красивую двустворчатую дверь.

Главный прокурор Ивакуни Канаэ, сидя за рабочим столом в глубине кабинета, просматривал книгу. Он и так был небольшого телосложения, а сейчас в своем огромном кабинете казался еще меньше.

— Очень прошу принять меня. Я хотел бы поговорить с вами.

Сасэ сел на диван напротив и сразу же рассказал Ивакуни о своих подозрениях, касающихся подделки показаний Кадзи.

— Кувасима в курсе? — Это было первое, что спросил Ивакуни.

— Нет, я еще не сообщил ему.

Ивакуни сделал удивленное лицо, но его глаза излучали радостный свет. Раньше он был начальником отдела особых расследований Токийской прокуратуры, поэтому понимал, что если это делается ради тайны следствия, то совсем не страшно обмануть непосредственного начальника.

— Хорошо. Надо попробовать прочитать между строк.

У него вырвалось выражение, которое следовало бы назвать относящимся к профессиональной лексике из «специальных расследований». Нет, до тех пор, пока ты — прокурор, занимающийся расследованиями, можно экспериментировать и проверять правильность «прочитанного между строк». Конечно, прокурор должен обладать способностями к расследованию, но если он не может читать между строк, карьерный рост в отделе специальных расследований ему не светит.

Сасэ в упор посмотрел на Ивакуни.

— Подделка показаний осуществлялась не департаментом уголовных дел, а была инициирована руководством административного департамента. Фактически же руководит этим начальник департамента Иё. Непосредственным автором подделанных показаний является приглашенный следователь уголовного департамента Тацуми. Кроме этого, могу предположить, что к этому также приложили руку еще кто-то из руководства полицейского управления и несколько полицейских инспекторов. По всей видимости, все это делается с согласия начальника главного управления Кагами.

— Понятно… Но почему полиция так носится с этими показаниями?

— Думаю, причина в том, что Кадзи Соитиро умолчал о своих действиях шестого декабря. Полиция объявила журналистам, что она занимается выяснением этого, но появившаяся сегодня в утреннем выпуске «Кэнмин таймс» новость о том, что Кадзи видели на станции К. на платформе синкансэна в сторону Токио, прижала их к стенке. С какой целью, неизвестно, но похоже, что Кадзи действительно ездил туда. Наверное, это скандал — действующий полицейский инспектор, убив жену, оставляет тело и едет в Токио… И полиция решает принудить Кадзи дать ложные показания, как он бродил по улицам в поисках места, чтобы умереть.

Ивакуни кивнул.

— Проблема в том, зачем Кадзи ездил в Токио. Наверное, он совершил что-то совершенно недопустимое, раз они все так стараются скрыть это…

— Это неясно. Неизвестно, выяснила ли уже полиция цель поездки Кадзи в Токио.

— То есть ты думаешь, они боятся, что это может бросить тень на ведомство?

— Да. И я думаю, что у них уже есть информация, которой достаточно для того, чтобы подозревать нечто недопустимое. Возможно, действия Кадзи шестого декабря могут нанести полицейскому управлению удар более серьезный, чем убийство им жены. Скорее всего, именно потому, что там боятся этого, они и проводят свои махинации, чтобы скрыть правду.

— Понятно… — Ивакуни подался вперед. — Ну и что ты хочешь делать?

Сасэ выпрямился. Он пришел сюда для того, чтобы сказать это.

— Я хотел бы получить разрешение на обыск.

— Где будешь проводить?

— В доме у Кадзи. И в учебном отделе полицейского управления.

Ивакуни застонал.

Обыск в главном управлении… Конец репутации полиции. Вмешательство прокуратуры — это то, чего больше всего боятся и ненавидят смежники.

— Это же страшное унижение. Отношения испортятся года на два… Нет, года на три. До тех пор, пока и у них, и у нас люди не поменяются.

— Я уверен, что это необходимо.

— Но послушай, что ты будешь искать в учебном отделе? Наверняка и стол, и личный шкаф Кадзи уже проверили.

— Обнаружение — дело второе. Я считаю, что важен сам факт обыска.

— Что ты имеешь в виду? — Ивакуни изменился в лице.

— Мы продемонстрируем, что прокуратура непреклонна. Тем самым попытка полиции скрыть правду потерпит крах, и мы сможем выяснить, что произошло на самом деле.

— И что это даст? Ведь по самому факту убийства противоречий нет. Только по тому, что произошло после.

— Необходимо прояснить всю картину. Возможно, убийство и последующие события тесно связаны между собой. И то, что произошло, когда Кадзи ездил в Токио, может повлиять на определение тяжести наказания.

«Надо сказать все, что я могу сказать. Я должен склонить на свою сторону главного прокурора, иначе у меня нет шансов на победу».

— Прошу вас дать разрешение. Раскрытие истины — долг прокурора, представляющего интересы общества.

— Но обыск с целью запугивания — не мирный способ. Злодейство всегда есть злодейство.

Сасэ, словно собираясь стукнуть ими, опустил обе руки на стол.

— А на злодейство полиции можно закрыть глаза? Проблема в том, что они ни во что не ставят прокуратуру. Зная это, я не могу спокойно проглотить подделанный протокол.

Ивакуни хранил молчание. Сасэ зло смотрел на него.

Прокуратура является независимым учреждением. Все юридические процедуры она осуществляет от своего имени и под свою ответственность. Многие прокуроры вступают в должность, осознавая широту своих полномочий. Сасэ тоже относился к их числу. Но в действительности система работает таким образом, что зачастую, будучи связанным правилом «все прокуроры заодно», нет возможности пойти против волевого решения начальства. Организация тоже имеет свои давно устоявшиеся особенности. Принцип «верхи приказывают, а низы подчиняются» строго соблюдается, а временами даже превосходит правила, существующие в полиции.

Если Ивакуни сейчас покачает головой, это будет конец.

Сасэ затаив дыхание ждал его решения.

Спустя некоторое время суровый и в то же время полный любопытства взгляд начальника обратился к Сасэ.

— Ну ладно.

Тот невольно сжал кулаки.

— Но… С обыском в управлении повремени несколько дней. Попробуй встряхнуть полицейское управление другим способом. Если они все равно продолжат скрывать правду, тогда проводи обыск.

— Понял.

В волнении Сасэ поднялся, но Ивакуни, подняв руку, задержал его.

— Кстати, а сам ты что думаешь?

— О чем?

— О поездке Кадзи в Токио. Зачем он туда ездил?

Где-то глубоко в голове всплыло женское имя.

Имаи Аяко.

Красная записная книжка… Моментальная фотография…

«Бескорыстное лицо» Кадзи…

— Думаю, что, возможно, он ездил встречаться с ребенком.

— С ребенком?..

— Да.

— Ты имеешь в виду внебрачного ребенка? — Выдохнув, Ивакуни облокотился на спинку дивана. — У тебя есть такая информация?

— Нет.

Глаза главного прокурора гневно сверкнули.

— Тогда почему ты так думаешь?

— Кадзи потерял всех родных. Однако он живет сейчас не ради себя, а ради кого-то еще… Такое у меня чувство.

Выражение лица Ивакуни изменилось. На Сасэ смотрел уже не начальник.

— Это хорошо. Хорошо, что ты способен «прочитать» и это тоже. Прокурору тоже нельзя быть всегда суровым.

Сасэ не был понятен смысл слов Ивакуни.

А тот продолжил тихим голосом:

— Не нервничай так. Весной верну тебя в отдел особых расследований.

11 часов вечера. В равнинной части префектуры пошел дождь со снегом.

Он был холостяком или же направленным в длительную рабочую командировку[21], поэтому в служебной квартире в железобетонном многоквартирном доме его никто не ждал, а охлаждалась она настолько, что он часто сомневался, стоит ли возвращаться домой. Поскольку его развод с Тидзуко еще не был оформлен, то Сасэ все-таки можно было назвать направленным в длительную рабочую командировку. Войдя в комнату, не раздевшись, прокурор сделал глоток из бутылки виски. В последние несколько дней он как будто давал возможность алкоголю и тепловентилятору посоревноваться между собой, что первым согреет его.

Его ждала открытка.

Уведомление о перемене места жительства. Уэмура Манабу… Когда-то они вместе учились в учебном центре по повышению квалификации юристов. «Вернулся в родную префектуру», — было написано в открытке. Уэмура вроде был адвокатом в Токио, но Сасэ не знал, что он родом из этих мест. Впрочем, в том, что он не знал об этом, не было ничего удивительного: ведь они всего лишь раз в год отправляли друг другу новогодние открытки[22]. Уэмура с большим трудом сдал экзамен на получение квалификации юриста, поэтому он явно намного старше Сасэ. Во время учебы они особенно не общались, но то, что Уэмура — добросовестный человек, не подлежало сомнению. В какое бы место в Японии Сасэ ни направлялся по службе, он обязательно получал от него новогодние открытки.

Держа в руках открытку, Сасэ прилег на диван. Ему стыдно было признаться в этом, но он обрадовался открытке от человека, с которым даже не был в дружеских отношениях.

Затем Сасэ вернулся к событиям второй половины дня.

Человек, видевший Кадзи на станции К., был продавцом галстуков в полицейском управлении. По словам жены, его допрашивали в полиции как свидетеля. Допрашивали? Или, запугивая, заставляли молчать? Скорее всего, даже если вызвать его сюда, вряд ли удастся получить полные показания.

Симамура Ясуко, старшая сестра Кадзи Кэйко, пребывала в хлопотах. Случайно у него совсем выскочило из головы, что сегодня были похороны Кэйко. Сасэ прибежал уже в самом конце и лишь с большим трудом сумел договориться о ее присутствии во время обыска в доме Кадзи.

Когда он уже уходил, в очереди на воскурение ладана[23] заметил старшего следователя по особо важным делам Сики, но поскольку тот, похоже, был со своими сослуживцами, окликнуть его не удалось. Помощник прокурора Судзуки тоже пытался назначить с ним встречу, но никак не мог поймать его. Это неудивительно. Сики, отстраненный от расследования дела Кадзи Соитиро, вернулся к делу серийного маньяка, которое он вел до этого. Сасэ слышал, что подозреваемый выпил гербицид, но его все-таки удалось спасти.

Прокурор с досадой вздохнул.

Встреча с Сики вряд ли может что-то изменить. Как ни странно, но между ними установились хорошие отношения. Да и выпивать они ходили частенько… Но Сики — человек из полиции. И даже если и выступал против смены следователя, вряд ли он решится на то, что идет вразрез с интересами структуры, которой служит.

Содержимое бутылки приближалось к концу. Похоже, сегодня вечером победу одержит алкоголь.

«Не нервничай так. Весной верну тебя в отдел особых расследований…»

Эти слова главного прокурора Ивакуни тяжело отозвались в его душе.

Наверняка он думает, что Сасэ хочет преодолеть такое серьезное препятствие, а именно пытается раздуть дело о подделке показаний полицией, так как рассчитывает вернуться в отдел особых расследований.

Нельзя сказать, что это не соответствует действительности. Частично это так. По всей квартире разбросаны правительственные вестники и экономические журналы в таком количестве, что уже ступить некуда. Сасэ следит за всеми тендерами на проведение муниципальных строительных работ, за всеми принимаемыми законами. Его цель — стать губернатором префектуры. Но если оставаться в провинции, он может рассчитывать только на то, что имеет сейчас.

Однако с другой стороны…

Он самозабвенно двигался вперед. Успешно сдав во время учебы в университете квалификационный юридический экзамен, в возрасте 24 лет получил назначение. Проработав год в токийской прокуратуре, отправился к месту нового назначения, в прокуратуру города Маэбаси[24]. Через четыре года ему удалось опять вернуться на службу в самую элитную прокуратуру — токийскую. Из 48 человек, с которыми он вместе начинал, вернуться туда смогли только пятеро. С тех пор он был прокурором в розыскном управлении. Обычно занимался уголовными делами. Но два раза участвовал и в делах отдела особых расследований. Стремясь искоренить коррупцию и изменить Японию, он беспощадно обрушивал свой меч на политические круги.

Однако…

«Господин прокурор, ради кого вы живете?..»

Это произошло два года назад. Обычное дело уклонения от уплаты налогов. Созданная таким образом фармацевтическая компания передала взятку бывшему министру труда и здравоохранения. Исполнительный директор, который осуществлял передачу денег, укрылся в больничной палате «люкс», поэтому ключевой фигурой в расследовании этого дела стала его секретарь Имаи Аяко, постоянно находившаяся со своим начальником.

28 лет. Не замужем. Раньше работала в баре. Была любовницей директора.

Ежедневно ее вызывали на допрос, но Аяко упорно все отрицала. Она отказывалась разговаривать и только неустанно просила вернуть ей записную книжку, которая была изъята при обыске в ее доме.

Отдел особых расследований тщательно провел обыск. Начиная с книг бухгалтерского учета, все остальные документы — личные письма, банковские книжки, настольный календарь, записная книжка, все, вплоть до черновиков, — были конфискованы. А поскольку имелись опасения по поводу того, что, в частности, настольный календарь и записная книжка могут быть использованы для создания алиби, решили, что нужно изъять всё, ничего не упустив.

Действительно, в списке изъятых вещей числилась записная книжка в красной обложке, о которой говорила Аяко. Сасэ пролистал ее, но записей в ней почти не было. Похоже, она и правда предназначалась для личного пользования. К тому же было очевидно, что эта вещь не представляла для расследования никакой ценности.

Но, разумеется, записная книжка не была возвращена. Ее использовали как орудие для заключения сделки. «Если признаетесь в передаче денег, я сразу верну вам ее». В ответ на эти слова Сасэ Аяко и произнесла ту самую фразу.

Ради кого вы живете?

Этот вопрос Сасэ воспринял как проявление твердой решимости женщины пытаться прикрывать директора. У Аяко было «бескорыстное лицо». Постоянно. Поэтому он и подумал так.

Прошло три дня. Аяко вскрыла вены у себя в ванной и умерла.

Только через полмесяца он понял, что ее смерть и новость о смерти ребенка, появившаяся в тот день в газетах, связаны между собой.

Детский дом в провинциальном городе. Семилетняя девочка оказалась зажата между стеной и грузовиком, доставлявшим школьные завтраки, который случайно дал задний ход, и была раздавлена насмерть. Своих родителей она не знала. Однако директор детского дома рассказал, что раз или два в месяц к девочке, возвращавшейся из школы, подходила хорошо одетая женщина. Как-то исчезла одна из моментальных фотографий, которыми девочка очень дорожила. На вопрос директора, немного смутившись, она ответила, что подарила ее доброй тете.

Когда Сасэ опять тщательно перелистал красную записную книжку, то обнаружил фотографию, с которой застенчиво улыбалась девочка. Выбито число — 15 апреля. Возможно, это была дата рождения девочки, о которой сама она не знала.

Аяко жила не ради директора и не ради компании, она жила ради дочери.

Прокуратура квалифицировала это как самоубийство от отчаяния. Так и написали газеты. Это не было неправдой. Аяко была загнана в угол. И тем, кто загнал ее туда, был Сасэ.

Что касается смерти лица, имеющего отношение к делу, отдел особых расследований ничего Сасэ не предъявил. Юридический иммунитет и освобождение от ответственности. Он молча перешел к следующим делам. Ради общего блага.

Тепло от тепловентилятора наконец-то догнало алкогольное.

На своем тесном диване Сасэ повернулся на другой бок. Пространство, которое он занимал в служебной квартире с двумя комнатами и кухней, было слишком мало.

Он жил ради себя. Было печально, что это для него так естественно.

В его тяжелой от выпитого голове то всплывал, то исчезал мрачный образ Тидзуко. Наконец-то он уже не преследовал его. Наверное, уже все кончено.

Тидзуко говорила, что не могла выносить его глаз. «Я ненавижу твои глаза, которые не видят того, что перед ними…»

Его сын Минору — борец за справедливость. С самого раннего детства он был защитником слабых. Повзрослев и быстро удостоверившись в том, кто является врагом, он вознамерился защищать маму. Когда-нибудь… Да, может быть, когда-нибудь настанет день, и он заметит, что отец был гораздо слабее…

Раздался звонок в дверь. Наверное, журналисты. Зная, что приходить в дом прокурора в ночное время запрещено, все равно были те, кто отчаянно продолжал попытки. У него не было никакого желания выходить. Нет, скорее, он уже был не в состоянии выходить.

Его сильно клонило ко сну.

Ради кого же он живет? Сасэ не знал этого. А Кадзи Соитиро?..

К утру дождь совсем прекратился.

Он осторожно приблизился, но вокруг дома Кадзи было тихо. Полицейских не видно. Территория тоже не огорожена.

Сасэ заглянул в почтовый ящик, расположенный с внешней стороны ограды. Пусто. Он поднял взгляд. Ничем не примечательный, скромный двухэтажный дом. Сасэ посмотрел на часы. Начало одиннадцатого утра.

Прежде чем прийти сюда, он допрашивал свидетеля Танума Мицуо, видевшего Кадзи на станции К., но, как и предполагалось, было уже поздно. С самого начала Танума увиливал от ответа: «Возможно, я обознался». Сасэ сурово расспрашивал его, но, видимо, полиция, заставляя свидетеля молчать, действовала намного более сурово. В статье «Таймс» было написано, что «Кадзи находился на платформе синкансэна в направлении Токио», но затем появился откорректированный вариант, в котором говорилось: «Человек, похожий на Кадзи, находился недалеко от киоска и собрался двигаться в сторону платформы в направлении Токио». То, что Танума не видел, как Кадзи садился в поезд, похоже, было правдой. Вот только когда говорил об этом, он не отвел взгляда от лица Сасэ.

Ну ладно… То, что он ездил в Токио, не подлежит сомнению.

Сасэ опять взглянул на часы. Опаздывает…

Не прошло и нескольких секунд, как он так подумал, — и впереди показался знакомый темно-синий седан. Сидевший за рулем помощник прокурора Судзуки кивнул. На заднем сиденье виднелась женская фигура.

Наверное, после хлопот, связанных с похоронами, она чувствует себя изможденной. По сравнению с тем, какой она была вчера, у Симамуры Ясуко был довольно отсутствующий вид. 56 лет. Волосы с проседью.

— Извините, что заставил вас приехать…

Произнеся полагавшиеся слова, Сасэ скромно показал ордер на обыск.

Судзуки с напряженным выражением лица оглядывал окрестности. Обыск без разрешения полиции… Несомненно, такое у него было впервые. Сасэ позвал Судзуки и дал ему поручение. Тот кивнул и, нащупывая в кармане телефон, сел в машину.

Прокурор надел белые перчатки, взятыми у Ясуко ключами открыл дверь и вошел в дом. Он поочередно осматривал все комнаты. В прокуратуре нет отдела экспертизы. Искать нужно прежде всего письменные улики. Вместе с вернувшимся Судзуки они осмотрели выдвижные ящики и шкафы, но ничего заслуживающего внимания найти не смогли. Лист с каллиграфической надписью, лежащий на письменном столе в кабинете, был первой «уликой», которую они увидели.

«Человеку суждено жить под небом лишь полвека».

Судзуки в раздумье склонил голову.

— Что это?

— Танец и песня «Ацумори» из танцев Ковака[25], — ответил Сасэ, беря в руки лист.

Процитировав эти строки наизусть, Сасэ испытал глубокие чувства, которых не было в нем в студенческие годы, когда он запомнил эти слова. Наверное, дело в возрасте. В то время для пышущего молодостью Сасэ задумываться об эфемерности жизни было бы подобно мечте о том, чтобы скорее наступила зрелость.

Когда же он написал это?

Человеку суждено жить под небом лишь полвека… Кадзи 49 лет. Это совпадение не давало Сасэ покоя.

Но была еще одна вещь, которую необходимо найти. Записная книжка. Записка с адресом. Визитная карточка. Письмо… Они с Судзуки перерыли весь дом, но им не попалось ничего из того, что должно быть в любом доме.

— Похоже, нас опередили.

— Вы имеете в виду полицию?

— А есть кто-то еще?

— Но в списке изъятых вещей ничего не было.

— Иногда следует сомневаться в людях.

Именно сейчас полиция втайне тщательно изучает изъятое. Для того чтобы установить причину поездки Кадзи в Токио.

Сасэ заметно нервничал. Время работает против него. Он планировал вернуться в прокуратуру и взять свидетельские показания у Симамуры Ясуко, но за это время полиция может воздвигнуть двойную или тройную стену защиты.

Сасэ подумал, что ничего не остается, как именно сейчас взять инициативу в свои руки и оказать давление на противника. Да, проведя обыск, он так и не смог добыть доказательства, которые выбили бы почву из-под ног полиции, но сам факт обыска станет прекрасным средством для этого.

— Допрос свидетеля отложим, — шепнул Сасэ помощнику, но затем, подумав, что должен задать именно здесь один вопрос, повернулся к Ясуко. — Вы же договорились, чтобы вся почтовая корреспонденция пересылалась на ваш адрес, не так ли?

Некоторое время назад он дал указания Судзуки проверить это на почте.

— Да…

— Вас попросил об этом Кадзи?

— Да. Он позвонил мне незадолго до того, как явиться с повинной.

— Вы хорошо держитесь.

По идее, Ясуко должна была воспринимать Кадзи как преступника, убившего ее младшую сестру.

Она часто заморгала.

— Я не могу заставить себя ненавидеть Кадзи-сан… Конечно, Кэйко очень жаль, но если б она продолжала жить, находясь в таком состоянии, ее было бы жаль еще больше… Я хорошо понимаю, что он чувствовал.

Подождав, пока Ясуко вытрет слезы носовым платком, Сасэ задал следующий вопрос:

— От кого Кадзи ждет письмо?

Ясуко побледнела.

— Кадзи назвал имя человека и попросил вас, когда от этого человека придет письмо, встретиться с ним и передать его. Разве не так?

Похоже, Сасэ почти угадал. Хотя Ясуко ответила, что Кадзи ничего подобного ей не говорил, но голос ее при этом дрожал и прозвучал еле слышно.

Не надо спешить.

Сасэ поклонился Ясуко и вместе с Судзуки покинул дом.

Возле дома был припаркован черный седан, которого не было, когда они начали обыск. Из задней части кузова торчали несколько антенн… Стекло заднего сиденья медленно опустилось.

— Ну что, нашел что-нибудь?

Это был старший следователь по особо важным делам из полицейского управления Сики Кадзумаса.

Судзуки вздрогнул и уже приготовился бежать.

— Это что?.. Слежка?

Сики ухмыльнулся.

— Проезжал мимо.

Сасэ ухмыльнулся в ответ. Хоть следователя и отстранили, дело Кадзи явно не выходит у него из головы. Сики, которого знал Сасэ, был именно таким человеком.

— Я слышал, департамент уголовных дел вне расследования…

— Думай что хочешь.

Похоже, Сики не собирался выходить из машины. Из темного салона он продолжал наблюдать за Сасэ.

— Ты вроде искал меня вчера…

— Хотел кое-что спросить.

— Не пытайся меня задобрить. Я ведь человек из полиции.

— Ты хочешь сказать, что на все мои действия последуют ответные?

— Кто знает… Слушай, ты, похоже, вчера рано лег спать.

Тут Сасэ вспомнил. Действительно, был звонок в дверь. Он подумал, что журналисты, а это был Сики…

Сасэ пытался увидеть его глаза. Для чего он приходил?

— Ты видел в кабинете лист с каллиграфической надписью? — напрямую спросил Сики.

— Да, видел.

— Можешь поднимать шум, я не возражаю, но не забывай о самом деле.

Сасэ показалось, что Сики увидел его насквозь. Твердость и доброе имя прокуратуры. Мысли об этом занимали 90 процентов всех мыслей в его голове.

— Разумеется. Для этого я и хочу поднять шум.

— Хорошо… Сделай так, чтобы Кадзи Соитиро жил долго.

— Что ты имеешь в виду?

— Он хочет дожить только до пятидесяти лет.

Вот оно что…

Человеку суждено жить под небом лишь полвека. Получается, это его завещание.

— Но почему? Почему он умрет в пятьдесят?

— Не знаю. Поэтому и прошу тебя. Я уже не смогу его допрашивать.

Сасэ угадал подлинные намерения Сики. Вчера вечером он приходил, чтобы сказать это. Он взял на себя смелость оставить этот лист в кабинете. Для того чтобы его увидел Сасэ.

Прокурор тоже решил быть откровенным:

— Кадзи живет ради кого-то. Я почувствовал это, когда допрашивал его. Не может быть, чтобы он хотел умереть.

— Выходит, наши взгляды расходятся… — проворчал Сики и приказал водителю трогаться.

Сасэ со сложными чувствами смотрел вслед уезжавшей машине.

Может, Сики передал ему эстафету?

Кадзи скрывает свое решение умереть. Если это так, то от выяснения причины подделки показаний зависит не только авторитет прокуратуры, но и судьба человека.

Сасэ сел в машину.

— Поехали в главное полицейское управление.

Судзуки, не ответив, спустя несколько секунд тронулся с места.

Пойдем в атаку на главные силы…

С одной стороны, в душе Сасэ все кипело, но в то же время он чувствовал, как что-то постепенно утихает в нем, — и эти два чувства мирно уживались.

Человек, когда он находится на своей территории, определенно выглядит спокойнее.

В подчинении главного полицейского управления находились все подведомственные структуры префектуры, поэтому, естественно, здесь в большей степени, чем в прокуратуре, было ощущение того, что находишься в государственном учреждении. Глава административного департамента полицейского управления Иё с высокомерным видом пригласил Сасэ в кабинет. Конвоир уже все доложил ему. Отекшее лицо Иё выражало неприкрытую ненависть.

Первым заговорил Сасэ:

— Прежде всего, хочу предупредить вас, что нам недостаточно десятидневного задержания Кадзи.

— …Почему?

— Дело сложное.

— Неужели? Это же простое убийство по просьбе потерпевшего.

— Нет, это не так. Есть люди, которые хотят упростить сложное дело.

Иё пронзил взглядом Сасэ.

Я не уступлю ему.

— У меня есть несколько требований к полицейскому управлению.

— Каких?

— Во-первых, я прошу предоставить журнал учета содержания задержанного в изоляторе.

В журнале отмечается время вывода задержанного из изолятора и время возвращения его обратно.

На лице Иё отобразилось удивление.

— А это-то зачем?

— Есть подозрения, что допрос Кадзи был проведен без предоставления ему завтрака.

— Ты говоришь совсем как адвокат. — Иё усмехнулся, и лицо его приняло глупый вид. — Журнал учета?.. Пока я не получу разрешение департамента уголовных дел на то, чтобы показать тебе его, ничего не могу сделать.

— Перестаньте! Изолятор находится в ведении административного департамента. Пожалуйста, сейчас же прикажите принести его.

— Не говори глупости. Я действительно должен поставить в известность уголовный департамент. Ты должен понимать: организация хоть и одна, но взгляды у нас прямо противоположные.

«Он как будто намекает, что департамент уголовных дел стоит за сокрытием информации. Так я и буду топтаться на месте. Пока буду оставаться в неопределенности, они вполне могут успеть исправить время в журнале учета».

Ну что ж, придется встряхнуть его…

Сасэ резко скрестил на груди руки и принял оборонительный вид.

— Я только что провел обыск в доме Кадзи Соитиро.

Иё вытаращил глаза.

— Не посоветовавшись с нами?

— Нет необходимости советоваться. Прокурор имеет полное право вести расследование.

— Но в таком случае нашему взаимному доверию…

Перебив его, Сасэ продолжил атаковать:

— Я планирую обыск еще в одном месте.

Иё замер. Было слышно, как он сглотнул слюну.

— И где же?

Они злобно посмотрели друг на друга. Первым отвел взгляд Иё.

— Ну хорошо, — презрительно произнес он и протянул руку к телефону. Позвонил в центральное управление и дал указания доставить журнал учета в кабинет прокурора Сасэ.

Тот продолжал:

— Также предоставьте, пожалуйста, изъятые в доме Кадзи записную книжку и записи с адресами.

— Записную книжку? Служебную?

— Там должна была быть его личная книжка.

— Я не слышал об этом.

— А записи с адресами или визитки? Писем в доме тоже не было. Это странно, вы не находите?

— Раз уж Кадзи убил жену, то, возможно, он довольно странный человек.

Что за тип!.. Ему наплевать на подчиненных. Нет, на самом деле его не волнует судьба полицейского управления. Иё, который был временно направлен сюда из Национального полицейского агентства, думает лишь о том, как бы пережить этот период до возвращения обратно, не допустив серьезных ошибок.

Внезапно в ушах Сасэ зазвучал голос Сики.

Сделай так, чтобы Кадзи Соитиро жил долго.

Сдавившие грудь мысли заставили прокурора облокотиться на стол.

— Прошу вас предоставить все изъятые вещи. Мой долг — прояснить все обстоятельства дела.

— Я не могу предоставить то, чего нет.

Прямо глядя на непреклонного Иё, Сасэ, повысив голос, произнес:

— В таком случае я буду вынужден провести обыск в учебном отделе.

Иё сурово взглянул на него.

— Ты что, угрожаешь мне?

— Нет.

— Зачем ты идешь на конфликт? Может быть, у тебя личная неприязнь к полиции?

— По-моему, это как раз вы идете на конфликт. Подсунули подделанные показания… Хватит держать меня за дурака!

В этот момент дверь приоткрылась, и возникло мужское лицо. Это было кукольное лицо Куриты. Он прикладывал указательный палец к губам.

Мертвенно-бледное лицо. Очень тихий голос.

— Журналист… Здесь журналист.

Напротив располагалась большая приемная административного отдела полиции.

Несколько секунд было тихо.

По выражению лица Куриты стало понятно, что журналист ушел.

Иё обратился к Курите:

— Что за газета?

— «Тоё».

— Вопросы задавал?

— Не знаю. Журналист сидел за столом и разговаривал с начальником. В этот момент из вашего кабинета раздался крик…

Иё с ненавистью посмотрел на Сасэ.

— Уходи.

— …

— Ты понял? Я сейчас…

Иё замолчал. Затем сообщил Курите, что пойдет в кабинет начальника главного управления, и поднялся.

— Прошу вас еще раз. — Сасэ тоже поднялся. Результат есть. Можно считать, что встряска имела действие.

Дальше — сражение.

Сасэ выпрямился и, как будто прорываясь сквозь вражеские ряды, пошел через приемную административного отдела полиции.

Когда он вернулся в прокуратуру, его сразу же вызвал к себе первый заместитель прокурора Кувасима. Видимо, Иё позвонил раньше, чем Сасэ вернулся.

— Черт возьми! Ты что меня позоришь? — с угрожающим видом набросился он на Сасэ. — Нечего устанавливать здесь порядки, как в отделе особых расследований! Из-за того что ты один хочешь выглядеть таким идеальным, остальные должны страдать?

Сасэ не дрогнул.

— Я не могу смотреть сквозь пальцы на то, что вытворяет полиция.

— По-моему, это ты вытворяешь!

Сасэ получил разрешение главного прокурора. Он чуть было не сказал об этом, но понял, что это может только подлить масла в огонь.

— Коллективная подделка показаний? Где доказательства? Если они есть, предоставь!

— Могу предоставить.

Эти слова вырвались у Сасэ невольно. Но в любом случае, раз уж он так разозлил Кувасиму, пока он не убедит его, тот продолжит постоянно вмешиваться в расследование.

Подожди…

Сбегая по лестнице, Сасэ посмотрел на часы. Сейчас как раз должны были доставить из центрального управления журнал учета содержания задержанного в изоляторе.

Когда он вошел в кабинет, ему сразу бросилась в глаза черная подшитая папка, лежащая на столе.

Отлично.

Сасэ торопливо перелистал папку. Есть. 8 декабря. Кадзи Соитиро… «7.32 утра…» Он не поверил своим глазам. Кадзи покинул изолятор в 7 часов 32 минуты после завтрака. Он всмотрелся в запись. Следов исправления не было.

Этого не может быть.

Жгучая боль пронзила все его тело.

Все понятно. Они предвидели, какие могут быть последствия, и изначально внесли неправильное время. Дешевый трюк…

Сасэ схватил папку обеими руками и ударил ею по столу.

Вы заплатите за это!

— Судзуки! Иди в суд и получи ордер на обыск в главном полицейском управлении!

Ответа не последовало.

Сасэ поднял глаза. Судзуки сидел за столом, опустив голову.

— В чем дело? Иди быстрее!

Судзуки что-то пробормотал.

— Что с тобой?

— Я не пойду…

Сасэ не сразу понял.

— Не пойду, — не поднимая головы, повторил Судзуки. — Наверху ведь тоже против? Вы действуете слишком резко. Я не думаю, что это дело настолько важное, чтобы портить отношения с полицией.

— Что ты понимаешь?

— Это я хочу спросить, что вам понятно?

Это закричал Судзуки. Направленные на Сасэ, его глаза сверкали от гнева.

— Очень прошу простить меня. Вы все прекрасные люди. Представители юридической элиты. Вы гордые, решительные, поэтому делаете так, как считаете нужным… А если терпите неудачу или вас что-то не устраивает, спокойно увольняетесь. Присоединяетесь к миру адвокатов, на которых прежде посматривали свысока, хорошо устраиваетесь, зарабатываете много денег… Но такие, как я, — мы другие. Мы не можем найти себе другое применение. В отличие от вас, мы живем без гарантий!

Сасэ не знал, что сказать. Он потерял чувство реальности.

— И не только это. Полиции достаточно одного телефонного звонка, чтобы связаться с любой точкой Японии. Даже если я потом получу новое назначение, меня всегда будут воспринимать как помощника прокурора, проводившего обыск в полиции. И это будет преследовать меня постоянно. Вы можете понять? Думаю, что нет. Я тоже сдавал квалификационный экзамен на юриста. Много-много раз…

— Все, достаточно… — Сасэ был подавлен. — За ордером на обыск пойду я. А тебя с сегодняшнего дня сменит секретарь Фудзивара. Думаю, что Фудзивара-сан сможет заниматься этим. Он ведь в следующем году на пенсию уходит…

Взгляд Судзуки потерял свою силу.

— Я не могу руководствоваться только гордостью и твердостью.

Больше он ничего не сказал.

Сын Сасэ — борец за справедливость. Ведь он унаследовал это от отца. Так он думал…

— Я иду в суд.

Но выйти он не успел. Зазвонил стоящий на столе телефон.

У Сасэ появилось некое предчувствие. Исходя из сложившейся ситуации, вероятность того, что вдруг на него свалятся хорошие новости, была мала.

Звонил главный прокурор Ивакуни. Сасэ был взволнован.

— Господин главный прокурор, я принял решение проводить обыск.

— Остановись.

В глазах потемнело.

— Почему?

В голосе Ивакуни слышалось волнение.

— Помощника прокурора из районной прокуратуры арестовала полиция.

