Вильнюс: Vaga, 1967

На столе у писателя Ластика-Перышкина стояла самая обыкновенная синяя чернильница. И вдруг в один прекрасный день из нее выскочили два странных человечка – Колобок и Колышек. Не успели они рассказать писателю о своем сказочном происхождении, как из той же чернильницы появились их заклятые враги – хищный пес Зубарь, спички под предводительством атаманши Горячки и злобный крот-связист. Пес Зубарь хочет съесть аппетитного Колобка, спички – сжечь деревянного Колышка, а вредный крот поддерживает связь между злодеями.

Спасаясь от преследователей, Колобок и Колышек совершают головокружительное путешествие и переживают самые невероятные приключения, получают в подарок волшебный апельсин, попадают в плен к бандитам, встречают на своем пути строгого регулировщика Распорядкина, интеллектуала-психолога мышку Мечтышку, смелую девочку Расу Храбрите, самовлюбленного мальчика Ясама, глупца, хитреца, человека, который вечно танцует, и других удивительных персонажей.

Неразлучные друзья Колобок и Колышек не раз оказываются на краю гибели, жертвуют собой ради спасения девочки Расы, но, несмотря на все происки злых сил, история завершается счастливым концом.

Очень веселая, увлекательная и поучительная сказка рекомендуется детям любого возраста, от 5 до 95 лет!

В одном большом городе, где высокие дома растут как грибы, жил-был писатель Ластик-Перышкин. Больше всего на свете любил он нежные краски ранней осени, когда желтеющие деревья роняют хрупкие листья, точно свежим песочком посыпая дворы, улицы, машины. Только таким и хотел писатель видеть мир — чистым, ласковым.

Не удивительно поэтому, что лучше всего ему писалось под шорох желтых листьев.

А писателю писать — то же, что другому человеку трудиться в поте лица. Склонившись над листом бумаги, писатель только смахивает со лба капельки пота и все скрипит, скрипит, скрипит. С утра до вечера. А бывает, что и до глубокой ночи, когда деревья давно уже заснули и лишь изредка шепчут о чем-то сквозь сон… Скрипит писательский стул, скрипит расшатанный стол, скрипят суставы длинных пальцев.

Но громче всех скрипело славное перышко писателя. Оно будто разговаривало с голубоватой гладкой бумагой. Был у писателя и славный ластик, — он следил, чтобы перо ничего лишнего не болтало. А то едва отвернешься, и уже висят на строчках восклицательные знаки, похожие на прищепки для белья, чуть зазеваешься, а запятые уже так и скачут, как воробьи. Дружат перышко с ластиком, а писатель — с тем и с другим. Наверное, поэтому его и звали Ластик-Перышкиным!

«…И вот ушло от нас еще одно лето. Солнце светит, согревая людей и деревья, но уже не печет. Вот-вот разукрасятся по-осеннему сады и парки. Конечно, у каждого дерева есть свой любимый оттенок, но победит, наверное, нежная, медовая желтизна…»

Так думал наш писатель, приготовившись бодро скрипеть.

Деревья взапуски примеряли яркие обновы и не только наряжались сами, но и устилали листвою улицы, тротуары. В солнечных лучах так и поблескивали слитки меди, искрились золотые самородки, вся земля была залита желтоватым медом — хоть ведрами черпай! Город сиял, похожий на янтарные соты, — как вдруг налетела буря. Злые ветры дули ночь напролет, хлестали, трясли деревья, срывали с крыш черепицу и швыряли оземь, разбивая на мелкие кусочки. Под утро ветры устали, угомонились и разбрелись кто куда, но деревья стояли уже голые, черные… Накрапывал мелкий дождь, машины шли, разбрызгивая грязь. Дворники смели в кучи и золото, и медь, и янтарный мед. Побросали все это в кузовы больших грузовиков-самосвалов, свезли за город и… как не бывало красоты. Люди, сутулясь, топали по лужам, недовольные проделками бури, но прошло некоторое время, и они привыкли к непогоде, позабыли теплые краски осени. Один только Ластик-Перышкин скорбно вздыхал, тоскуя по звонкой, прозрачной осенней красе. Печальный, расстроенный сел он за работу.

Стол тут же заскрипел, затрещал стул, захрустели длинные пальцы писателя. Лишь перо не издало ни звука — будто сроду не разговаривало с бумагой! Неразборчиво сипело что-то, как надорвавшийся от крика гусь.

Вконец измучившись сам, измучив стол и стул, писатель отложил перо. Может, если не заставлять, оно само заскрипит, забегает по бумаге? Иногда с ним случалось такое. Писатель, бывало, жмет-жмет на ручку что есть мочи, — из-под пера ни звука. А чуть выпустит из пальцев, махнув рукой на строптивца, — оно как застрочит! Успевай только слушать…

Но за окном чернели голые сучья, желтая листва исчезла, и, должно быть, поэтому ручка не шелохнулась. Она лежала, как обугленная палочка из потухшего костра, даже не думая оживать.

Тогда умоляющий взгляд писателя обратился к чернильнице. А чернильница у него стояла тоже особенная. Правда, она была из простого стекла и в ней были обыкновенные синие чернила, но подчас открывались в этом хрупком пузырьке таинственные глубины. У писателя аж дух захватывало, когда он выслушивал рассказы вынырнувшего из чернильницы пера…

Однако случалось это редко, только в те дни, когда на улицах и в скверах лишь кое-где попадались первые желтые листья. Когда же земля покрывалась золотом и медью, чернильница стояла хмурая, похожая на холодный обломок синего камня.

Вот и на сей раз она отнюдь не собиралась выручать писателя, как он ни умолял ее. Наоборот, съежившись, она мрачно чернела на сколоченном из светлых досок столе.

«Эх, быть бы мне лучше башмачником…» — со вздохом подумал Ластик-Перышкин, вспоминая, как дедушка учил его когда-то мастерить деревянные башмаки-клумпы. Было это давно, много лет назад, под шорох желтоватых, как листья, стружек. До сих пор еще любил писатель желтый цвет и запах струганого дерева и дома разгуливал не в мягких шлепанцах, а в жестких, постукивающих на ходу клумпах.

— Эх, быть бы мне лучше башмачником! — вслух пожаловался писатель и оглянулся: не слышит ли кто? Он никому бы не признался, что очень хотел бы стругать дерево и что от запаха свежих опилок у него до сих пор сладко замирает сердце.

Ластик-Перышкин прислушался и не на шутку испугался. Его чуткое ухо уловило какие-то голоса — словно кто-то шептался здесь же в комнате или за стеной. Семьи у писателя не было, жил он один. Кто же мог проникнуть в дом, если он никому не отпирал дверь?

— Кто там? Что вам угодно? — обеспокоенно воскликнул он.

Никто не ответил. В коридоре, на лестнице — тишина. Между тем в комнате еще кто-то был.

— Брысь! — Ластик-Перышкин решил, что это кот Сивый, — он любил, подкравшись, тереться о ноги хозяина. При этом Сивый мурлыкал и нарочно убаюкивал писателя: возможно, боялся, как бы тот не сочинил что-нибудь дурное о кошачьем племени.

— Ты не слишком вежлив! — пискнул чей-то голосок, тоненький, наверное, тоньше, чем у малой мышки.

Неужто в самом деле какая-то нахальная мышь высунулась из норки? А ведь Сивый уверял писателя, что давно покончил с грызунами.

— Мы были о тебе лучшего мнения! — пробубнил второй голос, пониже, похожий, пожалуй, на голос старого ежа. — Может, нам исчезнуть?

Ластик-Перышкин почувствовал себя неловко: он никогда не был грубияном. Да и голоса, один тоненький, как писк стекла под алмазом, а другой гулкий, как из пустого бочонка, чрезвычайно заинтересовали его.

— Извините! Извините, пожалуйста… Но кто вы? Почему я вас не вижу? Покажитесь!

— А ты один? — спросил тоненький голос; казалось, на пруду разрезали ледяную корочку.

А густой басок, гулкий, как из бочонка, добавил:

— Ты, кажется, гнал кота? Кошек мы не боимся. Нам страшны только собаки!

— Что вы, что вы, у меня нет собак и вообще никого! Правда, иногда заходит девочка Раса. Но сейчас ее тоже нет…

— Детей мы не боимся, а тем более девочек! — объяснил тоненький голос и засмеялся, как колокольчик. — Они — наши друзья.

— Но где же вы? Кто вы? — чем дальше, тем больше недоумевал Ластик-Перышкин, встревоженный таинственными голосами, странными вопросами, замечаниями и смехом.

Писатель заерзал на стуле, посмотрел на потолок, где висел всегда серьезный немой паук, молча ткавший свои сети, заглянул под стол, где шуршали скомканные листы исписанной бумаги.

Наконец он уткнулся носом в чернильницу, поблескивавшую словно вдруг раздувшимися синими боками.

Увидеть Ластик-Перышкин ничего в ней не увидел, но голоса стали еще более явственными. Казалось, веселый солнечный луч, отразившийся от чернильницы, переговаривает с другим таким же лучом.

— Не сердись, но мы хотим знать: ты куришь?

— Нет, не курю, — поспешил заверить писатель, не выносивший даже запаха табака.

— И спичек не носишь в кармане? — продолжал допытываться тоненький голос.

— Зачем же мне спички, если всюду электричество?!

— А кто это — электричество?

Хоть дело было днем, Ластик-Перышкин щелкнул кнопкой настольной лампы. На ворох белой бумаги упало светлое пятно — желтоватое, похожее на кружок из дерева.

— Бумага не загорится? — испуганно прошептал тоненький голосок.

— О, нет!

Объяснить, почему бумага не загорится, писатель не мог. Когда-то, когда он был еще маленьким, он прилежно изучал физику, химию, но давно уже все забыл. К счастью, гости интересовались не физикой.

— Электричество — твой друг?

— Оно друг всех людей!

— Тогда подожди немножко, мы сейчас покажемся!

— Я жду… Очень-очень жду…

— Зажмурься, пожалуйста…

— Уже, уже! — закивал писатель, прикрыв лицо руками.

— Э-э, ты жульничаешь! Зачем подглядываешь сквозь пальцы? Ты всегда так?

— Нет, нет… Я ровным счетом ничего не вижу… — оправдывался Ластик-Перышкин. — Темно-темно, и розовые круги перед глазами…

— А зеленых нет еще? — выспрашивал низкий голосок. — Нет?

— Вот уже и зеленые… Настоящая радуга в глазах!

— Ну, значит, правду говоришь! — весело ответила чернильница сразу двумя голосами.

Ластик-Перышкин сидел с закрытыми глазами всего одно мгновение, но ему показалось, что прошла вечность. Он даже успел пожалеть, что не курит. В самый раз сейчас затянуться бы горьким дымком…

Не подумайте, что наш писатель был бояка. Он, правда, не был таким храбрецом, как герои его книг, но труса не праздновал. Плотно сжав тонкие губы, он легонько барабанил по столу костяшками пальцев.

— Мы тут! Готово! — пропищал ему в самое ухо тоненький голосок.

Ластик-Перышкин вздрогнул, точно ему в голову впился гвоздь. Представьте себе, что средь бела дня — ведь все это происходило не темной ночью и даже не в синих вечерних сумерках! — писателю почудилось, будто перед ним снуют какие-то маленькие человечки.

Ластик-Перышкин не верил ни в колдовство, ни в прочую чертовщину. И тем не менее ему было страшновато открыть глаза и опять увидеть странных человечков.