Помощник прокурора из районной прокуратуры!.. Тот самый, который подозревается в присвоении денежных средств, ответственный за взимание штрафов!

— Воровал деньги на велодроме. Похоже, весь в долгах был. А денег из штрафов, видимо, не хватило. По этому делу я сейчас буду встречаться с начальником главного управления полиции. Так что вопрос с обыском пока закрываем. Понял?

После окончания разговора Сасэ еще некоторое время стоял, прижав трубку к уху.

Его поймали не за присвоение штрафов. Но полицейские вели его в течение долгого времени — и подумали: а вдруг он заодно признается и в этом тоже?

Внутренним делом прокуратуры занимается полиция. Вне сомнения, это непозволительное, позорное событие.

«По этому делу я сейчас буду встречаться с начальником главного управления полиции».

Сделка…

В голове возникло именно это слово.

Внезапно он стал терять равновесие.

Черт…

Сасэ обеими руками схватился за стол и опустил голову. Ему казалось, что твердость и гордость выливаются из него потоком.

Он вспомнил лицо Кадзи Соитиро.

Ясные глаза спокойно смотрели на него.

Сасэ так и стоял с опущенной головой. Жгучая боль раздирала все внутри.

«Источником электричества» оказался кабинет главы административного департамента полиции.

У него не было намерения прислушиваться. Но внезапно полились потоком гневные крики, дойдя даже до приемной административного отдела.

Накао Ёхэй по свойственной журналисту привычке среагировал моментально. Глубоко не вникая в смысл, он зафиксировал в голове только что услышанные слова из разговора.

Подделанные показания?..

Удивление настигло его через несколько секунд.

Застывшая атмосфера отдела отражала серьезность ситуации. Сидевший сбоку начальник отдела Хисамото замер с испуганным видом. Помощник начальника Курита побежал в кабинет главы департамента сообщить о том, что рядом присутствует журналист, просунул туда голову, да так и застыл с неестественным видом. Из-за стола, находящегося чуть дальше, следователь Сасаока бросал вопросительные взгляды на Накао: слышал ли? Его глаза излучали злобный и тусклый свет, словно приказывая журналисту забыть о том, что он слышал.

— Я зайду в следующий раз.

Накао поднялся, сложил складной стул, на котором сидел, приставил его к стене и, слегка кивнув Хисамото, пошел к двери.

Было начало третьего. Он не мог заниматься сбором материалов средь бела дня, поэтому, пока свободен, решил узнать о проекте реорганизации полицейского управления. С таким намерением и зашел в административный отдел на втором этаже — а в итоге на него свалилась такая неожиданная удача…

Накао вышел в коридор и, спустившись по лестнице, вошел в пресс-центр на первом этаже. С невозмутимым видом прошел через пространство, заполненное журналистами разных изданий, и толкнул дверь в комнатку, отведенную для газеты «Тоё». Он уже сжимал в правой руке ручку, а левой доставал из заднего кармана брюк блокнот.

Торопливо записал фразы, которые держал в голове.

«Может быть, у тебя личная неприязнь к полиции?»

Это был голос начальника административного департамента полиции Иё. Собеседник в ответ закричал: «По-моему, это как раз вы идете на конфликт. Подсунули подделанные показания… Хватит держать меня за дурака!»

Кому принадлежал этот голос?

В памяти всплыло лицо и имя.

Накао засунул блокнот в карман и вышел из комнаты. Вяло вертя головой по сторонам, он прошел через пресс-центр — и пустился бежать по коридору. Через боковой выход покинул здание, сопротивляясь холодному ветру, прошел к специальной стоянке для автомобилей журналистов и сел в свою машину. Приоткрыв окно с левой стороны, он внимательно наблюдал за боковым выходом.

Ему не пришлось ждать и трех минут.

Оттуда вышел человек в длинном плаще, с суровым выражением лица. Он выглядел определенно иначе, чем представители полиции. Зачесанные назад волосы, пробор, смуглое лицо с точеными чертами. Этот образ и представлял себе Накао. Второй заместитель прокурора Сасэ Морио.

Накао снова поразился своей удаче.

Дело-то нешуточное. Непреклонный прокурор, служивший раньше в отделе особых расследований токийской прокуратуры, угрожает второму человеку в полицейском управлении, главе административного департамента Иё…

Очевидно, что их конфликт вызван будоражащим сейчас полицейское управление делом убийства жены сотрудником полиции. Иё — центральная фигура во взаимодействии со средствами массовой информации по данному делу; с другой стороны, Сасэ — прокурор, ведущий это дело.

«Подделанные показания»… Несложно предположить, что это означает.

Заместитель начальника учебного отдела полицейского управления Кадзи Соитиро задушил свою страдающую от болезни Альцгеймера жену вечером 4 декабря. С повинной он явился утром 7 декабря; его действия 5 и 6 декабря неизвестны. В течение «двух дней неизвестности» о чем думал Кадзи, что он делал? Представители всех газет и телевизионных каналов внезапно оживились.

Полицейское управление пыталось уйти от ответа. Начальник главного управления Кагами на каждой пресс-конференции повторял: в настоящее время ведется расследование. Глядя на его замешательство, Накао решил, что Кадзи, несомненно, отказывается давать показания о своих действиях 5 и 6 декабря. На фоне всего этого местная влиятельная газета «Кэнмин таймс» во вчерашнем утреннем выпуске выдала сенсационную новость. «Утром 6 декабря Кадзи видели стоящим на станции К., на платформе синкансэна в направлении Токио…» Если это правда, то Кадзи, оставив тело жены дома, отправился в сторону Токио. Куда же? С какой целью?

Через три часа после того, как всем раздали утренний выпуск «Таймс», на бурлящие СМИ вылили ушат холодной воды. Полицейское управление созвало экстренную пресс-конференцию. Вначале Кагами сообщил, что Кадзи отправлен в прокуратуру; что же касается «двух дней неизвестности», то, по признанию самого Кадзи, он «бродил по улицам в поисках места, чтобы умереть». Утром 6 декабря он действительно ездил на станцию К. Собирался умереть где-то далеко. Но, страдая из-за того, что оставил жену, в конце концов не сел в синкансэн и бесцельно бродил по городу и не заметил, как вернулся домой… Когда Кагами зачитывал это сообщение, по его лицу периодически пробегала спокойная улыбка.

В недоумении журналисты написали репортажи по итогам пресс-конференции и отправили их в вечерние выпуски. «Бродил в поисках места, чтобы умереть…» Показания Кадзи удивили всех, но, с другой стороны, когда журналистов уверили в том, что это факты, они признали, что те очень убедительны. Все журналисты были знакомы с Кадзи Соитиро, им доводилось общаться с ним. Спокойный, рассудительный, совсем не похожий на полицейского — скорее на литератора. В этой человеческой оценке Кадзи сходились все журналисты. По этой причине им было сложно принять историю о том, что он оставил тело жены и уехал в Токио.

Но не только это. Была еще одна причина, по которой журналисты приняли сообщение полиции за чистую монету. Сенсационная новость, опубликованная «Таймс», шокировала всех. Журналисты из других изданий запаниковали и к тому же получили довольно сильный нагоняй от начальства. А сообщение полиции в результате превратило эту сенсацию «Таймс» в «холостой выстрел». Оно признавало, что Кадзи ездил на станцию К., но полностью развенчало самую суть статьи с версией о том, что «видели, как он отправился в сторону Токио». Все журналисты, за исключением «Таймс», писали репортажи даже с определенным веселым чувством. И Накао тоже был одним из них. Когда версию «Таймс» отбросили, он почувствовал облегчение. Однако…

Подсунули поддельные показания.

Девяносто… нет, сто процентов, это касается «двух дней неизвестности». Сасэ решил, что составленный полицией протокол показаний Кадзи — подделка. Но хотя как орган расследования прокуратура стоит выше, довольно трудно решиться на то, чтобы кричать на главу департамента полиции — карьериста. Накао был убежден: у Сасэ есть доказательства того, что показания были подделаны.

В таком случае получается, что Кадзи все-таки ездил в Токио. Полиция установила причину его поездки. И, по всей видимости, из-за этого она может подвергнуться нападкам со стороны общества. Поэтому ее сотрудники состряпали ложный протокол показаний и отправили в прокуратуру. Так следует понимать ситуацию?

Невольно в голове размышляющего Накао возник образ Кадзи Соитиро. Спокойное улыбающееся лицо человека, которого он несколько раз видел за столом в учебном отделе…

Накао почувствовал чуть заметную боль в сердце.

Все опять завертится. На основании сообщения полиции он уже опроверг информацию о поездке Кадзи в Токио, но если теперь выдаст новость, которая превзойдет сообщения «Таймс», все изменится. Поездка Кадзи в Токио повторно всплывет, теперь уже на страницах ежедневной газеты «Тоё» с тиражом в 8 миллионов экземпляров. И объяснение, что Кадзи ездил в Токио, чтобы найти место, где умереть, вряд ли сработает. На этот раз он запечатлеется в народной памяти как бессердечный полицейский, который ушел, бросив тело своей жены.

Если это факт, то ничего не поделаешь. Но почему все-таки в Токио?..

Начавшую развиваться мысль поглотила поднявшаяся волна в груди.

Противостояние полиции и прокуратуры…

В руках у Накао сейчас был материал, который может полностью затмить поездку Кадзи в Токио. Полиция, чтобы защитить собственную честь, составила фальшивый протокол, а разгадавшая это прокуратура во всеуслышание объявила ей войну. Такие истории — редкость. Именно эта скрытая, но искрометная борьба двух органов расследования станет сенсацией высшего класса, которая заставит замолчать остальных журналистов.

«Намекну-ка я только для начала…»

Накао вытащил из кармана мобильный телефон и набрал короткий номер редакции, но, как только пошли гудки, поспешно сбросил звонок. Он вспомнил, что главный редактор Катагири в командировке и раньше вечера не вернется. Сейчас в редакции заместитель главного редактора Ситара, прозвище которого — «сделай то, сделай это». Он болезненно нервозный и без разбора дает всем мелкие указания, поэтому его так дразнят.

Накао помрачнел.

Месяц назад, как раз когда Катагири был в командировке и отсутствовал, в коридоре он услышал язвительные слова Ситары, которые задели его. «В конце концов, Ёхэй[27] всегда останется Ёхэем».

Накао не подслушивал. Он вошел в редакцию и вдруг услышал голос. «Ёхэй». Сначала он подумал, что говорят о нем. Но ошибся. Как позже Накао узнал от секретаря редакции Курибаяси Эми, речь шла о «Наемных войсках». Так на сленге называют сотрудников, уже имеющих опыт работы, нанимаемых не на регулярной основе, а по мере необходимости.

Накао вышел из машины и вошел в здание полицейского управления.

Комната, в которой размещалась «Тоё», была ужасно маленькой. Заваленные огромным количеством вырезок из газет и материалов Ямабэ и Кодзима на ноутбуках печатали про мелкие происшествия и несчастные случаи. Оба они были приняты на работу весной[28], то есть работали первый год. Ситара назвал бы их «регулярными войсками», поскольку они успешно сдали приемный экзамен для выпускников вузов.

Ямабэ поднял голову.

— Накаи-сан, звонил глава административного департамента Иё.

— Да? И что сказал?

— Он не сказал зачем, но просил вас зайти к нему в кабинет.

— Понял.

Решил не медлить?

Накао догадался о намерениях Иё. Наверное, хочет выяснить, не слышал ли тот содержание разговора на повышенных тонах. «Как раз то, что мне нужно. Я смогу узнать, что он скрывает».

Его размышления прервал телефонный звонок.

Он ожидал услышать вкрадчивый голос Иё, но в трубке зазвучал знакомый пронзительный тембр. Заместитель главного редактора Ситара.

— Ну как дела? Есть что-нибудь свеженькое?

В течение нескольких мгновений Накао держал себя в руках, а потом ответил:

— Нет, пока ничего особенного.

Лестница в главном управлении полиции была настолько темная, что становилось жутко, и к тому же совсем старая.

Накао прошел через второй этаж и поднялся до пятого. Прежде чем встречаться с Иё, он решил, что стоит попробовать поговорить с главой департамента уголовных дел Ивамурой.

Чтобы попасть в его кабинет, нужно было пройти через первый отдел расследований. Накао чувствовал некоторую неловкость. Две недели назад он написал о деле серийного маньяка, которое тайно расследовал первый отдел, поэтому с тех пор у него со всеми натянутые отношения.

В комнате его встретили надутые физиономии начальника отдела Оконоги и заместителя Хигасияма. «Как ты осмелился прийти сюда?» Взгляды, направленные на Накао, будто пронзали его насквозь.

— Начальник на месте?

— Не знаю.

Оконоги ответил так, будто хотел отогнать его, но Накао, не обращая внимания, постучал в дверь кабинета. «Эй, ты», — начал было раздраженно говорить Хигасияма, но одновременно голос за дверью пригласил войти.

Под досадливое щелканье языком вслед Накао вошел в кабинет.

Ивамура сидел за столом и просматривал документы. Когда он понял, что вошедший — Накао, на мгновение лицо его приняло недоуменное выражение, но он тут же принял обычный вид и, поднявшись, предложил гостю сесть на диван.

— Что у тебя сегодня? — В его голосе не было суровости.

— Что с маньяком? — Журналист решил начать с неприятного разговора.

— Если я расскажу тебе, мне достанется от подчиненных, — спокойным тоном парировал Ивамура.

Он был в два раза старше Накао, которому в этом году исполнилось 32 года, и занимался расследованиями дольше, чем тот жил на свете. Хотя Ивамура открыто не проявлял своих чувств, наверняка он не мог смириться с тем, что Накао узнал и написал о секретном деле.

Та сенсационная новость тоже, можно сказать, появилась случайно.

Накао давно слышал о знаменитом старшем участковом в полицейском участке за городом. В наше время, когда все печатают на компьютере, тот распространял среди жителей района «Вестник полиции», который собственноручно печатал на мимеографе[29]. Подходящий материал для того, чтобы заполнить страницы воскресного выпуска газеты. С легким сердцем Накао зашел в этот полицейский участок по дороге, возвращаясь с другого задания. Участковый был очень тронут визитом журналиста и оживленно показывал только что отпечатанный «Вестник полиции».

Это было на страницах последнего выпуска. «Маньяк! Будьте осторожны!», «Открывает дверь ключом и входит в дом»…

Разумеется, ощущение того, что ты обязан хранить секреты, у полицейского предпенсионного возраста притупляется. Он рассказал расспрашивавшему его Накао, что было уже два подряд случая нападения мужчины на учениц начальной школы. Оба раза он ждал, когда они придут из школы и останутся одни дома. Хотя двери были закрыты на ключ, преступник проникал в дом, воспользовавшись отмычкой. Участковый не рассказал, что конкретно делал мужчина с девочками, но, глядя на его гневное лицо, это было понятно без слов. Однако это не был простой маньяк. Обе девочки подверглись действиям, имитирующим изнасилование.

Накао стал собирать сведения. Он заходил и на другие полицейские посты, и в участки. Выяснилось, что число пострадавших девочек в восточной части города достигло восьми человек. Все преступления были идентичными. Преступник открывал отмычкой замок, проникал в дом и, надев на девочку игрушечные наручники, совершал жестокие действия. Еще через несколько дней Накао узнал, что расследованием тайно занимается первый отдел. Частота и жестокость, с которой действовал преступник, стали причиной того, что отдел, специализировавшийся на убийствах и ограблениях, бросил свои силы на это дело.

Журналист поставил в известность начальника первого отдела Оконоги, что напишет об этом. Тот раздул огонь. Просил ни в коем случае не делать этого. Ведь еще неизвестно, кто преступник. Если напишут в газете, он может сбежать. Есть также вероятность самоубийства. Возьмет Накао в таком случае ответственность на себя?

Глава департамента Ивамура просил немного подождать с публикацией. Он намекнул, что после того, как преступник будет найден и задержан, Накао получит действительно сенсационную информацию. Журналист колебался. То, что материал в газете до обнаружения преступника будет еще большей сенсацией, не вызывало сомнений. И не было гарантии, что договоренности, которыми они обменялись при закрытых дверях с Ивамурой, будут выполнены. Да и вообще, вызывал сомнение даже сам факт наличия самих договоренностей. Накао решил писать. Кроме того, у него было оправдание. Если б это дело продолжали держать в секрете, была опасность того, что появится и девятая, и десятая жертва.

«Маньяк, насилующий девочек». Сенсационный материал под таким названием красовался почти на самом верху раздела местных новостей. Накао удостоился денежного вознаграждения и полных ненависти взглядов коллег из других изданий. Однако…

Реакция первого отдела на статью, напечатанную несмотря на возражения, была еще более негативной, чем ожидал Накао.

И до сих пор отношения не восстановлены. Ни один следователь не принимал его. В ночное дежурство с ним общались только Ивамура и старший следователь по особо важным делам Сики. Но и они не отвечали ни на какие вопросы, касающиеся маньяка. Поэтому Накао абсолютно ничего не знал о том, как продвигается расследование. В тот момент, когда он написал свой сенсационный материал, ему, единственному из нескольких десятков журналистов, стала недоступна какая-либо информация об этом деле.

Радость от того, что удалось заполучить такую сенсацию, в одно мгновение улетучилась, а вот беспокойство нарастало. Расследование наверняка продвинулось. Остальные репортеры тоже гоняются за маньяком. Должно быть, досада от того, что Накао опередил их, подтолкнула коллег к неистовым поискам новостей. Если так пойдет и дальше, на этот раз кто-нибудь обгонит его. Из-за страха и беспокойства последние две недели Накао ни на минуту не мог расслабиться.

Но теперь в его голове созревала еще большая сенсация, благодаря которой от беспокойства не останется и следа. И если вдруг в истории с маньяком кто-то из коллег обойдет его, он сможет ответить еще более сильным ударом…

Накао сделал небольшой вдох.

— Похоже, в прокуратуре очень рассержены.

Веки Ивамуры слегка дрогнули.

— Ты о чем?

— О деле Кадзи Соитиро. Рассказ о том, что он бродил в поисках места, чтобы умереть, похоже, не убедил прокуратуру.

Веки Ивамуры снова дрогнули.

— В первый раз слышу.

— Но…

— Слушай, Накао-кун… — перебил его Ивамура. — Оставь Кадзи в покое.

— Не могу. Инспектор Кадзи ведь ездил в Токио?

Ивамура молчал.

— С какой целью? — Накао подался вперед. — Полицейское управление выяснило, с какой целью. Но обнародовать эту информацию нельзя. Поэтому оно отправило в прокуратуру фальшивый протокол признания. Так?

— Не знаю. — Ивамура посмотрел на Накао пронизывающим взглядом. — А теперь давай я задам тебе вопрос. Если информацию нельзя обнародовать, о чем это говорит?

Накао не думал об этом. Нет, после того как всплыли «два дня неизвестности», он пытался размышлять на эту тему, но ничего конкретного в голову ему так и не пришло.

— Я не знаю. Но, раз полиция скрывает, значит, имел место какой-то дурной поступок. Так я считаю.

— Мы ничего не скрываем.

— Тогда почему прокуратура злится?

Некоторое время Ивамура молчал.

— Ты думаешь, Кадзи Соитиро способен совершить дурной поступок, о котором не должны узнать люди?

В памяти всплыла мягкая улыбка инспектора.

— …Я не знаю.

— Точно нет. Он убил жену и мог думать только о том, чтобы умереть. И сейчас у него те же чувства.

— Но Кадзи Соитиро…

«Он не стал умирать и пришел с повинной». Накао проглотил слова, которые вот-вот должны были вырваться.

Во взгляде Имамуры было что-то не то. Глаза полны гнева — и вместе с тем глубокой печали.

Накао испугался и растерялся. Ивамура говорит так не потому, что хочет защитить полицию. Он знает, зачем Кадзи ездил в Токио. И также знает, что тот не сделал ничего плохого.

Нет… Тогда совершенно непонятно. Если это не дурной поступок, то, наверное, нет необходимости врать прокуратуре?

— Господин Ивамура…

Когда сбитый с толку Накао начал говорить, на столе зазвонил телефон. Извинившись, Ивамура поднялся.

Это был подходящий момент, чтобы привести мысли в порядок. Почему? Зная, что ничего дурного не было, зачем они бросили прокуратуре ложные показания?

Вдруг Накао осенило.

Он кое-что вспомнил. Кадзи молчал про «два дня неизвестности». Накао читал об этом. То, для чего он ездил в Токио, в глазах людей, может, и не выглядело чем-то плохим, но сам Кадзи хотел это скрыть. Неужели дело в этом? Но тогда получается, что Ивамура — хотя и не в такой степени, как глава административного департамента полиции Иё, думающий только о своем самосохранении, но все же — ради сохранения секрета Кадзи идет на серьезную конфронтацию с прокуратурой.

Не может такого быть. Накао был уверен в этом.

До него донесся тихий голос Ивамуры: «И что? Каковы результаты обследования?..»

Журналист украдкой смотрел на сидящего за столом полицейского, на лбу которого пролегли глубокие морщины. Он слышал разговоры о том, что внучка Ивамуры, только что поступившая в начальную школу, с непонятной тяжелой болезнью была госпитализирована в больницу медицинского университета.

Накао торопливо поднялся и, кивнув Ивамуре, собрался уходить. Вслед ему раздался голос:

— Накао-кун…

Обернувшись, он увидел направленный на него глубокий взгляд Ивамуры, держащего в руке трубку телефона.

— У нас свобода информации. Но не забывай: от того, что вы пишете, зависят жизни людей.

Накао молча вышел из кабинета.

Не убивай Кадзи Соитиро.

Он так понял слова Ивамуры.

В административном отделе на втором этаже перед ним предстали жутковатые лица сотрудников, начиная с начальника отдела Хисамото. На всех, вплоть до следователя Сасаоки, который не так давно бросал на него угрожающие взгляды, словно маски, были натянуты улыбки.

Накао сразу прошел в кабинет главы департамента.

— А, извини, что вызвал тебя… Садись. Сейчас попрошу сделать тебе вкусный кофе.

Радушный прием Иё вызвал у журналиста ассоциацию со страстной игрой неумелого актера.

Кивнув, он сел на диван. Для начала нужно посмотреть, как будет вести себя его визави.

— Накао-кун, я слышал, ты приходил к Хисамото-сан расспросить о структурной реорганизации?

— Да, это так.

— Главное произойдет следующей весной. Мы собираемся создать женское подразделение. Хоть и не на постоянной основе, но разместим его поблизости от главного отдела управления и будем созывать в случае надобности. Например, во время визитов членов императорской семьи. И равноправие будет соблюдено… К тому же женщины-полицейские полны энергии, правда?

Иё говорил и говорил. И при этом бдительно наблюдал за Накао.

— Кроме того, планируем департамент уголовных дел немного побеспокоить. Для начала сделаем независимым общий отдел…

Хотя в этом разговоре не было ничего секретного, но преподносить как нечто тайное то, что не является тайной, — конек полиции. Дескать, новый год еще не наступил, а Иё уже разболтал журналисту обо всех готовящихся следующей весной изменениях… На самом деле цель его операции — обвести Накао вокруг пальца, подбросив в качестве подарка некоторую информацию.

Механически делая записи, журналист ждал, когда сюда позвонит глава департамента уголовных дел Ивамура. Поскольку дело Кадзи Соитиро — это преступление, совершенное сотрудником полиции, уголовный и административный департаменты находятся в постоянном контакте. А так как он тряхнул один из них, то был уверен, что «информация, касающаяся Накао», скоро появится здесь.

Он до конца дослушал рассказ Иё, а телефон все не звонил. Возможно, Ивамура все еще разговаривает с кем-то из семьи… Вероятно, состояние его внучки неблагоприятное. А может быть, Ивамура не хочет общаться с Иё… Опять не все гладко в отношениях уголовного и административного департаментов? Накао не знал, как это объяснить, но он тоже чувствовал это.

Как отреагирует Иё на звонок Ивамуры? Одной из целей Накао была увидеть эту реакцию, но, по всей видимости, это ему не удастся.

— Иё-сан… — Накао закрыл блокнот. — Похоже, прокуратура сильно недовольна, не так ли?

Обвисшее лицо полицейского моментально залилось краской.

— Ну… Это потому, что мы в хороших отношениях. Беседуем и на острые темы тоже.

Это было неумелое оправдание, вряд ли подготовленное заранее.

— Полицейское управление подсунуло поддельные показания. Об этом кричал прокурор Сасэ?

— Он не говорил этого!

Иё внезапно вышел из себя и, навалившись на стол своим огромным телом, злобно уставился на Накао.

— Говорил. Точно.

— Неужели ты собираешься написать о том, что подслушал?

У Накао тоже вдруг закипела кровь.

— Кто дал вам право тыкать мне? И потом, что значит «подслушал»? Все было хорошо слышно.

— В любом случае эти слухи неточные и сомнительные.

— Это не слухи. Я слышал это собственными ушами. И записал.

Иё с отвращением посмотрел на блокнот, лежащий перед Накао.

— Неважно. Как бы то ни было, если твой материал будет основан на том, что ты якобы услышал, тебе конец.

Что он имел в виду?

— Что значит «конец»?

Бросив взгляд в окно, Иё произнес:

— Акуцу из газеты «Тоё» — мой университетский кохай[30].

Накао в сердцах поднялся.

Спускаясь по лестнице, он кипел от гнева. Акуцу. Он точно не знал, но ему приходилось видеть это имя в списке сотрудников газеты на руководящей позиции.

Черт побери! Вот с какой стороны он мне угрожает!

В этот момент, когда все внутри у него кричало, в кармане завибрировал телефон. Накао резко ответил.

— Эй, ты что такой раздраженный? — На другом конце провода был Мияути из токийского центрального офиса редакции.

— Извини. Издеваются тут некоторые…

— Ха-ха, везде есть такие.

Мияути был старше Накао на три-четыре года, но оба они четыре года назад поступили на работу в «Тоё». Их связывало также и то, что раньше оба трудились в местных газетах региона Тюбу[31], поэтому время от времени они созванивались и обменивались новостями.

Однако это было впервые, когда Мияути позвонил средь бела дня.

— Что у тебя сегодня?

Накао уже подошел было к пресс-центру, но смутное беспокойство заставило его развернуться и отойти.

Мияути вдруг понизил голос:

— Ты ведь занимаешься тем делом об убийстве жены полицейским?

Накао невольно выпрямился.

— Да, конечно.

— Те «два дня неизвестности», о которых шла речь в вечерних выпусках… Очень может быть, что он был в Синдзюку.

— Подожди-ка минутку…

Накао вышел из бокового выхода и побежал к машине. У него сильно забилось сердце. Раньше он работал в газете с уклоном в экономику, а Мияути, будучи способным журналистом обычной местной газеты, состязался с крупными изданиями. И сейчас, когда он перешел в «Тоё», Мияути вместе с молодыми журналистами отвечает за все, что касается столичного полицейского управления. Вот и получается: ревностный криминальный репортер, каким он и является, хочет передать информацию о деле Кадзи…

— Извини, что заставил ждать. Я слушаю. — Сидя в машине, Накао был весь внимание.

— Слушай, в вашем полицейском управлении главный по особо опасным преступлениям как называется?

— Старший следователь. Старший следователь по особо важным делам. — Накао вспомнил скуластое лицо Сики Кадзумасы.

— Да, точно. Этот старший следователь и заместитель руководителя отдела в Синдзюку — однокурсники по полицейской академии…

Накао торопливо записывал в блокнот.

Сики и Мородзуми из первого уголовного отдела районного полицейского управления в Синдзюку, прежде чем получить повышение, вместе проходили обучение для будущего руководящего состава в полицейской академии в Накано[32], поэтому были в дружеских отношениях. Несколько дней назад Сики звонил Мородзуми по поводу дела Кадзи Соитиро. Высока вероятность того, что на второй день из «двух дней неизвестности», а именно 6 декабря, Кадзи ездил в Кабукитё, в Синдзюку. В общем, Сики просил Мородзуми выяснить это.

Рука, державшая ручку, дрожала.

Кадзи ездил в Кабукитё.

Вот оно что. Вот почему полиция так настойчиво скрывает то, что Кадзи ездил в Токио.

Кабукитё… Когда человек из провинции слышит это название, первое, что приходит ему в голову, — это секс-индустрия. И тот факт, что полицейский, бросив тело задушенной им жены, отправляется в Кабукитё, переходит все границы.

Сики просил выяснить это. Получается, куда конкретно в Кабукитё и с какой целью ездил туда Кадзи, ему неизвестно. Полиция, испугавшись тени Кабукитё, отправила в прокуратуру протокол ложных показаний, где говорилось, что «он бродил по улицам в поисках места, чтобы умереть».

— Правда, когда я спросил об этом Мородзуми, он все отрицал. Сказал, что никакого звонка от Сики не было.

— Как?..

— Эту информацию я выведал в полицейском участке в Кабукитё.

— В полицейском участке… Они получили инструкцию от Мородзуми, да?

— Именно. В ближайшие дни попробую еще раз побеседовать с ним.

Мияути уже собрался закончить разговор, но Накао остановил его.

— Мияути-сан, об этом… никому больше не рассказали?

Он тут же пожалел, что сказал это. Ведь Мияути позвонил не в редакцию и не в пресс-центр, а лично на мобильный Накао.

— Будь спокоен. Я никому не говорил. Постарайся сделать из этого конфетку.

Несколько раз поблагодарив Мияути, Накао повесил трубку.

Ура!

Он хотел крикнуть это про себя, но получилось вслух.

Накао вышел из машины. Как же ему хотелось опять заявиться в кабинет Иё и сунуть ему в морду блокнот, где было написано «Кабукитё»!

Вернувшись в пресс-центр, Накао увидел, что на диване, стоящем в общей зоне для всех изданий, лежит Татара из «Кэнмин таймс». Спецкор, которому уже перевалило за сорок, что даже для местной газеты считалось довольно «поздним расцветом».

— О, Накао-тян[33], что-то случилось?

На секунду Накао напрягся, но Татара сонным голосом продолжал:

— Я пришел, а никого нет, поэтому подумал, может, убили кого…

— Сегодня вроде тихо по всей префектуре.

— Вот как… Тогда, с твоего позволения, я немного вздремну.

Татара тоже находился в довольно растерянном состоянии. Подобно тому как Накао из-за его сенсационного материала о маньяке возненавидели в первом отделе расследований, Татара, намекнувший в своей статье о том, что Кадзи ездил в Токио, тоже, должно быть, волновался, что потеряет возможность получать от полиции дополнительную информацию о деле Кадзи и от него отвернутся коллеги из других изданий. Не говоря уже о том, что в случае с Татарой, помимо того, что ему пришлось справляться со злобой, обрушившейся на него за «удар по полиции», сам его сенсационный материал был опровергнут органами правопорядка и повис в воздухе. Униженный и оскорбленный Татара…

Поэтому можно было понять его, когда он по-дружески окликнул Накао. Им обоим пришлось тяжело после того, как каждый из них выдал хороший материал. Это действительно так: вы можете недолюбливать друг друга, однако лишь тот, с кем ты на ножах, может понять твои истинные чувства. Такой вот парадокс журналистской работы. Это относится и к взаимному утешению двух отвергнутых, а если случится такое, что из-за публикации сенсационного материала вы окажетесь в тяжелом положении, происходит взаимное признание, и эмоции переполняют вас. Репортеры других изданий постоянно злословят о том, как свободно «Тоё» и «Таймс» бегают от одного следователя к другому. Тут ты невольно падаешь духом — и рассчитываешь, что соперник станет твоим «боевым товарищем» на короткое время.

Но установятся ли такие отношения, зависит от того, что у кого есть в запасе. Нет никого более жалкого и слабого, чем репортер без материала. Однако если ты хоть раз добыл хороший материал, у тебя прибавляется смелости, как будто ты прячешь пистолет в кармане…

Даже не пистолет, а пушку. Проскользнувший мимо дивана Накао чувствовал огромное превосходство перед Татарой.

В комнате «Тоё» был только Кодзима — он брал телефонное интервью у начальника отдела стимулирования продаж универмага. Из-за наступившей впервые за три года холодной зимы оживилась конкурентная борьба в торговле зимними товарами, типа зимней одежды и отопительных приборов. Накао поручил Кодзиме материал, подобный тому, который он часто готовил во время работы в местной газете. Разумеется, если до сегодняшнего позднего вечера сенсация Накао будет готова, то этот материал потеряет всякую значимость и его никто не заметит.

«В прокуратуру пойду я». Такую записку он положил перед Кодзимой, сделал короткий звонок и вышел из комнаты. Бросил взгляд на развалившегося на диване толстяка, покинул пресс-центр и через боковой выход вышел на улицу. Уже темнело; по щекам бил холодный ветер.

Прокуратура находилась на расстоянии примерно трех минут ходьбы. Как только Накао вышел на улицу Нисидоори, перед его глазами сразу же возникло потрепанное пятиэтажное здание со светящимися окнами.

В кабинете первого заместителя прокурора, расположенном на четвертом этаже, уже собрались репортеры из всех изданий. Ежедневно в 16.30 заместитель прокурора Кувасима, отвечающий за общение с прессой, давал короткую пресс-конференцию.

— Сегодня мы обратились в суд с ходатайством о заключении под стражу на десять суток обвиняемого Кадзи Соитиро, и оно было удовлетворено. И это, пожалуй, всё. Больше рассказать нечего.

Говоря это, Кувасима обводил взглядом свою аудиторию. В недовольном выражении его лица едва заметно сквозило высокомерие по отношению к молодым журналистам.

Несколько человек спросили про признательные показания Кадзи. Кувасима ответил, что ему еще не докладывали об этом, а потом безответственно добавил, что, наверное, они не узнают ничего нового по сравнению с тем, что они слышали в полиции.

Наблюдая за поведением Кувасимы из-за спин коллег-репортеров, Накао замечал в нем некоторую странность. Заместитель прокурора, как обычно, выглядел беспечно. Совсем не было ощущения, что он знает о дневном инциденте с прокурором Сасэ. То, что Кувасима притворяется, — это факт, но с какой целью он специально намекнул, что в отношении показаний Кадзи мнение и полиции, и прокуратуры совпадают? Разве последняя, решив, что составленный полицией протокол показаний — подделка, не объявила войну полицейскому управлению?

Журналисты один за другим покидали кабинет.

Накао шел последним и, рассчитав, когда девушка, шедшая перед ним, выйдет в коридор, разыграл небольшой спектакль. Он уронил на пол ручку и присел на корточки. Когда же, медленно подняв ее, выпрямился, шаги девушки уже были слышны в коридоре.

Накао развернулся и мигом очутился у стола Кувасимы.

— С вашего позволения, я задам один вопрос.

Кувасима вытаращил глаза.