— Не бойся нас! Мы хорошие! — как молотком ахнул у него под другим ухом второй голос, низкий.

И вдруг Ластик-Перышкин чуть не подпрыгнул вместе со стулом: он почувствовал, как маленькая, похожая на детскую, рука ощупывает его колено. Выбрав коленную чашечку, рука ударила по ней раз, потом еще раз. Но не мягко, по-детски, а твердо, точно деревянной колотушкой.

Писатель широко раскрыл глаза и увидел два странных существа — двух маленьких человечков.

Синие струйки стекали по их лицам. Оба то и дело отфыркивались, и при этом из ноздрей у них вылетали синие пузыри. Стол и паркет были забрызганы чернилами.

Конечно же, человечки выскочили из чернильницы. Откуда еще им было взяться?

Фырканье человечков, а еще больше — забавные чернильные пузыри, которые лопались на лету, развеселили писателя. Он улыбнулся. Должно быть, ободренный улыбкой, один из человечков подошел ближе.

Он оказался круглым, приземистым, на коротких ножках. Пухлые щеки и широкий лоб его были розовыми, словно подрумяненными в печи. Он подпрыгнул, подскочил, как мячик, — вот он уже заковылял по письменному столу. И сразу запахло… Нет, ни за что не угадаете чем. Запахло рожью, мукой и свежеиспеченным хлебом! Запахло избой, в которой этот хлеб месили. И добрыми руками, что оглаживали каравай…

— Я — Колобок! — степенно представился человечек, кивнув круглой, вросшей в плечи головкой.

Не успел писатель наглядеться на Колобка, как на стол вскарабкался и второй человечек. Был он гораздо длиннее, тоньше и проворнее Колобка, весь в чернилах и пускал пузырь за пузырем.

— Дай нам помыться! Где тут вода и мыло? — пропищал он и побежал в кухню.

Писатель, топоча клумпами, бросился за ним.

Пустить воду тонкоголосый сам не смог. Он, должно быть, впервые увидел водопроводный кран. Однако не испугался ни сильной струи, ни хрипения в трубе. Надо сказать, что трубы в писательской квартире рычали и завывали, как лесные волки.

А лобастый Колобок не столько умывался, сколько осторожно мочил нос и приговаривал:

— Какая славная речка! Она твой друг?

— Она друг всех людей! — отвечал писатель.

— И всех-всех детей?

— Нет, только тех, которые любят мыться…

— А есть и такие, что не любят?

Писатель промолчал. Врать не хотелось, а сказать правду было просто неудобно. Кто же, как не писатели, виноваты в том, что дети не любят мыться?!

Тоненький человечек насухо вытер лицо и руки и стал таким беленьким, что любо-дорого поглядеть. И запахло от него струганым деревом, столярной мастерской, повеяло цветущей липой и зеленым лесом. Писатель вспомнил детство, вспомнил своего дедушку плотника и даже слегка взгрустнул.

— Я — Колышек! — заявил человечек, весь блестя и благоухая. — Мы с Колобком неразлучные друзья!

Ластик-Перышкин с любопытством разглядывал нежданных гостей, а они, в свою очередь, разглядывали писателя, как будто он тоже вылез откуда-нибудь из чернильницы.

— А где же твоя борода? — дотронулся Колышек до гладкой щеки писателя. Жесткие, точно остро зачиненные карандаши, пальцы больно царапнули кожу.

И Ластик-Перышкин впервые пожалел, что у него нет бороды: уж очень ему хотелось понравиться этим странным, милым существам.

— Приходится брить, — стал оправдываться он. — А то Раса жалуется, что у меня ужасно колючая щетина…

— Все волшебники с бородой, а ты — без… — разочарованно протянул Колобок.

Писатель подметил, что Колобок не только двигается медленнее, чем его бойкий друг, но и не такой веселый, как Колышек.

— Да, но я ведь не волшебник. Я всего-навсего писатель!

— Всего-навсего писатель?! — вытаращился Колышек.

— Всего-навсего писатель?.. — покачал румяной головкой Колобок. — А мы-то думали, писатели — настоящие волшебники. Куда же нам теперь деваться?

Ластик-Перышкин хрустел своими худыми пальцами, покусывал от волнения тонкие губы. Как заменить им волшебника? Что он должен делать? И куда их девать, этих малышей?

— А разве вы… извините меня… — пробормотал он, — разве вы не можете вернуться туда, откуда пришли?

Он несмело показал пальцем на чернильницу, сам понимая, что гостям вряд ли захочется снова нырять в нее. Столько хлопот было, пока выдули чернильные пузыри, так весело умывались, с таким любопытством ощупывали новые незнакомые вещи!

— А, будь что будет — я не вернусь! — решительно мотнул головой Колобок.

— Это ужасно… Ах, если б ты только знал! — пропищал Колышек.

— Но в чем дело? Расскажите же наконец! Ведь я ничего не знаю!

— А мы-то думали, ты все знаешь… — снова приуныл Колобок.

Колышек подтолкнул приятеля в бок и как можно мягче поскреб колено писателя.

— Я тебе расскажу… Ты не против, Колобок? Сперва я, а после ты… Ладно?

Колобок только тяжело вздохнул.

— Дело было так, — затараторил Колышек. — Жили-были старик со старухой. Было у них много-много детей. Но дети росли и один за другим уходили из дому. Как достанет головой до притолоки, — тут же просит новые постолы да краюху хлеба на дорогу. Уйдут, поскрипывая крепкой обувкой, а старая, ношеная, валяется под кроватью. Так и разошлись все. Только и памяти, что старые постолы. Старик не стал горевать — избавился от лишних ртов, и ладно. Ни кормить, ни одевать никого не надо, а самому со старухой можно и на грибах с ягодками перебиться. Зато старуху тоска заела — места себе в избе не находит. Нагнется, достанет из-под кровати ребячий постол и давай его пеленать. Запеленает, положит в зыбку, качает и слезы углом платка утирает. Забросила и пряжу и шитье, сидит целый день над пустой зыбкой.

Не вытерпел старик — видит, сохнет старуха у него на глазах, — пошел в лес, срубил липу, очистил ствол от веток и сучьев, порубил на дрова, а самую вершинку, что расходится на две веточки, за пазуху сунул. Принес домой, сел под навесом и давай стругать да вырезывать.

А потом и говорит:

— Вот тебе еще один сынок, старая, не убивайся!

Схватила меня старуха, руки у нее сухие, как щепки, и скорей пеленать. А потом в зыбку уложила, на свежую соломку.

— Ах, как мягко, боков не чувствую! — сказал я. И так обрадовал старуху мой писк, что она меня из люльки уже и не выпускала.

День я так лежал, два лежал, год уж лежу и второй, а старуха все меня баюкает.

— Мягко тебе, сыночек? — спрашивает.

— Мягко, мягко!

Снова покачает и спрашивает:

— Вправду мягко?

— Твердо, — говорю, ведь надоедает одно и то же повторять.

Старуха как услышит, бежит, тащит сена охапку, соломы пук. Подстелит и снова допытывается, мягко ли теперь ее сынку деревянному. Лежу я так да лежу, ничего не делаю. Кто в избу не заглянет — всяк дивится: такой здоровый, а все в пеленках, такой зубастый, а все из бутылки сосет. Голуби под окошком воркуют — надо мной смеются. Перед солнышком и то стыдно. Сушит, бывало, солнце мои пеленки, а само смеется до слез. Оттого, наверно, пеленки мои и в солнечный день не просыхали. Пролежал я так семь лет, а на восьмом году не вытерпел да сбежал… Я ж не лодырь в конце концов! Давно мечтал ножки поразмять, только старуха вечно над люлькой сидела, вылезать не позволяла.

Колобок сочувственно сопел двумя дырочками, которые торчали вместо носа на его широком, загорелом лице. Он был очень взволнован и, глядя на него, Ластик-Перышкин тоже разволновался.

— А потом, что было дальше?

— Дальше было не очень-то весело. Разозлилась старуха, что я сбежал, и бросилась в погоню. Только где ей меня догнать, если она еле ноги волочит! Высыпала она тогда коробок спичек и велела им сжечь меня. Разбрасывает спички да приговаривает, швыряет да поет, словно руту сеет:

Бр-р-р… Ужасная песня! Спички, как услышали, так и помчались в погоню, а я — еще быстрей бежать!

Несемся во весь дух, я — впереди, спички — по пятам. Их-то много, целое полчище, а я — один-одинешенек, Смотрю — канава с водой. Я прыг через канаву, а они с разбегу — бултых в воду! Намокли все и уплыли с мутным дождевым потоком. Только одна, самая главная спичка — Горячка, высунула башку из воды и противно зашипела: «Все равно тебе от нас не уйти! Сожжем! Нас на свете миллионы!» Бр-р-р!..

Колышка так и передернуло, а на глазах у Колобка навернулись слезы.

— Бедный мой друг… — вздохнул он.

Но сам бедный друг недолго вздыхал, он тут же с любопытством осведомился:

— А сколько это — миллион? Больше, чем семь?

— Гораздо больше.

— Ну, если больше, так не стоит и считать, забивать себе голову, — решил Колышек. — Как ты думаешь?

Ластик-Перышкин, разумеется, согласился. Он тоже не особенно любил всякие числа.

— После того как спички плюхнулись в канаву, я пошел за солнцем, — весело продолжал Колышек. — Куда оно, туда и я сворачиваю. Смотрю — катится кто-то по тропинке, слезами обливается. Кто бы это мог быть, думаю? А это он, Колобок, вот он стоит, такой серьезный! Хочешь, писатель, я тебе расскажу и про Колобка?

— Нет, про себя я сам расскажу! — возразил Колобок, хоть был и не очень решителен на вид. — Ты, Колышек, складно говоришь, но…

— Главное — чтобы складно! — заспорил Колышек. — Когда говоришь нескладно, никто не хочет слушать!

— А если начинаешь приукрашивать да при этом привираешь?

— Ложь ради красоты — не ложь! — не сдавался Колышек и почему-то обратился за поддержкой к писателю: — Как по-твоему?

Ластик-Перышкин смутился. Ему тоже иногда приходилось кое-что приукрашивать. Поэтому он пропустил бы вопрос мимо ушей, если бы не Колобок, который глядел на них обоих своими правдивыми, должно быть, никогда не лгавшими глазами.

— Ты знаешь, Колышек, Колобок прав… Посмотри-ка ему в глаза.

Тут Колышек сбавил тон и пробормотал, что и в самом деле несколько преувеличил. У его старухи никогда не было целой коробки спичек, брала взаймы по нескольку штучек у соседей. А большей частью все лучину жгла. Так что за ним, Колышком, не целое полчище гналось, а спичек семь. К тому же, не он заметил Колобка, а Колобок его. И познакомились они не после того, как он разделался со спичками, а как раз перед этим. Колобок-то и показал ему на канаву с водой и посоветовал перебираться на другую сторону.

— Прости меня, Колобок, — тут же покаялся Колышек. — Больше никогда не буду врать и приукрашивать.

И у писателя мелькнула мысль: что-то слишком уж Колышек скор на обещания. Только сейчас хвастался, выставлял себя героем, и сразу на попятный. Надолго ли? Писателю, признаться, и самому случалось не выполнять данных второпях обещаний.

Колобок — это было видно по его сияющим глазам! — поверил. Ведь он был очень правдивым.

Музыка и лай стихли. Громко и отчетливо, словно топором рубил, заговорил человек. Писатель бросился поднимать Колобка. Хлебное сердечко маленького человека сильно билось, ладони вспотели от страха.