— Вообще-то это нарушение правил…

Не обратив на это внимания, Накао продолжил:

— Полиция отправила поддельный протокол. Не так ли?

Кувасима оттолкнув стул, вскочил.

— Что? Неужели ты… — Его широко раскрытые глаза мгновенно налились гневом. — Вон! Я вызову охрану!

Проигнорировав и эти слова, Накао заявил:

— Кадзи Соитиро ездил в Токио. В этом нет сомнений, не так ли?

— Это неправда! Я сказал, вон! Разве не понятно?

Кувасима схватил трубку и действительно вызвал охрану.

Накао поклонился и направился к двери. Вслед ему раздался гневный голос:

— В ближайшие десять дней для «Тоё» вход закрыт!

Накао побежал по коридору и спустился по лестнице. Были слышны быстрые шаги спешащей наверх охраны.

Неслышно ступая, Накао вышел в коридор на третьем этаже. Он не просто собирался укрыться от охраны. На третьем этаже один за другим располагались кабинеты прокуроров. Кабинет прокурора Сасэ — в самом конце…

На его стук в дверь ответил тихий голос.

Сасэ в кабинете не было. С суровым видом поднялся помощник прокурора Судзуки. Накао было известно только его имя, но разговаривать с ним ни разу не приходилось.

— Вы журналист, так? Нельзя, сюда вход воспрещен.

Накао знал об этом. За исключением кабинета первого заместителя прокурора, в прокуратуре не было ни одного места, куда можно было зайти. Значительно более серьезное место, чем полиция. Здесь все были такими: начиная с руководства и вплоть до рядовых сотрудников. В этом учреждении не было ни одного человека, кто не осознавал бы того, что все здесь, вплоть до плитки на полу, люминесцентных ламп, столов, телефонов, часов и даже шариковых ручек, приобретено за деньги налогоплательщиков.

Судзуки приблизился к двери.

— Нельзя, нельзя, быстрее выходи.

— А прокурор Сасэ?

— Его нет. Быстрее.

— А где он?

— Уже ушел домой. И тебе надо быстрее уходить.

Накао был вытеснен в коридор.

Хм… довольно странно. В отношении дела Кадзи отвечавший за общение с прессой Кувасима подчеркнул, что полиция и прокуратура действуют заодно, а Сасэ, обличавший полицию за передачу подделанного протокола, быстро ушел домой.

Несостыковочка…

Подобно тому, что происходило между уголовным и административным департаментами полицейского управления, в прокуратуре, наверное, тоже какой-то разлад.

Вдруг журналиста осенило.

Когда он выдал свою сенсацию, у Кувасимы невольно вырвалось: «Неужели ты…» На этом тот прикусил язык, но то, что он дальше должен был сказать…

По всей вероятности, вот что:

«…слышал это от Сасэ?»

Заметив в конце коридора охранника, Накао быстро повернулся и направился к западной лестнице.

Накао вернулся в редакцию около шести часов.

Газета «Тоё» снимала первый и второй этажи здания, находящегося на углу квартала, где были расположены правительственные здания. Корпункт находился на первом этаже. Когда Накао вошел, то тут же увидел на кухне Курибаяси Эми. Как только их взгляды встретились, она незаметно для других подмигнула Накао. «Это же вдвое нежнее, правда?» Этот обычай появился с тех пор, как она сказала так, лежа в его объятьях.

В глубине за столами сидели главный редактор Катагири и заместитель Ситара. Катагири должен был вернуться после восьми часов вечера, но, как признавали все, включая его самого, он был трудоголиком и дела редакции не давали ему покоя. Главред решил вернуться пораньше.

И это тоже наверняка не нравилось Ситаре. Иногда он начинал спорить с Катагири.

— В любом случае мы ведь не можем поставить это главной новостью выпуска.

— Ты так думаешь? А по-моему, оживление конкурентной борьбы в торговле зимними товарами — хорошая тема, тем более что кризис продолжается так долго…

Похоже, они спорили по поводу материала, который Накао поручил написать Кодзиме.

В общей зоне было тихо. В редакции работают 13 журналистов, но, поскольку было еще довольно рано, кроме Накао, вернулись только три человека, добывавшие информацию в управлении префектуры и в мэрии.

Накао сел за стол, находившийся в углу, по диагонали от столов главного редактора и заместителя, и открыл ноутбук. Он вернулся в редакцию, чтобы написать «план».

Прокурор Сасэ, возможно, все расскажет. Накао рассчитывал на это — вернее, наполовину надеялся… Нет, не может быть половины надежды.

«По-моему, это как раз вы идете на конфликт. Подсунули подделанные показания… Хватит держать меня за дурака!»

Накао ручался в том, что днем он действительно слышал, как разъярен был Сасэ.

Сегодня вечером он поймает его, и если Сасэ подтвердит свои слова, в завтрашнем утреннем выпуске появится сенсация. Таким был расчет Накао. Но если он начнет писать материал после разговора с Сасэ, то не успеет до окончания срока подачи новостей в утренний выпуск. Поэтому Накао решил написать основную часть статьи сейчас.

Ситара никак не унимался.

— Я не знаю про других, но мы не можем поставить это главной новостью.

— Но…

— Давай поставим наверх материал об управлении префектуры. Там как раз немного говорится об уходе за стариками. Так лучше, ведь это больше похоже на наш стиль.

Как обычно, Ситара неоднократно подчеркивал «мы», то есть «свои», намекая, что есть «они», то есть «чужие»[34].

Это потому, что главный редактор Катагири относился к «наемной армии».

Катагири было 47 лет, а Ситаре только что исполнилось 40, но в «Тоё» тот работал на год больше. Это хитросплетение дало возможность Ситаре получить преимущество и усложнило взаимоотношения между ними.

Нет, на взгляд постороннего человека все было просто. Всерьез воспринимал это лишь Ситара. Что же касается Катагири, то, может быть, из-за своего великодушия или по рассеянности, но он не реагировал на постоянные язвительные выпады Ситары и вел себя так, как будто его это абсолютно не волновало.

Такое отношение Катагири вызывало у Накао сильное чувство досады. Его искренность и доброта многое значили для тех, кто работал под его началом, а указания и инструкции, касающиеся проведения интервью или написания материала, всегда были очень точны. И именно потому, что Накао относился к Катагири с большой симпатией, ему невольно хотелось сказать, чтобы он, как и полагается главному редактору, приструнил своего заместителя.

Накао не мог забыть те слова Ситары: «В конце концов, наемный солдат всегда останется наемным солдатом».

Эти слова были обращены к Ямабэ и Кодзиме, которые находились в подчинении Накао. Его беспокоило, как эти два новичка, у которых заместитель главного редактора вызывал страх и почтение, воспримут его язвительное словечко. По крайней мере, Накао думал об этом. Когда Ямабэ и Кодзима вели себя как-то не так или у них вдруг менялись выражения лиц, ему случалось подозревать их в высокомерном отношении к себе.

Наверное, в любой компании в той или иной степени бывает такое, что сотрудники, принятые на работу сразу после окончания университета, косо посматривают на тех, кто пришел по добору. Но отвратительное прозвище «наемные солдаты» и противопоставление их «регулярной армии» представляется «болезнью», которую породила ужасная зацикленность газеты «Тоё», всегда принимавшей в свои ряды только выпускников самых что ни на есть ведущих университетов, на чистокровности.

— Я понял. Давай поставим наверх новости префектуры.

— И это правильно.

Похоже, и сегодня Катагири уступил.

Накао тихо вздохнул.

Во всей редакции газеты «Тоё» вряд ли найдется много людей, подобных Ситаре. Когда Накао начал работать здесь, то не заметил дискриминации в обращении или распределении обязанностей в отношении тех, кто пришел по добору, по сравнению с нанятыми выпускниками университетов. Скорее наоборот — среди таких сотрудников было много тех, кто сделал блестящую карьеру. И это вряд ли удивительно. Как правило, все, кто пришел извне, честолюбивы в душе. Поэтому совсем немало таких, кто последовательно громил представителей так называемой «нежной элиты», которые, будучи принятыми в «Тоё» сразу по окончании университета, считали, что добились таким образом основной цели в жизни, стремительно взбежав вверх по лестнице.

Накао взглянул на рассеянное лицо Катагири, направлявшегося к принтеру.

Несмотря на его вид, главреда ведь тоже можно отнести к ним. Он добрался до поста главного редактора в ведущей региональной редакции. И только благодаря тому, что работал в два-три раза больше своих коллег — «регулярных служащих», при этом мирно уживаясь с ними, и имел на своем счету большое количество сенсационных материалов.

— Эй, что-то появилось? — окликнул Накао Ситара, вставший, чтобы пойти в туалет.

— Нет. Работаю над информационным бюллетенем.

— Для криминального репортера ты как-то слишком беспечен…

Убедившись, что Ситара исчез в туалете, Накао торопливо поднялся, направился к столу Накагири и прошептал главреду на ухо:

— Сегодня вечером возможен большой улов.

Маленькие глаза Катагири заблестели.

— Какой именно?

— Продолжение дела Кадзи.

«Какое продолжение?» — спросили глаза Катагири, но вслух он не произнес это. Наверняка он так же поступил бы на месте Накао. Даже если перед тобой главный редактор, не стоит раскрывать материал, пока не написал его.

— Ситаре не стоит говорить?

— Да. В случае срыва он поднимет шум.

— Хорошо. Пришлешь на мобильный?

— Оставлю компьютер с набранным черновиком. Не давайте никому трогать.

Рядом со зданием прокуратуры сеть работала плохо, поэтому мобильная связь часто прерывалась. Даже если Сасэ все расскажет ему, Накао решил не посылать материал с телефона.

Он быстро вернулся на свое место и сел на стул одновременно с тем, как Ситара вернулся из туалета.

Как же он разозлится, когда узнает!..

Накао начал писать материал.

Не нужно гнаться за количеством строк. Шестьдесят… нет, достаточно пятидесяти. Чем меньше строк в сенсационной новости, тем сильнее ее воздействие.

До той поры, как Накао начал работать здесь четыре года назад, ему никогда не приходилось готовить материал в столь взволнованном состоянии.

Это была редакция небольшой газеты, созданной благодаря совместному финансированию региональных предприятий. Там он работал три года в качестве универсального репортера. Ежедневно обходил компании, писал статьи, представляющие новые товары, сообщения о мероприятиях, объявления о поиске сотрудников… В каждой компании Накао обязательно встречал либо сэмпая[35], либо однокурсника, либо кохая. Изо дня в день, общаясь с людьми, которых он знал вдоль и поперек — их прошлое, характер и даже тип нравящихся им девушек, — писал однотипные хвалебные и льстивые статьи. Однажды не выдержал и сбежал. Уехал в Токио. Поступил на «Курсы СМИ», которыми руководили известные журналисты. И, со второго раза сдав приемный экзамен, попал в «Тоё»…

Рядом с компьютером появилась чашка кофе. Накао почувствовал аромат духов. Прошептав: «Держись», Эми, держа в руках поднос с несколькими чашками кофе, пошла к другим столам.

Она выглядела очень трогательно.

Было около 8 часов, и получалось, что Эми уже переработала целых два часа. Она была внештатной машинисткой, но, поскольку проработала в редакции десять лет, ее вполне можно было считать штатным сотрудником. Однако в связи с тем, что все журналисты получили по компьютеру и использование их стало обязательным, необходимость в ней как в машинистке, набирающей написанный от руки текст, фактически отпала. Поэтому Эми усердно выполняла другие разнообразные обязанности, чтобы не лишиться работы.

«Когда я соберусь уезжать отсюда, заберу ее с собой».

Накао закрыл ноутбук, подмигнул Катагири и вышел из редакции. На него налетел внезапный порыв северного ветра, но он совершенно не почувствовал его холод.

Торопливо съев в семейном ресторане традиционного вкуса ужин и немного поразмыслив, Накао сел в машину и отправился в главное полицейское управление. Был один человек, которого он хотел увидеть, прежде чем встречаться с прокурором Сасэ. Старший следователь по особо важным делам первого отдела расследований Сики Кадзумаса.

Было только начало десятого, поэтому вряд ли он уже уехал домой. Подъехав к полицейскому управлению, Накао направился к служебной автостоянке. В глубине справа стоял черный автомобиль с торчащими из него антеннами. Он принадлежал старшему следователю. Значит, тот еще на работе…

Накао поднялся по тусклой лестнице. Открыв дверь первого отдела, он тут же увидел Сики. Полицейский был один — сидел за столом и убирал документы в портфель.

— Уже уходите? — всерьез удивившись, спросил Накао.

В ответ Сики неожиданно просиял.

— Ну, раз в год я могу себе это позволить. Чуть более раннее Рождество.

Накао сделал шаг к столу.

— Господин старший следователь… Я по поводу дела Кадзи.

— Что?

— Нет ли лжи в протоколе показаний, составленном полицией?

Сики замер и посмотрел на Накао. Однако, тут же вернувшись к документам, произнес:

— Лжи?.. Но ведь так сказал сам инспектор Кадзи…

Что-то неестественное было в его голосе.

— Полиция это отрицает, но инспектор Кадзи ездил в Токио, так?

— Вот оно что…

Голос полицейского стал обычным. Тон не был грубым, но по тому, как это было сказано, можно было понять, что больше он не собирается ничего говорить.

— У меня есть информация, что он ездил в Кабукитё, Синдзюку.

Сики снова посмотрел на Накао. В этот раз в его глазах было удивление.

— Откуда эта информация?

На языке у журналиста вертелось имя Мородзуми из полицейского отделения в Синдзюку. Ему очень хотелось назвать его, но, подумав, что этим он доставит неприятности Мияути, сообщившему об этом, Накао ответил, что сведения неподтвержденные.

— Если такая информация действительно есть, расскажи, — серьезно произнес Сики.

— Да… Но если инспектор Кадзи ездил в Кабукитё, то с какой же целью?

— Это мне неизвестно.

— Ивамура-сан, наверное, знает?

Эти слова вырвались у него невольно. Когда они встречались днем, Накао так показалось.

— Глава департамента?.. Почему ты так думаешь?

— Такое у меня сложилось впечатление.

Некоторое время Сики смотрел перед собой, потом медленно вздохнул.

— Как бы то ни было, дело Кадзи поставлено на конвейер.

Неожиданные слова смутили Накао. Конвейер… Что это значит?

— Из полиции в прокуратуру… Из прокуратуры в суд… Уже не остановишь. Какой бы шум ни поднимали вокруг, все равно ничего не узнаешь. То, что чувствует инспектор Кадзи, известо только ему самому.

Так сказал Сики, однако он попросил Мородзуми из Синдзюку все выяснить…

Накао посмотрел на часы. 9.30. Пора идти.

— Похоже, у полиции и прокуратуры разногласия по делу Кадзи…

— Не знаю. Я вернулся к своему предыдущему делу. — В лице Сики ничего не изменилось.

— Понятно. До свидания.

В спину Накао раздался голос:

— А про маньяка ничего не спросишь?

Обернувшись, журналист улыбнулся.

— Что нового?

— Ну… — Сики едва заметно улыбался.

Накао покинул полицейское управление, сел в машину и двинулся в западном направлении.

Когда он подъехал к дому, где находились квартиры сотрудников прокуратуры, было ровно 10 часов вечера, как он и планировал. В квартире второго заместителя прокурора горел свет.

Накао позвонил в дверь. Ответа не было. Он продолжил звонить. Пятый раз, шестой… На седьмой раз дверь наконец открылась. Появилось недоуменное лицо прокурора Сасэ.

— Кто это?

— Меня зовут Накао, я из газеты «Тоё».

— А… то-то мне показалось, что физиономия знакомая…

Чувствовался запах алкоголя, но Сасэ вроде как не был пьян.

— Будешь ходить вокруг квартиры прокурора — запретят вход в прокуратуру. Ты разве не знаешь?

— Мне уже запретили.

— Что?..

— Днем я немного поссорился с первым заместителем прокурора, поэтому получил запрет на десять дней.

— Поссорился с Кувасимой?.. — Сасэ громко рассмеялся. — Ладно, заходи!

Он схватил Накао за руку и втолкнул в квартиру. Только в этот момент Накао заметил, что Сасэ на самом деле сильно пьян. И его смех, и то, как он схватил его, было ненормально.

В квартире царил полный беспорядок.

Сасэ усадил Накао на татами, сам сел напротив, скрестив ноги. Придвинул к себе бутылку виски; налив до краев стакан, протянул Накао.

— Давай пей.

— Нет, я еще на работе.

— Это ты называешь работой? — Сасэ опять громко засмеялся и залпом выпил стакан до дна. — Хорошо быть репортером… Можно делать что хочешь. Ничем не связан, никаких ограничений…

Со стороны, наверное, так оно и выглядит.

— Мы тоже служащие.

— Ха! А мы роботы… К тому же не Астробои[36], а Тэцудзины[37].

Накао был поражен. Неужели это говорит высококлассный прокурор?

— Слушай, ты знаешь песню робота Тэцудзин Двадцать Восемь? Как там?.. «И хорошее, и плохое: все зависит от дистанционного управления», так?

Было ощущение, что беспорядок в комнате отражал внутреннее состояние Сасэ. И его чрезмерные возлияния еще больше заставляли почувствовать это.

Произошло что-то экстраординарное. Накао был убежден в этом.

— К чему этот разговор про Тэцудзина?

— Разве не понятно? Он же управляется дистанционно. И со мной происходит то же: плохие люди захватили дистанционное управление…

— Вы имеете в виду Кувасиму? — Накао пришел с намерением получить информацию.

Сасэ молчал. Нет таких прокуроров, которые легко всё выбалтывают, даже в пьяном состоянии.

Спустя некоторое время раздался его хриплый голос:

— Что ты хочешь узнать?

Накао посмотрел в глаза Сасэ.

— Про то, что произошло днем.

Прокурор повел бровями.

— Я слышал, что вы кричали. Что полиция подсунула поддельные показания. Так я услышал.

Сасэ глянул на Накао с такой злостью, что на лбу его вздулись синие жилы. Взгляд этот был страшен.

Но Накао тут же понял, что эти злые глаза смотрели не на него. А на что-то другое.

На Кувасиму? На прокуратуру в целом?

Нет, его взгляд был направлен на самого себя. Почувствовав это, Накао был потрясен.

Тот, с кем боролся Сасэ, был он сам.

Расскажет? Или вряд ли?

Сасэ задрожал. Тело начало уступать алкоголю.

— Господин прокурор! — Накао повысил голос. Нужно было получить подтверждение, пока мозг Сасэ еще не отключился. — Подделка — это факт, не так ли?

Сасэ с безумным видом злобно смотрел перед собой.

— Вы же признаете, что угрожали главе административного департамента полиции, так?

Показалось, что он вот-вот кивнет.

— Почему вы не признаете это? Странно получается, не так ли? Всего полдня назад вы так разозлились… Так будьте же честны!

Взгляд Сасэ утратил свою силу.

— Есть какая-то причина, почему вы не можете быть честным? Вы сегодня ушли с работы раньше времени, так? Почему? Что произошло у вас с Кувасимой? Или с полицейским управлением?

— Глиникский мост… Перейди…

Какие-то бессмысленные слова. Возможно, уже бесполезно… Сасэ чуть не падал на татами.

Накао схватил дрожащего прокурора за плечи и пристально посмотрел ему в глаза.

— Ответьте! Вы действительно угрожали ему, не так ли?

Сасэ устало закрыл глаза.

Кивнул.

Нет…

Сасэ уснул.

Так что же он ответил? Непонятно.

Когда Накао отпустил руки, тело Сасэ повалилось на старые газеты. Дыхание спящего разнеслось по комнате. Укрыв его, Накао вышел из квартиры.

Сорвалось…

Вытащив из кармана мобильный телефон, он набрал короткий номер редакции.

Последовавшие три дня прошли для Накао мучительно.

С кем бы он ни контачил, ему не удалось получить окончательное подтверждение, необходимое для написания материала о деле Кадзи. Каждый вечер он ездил к прокурору Сасэ, но дверь ему больше не открыли.

Тогда журналист нашел в Интернете «Глиникский мост», о котором словно в бреду произнес Сасэ. «Мост, соединяющий Берлин и Потсдам. Использовался для обмена арестованными шпионами во времена холодной войны».

Обмен арестованными шпионами… Накао заподозрил, что между полицией и прокуратурой произошла секретная сделка. Прокуратура намеревалась добиваться обвинений полиции, приславшей подделанный протокол показаний, но под давлением полицейского управления, имеющего на нее какой-то компромат, видимо, отказалась от дальнейших выяснений. Так представлял это себе Накао. Сасэ, придя днем в главное полицейское управление, угрожал Иё, а потом, уйдя с работы раньше обычного, напился и проговорился про мост. Этим все объясняется.

Однако непонятно, кто же те самые обмененные «шпионы»? С одной стороны это, конечно, Кадзи Соитиро, но кого потребовала полиция, Накао никак не мог догадаться.

Понятно было то, что завтра 13 декабря. И для Накао этот день должен был стать ужасным.

Было 5 часов утра. Дежуривший в редакции Накао пошел в туалет. Уже доставили утренний выпуск «Кэнмин таймс», и журналист, захватив его, вернулся в комнату отдыха. Открыв страницу местных новостей, он был потрясен. Это сенсация…

«Арест помощника прокурора, обвиняемого в присвоении средств…» «Присваивал штрафы, получаемые за нарушение правил дорожного движения…» «Был должен 3 миллиона…»

32-летний сотрудник районной прокуратуры, в ведомстве которой находится западная часть префектуры, будучи ответственным за взимание денег, присвоил себе приблизительно 100 штрафов, полученных за нарушение правил дорожного движения и причинение вреда здоровью на рабочем месте. Это было выявлено в результате специальной проверки, проводимой прокуратурой.

Такова была суть статьи. «Таймс» обошла их. Накао уже закрывал газету, как вдруг в глаза ему бросилась с виду незначительная строчка: «Прокуратура также обвиняет ответственного за взимание денег в краже на велодроме».

Кража на велодроме. Почему вдруг прокуратура вовлечена в проверку этого дела?

В следующую же секунду вся картинка перед ним сложилась.

Скорее всего, все обстоит таким образом. Изначально этого ответственного задержала полиция по подозрению в краже. Если злодеяние, совершенное помощником прокурора, будет разоблачено полицией, прокуратура как ведущий орган расследования потеряет лицо. Поэтому она потребовала у полицейского управления передачи ей подозреваемого. В обмен же обещала закрыть глаза на подозрение в подделке протокола показаний.

— Да как они посмели…

Накао схватил «Таймс» и швырнул на пол.

Гнев от того, что сенсационный материал вышел в другой газете, и негодование в отношении обоих органов расследования смешались, и мозг его пылал.

Нужно было позвонить редакторам. Накао быстро привел себя в порядок, покинул комнату отдыха и прошел на рабочую территорию. Уже доставили утренние выпуски «Асахи» и «Ёмиури». Резким движением он раскрыл их одну за другой.

И побледнел.

С небольшим опозданием пришла «Майнити»[38]. В этот раз Накао с трепетом листал страницы.

У него потемнело в глазах.

Она была везде. Такая же статья, как в «Таймс», была помещена на самом видном месте и в «Асахи», и в «Ёмиури», и в «Майнити».

Это провал.

В голове возникло слово, которого больше всего боятся репортеры.

Это не было сенсацией «Таймс». Это было провалом «Тоё».

Накао жадно читал статьи всех изданий.

Как он и думал, это была заметка (сообщение). На пресс-конференции, ежедневно проходящей в 16.30 в кабинете заместителя прокурора, Кувасима сообщил об этом деле. Прокуратура запретила посещение для «Тоё» в этот период. Накао не мог присутствовать на пресс-конференции, и поэтому…

Раздавшийся телефонный звонок заставил его подпрыгнуть.

— Ты что натворил?! — гневный голос Ситары оглушил его. — Какой позор! Теперь и рейтинг редакции в целом снизится… Что ты собираешься делать?

— Я очень виноват…

— Извинишься — и всё? Похоже, было ошибкой назначать старшим «наемного солдата»… Лишаю тебя должности. Хватит!

Всю первую половину дня Накао провел в редакции. На заседании редакционного совета он вынужден был объяснить подробности отсутствия сенсационной новости. Затем написал письменное объяснение, а также ту самую новость. Поскольку доступ в прокуратуру для него был закрыт, он скопировал то, что было написано в остальных изданиях.

Уже после двух часов дня Накао появился в пресс-центре полицейского управления. Перед дверью он услышал доносившийся оттуда смех. Толкнул дверь. Смех тут же смолк, и стало тихо. Татара из «Таймс» равнодушно смотрел на Накао. В его взгляде не было страха. Похоже, они уже перестали быть «боевыми соратниками».

Это действительно было упущение Накао. Закрытие доступа в прокуратуру случается нередко. Все издания по очереди сталкиваются с этим. В таких случаях обычно договариваются с приятелями-коллегами из других СМИ и просят сообщить, если что-то произойдет. Накао не побеспокоился об этом. Он был так поглощен делом Кадзи, что ни с кем не разговаривал.

А раз не попросил, то и не рассказали. На всех лицах было написано именно это.

Накао вошел в комнатку «Тоё» и опустился на стул. Он ужасно устал. В голове его звенел гневный голос Ситары.

«Наемный солдат» непременно достигает цели. Но именно потому, что он работает в два-три раза больше других, обгоняет их на два-три шага. Заурядным людям это не под силу. Не говоря уже о тех, кому пришлось пережить позор «провала».

Накао прижал руку к груди.

Его исключительная информация находится здесь.

Подделка показаний. Противостояние полиции и прокуратуры. И секретная сделка.

Игра еще не закончена.

Улики не найдены. Ни один не признаёт, что эта информация правдива.

Также неизвестно, для чего Кадзи Соитиро ездил в Кабукитё. Совершенно непонятно. Однако…

Ему хотелось написать материал.

Это единственное, что остается. С помощью этого материала вернуть доверие редакции и заставить прекратить смеяться остальных журналистов.

Сильно билось сердце.

Снаружи опять послышался смех.

Накао не двигался, но в душе у него уже что-то подымалось.

Восемь часов вечера. Накао стоял внизу на жестком, буквально ледяном бетонном полу[39] в квартире главы департамента уголовных дел.

— Будешь писать?.. — Ивамура стоял, скрестив руки, и смотрел сверху вниз на Накао. — Что будешь писать?

Накао не ответил. Он пришел не за советом и не за доказательствами. Он пришел только для того, чтобы поставить Ивамуру в известность о том, что он будет писать. Этого уже достаточно.

Накао молча поклонился и повернулся к двери.

— Подожди.

Не обращая внимания, он уже сделал шаг, но следующие слова Ивамуры заставили его остановиться.

— Из «Таймс» приходили за информацией по маньяку.

Ивамура достал из кармана блокнот и что-то записал. Затем вырвал лист, сложил вдвое и протянул Накао.

— Забудь про дело Кадзи. Взамен возьми вот это.

— Что это?..

— Имя маньяка.

— Что?

— Мы его задержали. Так получилось, что сейчас он в больнице, но его жизни ничего не угрожает. В течение двух дней выдам ордер на арест.

Накао замер на месте.

Он вспомнил лицо Сики. Это было в тот день. Хотя шло только начало десятого, Сики уже собирался домой. Сказал, что у него чуть более раннее Рождество. Также сказал, не спросит ли Накао про маньяка. Как же он не заметил? Получается, что в тот день дело маньяка-насильника подошло к своему завершению…

— «Таймс» имени не знает. Бери. И мы в расчете.

Слушая Ивамуру, Накао закрыл глаза.

Сделал глубокий выдох. Спокойный выдох. Хотя доказательств не было, он уже не сомневался, что между полицией и прокуратурой шла скрытая борьба. Однако ему было страшно. Страшно писать материал, не зная, что чувствует Кадзи Соитиро. Но теперь он освободится от этого. Ему казалось, что напряжение начинает спадать.

Он не мог найти ни одной причины отказаться от сделки.

Накао с самого начала охотился на маньяка. И этот материал будет лучшим, поскольку выйдет до ареста преступника. Он и рассчитается за свою оплошность, и сможет в полной мере взять реванш у коллег из других изданий.

Журналист смотрел на протянутую ему сложенную пополам записку. Это было очень заманчиво…

Сделав шаг навстречу Ивамуре, он перешел «Глиникский мост».

— Господин Ивамура, позвольте задать вам только один вопрос. Вы пошли на эту сделку из корпоративной солидарности или же чтобы защитить Кадзи Соитиро?

Ивамура не ответил.

Накао вышел из дома, побежал к машине, сел и достал мобильный.

К телефону подошел Катагири.

— Это Накао. В течение пятнадцати минут вышлю на почту суперсенсационный материал!

Сказав это, он повесил трубку. И только сейчас почувствовал, как взволнованно звучал его голос.

«Я жду». Даже в этом коротком ответе было слышно возбуждение Катагири. То, что теперь его ожидания будут оправданы, радовало Накао. Катагири — великодушный человек, единственный из руководства редакции, который не упрекнул сегодня Накао за его оплошность.

Журналист поставил на колени лежащий на соседнем сиденье ноутбук и нашел черновик материала о маньяке. Это не займет много времени. Достаточно лишь исправить вступительную часть, написав «Сегодня будет арестован преступник». Накао развернул записку, полученную Ивамурой.

Такано Мицугу, 29 лет, преподаватель изобразительного искусства в университете ускоренного цикла.

Через пять минут все было готово. Подключив мобильник к ноутбуку, Накао отправил материал.

Не прошло и минуты, как раздался звонок от Катагири.

— Получили? — радостно спросил Накао, но в ответ услышал подавленный голос:

— Пришли материал по делу Кадзи.

— Что?..

— То, что ты сообщил мне несколько дней назад, я передал в главную редакцию.

Вот оно что! Катагири неправильно понял его. Из-за того, что Накао шепнул ему четыре дня назад. Прежде, чем идти к Сасэ домой, он сказал, что «по делу Кадзи возможен большой улов».

— В таком случае сообщите в главную редакцию об изменениях.

Некоторое время Катагири молчал.

— Это невозможно.

Накао растерялся.

— Почему?

— Они очень заинтересовались. Освободили самый верх полосы местных новостей и ждут. Теперь я не могу сказать им, что будет другой материал.

В его голосе звучала безысходность.

Накао был в недоумении. Катагири странно ведет себя. Его щедрость не знает границ… А в главной редакции о чем думают? Они же услышали только «продолжение дела Кадзи» и «большой улов». Зачем им сразу освобождать самый верх полосы?..

И тут Накао осенило. Он все понял. Противостояние прокуратуры и полицейского управления. И Катагири, и главная редакция знают, что статья об этом. И поэтому решили поместить на самый верх.

Накао приложил телефон к уху.

— Вы ведь видели текст, не так ли?

Ответа не было. Разумеется, Катагири открыл ноутбук Накао и прочитал написанный им черновик, пока сам Накао, оставив ноутбук в редакции, ходил домой к прокурору Сасэ.

— Пиши, — раздался бесстрастный голос.

Накао опять охватил страх. Напечатанное слово «Кабукитё» убьет Кадзи Соитиро. И дело не только в этом. Он нарушит обещание, данное Ивамуре, и предаст его. И больше никогда не сможет приходить в полицейское управление.

— Я не могу написать… — Голос Накао дрожал. — У меня договоренность с главой департамента Ивамурой.

— Мы оба с тобой здесь временно.

Образ рассеянного человека исчез. На том конце провода находился корыстолюбивый «наемный солдат», который добрался до верха, работая в несколько раз больше остальных, написав в несколько раз больше сенсационных материалов, и который мечтает подняться еще выше.

— Если хочешь стать полноправным сотрудником «Тоё» — пиши.

Связь прервалась.

Накао закрыл глаза и некоторое время сидел так.

Перед его внутренним взором всплыло лицо Эми.

Она подмигнула ему.

«Держись».

Невольно на глаза навернулись слезы.

Стать полноправным сотрудником «Тоё»…

Накао решительно вытер глаза рукавом.

Есть ли у него другой путь?

Он и дальше останется в «Тоё». В ежедневной газете с тиражом в 8 миллионов…

Управляя мышкой, Накао нашел написанный в тот день текст. Ему показалось, что на экране возникла мягкая улыбка Кадзи Соитиро.

Все, что написано здесь, правда. Журналист мысленно попросил, чтобы это было так.

Дрожащими пальцами он навел курсор на слово «Отправить» и нажал на кнопку.

Помещение юридической консультации, располагавшейся в отдельном здании коллегии адвокатов, было крайне тесным.

Уэмура Манабу очень устал. Хотя эта маленькая комната идеально подходила для разговоров с глазу на глаз, сидящая перед ним супруга врача частной практики, шея и пальцы которой блестели от многочисленных украшений, говорила без умолку и так громко, что ее голос было слышно даже в коридоре. Муж точно изменяет ей, и она постарается заполучить максимум денежной компенсации. Когда Уэмура пытался вставить вопрос в промежутках между «пулеметными очередями», он не получал разумного ответа. Было похоже, что у нее не имеется точных доказательств измены. Да и вообще сомнительно, что она с самого начала всерьез думала о том, чтобы развестись. «Муж очень поздно возвращается домой, — записал за ней Уэмура. — Стал расточительным. Совершенно не заботится обо мне…»

Наскоро поблагодарив адвоката, костлявая мадам, держа шубу на сгибе руки и стуча каблуками, вышла из комнаты. Она совсем не собиралась отказываться от статуса супруги врача частной практики. И сумму в размере 5 тысяч за 30 минут заплатила не для того, чтобы получить консультацию по процедуре бракоразводного процесса, а главным образом для вымещения своей накопившейся досады.

Уэмура взял перерыв.

Конфликты между друзьями из-за долгов, банкротство, вызванное бесконечными покупками с использованием кредитной карты, подозрение в супружеской измене… Вот стандартный список его консультаций, продолжавшихся изо дня в день, и, по правде говоря, Уэмуру это уже порядком утомило.

Он отхлебнул кофе из термоса.

В его затуманенном мозгу всплывали картинки искрящегося меха и сверкающих драгоценных металлов. Наверное, люди, которые приходят сюда на консультации, оставляют в его сознании свой отпечаток… В душе Уэмура надеялся на нечто, поэтому его напрасные ожидания сменялись раздражением. Члены коллегии адвокатов, по очереди работавшие в этой юридической консультации, были всегда наготове, ожидая «хорошего клиента». Если б об этом догадались их коллеги, беспокоящиеся прежде всего о том, чтобы больше заработать, они попросту расхохотались бы. Уэмура понимал это, но не хотел возвращаться в офис «с пустыми руками».

Может быть, попадется что-нибудь крупное?

Слова, характерные для адвоката. Будучи помощником, нанятым адвокатом и занимающимся подсобной работой, Уэмура довольствовался этим. Он выполняет свои обязанности. Является помощником. Как ни пытайся поменять название этой должности на более благозвучное, суть не меняется. Адвокат, не ставший независимым и не учредивший собственный кабинет, всего лишь помощник адвоката, то есть «нахлебник», «приживальщик». Это нормально, пока ты молод. В молодости все без исключения вступают на этот путь для того, чтобы набраться опыта. Но Уэмуре уже почти 50…

Стук в дверь вынудил его закончить перерыв.

«Ну вот…» Уэмура торопливо посмотрел в журнал записей. «Хочет узнать, как можно связаться с мужем младшей сестры, задержанным полицией».

Как можно связаться?..

Уэмура в недоумении покачал головой. Скорее всего, она волнуется за находящегося в камере мужа младшей сестры и хочет узнать, как у него дела. В его душе опять поднялась чуть заметная надежда. Такие консультации нередко связаны с просьбами стать защитниками обвиняемых.

— Разрешите войти? — раздался тонкий голос, и в комнату вошла пожилая женщина с проседью в волосах. В отличие от недавно приходившей жены врача частной практики, скромное платье и тихий голос создавали вокруг нее ауру хрупкости.

— Симамура Ясуко, пятьдесят шесть лет, город Яёи.

Уэмуре понадобилась всего одна секунда, чтобы оценить стоящую перед ним женщину и понять, что денег у нее не очень много.

— Извините, что заставил вас ждать… Симамура-сан, так? Вы пришли проконсультироваться по поводу дела мужа вашей младшей сестры, арестованного полицией…

Симамура Ясуко положила на колени пальто и сцепила поверх него пальцы рук.

— Я хочу с ним связаться, но не могу. Я пришла получить консультацию; что мне делать в моей ситуации?

«Связаться…»

— Вы же ходили в полицию, так?

— Да. Но мне не разрешили свидание.

— До предъявления обвинения полиция разрешает подозреваемому встречаться лишь с адвокатом… Ладно, давайте по порядку. Прежде всего о том, за что он был задержан.

Некоторое время женщина не решалась говорить.

— Думаю, что вам известно… о полицейском, который убил свою страдающую от болезни Альцгеймера жену…

«Ну да!» — тихонько воскликнул про себя Уэмура. Обычно такие вещи сразу не вспоминаются, но что касается этого происшествия, он тут же связал услышанное с тем, что знал.

Убийство жены инспектором полиции.

Уже примерно неделю эта новость не сходила со страниц газет. Дело инспектора полицейского управления, задушившего свою тяжелобольную жену. Поскольку оставалось неизвестным, что происходило в течение двух дней до того, как он явился с повинной, дополнительная информация об этом появлялась чаще, чем о самом деле.

Уэмура пристально смотрел на Ясуко.

— Значит, вы…

— Да, старшая сестра умершей Кадзи Кэйко.

Этот инспектор — преступник, убивший ее родную сестру. А она хочет не просто разузнать о нем, а связаться с ним… Возможно, это говорит о непростых чувствах Ясуко.

Уэмура не скрывал своего замешательства. В этот момент Ясуко достала из сумки вырезку из газеты и положила на стол.

Это была статья, в которой впервые сообщалось об убийстве ее сестры. Уэмура вспомнил, что видел помещенную рядом фотографию мужчины и женщины. «Подозреваемый Кадзи Соитиро». Спокойное лицо, напоминающее какого-то травоядного зверька. «Убитая Кэйко». Выразительные большие глаза на удлиненном лице. Так же, как и сидевшая перед ним Ясуко, в молодости она наверняка была красавицей.

— Я сразу хочу сказать, что не питаю злобу по отношению к Соитиро-сан… — Немного собравшись с силами, женщина продолжила: — Болезнь сестры уже вошла в серьезную стадию. Я беспокоилась, поэтому днем, когда Соитиро-сан был на работе, часто навещала Кэйко. Состояние ее было тяжелым. Она то ела по нескольку раз, забыв о том, что уже ела, то, наоборот, вообще ничего не ела. Иногда не узнавала меня. Бывало, окликала меня на полном серьезе: «Мама?» Она все реже пребывала в нормальном состоянии… Чувствовала сама, что болезнь прогрессирует, поэтому где-то с лета, каждый раз, когда мы встречались, говорила, что хочет умереть.

— Вы хотите сказать, что инспектор… инспектор Кадзи был вынужден это сделать?

Ясуко кивнула.

— Моя сестра с мужем из-за болезни потеряли единственного сына. Из газет я узнала, что это стало толчком к тому, что произошло… Очень большое горе.

Уэмура опустил взгляд на статью. Действительно, там так и написано.

Семь лет назад, в возрасте 13 лет, их сын Тосия умер от острого лейкоза костного мозга. Нынешняя трагедия произошла 4 декабря, в годовщину смерти Тосии. Днем супруги ходили на могилу, но Кэйко забыла об этом. Болезнь прогрессировала, периодически стали наступать провалы в памяти. Кэйко была уверена, что забыла о годовщине смерти сына и не ходила на его могилу, очень расстроилась и просила Кадзи дать ей умереть. Говорила, что хочет умереть, пока еще помнит Тосию, — по крайней мере, пока еще чувствует себя его матерью. И Кадзи задушил Кэйко, как она и просила.

Это не обычное убийство. В статье 202 Уголовного кодекса «Участие в самоубийстве, а также убийство по взаимному согласию» есть такая формулировка: «Человек, совершивший убийство по просьбе потерпевшего». Срок колоний или тюремного заключения — от семи лет и более…

Задумавшийся Уэмура опять посмотрел на Ясуко. Двадцать минут пролетели незаметно. Чтобы прояснить ситуацию, он напрямую спросил:

— Симамура-сан, вы хотите нанять адвоката для инспектора Кадзи?

На лице Ясуко отразилось некоторое удивление.

— Нет… Я просто хочу связаться с Кадзи Соитиро. — Она старалась смотреть прямо в глаза Уэмуре. — Вы хотите сказать, что для того, чтобы встретиться с ним, необходим адвокат?..

— Да. Как я говорил вам ранее, до предъявления обвинения встретиться с подозреваемым может только назначенный адвокат.

В глазах Ясуко появилось беспокойство.

— Если обращаться к адвокату, какая сумма необходима?..

К этому моменту Уэмура уже вспомнил все обстоятельства данного дела. Кадзи Соитиро чистосердечно признался в совершении преступления. Что же касается «двух дней неизвестности», вокруг которых поначалу было много шума, выяснилось, что он бродил по улицам в поисках места, чтобы умереть. Другими словами, с фактической точки зрения никаких спорных моментов не было, поэтому для адвоката это дело является «очевидным», не требующим особых знаний и времени. Вознаграждение устанавливается в размере от двухсот до пятисот тысяч.

Когда Уэмура назвал эту сумму, Ясуко широко раскрыла глаза.

— Пятьсот тысяч иен…

— Это максимум. Сумма будет установлена с учетом серьезности преступления, исходя из полагающегося наказания и социального статуса инспектора Кадзи. Конечно, будут учтены финансовое положение клиента и его платежеспособность… Все это мы обсудим.

Далее Уэмура объяснил про суточные и выплату гонорара. Ясуко слушала с поникшим видом. Неожиданно она произнесла, словно быстро приняла решение:

— Я поняла. Вопрос с деньгами я как-нибудь решу, поэтому ваше предложение принимается. Ведь именно вы будете заниматься этим делом, так?

Перед глазами Уэмуры возникло лицо босса.

— Да. Если с вашей стороны нет возражений.

Сказав это, он вспомнил статью уголовно-процессуального кодекса и торопливо добавил:

— Но вы как сестра жены инспектора Кадзи не имеете права назначать адвоката, поэтому назовите кого-нибудь из его близких родственников — например, братьев или сестер.

Уэмура не ожидал, что этот вопрос заставит Ясуко задуматься.

По ее словам, родителей и старшего брата Кадзи уже нет в живых. Других братьев и сестер нет. Единственный, кто жив, — это его дед, но он, давно имея связь на стороне, бросил семью и с Кадзи ни разу не встречался.

— Тем не менее юридически у него больше прав, чем у вас. Вам известно его местонахождение?

— По случайному стечению обстоятельств — да.

Конечно, Ясуко ни разу не видела деда Кадзи и даже и не думала, что он может быть жив. Однако в позапрошлом году, в День почитания пожилых людей[40], об этом самом деде было написано в местной газете. В заметке сообщалось о визите губернатора к пожилым людям, перешагнувшим столетний юбилей; в списке тех, кого он посетил, было также имя «Кадзи Сёсукэ». На этот репортаж случайно наткнулась Кэйко и по телефону сообщила Ясуко.

— Было сказано, что он находится в доме престарелых. Я помню, что вырезала эту заметку, так что вернусь домой и посмотрю, в каком именно.

Уэмура передал свою визитку, попросил сообщить ему, когда она все узнает, и проводил Ясуко.

«Промахнулся…»

Так подумал Уэмура. Хоть Ясуко и готова платить, но вряд ли этот Кадзи Сёсукэ так просто поставит свою подпись в заявлении о назначении адвоката для внука, которого он ни разу не видел. Тем более что старикану уже больше ста лет, поэтому даже объяснить ему процедуру будет нелегко. Кроме того, газета, в которой о нем было написано, от позапрошлого года. Так что неизвестно даже, жив ли он сейчас…

Раздался стук в дверь.

«Хотим снести многоквартирный дом, но пожилая женщина отказывается покидать его; мы не знаем, что делать».

Уэмура вздохнул и пригласил посетителя войти. В этот момент в его кармане зазвонил мобильный телефон.

— А, Манабу?.. Это я.

Это был его старший брат Кэнъити, живший на севере префектуры.

Уэмура прищелкнул языком.

— Я сейчас на работе. — В комнату уже входил полуседой полный мужчина.

— Ой, прости, прости… Мама слегла, вот я и решил сообщить тебе.

Сердце сильно забилось.

— У нее что-нибудь болит?

— Нет, ничего страшного. Просто голова кружится. Полежит немного — и все пройдет.

— Смогу приехать только поздно вечером.

— Нет-нет, не надо, не надо… У тебя же не обычная работа.

Что бы ни случалось — поминальная служба, похороны дяди, даже пожар в доме, — Кэнъити всегда говорил, что приезжать не надо.

— Маме будет неудобно, если ты приедешь из-за такой мелочи, как головокружение. Ты же все-таки наша гордость…

Кэнъити и сейчас не забыл добавить свою дежурную фразу.

К тому моменту, когда Уэмура закончил последнюю, шестую консультацию на сегодня, было уже больше пяти часов вечера.

От здания коллегии адвокатов до юридической компании «Фудзими» три остановки на автобусе. Когда Уэмура вернулся, две сотрудницы уже собирались уходить. На чай он мог не рассчитывать. Взяв на работу Уэмуру, Фудзими Тайдзо урезал сумму их зимнего бонуса[41].

— Попалось что-то крупное?

Сын Тайдзо, Норио, просто скопировал слова отца, никакого злого умысла в них не было. Норио учился на высших курсах усовершенствования юристов чуть раньше Уэмуры. Они были земляками, и, когда Уэмура потерпел неудачу в Токио, тот предложил ему вернуться и поработать вместе. Поскольку Тайдзо, перешагнув 80-летний рубеж, отошел от дел, Норио пригласил Уэмуру стать партнером и вместе вести дела фирмы. Уэмура не мог и мечтать о таком предложении. Но, когда он начал работать, стало понятно, что Тайдзо весьма бодр духом и физически крепок, поэтому совсем не собирается уходить на покой. «Извини. Что-нибудь придумаем…» Несмотря на то что Норио время от времени давал такие обещания, несомненным было то, что до тех пор, пока Тайдзо, которому уже исполнился 81 год, не умрет или не сляжет, Уэмура останется всего лишь помощником адвоката…

Когда он рассказывал Норио о деле Симамуры Ясуко, сидевший за дальним столом Тайдзо вытянул шею. Со слухом у него был полный порядок.

— Эй, Уэмура-сэнсэй[42], ты будешь защищать полицейского?

— Вам это не нравится?

В ответ Тайдзо с важным видом скрестил руки.

Он не был приверженцем левых взглядов — просто корчил из себя оппозиционера. И намеренно напускал на себя серьезный вид с тем, чтобы сделать определенные намеки помощнику. Провинциальный адвокат — так Уэмура презрительно называл его. В памяти возник офис на Роппонги[43], из окна которого он смотрел на элегантное кафе с террасой… Яркий солнечный свет. Секретарши, внешности которых могли бы позавидовать модели. На нем сшитый на заказ костюм, модный галстук. Люди постоянно входили и выходили, а он невозмутимо выполнял работу, которая оценивалась в десятки и сотни миллионов.

Тайдзо сидел в той же позе, одновременно производя мысленные подсчеты. Какой первоначальный гонорар можно будет сорвать? Управлять этой компанией отнюдь не легкое дело…

Сказав, что нужно составлять завещание, Уэмура покинул офис, хотя договоренность на это у него была только на завтра. Дошел пешком до станции и успел вскочить в поезд, ходивший раз в тридцать минут. Он ехал домой. Раздражение сменилось головной болью, и Уэмуре впервые за долгое время захотелось пораньше лечь спать.

— Слушай, ну что же делать? Здесь нет ни одной нормальной дзюку[44]… — Как всегда, по возвращении его ждал навязчивый голос Акико. — И все-таки я считаю, что Токио — единственный выход. Потому что, если все так и останется, то Мами не сможет поступить в приличный университет.

Уэмура молча переоделся. Все сказали его глаза.

«А у тебя-то как было? Впустую профукала время в третьесортном университете, куда без труда может поступить любой; только по конкурсам красоты шастала…»

— Я немного посплю. — Это было единственное, что сказал Уэмура, перед тем как направиться в спальню. Акико проводила его раздраженным взглядом. Бросавшийся в глаза в такие моменты ее мясистый двойной подбородок вызывал у Уэмуры неприятные чувства.

Это был брак скорее по соглашению, чем по любви. С его стороны — значок адвоката, с ее — три приза с конкурсов красоты. Оба они уже нарушили соглашение: Уэмура не старался продолжать выполнять свои обязательства по обеспечению роскошной жизни, а Акико покончила со своими обязательствами быть красивой и добропорядочной женой.

Уэмура лег в постель. Закрыл глаза, но не смог уснуть. Боль в висках усилилась.

«Как там мама?..»

Он не испытывал к ней сильных чувств. Когда Уэмуре по рекомендации деревенской средней школы удалось поступить в частную старшую школу в Токио, его неграмотная мать — возможно, из-за того, что скорее растерялась, чем обрадовалась, — стала вести себя с ним очень скованно. Отец продал поле, занимавшее отдельный участок земли. Старший брат Кэнъити отказался от поступления в университет: «Нет, ничего страшного, все равно мне продолжать фермерское дело…» Уэмура не помнил, чтобы он испытывал к семье чувство благодарности. Он хотел стать кем-то. Ему нужно было стать кем-то. Он еле дождался, когда же наконец закончатся три года старшей школы. И сразу же поступил в Токийский университет. Это было счастье…

Однажды, прочитав статью известного журналиста, в которой описывалось дело о ложном обвинении, Уэмура был потрясен — и поставил себе цель стать адвокатом. Но прежде чем ему удалось сдать квалификационный экзамен юриста, прошло семь лет. Плата за жилье. Расходы на жизнь. Оплата обучения на подготовительных курсах. Отцу пришлось передать в чужие руки большую часть рисовых полей, которыми он владел. К моменту окончания двухлетних высших курсов усовершенствования юристов Уэмуре исполнилось 30 лет. В юридической фирме, в которой когда-то проходил практику, он проработал три года помощником адвоката, затем перешел в компанию, занимавшуюся международным правом. На втором году работы вместе со старшим помощником они стали самостоятельными и в самом центре Роппонги открыли совместную фирму по гражданским делам.

Еще продолжался экономический подъем[45]. Было очень много работы и денег. Уэмура, не помня себя, с головой погрузился в дела. Он пытался восполнить тот огромный период времени, когда в сырой комнатке размером в три татами[46] бился со сводом законов — и еще раньше, когда пятнадцатилетним покинул родительский дом и снимал комнату, думая только об успешной сдаче экзаменов в Токийский университет. Он проклинал то время.

Поэтому Уэмура считал вполне заслуженным огромное вознаграждение, которое получал. Он считал, что заслужил и квартиру на самом верхнем этаже, и красивую жену. Внешние свидетельства успеха продолжали заполнять никому не заметную пустоту в его душе́…

Уэмура повернулся на другой бок.

Полиция арестовала его партнера весной позапрошлого года. Его подозревали в том, что, будучи назначенным конкурсным управляющим[47] признанного банкротом агентства недвижимости, он воспользовался принятыми на хранение казенными деньгами. Партнер использовал эти средства, чтобы покрыть потерю по другому делу. Дело было в том, что какой-то бандит ограбил его, забрав деньги, которые ему поручено было получить с должника для погашения кредита, и партнер оказался в затруднительном положении, не зная, как ему восполнить украденную сумму. Уэмура был поражен, однако это не было громом среди ясного неба. «Мыльный пузырь» лопнул, и появилось много теневых микрофинансовых компаний, которые предлагали займы для рефинансирования долгов. Изо дня в день приходилось ходить по лезвию ножа.

Полиция приходила с обыском на их фирму, и потом запись этого неоднократно показывали в телевизионных новостях. Подозревавшегося в соучастии преступления Уэмуру ежедневно вызывали на допрос. Он сразу потерял примерно десять клиентов — компаний, которые консультировал, — и в мгновение ока фирма начала проседать. Ему пришлось уволить помощников и секретарей, снизить стоимость своих услуг; в результате он продал свою квартиру и сосредоточился на управлении фирмой, но тем не менее все пошло прахом. В день, когда в счет долга выносили сборники законов в черных обложках и офисное оборудование, в углу опустевшего офиса Уэмура обнаружил запыленную копию того самого «репортажа о ложном обвинении», который он не открывал уже много лет.

Ни один коллега не позвал к себе Уэмуру. Его деловой имидж был безнадежно испорчен, и ни одна фирма не хотела иметь с ним дела. Личная репутация тоже упала ниже некуда. Он совсем перестал браться за уголовные дела, поскольку, в случае отсутствия денег у семьи обвиняемого, ему пришлось бы работать безвозмездно. На малооплачиваемые гражданские дела даже не смотрел. Адвокат, которого приводят в движение только деньги… Пришло время платить по счетам.

Уэмура был в отчаянии. Он искал утешения в алкоголе; чтобы добыть денег на него, связался с микрофинансовой организацией. Комитет по общественному порядку коллегии адвокатов начал расследование. Получение дисциплинарного взыскания было лишь вопросом времени. Акико пошла работать страховым агентом и зарабатывала неплохие деньги. Однажды, почувствовав запах табака от ее волос, он дал ей пощечину. Акико, смеясь сквозь слезы, прошептала: «Как я обманулась…»

В этот момент Уэмура подумал, что это конец. Его супруга обманулась в нем. Одна эта фраза, произнесенная ею, с невероятной точностью показала, как просчитался он в своей жизни…

Уэмура смотрел в темный потолок.

Предложение Фудзими Норио спасло не только Уэмуру, но и его брак. На еду им будет хватать. Надо просто выбросить из головы устаревшее прозвище помощника адвоката «нахлебник». Если он будет как ни в чем не бывало усердно работать, им с женой, наверное, больше не придется сбрасывать маски.

Однако…

В памяти снова всплыли те три года, когда он, борясь с желанием разреветься, шел к своей цели — Токийскому университету. И те семь лет, которые провел, словно куколка бабочки под землей. И теперь получается, что это время потрачено впустую и о нем нужно забыть, поскольку он так ничего и не добился…

Уэмура выбрался из постели, залез в стенной шкаф и вытащил картонную коробку. Адресная книга. Визитки. Огромное количество открыток… Даже когда он вел роскошный образ жизни, работая на Роппонги, не забывал отправлять новогодние открытки и уведомления о перемене места жительства. Эту привычку Уэмура усвоил в старшей школе. Раз в месяц он должен был написать родителям открытку с рассказом о своих делах и результатами пробных экзаменов…

Уэмура направился к маленькому письменному столу, включил настольную лампу. Связку открыток, которую просмотрел до вчерашнего дня, отложил в сторону, развязал новую связку и стал по одной просматривать открытки. Он искал те, на которых было написано «префектура В.». Искал своих немногочисленных знакомых и друзей оттуда. Людей, с которыми познакомился в Токио и которые сейчас работали в местных компаниях…

Каждый раз, когда Уэмура находил кого-то, он брал ручку. «Я теперь адвокат в городе В. Если возникнут проблемы, обращайтесь за консультацией…»

Он не собирался всерьез заводить какие-то отношения. Но лишь когда писал эти открытки, ему удавалось отвлечься от реальности, в которой Уэмура, несмотря на уже начинающие редеть волосы, оставался помощником адвоката.

На следующее утро газета «Тоё» ошеломила Уэмуру.

В ней появилась дополнительная информация относительно дела Кадзи, по которому он только вчера проводил консультацию. Нет, скорее это была потрясающая сенсационная статья!

Выделялся большой заголовок.

Пробежав глазами весь текст, Уэмура достал из сумки блокнот и ручку и стал записывать основные моменты.

Уэмура снова ахнул.

Уже сам факт того, что полицейский инспектор убил жену, — значительная новость. Но то, что вокруг этого дела развернулась тайная борьба между полицией и прокуратурой…

Такое встречается редко. И в суде предстоит изрядная битва. В момент, когда Уэмура подумал об этом, его сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Он дождался семи часов и позвонил домой Симамуре Ясуко. Та сказала, что уже накануне вечером нашла заметку о деде Кадзи, но, поскольку было поздно, не решилась связаться с Уэмурой.

— Я собираюсь ехать прямо сейчас; сообщите, пожалуйста, название дома престарелых и адрес.

Записав информацию и договорившись о встрече во второй половине дня, Уэмура быстро собрался и вышел из дома. До автобусной остановки пять минут. Оттуда до станции К. примерно полчаса. Если он и дальше будет жить в провинции, ему понадобятся водительские права…

На станции К. Уэмура сел в обычный поезд. В северном направлении — час с небольшим. Вагон был пустой. Уэмура сидел один в ряду из четырех мест и смотрел на удалявшиеся дома.

Сердце по-прежнему сильно колотилось.

Суд по делу Кадзи привлечет внимание общественности. Он, Уэмура, выступит защитником. Если все пройдет хорошо, его имя станет известным во всей префектуре.

Можно будет стать независимым…

Он признавал, что это трудно. Практически нет людей, которые в повседневной жизни осознают наличие адвокатов и пользуются их услугами. Несмотря на это, в городской части префектуры В. неожиданно много адвокатов, и, если смотреть на их соотношение с численностью населения и количеством компаний, то его коллег почти переизбыток. Большинство учреждают фирмы там, где они родились, и работают по общинному принципу, используя связи времен средней и старшей школы. То есть существует неофициальная сегрегация. И попасть в этот круг для чужака, не имеющего ни знакомств, ни связей, довольно непросто.

В населенных пунктах, находящихся в горах, существует много мест, которые называются «районами ноль-один», где адвокат либо только один, либо его нет совсем. Деревня С., в которой родился Уэмура, относится к этому типу. Но даже если основать дело в подобных местах, ничего не получится. По деревенским правилам конфликты разрешаются с помощью переговоров при посредничестве старшего. Наверное, возможно проводить безвозмездные консультации, но если, размахивая законом, вклиниваться между людьми, которые и завтра, и послезавтра, и до самой смерти продолжат сталкиваться друг с другом, и зарабатывать этим на жизнь, то необходимо обладать изрядной решимостью, чтобы не побояться развалить деревенскую общину.

Вот поэтому Уэмура ждал смерти Фудзими Тайдзо. Он надеялся, что придет день, когда они вместе с его сыном Норио будут вести дела фирмы. А может быть, получится и самому…

Уэмура думал, что небольшое пламя, разгоравшееся сейчас в его душе, — возможно, последнее проявление твердости характера.

Он прибыл к месту назначения, на станцию Д.

Здесь тоже наверняка «район ноль-один». Около станции всего три магазина, а впереди простираются бесконечные темно-коричневые поля, над которыми холодный ветер поднимает облака пыли…

Служащий станции, у которого Уэмура спросил, далеко ли находится дом престарелых, ответил, что примерно три километра к западу, и махнул рукой в сторону находящейся перед глазами сувенирной лавки. Он пообещал ему такси — но уже примерно через пять минут Уэмуру окликнули из машины нелегального извозчика.

«Дом престарелых Сэйсэйэн».

Это было производившее мрачное впечатление здание с серыми стенами, почти целиком потемневшими от времени и непогоды. Уэмура вошел в коридор и постучал в маленькое окошко, располагавшееся с правой стороны. Визитная карточка адвоката имеет такую же значимость, как удостоверение сотрудника полиции. Худая, как засохшее дерево, сотрудница, даже не спросив цели посещения, живо проводила Уэмуру в комнату.

Кадзи Сёсукэ лежал на кровати у окна.

Он был настолько тощим, что костлявая сотрудница рядом с ним выглядела пухлой. Она несколько раз раздраженно прокричала что-то ему на ухо, и, пока он — еле-еле душа в теле — не приоткрыл помутневшие глаза, Уэмура сомневался, жив ли находящийся перед ним старик.

— Это конфиденциальный разговор, поэтому выйдите, пожалуйста.

Оставшись со стариком наедине, он сложил обе руки рупором и наклонился к темно-фиолетовому уху.

— Вы Кадзи Сёсукэ, да?

Реакции не было.

Уэмура пытался несколько раз, но безуспешно. В конце концов он попробовал орать, как это делала сотрудница, но не смог заставить стодвухлетнего старика даже кивнуть.

Уэмура оглядел комнату. Кровати стояли в два ряда. Казалось, что все старики находились примерно в том же состоянии, что и Кадзи Сёсукэ. Был лишь один старик, который, приподнявшись, смотрел на Уэмуру. Было ощущение, что его несфокусированные впалые глаза всматривались или в далекое прошлое, или в сторону того света.

Было тихо. Из коридора тоже не доносилось ни звука.

Уэмура открыл стоявшую у ног сумку, достал бланк заявления о назначении адвоката — пальцы чуть дрожали — и взял руку Кадзи Сёсукэ, лежащую у того на животе. Она была ледяная. Он вложил в эту ледяную руку ручку, сверху прижал своей рукой и начал заполнять бланк. Адрес, имя…

Затем убрал ручку, вытащил красную штемпельную краску и прижал большой палец старика. Узор, появившийся на бланке, был похож то ли на отпечаток пальца, то ли на одну большую морщину. Протер салфеткой палец. Все это время он осматривал комнату. На него был направлен лишь взгляд безвольных впалых глаз.

Уэмура покинул дом престарелых, как будто совершал побег.

На ожидавшем его нелегальном такси он вернулся на станцию Д. и как раз успел вскочить в отправлявшийся поезд.

Только когда поезд тронулся, он вспомнил об этом…

От станции Д. до деревни С. на поезде примерно полчаса. «Если останется время, съезжу-ка, навещу маму», — так рассеянно думал он, сидя в поезде по дороге в дом престарелых.

«Нет-нет, не надо, не надо…»

Это говорил не брат, это говорил сам Уэмура. И хотя, кроме него, пассажиров не было, он крепко прижимал к себе сумку.

Когда Уэмура вернулся на станцию К., было чуть больше часа дня.

Он ждал Симамуру Ясуко в кафе рядом со станцией, прокручивая в голове содержание статьи в газете «Тоё». Была одна неясность…

Да, это действительно было непонятно. Несмотря на то что статья вышла длинная, ничего не было написано о том, зачем Кадзи Соитиро ездил в Токио. Видимо, журналистам не удалось получить эту информацию. Он ездил в «Кабукитё, Синдзюку». А поскольку причина не указывалась, естественно, возникали лишь дурные предположения.

Примерно через четверть часа появилась Ясуко. Вид у нее был мрачный. Наверное, прочитала статью в газете.

— Простите, что заставила вас ждать…

Как только Ясуко села за стол, Уэмура сразу же показал ей заявление о назначении адвоката.

— Я выполнил все формальности. Сейчас поеду в центральное управление полиции и попробую встретиться с инспектором Кадзи. Вы хотите что-нибудь передать ему?

Ясуко чуть кивнула и, как будто подбирая слова, медленно произнесла:

— Передайте ему, пожалуйста, что пришло известие.

— Известие?.. Какое?

— Если вы скажете именно так, он поймет.

Ясуко сказала это таким тоном, словно хотела прекратить все дальнейшие расспросы.

Уэмура подался вперед.

— Симамура-сан, у вас, наверное, сложилось ошибочное представление… Адвокат выступает на стороне подозреваемого. Для того чтобы защищать интересы инспектора Кадзи, мне нужно знать правду.

Ясуко упорно молчала, деликатно отводя взгляд от лица Уэмуры.

— Расскажите, пожалуйста. Что за известие?

Ответа не последовало.

«Я хочу связаться с Кадзи Соитиро». Эти вчерашние слова Ясуко вдруг показались ему очень правдивыми. Это были не просто слова. Ясуко приняла решение нанять адвоката, потому что ей во что бы то ни стало нужно сообщить находящемуся в камере Кадзи о том, что пришло известие…

Уэмура поднес к губам чашку с кофе. Так ему лучше думалось.

Пришло известие… Скорее всего, оно пришло по почте. В настоящий момент в доме Кадзи никто не живет, поэтому Ясуко ходит забирать почту… Нет, наверняка она договорилась, чтобы корреспонденция для Кадзи пересылалась на ее адрес. Таким образом, известие пришло ей. Чтобы сообщить об этом Кадзи, Ясуко специально наняла адвоката. Понятное дело, что это была просьба Кадзи. Он попросил ее об этом, прежде чем явиться с повинной. Чтобы она связалась с ним, когда придет известие…

Вопрос заключается в том, что это за известие. От организации, объединения, группы? Вне всякого сомнения, Кадзи состоит в какой-то организации…

Уэмура поставил чашку на стол.

— Симамура-сан, вы видели сегодняшний выпуск «Тоё»?

— Да… Я прочитала.

— Это известие имеет какое-то отношение к Кабукитё?

На лице Ясуко отчетливо промелькнула тень беспокойства.

Точно имеет отношение.

Уэмура продолжил наступление:

— Пожалуйста, скажите правду. Если вдруг она может как-то навредить инспектору Кадзи, это останется между нами.

Похоже, Ясуко не совсем поняла смысл сказанного. Она в недоумении слегка наклонила голову.

Уэмура решился на крайние меры.

— Я хочу сказать, что если это известие сомнительного свойства, связанное с миром Кабукитё, и о нем узнают, инспектор Кадзи предстанет на суде в невыгодном свете.

Лицо Ясуко покраснело от гнева.

— Соитиро-сан не такой человек. Это совершенно нормальное известие. Соитиро-сан ездил в Синдзюку, да…

Уэмура ждал несколько секунд, но Ясуко так и не закончила фразу.

— Для чего инспектор Кадзи ездил в Кабукитё?

Ясуко не ответила. Она тяжело дышала.

— Расскажите хотя бы, о чем известие.

Ее лицо исказило страдание, она прижала руки к груди.

— Симамура-сан, для того, чтобы защищать…

Перебив его, Ясуко заговорила:

— По правде говоря, я не знаю, хочет ли Соитиро-сан узнать о том, что известие пришло. Но поскольку это почтовое отправление пришло из организации, от которой Соитиро-сан ждал сообщения, я подумала, что стоит оповестить его об этом… Вот и всё.

— Что за организация?

Ясуко опустила глаза.

— Вы хотите сказать, что это известие и поездка в Кабукитё могут помочь инспектору Кадзи? Пожалуйста, не скрывайте, расскажите. Ради инспектора Кадзи.

Ясуко задумалась. Через некоторое время она подняла слегка влажные глаза.

— Я вам больше ничего сказать не могу. Пожалуйста, спросите лично у Соитиро-сан.

Как и ожидалось, попасть в центральное управление полиции было сложно.

Прежде всего Уэмура предъявил заместителю начальника полиции заявление о назначении адвоката и попросил о встрече с Кадзи Соитиро. Тот до смешного растерялся. Похоже, его сильно шокировало то, что бывшего инспектора полиции Кадзи будет защищать частный адвокат. Остальные находящиеся рядом сотрудники административного отдела все как один бросали на Уэмуру недружелюбные взгляды. В этом не было ничего удивительного. Сегодня утром газетой «Тоё» была раскрыта тайная сделка полиции и прокуратуры, поэтому атмосфера внутри управления была накалена.

Начальник административного отдела, осуществлявший контроль над следственным изолятором, позвонил в уголовный отдел, располагавшийся на третьем этаже. С важным видом спустился начальник уголовного отдела, представившийся как Коминэ. Он был категоричен. Идет расследование, поэтому они не могут дать разрешение. Прокурор тоже дал распоряжение ограничить свидания. Коминэ повторил это три раза. На вопрос Уэмуры, какой прокурор ведет дело, он ответил, что это заместитель прокурора Сасэ Морио. Коминэ вел себя столь высокомерно и так вызывающе улыбался, поскольку, наверное, был уверен, что раз полиция и прокуратура заключили сделку, то и от прокурора получить разрешение на свидание тоже будет невозможно. Но когда Уэмура сообщил ему, что они с Сасэ в одно время учились в учебном центре по повышению квалификации юристов, улыбка исчезла с его лица, и он сильно побледнел.

Уэмура быстро взял такси и поехал в прокуратуру.

На охране он записался на прием. Примерно через двадцать минут охранник позвал его. Кабинет прокурора Сасэ находился на третьем этаже в самом конце.

Помощник прокурора отсутствовал. Сасэ, который был в кабинете один, сидел за столом спиной к окну и просматривал бумаги.

— Привет! Какая неожиданная встреча…

Так приветствовал Уэмуру Сасэ. Это была их первая встреча через двадцать лет после выпуска из учебного центра.

— Я так и подумал, что, скорее всего, это ты, — сказал Уэмура, садясь на складной стул, предназначавшийся для задержанных.

Когда он услышал новость о том, что инспектор полиции убил свою жену, то подумал, что, исходя из серьезности дела, вести его наверняка будет второй заместитель прокурора, который по сути является главным[48]. Поскольку они обменивались новогодними открытками, Уэмура знал, что эту должность занимает Сасэ. Всего десять дней назад Уэмура отправил ему открытку, сообщив, что вернулся и будет работать адвокатом.

— Что, много забот?

Сасэ усмехнулся и посмотрел на волосы Уэмуры. У самого него, по сравнению с прошлыми годами, провалились щеки, а в изначально спокойном облике появилось нечто устрашающее.