— Что с тобой? Успокойся! Это радио.

— Радио? Эту собаку зовут Радио? А сюда она не прибежит?

— Радио — не собака, — пытался объяснить писатель. — По радио говорят, поют, играют…

— …и лают, — вставил Колобок, грустно покачав головой. — Пускай себе пели бы, говорили, но зачем же лаять?

— Там лает не собака, а человек, он только подражает собаке. Понимаешь?

— Бывают и ненастоящие собаки? — удивился Колобок и глубоко-глубоко вздохнул. — А я из сказки, в которой собака — самый страшный зверь! Сначала я не боялся собак, потому что был просто зерном, твердым ржаным зернышком. Потом меня бросили во вспаханную землю. Мне показалось, будто я попал в темницу, но вскоре начал кое-что различать. Отдохнув немного, я пробился сквозь мягкий слой земли и осмотрелся. Только был я уже не зерном, а тоненьким ростком. Покачиваюсь, чувствую — надо мною ветер, солнце, дождь. Как хорошо, думаю, что меня посеяли. Буду теперь тянуться, расти до облаков. Вдруг небо потемнело, стало опускаться на головы мне и моим братьям, росткам. Как посыпятся с него белые пушинки! Мы сперва смеялись, ловили их, но вскоре почувствовали, что тонем, что уже совсем-совсем ничего не видим. Когда землю сковала стужа, худо пришлось деревьям и кустарникам: свирепые ветры налетали на них, стремились вырвать с корнем, а нам, озимым, укутанным толстой шубой, было тепло, даже жарко в душной постели. Мы спали долго-долго, а когда опять открыли глаза, была уже весна. Смотрим — не одни мы зеленеем, растем. Все вокруг кудрявится, волнуется под ветром, тянется к солнцу. А потом, после шумливых дождей и летнего зноя, я почувствовал, что уже не одинок — в одном колосе зрело нас двенадцать зернышек.

— Ах как интересно! — пропищал Колышек.

— Однажды к нам на поле прибежала коса. Как взялась косить под корень, как взялась валить, укладывать высокую рожь! Мы все стоим бледные, ждем конца. Напрасно мы все лето шептались, пили земные соки, наливали зерна. Приходит смерть, да такая глупая, хоть плачь. Вдруг чувствую: голова клонится-клонится, а небо падает-падает. Вот и конец, подумал я, и все-все зерна подумали и зашептали то же самое.

Но мы были просто невеждами. Прежде всего нас подняли с земли, связали в снопы, потом снопы составили в бабки. Мы решили, что так и будем зимовать, точно избушки, друг возле друга. Но нет, нас свезли на гумно, пошвыряли на голый ток да как начали дубасить палками! Не успели мы и ахнуть, как все посыпались из колосьев такие же серые, твердые, как те зернышки, что осенью бросали в рыхлую землю. Только осенью нас было мало, а теперь шуршало много-много зерен, мы уже не умещались в одном мешке! Потом…

Тут вмешался Колышек. Он, должно быть, помнил рассказ приятеля наизусть и не мог усидеть на месте.

— Потом вас зачерпнуло сито, а потом мололи жернова, большие, тяжелые, и вы сыпались белым снежком. Только снежок этот уже был не тем холодным, тающим на солнце пухом, а белой, душистой мукой!

— Все так и было, — не рассердился на приятеля Колобок, — только позволь мне самому рассказать дальше. Большие руки зачерпнули эту душистую муку, замесили в чане с водой. Ах, какие ласковые и сильные были эти руки! Тесто так и прилипало к ним, не хотело отстать, а руки мяли его, похлопывали. Когда тесто подошло и стало ползти из квашни, эти добрые руки вылепили круглые караваи, а затем выскребли квашню и проворно вылепили меня, колобка. Вместе с моими братьями, большими караваями, я въехал на деревянной лопате в печь. Мне казалось, лопну от жары, но не лопнул, только у братьев полопались пиджаки по бокам. Когда все мы стали коричневыми, те же руки подняли печную заслонку, схватили меня, похлопали, поднесли к большому носу, а потом побрызгали водой.

Братьев уложили отдыхать на широкой лавке, укрыли полотняным рушником. Они дремали, похожие на каких-то великанов, а я притулился с краешку. На меня даже рушника не хватило. «Ах, какой славный колобок! Настоящий ребеночек!» — радовались руки, которые вылепили и испекли меня. Мною любовались дольше, чем моими большими братьями. Но тут в избу ворвался какой-то зверь, лохматый, злой, с вывалившимся языком, и хвать меня зубами…

— Это пес! Пес Зубарь! — воскликнул Колышек.

— Я ужасно испугался этого пса, — рассказывал взволнованный воспоминаниями Колобок, — да как крикну басом! Зубарь тут же выронил меня на пол… А я, не дожидаясь, ноги в руки и покатился! Злой пес — за мной! Я скок через порог, и пес через порог. Я во двор, и он во двор, я на луг, по кочкам, и он за мной. Только как я ни мчался, а Зубарь все равно быстрее. Смотрю, на дороге палка, я кувырк через нее — и дальше. Зубарь тоже хотел перепрыгнуть через палку, но она вдруг подскочила и давай колошматить злого пса…

— Х-хи! — довольно засмеялся Колышек. — Хи-хи!

— Чтобы отблагодарить палку, я отломил свой нос — а испекли меня с длинным-длинным носом! — и кинул ей. Палка на радостях давай еще пуще колотить Зубаря. Пес наконец отстал, но поклялся мстить мне. Дескать, всюду полно собак. Везде меня будут кусать, пока не растерзают. Нет, я никак не могу вернуться туда, откуда пришел!

— А я? Думаете, я могу вернуться? — горячо подхватил Колышек. — Мы оба не можем!

— К тому же, — добавил Колобок, скромно потупившись, — мы хотим поглядеть на мир… А то еще, чего доброго, сожрет какой-нибудь Зубарь, и не узнаешь, зачем жил на свете…

— Сожжет какая-нибудь спичка-злючка, и не узнаешь, зачем жил на свете! — почти слово в слово повторил Колышек и спросил: — Ведь правда? Так, может, ты выведешь нас в этот большой мир?

Оба гостя, степенный Колобок и бойкий Колышек, вопросительно уставились на писателя.

Ластик-Перышкин задумчиво поскреб подбородок. Он долго тер испачканными чернилами пальцами гладко выбритые щеки, не зная, ни что сказать человечкам, ни что дальше делать.

Вдруг он вспомнил, что его сосед-ученый, живущий этажом ниже, ходит в очках и носит густую черную бороду.

— Обратитесь к великому ученому Очкарику. Он сделает все, чтобы вам не пришлось возвращаться в сказку!

Колышек фыркнул и отвернулся, а Колобок развел короткими ручками.

— Не сердись. Мы уже были в квартире ученого. Нас сразу привлекла его большущая борода. Но Очкарик не заметил нас, когда мы выскочили из его чернильницы. А чернильница у него побольше твоей!

— И не услышал, хотя мы орали ему в самое ухо! — добавил Колышек.

— А когда Колышек дернул его за бороду и стащил у него с носа очки, он надел другие. Мы и эти сняли, так он нацепил третью пару. Никто не знает, сколько у него этих очков в запасе!

— Тогда вам, может быть, зайти к художнику Тяп-Ляпу? — с новой надеждой предложил писатель. — Он живет как раз надо мной. И у него есть борода, хоть и не такая всклокоченная, как у Очкарика.

Приятели снова переглянулись. Оказывается, они уже побывали и у художника. Тяп-Ляп любезно встретил человечков, которые выскочили из его чернильницы. Художник редко пользовался чернильницей, потому в ней было полно мух, попадались и бабочки. Колобок и Колышек с трудом пробились сквозь синюю кашицу. Художник усадил их и стал напевать странную, очевидно, колдовскую песенку: «И-стам-бул Конс-тан-ти-но-по-ли… Истам-но-поли… бул-бул-бул!» Человечки сидели съежившись, а он, распевая, схватил кусок холста и натянул на доску. И борода, и песенка, и подставка для доски вдохнули в друзей надежду. Вот это уже настоящий волшебник! Они смотрели во все глаза, а художник накладывал краски, размазывая их большими, как метлы, кистями. Колышек превратился на полотне из белого в фиолетового, розовый Колобок запылал закатными отблесками. Круглый, как картошка, носик Колышка вытянулся на полотне и загнулся коровьим рогом.

— Групповой портрет! — воскликнул художник, прервав странную песенку, которую все время жевал вместе с лезущей в рот бородой. — Я создал истинный шедевр!

Возможно, групповой портрет художника и в самом деле был хорош, однако друзья не на шутку встревожились. Их изображения неподвижно застыли на полотне. А что, если чиркнет подоспевшая спичка? А вдруг ворвется пес и цапнет острыми желтыми клыками? Ни убежать, ни выпрыгнуть из рамки, сиди и жди смерти… Нет, так не годится!

Тем временем художник, уже забыв маленьких человечков, принялся накручивать белый диск на черной коробке и кричать, прижав к уху черную лапу:

— Хелло! Хелло! Ты, Джек? Вот уж ляпнул, так ляпнул! Ромас, ты, морда? Жми сюда! Гениально, умрете! Мигле, Мигле, не забудь розы!

Колобок и Колышек прижались друг к другу, как два ореха в одном ядре. Быть может, Джек и Ромас, которые сидят в черной коробке, — собаки? А эта Мигле — может быть, этикетка от спичек? Приятели, пошептавшись, схватили ведро краски и опрокинули на полотно со своим изображением… А потом поспешно нырнули в чернильницу, забитую мухами, бабочками и окурками.

Вот что претерпели Колышек и Колобок, пока искали волшебника! Ни великий ученый Очкарик, ни прославленный живописец Тяп-Ляп не приютили их.

Ластик-Перышкин смотрел на приятелей с сочувствием, а они на него с надеждой.

— Гм-гм… — все тер и тер писатель свои щеки, не зная, как помочь деревянному и хлебному человечкам. Может быть, пробежало минут пять, может, два часа, а возможно, и трое суток, пока он так сидел и расстроенно потирал щеки. Внезапно писатель почувствовал, что его тонкие, чуткие пальцы уже не скользят по гладкой коже — лицо покрылось волосами! С каждым мгновением, с каждым прикосновением волосы становились все длинней и длинней. Вскоре Ластик-Перышкин уже поглаживал курчавую бородку.

— Ура! Ты уже волшебник! Ура! — закричали озорные человечки, словно вгоняя ему в голову гвозди — один тонкий, другой толстый. — Теперь ты выведешь нас в большой мир. Выведешь? Выведешь?

Писатель понял, что Колобок и Колышек заколдовали его.

— Ладно уж, если вы такие ловкие! Но как я это сделаю?

— Подвинься-ка сюда! — велел Колышек, щелкнув твердым ногтем по столу.

Писатель подчинился.

— Возьми лист бумаги и перо! — приказал Колобок.

— Взять-то я могу, но оно не желает скрипеть! — пожаловался писатель.

— Заскрипит, отныне будет скрипеть вовсю!

О чудо! Перо подпрыгнуло и само протиснулось между пальцев писателя. Да как заскрипит! Но скрип этот был не очень похож на привычный, хорошо знакомый писателю звук. Перо заиграло, как скрипка.

А! Теперь Ластик-Перышкин воспрянул духом. Он даже затопал клумпами от удовольствия. Ему показалось, что все это придумал он сам. Значит, он будет описывать приключения Колобка и Колышка, и таким образом они смогут путешествовать, а все люди — видеть и слышать их?! До чего же славные, милые и умные человечки!