— В полиции было шумно, и здесь тоже неспокойно?

В ответ на слова Уэмуры Сасэ хмыкнул.

— Благодаря журналистам с богатым воображением…

— Что, все это неправда?

— Ну если раздуть из этого историю, конечно, поднимется интерес, — равнодушно произнес Сасэ и посмотрел в глаза Уэмуры. — Ты будешь защищать Кадзи Соитиро?

— Да. Поэтому и пришел. Дай разрешение на свидание.

— Это невозможно, — быстро сказал Сасэ.

— Почему? Что мешает встрече задержанного с адвокатом?

— Расследование еще продолжается. Подожди еще немного.

— Существует правило, что свидания предоставляются в любое время. По-моему, прокуратура тоже должна была начать придерживаться этого правила.

— Из-за этой нелепой статьи мы все на взводе. Хоть как-то пойми это.

В том, как говорил Сасэ, чувствовалась высокомерность. Человеку, который сдал квалификационный экзамен на звание юриста, будучи еще студентом университета, было незнакомо чувство долго спящей под землей куколки бабочки.

— В таком случае, — твердо произнес Уэмура, — я буду подавать в окружной суд предварительную апелляцию на препятствование свиданиям адвоката с задержанным. Соберу журналистов, и тогда вам мало не покажется.

Сасэ пристально посмотрел на него.

— Из-за чего ты так переживаешь?

Уэмуре показалось, что он разгадал его чувства, и еще больше разозлился.

— Это я должен спросить тебя об этом. Что с вами? Тайком сговорились с полицией… И это называется прокуратура? Не стыдно?

— Не дай ввести себя в заблуждение. Разве было такое, чтобы газеты писали правду?

— Не обманывай меня. Это ведь факт, что Кадзи ездил в Кабукитё?

— Бродил по улицам в поисках места, чтобы умереть… Это все, что сказал Кадзи.

— В таком случае дай мне встретиться с ним. Я хочу услышать это собственными ушами.

Сасэ шумно выдохнул.

— Хорошо, давай. Завтра подойдет? Пятнадцатого декабря, с часу дня в течение пятнадцати минут. Устраивает?

Уэмура кивнул. Вообще он рассчитывал на тридцать минут, но не хотел еще больше омрачать их встречу спустя двадцать лет.

К тому же он тоже был виноват. Он не должен был вступать в перебранку с прокурором, размахивая лозунгами о справедливости. А уж то, каким способом он получил разрешение на назначение себя защитником, было не лучше, чем то, что сделали с показаниями Кадзи полиция и прокуратура.

— Я твой должник.

Уэмура уже начал подниматься, но Сасэ остановил его.

— Тебе сколько лет исполнилось?

— Сорок девять.

— Тоже…

— Что тоже?

— Кадзи Соитиро тоже сорок девять лет.

— Я знаю. И что?

Отвечая на вопрос Уэмуры, Сасэ выглядел не как прокурор.

— Когда приближаешься к пятидесяти годам, что-то меняется?

— В каком смысле?

— Может быть, в состоянии души… во взглядах на жизнь, на смерть…

Уэмуре показалось, что Сасэ проник в самую глубину его души.

— Ничего не меняется. Я думал, что, когда мне исполнится пятьдесят, смогу стать хоть немного мудрее. Но абсолютно ничего не меняется. Такой же неопытный…

Он говорил все так, как думал на самом деле.

Сасэ кивнул.

— Кадзи хочет умереть в пятьдесят.

— Что?

— Причина мне неизвестна, но он точно хочет умереть. Я несколько раз допрашивал его и пришел к такому выводу.

— Почему ты так думаешь?

— «Человеку суждено жить под небом лишь полвека». Так он написал перед тем, как явиться с повинной.

Значит, завещание…

Уэмура всматривался в профиль Сасэ, чей взгляд устремился в окно. Он не мог разгадать его истинные намерения. Зачем тот раскрыл информацию, которая касается расследования, адвокату, находящемуся по другую сторону? Может быть, чтобы попросить его быть мягче? Или чтобы поручить Уэмуре то, что не удалось ему: выяснить тайны души Кадзи?

Уэмура не мог понять это. Но видел, что профиль человека, который в учебном центре по повышению квалификации юристов был фантастически работоспособен и прозорлив, сейчас приобрел некоторые признаки меланхолии и потерял былой блеск.

Уэмура вышел из прокуратуры и на автобусе поехал в офис.

Он заставит Кадзи сказать правду.

Не ради самого Кадзи и, конечно, не ради Симамуры Ясуко и Сасэ.

По дороге Уэмура продумывал текст факса, который он собирался отправить во все СМИ. «Сегодня я назначен частным адвокатом господина Кадзи Соитиро. Завтра в центральном управлении полиции в 13 часов намечено мое свидание с ним. По окончании перед зданием управления я расскажу о результатах нашего разговора…»

На следующий день дул сильный порывистый ветер и шел дождь.

Уэмура рано утром пришел на работу и, закончив разные мелкие дела, в 10 часов покинул офис. Накануне вечером он позвонил в редакцию газеты «Тоё» — перед свиданием с Кадзи хотел поговорить с журналистом, написавшим сенсационную статью.

Когда, сложив зонтик, адвокат открыл дверь в кафе, он увидел, что у окна сидит человек, похожий на того, кто был ему нужен.

— Господин Накао из «Тоё»?

В ответ мужчина растерянно кивнул. Наверное, не стоило упоминать название газеты…

Они наскоро обменялись визитками.

Журналист газеты «Тоё» Накао Ёхэй.

— Извините, что оторвал вас от дел…

Уэмуре казалось, что автор такой сенсации должен пребывать в веселом расположении духа, но сидевший перед ним Накао выглядел мрачно и даже как-то испуганно. Взгляд у него бегал по сторонам.

Уэмура догадался, в чем дело. В реакции, которую продемонстрировали сегодня утром все вышедшие издания. В офисе он пробежал их глазами, но ни одна не опубликовала какую-либо дополнительную информацию о деле Кадзи. Когда-то знакомый журналист рассказал ему, что сенсация впервые становится сенсацией после того, как другие издания напишут об этом. Таким образом, получается, что из статьи Накао, проигнорированной остальными изданиями, сенсации не вышло.

В общем, ничего не оставалось, как спросить:

— Другие газеты ничего не написали, не так ли?

Накао злобно посмотрел на Уэмуру.

— Другие газеты не смогли проверить информацию. Время от времени такое случается, если новость серьезная.

Уэмура понимающе кивнул.

Похоже, это действительно так. Разумеется, другие журналисты выясняли у полиции и прокуратуры, правда ли то, о чем написала «Тоё». Оба органа расследования в один голос упорно отрицали это. Подумав, что оно к лучшему, журналисты решили молчать. Если окажется, что информация в статье «Тоё» ложная, то она так и повиснет в воздухе, и в таком случае они избегут ответственности.

Сенсация Накао по-любому велика. Однако… Уэмура был также уверен в том, что тот находится в затруднительном положении.

— Я могу сказать с уверенностью: все, что написано в статье, — правда. Со временем я докажу это.

Уэмура чувствовал отчаяние своего собеседника. Он видел, как расстроился Накао, услышав, что придется опять доказывать, что грандиозная новость, которую он сообщил всей стране, правдива.

Все будет нормально. Он не ошибся. Именно это Уэмура хотел сказать Накао.

«Соитиро-сан ездил в Синдзюку, да…» Так невольно проговорилась Симамура Ясуко, и эти ее слова подтверждают факт поездки Кадзи в Токио. Полиция и прокуратура вряд ли когда-нибудь признают и подделку протокола, и тайную сделку. Но если Кадзи изменит показания, все развалится. Это единственный способ доказать, что статья в «Тоё» — правда.

Это было и личной целью Уэмуры. Как адвокат он заставит задержанного сказать правду и разоблачит неслыханную ложь полиции и прокуратуры, которые, вступив в сговор, одурачили общественность.

Наверняка Кадзи, выполняя свой долг перед полицейским управлением, которому давно служил, согласился дать ложные показания. А полицейское управление, будучи уверенным в его преданности, даже и не думает о том, что он может изменить показания. Но Уэмура владеет информацией, о которой не знают ни те, кто занимается расследованием, ни средства массовой информации. К тому же у него есть стратегия. Опыт, который он получил во времена Роппонги, полные денег и соблазнов, научил его искусству находить слабое место, а затем атаковать.

Шансы на победу равные. Так оценил Уэмура.

— Прежде всего нужно, чтобы инспектор Кадзи рассказал правду.

В ответ на эти слова Накао несколько раз кивнул.

— Действительно, очень досадно… Ведь у нас, как бы нам ни хотелось, нет возможности встретиться с задержанными, которые сидят в изоляторе.

В такой завуалированной форме он выразил свои надежды на Уэмуру.

— Вы же тоже придете на встречу во второй половине дня?

— Конечно. Думаю, все соберутся. В глубине души все наверняка взволнованы…

— Тогда до встречи.

Уэмура взял счет и поднялся.

— Нет-нет… — Накао резко выхватил у него счет.

Адвокат невольно произнес:

— Я уверен, что ваш материал будет перепечатан завтра в утренних выпусках всех изданий.

Журналист не мигая посмотрел на него — и, как будто сдаваясь, глубоко склонил голову.

Ветер прекратился, и дождь тоже лишь моросил.

У него было такое чувство, что он ворвался во вражеский лагерь. В 12.45 Уэмура вошел в здание центрального управления полиции. По лестнице поднялся на третий этаж и открыл дверь уголовного отдела. Двадцать следователей, видимо, уже готовых к его приходу, все как один злобно посмотрели на него. Среди них были также несколько человек в костюмах, которые явно не принадлежали к касте следователей. Скорее всего, люди из административного департамента, из-за кулис контролирующие дело Кадзи…

До места, где сидел начальник отдела Коминэ, было всего каких-нибудь десять метров, но Уэмуре это расстояние показалось значительно больше.

— Вот, пожалуйста.

Слегка поклонившись, он вытащил бланк, на котором были указаны назначенный день и время. Сегодня утром Уэмура получил его из прокуратуры по факсу. Взглянув на подпись Сасэ Морио, Коминэ молча поднялся.

Уэмура шел по тусклому коридору, глядя в спину начальника департамента, не скрывавшего свое раздражение. Впереди возникла светло-коричневая железная дверь — вход в следственный изолятор. Коминэ нажал на кнопку рядом с дверью; спустя некоторое время дверь открылась, и появилось бледное напряженное лицо тюремного надзирателя.

Сразу же слева от входа располагалась комната для свиданий.

Уэмура опустился на складной стул. Посмотрел на часы. 12.55. С другой стороны перегородки, сделанной из твердого пластика, к стене был приставлен раскладной стул, предназначенный для задержанного.

Уэмура решил, что будет настаивать на том, что доверителем является Симамура Ясуко. Кадзи — бывший полицейский, поэтому, возможно, заметит, что у его свояченицы нет права назначать адвоката, но если он услышит, что доверитель — его дед, которого он ни разу не видел, то, несомненно, тут же уволит Уэмуру. Или же просто откажется, сказав, что адвокат ему не нужен…

Час дня. Уэмура напрягся, но дверь по ту сторону оставалась закрытой. Прошла одна минута. Две… Три… Уэмура встал. Было очевидно, что начало намеренно откладывается. Продолжительность свидания — всего 15 минут. Полиция пытается еще больше сократить его. Он уже собрался звать надзирателя…

В этот момент дверь, через которую входят подозреваемые, открылась.

Уэмура невольно затаил дыхание. На него смотрели совершенно ясные глаза. На фотографии в газете разглядеть это было невозможно, но глаза были зеркалом души Кадзи Соитиро. Сасэ тоже видел их. И понял, что Кадзи хочет умереть.

Оба они одновременно сели.

— Когда закончится время, я приду, — сухо произнеся эти слова, надзиратель повернулся, чтобы выйти.

Уэмура быстро остановил его.

— Прошло четыре минуты. Передай начальнику, что свидание продлится до тринадцать девятнадцати.

Не обратив внимания на его слова, надзиратель вышел. Уэмура чуть было не закричал, но сдержался. Ведь на это тоже уходят драгоценные секунды.

«Успокойся», — сказал он себе и приблизил лицо к перегородке.

— Меня зовут Уэмура Манабу. Симамура Ясуко попросила меня быть вашим адвокатом.

— Спасибо, но таким, как я, защита не…

В ответ на вполне ожидаемую реакцию Кадзи, Уэмура, не дав ему опомниться, быстро произнес:

— Нельзя не принять во внимание чувства вашей свояченицы. Если вы откажетесь, она расстроится. Она очень переживает за вас. К тому же…

Ничего не оставалось, как одновременно и убеждать, и задавать вопросы. У него нет времени.

— У меня есть важное сообщение от вашей свояченицы.

Кадзи изменился в лице. Похоже было, что он догадался, что это за сообщение.

— Она сказала, что от той…

Уэмура подстроил ловушку. Он хотел заставить Кадзи поверить в то, что адвокат получил всю информацию от Ясуко.

— От той организации пришло известие.

— Известие…

Кадзи помрачнел. Глаза его говорили о том, что он разочарован.

Стало ясно, почему Ясуко затруднялась сделать вывод. Кадзи ждал не известие. А чего-то другого, что должно прийти от той «организации».

— В следующий раз непременно придет то, что нужно.

Уэмура бросал приманку, но Кадзи не приблизился к ней. Ничего не оставалось, как продолжать разговор. Прошло уже почти пять минут.

— Кадзи-сан, на самом деле вчера, в своем утреннем выпуске, газета «Тоё» опубликовала информацию, касающуюся некоторых моментов, связанных с вашим делом…

Похоже, он знал об этом. На лице Кадзи не было удивления, только глаза его подернулись грустью.

— В том числе и о том, что вы ездили в Кабукитё.

— Нет, я…

— Но это не означает, что последствия будут для вас неблагоприятны. Я считаю, что если вы скажете правду, то этот факт можно будет повернуть в вашу пользу.

— Поэтому, Уэмура-сан…

Адвокат не уступал.

— Люди бессердечны. Им сообщили только то, что вы ездили в Кабукитё, а истинная причина им неизвестна. Сплетники будут весело обсуждать, как вы, бросив тело жены, возможно, предались сомнительным развлечениям… Вас это устраивает?

Кадзи, слегка вздохнув, произнес:

— Мне все равно.

— То есть вы прикрываете полицейское управление. А что же они?

В голове Уэмуры пронеслась мысль, что, возможно, их подслушивают, но он продолжил:

— Полиция вас бросила. Можно сказать, оставила на произвол судьбы. Вам ничего не остается, как самому восстанавливать свое доброе имя.

Кадзи потупил взор.

— У меня нет доброго имени, которое надо восстанавливать. Я этими вот руками задушил жену.

Уэмура подался вперед.

— Мне тоже сорок девять лет, как и вам. Я жил в полную силу. Было и то, чем я могу гордиться, и наоборот. Но, дожив до такого возраста, отрекаться от всей своей жизни невыносимо. Слишком мучительно отказываться от всего, даже от своего человеческого достоинства, и стать вычеркнутым из общества. Вы так не считаете?

Перегородка запотела от дыхания Уэмуры. «Я обманулась…» — зазвучал в его ушах ворчливый голос Акико.

— Кадзи-сан, времени уже почти не осталось. Ответьте мне, пожалуйста: вы ведь ездили в Кабукитё, да?

Кадзи закрыл глаза.

— Нет… Я бродил по улицам в поисках места, где мог бы умереть.

Уэмура почувствовал сильный гнев. Они одного возраста. Оба потерпели поражение в жизни. Но сидящий перед ним человек даже не пытается разделить с ним свое горе…

И тогда Уэмура надавил на его слабое место.

— Хорошо, я скажу вам правду. Симамура Ясуко, сидя передо мной, признала, что вы ездили в Кабукитё. Я собираюсь рассказать об этом прессе. А когда многочисленные журналисты начнут атаковать вопросами вашу свояченицу, она, наверное, не окажет сопротивления…

Кадзи широко открыл глаза.

— Кадзи-сан… Я хочу услышать правду от вас. Зачем вы ездили в Кабукитё? Что вы скрываете?

Кадзи выпрямился. Его губы зашевелились. В этот момент дверь за его спиной открылась.

— Время вышло.

Кадзи, отодвинув стул, поднялся.

— Должно остаться еще четыре минуты! Я подам жалобу за препятствие свиданию!

Надзиратель, не глядя на Уэмуру, дал Кадзи команду на выход. Тот низко склонил перед ним голову.

— Прошу вас. Только одну минуту… Ради бога, умоляю вас…

Надзиратель, растерявшись, тихо поговорил с кем-то за дверью и вышел.

Кадзи прямо посмотрел на Уэмуру. Глаза его были полны глубочайшей печали. Сам того не замечая, он готов был уступить.

— Я потерял сына, умершего от болезни, и убил жену. Но, несмотря на это, я решил жить, опозорив себя, поскольку верю, что есть человек, который еще нуждается даже в таком, как я. Мне рассказали об этом. Поэтому еще год… только год…

Человеку суждено жить под небом лишь полвека…

Уэмура приложил ладонь к перегородке.

— Я не понимаю. Что вы хотите сказать? Кто и о чем вам рассказал?

— Этого я сказать не могу. Я хочу защитить его. Только его…

— Но…

Кадзи чуть приблизился к адвокату.

— Уэмура-сан, у вас есть человек, которого вы хотите защитить?

В это мгновение голова Уэмуры совершенно опустела. Он был в замешательстве, ибо не мог вспомнить ни чьего-то лица, ни имени.

Дверь за спиной Кадзи распахнулась. В этот раз вместе с надзирателем вошел Коминэ. Взглянув на выражение его лица, можно было уже ни о чем не спрашивать.

— Пожалуйста, сохраните это в тайне.

С этими словами Кадзи вышел из комнаты для свиданий.

Уэмура рассеянно спускался по лестнице.

Дождь совсем закончился. Как только адвокат вышел на улицу, его тут же окружили многочисленные журналисты. Было и телевидение. Отдельно стоял Накао Ёхэй, лицо которого выражало одновременно надежду и беспокойство.

Перед лицом Уэмуры возникло большое количество микрофонов. Рядом находился старший адвокат Фудзими Тайдзо. Приглаживая густые брови, он явно беспокоился о том, удастся ли ему попасть в поле зрения телевизионных камер.

Уэмура почувствовал, что пришел в себя.

Мысли его закрутились в полную силу.

Что и как он будет говорить?

Кадзи ездил в Кабукитё. Достаточно подтвердить это. Станет понятно, что совместный сценарий полиции и прокуратуры — абсолютная ложь. Телевизионные каналы по всей Японии покажут Уэмуру, раскрывшего неслыханный скандал.

Когда он представил себе это, по спине его побежали мурашки.

Он оглянулся.

Третий этаж здания полиции. Окно за железной решеткой…

Ему показалось, что оттуда на него смотрит Кадзи.

Уэмура отогнал этот образ.

Шанс…

Это его последний шанс.

Он сжал кулаки. На лбу выступили капли пота.

— Ну что ж, все присутствуют? Можно начинать?

Когда журналист, взявший на себя роль модератора, ответил, раздался телефонный звонок. Все дружно полезли в карманы.

— Это не ваш, Уэмура-сан? — произнес кто-то. И действительно, звонил телефон Уэмуры. — Ответьте сначала.

Тот послушно ответил на звонок.

— А, это я, это я… — Повернулся ко всем спиной. — Что случилось? Мне сейчас неудобно говорить.

— Ой, извини, извини… В общем, маму положили в больницу.

— В больницу!..

— Не волнуйся, не волнуйся… Она просто немного устала.

— Я завтра приеду.

— Нет, не надо, не надо… Честно говоря, мама просила не говорить тебе. Сказала, что Манабу ведь ежедневно спасает людей. Если позовем, его накажут…

Уэмура закончил разговор. Тут же перед его лицом снова возникли микрофоны. Раздались голоса с просьбой начать.

Спасает людей…

Уэмура открыл рот. Но он не мог говорить — видел лишь полные глубокой печали глаза…

Когда он вернулся домой, шел уже десятый час.

Встречать его вышла Мами. В нереально короткой юбке.

— Папа, а ты хорошо смотрелся по телевизору.

— Да?

— Какие же ужасные наши газеты! Врут про то, что полицейский ездил в Кабукитё… — говоря это, она заглянула на кухню. — Мама! Давай быстрее! Мне еще домашнее задание делать.

Прибежала Акико. За спиной она что-то прятала. Мами выхватила это у нее.

— Та-дааа!

В руках у нее оказалась тонкая коробка, перевязанная красной лентой.

Акико хихикнула.

— Что ты так странно смотришь? У тебя же день рождения.

Пятьдесят лет…

В коробке был галстук. И расцветка, и узор соответствовали возрасту.

Не поблагодарив, Уэмура направился в спальню. Достал из стенного шкафа ящик, вытащил стопку открыток и пошел к столу.

Он искал те, где было написано «префектура В.».

Все-таки жизнь у него, несомненно, лучше, чем у Кадзи Соитиро. Так неоднократно убеждал себя Уэмура, косясь на красную ленту на коробке.

Синкансэн, на котором он возвращался обратно, был пустой.

Фудзибаяси Кэйго, сидя у окна, рассеянно смотрел в окно вагона на проплывающие мимо вульгарные неоновые вывески. Выходные он проводил дома в Сэтагая[49] и на последнем синкансэне возвращался в префектуру В., где работал. Фудзибаяси уже больше двух лет вел такую жизнь. По дороге к месту службы он чувствовал себя более подавленным, чем когда ехал в Токио. Ведь то, что он наблюдал дома, постоянно стояло у него перед глазами.

Распадающийся отец. Сильно уставшая и осунувшаяся от ухода за ним Сумико.

Отец и сегодня тоже хотел пойти постричься. В свою бытность судьей раз в неделю он ходил в парикмахерскую, находившуюся по соседству. Коротко остриженные волосы около ушей и на затылке, пробор. Это был стиль отца, для которого главным были строгость и честность в зале суда. Время от времени его память, похоже, получала команду, и по нескольку раз в день он решительно вставал и собирался выходить.

«Папа, сегодня же понедельник», — со страхом шептала ему в ухо Сумико, и тогда отец направлял пустой взгляд на настенный отрывной календарь. Листки календаря не отрывали, на нем всегда был «понедельник». Отец садился и начинал читать лежавшую на столе газету. Политические новости. Международные новости. Экономические новости… Изо дня в день он продолжал читать выпуск газеты за понедельник. Он стал меньше буйствовать, когда препятствовали его попыткам пойти постричься. Но это лишь свидетельствовало о том, что болезнь прогрессировала.

Эта часть обвинительного акта мелькнула в голове Фудзибаяси, вызвав в нем еле заметный гнев. «Убийство жены полицейским», взбудоражившее общественное мнение в конце прошлого года. На послезавтра было назначено первое слушание дела в суде.

Фудзибаяси участвовал в судебном разбирательстве в качестве младшего судьи коллегии. Ему шел 38-й год, он был помощником судьи. Из трех судей[50] это была низшая должность, но по данному судебному делу он был назначен главным и должен составлять текст приговора.

Почему Кадзи так легко совершил убийство?

Разве он исчерпал все возможности по уходу за женой?

Согласно информации из газет, после того как Кадзи Соитиро убил Кэйко, он не сразу явился с повинной, а ездил в Кабукитё, в Синдзюку. Более того, есть даже подозрение, что, для того чтобы скрыть эту загадочную поездку, полицейское управление и прокуратура сговорились и подделали протокол показаний Кадзи.

Фудзибаяси обратил внимание на белые снежинки, ударявшиеся в окно. Снег в Токио в январе — нечастое явление. А может быть, поезд уже пересек границу префектур… Уже не светились неоновые вывески и высотные здания, и в темном окне то тут, то там печально мелькали силуэты домов. И в каждом из них жили люди, и у каждого были свои, хоть и маленькие, дела. Радость и печаль идут рука об руку. Где-то, наверное, живут старики, которые, подобно отцу, из-за тяжкого недуга потеряли человеческое достоинство. Наверняка есть много семей, которые, изнуряя себя и физически, и душевно, продолжают усердно ухаживать за ними. Неуклонное старение общества в дальнейшем все больше и больше будет разрушать семьи и, несомненно, приведет к тому, что с лиц людей исчезнут улыбки, а из их душ — покой…

Фудзибаяси тихо вздохнул.

Неужели о судьях думают, что они не могут понять даже такие очевидные вещи? Ему запомнился специальный выпуск телепрограммы, посвященный теме судебной реформы, шедший несколько дней назад. Судья — не человек, ведь он ничего не знает о народе. Фудзибаяси вспомнил, как почувствовал желание дать возможность всем этим компетентным людям, с пеной у рта доказывающим свою точку зрения, заглянуть в его душу в то время, когда он со сжимающей грудь тоской ехал из дома на север…

И действительно, поводов для беспокойства было много.

Киси слезно умолял Сумико, чтобы та разрешила ему бросить секцию. Вряд ли была необходимость в том, чтобы насильно заставлять его продолжать тренировки. Похоже, он изначально начал заниматься настольным теннисом лишь потому, что это было популярно, а не потому, что ему это нравилось. Нет, все-таки плохо, если у него войдет в привычку бросать все на полпути. И друзей, возможно, потеряет… Пусть еще немного позанимается. Надо подбодрить его и посмотреть, что будет дальше.

Масами говорит, что хочет учиться играть на электрооргане. Да как она может это говорить! Ведь всего лишь полгода назад после длительных рыданий бросила фортепиано…

Головную боль вызывал и их новый сосед, профессор университета. Он настаивал на том, что граница их земельных участков проведена неправильно. Документ о праве на землю находится в банковской ячейке, которую арендовал еще отец. Они перерыли весь дом и в конце концов нашли ключ, но открывать ячейку можно только в будний день, поэтому для того, чтобы отправиться в банк, нужно брать выходной. Придется найти время, но сейчас у него накопилось больше ста судебных дел, находящихся в производстве… Попросить Сумико? Нет, это исключено. Отец даже маме не разрешал открывать ячейку; неизвестно, что там в ней внутри.

15 января, 9.45 утра. Кабинет председателя судебной коллегии по уголовным делам территориального суда.

— Сегодняшнему обвиняемому сорок девять лет, так? — обратился к Фудзибаяси главный судья Цудзиути, просовывая рукава в мантию.

— Да, верно.

— Ты читал статью в газете некоторое время назад? Главное управление полиции провело статистический анализ и выяснило, что за последние пять лет среди преступников, обвиненных в совершении убийств в Японии, больше всего тех, кому было сорок девять лет.

Говоря это, Цудзиути повернулся к зеркалу, висевшему на стене. Каваи, стоявший в этот момент у зеркала и приглаживавший волосы, продемонстрировал чрезмерное удивление.

Цудзиути самодовольно продолжал:

— Пятидесятилетие — рубеж в жизни человека; думаю, так это можно назвать. Я понимаю это, поскольку сам близок к этой дате. В данном возрасте чувство собственного достоинства очень велико, и люди сами решают свою судьбу. Говорят, что и самоубийств очень много. «Экономика пузыря» потерпела крах; из-за этого, вдобавок к ужасающей ситуации с работой и ухудшению отношений между людьми, те, кто попал под внезапное сокращение, не имея возможности посоветоваться ни с семьей, ни с друзьями, продолжают страдать в одиночку и в итоге ищут выход в совершении преступления или в самоубийстве. Наше сегодняшнее дело, конечно, связано с проблемой ухода за страдающими болезнью Альцгеймера, да; но если б подсудимый посоветовался с кем-нибудь, возможно, это убийство можно было бы предотвратить… Очень жаль, что так произошло.

Фудзибаяси подумал, что это удивительно точное мнение. Однако последняя фраза резанула его.

— Но, начальник, по-моему, сложно сказать, что подсудимый хорошо ухаживал за женой. К тому же, хотя причина и неизвестна, убив жену, он бросил тело и уехал в Токио…

Цудзиути нахмурившись, откровенно продемонстрировал, что ему неприятно слышать это.

— Фудзибаяси-кун, нельзя заранее делать выводы.

Не став развивать эту тему, Цудзиути повернулся к двери. Секретарь Акита заглянул и сообщил, что пора начинать.

По традиции, они выходили в соответствии с рангом: во главе шел председатель суда Цудзиути, следующим — младший судья Каваи, и замыкал тройку помощник судьи Фудзибаяси.

Проходя по специальному коридору для судей, он немного сожалел о том, что сказал. Несмотря на мягкую манеру вести себя, Цудзиути был ревнив и к тому же высокого мнения о себе, поэтому не позволял подчиненным высказывать свое мнение или возражения. Он принадлежал к тому же крылу, что и председатель территориального суда — они тесно общались, — поэтому, возможно, докладывал ему даже о незначительных промахах своих подчиненных.

Нужно быть благоразумным. Так твердил себе Фудзибаяси. Если выполнение им своих служебных обязанностей получит низкую оценку, его могут отправить в какую-нибудь глушь, и ездить в Сэтагая станет, скажем так, проблематично…

Зал суда № 3. Перед дверью, предназначенной для судей, стояли в ряд три фигуры в мантиях, напоминавшие три тени. Цудзиути взглянул на часы. Глядя на него, Фудзибаяси тоже посмотрел на часы. Ровно 10 часов. «Ну, пошли», — тихо произнес Цудзиути и, поднявшись на три ступеньки вверх, толкнул двустворчатую дверь. За ним последовал Каваи.

«Сегодня или никогда», — как обычно, произнес про себя Фудзибаяси и вслед за первыми двумя переступил порог зала суда.

— Встать!

Громкий голос судебного пристава эхом отозвался в зале суда, в котором не было окон, и все присутствующие встали. Первым, поклонившись, занял свое центральное место председателя Цудзиути. Волной прокатился шум — это люди вновь усаживались на свои места. Фудзибаяси устроился слева от Цудзиути и посмотрел вниз в сторону, где сидел подсудимый. Высота на уровне трех ступенек, на которые они поднялись при входе в зал, отражала огромную пропасть, разделяющую тех, кто смотрел сверху, и тех, на кого смотрели сверху.

Кадзи Соитиро, по обеим сторонам от которого стояли два конвоира, сидел, слегка опустив голову. Лицо его было видно плохо, но при взгляде на белый затылок и ноги в сандалиях создавалось впечатление, что ему холодно.

Из тридцати предназначенных для зрителей мест была заполнена примерно половина. Похоже, что присутствовали представители всех тринадцати юридических изданий. Людей, похожих на родственников подсудимого и членов семьи умершей, видно не было. На последнем ряду в левом углу сидела группа из пяти мужчин в костюмах, все с каменными лицами. Скорее всего, это были люди из полицейского управления, однако они не были похожи на следователей, пришедших услышать собственными ушами, что скажет подсудимый. Возможно, это люди, относящиеся к административному департаменту. Дело Кадзи сильно тряхнуло все полицейское управление.

Похоже, что обычной публики не было. В последнее время нередко происходят неординарные происшествия, приводящие публику в изумление и потрясающие ее. Но даже события, привлекающие вначале всеобщее внимание, быстро забываются — в случае если обвиняемый не является известной личностью или если они не связаны со скандальными фактами и не имеют сенсационную окраску. Однако даже если о них и не забудут, специально прийти на рассмотрение дела публика может, только чтобы получить сильные эмоции. А тут… Инспектор полиции. Убийство жены. Болезнь Альцгеймера. Подобные выражения, относящиеся скорее к сфере социальных проблем, хоть и могут заставить людей впасть в уныние, но «зрелища» не обещают.

На прокурорском месте сидел второй заместитель прокурора Сасэ Морио. Скрестив руки и закрыв глаза, он, как обычно, выглядел отстраненно.

Что касается защитника, то имя Уэмуры Манабу было знакомо Фудзибаяси по документам, но видел он его впервые. Неухоженный, с начинающими редеть волосами пятидесятилетний мужчина. По рассказам секретаря Акиты, его работа в Токио закончилась провалом, поэтому в прошлом году он вернулся сюда.

По своему прошлому опыту Фудзибаяси втайне многого ожидал от Уэмуры. Тот — не государственный защитник, а частный адвокат. Если то будет в интересах подсудимого, он наверняка коснется подозрения в сговоре полиции и прокуратуры для подделки показаний Кадзи.

— Начинаем слушание дела. Подсудимый, пройдите вперед, — властно провозгласил Цудзиути.

Кадзи поднялся и напряженной походкой пошел к месту для дачи показаний.

Фудзибаяси пристально всматривался в его лицо. Ясные глаза гармонируют со спокойным выражением лица. Ни тени позерства или вызова. Конечно, красивые глаза и гладкая речь не обязательно отражают сущность человека; Фудзибаяси понял это за девять лет, проведенных в залах суда. Однако все равно почувствовал, что ясный взгляд глаз Кадзи какой-то особенный.

Цудзиути начал задавать вопросы для установления личности.

— Ваше имя?

— Кадзи Соитиро, — голос тихий и немного хриплый.

— Дата рождения?

— Двадцать третье марта тысяча девятьсот пятьдесят второго года.

— Возраст?

— Сорок девять лет.

— Род занятий?

Кадзи помрачнел.

— Бывший… полицейский.

— В момент совершения преступления вы занимали эту должность, так?

— Да.

— Должность и звание?

— Заместитель начальника учебного отдела главного полицейского управления префектуры. Звание — инспектор полиции.

Фудзибаяси поднял взгляд. Дверь, находившаяся за местами для зрителей, отворилась, и в зал вошел стройный мужчина.

Он узнал это бесстрашное лицо. Из руководства первого отдела расследований полицейского управления. Зовут его… точно, Сики. Летом прошлого года, когда факт ареста человека, обвиняемого в убийстве с ограблением, стал предметом спора в зале суда, Сики давал показания, смело приняв вызов со стороны защиты. Держался он прекрасно. В нем не чувствовалось страха, и в то же время не было надменности, которая присуща сотрудникам уголовного розыска. Его логически выстроенная, убедительная речь позволила ему на равных дискутировать со стороной защиты и в итоге привела к тому, что суд вынес решение в пользу полицейского управления.

Сики сел на последний ряд с правой стороны. Пятеро мужчин, с виду из административного департамента, суетливо задвигались. Один из них, лицо которого напоминало целлулоидную маску, что продаются в ночных лавках, зашептал что-то на ухо мужчине, сидевшему рядом. Не обращая внимания, Сики пристально смотрел на спину дающего показания Кадзи; было заметно, что он волнуется. Фудзибаяси подумал, что, несмотря на принадлежность к одной и той же организации, цель прихода Сики в суд, скорее всего, отличалась от цели той пятерки.

Цудзиути посмотрел туда, где сидел представитель обвинения.

— Господин прокурор, зачитайте, пожалуйста, обвинительный акт.

Сасэ быстро поднялся.

— Факт обвинения: обвиняемый четвертого декабря две тысячи первого года, примерно в двадцать часов в собственном доме по адресу: префектура В., город В., Синмати четыре-восемь-девять…

Сасэ с угрожающей интонацией зачитывал обстоятельства преступления. Возникало ощущение, что он хочет запугать не только сторону защиты, но и судей. Прокурор держался так надменно, будто давал всем понять, что управляет положением в зале суда именно прокуратура.

— Предъявляется обвинение по статье двести второй Уголовного кодекса — «убийство по просьбе потерпевшего». Прошу начать слушание вышеизложенного дела.

Когда Сасэ занял свое место, Цудзиути уведомил Кадзи о праве не отвечать на вопросы, и после этого спросил его:

— Теперь я хочу услышать твое мнение в отношении зачитанного прокурором обвинительного акта. Все ли верно в изложении факта обвинения?

— Да, все верно, — твердо ответил Кадзи.

Цудзиути обратился к защитнику:

— Каково мнение стороны защиты?

Уэмура положил руки на стол и, чуть приподнявшись, ответил:

— Я согласен с подсудимым.

Цудзиути кивнул и, попросив Кадзи вернуться на место, опять посмотрел на прокурора.

— Итак, мы начинаем. Господин прокурор, прошу выступить со вступительным словом и анализом доказательств.

Сасэ поднялся, держа в руке лист с основными пунктами вступительной речи.

— Факты, которые сторона обвинения намеревается подтвердить с помощью имеющихся доказательств, следующие…

Как и полагается, он начал с подробностей биографии и опыта работы Кадзи.

— Подсудимый — второй сын в семье отца Кадзи Масао и матери Цунэ, родился в деревне С. После окончания местной начальной и средней школы поступил в префектуральную старшую школу в городе Е. Параллельно с окончанием этой школы сдал приемный экзамен в полицию и был принят. Получил назначение полицейским в службу префектуры, занимал посты в нескольких управлениях. В возрасте двадцати шести лет вступил в договорный брак[51] с потерпевшей Кэйко. После того как получил повышение и стал полицейским инспектором, долгое время работал в качестве инструктора в школе полиции, с марта двухтысячного года был заместителем начальника учебного отдела административного департамента полицейского управления.

Далее Сасэ перешел к изложению семейных обстоятельств.

— Родители рано скончались. Кадзи, вместе с Кэйко и сыном Тосией, жил в служебной квартире, но в тысяча девятьсот девяносто третьем году у Тосии обнаружили острый лейкоз костного мозга, и в декабре следующего, тысяча девятьсот девяносто четвертого года, в возрасте тринадцать лет он скончался. После этого Кадзи с Кэйко постоянно проживали в подаренном отцом доме.

Сасэ глотнул воды из стакана. Он переходил к описанию того, что предшествовало преступлению, и к обстоятельствам самого преступления.

— Примерно два года назад Кэйко стали мучить частые головные боли и головокружения. Не принимая это всерьез, она постоянно пила лекарства, которые имелись в свободной продаже, но признаков улучшения состояния не наблюдалось…

В апреле прошлого года Кадзи почти принудительно отвез жену в городскую больницу. Был поставлен диагноз — болезнь Альцгеймера. Кэйко начала читать в библиотеке специализированную литературу и понемногу знакомиться со своей болезнью. Вопреки ожиданиям, та развивалась стремительно; Кэйко стала часто путать даты и дни недели, периодически не могла понять, какое время показывают часы. Сильно ухудшилась память, Кэйко постоянно забывала о важных делах. Чтобы помешать этому, она начала писать самой себе напоминания, но часто забывала о том, что писала их.

Фудзибаяси почувствовал, как быстро забилось его сердце. Ему было тяжело спокойно слушать об этом.

— Где-то летом Кэйко убедилась в том, что больна, и начала говорить, что хочет умереть. Четвертого декабря, в годовщину смерти Тосии, Кадзи с Кэйко вместе отправились на его могилу. Кэйко убиралась, мыла могильный камень и потом долго стояла, соединив руки в молитве. С глазами, полными слез, она говорила, что если б он был жив, то они сейчас отмечали бы его совершеннолетие.

Однако потом Кэйко забыла обо всем этом. Вечером, когда они вернулись домой, она разволновалась, говорила, что они не ходили на могилу. Кадзи неоднократно убеждал ее, что они ходили, но все было бесполезно.

— Кэйко даже забыла годовщину смерти Тосии. В слезах кричала, что она не мать, что уже не человек, что хочет умереть. Потом стала умолять подсудимого убить ее, говоря, что хочет умереть, пока еще помнит, что она мать, пока помнит о Тосии. Схватила руки подсудимого, приложила к своей шее и умоляла его…

В зале суда стояла полная тишина.

— Обстоятельства преступления изложены согласно тому, как они записаны в обвинительном акте.

Сасэ перелистнул страницу. Фудзибаяси тоже посмотрел на переданную суду копию с изложеним основных пунктов вступительной речи. Далее речь будет идти о том, что последовало за преступлением.

— После совершения преступления, — продолжил Сасэ, — подсудимый решил покончить жизнь самоубийством и на следующий день, пятого декабря, привел в порядок дом. Он совершил несколько попыток, но все они были неудачными. Шестого декабря он вышел из дома и целый день, не покидая пределов префектуры, бродил по улицам в поисках места, где мог бы умереть, но не смог решиться и рано утром седьмого декабря явился с повинной в центральное полицейское управление. Поскольку он дал признательные показания в совершении данного преступления, был там же безотлагательно взят под арест.

Фудзибаяси посмотрел на места для зрителей.

«Не покидая префектуры, бродил по улицам в поисках места, где мог бы умереть…» Определенно, были газеты именно с таким текстом. Нет, скорее в большинстве их было такое объяснение. Однако то, что Кадзи ездил в Кабукитё в Синдзюку, несомненно, является фактом. В пользу этого говорит прежде всего то, что было названо конкретное место. Кроме того, реакция тех самых пятерых зрителей укрепила уверенность Фудзибаяси. В тот момент, когда из уст Сасэ вылетело выражение «не покидая пределов префектуры», все пятеро дружно расслабились. Было понятно, что они успокоились, и напряженность исчезла. Тем не менее пока они сидели молча, поскольку еще неизвестно было, чем закончится выступление защитника.

— Для подтверждения вышеизложенных фактов прошу суд организовать проверку доказательств по каждому из приведенных пунктов.

Голос Сасэ разносился эхом по залу суда. Как будто подхватив его, Цудзиути произнес:

— Каково мнение защиты в отношении требования прокурора о проверке доказательств?

Фудзибаяси посмотрел на защитника Уэмуру.

Наступает решающий момент.

Среди доказательств присутствует протокол признательных показаний Кадзи. Если адвокат усомнится в том, что признание было сделано добровольно, он выразит свое несогласие с принятием его в качестве доказательства и может потребовать допросить следователя, ведущего расследование дела Кадзи.

Уэмура просматривал лежащие перед ним материалы. Время, казалось тянулось бесконечно.

Послышался звук отодвигаемого стула. Уэмура привстал.

— Выражаю свое согласие по обоим пунктам.

На мгновение Фудзибаяси перестал дышать.

Он заметил, как привстал Сики.

Цудзиути быстро сказал:

— Итак, будем проводить проверку доказательств по всем пунктам. Господин прокурор, прошу изложить основное содержание.

— Первое доказательство — отчет сотрудника департамента уголовных дел центрального управления полиции префектуры Исидзака Акио от десятого декабря две тысячи первого года. Расследование началось с того, как подсудимый седьмого декабря пришел в центральное управление и признался в том, что «убил жену»…

Пункт за пунктом шла проверка доказательств.

Вся пятерка мужчин в костюмах расслабилась. На губах типа с лицом, похожим на целлулоидную маску, мелькала улыбка.

Фарс…

Фудзибаяси сжал в кулаки руки, лежащие на коленях.

Следующее слушание дела было назначено на пятое февраля. На этом первое заседание без каких-либо потрясений завершилось.

Через десять минут основные действующие лица из зала суда собрались в маленькой комнате рядом с кабинетом председателя судебной коллегии для обсуждения хода процесса. Цудзиути, Каваи, Фудзибаяси, а также прокурор Сасэ и адвокат Уэмура. И вел это «заседание в кулуарах» главный судья Цудзиути.

— Уэмура-сан, что у вас со свидетелями?

— Планирую пригласить одного. Это старшая сестра жены подсудимого. Наверное, будет проще называть ее родной сестрой подсудимого.

— Вот как?.. Суть доказательств?

— В основном о развитии болезни Альцгеймера у потерпевшей. Она знает, насколько сильно прогрессировала болезнь.

— Время?

— Примерно пятнадцать минут.

— Будет только свояченица, правильно?

— Да. Дело в том, что с коллегами по работе в полиции немного сложнее…

— Ну да, наверное, так.

Фудзибаяси слушал этот диалог с неприятным чувством.

Он мог представить себе лишь одну причину, по которой Уэмура согласился принять в качестве доказательства протокол признательных показаний. Если правда раскроется, для Кадзи Соитиро возникнут неблагоприятные обстоятельства. Кабукитё в Синдзюку. Не только название вызывает плохие ассоциации, но это и в самом деле постыдно для Кадзи. Уэмура знает об этом. Поэтому он решил поддержать версию подделки протокола, которую по взаимному сговору спланировали полиция и прокуратура. Другими словами, интересы трех сторон совпали.

Нет… Не трех, а четырех сторон, можно так сказать. В тот момент, когда Уэмура произнес: «Выражаю свое согласие», от Фудзибаяси не ускользнул легкий вздох облегчения с места главного судьи. Наверняка из газет он слышал и о Кабукитё, и о подделке показаний, поэтому не исключал ответ «я не согласен». В этом случае судебное разбирательство затянулось бы на неопределенное время. Цудзиути не любил это. Он знал по своему опыту, что именно «быстрый ход судебного процесса» — кратчайший путь к продвижению по карьерной лестнице. В глубине души судья, должно быть, подозревает, что в данном деле не все чисто. Но, так или иначе, согласился закрыть на это глаза и быстро завершить разбирательство.

Как и ожидалось, приветливо улыбаясь, Цудзиути начал:

— Похоже, никаких спорных моментов нет, поэтому, прокурор Сасэ, сможете ли вы в следующий раз произнести заключительную речь?

— Смогу, — резко ответил Сасэ. Выражение его лица говорило о том, что он с самого начала предвидел намерения Цудзиути.

Затем судья обратил свою притворную улыбку в другую сторону.

— Уэмура-сан, а вы как? Если получится, сможете произнести защитительную речь?

Уэмура со слегка растерянным видом пролистал блокнот.

— Да… Ну, наверное, так или иначе, смогу.

— Тогда так и поступим.

Цудзиути удовлетворенно кивнул. В это самое мгновение было принято решение закончить слушание дела Кадзи на следующем, втором заседании, а на третьем — объявить приговор, то есть провести скоростное судебное разбирательство. Хоть это и убийство, но подсудимый полностью признал свою вину, и если других спорных моментов нет, как иногда случается, можно быстро вынести решение. Однако…

Фудзибаяси был не согласен с таким вариантом. Неужели возможно, чтобы дело об убийстве, совершенном сотрудником полиции, так легко решалось? Оно же связано с проблемой ухода за страдающими от болезни Альцгеймера. И, разумеется, нельзя допустить, чтобы четыре стороны договорились и отказались от того, чтобы выяснить правду.

Но произнести это он не мог. Для судьи непросто высказать свое предположение о наличии фактов, о существовании которых не упоминают ни сторона обвинения, ни сторона защиты. Ведь суд рассматривает исключительно доказательства, представленные во время заседания.

— На этом…

Цудзиути приподнялся. В этот момент Уэмура внезапно сказал:

— У меня есть одна просьба к суду.

— Какая?

— Есть основания полагать, что Кадзи Соитиро все еще думает о самоубийстве. Поэтому прошу особенно внимательно следить за ним не только когда он в камере, но и в здании суда.

Фудзибаяси бросил злобный взгляд на Уэмуру.

Это было не что иное, как хитрая стратегия, имеющая целью добиться условного приговора. И внутри суда, и за его пределами подсудимого обязательно сопровождает охрана из следственного изолятора. Возможность совершения самоубийства исключена. Прекрасно зная об этом, адвокат намеренно сказал так, дабы убедить судей в том, что Кадзи глубоко раскаивается в содеянном. Убийство по просьбе потерпевшего — это так называемое пограничное преступление, за совершение которого можно получить — или же не получить — условный срок. Поэтому Уэмура и обратился к ним. В случае если удается добиться условного приговора, адвокат, помимо предварительного гонорара и суточных, может получить вознаграждение за достигнутый успех, выражаемое кругленькой суммой.

Но Цудзиути принял это за чистую монету.

— Он говорил об этом?

Наверняка это влияние его собственных рассуждений перед заседанием суда о «возрасте 49 лет». Подсудимый совершил самоубийство в здании суда… У судьи было такое лицо, будто он представил себе подобный заголовок в газете.

— Уэмура-сан, подсудимый сказал вам об этом?

— Буквально — нет, но похоже, что он точно решил прервать свою жизнь в пятьдесят лет.

Цудзиути посмотрел в лежащий перед ним обвинительный акт, чтобы уточнить дату рождения Кадзи.

— Двадцать третье марта… Уже скоро. Но неужели он всерьез решил поступить так?

— Думаю, да, — внезапно ответил Сасэ.

— Что? Прокурор Сасэ, вы тоже слышали об этом?

— Я видел в его доме лист с каллиграфической надписью. «Человеку суждено жить под небом лишь полвека». Когда исполнится пятьдесят лет, или когда он проживет пятьдесят лет… Я так это понял.

Фудзибаяси был поражен.

Не говоря уже о защитнике, даже прокурор делает высказывания явно в пользу подсудимого. К тому же — Сасэ, имеющий репутацию сурового обвинителя… Может быть, именно это и является доказательством того, что полиция и прокуратура совершили сделку? Может быть, полиция попросила смягчить наказание?

Фудзибаяси поочередно смотрел то на Сасэ, то на Уэмуру. Лица обоих были совершенно бесхитростными.

В чем же дело?

Вдруг он представил ясные глаза Кадзи.

Неужели они попали под действие этих глаз? И в глубине души хотят спасти этого Кадзи… Может быть, в этом причина?

Фудзибаяси почувствовал сильное раздражение.

Это же человек, который, не обеспечив должного ухода, с легкостью задушил жену, с которой прожил много лет! Разве они не думают о том, что, намекнув им на самоубийство и вызвав в них сострадание, он пытается избежать тюрьмы? Кадзи бросил тело жены и отправился в Кабукитё, самый большой увеселительный район в Японии. Можно ли утверждать, что он ездил туда не с целью развлечься? А если он не делал ничего постыдного, то почему о причине этой поездки ничего не было сказано в зале суда?

Переполнявшие сомнения заставили Фудзибаяси заговорить:

— Я хотел бы спросить вас обоих: не ездил ли подсудимый в Токио, прежде чем явиться с повинной?

Уэмура испуганно посмотрел на Фудзибаяси. Сасэ продолжал смотреть прямо, но было видно, как он побледнел.

— Фудзибаяси-кун…

— В газетах писали, что он ездил в Кабукитё. С разных точек зрения, я считаю, что это правда.

На Фудзибаяси были направлены пронзительные взгляды.

— Все, что касается этого человека, понятно лишь ему самому, — отрезал Сасэ и пошел к выходу. Вслед за ним торопливо покинул комнату и Уэмура.

Лицо Цудзиути пылало.

— И ты считаешь себя судьей?

Фудзибаяси повернулся к нему.

— Но ведь очевидно, что они врут. Вы же тоже, наверное, это заметили.

— Не говори чепухи! Судебные прения ведутся в зале суда.

— Но ведь это они спровоцировали. С серьезным видом завели разговор о самоубийстве… Собирались повлиять на нас, разве нет?

— Какой смысл нашей ссоры с ними? И с кем? Со стороной обвинения и со стороной защиты? Судья всегда должен сохранять присутствие духа и в то же время соблюдать нейтралитет.

— Но…

— Всё, прекрати. Если еще что-то скажешь, отстраню тебя от этого дела.

Фудзибаяси, сжав зубы, замолчал. Поднявшись, Цудзиути сказал:

— Подумай хорошенько. Если б твой отец увидел тебя таким, он зарыдал бы.

В пять часов вечера Фудзибаяси вышел из здания суда.

Группа из трех человек, проживавших в служебных квартирах в одном доме, вместе села в черный служебный автомобиль. Каваи не говорил ни слова. На лице его было написано, что ему совсем не хочется, чтобы его считали заодно с бунтовщиком, поднявшимся против всех. Может быть, на него подействовала гнетущая атмосфера, но Сайки из отдела гражданских дел тоже всю дорогу молчал.

Мысли путались в голове у Фудзибаяси. Сказал лишнее? Или недосказал? Два чувства боролись друг с другом.

Дома его ждал факс из Токио от Сумико. Отец упал в коридоре и сломал мизинец на правой руке.

Он сразу же позвонил.

— Это было ужасно, да?

— Прости меня, — голос Сумико звучал подавленно.

— Тебе не за что извиняться. Последнее время, когда я вижу, как он ходит, замечаю, что движения его рук и ног стали странными, неверными…

— Да…

— Хотя физически он крепок, но когда команды, которые дает мозг, становятся нечеткими, происходят вот такие вещи. В любом случае ты не можешь следить за ним двадцать четыре часа в сутки. Забудь об этом и ложись пораньше спать.

Фудзибаяси повесил трубку, включил обогреватель в гостиной и лег на диван. Он провел так больше часа. Ему нужно было прочитать гору документов и написать гору приговоров. Но он совсем не мог заставить себя взяться за дело. Аппетита тоже не было. Было желание лечь спать, даже не приняв ванну.

В голове у него крутились слова Цудзиути.

«Если б твой отец увидел тебя таким, он зарыдал бы…»

Фудзибаяси закрыл глаза — и словно увидел отца. Широкая спина человека, сидевшего за рабочим столом…

В детстве он воспринимал отца лишь как что-то представляющее угрозу. Молчаливый и упрямый, но при этом возбудимый и раздражительный. И в выходные, и в дни, когда нужно было работать дома[52], с утра до вечера сидел безвылазно в кабинете. Он запрещал сыну приглашать друзей, говоря, что те будут мешать ему работать. Служебное жилье, где они жили, находилось в тупике, и поскольку туда не заезжали машины, это было идеальным местом для игр. Но стоило хотя бы немного повысить голос, как открывалось окно и раздавался гневный голос отца. Играл ли Фудзибаяси в мяч, катался ли на роликах — отец всегда открывал окно и кричал. Он реагировал даже на скрип мелков, которыми сын рисовал на асфальте.

К тому же отец был одиночкой. Он никогда не общался с друзьями. Никогда не ходил на встречи родственников или соседей. Он словно загонял сам себя подальше от людей. За исключением парикмахерской, никуда больше не ходил, совершенно не проявлял интереса ни к покупкам, ни к путешествиям и почти никогда не ездил ни в электричке, ни на автобусе. Пожалуй, сейчас отец считался бы отрицательным примером «судьи, не знающего жизни»; да и вряд ли он мог даже вообразить, что наступит время, когда на судей будет обрушиваться такой шквал критики.

Особенной карьеры он не сделал. Маме, наверное, приходилось тяжело. Она рассказывала, как в молодые годы познакомилась с отцом, который работал тогда в дешевой столовой недалеко от университета. Семь лет назад он вышел на пенсию и оставил службу, и мама вроде успокоилась, но весной следующего года скоропостижно скончалась от сердечного приступа. С тех пор отец жил один, в доме в Сэтагая.

Фудзибаяси заметил, что с отцом что-то неладно, пять лет назад, когда вернулся в Токио, отработав в территориальном суде префектуры Тояма[53]. Он жил в служебной квартире и время от времени заходил в дом в Сэтагая. Спустя некоторое время хозяин парикмахерской рассказал ему историю, свидетелем которой стал. Расплачиваясь после того, как его постригли, отец протянул кошелек со словами: «Возьми». Хозяин решил, что тот начинает испытывать сложности с цифрами и расчетами. Фудзибаяси, услышав этот рассказ, лишь склонил голову в раздумье.

Это послужило толчком к тому, что он стал тайком наблюдать за отцом. И заметил странности в его поведении. Тот ел и четыре, и пять раз в день. Повторно включал стиральную машину, только что закончившую стирать. Все чаще стал ходить стричься. Сначала раз в пять дней, потом раз в три дня; в конце концов как-то он заблудился по дороге в парикмахерскую, и ему помог участковый.

Молчаливость и неумение общаться с людьми замедлили обнаружение болезни. После осмотра в специализированной больнице было диагностировано старческое слабоумие типа Альцгеймера. Болезнь уже значительно прогрессировала.

Сумико согласилась с мужем, и они стали жить вместе. Почти сразу после этого Фудзибаяси получил уведомление о переводе в суд префектуры В. Он не сообщил руководству о болезни отца. На это были причины. Могли возникнуть подозрения, что, возможно, еще до ухода со службы тот уже был нездоров, и его прежние судебные дела потребовали бы перепроверки. Если б такое случилось, это было бы крайне прискорбно для отца, отдавшего работе всю свою жизнь…

Фудзибаяси рассматривал вариант отказаться от нового назначения. Ему было неудобно полностью свалить на Сумико заботы по уходу за отцом. Но та шутливо ответила, что «это гораздо приятнее, чем общаться с женами твоих коллег, живущими в одном доме». Фудзибаяси убедил себя в том, что между домом и квартирой по месту службы всего три часа на синкансэне, и решился отправиться к месту нового назначения без семьи.

Однако трудности, с которыми столкнулась Сумико, оказались значительно серьезнее, чем она предполагала. Состояние отца ухудшалось. Весь день, от пробуждения до отхода ко сну, он требовал еду, опустошал рисоварку и холодильник; бродил по дому, иногда покрытый мусором и кухонными отходами. Приходилось неоднократно сдерживать его попытки пойти постричься. Подобно извергающемуся вулкану, он постоянно орал на Сумико, иногда отталкивал ее, поэтому ее руки и ноги были постоянно покрыты синяками.

Как раз в это время появилась государственная система страхования на случай долговременного ухода за пожилыми людьми. Сначала Фудзибаяси не решался использовать ее — беспокоился о своей репутации. «Судья выжил из ума…» Он не хотел, чтобы люди вокруг начали так говорить.

Но не прошло и месяца, как подобные мысли уже не приходили ему в голову. Сумико была на пределе и физически, и морально. Фудзибаяси подал заявление в управу. Отец, после разговора с представителем службы, был признан «нуждающимся в уходе». Составили план. Фудзибаяси собирался отправлять отца в центр по уходу за престарелыми на несколько дней в неделю, чтобы позволить Сумико немного отдохнуть, но в большинстве случаев отец отказывался ехать туда. И сейчас тоже ничего не изменилось. Освободить Сумико удавалось максимум раз в неделю…

Фудзибаяси встал с дивана, пошел на кухню и достал из холодильника сырую якисобу[54]. Нужно поесть и приниматься за работу. Ведь Сумико и сегодня вечером приходится тяжело…

В голове всплыл ясный образ Кадзи Соитиро, дающего показания. Фудзибаяси осознавал опасность, таившуюся в чрезмерном преследовании подсудимого, но он хотел содрать с Кадзи кожу, под которой тот прячется. Хотел раскрыть истинную сущность, которую скрывают его ясные глаза. И сдержать этот порыв, похоже, будет довольно непросто…

Прошло больше недели со дня первого слушания дела, и за это время отношения трех членов судебной коллегии по уголовным делам стали напряженными.

Они перестали вместе ходить обедать. За исключением совещаний, ни Цудзиути, ни Каваи почти не разговаривали с Фудзибаяси. Это не было враждой. Все трое были очень заняты работой, поэтому в любом случае у них не получилось бы от души мучить друг друга, подобно тем, у кого много свободного времени и кто занимается этим от нечего делать.

О Кадзи никто из них, включая секретаря, старался не упоминать. Только Цудзиути однажды слегка небрежным тоном сказал Фудзибаяси, чтобы тот делал так, как считает нужным. Но и сам Фудзибаяси не мог заниматься только делом Кадзи, поэтому он все реже задумывался над сложностями, возникшими в результате первого слушания в суде.

Ведь нельзя было отнестись недобросовестно ни к одному делу, которые были в его ведении. «Сейчас или никогда». Это в полной мере относится к суду. Когда Фудзибаяси получил назначение, это так называемое правило для судьи было единственным наставлением, которое дал ему отец. После окончания суда ты больше никогда не встретишься с подсудимым — именно поэтому все время, что ты проводишь в зале суда, трать только на него. Фудзибаяси хорошо усвоил эту доктрину. Принцип, использующийся во время проведения чайной церемонии, когда хозяину нужно от всего сердца продемонстрировать гостю все свое гостеприимство, применим и к судебному заседанию.

В последнюю неделю января Фудзибаяси решил взять выходной и отправился в Токио. Чтобы уладить конфликт вокруг границы земельных участков, нужно забрать из банковской ячейки документы о праве на землю. Во-первых, этот сосед, университетский профессор, тявкает, словно шпиц, и совсем замучил их; во-вторых, ему хотелось разобраться с этой проблемой перед вторым слушанием по делу Кадзи, которое должно состояться через неделю.

Филиал банка С. в Сэтагая…

Фудзибаяси заранее несколько раз связывался с ним. Ключ от банковской ячейки они еле-еле нашли, а вот зарегистрированную печать[55] найти так и не удалось. Из-за этого пришлось заполнять несколько документов и отправлять их по почте; правда, Фудзибаяси как действующий судья был освобожден от прохождения некоторых формальностей.

Придя в банк, он по правой лестнице поднялся на второй этаж и по внутреннему телефону, установленному перед дверью, ведущей к банковским сейфам, вызвал ответственного сотрудника. Поскольку Фудзибаяси сообщил о том, что придет сегодня, вместе с сотрудником явился заместитель директора филиала. Завершив формальности по изменению печати, Фудзибаяси заполнил необходимые пункты в специальном бланке и наконец был сопровожден к сейфу.

Номер 87. Сотрудник вытащил алюминиевый ящик и отнес его в отдельную тесную комнатку, оборудованную в углу помещения.

— Вот, пожалуйста…

Сотрудник вышел из комнатки, и Фудзибаяси, выдохнув, открыл крышку.

Сразу же бросился в глаза документ о праве на землю. А остальное содержимое… составляли пачки запечатанных писем, которыми ящик был набит битком.

Раз отец даже маме не давал прикасаться к сейфу, то Фудзибаяси предположил, что, возможно, тут есть и гравюры сюнга[56]. Но он ошибся, поскольку заметил женское имя на конверте, лежащем на самом верху, и с отвращением понял, что маму отец не допускал к сейфу по другой причине.

Неужели у него была любовница?..

Ямагути Яэко.

Фудзибаяси достал из конверта лист бумаги, рывком развернул его и стал читать.

«Получив тогда суровый приговор, я сильно ненавидела Вас, но в тюрьме много думала — и пришла к выводу, что такая суровость была необходима. Сейчас я освободилась и даже смогла выйти замуж за человека, с которым с тех пор начала встречаться. Я очень благодарна Вам. Теперь я хочу посвятить свою жизнь тому, чтобы искупить свою вину перед теми, с кем плохо обошлась».

Фудзибаяси облегченно выдохнул, сложил лист и, опять сунув руку в коробку, снял резинку, которой была затянута пачка конвертов. Он подумал, что это наверняка благодарственные письма, но опять ошибся. Конверты были совершенно чистые; на них не было ни марок, ни адресов отправителя и получателя.

Фудзибаяси выбрал наобум один из конвертов и достал из него лист бумаги.

Внезапно его захлестнула печаль.

Это был почерк мамы.

«Мне кажется, что Сугава-сан по природе неплохой человек. Скорее всего, именно отсутствие денег вынудило его вести такую разнузданную жизнь. Зарплата его составляет примерно четверть от суммы, которую ты получаешь в месяц. А ведь у него пятеро детей. Думаю, что им едва хватает даже на еду. Я тоже в детстве была довольно бедна, поэтому мне хорошо это понятно, а когда тебе постоянно хочется есть, другие чувства пропадают. Ты уже не можешь не только смеяться, но и злиться, и плакать…»

Фудзибаяси просматривал содержимое одного конверта за другим. И все это были «письма» от мамы, адресованные отцу. Более сорока писем, от довольно старых до сравнительно недавних.

Мама находилась в тени своего нелюдимого мужа. Когда тот сомневался, какое решение вынести, он обращался к маме — ему были нужны ее советы. Мама была единственным представителем «простых людей», которого знал отец.

Фудзибаяси был растерян и поражен.

Значит, вот оно, сокровище отца…

Он не понимал, разочаровался ли в отце как в судье или расчувствовался, узнав об отношениях, связывавших родителей. Лишь отчетливо ощутил сильное тепло, разливавшееся внутри…

5 февраля. Зал № 3 территориального суда.

— Симамура Ясуко-сан. Пройдите, пожалуйста, вперед.

Пожилая женщина, находившаяся там, где сидели зрители, толкнула дверь в углу заграждения и встала на трибуну для дачи показаний. К ней подошел судебный пристав и протянул карту свидетеля и ручку.

Фудзибаяси глянул на зрительские места.

На последнем ряду снова сидели пятеро в костюмах. На некотором расстоянии от них находился Сики из первого отдела расследований. Тот же состав, что и на первом слушании.

Фудзибаяси перевел взгляд на Кадзи Соитиро. Тот был совершенно спокоен. Такое состояние очень подходило к его облику. Однако этот мужчина убил человека…

Раздался голос Цудзиути:

— Ваше имя?

— Симамура Ясуко.

— Возраст?

— Пятьдесят шесть лет.

Судья попросил произнести присягу свидетеля.

— Прошу вас говорить правду. В случае если свидетель говорит неправду, он может быть привлечен к ответственности за дачу ложных показаний. Итак, сторона защиты, прошу вас.

Уэмура поднялся.

— Кем вам приходится подсудимый?

— Свояком.

— А потерпевшая Кадзи Кэйко?

— Младшей сестрой.

— Каким человеком была ваша младшая сестра?

— Веселая, живая, обаятельная.

— Я хотел бы спросить у вас про болезнь Альцгеймера, от которой страдала ваша сестра. Когда вы заметили, что она больна?

Симамура Ясуко чуть склонила голову.

— Не то чтобы я заметила… Мне показалось, что есть некоторые странности, два года назад. Сестра забыла про мой день рождения. Каждый год она присылала мне какой-нибудь подарок… Когда через некоторое время я сказала ей об этом, она очень заволновалась и очень долго извинялась.

Уэмура кивнул.

— Как развивалась болезнь дальше?

— Постепенно сестре становилось все хуже. Я волновалась и часто навещала Кэйко, чье состояние было действительно ужасным. Она то много раз ела, то не ела совсем. Больше всего я испугалась, когда она меня не узнала. Назвала меня мамой… И тогда я не удержалась и расплакалась.

Фудзибаяси стало трудно дышать.

Уэмура продолжал:

— Ваша сестра знала, что больна?

— Да, знала.

— Она что-нибудь говорила вам об этом?

— Что уже хочет умереть. Начиная примерно с осени, каждый раз, когда мы встречались, она так говорила.

— Говорила в шутку?

— Нет. Думаю, что всерьез.

Фудзибаяси поразился твердому тону Симамуры Ясуко. Она дает свидетельские показания, чтобы спасти Кадзи. Это сразу чувствовалось.

— Какое у вас сложилось впечатление о супругах Кадзи?

Когда Уэмура задал этот вопрос, лицо Симамуры Ясуко помрачнело.

— Они потеряли единственного сына Тосию, умершего в результате болезни… Так жаль…

— Какие были взаимоотношения между супругами?

— Очень хорошие. Даже постороннему человеку было понятно, что они доверяют друг другу.

— После происшествия подсудимый приходил к вам домой?

— Да. Приходил.

— Зачем?

— Извиниться передо мной. За то, что совершил такое с моей сестрой.

— Что вы ответили?

— Что ему не в чем извиняться передо мной. Я считаю, что супруги ближе друг другу, чем братья и сестры.

Уэмура сделал паузу, а потом медленно спросил:

— Вы испытываете ненависть к Кадзи Соитиро?

— Нет, у меня нет к нему ненависти.

— Больше вопросов нет.

Фудзибаяси тихо вздохнул.

Причина, по которой адвокат вызвал на допрос Симамуру Ясуко, была очевидна. «Нет к нему ненависти…» Он хотел, чтобы старшая сестра потерпевшей сказала именно эти слова.

Цудзиути посмотрел на Сасэ.

— Господин прокурор, прошу вас.

— У обвинения вопросов нет, — последовал резкий ответ.

Свидетель покинула трибуну. Сейчас начнется допрос подсудимого.

— Итак, подсудимый, пройдите вперед.

Кадзи направился к трибуне для дачи показаний. Остановился, поднял голову.

— Сторона защиты, пожалуйста.

В ответ на слова Цудзиути Уэмура снова поднялся. Уперся взглядом в профиль Кадзи.

— Какие чувства вы испытываете сейчас?

— Я понимаю, что совершил непоправимое.

— Ваш сын умер от лейкоза, да?

Услышав вопрос, Кадзи вздрогнул.

— Да…

— Он не получал эффективное лечение, вроде пересадки костного мозга?

— Не нашлось совместимого донора.

— Если б совместимый донор нашелся, ваш сын вылечился бы?

— Несомненно.

В словах Кадзи сквозила уверенность. Впервые с начала судебного разбирательства.

— Вам тяжело было пережить смерть сына, не так ли?

— Да…

— А как пережила это ваша жена?

— Она стала очень молчаливой. Примерно в течение полугода почти не вставала с постели.

— Наверное, она испытала ужасный шок, когда забыла про годовщину смерти сына?

Кадзи опустил голову.

— Да… Наверное.

— Больше вопросов нет.

Цудзиути посмотрел на Сасэ.

— Господин прокурор, пожалуйста.

— Вопросов нет.

Цудзиути кивнул, наклонился к сидящему справа Каваи, затем повернулся к Фудзибаяси и прошептал:

— Если хочешь что-то спросить, пожалуйста.

Он сказал это удивительно ласково. Может быть, задумал, когда его помощник выскажется, доложить об этом, потребовав понизить его в должности?

Переплетя пальцы, Фудзибаяси подался вперед.

— Тогда со своей стороны я задам несколько вопросов. Вы слышали о системе страхования на случай ухода за пожилыми людьми?

— Да, слышал.

— Как давно она появилась?