— Обещай не брить бороду, пока наши странствия не кончатся, — вежливо попросил Колобок. — Если ты побреешься — мы погибли! Когда борода не будет больше нужна, она сама исчезнет. Как не бывало! Понял?

Ластик-Перышкин понял, что тут было не понять. Он отметил, что стал гораздо смышленее, отрастив бороду.

Твердо пообещав не бриться, он принялся за дело, то есть за писание.

С тихим шелестом отлетали страница за страницей, уже не пустые — отяжелевшие, исписанные. Порхая, как голубь, один лист опустился на паркет. Колышек подбежал и поднял его. Испещренный буквами лист был похож на большое вспаханное поле: проложены борозды и семена посеяны! Даже галки и воробьи скакали как по настоящей пашне — это были вопросительные и восклицательные знаки. Колышек и Колобок повертели лист, уткнувшись в него носами, и почтительно вернули автору.

— Через дверь! Через дверь! — показал им писатель пером, которое скрипело даже в воздухе— так оно рвалось писать! — когда человечки двинулись было к окну. — В нашем городе ходят только в дверь.

Гости смутились и направились к двери.

— Ты первый! — подталкивал друга Колышек. — Ты умней меня.

— А ты проворнее и хитрее!

Человечки выбрались на лестничную площадку. Хотя на дворе сияло солнце, здесь было не светлее, чем в чернильнице. Десять лет назад перегорела лампочка, а новую собирались ввернуть завтра. Это «завтра», надо полагать, еще не наступило. Но запах здесь был приятный, как в сказке: пахло луком и борщом.

Пока друзья впитывали милые запахи, вверх по лестнице стремглав бежала Раса Храбрите.

Колышек и Колобок не успели разглядеть ее лица: словно вихрь закружил человечков, и их втянуло в комнату писателя, — оставалось только потирать ушибленные лбы.

Раса, как ветер, тащила за собой всякий мусор. По пути из школы она дралась с мальчишками и теперь сжимала в руке чей-то разодранный берет. В ее собственной куртке тоже зияла дыра, коса расплелась. Не сказав ни слова, Раса схватила со стола ножницы и — чик! — отхватила косу.

— Что ты сделала, Раса? — воскликнул Ластик-Перышкин. Ее коса помогала перу писателя вдохновенно скрипеть.

— Я не зареву, не думай! Из-за этой косы проиграла сражение. И всегда из-за нее проигрываю. Один хвать за косу, а другой бац-бац по спине! Попробовал бы сам драться с такой косой!..

Кончик срезанной косы лежал на полу и блестел на солнце, как мед. Колобок долго смотрел на лучистую, переливающуюся прядь, потом опустился на колено и обеими ручками поднял ее.

— Может быть, вы позволите мне взять на память, уважаемая Расочка? — вежливо спросил он, удивив этим поступком не только писателя, но и своего друга Колышка.

— Я не Расочка! Я — Раса. А тебя, малявка, знать не знаю! — Большими, как блюдца, глазами она требовательно посмотрела на писателя. — Что это за типы вьются около тебя?

— Я — Колобок. А это мой друг по странствиям — Колышек. Разрешите узнать, уважаемая Раса, что такое типы?

Раса засмеялась, и этот смех Колобку был приятнее, чем ее ответ.

— Спрашивайте у этого типа. Он ведь все знает, — сказала Раса, махнув рукой в сторону писателя (в отместку за его всегдашние нравоучения!).

Колобок и Колышек переглянулись. Раса нравилась им не меньше писателя, но почему она называет их волшебника каким-то типом? Особенно понравилась она Колобку, который украдкой спрятал отрезанную косичку в карман. И его рука в кармане все время сжималась и разжималась, словно он пытался ухватить горящий уголек.

— Откуда вы взялись, чудаки? — Раса вытаращила на них глаза, которые стали еще больше и теперь едва умещались на лице. — Почему один толстенький, а другой тоненький? Почему ты пахнешь свежим хлебом, а ты щепками? Может, вы бежали из пекарни? А может быть, вы — игрушки?

— Нет, мы не из пекарни и не игрушки, — вежливо отозвался Колобок, ничуть не обидевшись. — Мы вон оттуда… Покажи, Колышек!

Бойкий Колышек не стал стесняться. Ухватил Расу за мизинец двумя жесткими пальчиками и потащил к столу.

Не успели они подойти поближе, как чернильница стала расти. Она разбухала, раздувалась, пока не стала величиной с ванну. Горлышко торчало, точно труба на крыше дома — только дым не валил. Внутри бились о темное стекло грозные синие волны.

— Ого! Можно было захлебнуться! — восторженно сказала Раса. Ее выпуклые глаза стали совсем круглыми и теперь действительно казались двумя блестящими фарфоровыми блюдцами, синими-синими от волн, которые бушевали в чернильнице. Колобок никогда еще не видел таких больших и таких синих глаз.

— А ореховые скорлупки для чего? — улыбнулся Колышек. — Видишь четыре ореховых скорлупки?

— Вижу, вижу! Вы были в скафандрах. Как интересно! Теперь я понимаю! Мне уже ясно, кто вы и откуда… А можно я с вами поиграю, хоть вы и не игрушки?

— Постыдилась бы, Раса! — одернул Ластик-Перышкин, предчувствуя, что ее выдумкам не будет конца. — Они устали после долгого, опасного путешествия и отправляются в еще более долгое, еще более опасное… Не мешай им!

Колобок, должно быть, желая отблагодарить Расу за согревающий руку кончик косы, скромно сказал:

— Если это ненадолго, то мы могли бы…

А веселый по характеру Колышек даже взвизгнул от удовольствия.

— Приготовились! Я — собака, вы — кошки! — воскликнула Раса, которая никогда не медлила. — Бегите, прячьтесь, а я буду ловить. С одним условием — в чернильницу не прятаться! Три, четыре…

— Нет, эту игру мы не хотим! — недовольно поморщился Колобок.

— Тогда я — огонь, а вы — обручи! Катитесь, прыгайте через меня, а я буду жечь, кусать. Приготовились!

— Нет, нет, нет! — в один голос отбивались от новой игры Колышек и Колобок.

Ластик-Перышкин хотел было вступиться за встревоженных приятелей, объяснить Расе, почему им не нравятся подобные игры, но она не дала ему даже рта раскрыть.

— Ты не вмешивайся. Лучше бороду соскреб бы! Сам знаешь, какая противная щетина у тебя отрастает, если не побреешься дня два!

— Ну, что вы, — подал дрожащий голос Колышек. — По-моему, у него прекрасная борода…

— Редкой красоты! — уверял Колобок.

— Ну как: сбреешь или нет? — грозно наступала Раса.

— Да я не мо-могу… — промычал Ластик-Перышкин, пятясь от ножниц, которые защелкали у него под носом.

— Ладно, давай играть, уважаемая Раса! — неожиданно согласился Колышек, подмигнув Колобку.

Тот не сразу сообразил, в чем дело.

— Играть? С огнем?

— Да, с огнем! С собаками! — кивал Колышек — Только на улице, не в комнате!

Наконец дошло и до волшебника: человечки, спасая его бороду, пустились на хитрость. Они выманят озорницу на двор и… дадут тягу.

Раса тут же забыла про бороду.

— Вот это будет игра! Я еще ни разу в жизни не играла с такими человечками!

Загремели, загрохотали ступени, словно по ним промчался табун жеребят. Колобок и Колышек кубарем катились по лестнице. За ними прыгала по ступенькам Раса Храбрите.

На улице Колышек и Колобок зажмурились от яркого света. То солнце, которое сияет с неба, приятели хорошо знали. Но сейчас его не было видно за высокими домами большого города. Зато над улицами горели другие светила, должно быть, отколовшиеся от того большого солнца. В каждом окне, у каждого автомобиля сияло одно или сразу несколько маленьких солнц.

Что такое автомобили с двумя солнцами во лбу, друзья не знали. Им казалось, что это дома на колесах, почти как сказочные избушки на курьих ножках. Только те избушки не фыркают, не бегают, а стоят, покосившись, на одном месте!

По улице прошуршал длинный, широкий троллейбус.

— Смотри, какие длинные усы у этого большого жука! Как высоко они достают! — пищал Колышек. Он был сделан из верхушки липы и очень хорошо видел, гораздо лучше Колобка, который родился за печной заслонкой.

— Где? Где? И я хочу посмотреть! — тянулся на цыпочки и таращил глаза Колобок.

— Ах вот они где, негодники! — крикнула догнавшая их Раса. — Я вам покажу, обманщики из чернильницы!

Колобок хотел было объяснить, что они вовсе не обманщики, однако Колышек дернул его за локоть.

Бочком-бочком побежали они по улице, залитой светом множества ярких ненастоящих солнц. Неважно, что высокие дома заслоняли небесное солнце — все вокруг блестело, сверкало.

Дорогу приятелям преграждали столбы, ноги прохожих, какие-то каменные ступы. Колышек хотел было шмыгнуть в одну такую ступу, зеленую, как цветок, но Колобок одной рукой зажал свои ноздри-дырочки, а другой удержал друга.

— Могли бы спрятаться в чашечке цветка! Чего ты испугался? — сердито зашипел Колышек.

— Нашел чашечку и цветок! Это же мусорный ящик…

— Откуда ты знаешь?

— Воняет тухлой рыбой, окурками. Ты ничего не чувствуешь?

— Ты ведь знаешь, нюх у меня слабоват, — признался Колышек, который и впрямь не различал запахи. Старик второпях вырезал ему шишку вместо носа.

— Ничего, не огорчайся! — утешил его приятель. — Зато у тебя отличное зрение!

Это была чистая правда, и Колышек вновь обрел уверенность в себе. Ведь совершенных созданий не бывает. Важно, чтобы зоркий всегда пришел на помощь подслеповатому, а тот, у кого слабое чутье, мог положиться на друга с хорошим обонянием.

Пока приятели разобрались, что не всякий предмет, у которого есть лепестки, является цветком, Раса не дремала. Ее крепкие ноги постукивали, как вальки.

Вдруг она остановилась. Посреди улицы зияла круглая дыра, которой утром не было. Рядом лежала железная крышка. Уж кто-кто, а Раса не могла пропустить такого случая и не прогуляться под мостовой.

«А может быть, это отверстие ведет на другую сторону земного шара? Надо попробовать!» — решила Раса, которая любила фантазировать. Она знала, что Земля круглая, как школьный глобус. Ведь она недавно проткнула этот глобус проволокой, чтобы посмотреть, какая страна окажется точно под проколотой.

Прыг! — и Раса очутилась в подземелье, куда посторонним вход строго воспрещен.

— Ишь, куда лезет! Что, тротуаров не хватает? — схватил ее усатый рабочий канализации. Да, обыкновенный рабочий, а не какой-нибудь пещерный человек, на которого он был похож в темноте. — И еще кто лезет-то — девчонка!

Пока Раса барахталась в сильных руках рабочего, окруженная вылезшими из тоннеля смеющимися людьми, Колобок и Колышек могли бы уже невесть где очутиться. Но их тоже задержало непредвиденное препятствие — стоявший у тротуара мотороллер. Конечно, они не знали, что такое мотороллер и что он умеет делать, но чем-то он напоминал им маленького, быстрого конька. Почему-то он стоял возле столба, грязный, тусклый. Приятелям стало жаль его. Острым, как зачиненный карандаш, пальчиком Колышек поскреб бок конька. Тут же блеснул красный глазок.

Можно было представить себе, каким бы он был ярко-красным и веселым, если бы не грязь и копоть.

— Может быть, почистить его? — вслух подумал Колышек, во всем любивший блеск и чистоту.

— Хорошо бы, — согласился Колобок и стал оглядываться в поисках бумаги.

Но в это время их увидела мчавшаяся стремглав Раса. Казалось, у нее от злости даже крылья выросли — она так и летела, размахивая длинными руками.

— Ой, мы пропали! — застонал Колобок. — Раса!

— Еще не пропали. Забирайтесь ко мне на спину и держитесь покрепче!

Это заговорил железный конек, который был совсем не коньком, а настоящим мотороллером.

Раса, словно опытная пловчиха, выбросила руки и схватила бы беглецов, если не обоих, то хотя бы одного (между прочим, она была чемпионом класса по плаванию!), но мотороллер вдруг зачихал, окутался дымом. Когда синее облако рассеялось, Раса увидела, что человечки уже взгромоздились на сиденье.

— Ну и хитрецы! — она погрозила им кулаком, как мальчишка.

Но они уже не увидели кулака, а то бы наверняка скатились на асфальт и попали под колеса. Дома, машины, люди, падая друг на друга, бежали назад.

— Не хотите ли осмотреть наш город? — весело пофыркивал конек, проносясь через большую площадь, со всех сторон опоясанную глубокими рвами и канавами. — Обратите внимание! Эта площадь удивительна, а еще удивительнее ее название: «Мои нервы выдержали, а ваши, пешеходы и пассажиры?» Налево — библиотека «Бери и читай меня!», направо — книжный магазин «Сперва купи, потом читай», дальше справа — кафе «Сто граммов — не больше», а слева — баня «Придешь белым, уйдешь черным».

Приятели вертели головами, ошарашенные странными домами и названиями. Все мелькало, слепило, оглушало.

— Налево! Посмотрите налево! — призывал конек, которому не нужны были ни уздечка, ни поводья — сам бежал. — Вот почта «Вечно опаздываю, хотя всегда спешу», вот больница «Не спеши, мы по тебе не соскучились!», а вот…

Неподалеку, в путанице всевозможных проводов, как глаз дракона, подмигивал семафор.

— Не уйдете! — крикнула Раса и стремглав бросилась к перекрестку, над которым вспыхивал то красный, то зеленый свет.

Дракон как раз приоткрыл свой красный, налившийся кровью глаз. Все машины испуганно замедлили скорость. Только наши друзья мчались по-прежнему, хотя конек почему-то вдруг лишился дара речи: он уже не объяснял, что там дальше, слева. На всем ходу несся через перекресток, не обращая внимания на грозный красный глаз. А тут из переулка высунулся желтый автобус с пассажирами.

Даже Раса ойкнула и остановилась, как вкопанная. К счастью, ничего ужасного не произошло. Разогнавшийся автобус завизжал, будто его режут, и накренился. Правда, при этом в него едва не врезалась зеленая «Волга», а в «Волгу» — синий «Москвич». Лихо проскочив перекресток, конек теперь решил обгонять всех подряд и едва не столкнулся с машиной «Хлеб». Не зная куда свернуть, «Хлеб» въехал на тротуар. Сшибить никого не сшиб, но проходившая мимо старушка от страха выронила из рук бутылку молока. Звякнуло стекло, молоко разбежалось белыми струйками, а у человека в шляпе посыпались из бумажного кулька красные, как раскаленные угли, яблоки.

Засвистело сразу несколько свистков.

Виновники происшествия видели суматоху, слышали шум, но не понимали, причем тут они. И почему так пронзительно свистят им вслед — тоже было непонятно. Одно удовольствие мчаться! Большие машины, тяжелые троллейбусы прижимаются к тротуарам, едва завидев их. А конек только сигналит, обгоняет всех, разрезая битком набитую улицу, словно нож масло.

— Изумительно, восхитительно! — время от времени покрикивает Колышек, ухватившись за руль мотороллера.

— Прекрасно! — вторит Колобок, хотя его все больше и больше беспокоят свистки. А может быть, здесь так принято встречать гостей? Может быть, эта музыка — в их честь?

— Вперед! — скомандовал вошедший в раж Колышек.

— Слезайте, не могу больше! — неожиданно простонал мотороллер и, резко затормозив, уткнулся в тротуар. — Бензин кончился!

— Ты ведь сам вызвался нас катать?

— Сам-то сам. Мне нравится возить вас, только бензина не осталось ни капли. Поверьте!

— А что такое бензин?

— Бензин — это моя кровь. Когда в меня зальют бензин, я снова оживу.

— Так у тебя и сердце есть?

— А как же! Мотор — мое сердце. У меня есть сердце, и я — друг человека.

— А где этот твой человек?

— Не спрашивайте… Не любит он своего верного друга… Не ухаживает, не чистит. Не смазывает мои суставы!

— Хочешь, мы тебя почистим? — вызвался Колышек. — Протрем, и ты снова заблестишь!

— Спасибо на добром слове! — со стоном вымолвил мотороллер. — Я и в следующий раз, если смогу, помогу вам. А теперь бегите! За мной гонится страшный регулировщик!

Как молния, врезался в тротуар огромный черный мотоцикл. С сиденья спрыгнул общественный регулировщик уличного движения с красной повязкой на рукаве кожаного пальто. Он был уже не молод, но соскочил проворнее и легче юноши. В мгновение ока померкли уличные солнца и солнышки — все затмил гигантский рост и голос этого регулировщика, по имени Распорядкин.

— Водительские права? — гаркнул он, оглохший от бешеной гонки. — Превышена скорость — раз! Трижды наехали на красный свет — два, три, четыре! Разбитая бутылка молока — пять! Рассыпанные яблоки — шесть! Стало быть, — закончил общественный регулировщик почти радостно, словно нашел какую-то дорогую вещь, — шесть тягчайших преступлений!

Так печально началось для Колобка и Колышка путешествие по городу… Не успели оглянуться, как уже совершили шесть тягчайших преступлений.

Писатель, а отныне волшебник, Ластик-Перышкин хотел было выглянуть в окно и проводить глазами человечков, но чернильница снова стала раздуваться. Что-то булькало в ней все громче и громче.

Пуская чернильные пузыри, выкарабкался косматый барбос. Может, маленький, а может, и большой — кто там разберет!

— Гав-гав-гав! — залаял пес, не стесняясь того, что очутился в чужой комнате, заставленной книгами. Наверное. он не умел читать — чего ему было стесняться книжных полок?

— Не был ли здесь Колобок? Гав-гав! Я его съем!

Писатель тут же понял, что к нему ворвался самый страшный враг Колобка — Зубарь. Он хотел было соврать, пустить пса по неверному следу, но помешала борода. Только он раскрыл рот, чтобы заговорить, — борода — шлеп! — и закрыла ему рот.

Видите, какая это борода?! Она даже вот настолечко не даст волшебнику соврать!

Когда же писатель мысленно подготовил ответ, борода опала, словно ее смочили водой.

— Ну, скажем, был. Но зачем его съедать? Он такой добрый, такой правдолюбивый!

— Вот за это я и съем его, что он правдивый! Ненавижу правдолюбов! Гав!

Очень не понравился Ластик-Перышкину ответ Зубаря, но ведь это пес!

— Куда он побежал? Гав! Говори! — нагло требовал Зубарь, стряхивая с желтой шерсти капли чернил.

Уже зная, что борода не даст соврать, писатель махнул рукой в сторону улицы.

— А как эта улица называется? Гав!

— Так ты и грамоте учен? — удивился писатель.

— А что? Думаешь, учатся только добрые и правдолюбивые?

Что поделаешь, увы, и среди злых бывают грамотеи. Потому-то иногда так трудно отличить их от добрых. Зубарю, конечно, писатель этого не сказал.

«Попробую заговорить ему зубы, — пустился на хитрость Ластик-Перышкин, — а тем временем мои друзья убегут подальше».

— Может, ты проголодался, песик? Может, хочешь кость от вчерашнего обеда?

Зубарь гневно посмотрел на него.

— Во-первых, я не песик, а пес — большой, злой пес Зубарь! Так и знай!

Пес щелкнул зубами и цапнул писателя за палец.

Ай, укусил, злодей! На светлый паркет капнула кровь. Ластик-Перышкин достал носовой платок и обмотал палец.

— Теперь уж я действительно буду знать… — пообещал он сквозь зубы, выискивая глазами что-нибудь твердое. Кроме стола, чернильницы и книжных полок, в комнате абсолютно ничего не было. Книга — твердая, но не книгой же бить собаку? За всю свою жизнь писатель ни разу не бросил книгу на землю.

— Пошел вон! — воскликнул Ластик-Перышкин, потянувшись за чернильницей. Теперь она была уже не раздувшейся, а снова обыкновенной, граненой чернильницей.

— Не боюсь я твоей чернильницы, — оскалился Зубарь. — Я сам из чернильницы, забыл? Только палкой можно отбиться от злого пса, запомни!

Ладно уж, ладно, заведет себе Ластик-Перышкин палку, сучковатую, яблоневую. В другой раз он тебя, негодник, так отделает, что костей не соберешь.

— А теперь вон отсюда!

— Ухожу, но не потому, что ты гонишь, — я просто спешу. И запомни: я скорей издохну от голода, чем стану грызть брошенную кость. Я ем только колобков. Гав-гав-гав!

Зубарь скок — и уже у двери. Писатель испугался: такой быстроногий, пожалуй, сразу поймает Колобка и Колышка.

— Погоди, хоть умылся бы! Ты весь в чернилах…

— Ну что ж, — Зубарь приостановился и заворчал. — Умываться иногда приходится и собакам!

Радуясь, что удалось задержать пса, Ластик-Перышкин повел его в ванную. Зубарь отвернул кран, сунул под струю одну, потом другую лапу, и готово — уже помылся!

— Здесь так чисто, что выть хочется, — возмутился пес в ванной. — Жаль, не укусишь эти белые плитки. А то бы я им показал! Гав-гав-гав!

Пес с лаем убежал, снова желтый, как песок, только с посиневшими от чернил ушами, похожими на голубые астры.

А у волшебника саднил укушенный палец, голова гудела. Он уже хотел лечь и немного отдохнуть, но чернильница опять закипела, забурлила, и на пол посыпались спички.

Общественный регулировщик уличного движения, долго не размышляя, схватил железного конька, поднял его, как котенка, и швырнул в коляску черного мотоцикла. Друзей побросал туда же, словно это были не живые человечки, а какие-то чучела. Лежа друг на друге, стукаясь о твердые бока железного конька, Колобок и Колышек снова мчались по городу. Только на этот раз они уже ничего не видели, не слышали. На тесном дворе, заставленном машинами и мотоциклами, Распорядкин высадил их.

Железный конек лежал без признаков жизни. Можно было подумать, что он мертв.

— Водительские права? — потребовал Распорядкин, введя друзей в большую комнату. — Ну!

На широкой ладони Распорядкина могла бы уместиться не только книжечка с правами, но и оба преступника.

— А, прав нет? Отлично! Давайте паспорта! Тоже нет? Отлично, отлично! Удостоверения личности? Свидетельства о рождении? Ну и отличненько…

Друзья пожимали плечами и растерянно моргали. Что еще им оставалось делать?

— Ну, а как тебя звать? А тебя? — он ткнул пальцем в одного, потом в другого, и человечки еле удержались на ногах.