— Насколько я помню… с весны позапрошлого года.

— Совершенно верно. Другими словами, к моменту происшествия она уже существовала.

— Да…

— Почему вы не подумали пощадить вашу жену?

— Все произошло в одно мгновение… Мне стало жаль ее.

— Вы хотите сказать, что убили ее ради нее самой?

Кадзи опустил голову.

— Поднимите голову. На самом деле жена не была вам дорога, не правда ли?

Со стороны мест для зрителей послышался слабый шум.

Кадзи удивленно посмотрел на Фудзибаяси.

— Она была мне дорога.

— А почему же вы на целых два дня оставили тело дорогого вам человека? Вам не было ее жаль?

Спокойное лицо Кадзи исказила гримаса.

Фудзибаяси продолжал давить:

— Вы действительно думали о самоубийстве?

— …Да.

— Вы бродили в пределах префектуры в поисках места, чтобы умереть?

— Да, это так.

— А на самом деле куда вы ездили?

В этот момент Фудзибаяси добрался до самой сути.

Он чувствовал на себе тяжелые взгляды.

На него смотрел Сасэ. И Уэмура. И Сики.

Все эти взгляды были одинаковы.

В них не было угрозы. И просьбы тоже не было. Но тогда что же в них было?

Фудзибаяси сделал глубокий вдох.

Подходящее слово заставило забиться его сердце.

Они оберегают его…

Точно. И Сасэ, и Уэмура, и Сики. Независимо от того, по какую сторону находятся все эти люди, и позиции, которой придерживаются, они незримо оберегают Кадзи. Фудзибаяси почувствовал, как на лбу у него выступили капли пота.

Цудзиути наклонился к нему.

— Закончил?

— Нет еще.

Он зашел уже слишком далеко.

— На самом деле вы были не в пределах префектуры, а… — Фудзибаяси запнулся.

Глаза Кадзи были влажными. Они были подобны озерам, глубоким и безбрежным.

Фудзибаяси показалось, что он услышал его голос.

Пожалуйста, не говорите…

Фудзибаяси онемел.

Цудзиути повернул голову и заглянул ему в глаза.

— Закончил?

…

— Закончил, не так ли?

Цудзиути слегка прищелкнул языком. И все-таки он рассчитывал на неудачное выступление Фудзибаяси на заседании суда…

— Подсудимый, вернитесь на свое место.

Кадзи, посмотрев на помощника судьи, низко склонил голову и повернулся. Фудзибаяси рассеянно провожал взглядом удалявшуюся фигуру.

Цудзиути посмотрел вокруг.

— Господин прокурор, господин защитник, вы представили все доказательства, не так ли?

— Да, все.

— На этом мы завершаем выяснение доказательств и приступаем к выслушиванию окончательного мнения сторон. Господин прокурор, пожалуйста, ваша заключительная речь.

Сасэ поднялся.

— Всех представленных на этом судебном слушании доказательств достаточно для того, чтобы признать вину подсудимого. Преступление, совершенное им — сотрудником полиции, призванным защищать закон и порядок, — весьма значительно с точки зрения влияния на общество. Вина за преступление, совершенное в порыве чувств, велика.

Его твердый голос разносился по залу суда.

— Принимая во внимание все вышеизложенные обстоятельства и руководствуясь соответствующим законом, считаю справедливым назначить подсудимому наказание в виде четырех лет лишения свободы.

«Мягкое наказание», — подумал Фудзибаяси. По сравнению с резкой заключительной речью, в требовании наказания не чувствовалось признания тяжести вины.

— Господин адвокат, прошу вас.

— Факт возбуждения дела признаю полностью. То, что подсудимый, будучи сотрудником полиции, лишил человека жизни, не имеет оправдания, но в качестве смягчающих обстоятельств прошу принять во внимание следующие моменты. Во-первых, подсудимый явился с повинной и глубоко осознал свою вину. Во-вторых, обстоятельства развития болезни Альцгеймера у потерпевшей…

Защитительная речь длилась очень долго.

Ведь все они делают это не в личных интересах. Адвокат, прокурор и следователь из первого отдела расследований.

Они делают это ради Кадзи. «Все, что касается этого человека, понятно лишь ему самому…»

Но тогда почему? Почему они смогли объединиться ради Кадзи?

Фудзибаяси не мог этого понять.

Впервые он узнал, что можно быть одиноким в зале суда.

День для работы дома. День, когда ты не идешь в суд, а с головой погружаешься в работу с документами.

Фудзибаяси сидел в самой дальней комнате размером в шесть татами, которую он использовал как кабинет, раздраженный тем, что работа не двигалась. Он писал приговор по делу об ограблении, повлекшем причинение вреда здоровью, но в голове у него были только мысли о завтрашнем совещании, которое должно состояться в кабинете председателя судебной коллегии.

Кадзи Соитиро. Требуемое наказание — 4 года лишения свободы.

Согласно таблице по наказаниям за прошлый год, составленной секретарем Акитой, требуемое наказание за убийство, сопоставимое с убийством по просьбе потерпевшего, в основном составляло от трех до пяти лет. Что касается приговоров, то, за исключением дела по убийству двух человек, они были смягчены всем, и подсудимые получили менее трех лет условно.

Но Кадзи совершил преступление, будучи действующим сотрудником полиции. К тому же он с самого начала не предпринимал никаких усилий по уходу за женой. А ведь если б Кэйко получала надлежащий уход, то наверняка могла бы спокойно прожить остаток жизни…

Ему показалось, что фусума[57] за его спиной раздвинулись.

Тихонько вошла Сумико и поставила на столик[58] чай. Сегодня отца отправили в Центр помощи по уходу за пожилыми. Сумико могла бы отдохнуть в доме в Сэтагая, но, решив убраться в служебной квартире мужа, приехала к нему на синкансэне.

Фудзибаяси вдруг вспомнил мамин почерк.

— Послушай, Сумико… — окликнул он, когда жена уже собиралась выйти из комнаты.

— Что?

— Я хотел бы кое-что тебе рассказать.

Усадив Сумико, Фудзибаяси поведал ей про дело Кадзи — от начала до конца. Это заняло больше часа. Продолжая держать на коленях поднос, Сумико, слегка склонив голову набок, внимательно слушала, иногда кивая, иногда украдкой вытирая глаза.

— Что ты думаешь про это дело?

— Разве я могу что-то сказать?..

— Скажи. Я хочу услышать.

Сумико опустила голову. Взгляд ее был направлен в одну точку на татами.

— На тебе же все хлопоты по уходу. Я не знаю, что это на самом деле. Поэтому очень хочу услышать твое мнение.

— Хорошо. — Сумико выпрямилась. — Я думаю, что этот человек, Кадзи-сан, очень добрый.

— Что? — Фудзибаяси растерялся.

Сумико посмотрела на мужа. Это был решительный, прямой взгляд.

— Мне тоже приходилось слышать такие слова.

— Какие?..

— «Дай мне умереть». От твоего отца.

Ему показалось, что он погрузился во тьму.

— Я… не знал этого.

— Я подумала, что ты расстроишься, поэтому не смогла рассказать тебе.

— Когда?..

— Уже два года назад. Тогда еще твой отец приходил временами в нормальное состояние. Он боялся. Я думаю, что он чувствовал, что в нем происходит процесс разрушения. Поэтому он говорил мне: «Лучше б ты убила меня. Дай мне умереть».

Фудзибаяси поднял глаза.

— Я не смогла. Как бы я смогла? Убить человека…

— Конечно. Ты не способна на такое.

Глаза Сумико стали влажными.

— Но тогда я часто думала… «Пожалуйста, умрите». Надеялась на это. Думала, как бы было хорошо, если б он пошел стричься и не вернулся… — Ее голос стал громче. — «Как было бы хорошо, если б вы умерли…» Так я думала.

— Сумико!

Он попытался сдержать ее, но она продолжала:

— Поэтому я думаю, что Кадзи-сан — добрый человек. Мне очень хорошо понятно, что чувствовала его жена. Ведь нет ничего ужаснее для матери, чем пережить своего ребенка. Если б я знала, что Киси и Масами умрут и я забуду их имена и годовщину смерти, конечно, я захотела бы умереть. Думаю, что непременно попрошу тебя дать мне умереть, если такое случится со мной.

Слушая ее, Фудзибаяси даже перестал моргать.

— Мне кажется, Кадзи-сан хорошо понимал это. Поэтому он и убил жену. Замарав руки…

Замарав руки…

— Прости, пожалуйста. Я могу идти?

Наверное, хочет поплакать в одиночестве.

Сумико поднялась. Ноги ее затекли, и она опять присела, положив руки на татами. На белой коже ее руки с тыльной стороны темнел синяк.

— Спасибо тебе, — произнес Фудзибаяси.

— За что?

— Большое спасибо. За отца…

Все это время Сумико сдерживалась. Но сейчас несколько крупных слез все-таки упали на татами.

Фудзибаяси подошел к столу.

Он добрый…

И они смогли разглядеть эту доброту.

И Сасэ. И Уэмура. И Сики.

Фудзибаяси отрицательно покачал головой.

«Нет.

Раз поступок Кадзи продиктован добротой, то миру не нужна такая доброта.

Я выбираю доброту Сумико.

Доброту, когда ты не можешь убить…»

Он взял ручку и быстро набросал на листе бумаги:

«Решение суда: приговорить подсудимого к четырем годам лишения свободы».

Не будет условного наказания. Как и потребовало обвинение, лишение свободы сроком на четыре года. Он принял решение.

Кадзи Соитиро. 5 марта на заседании суда, где будет вынесен приговор, Фудзибаяси последний раз увидит его. Наверное, больше они не встретятся. Но это имя он не забудет никогда.

Сегодня или никогда.

Фудзибаяси по-новому ощутил смысл этих слов.

Он открыл окно.

Запахло утром. Еще прохладно, но через несколько дней погода переменится. Когда он высунул голову из окна кабинета исправительно-воспитатательного департамента, находящегося на втором этаже административного корпуса здания общественной безопасности, прямо на уровне его глаз возникла высокая серая бетонная стена. Кога направил взгляд чуть выше и, глядя на белеющие вдали в утреннем тумане ряды домов, глубоко вздохнул. Это был его ежедневный ритуал с тех пор, как три года назад он был назначен на службу сюда, в тюрьму М.

Кога Сэйдзи руками нащупал оконную раму.

Сделав глубокий выдох, почувствовал, как потемнело в глазах. Последнее время такое нередко случается. Это, конечно, не так серьезно, как головокружение, — что-то типа «пелены в глазах», о которой он слышал в телевизионной рекламе. Сам Кога назвал это «старческие глаза», и каждый раз, когда с ним случалось такое, он насмешливо ворчал: «Ну вот, старческие глаза», — и тер их руками.

Еще год — и всё. Следующей весной ему на пенсию. Его 40-летняя служба тюремным надзирателем подходит к концу.

Зрение Коги вернулось в норму, и он опустил взгляд. Крыши жилых домов и производственного корпуса отражали утреннее солнце, и оно слепило глаза. В начале рабочего дня уже и энергии особой нет, да и сознание своего долга не очень-то проявляется…

Все благополучно. Произносить эту фразу как заклинание было еще одним утренним ритуалом.

Кога закрыл окно — и весна исчезла. Интересно, где он ощутит весну в следующем году? На Хоккайдо, где живет сын с семьей? Или в многоквартирном доме в районе, где видна высокая стена…

Кога направился к двери. В просторной комнате с аккуратно расставленными рабочими столами не было ни души, стояла абсолютная тишина. Он вышел и спустился вниз по лестнице. Открыл ключом дверь, ведущую на улицу, и оказался в жилой зоне.

Из динамиков на стене неслось чириканье птиц. 6.40 утра. Время подъема.

Кога повернул направо и направился к первому корпусу, на первый этаж. Это был участок, где располагались «одиночные камеры для новичков», в которых размещались только что поступившие осужденные. Тому, что обычно рано приходящий на работу Кога вышел еще раньше, чем всегда, была причина. Он получил информацию из прокуратуры, касающуюся мужчины, поступившего вчера, о том, что «существует вероятность самоубийства».

Номер 348. Кадзи Соитиро. 49 лет. Бывший инспектор полицейского управления. Задушил жену, страдавшую от болезни Альгеймера, которая умоляла его позволить ей умереть. Суд признал его виновным в убийстве по просьбе потерпевшего и приговорил к четырем годам лишения свободы. Кадзи не обжаловал решение суда, и приговор вступил в силу…

Прибыл сложный заключенный. Так восприняла эту информацию тюрьма М. Кога думал так же. Если что-то произойдет, разумеется, начальство всю ответственность возложит именно на него, руководившего рядовыми надзирателями.

В коридоре перед одиночками находился дежуривший ночью Асада. Он как раз обходил камеры. Кога ощутил смутное беспокойство. Он был уверен в нем как в преданном подчиненном, однако недавно узнал, что это не так…

Кога тихо окликнул Асаду:

— Ну как там этот парень?

— Встал нормально. Ничего необычного я не заметил.

— Вот как… Спасибо.

Сказав это, Кога подошел к камере под номером 5, приподнял крышку окошка для наблюдения на двери и заглянул внутрь.

В центре камеры размером в три татами одетый в тюремную одежду цвета молодой травы Кадзи Соитиро, склонившись, как раз проводил уборку. Он поступил только вчера, поэтому движения его рук были еще неловкими.

Кога рассматривал Кадзи.

Тот производил такое же впечатление, как и вчера. Это не было лицо человека, впавшего в отчаяние. В прозрачных глазах светилась уверенность. Когда в течение 40 лет наблюдаешь за осужденными, ты можешь определить, как человек реагирует на заключение, и его душевное состояние. Глаза Кадзи были живыми. Глаза, говорившие о том, что у человека там, «снаружи», есть четкая цель и надежда. Другими словами, это означало, что у него существовала связь с кем-то на воле. Не может быть, чтобы заключенный с такими глазами намеревался покончить жизнь самоубийством.

Однако…

Эта «связь» была неясна. Вчера Кога внимательно прочитал личное дело заключенного, но не нашел никакого упоминания о том, кто мог бы быть сердечной опорой для Кадзи. Наоборот, чем более обстоятельно он читал историю его жизни, тем больше у него складывалось впечатление, что именно с женой, на которую Кадзи наложил руки, и была у него единственная безусловная связь.

Кадзи потерял единственного их с женой Кэйко сына Тосию. В 1993 году у мальчика обнаружили острый лейкоз костного мозга, и в декабре следующего года в возрасте 13 лет он скончался. Родители и брат уже умерли. Жив дед, но с ним они давно разорвали отношения. Поэтому не похоже, что у Кадзи, кроме Кэйко, вместе с которой они делили скорбь по умершему сыну, был близкий человек.

Он убил Кэйко. Хоть она и просила его об этом, но, не отдавая себе отчет, он убил человека, несомненно, последнего, с кем у него оставалась связь. В сообщении прокуратуры говорилось, что «Кадзи разочаровался в жизни, и есть опасения, что он решит покончить с собой». Отправителем письма был заместитель прокурора Сасэ Морио, который вел дело Кадзи. Опасения основывались на трех моментах. Во-первых, после убийства Кэйко Кадзи пытался совершить самоубийство дома, но попытка оказалась неудачной. Во-вторых, он дал показания, что бродил по улицам в поисках места, чтобы умереть. Вдобавок к этому, собираясь явиться с повинной, Кадзи написал кистью: «Человеку суждено жить под небом лишь полвека». Помимо этих фактов, прокурор Сасэ, приняв во внимание все свои личные ощущения в процессе расследования, добавил, что, по его мнению, «хотя Кадзи однажды отказался от мысли о самоубийстве, но когда ему исполнится 50 или 51 год, можно предположить, что он будет полон решимости».

А срок приближался. Уже послезавтра, 23 марта, Кадзи исполнится 50 лет…

— Подготовка к проверке! — раздался громкий голос Асады.

Кога еще раз заглянул в окошко. В этот момент он встретился глазами с Кадзи и вздрогнул. Лицо человека, который смотрел на него, было спокойным и добрым; он совсем не был похож на полицейского.

Кога торопливо открыл дверь камеры. Первое впечатление — самое главное. Если показать заключенному даже незначительную слабость, впоследствии с ним будет сложно общаться. Неожиданно резко открыв дверь, Кога тем самым продемонстрировал, в чьих руках власть.

Кадзи вежливо склонил голову.

— Доброе утро. Я… — начал говорить он, но Кога сурово перебил его:

— Ты не научился вчера?

— Что?..

— Когда стоишь перед начальником, называй номер и имя. Прежде, чем сказать что-то, нужно сказать: «Разрешите обратиться».

Кадзи вытянулся, лицо его напряглось.

— Номер триста сорок восемь, Кадзи Соитиро. Разрешите к вам обратиться.

— «К вам» не нужно.

— Разрешите обратиться.

— Хорошо.

— Как надо ждать проверку?

— Сиди в камере и жди.

— Понял. Спасибо.

Кога пристально смотрел на опускавшегося на колени Кадзи. Этот человек через два дня убьет себя. Кога специально посмотрел на него под этим углом, но ничего нового не увидел. На данный момент нет признаков того, что Кадзи Соитиро собирается свести счеты с жизнью. Кога мог утверждать это. И все-таки «снаружи» что-то есть. Связь, которая дает Кадзи силу жить…

Возвращаясь в офис, Кога строил предположения.

По какой причине у человека, потерявшего любимого сына, убившего жену и оставшегося в этом мире в полном одиночестве, может сохраниться желание продолжать жить… Связь, которая поддерживает душу Кадзи… К тому же связь, которая исчезнет, когда ему исполнится 50 или 51 год.

Непонятно. Совершенно непонятно. Покончить жизнь самоубийством по достижении определенного возраста… Наверное, есть люди, которые полны такой решимости. Может быть, что-то подобное бомбе замедленного действия или злому предсказанию? «Неужели это?..» — подумал Кога, поднимаясь по лестнице.

Ключ к разгадке, возможно, таился в «Кабукитё». Кадзи Соитиро явился с повинной утром на третий день после того, как убил жену Кэйко. Не располагая информацией, что делал Кадзи в это время, все газеты дружно писали о «двух днях неизвестности». Ответ на этот вопрос дала газета «Тоё». В ней была помещена статья, где говорилось, что Кадзи сел в синкансэн и отправился в Кабукитё, Синдзюку.

Получается, что эта связь находится в Кабукитё…

Кога прислушался. Звонил телефон. Он быстро вошел в кабинет и подбежал к самому дальнему столу начальника исправительно-воспитательного департамента.

— Да, вы позвонили руководителю департамента.

— Это Сики из первого отдела расследований полицейского управления.

Кога почувствовал легкое беспокойство.

— Начальник службы надзора исправительно-воспитательного департамента Кога. По какому вопросу вы звоните?

— По делу нашего бывшего сотрудника Кадзи Соитиро. Я навел справки в камере предварительного заключения, и мне сообщили, что он был направлен в ваше учреждение.

— Вот как… — ответил нейтрально Кога. Манера говорить и специфические выражения, которые использовал человек, назвавшийся Сики, не вызывали сомнения в том, что он действительно полицейский. Однако Кога не мог утверждать это.

Сики между тем продолжал:

— Я хотел бы узнать о состоянии Кадзи. Как он сейчас?

Как и предполагал Кога, полицейское управление интересовало, нет ли признаков того, что Кадзи собирается покончить с собой.

— Ну что касается вашего вопроса…

Он пытался увильнуть от ответа. Даже если звонивший действительно из полиции, нельзя выдавать конфиденциальную информацию о заключенном. Закрытость в исправительных учреждениях значительно более строгая, чем в полицейских структурах. Человек, помещенный сюда, — заключенный под номером 348, а не некто по имени Кадзи Соитиро.

— Простите мне мою невежливость, но очень прошу вас ответить.

Кога почувствовал себя загнанным в угол. Ему также была непонятна позиция звонившего Сики. Он, несомненно, «бывший коллега», но, согласно копии приговора, на момент совершения преступления Кадзи занимал должность заместителя начальника учебного отдела, который не имеет отношения к уголовному департаменту. В таком случае получается, что Сики — не друг Кадзи, а следователь, который руководил расследованием по его делу…

Первым нарушил молчание полицейский.

— Я хотел бы попросить свидание с Кадзи. Это возможно?

— Свидания предоставляются только родственникам.

Прежде всего Кога озвучил правило, а потом понизил голос:

— В любом случае я не смогу вам помочь. Обращайтесь, пожалуйста, к руководству. А сейчас прошу прощения, я занят, поэтому позвольте откланяться.

— Подождите, пожалуйста, Кога-сан…

Неожиданно услышав свое имя, он смутился.

— Прекратите. Я не имею к вам никакого отношения. Во-первых, мне кажется, неразумно звонить в такой ранний час…

— Простите, пожалуйста. Я хотел успеть до того, как уйдет домой ночная смена. Прошу вас ответить лишь на один вопрос — и больше не побеспокою. Как состояние Кадзи?

— Хорошо, я отвечу вам. Я ничего не знаю конкретно про Кадзи, но за период со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра в нашем учреждении ничего необычного не произошло. До свидания.

И Кога тут же повесил трубку.

Достаточно того, что из-за появления такого «проблемного человека» был нарушен его душевный покой. Он не хотел себе еще больших сложностей. Настойчивость этого Сики вызвала в нем раздражение и, похоже, еще больше усилило его давнее непростое отношение к полиции.

Кога оперся обеими руками о стол начальника. Нужно подождать, пока глаза не вернутся в норму… «Старческие глаза», — с досадой проворчал он.

Сегодня должно состояться еженедельное совещание с руководством. Все его мысли были заняты тем, как успеть подготовиться к выступлению прежде, чем придет на работу начальник.

В 10 часов утра началось совещание сотрудников персонала тюрьмы М. Присутствовало руководство всех департаментов, включая начальника тюрьмы Мотохаси. Исправительно-воспитательный департамент был представлен начальником департамента Сакураи, начальником отдела Такэнакой, первым заместитель руководителя Карино, вторым заместителем Мицуямой. И в конце сидел начальник службы надзора Кога.

На повестке дня стояло несколько тем, но самым серьезным предметом обсуждения была «проблема Кадзи».

Слушая подробное разъяснение Сакураи, Мотохаси сидел, скрестив руки. В комнате стояла тишина. Реплики, отпускаемые начальником тюрьмы, становились для всех сотрудников руководством к действию, обязательным для соблюдения правилом, микроклиматом, устанавливаемым во всем учреждении.

Мотохаси посмотрел на Сакураи.

— День рождения инспектора полиции послезавтра, да?

— Да, совершенно верно.

— И что, на самом деле может покончить с собой?

На лице у него было написано, что он просит прощения за подобный вопрос в духе журналистов.

Сакураи обменялся взглядами с Когой.

— По этому вопросу попрошу доложить начальника службы надзора Когу.

Тот с замиранием сердца поднялся, держа в руках записи.

— Докладываю о результатах наблюдения в отношении номера триста сорок восемь. Вчера с момента процедуры приема и до отбоя ничего особенно необычного замечено не было. Вечером я приказал ночному дежурному делать обход не каждые пятнадцать, а каждые десять минут: все было нормально, заключенный спокойно спал. Утром он рано встал, съел завтрак полностью, ничего не оставив. Ведет себя послушно, никаких возражений в отношении персонала не проявлял. Только что я наблюдал за тренировкой новичков, проводившейся на спортивной площадке: вместе со всеми вновь прибывшими он, следуя руководству сотрудника специальных войск полиции, активно участвовал в занятии по строевой подготовке. У меня всё.

Поскольку Мотохами задал вопрос: «А каково твое мнение?» — уже опустившемуся на стул Коге пришлось опять встать.

— На данный момент никакого нестабильного поведения, которое наблюдается у тех, кто собирается покончить с собой, я не заметил.

— Ты хочешь сказать, что самоубийство вряд ли возможно?

Поскольку сотрудники общего отдела будут внимательно изучать протокол совещания, Кога не стал кивать.

— Утверждать наверняка не могу.

Когда он произнес эти заранее заготовленные слова, Мотохаси нахмурился и обратил свой недовольный взгляд на начальника финансового отдела Ямамуру.

— А что с осмотром личных вещей?

Тот торопливо глянул в лежащие перед ним бумаги.

— Похоже, вещей было немного. Кошелек, наручные часы, водительские права. Кроме этого, только одежда и нижнее белье. Никаких особенных вещей.

Все присутствующие вспомнили про дело о попытке самоубийства, случившееся полгода назад. У заключенного, который пытался повеситься в камере, нашли дощечку с именами покойных родителей[59].

Мотохаяси громко вздохнул.

— В таком случае получается, что прокуратура нас обманывает?

Никто не ответил. Мотохаси занимал высокую должность начальника тюрьмы. Поскольку всем было очевидно, что он считает себя равным прокурору, они не знали, нужно ли им поддерживать его.

— Вообще мне совершенно непонятен смысл слов о том, что он умрет в пятьдесят лет или в пятьдесят один год. Может быть, прокурорская братия еще что-то скрывает от нас?

После этих слов все закивали.

Кога тоже думал об этом. В той самой статье газеты «Тоё» все не ограничилось лишь наполнением «двух дней неизвестности». В ней говорилось о том, что полиция и прокуратура сговорились и, скрыв факт поездки Кадзи в Кабукитё, подменили его на информацию о том, что он бродил в пределах префектуры в поисках места, чтобы умереть.

Эта статья, которая, несомненно, была первоклассной сенсацией, исчезла, как призрак. Остальные издания не перепечатали у себя эту статью, и в телевизионных новостях об этом тоже не было ни слова. Ни в отправленных сюда документах из прокуратуры, ни в протоколе слушания дела в суде не встречалось слово «Кабукитё». Существует вероятность того, что статья в «Тоё» содержала ложные сведения. Однако также было несомненно то, что в этой тюрьме, начиная с ее начальника и вплоть до рядовых надзирателей, не было никого, кто сомневался бы в сокрытии правды. Дело в том, что у каждого было два-три горьких воспоминания, связанных с сокрытием невыясненных фактов.

— Скажем, в молодости он совершил ошибку, и у него родилась дочь, которая работает в Кабукитё. Перед тем как прийти с повинной, он встретился с ней и уговаривал ее устроиться на нормальную работу, — внезапно сказал Мотохаси и оглядел присутствующих. Все выглядели застигнутыми врасплох, и только льстец Карино, утвердительно кивнув, сказал: «Вполне возможно».

«А как же насчет «Человеку суждено жить под небом лишь полвека»?» — раздраженно подумал про себя Кога.

Словно услышав его, Мотохаси исправился: «Нет, возможно, сын», — и пустился рассуждать, блистая своими познаниями:

— Человеку суждено жить под небом лишь полвека. Танец и песня «Ацумори» из танцев Ковака, которые любил Ода Нобунага. А на самом деле это история гибели Ацумори от руки Кумагаи Наодзанэ в битве в Ити-но тани[60]. Кумагаи повалил не успевшего бежать Ацумори, но, узнав, что тот такого же возраста, как и его сын, пожалел его.

Он уже собрался отпустить его, но вокруг были воины из рода Минамото, поэтому, глотая слезы, Кумагаи убил его… — Сделав паузу, Мотохаси обратился к Коге: — Ведь у инспектора сын умер от болезни, да?

— Да, это так, — ответил тот, отодвинув стул и встав.

— Если б он был жив, сколько лет ему было бы?

— Ровно двадцать.

Сев, Кога почувствовал, как вспотели его ладони. Он сам много думал об этом, поэтому смог ответить сразу.

Мотохаси задумался. Карино был готов опять поддержать его, если б он что-то сказал, но начальник тюрьмы молчал. У него был двадцатилетний пасынок. Скорее всего, именно от этого момента он пытался провести цепочку рассуждений, но даже если это и так, несомненно было то, что логического объяснения тому, зачем Кадзи Соитиро нужно совершать самоубийство в 50 или в 51 год, он найти не мог.

У Мотохаси вырвался легкий вздох, и все поняли, что сейчас он выскажет то, что думает.

— Как бы то ни было, вечер завтрашнего дня будет, наверное, решающим.

Кога опять отодвинул стул.

— Завтра я тоже останусь и вместе с ночной сменой буду дежурить.

— Поместите его в особую камеру?

— Считаю, что не стоит менять обстановку. Планирую продолжать наблюдать, оставив его в одиночной камере для вновь прибывших.

— Понятно. Убедительно прошу быть предельно внимательным. Нужно все время помнить о том, что инспектор запланировал самоубийство. Мы не может допустить подобное на территории тюрьмы. Тем более самоубийство бывшего инспектора полиции… Если мы позволим ему умереть, осложнятся отношения с полицией. Гуманизм, в основе которого — любовь к человеку; следуя этому принципу, которого мы придерживаемся в обращении с заключенными, постараемся предотвратить самоубийство инспектора. На этом всё.

Кога во взволнованном состоянии покинул комнату.

Не заходя в офис, он сразу отправился в комнату для инструктажа, поскольку чувствовал, что на него единственного возложена вся ответственность за это дело. «Да, сложный заключенный достался», — еще раз подумал он.

Кадзи Соитиро проходил инструктаж для вновь прибывших. Вместе с остальными примерно двадцатью новыми заключенными он внимательно слушал лекцию инструктора. Похоже, они уже ознакомились с тремя запретами: разговаривать, смотреть в сторону, покидать свое место без разрешения. Хотя Кога прошел спереди, Кадзи продолжал смотреть вперед и не пошевелился.

Кога пристально изучал выражение лица Кадзи.

Тот выглядел в точности так же, как утром. Возможно, из-за того, что на него сразу свалилось такое количество правил, лицо его было немного напряжено, но, глядя и на его мягкий взгляд, и на мягкие линии рта, можно было представить себе хладнокровного буддийского монаха.

Когу охватило удивительное ощущение. Когда он наблюдал за Кадзи, ему вдруг стало очень спокойно. Раздражение, которое он чувствовал до этого, подобно начавшемуся отливу, исчезло.

Кога всегда считал, что существуют два типа заключенных. Первый тип — это люди, на чьи деяния оказали влияние ужасные условия воспитания и их природная сущность, и они оказались здесь, поскольку не могли не оказаться. А другие — люди, которые не должны были попасть сюда, если б не случилось нечто. Конечно, грань, разделяющая их, очень тонка; в этом смысле можно сказать, что для любого человека существует вероятность попадания в тюрьму…

Но что касается этого Кадзи, то он производил впечатление человека, вероятность попадания которого сюда представлялась наиболее низкой. Об этом говорил Коге его сорокалетний опыт наблюдения за заключенными.

С такими тяжелыми мыслями он вернулся в офис. Там его ждал дерзкий взгляд Карино. Хотя тот был младше Коги более чем на 12 лет, он не стеснялся.

— Кога-кун, веди себя скромнее.

— Что?..

— Я про недавнее совещание. Вопрос о завтрашнем ночном дежурстве должен решать я, и озвучивать — тоже я. Перестань выставляться. Достаточно просто исполнять свои служебные обязанности.

Младший по возрасту подпевала начальника тюрьмы откровенно напомнил об отношениях между властью и подчиненными.

В служебной квартире было холодно.

Кога опустился к котацу[61] и снял крышку со стакана с саке. С тех пор как девять лет назад умерла его жена Мисудзу, он отказался от привычки ужинать.

Взял открытку, лежащую на татами, сбоку от котацу. Бескрайние зеленые луга. Синее небо, словно раскрашенное краской. Кога перевернул ее. Это был его ежедневный ритуал с тех пор, как он получил ее два года назад, поэтому чернила, которыми был написан адрес места назначения, побледнели.

«Хоккайдо, административный район Хидака, город Сидзунай».

Кога знал, что, когда Мисудзу умрет, он отдалится от Акихико. Разведение верховых лошадей… Он не мог притворяться, что одобряет это странное желание. Акихико женился на девушке с ранчо.

Уехал. Невестка и внук, которых он видел всего один раз… В открытке прямо написано: «Когда уйдешь со службы, может, приедешь сюда»? Кога постоянно брал открытку, чтобы в который раз прочитать эту строчку, но чем больше вчитывался, тем больше думал о том, может ли он как ни в чем не бывало поехать туда. Он не нуждался в сочувствии. Чем становиться обузой, лучше уж умереть.

Кога вернул открытку на ее постоянное место на татами.

Закуской к саке была не еда и не открытка, а лица и слова начальства. Сегодня это был Карино. Вчера — Такэнака. Позавчера — Сакураи.

Прищелкнув языком, Кога поднялся. Он забыл принести выстиранное белье. Открыл окно и протянул руку к вывешенным вещам. В глаза бросилась раздражающе высокая стена. Сразу через дорогу в слабых сумерках возвышалась высокая бетонная стена тюрьмы М. Иногда с ним случаются галлюцинации. На долю секунды он перестает понимать, находится ли сейчас с внутренней или с внешней стороны стены…

«На старика Когу можно не обращать внимания. Он уже 40 лет в каторжниках ходит, заискивая перед начальством…»

В голове явственно прозвучал голос Асады, который Кога услышал в раздевалке три месяца назад. Ему, случайно подслушавшему, что о нем говорят, несомненно, не повезло. Стоя за шкафчиками, Асада сказал это новому надзирателю. «Каторжниками» презрительно называет между собой заключенных персонал тюрьмы. И Асада, уподобив безропотного по отношению к начальству Когу заключенным, которые выслуживаются перед тюремщиками, насмехался над ним…

Кога залпом выпил саке.

Он считал, что прожил вполне обычную жизнь. Родился в крестьянской семье в заброшенной деревне. Поскольку был третим сыном, унаследовать землю он не мог. Хотя и хотел найти работу за пределами деревни, но путь тюремщика выбрал не самостоятельно. Если б не старший товарищ по клубу кэндо[62] в старшей школе, который позвал его, то сейчас, наверное, Кога не знал бы разницы между сотрудником тюрьмы и сотрудником полиции…

Получив назначение, он был в приподнятом настроении. Гуманизм, в основе которого — любовь к человеку… В молодости Кога не стеснялся открыто произносить название учреждения, которое обычно вызывает у людей чувство неловкости. Он верил, что если будет стараться изо всех сил, то сможет направить заключенных на путь исправления. Он всегда чувствовал свою ответственность перед заключенными и от души хотел стать для них «отцом», на которого они могут положиться. И определенно были моменты, когда радость выходящих на свободу заключенных и его радость нисколько не отличались и были одним целым. Однако…

Кога наткнулся на препятствие.

Точнее, оступился его пожилой коллега по фамилии Усида. Чрезвычайно веселый, дерзкий, с командирским характером, он пользовался авторитетом среди младших сотрудников и был необыкновенно популярен у заключенных. Именно Усида представлял собой идеальный образ «отца», который рисовал в своем воображении Кога.