— Я — Колобок! — пробубнил один.

— А фамилия?

— Колобок.

Второй тем временем пропищал, что его имя и фамилия — неслыханное дело! — Колышек.

— Так, может быть, ты Колышкин, а ты Колобов? — уточнял общественный регулировщик, постукивая толстым карандашом по стеклу.

Только что повизгивавшие от боли приятели весело фыркнули — так смешно назвал их грозный Распорядкин!

— Подумать только, — взялся Распорядкин за голову, лысую, продолговатую, как редька. — Попадаются еще такие, что сами не знают, кто они!

— Мы знаем! Знаем! — заспорили приятели.

Распорядкин встал, выпрямился во весь свой богатырский рост и сжал громадные красные кулаки. Приятели испугались, что он бросится на них, и юркнули под стол.

На самом же деле им ничто не угрожало. Просто городские часы пробили четыре. А Распорядкин ежедневно, ежечасно, где бы он ни был и чем бы ни занимался в эту минуту, проделывал пятиминутную зарядку. Зато он и был таким сильным и ражим!

— Ну, а вы, бездельники, что же не делаете зарядку? — вылупил Распорядкин свои голубые глаза, словно раскрыв еще одно, самое страшное их преступление. — Вылезай из-под стола! Стройся!

Ни тому, ни другому до сих пор не приходилось делать зарядку, но человечки подчинились. Колобок неуклюже размахивал короткими руками, а Колышек задирал негнущиеся ноги.

Но вскоре приятели вошли во вкус и забыли, что им угрожает. Однако Распорядкин ничего не забыл.

— Стоп! Довольно! — рявкнул он. — Ну, а теперь отвечайте, кто вы такие?

— Меня выпекла печь, — сказал Колобок.

— А меня выстрогал старик, — отозвался Колышек.

— Мы хотим узнать, что творится на свете… Что хорошо…

— …и что плохо!

— Что умно…

— …а что глупо!

— У нас есть друзья…

— …но есть и враги!

— Друзья? Враги? Ну, говорите, говорите… Фамилии, адреса!

Распорядкин навалился на стол, приготовившись писать. Но едва приятели заикнулись о своих врагах и друзьях, как он тут же в ярости отшвырнул карандаш. Какой-то пес Зубарь — враг, какие-то спички… А друг— железный конек? Глаза Распорядкина вытаращились, как два голубых воздушных шарика. Казалось, они вот-вот лопнут.

— Кто вас учил водить?

— А кого мы водили? — удивились друзья. — Конек сам катал нас! А потом он заболел…

— Вы слышите? Сам катал! Хо-хо! — сотрясался от смеха Распорядкин. — А потом, видите ли, заболел. Воспаление легких или приступ аппендицита? Ну, идемте, проведаем больного…

Однако больного на дворе не было. Всевозможные мотоциклы и мотороллеры пренебрежительно улыбались надраенными никелированными деталями. Разумеется, только друзья поняли, что они улыбаются.

— Что за чертовщина? Ослеп я, что ли? — Распорядкин протер глаза, до сих пор не нуждавшиеся в очках — и так все видели насквозь. — Ну и обнаглели воры! У меня из-под носа! Средь бела дня?!. Ну погодите!

— Мы же говорили, — осмелился вмешаться Колобок. — Он сам ездит… Выздоровел и уехал!

— В него, наверное, залили свежей крови! — радостно рассуждал Колышек.

— Молчать! Вы меня с ума сведете своей глупой болтовней! — крикнул Распорядкин и потащил приятелей обратно в комнату. А то еще сбегут, как тот мотороллер-хулиган!

Внезапно ему в голову пришла спасительная мысль. Он вспомнил, что читал когда-то статью о кибернетике, а может, и о синтетике — эти новые термины вечно путались у него в голове.

— Послушайте, друзья! Может, вы — электронные человечки? Ну, такие автоматы, из пластмассы… Может быть, ученые сконструировали вас и пустили на улицу для испытаний, не предупредив автоинспекцию?

— Нет, мы из сказки, — Колобку стало жаль Распорядкина, который был уже немолод, хотя все еще старался бодро покрикивать.

— Из какой сказки? Я не маленький ребенок и не старый пень! — строго перебил Распорядкин. — Моя внучка Раса, возможно, и поверила бы вам, но уж не я, общественный регулировщик!

Колобок сунул руку в карман. Пальцы коснулись нежных, словно пух, волос Расы. Ах, Раса, Раса! Если бы не ты, мы не попали бы в лапы этого свирепого старика… Весело путешествовали бы по улицам и площадям… Но разве этот лысый пучеглазый старикан может быть дедушкой такой девочки? Где его борода, усы? Какой же это дед, если его нельзя подергать за бороду? Вот и снова он встает, размахивает руками… Пятиминутная зарядка? Ну, конечно… До чего ж не интересно все время делать одно и то же… Неужели и Раса такая же? А ведь она поверила, что мы из сказки… И орехи-скафандры ей понравились. Правда, ей хотелось поиграть и побегать, но наверняка она не стала бы жечь и кусаться…

Тем временем очередной приступ зарядки кончился. Распорядкин плюхнулся на стул и долго глазел на приятелей, не говоря ни слова.

— Послушайте, — заговорил, он наконец почти любезно. — Может быть, вы игрушки? Ну, такие заводные игрушки… Может, мне подарить вас внучке? Сколько игрушек ей ни покупаю, она все ломает. Даже железные!

— Железные, говорите? — дрожащим голосом переспросил Колобок.

— Хо! От стального бульдозера через пять минут остался только остов.

— От стального бульдозера?

— Резинового льва она задушила его собственным хвостом…

— Льва?

— Поезда она спускает под откос, а рельсы выдергивает из насыпи, как травинки…

«Как хорошо, что мы убежали от нее… — грустно подумал Колобок, хотя он никогда не видел ни стального бульдозера, ни поезда. — Не пришлось бы нам больше путешествовать, если бы мы поиграли с ней несколько минут… Валялись бы теперь в мусорном ящике с отломанными ногами и выколотыми глазами…»

Но даже и сейчас Колобок не мог сердиться на Расу.

«Почему это так?» — тщетно ломал он себе голову, не понимая, что стряслось с его хлебным сердечком.

А вслух он заявил Распорядкину:

— Мы не игрушки… Никогда игрушками не были и не будем! Спросите у волшебника, если не верите!

— У какого такого волшебника? В нашей стране нет волшебников! Мы давно преодолели всякое колдовство и предрассудки! — раскричался Распорядкин, не сумев превратить преступников в простые, понятные игрушки.

— Писатель Ластик-Перышкин — чудесный волшебник! — гордо заявил Колышек. — Мы — из его чернильницы…

— Ах, из писательской пачкотни? Так бы сразу и сказали. Но возможно ли, чтобы писатель наших дней?.. Ну, чтобы уважающий себя писатель позволил называть его волшебником?! Погодите, я немедленно созвонюсь с товарищем Ластик-Перышкиным, и если только клевета не подтвердится… Берегитесь!

Топоча клумпами, волшебник подбежал к зазвонившему телефону.

— Алло! Это квартира работника литературного фронта товарища Ластик-Перышкина?

— Да-да, Ластик-Перышкин слушает…

— Очень приятно! Вы-то мне как раз и нужны, уважаемый. Говорит общественный регулировщик уличного движения Распорядкин!

Трубка выскочила у писателя из рук и хотела забиться в глубокую щель, которая уже лет десять змеилась по стене прихожей. Резкий голос Распорядкина так и драл горло трубки.

Ластик-Перышкин шепнул чуткой трубке, что потом смажет ей горло пенициллиновой мазью. Трубка успокоилась, зато сам писатель дрожал, как осиновый лист.

— Вы, товарищ писатель, очевидно, не знаете меня? — басил по телефону Распорядкин. — Где вам, избранным, так сказать, знать всех смертных! Но, возможно, Раса иногда рассказывала вам о своем дедушке? Так я и есть дедушка… Трудная у меня внучка, ох трудная… И как вы только ладите — удивляюсь!

— Что вы! У вас замечательная внучка! — перебил Ластик-Перышкин как можно горячее. Ведь всем дедушкам нравится, когда хвалят их внуков — не устоит и Распорядкин. — Раса мне очень много рассказывала о вас. Она вас по-своему любит!

— Любит? Действительно? — треснул, раскололся густой голос Распорядкина, но затем стал еще более суровым. — Может быть, и любит плутовка, только вот не слушается. Такая мода теперь — не слушаться ни родителей, ни дедушек, ни бабушек! Я и звоню вам из-за того, что развелись всякие неслухи… Вот хотя бы и эти подозрительные личности, которых я был вынужден задержать на улице при исполнении своих почетных, чрезвычайно ответственных обязанностей… В один голос клянутся, что вышли из вашей чернильницы…

Неужели ваша чернильница, позвольте усомниться в этом, пассажирский поезд или воздушный лайнер? Ха-ха-ха!

Распорядкину очень понравились собственные сравнения, и он долго хохотал.

— О, это обыкновенная чернильница, но иногда она вдруг начинает расти… — кое-как удалось вставить Ластик-Перышкину.

— Послушайте, а вы случайно не больны? О каком таком росте вы говорите? Таких вещей в нашей стране не может быть — чтобы обыкновенная чернильница вдруг взяла и стала расти! Но если вы в самом деле не больны, то, может быть, ваша чернильница из эластичного материала, так сказать, из синтетики или кибернетики? Да, в научной области у нас имеются громадные достижения, можно похвастаться…

Писатель поспешил согласиться, хотя чернильница у него была из простого стекла, как все чернильницы.

— Вот видите! Но если даже предположить, что они из такой чернильницы, — продолжал Распорядкин, разделавшись с одной загадкой, — то, выбравшись из нее, они были бы, так сказать, синими… Вы пишете синими чернилами? Вот видите! Тем не менее один белехонький, а другой розовый, будто только что с курорта… Я говорю, может быть, они только прикрываются почетной чернильницей советского писателя?

— О нет, — поторопился рассеять его подозрения писатель. — Они не прикрываются. Они действительно из моей чернильницы. Однако, выйдя из нее, они помылись с мылом…

— Они любят мыться? — несколько поостыл Распорядкин. — А Расу мне приходится силой гнать к умывальнику!

Наступила хрупкая тишина, которую Распорядкин тут же расколол своим мощным басом:

— Допустим, что они из чернильницы, хотя это не самый лучший способ попасть в наш цветущий город. В таком случае я вынужден сообщить вам, что вышеупомянутые безответственные личности в течение пяти минут совершили шесть тягчайших преступлений. Едва не произошла жуткая авария… Что вы на это скажете?

Что мог сказать на это Ластик-Перышкин? Он боролся с бородой, которая так и лезла ему в рот.

— …без умысла… прошу простить… первый раз… неопытные экскурсанты…

Распорядкина не убедил этот лепет.

— Если уж выскочили из писательской чернильницы (пускай даже самовольно) неожиданные персонажи, вы обязаны ознакомить их с правилами уличного движения… И непременно снабдить удостоверением личности… Или же водительскими правами, если они интересуются техникой… Мы должны знать, кто они, так сказать: игрушки, электронные человечки или малолетние нарушители? В противном случае неизбежны недоразумения и преступления. На каждом шагу катастрофы с человеческими жертвами, да, да!

Ластик-Перышкин кланялся всем телом и поддакивал:

— Да, да… Я понимаю… Слушаюсь…

— На сей раз, из уважения к товарищу писателю лично, так сказать, я не дам хода этому делу… Разумеется, за молоко и яблоки придется заплатить. Я слыхал, что писатели гребут деньги лопатой, ха-ха! Может быть, это и несколько преувеличено, но из-за нескольких рублей не обеднеете… А нарушители должны дать письменное обещание, что никогда не сядут больше за руль.

— Прошу извинить, товарищ Распорядкин, — несмело вмешался писатель. — Вряд ли мои подопечные умеют писать…

— Вот видите, — приструнил его густой, строгий голос. — Выпускаете на улицы безграмотных персонажей… Не забывайте, в какой век мы живем, товарищ писатель! Век поголовной грамотности и синтетики, так сказать!

— Поголовной грамотности и синтетики, так сказать, — слово в слово повторил Ластик-Перышкин, чтобы лучше запомнить, в какой век он живет. Писатель клятвенно обещал больше никогда не выпускать на улицу неграмотных героев. Если даже будут со слезами проситься — сперва пусть выучат азбуку!

— А теперь вы посоветуйте мне, — голос Распорядкина вдруг дал трещину. — Трудно ли сделаться писателем? У меня накопилось так много материала, что я хотел бы познакомить всех, так сказать… Ведь не боги горшки обжигают? А?

Ластик-Перышкин заверил, что, действительно, не боги.

— Я знаю, вы, писатели, не очень-то любите молодых авторов, хе-хе! Не бойтесь, я только собираюсь… Пока что занят более важным делом — веду борьбу с нарушителями правил уличного движения, которых развелось видимо-невидимо… Так что писаниной заниматься некогда… Как-нибудь на досуге, когда времени будет побольше… Так, говорите, из вашей чернильницы персонажи сами выскакивают, так-таки берут и выскакивают?

— Да, да… — согласился писатель, лишь бы только быстрее отпустили бедных Колобка и Колышка.

— И положительные и отрицательные выскакивают? — проворчал Распорядкин обеспокоившись. — И без предупреждения, так сказать? Без спроса?

— Да, да! — уже более бодрым голосом подтвердил Ластик-Перышкин. — Отрицательные еще куда ни шло… Хуже всего, что какие-то сомнительные вылазят…

— А этих отрицательных и особенно сомнительных этих, — подчеркнул Распорядкин, — нельзя ли их за шиворот да обратно в чернильницу?

— Увы! — вздохнул Ластик-Перышкин. — Нельзя. А некоторые даже кусаются, когда пытаешься призвать их к порядку…

— И кровь течет? — упавшим голосом уточнил Распорядкин.

— Так и хлещет! Вот совсем недавно мне едва не откусили палец… Ой, болит!

Будущий писатель Распорядкин тяжело вздохнул на другом конце провода.

«Пожалуйста, милости просим в писатели… — смеялся в душе волшебник, приободрившийся от этого вздоха. — Перышком скрипеть — это тебе не на мотоцикле гонять, пугать шоферов и пешеходов! Заведешь у себя вот такую коварную чернильницу…»

— И вот такую бороду! — грубо перебила его мысли борода и, распустившись веером, мазнула писателя по носу.

Ах! Она еще больше выросла, стала еще пышнее.

Распорядкин знал все. Как ездить, как делать зарядку, какое удостоверение или справка необходимы человеку. Не знал он только одного — что его разговор с писателем подслушивал крот. Тот самый крот, который выкарабкался из чернильницы с телефонным аппаратом, похожим на табакерку, и связкой проводов. Тот самый крот, который вызвался преследовать друзей только для того, чтобы испытать новую технику. Пока Распорядкин объяснял писателю, до чего тот неосторожен со своими героями, крот проковырял когтями дырку в подземном телефонном кабеле и подключил к нему свой провод.

Когда Распорядкин наконец простился, Ластик-Перышкин услыхал в трубке какое-то попискивание. Он невольно прижал ожившую трубку к уху.

— Ишь, мотороллерами бросаться вздумали, — услыхал он злое ворчание крота. — Что будет, если все неучи заведут мотороллеры? Не останется пешеходов! Сегодня им мотороллер подавай, завтра самолет потребуют. А где уж тут ждать порядка, если каждый болван начнет уродовать технику?

Крот радовался, что напал на след друзей. От рас-суждений он быстро перешел к делу.

— Алло! Господин Зубарь? Если вас по-прежнему интересует беглец, пахнущий ржаным хлебом, то сообщаю: Колобка вот-вот отпустят.

— А ты не ошибаешься, мошенник? — грубо отозвался Зубарь. — И называй меня господином полковником. Отныне я — полковник. Увидишь, какое полчище собак под моей командой!

— Очень приятно, очень приятно, господин собачий полковник! Только я попрошу вас рычать потише, господин полковник… Услышит кто-нибудь. А что касается ваших сомнений, то хочу доложить: в наше время техника не ошибается!

— Не учи! Если врешь, берегись… Искусаю твоих детей! Гав-гав!

— В таком случае, я спокоен за них как никогда, господин полковник. Только зачем же лаять на своих?..

— Тоже мне свой нашелся! — прорычал Зубарь. — Впер-р-ред!

— Грубиян! Так-то он благодарит меня, — ворчал крот, распутывая провода. — Я ему помогаю безо всякого вознаграждения, порчу собственноручно изобретенную аппаратуру, а он грозит мне… Нигде нет справедливости, скажу я вам. За добро всегда платят злом!

Ах негодяй! Писатель хотел бросить трубку, но снова услышал голос крота:

— А теперь позвоню-ка спичкам, их атаманше Горячке. Думаете, от нее дождешься благодарности? Не дождешься… Алло! Алло! Полковник Горячка?

— Какой тебе полковник? — завизжала где-то вдали Горячка. — Я атаманша Горячка!

— Но пес Зубарь произвел себя в полковники… Я вижу в бинокль, как он пыжится! Хи-хи! У него на шее — крышка от чайника.

— А, уже успел? Ну, ладно. Тогда я буду генералом, если какой-то замухрышка Зубарь — полковник.

Спичек ведь больше, чем собак! А что бы мне повесить на себя?

— Если вы полагаетесь на мои технические познания, я бы посоветовал вам привязать пустую консервную банку. Будет и блестеть, и бренчать. И страх нагонять на всех. А сейчас я должен сообщить неплохую новость. Если вы все еще мечтаете о небольшом костре, на котором запылает Колышек, то двигайтесь к автоинспекции… Колышка вот-вот отпустят… Торопитесь, господин генерал!

Новоиспеченный генерал Горячка зашипела, что спалит кроту всю шерсть, если он врет, и скомандовала спичкам:

— Стройся! Огнеметы к бою!

Послав к чертям неблагодарную Горячку, крот выдернул провод и отключился. Что ж, благодарности он так и не дождался, но технику опробовал. Подземными тропинками он поспешил к месту предстоящих событий.

А Ластик-Перышкин не выдержал: принялся ругать коварного крота. Но хотя тот и не мог его услышать, борода все равно заткнула писателю рот. Не гневные слова, а только жалкие вздохи вылетали из-под клубящейся бороды. Никогда еще Ластик-Перышкин не чувствовал себя таким беспомощным.

— Бедные человечки… Такие могучие враги ополчились на них! А я даже не могу пристыдить этого крота… И все из-за бороды… Ах проклятая!

— Не волнуйтесь, уважаемый писатель! — услыхал Ластик-Перышкин чей-то милый голосок. Глянув в угол, он увидел грациозную серую мышку.

— Вы не можете помочь им, писатель, но я могу.

Мне ведь никто не пришил бороду! — проговорила мышка, низко кланяясь и глядя на писателя умными, преданными глазками.

Писатель уже не верил милым голосам. Он решил, что серая мышка насмехается над ним.

— Эй, Сивый, Сивый! — в запальчивости позвал он кота. — Где ты бегаешь, бездельник? Мыши вовсю шныряют, а ты?

Сивый даже не мяукнул. Исчез куда-то Сивый, не слышны его мягкие, нежные шаги. Мышка могла бы убежать, но она не торопилась, только улыбалась подкрашенными губками.

— Вы зовете Сивого? — обрадовалась она, словно услышала имя своего лучшего друга. — Весьма сожалею. Мы встречались на лекциях в аудитории, но я не думала, что он вам понадобится…

— Какие аудитории, какие лекции? Что ты мелешь? — вытаращил глаза Ластик-Перышкин. — Неужели я поверю, что ты и мой лодырь Сивый ходите на лекции?

— А как же, почтеннейший! — мышка взмахнула передней лапкой, как рукой, и блеснули покрытые не слишком ярким лаком коготки. — Ведь теперь все-все учатся, а многие даже в вузах! Разве вы не знаете?

В самом деле! Неужто он, Ластик-Перышкин, последним узнает обо всех переменах? М-м, надо бы почаще беседовать с котами и мышами…

— Скажите мне, милая мышка… — уже благосклоннее обратился он к гостье. — Простите, не знаю вашего имени…

— Ах, оно такое обыкновенное… Меня зовут Мечтышкой!

— Может быть, и обыкновенное, — согласился писатель, который привык однако к другим именам. — Так вы, милая мышка, и мышиное ремесло оставили? Уже больше не грызете книги, тетради, а?

— Само собой разумеется! Ведь такую мышь никто бы не принял в высшее учебное заведение… А культурные, образованные мыши давно сменили специальность. Неужели вы никогда не интересовались, кто стирает пыль с ваших книг? Вы погибли бы от моли, если б не…

— Если б не вы, Мечтышка! — подхватил ее слова писатель. В самом деле странно! Уже десять лет он не подходил к полкам с пылесосом, — терпеть не может шума этой машины! — а книга, какую ни возьми, пахнет, как новенькая.

— Спасибо тебе, Мечтышка, — ласково произнес Ластик-Перышкин — он был растроган. Кстати, вы замечаете, что последнее время, после выходок чернильницы, он стал довольно часто умиляться? Все реже и реже подумывает о доле башмачника, — вы заметили?

— Эх, чтоб ей провалиться! — писатель взлохматил бороду ладонью, показывая мышке, до чего он бессилен. — Даже рта не дает раскрыть — не суйся, дескать, не твое дело!

— Конечно не твое дело! — нахально буркнула борода.

— Я уже говорила, — деликатно напомнила писателю Мечтышка, как будто наглой бороды и не было. — Я могла бы вас кое в чем заменить… Безусловно, я только мышка, пускай и ученая…

Правда, от науки притупились зубы, — она скромно показала ровные зубки, — и когти уже не такие острые, — она выпустила коготки, покрытые красным лаком. — И все же я попробую помочь бедным скитальцам. Я могла бы дать им консультацию по некоторым вопросам…

Она была в туфельках на высоких и тонких-претонких каблучках. Красивая, милая Мечтышка!

— Пожалуйста, я вас очень прошу!.. — согласился Ластик-Перышкин. — Очень-очень прошу… Колобок и Колышек такие неопытные… Они ведь из сказки…

Он вдруг заколебался:

— А может быть, и вы, Мечтышка, из чернильницы?

Мышка усмехнулась:

— О, нет! Мне далеко до таких глубин! Я всего лишь скромная ученая городская мышка. Правда, я люблю литературу…

— И мое творчество… тоже?.. — покраснел Ластик-Перышкин.

— Разве иначе я посещала бы вас, если б не любила ваше творчество? — лукаво ответила Мечтышка. — А засим разрешите откланяться… Я спешу… Возможно, мне удастся добраться до автоинспекции раньше, чем ее окружат спички и собаки. До скорого свиданья!