Этот самый Усида оказался замешан в одном инциденте. Он выполнял функции так называемого «голубя» — по просьбе отбывающего наказание владельца небольшого стриптиз-театра был посредником в его контактах с внешним миром. Этот владелец был глубоко связан с мафиозными организациями и имел большой опыт нелегальной работы, поэтому то, что он не мог сказать во время свиданий в присутствии надзирателя, сообщал с помощью «почтового голубя». Польстившись на деньги и женщин, Усида довольно глубоко увяз в этом.

Его дурные деяния были раскрыты в результате чьего-то доноса. Павши ниц перед начальником отдела охраны, Усида слезно умолял не заявлять в полицию. Невозможно забыть его слова, доносившиеся из допросной комнаты: «Пожалуйста, пощадите! Я не хочу в тюрьму…»

Однако дело не закончилось лишь отстранением Усиды от исполняемых обязанностей. По приказу начальника тюрьмы был проведен тщательный поиск соучастников. Больше всего подозрений вызвал Кога. И это было обоснованно. Кога, который с уважением относился к Усиде, находился бок о бок с ним день и ночь. Допрос был безжалостным. Ему не позволяли ни спать, ни есть в течение двух суток. Кога упорно отрицал свое соучастие в этом деле, но его вынудили признать, что он подозревал, чем занимается Усида. Он получил наказание в виде понижения зарплаты. Вся эта история явилась причиной довольно запоздалого карьерного роста Коги.

Однако более значимым последствием было возникшее во время допросов чувство страха. Настолько сильное, что Кога был на грани душевного кризиса. На работе он молчал. Мотивация стараться пропала; он проводил все дни, лишь пугливо озираясь по сторонам. Подумывал даже уволиться. Но в его родной деревне не было ни дома, куда бы он мог вернуться, ни работы. Нет, не только это. Лишь теперь ему стала понятна истинная причина того, что он не стал искать другую работу.

Желание власти. Как только молодой неопытный человек, которого во внешнем мире воспринимают не иначе, как зеленого юнца, попадает в тюремную структуру, он получает возможность господствовать над десятками, сотнями людей, находящимися у него в безусловном подчинении. Кога хорошо помнил это приятное ощущение. Ему было жаль расставаться с ним. От страха перед идеей покорности, которую с помощью допросов ему пытались вбить в голову, и чувства унижения ему постепенно удалось избавиться, властвуя над подобными беспомощным овечкам заключенными.

Тем временем поразительно быстро развивалась тюремная реформа. С целью искоренения таких вещей, как «голубиная почта» и насилие, был введен тотальный контроль над исполнением наказаний. Правила ужесточились, положение о наказаниях стало строже. Самый показательный пример — «охота на шепот». Заключенные были лишены права разговаривать. Это распространялось и на персонал. Запрет на перешептывания с заключенными положил конец существованию «отцов». Возможно, для Коги это было к лучшему. Он полностью посвятил себя строгому соблюдению новых правил, благодаря чему никто так и не узнал о том, что в нем умерло желание добиться исправления заключенных, и он смог продолжить свою карьеру тюремщика…

Кога подержал саке во рту, слегка прополоскал горло и проглотил.

У него не было ощущения, что время настолько быстро и неожиданно проходит. Получив сильное потрясение на допросе, он робко пробирался во мраке, но где-то в душе продолжал верить в собственную жизнь. Новый поворот. Поворот к лучшему. Резкие перемены. Однако ничего не происходило. Это была бесцветная, ровная, однообразная жизнь. Смерть Мисудзу и отъезд Акихико на Хоккайдо лишили Когу слов и эмоций. В конечном итоге ничего не оставалось, как держаться за работу. Он проработал целых сорок лет. Осталось лишь высохшее тело с выступающими ребрами и еще более иссохшая душа.

Кога опьянел. Он уже давно перешел пределы дозволенного количества саке. Причина была ему понятна.

Кадзи Соитиро.

Интересно, что такое жизнь для этого человека? Какой смысл он вкладывает в понятие жизни и смерти?

Зазвонил телефон, и Кога испугался. Ему показалось, что это звонит Кадзи, который хочет что-то сказать ему.

Частично так оно и было. Это оказался тот самый Сики из полицейского управления, который звонил рано утром в офис.

— Очень прошу извинить меня за сегодняшний утренний звонок…

Несмотря на опьянение, Кога был очень бдителен. Номер телефона сотрудника тюрьмы из всей сверхсекретной информации — самая сверхсекретная. И даже сотруднику полиции не по силам разыскать его всего за один день.

— В чем дело?

— Я по делу Кадзи Соитиро. Сегодня в течение дня ничего странного не было?

— Я не знаю этого человека.

— Я слышал, что вы отвечаете за него.

Кога прищелкнул языком. Кто-то из руководства проболтался. Приближенных к полиции людей тоже немало. При приеме на работу и сейчас для проверки личности кандидата обращаются в полицию.

— Вы весьма усердны… Я слышал, что в полиции сильно развито чувство семьи, и это на самом деле так, не так ли? Я действительно удивлен.

Он говорил довольно иронично, но голос ответившего Сики был спокойным.

— Разве это плохо? Я считаю вполне естественным, что если с одним из сотрудников что-то происходит, то организация поддерживает его.

— Да?..

— Человек отдает все силы организации — а когда что-то случится, она ему не помогает… Вы сможете работать в такой организации?

Кога решил, что Сики занял вызывающую позицию.

— Вот вы говорите такие вещи, а ведь полицию подвергнут критике, если она будет мягко относиться к своим сотрудникам.

— Вы можете считать как угодно, но полиция совсем не мягко относится к своим сотрудникам. Организация заботится лишь о своем самосохранении. Если кто-то будет вреден ей, она безжалостно распрощается с ним.

В этом высказывании можно было уловить критику в адрес собственной структуры.

Кога растерялся, но это не означало, что он стал проявлять интерес к человеку по фамилии Сики.

— В общем, сейчас все так же, как я сказал вам утром. Ничего необычного не произошло. Больше я вам ничего ответить не могу.

— Кадзи ничего не говорил?

— Я не могу рассказывать о таких вещах. Вместо этого вы… — Кога разозлился. — Раз вы хотите, чтобы я делился с вами информацией, — как насчет того, чтобы самому рассказать все, что следует?

— Что именно?

— Не притворяйтесь. Есть вещи, которые вы вместе с прокуратурой скрываете, не так ли? Например, «два дня неизвестности», или поездка в Кабукитё. Почему мы должны заниматься этим странным человеком, пребывая в неведении? Это доставляет нам огромные проблемы.

Последовала пауза.

— Прошу прощения за это.

— При чем тут прощение? Я с самого начала не доверяю полиции. Мы здесь исправляем заключенных, а когда они выходят на свободу, вы неотступно следуете за ними, и в итоге они опять возвращаются к нам. Ведь человек с судимостью — тоже человек, правильно? Почему вы не делаете это незаметно?

Говоря это, Кога почувствовал слабую боль в груди.

— Конечно, нельзя сказать, что те, кого мы выпускаем на свободу, полностью исправились. Но то, что полиция способствует повторному совершению преступления, — это несомненно, так?

— Есть вероятность, что человек, совершивший преступление один раз, преступит закон и во второй раз. А для того, кто сделает это дважды, обязательно будет и третий раз. В этом все дело.

На мгновение Кога почувствовал, как поддается словам Сики. Подумал: «А ведь он честный человек…»

Однако охвативший его гнев был сильнее.

— Но ведь есть люди, которые больше не совершат подобное. Полиция поступает так, как ей заблагорассудится. В сериалах и в книгах следователи заставляют преступников изменить свое поведение и даже способствуют их исправлению. Но в действительности что происходит? Только задерживают, бьют, выбивают признание, а нас заставляют улаживать последствия… А потом опять, в полной готовности, ожидают день освобождения. Из-за ваших преследований, бывает, люди и работы лишаются, и самоубийства совершают. А вы ничего этого не знаете — и когда полицейский слегка намекнул на самоубийство, поднимаете такой шум… Сами секреты не выдаете, а нас мучаете, хотите, чтобы всё вам выложили… Прекратите уже.

Когда Кога уже собрался прервать разговор, Сики произнес:

— Он действительно ездил в Кабукитё.

Кога прижал трубку к уху.

— Однако причина неизвестна. Есть несколько зацепок, но все еще неясно, куда и зачем он ездил, — голос Сики был тихим. — Могу сказать лишь одно: Кадзи и сейчас думает о смерти. Другими словами, у него нет причин жить. Он потерял все. К тому же его положение усугубляют стыд за то, что он убил жену, и терзания от того, что он совершил преступление, будучи сотрудником полиции. Он поехал в Кабукитё, там что-то произошло, и он отказался от мысли о самоубийстве и пришел с повинной. Однако это было временное решение. То, что Кадзи твердо решил умереть, — несомненно.

— Почему вы утверждаете это так категорически?.. Что-то произошло в Кабукитё, и желание умереть у него пропало; может же такое быть?

— Я проводил допрос Кадзи. «Еще только один год…» Он произнес эти слова с болью. А если еще вспомнить о листе с каллиграфической надписью, написанной им, то получается, что в пятьдесят лет или в пятьдесят один год он исполнится решимости наказать себя.

— В таком случае я со своей стороны тоже выскажусь. В течение сорока лет я наблюдаю за заключенными и могу утверждать, что завтра Кадзи не покончит с собой. Его взгляд направлен во внешний мир. Это взгляд человека, у которого есть четкая цель.

Из трубки донесся еле заметный вздох облегчения.

Немного спустя раздался строгий голос:

— Кога-сан, очень прошу вас следить за Кадзи. Скорее всего, до следующего года. Со своей стороны собираюсь продолжить выяснение подробностей поездки в Кабукитё и поиски данных, которые смогут воспрепятствовать его самоубийству.

Кога не знал, что ответить. Он не мог так просто принять просьбу Сики. До следующего года… Это означает, что Кога должен быть наготове до момента своего ухода на пенсию.

— Судя по всему, полицейское управление не особенно внимательно относится к Кадзи. Почему же вас-то он так беспокоит?

— Я не хочу позволить Кадзи Соитиро умереть. Кроме того…

Пауза длилась неожиданно долго.

— Возможно, это связано с вашей недавней критикой в адрес полиции, но… я воспринял это дело очень близко к сердцу. Обычно, когда подозреваемый делает подобное признание, после приведения в порядок всех документов дело быстро и легко проходит через полицию, прокуратуру и суд. Совсем как на конвейере. И даже если при этом совершенно не видно, что внутри у подозреваемого, на это не обращают внимания, и это страшно. Пример такого подхода — Кадзи. Он ведь совершил полупризнание. Никто ничего не знает, а в итоге он уже в тюрьме…

У Коги было чувство, что на него возложили большую ответственность. Возможно, тюрьма раскрывает человеческие сердца?

Ему показалось, что Сики слегка улыбнулся.

— Извините. Я много наговорил, но на самом деле, может быть, я делаю это для собственного удовлетворения…

Для собственного удовлетворения? Означает ли это, что он раскаивается в том, что, так ничего и не выяснив, отправил дело Кадзи в прокуратуру?

— Хотелось бы иметь хотя бы одно дело, которым я мог бы гордиться. Возможно, суть в этом.

Не может быть, что это говорит следователь. Ведь рассказы о собственных подвигах — их монополия! Этих подвигов у них великое множество…

Кога лег на разложенный футон[63]. Хмель полностью выветрился. Надзиратель чувствовал еле заметную боль в висках. Когда он положил трубку, ему показалось, что Сики совсем рядом. Во всяком случае, было ощущение, что он, Кога, не может втиснуться между Сики и Кадзи, поэтому костлявой рукой он нащупал лежащую на своем постоянном месте открытку…

Кога имел верный глаз.

Хотя на следующий день обстановка в тюрьме М. была напряженная, в поведении Кадзи Соитиро не наблюдалось никаких изменений. Трое ночных дежурных, включая Когу, по очереди следили за камерой № 5 на первом этаже во втором корпусе. Практически непрерывно они наблюдали за Кадзи в специальное для использования ночью отверстие с врезанным «волшебным зеркалом», но до утра не произошло ничего, что могло бы их насторожить.

Прошло три дня, пять, неделя, но ни в облике, ни в поведении Кадзи ничего не менялось. Состояние повышенной готовности было снято, Кадзи перевели из одиночной камеры в общую шестиместную. Что касается тюремных работ, то, по результатам рассмотрения специальным советом, он был распределен в типографию. Кадзи был эрудирован, а искусством каллиграфии владел настолько, что являлся лауреатом выставок, проводившихся на уровне префектуры. Члены совета посчитали, что он — «подходящая кандидатура для работы, связанной с документами или книгами», но Кадзи изъявил сильное желание работать на производстве.

К середине апреля он совершенно слился с окружающей обстановкой. Даже стал более откровенным с сокамерниками. То, что Кадзи — бывший полицейский, тщательно скрывалось. Делалось это, поскольку существовала вероятность того, что в случае распространения слухов среди заключенных он мог стать объектом издевательств и даже линчевания.

Подъем. Проверка. Выход из камеры. Личный досмотр. Тюремные работы. Кадзи молча проводил день за днем, совершенно одинаковые. Он ни разу не нарушал дисциплину, не просил о разговоре или о встрече. Надзиратели в жилых и производственных корпусах все в один голос твердили:

«Все-таки бывшие полицейские отличаются от своих коллег».

50 лет… Было понятно, что так называемый «первый кризис» прошел. Непонятно было, можно ли ожидать наступления «второго кризиса» до 51-го дня рождения.

Кадзи и сейчас хочет умереть. У него нет причин жить…

Если верить словам Сики, то еще целый год, до наступления дня, когда Кадзи исполнится 51 год, нельзя ослаблять наблюдение.

Кога по меньшей мере раз в день наблюдал за Кадзи. Он делал это с тяжелым сердцем. То был его последний год перед уходом на пенсию. И ему казалось несправедливым, что ради одного заключенного он вынужден так волноваться. «Все благополучно…» С каждым днем Кога все чаще повторял это заклинание, и в конце концов оно превратилось в некое подобие молитвы.

Сразу в начале марта к Кадзи пришел посетитель.

Это была его свояченица, Симамура Ясуко. Во время поступления Кадзи в тюрьму она была единственной, кого тот указал в графе «родственники». Симамура Ясуко являлась старшей сестрой убитой им жены Кэйко. На суде она выступала в качестве свидетеля со стороны защиты, и, хотя заявляла, что «не питает злобы к нему», на протяжении их свидания Кога не находил себе места, беспокоясь о содержании их разговора.

После завершения свидания он одолжил у присутствовавшего сотрудника запись разговора. Его содержание разочаровало Когу. Слов, произнесенных Кадзи, было совсем мало. «Прошу прощения за доставленное беспокойство», «у меня всё в порядке», «прошу посещать могилы». Единственное, что вызвало у Коги беспокойство, — вопрос заключенного: «Письма не было?» Это было единственное, о чем спросил Кадзи.

От кого же письмо? Кога никак не мог успокоиться и решил позвонить Сики. Когда он сообщил про услышанный им вопрос, тот ответил: то, что Кадзи ждет от кого-то письма, — факт, и он как раз сейчас занимается выяснением этого.

Но с тех пор следователь не звонил. В газетах и по телевизору постоянно сообщали об убийстве на территории префектуры ученицы старшей школы, и Кога подумал, что сейчас, при наличии реальных дел, у Сики, наверное, попросту нет лишнего времени, чтобы заниматься делом Кадзи, которое, в принципе, уже закрыто.

На последнюю неделю мая было назначено совещание всех сотрудников.

Кога, как обычно, пришел на работу рано утром и наблюдал за проходящим проверку Кадзи. Он составил черновик выступления, где говорилось о том, что ничего необычного замечено не было, и вошел в кабинет, где проходило совещание.

В этот день поднималась тема продолжающейся голодовки некоего Таканаси, сидящего по делу о грабеже с причинением вреда здоровью. Причиной стали слова старшего надзирателя Асады: «У тебя страшное лицо», которые вызвали гневную реакцию заключенного. Поскольку у Таканаси заканчивается срок, угрозы типа отмены условно-досрочного освобождения, которая является слабым местом заключенных, в данном случае не проходят. В итоге Таканаси был переведен из карцера в специальную камеру, и раз в день начальник санитарной части, имеющий медицинскую лицензию, осматривал его.

Кроме этого, было много других тем, и совещание затянулось.

Кога уже начал думать, что, похоже, сегодня докладывать о Кадзи не потребуется, как вдруг во время паузы между обсуждением вопросов начальник тюрьмы Мотохаси обратился к нему:

— Сегодня утром звонили из полицейского управления; сказали, что хотят допросить инспектора. Завтра пришлют двух следователей, так что займись этим.

Кога был поражен. Он даже забыл встать, когда отвечал.

— Допрос?..

— Да. Сказали, что вроде пропала видеокамера из учебного отдела, к которому был приписан инспектор, и теперь они хотят выяснить, что там было да как… М-да, хотя до нас им далеко, но полиция тоже, как ни странно, бывает скрупулезна.

— А кто приедет? — с трепетом спросил Кога.

Мотониси опустил глаза в лежащие перед ним записи.

— Сики Кадзумаса из первого отдела расследований, и еще один…

У направлявшегося в офис Коги внутри все кипело.

Ему были понятны две вещи.

Сики пытается встретиться с Кадзи.

Поэтому «допрос» — явная ложь.

Он не понимал истинных намерений Сики. Зачем нужно выдумывать ложную причину? Обратившись к руководству, можно получить разрешение на личное свидание. Ведь узнал же Сики у кого-то из начальства домашний телефон Коги…

Вернувшись в офис, он позвонил в главное управление полиции. Его соединили с первым отделом расследований, но Сики отсутствовал.

В комнату вошел Карино, поэтому Кога понизил голос.

— Куда уехал Сики-сан?

— Я не могу ответить.

— Я сотрудник тюрьмы М. Мне нужно срочно связаться с ним. У вас есть номер его мобильного телефона?

— Я не имею права давать кому бы то ни было информацию о перемещениях и контактах наших сотрудников.

Совершенно никакой субординации…

— Когда примерно он вернется?

— Я не могу ответить. Пожалуйста, поймите меня правильно. Это правило.

Кога швырнул трубку. И тут же раздался телефонный звонок.

Он взял трубку.

— Это Сики.

У него было предчувствие. Но…

— Я сейчас на станции М. Мы можем встретиться с вами.

Он совершенно растерялся.

— Вы уже здесь? Но ведь допрос завтра…

— Но до этого я очень хотел бы поговорить с вами. Вы сможете прийти?

А этот Сики настойчив…

Нельзя просто так взять и отправиться за пределы тюрьмы на обед, как это делают в обычных учреждениях. Кога подождал окончания рабочего дня в 17 часов и на машине отъехал от здания тюрьмы М.

Через полчаса он прибыл на место. Оставив машину на парковке, быстро вошел в здание.

Его уже ждали.

Кога сразу узнал Сики. У турникетов стоял мужчина с проницательным взглядом, производивший впечатление стопроцентного следователя.

Они второпях поприветствовали друг друга. Как только оба представились, Кога сразу взял быка за рога:

— Что это значит? Зачем эта ложь про допрос?

— Я приехал как раз для того, чтобы объяснить это. Давайте пойдем вон туда.

Показав на кафе около станции, Сики двинулся с места. Кога, идя быстрым шагом и стараясь не отставать, заглянул ему в лицо.

— Я слышал, что у вас принято вести по дороге важные разговоры…

— Да. Ведь в таком случае это не бросается в глаза, — продолжая смотреть прямо перед собой, ответил Сики.

— Тогда ответьте, пожалуйста: почему вы просто не договорились о свидании?

— Я не получу разрешение на свидание.

— Но ведь это правило…

Перебив Когу, Сики произнес:

— Даже если б я смог встретиться — поскольку другой человек не смог бы этого сделать, во встрече нет смысла.

Кога вспомнил слова Мотохаси. Должны прислать двух следователей…

— Это возможно. Он же тоже следователь. Руководство дало бы разрешение обоим.

Не ответив, Сики сделал шаг к автоматической двери в кафе. Та открылась. Он движением глаз пригласил Когу войти.

Тот оцепенел. Навалившийся страх заставил его похолодеть. Похожее ощущение. Похоже на то чувство страха, которое он испытывал, когда его допрашивали как соучастника.

— Это ведь неправда, верно?.. — голос его слегка дрожал. — Второй человек — не следователь. Ведь так?

Сики не ответил.

Кога, вытаращив глаза, смотрел на профиль Сики.

— Официальное лицо выдает себя за другого человека, и вы намереваетесь сделать меня соучастником?

Сики серьезно посмотрел на Когу.

— Я все расскажу, когда мы войдем.

Внутри кафе был полумрак. Кога, представив себе ад, стиснул зубы.

— Нет, это невозможно. Я ни в коем случае не пойду на это.

Глаза Сики были полны решимости.

Кога вложил всю свою внутреннюю силу в следующие слова.

— Я — сотрудник уголовно-исполнительной системы. А вы — сотрудник правоохранительных органов. Мы не можем нарушать закон и правила. Не имеем права нарушать.

— Давайте войдем внутрь.

— Не втягивайте старика. Через год я ухожу на пенсию. И не хочу из-за этого потерять работу, которой посвятил сорок лет.

И в этот самый момент с места в центральной части кафе поднялся человек.

Подросток… Юноша… Возраст как раз где-то посередине. Он застенчиво улыбался. Повернувшись к Коге, поклонился ему.

Связь…

В это мгновение его настигли «старческие глаза». Кога, пытаясь удержаться, изо всех схватился за руку Сики.

Утро было дождливое.

Кога с величественным видом стоял в центре вестибюля первого этажа тюремного здания.

В коридоре показался силуэт. Как они и договаривались, Сики Кадзумаса появился ровно в 9 часов. Он обтряхнул зонт и, глядя на Когу, направился в вестибюль.

Сразу за ним выглядывало лицо Икэгами Кадзуси. Он не улыбался, как вчера в кафе, а выглядел очень взволнованным. И шел немного неловко.

Кога и Сики молча смотрели друг на друга.

Следователь вытащил из кармана документ. Письмо от начальника центрального управления полиции начальнику тюрьмы М. с просьбой предоставить разрешение на допрос Кадзи Соитиро в связи с подозрением в присвоении казенного имущества.

Кога проверил письмо и посмотрел на Сики.

— Служебное удостоверение.

Тот достал из нагрудного кармана пиджака удостоверение, открыл его и предъявил страницу с именем и фотографией.

Фамилия и имя. Ведомство. Фотография. Кога поднял глаза и, взглянув на Сики, посмотрел на стоящего рядом Икэгами.

Напряженное выражение лица. Но очень доброе. Он сказал, что ему 19 лет. Работает в лапшичной рамэн[64] в Кабукитё, Синдзюку. В будущем хочет открыть свое кафе и готовить самый вкусный рамэн в Японии.

Кога опять перевел взгляд на Сики. Тот был уверен, что разгадал загадку.

«Хотелось бы иметь хотя бы одно дело, которым я мог бы гордиться…»

Совершенно верно. Старость мужчины, которому нечем гордиться, — определенно жалкое зрелище. Поэтому Кога убрал открытку к остальным письмам. Больше он не собирается класть ее на то место…

Кога вернулся в настоящее.

— Я провожу вас. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он стал соучастником.

Они прошли мимо бюро пропусков. «Все процедуры соблюдены», — сказал Кога вопросительно взглянувшему сотруднику, и они пошли по коридору, ведущему в административный корпус. Кога остро чувствовал звук шагов за спиной. Отперев ключом дверь, пригласил их в глубь здания. Пока поднимались по лестнице, он собирался с духом.

Вошли в офис. Рука, которой он толкнул дверь, вспотела. Взгляды всех присутствующих были направлены на них. Сакураи. Такэнака. Карино. Мицуяма. Они прошли через этаж. Кога усадил Сики и Икэгами на диван и направился к допросной комнате № 3.

Она немного отличалась от допросной в полиции. В дверь было вставлено прозрачное стекло, а размер ее был примерно в два раза больше.

Кога вошел в комнату.

Кадзи Соитиро сидел в центре на стальном стуле. По обе стороны стояли два сотрудника специальной охраны. Кадзи удивленно посмотрел на Когу. Его привели сюда, ничего не сказав.

Кога приказал караульным уйти. Как только они вышли, он позвал сидевших на диване мужчин:

— Прошу вас.

Первым вошел Сики.

Кадзи широко открыл глаза.

Вслед за Сики вошел Икэгами.

Кадзи застыл.

Выражение лица Икэгами тоже мгновенно изменилось. Но, в отличие от Кадзи, его лицо засветилось радостью, и он широко заулыбался.

Кога тоже вошел. Но не пошел к столу, а встал спиной к двери, загородив собой прозрачное стекло. Закрыл Кадзи и Икэгами от посторонних взглядов снаружи. Не потому, что был напуган или тронут. Кога сам так решил.

Сики и Икэгами сели перед Кадзи. Его выражение лица невозможно было рассмотреть. Он настолько сильно наклонил голову, что виден был затылок, и скрыл бо́льшую часть лица.

Икэгами энергично заговорил:

— Значит, я был прав. Когда в тот день вы вошли в кафе, почему-то я понял. Подумал, не этот ли человек…

Кадзи молчал.

— Я рад, что смог встретиться с вами. Возможно, это нарушение правил, но я все-таки хотел узнать вас и лично поблагодарить.

Кадзи еще больше наклонился вперед. Плечи его слегка дрожали.

Кога беззвучно вздохнул.

Какой несчастный человек…

Единственный сын Тосия умер от острого лейкоза костного мозга. Жену Кэйко еще в молодом возрасте сразила болезнь Альцгеймера. Память ухудшилась, и она забыла годовщину смерти Тосии. Впала в полубезумное состояние. «Хочу умереть, пока еще помню о Тосии… По крайней мере хочу умереть, пока еще чувствую себя матерью…» Кадзи ответил на эти мольбы.

Интересно, что он почувствовал, когда вот этими руками ощутил холодеющее тело жены… Желание зарыдать? Отчаяние? Решимость умереть? Именно в этот момент Кадзи вспомнил про «связь», таившуюся в глубине его души. Для него, потерявшего всех близких, это было, несомненно, самым главным сокровищем. Он хотел прикоснуться к нему перед тем, как сам умрет. Хотел почувствовать. Хотя бы на мгновение хотел убедиться, что с кем-то у него еще есть связь. Поэтому Кадзи поехал в Кабукитё. Чтобы встретиться с Икэгами Кадзуси.

Заходя во все лапшичные рамэн в Кабукитё, он не мог назвать себя. И не мог произнести имя Икэгами. Однако крепко сжимал в руках единственный ключ, который поможет ему найти его.

Это была вырезка из газеты. Газета «Тоё» от 23 октября прошлого года. Колонка «Голос читателей». Там была напечатана заметка Икэгами.

Она называлась «Спасибо за жизнь»…

Икэгами писал, что в возрасте 13 лет он заболел острым лейкозом костного мозга, но благодаря пересадке благополучно выздоровел и вышел из больницы. Он описал всю свою жизнь до того момента, как начал работать «в самой маленькой в Кабукитё лапшичной рамэн».

Это и была «связь». Донором костного мозга для Икэгами был Кадзи.

Для Тосии не нашлось донора с подходящими фракциями лейкоцитов, и в результате мальчик лишился жизни. Какое же горе испытывал его отец! Сики рассказал, что после ареста Кадзи лишь однажды показал свои чувства. Это произошло во время слушания дела в суде. На вопрос адвоката: «Если б нашелся совместимый донор, ваш сын вылечился бы?» Кадзи уверенно ответил: «Думаю, несомненно вылечился бы». Было понятно его желание зарегистрироваться в банке доноров костного мозга. Вместо сына, которому не смог помочь, он хотел спасти жизнь незнакомого человека.

Через два года после регистрации ему представился такой шанс. Хотя, согласно правилам пересадки, нельзя разглашать ни имя донора, ни имя получателя, но возможно узнать возраст, пол и место проживания на уровне префектуры. Также через фонд по содействию трансплантации костного мозга можно обмениваться письмами, хотя и ограниченное количество раз. Самое главное, что в своей публикации Икэгами подробно рассказал о том, когда была проведена трансплантация, и даже указал состав семьи, поэтому для Кадзи, скорее всего, не составило труда, сопоставив содержание писем, установить, что этим «кем-то» и был Икэгами Кадзуси. Уже в октябре прошлого года полицейский знал человека, получившего его костный мозг.

Самая маленькая в Кабукитё лапшичная рамэн… Убив Кэйко, Кадзи, идя по улице, с помощью своего «ключа» обнаружил кафе, где работал Икэгами. Увидев сидящего за стойкой Кадзи, тот интуитивно почувствовал, что это его донор. Несомненно, полицейский тоже это почувствовал. Во время пересадки костного мозга донор отдает часть своей жизни. И у пациента с донором теперь все совпадает, вплоть до группы крови. Поэтому, естественно, происходит «зов крови».

Кадзи не назвал своего имени. Даже если б не существовало правил тайны трансплантации, он не собирался раскрывать себя. И после ареста, как бы сурово полиция и прокуратура его ни допрашивали, о «связи» с Икэгами он упорно молчал.

Дело в том, что Кадзи заботился о его чувствах. Человек, чей костный мозг он получил, — убийца. Что подумает Икэгами, когда узнает об этом? Наверняка долгие годы он будет страдать и мучиться. Наверняка будет думать, что его тело и кровь грязные. Поэтому Кадзи решил, что о своих отношениях с Икэгами будет молчать, что бы ни случилось.

Но это было не единственное решение, которое принял Кадзи.

В памяти возникла вчерашняя встреча в кафе. Кога задал вопрос сидящему напротив Сики. Ведь, встретившись с Икэгами, Кадзи достиг своей цели. Убедившись, что юноша, с которым он поделился своей жизнью, здоров и активен, он должен был остаться доволен. Почему же он отказался тогда от мысли о самоубийстве?

Чтобы ответить на этот вопрос, Сики достал из портфеля тонкий желтый бланк. Это было свидетельство о регистрации в банке доноров костного мозга. Он указал пальцем на один из пунктов. Удар, который Кога ощутил, когда увидел это, и сейчас жег его душу.

Регистрация аннулируется по достижении пятидесяти одного года…

Он понял истинный смысл надписи «Человеку суждено жить под небом лишь полвека». Находясь на грани смерти, Кадзи принял поразительное решение.

Он хочет спасти еще одну жизнь.

Это желание возникло у Кадзи, когда тот увидел бодро работающего Икэгами.

Он — человек, которому запрещено жить. Душа его пребывала на грани смерти. А что же с телом? Оно продолжало жить, независимо от души. Его тело имело ценность. Оно может вдохнуть жизнь в человека. И вчера, и сегодня дети продолжают умирать из-за отсутствия совместимого донора. В таком случае надо жить. Пусть и в бесчестье. До того, как исполнится 51 год, — до аннулирования регистрации.

Поэтому Кадзи выбрал не самоубийство, а явку с повинной. Он решил подвергнуть себя позору. Решил пожертвовать своим достоинством и гордостью человека и полицейского.

Сидя в одиночестве, Кадзи ждал письма. «Вы выбраны одним из кандидатов для пересадки костного мозга». Изо дня в день он ждал, когда придет письмо с таким текстом из местного отделения фонда. Именно в этом был для Кадзи весь смысл его жизни.

Сики узнал об истинном положении вещей, когда внучка его начальника была госпитализирована с лейкозом. Был найден донор, и благополучно проведена операция по пересадке, но шестидесятилетний начальник не был рад. «Я уже не гожусь. Если б был помоложе на десять лет, смог бы отплатить кому-нибудь за добро…»

Стало слышно, как накрапывал дождь. Капли били в оконное стекло допросной комнаты. Видимо, поднялся ветер.

Кога посмотрел на Кадзи. Тот по-прежнему сидел, опустив голову.

Затем надзиратель перевел взгляд на Сики. Лицо человека, погруженного в свои мысли. Вероятно, он думает о том же, что и Кога.

Не нужно так красиво умирать…

Кадзи поставил на Икэгами.

В лапшичной в Кабукитё он, наверное, так же, как и сейчас в допросной комнате, сгорбившись и спрятав лицо, потягивал рамэн. Наверняка, глядя на Икэгами, представлял Тосию. Если б только нашелся совместимый донор, сын мог бы еще пожить. Наверняка он представлял повзрослевшего сына. Именно поэтому решил спасти еще одного человека. Но неужели в его душе зародилось только это чувство?

Неужели Икэгами, которому Кадзи подарил жизнь, в свою очередь не вернул жизнь Кадзи? Неужели связь, которая появилась между ними, не пробудила в душе Кадзи желание жить?

Об этом молили все. Все, кто знал человека по имени Кадзи Соитиро.

Кога посмотрел на Икэгами.

Как человек обретает такой добрый взгляд? Может быть, потому что перенес тяжелое лечение? Потому что был на грани смерти? Потому что знает, что человек не может жить один?

В дверь за спиной Коги два раза постучали. Хотят сказать, что время подходит к концу.

Икэгами торопливо заговорил:

— В следующий раз я приготовлю… — Он сильно перегнулся через стол и, почти лежа на столе, приблизил лицо к Кадзи. — Я приготовлю необыкновенно вкусный рамэн. Поэтому приходите, пожалуйста, еще.

Кадзи еще больше опустил голову. Спина его ходила ходуном.

Опять раздался стук в дверь.

Кога не двигался, загораживая прозрачное стекло.

Икэгами протянул руку к плечу Кадзи. Его ноги чуть ли не висели в воздухе.

— Большое спасибо. Я буду беречь жизнь, которую вы мне подарили. Очень сильно буду беречь.

Раздался хриплый голос. Это был голос Кадзи:

— Нет… Это не я…

Сики посмотрел в потолок. Кога опустил плечи. И в этот момент…

Икэгами потряс Кадзи за плечо и произнес:

— Папа.

Как будто получив толчок, Кадзи поднял голову. Раскрасневшийся Икэгами улыбался.

— Мы дома всегда так говорим. Что у меня два отца.

Лицо сильно взволнованного человека похоже на лицо младенца в момент появления на свет. Сейчас Кадзи выглядел именно так.

Икэгами сжал его дрожавшую руку.

Твердо сжал обеими руками.

Как будто посылал ему новую жизнь.

Сики посмотрел на Когу. Чуть заметным движением век поблагодарил его. «Остальное я беру на себя», — глазами ответил тот.

Я не дам ему умереть.

Разве можно дать умереть этому человеку?

Кога почувствовал, как зрение его затуманилось. Но в этот раз его «старческие глаза» были полны слез.

С сентября 2005 года и по настоящее время максимально возможный возраст доноров в банке костного мозга — 55 лет.