Колобок и Колышек радовались. Вскоре они окажутся на свободе… Нельзя сказать, чтобы им было скучно с Распорядкиным. Нет! Они узнали множество вещей, которые раньше и во сне им не снились. И все-таки их манили улицы, теплое солнце, новые знакомства… Может быть, они опять найдут славного железного конька. Правда, они уже не оседлают его и не помчатся по городу. Им теперь известно, что для этого нужны водительские права. А может быть, снова встретят Расу? Посмотрят на нее издали, чтобы не поймала…

Вы, должно быть, уже поняли, что о Расе думал Колобок? Колышек мало интересовался ею.

— Сейчас, сейчас… — бормотал Распорядкин, сочиняя протокол.

Он писал, зачеркивал и снова писал, но недалеко ушел. Дело в том, что у него не было такого борзого перышка, как у нашего писателя. И такого бдительного, безжалостного ластика тоже не было. Когда пальцы немели, Распорядкин принимался за зарядку. И приятелей он заставлял топать на месте, размахивать руками. Неизвестно, до каких пор продержал бы он их в автоинспекции, если бы не маленькая мышка. Она посмотрела-посмотрела зоркими глазками, послушала-послушала чуткими ушками. Распорядкин, утонув в бумагах, не видел ее. Зато наши любознательные друзья не могли не заметить мышку. Тем более, что она была в туфельках на высоких каблуках, в берете с янтарным украшением и с блестящей сумочкой в руках.

— Может быть, вы голодны? — осведомилась мышка, вежливо приседая. Это была не обыкновенная мышка, а студентка Мечтышка. Вскочив в такси, она мигом добралась до автоинспекции. Хотя мышка и была студенткой, но за такси никогда не платила. Ведь она занимала так мало места! — присоседится к другим пассажирам и едет. — Могу угостить вас голландским сыром!

До сих пор Колышек ел только белый деревенский творожный сыр. Он охотно отведал бы голландского, но Колобок опередил его.

— Нам здесь так тоскливо. Мы и кусочка не смогли бы проглотить.

— Так почему бы вам не убежать? — поинтересовалась Мечтышка, многозначительно улыбаясь.

— В самом деле? Почему? — оживился Колышек.

— Нет, мы не станем убегать, — отмахнулся Колобок. — Он ведь обещал отпустить нас. А то опять погоня начнется…

Мышка задумалась, прикусив свою подкрашенную губку. Ее глаза заблестели, как две бусинки.

— Отпустить-то отпустит, да не скоро. Слишком долго пишет свои протоколы, — она презрительно махнула хвостиком в сторону Распорядкина. — А тем временем враги устроят вам засаду…

— Ты знаешь наших врагов?! — воскликнули оба преступника в один голос.

— Да, я кое-что слыхала, — скромно призналась мышка. — Поэтому советую вам не терять времени. И еще, если не хотите попасть в окружение, попросите, чтобы Распорядкин угостил вас горестями… Тут же отпустит!

— Что это за горести? — насторожился Колобок.

Мышка улыбнулась.

— Это такие конфеты, которых даже полевая мышь не станет грызть. Ужасно-ужасно невкусные… Бррр! — видно, когда-то, еще будучи полевой мышкой, Мечтышка отведала их. — А Распорядкину очень нравится, когда у него просят горести. Эти горести — его старая выдумка!

И пока Распорядкин в поте лица трудился над протоколом, Мечтышка, которая, видно, очень любила поболтать, шепотом рассказала им следующее:

— Когда-то, не очень давно, прислали на тетрадную фабрику нового директора. Пришел этот новый, осмотрелся и увидел груды ярких, как цветы, тетрадок. А тетрадки, желая понравиться директору, надели свои самые пестрые курточки и устроили праздник. Трудно передать словами, как это было красиво!

Солидно аплодировали толстые рулоны бумаги, даже чернью печатные станки и прессы довольно улыбались. Один лишь Распорядкин смотрел косо. Он-то и был этим новым директором, — Распорядкин!

Первым делом Распорядкин запретил тетрадкам веселиться. Чего, скажите, ждать от учеников, если их тетрадки вдруг пустятся в пляс?

Второе его распоряжение было еще более суровым:

— От ярких обложек портится зрение. Не разумнее ли изготовлять тетрадки одного цвета? Мне кажется, да!

Фабрика начала выпускать одноцветные тетрадки в серых, словно посыпанных пеплом, обложках.

Директор радовался, что навел однообразие и порядок. Только тетрадки не радовались.

Они, эти пепельные тетрадки, шелестели так скучно, что усыпляли школьников за партой. Сразу стало больше учеников, которые зевали и спали средь бела дня. Вскоре сонливостью заразились и учителя. Можете себе представить, как выглядели храпящие классы?

Когда выяснилась причина сна — скорбно серые, смертельно скучные тетрадки! — Распорядкина освободили от занимаемой должности.

— Но ведь ты рассказываешь нам про тетрадки, а не про горести! — перебил разговорчивую мышку Колобок.

— А откуда ты все это знаешь? — усомнился Колышек.

— Откуда? Хи-хи… — засмеялась Мечтышка. — Мы, мыши, везде бываем, все слышим, все видим… Значит, про горести вам уже не рассказывать, неинтересно?

— Интересно! Рассказывай!

Мечтышка продолжала:

— Представьте себе, Распорядкина уволили с тетрадной фабрики и тут же назначили на другую, чрезвычайно важную фабрику — конфетную! Почему? До сих пор не понимаю. Возможно, потому, что он привык быть директором, а все остальные привыкли видеть его директором? Мыши, едва узнав, что Распорядкина переводят на новое место, тоже стали собираться в путь-дорогу. Конечно не мы, студентки, а наши приятельницы, не столь обремененные наукой. Они-то нам все и рассказали потом. Конфеты тоже любили играть и веселиться. Подобно тетрадкам, они устраивали вечера самодеятельности. Конечно же, серьезному Распорядкину не по душе пришлось настроение конфет. Однако, помня свою прежнюю неудачу, он не запретил им танцевать и наряжаться. Но ему трудно было смириться с тем, что конфеты такие сладкие. Какую только конфету, дорогую или дешевую, не попробует — каждый раз болят зубы. А нельзя ли изготовлять другие конфеты? Ну, чтобы совсем-совсем были не сладкие? С начинкой, скажем, из соли или перца? В самом деле, раз есть сладости, то почему не может быть горестей? И зубная эмаль у детей не портилась бы!

Как задумал Распорядкин, так и сделал. Стала фабрика выпускать горести.

Опять неудача! Никто не хотел эти горести покупать!

А кто купит и лизнет, тот так скривится, что целый день не может скулы свести.

Сняли Распорядкина и с конфетной фабрики, которая снова стала выпускать сладкие сахарные и шоколадные конфеты. Куда же теперь Распорядкина девать? А тут как раз ему стукнуло шестьдесят, и все обрадовались: пускай идет на пенсию, как все пожилые люди! Отдохнет, расскажет шалунье-внучке тысячу сказок. А шалунья она оттого, что растет без отца. Давно умер ее папа.

Вышел Распорядкин на пенсию, но, представьте себе! — Раса его не слушается. Он не знает сказок, не умеет их рассказывать, у него нет ни бороды, ни усов. Не за что дернуть, когда наскучит своими наставлениями и ежечасной зарядкой.

— С Расой мы знакомы, — оживился Колобок.

— Ну, если вы знаете Расу, то вам понятно, почему они не могли ужиться. Не добившись ничего от внучки, Распорядкин купил себе старый мотоцикл и записался в общественные регулировщики уличного движения. Днем и ночью носится на своем расхлябанном мотоцикле, ловит правых и виноватых!

— Но мы действительно были виноваты! — вздохнул Колобок.

— Не знали правил! — легкомысленно объяснил Колышек.

— Если вы не знали, то вина еще не так велика, — утешила их мышка. — Попросите горестей, и Распорядкин вас отпустит. У него все карманы набиты этой отравой, а никто не ест!

Друзья так и сделали. Правда, угостить их горестями попросил не Колобок, а Колышек.

— Ах, вам горестей? — удивился и обрадовался Распорядкин. — Дам, дам, сосите на здоровье.

Но тут же спохватился:

— А откуда вы, так сказать, слыхали о моих горестях? Ведь вы же из чернильницы?

— О, мы давно мечтали о горестях! — тараторил Колышек, повторяя за Мечтышкой все, что она нашептывала из-под стола. — И не только мы — все-все обитатели чернильницы!

— Все? Правда, все? Ну, тогда я быстренько… Раз, два, так сказать, закончу, и получите по пачке горестей.

Накарябав еще несколько предложений, он дал друзьям подписать протокол. Колышек поставил три крестика — так расписывалась старуха, которая семь лет качала его в зыбке. Колобок, внимательно наблюдавший, как водит пером Распорядкин, почувствовал, что может и сам начертить что-то в этом роде.

— А говорили, ты неграмотный, — подозрительно покосился Распорядкин.

— От вас научился! — порадовал его Колобок. Сам того не зная, он был на редкость способным к науке.

Мечтышка даже присвистнула от удивления. Неплохой студент мог бы получиться из этого хлебного человечка!

Удовлетворенный Распорядкин достал из ящика стола две туго набитых пачки — по одной на каждого нарушителя правил уличного движения.

— Ну, а теперь — марш! — скомандовал он подтягиваясь. — Не ешьте сладости — только горести, каждый час делайте разминку — и никогда не будете нарушать правила уличного движения!

— Видали? — Мечтышка довольно улыбалась крашеными губками. — Главное — изучить характер… Есть такая наука — психология… Я, видите ли, будущий психолог! Но для вас теперь не это важно. Самое важное для вас сейчас — помнить, что эти горести ни в коем случае нельзя есть! Да, да! До свиданья! Ауф видерзеен!

Мышка Мечтышка знала еще немецкий и английский.

Наука в наши дни поистине всемогуща, но и у науки есть свои пределы. Освободив друзей с помощью психологии на полчаса раньше, чем их выпустил бы Распорядкин, Мечтышка не могла предотвратить другие опасности.

А может быть, она слишком долго разглагольствовала о своих знаниях и прозорливости?

Так или иначе, Колобка и Колышка ждало суровое испытание.

Толстая черная дверь захлопнулась за ними, а улица — вы представляете? — кишмя кишит собаками и спичками. Зубарь созвал несколько десятков местных дворняг, которым надоело отираться на лестничных площадках. Семеро старушкиных поджигателей собрали тысячи новеньких спичек, которые только и ждали кого бы сжечь.

— Вот они, гав! Вот, гав! — залаяли собаки, а спички крепились и молчали, чтобы не вспыхнуть раньше времени.

— Покатишься, Колобок, со мною в сказку или хочешь, чтобы тебя тут же на куски разорвали? — поставив торчком синие уши, предъявил ультиматум полковник Зубарь.

Генерал Горячка, едва не воспламенившись от злости, прошипела Колышку:

— Сожжем! Испепелим!

— Не вернусь! — воскликнул Колобок, вскинув голову. Его широкий лоб заблестел от пота, как в тот день, когда добрые руки вытащили его из печи и обрызгали водой.

Колышек, хоть он и больше хорохорился, был гораздо трусливее приятеля. Однако, когда Колобок гордо крикнул: «Не вернусь!», он тоже пробормотал:

— Не… не…

Собаки завыли, завизжали, залаяли, а спички, чтобы не сгореть слишком рано, закружились в немом танце огня.

Пес-полковник помахал лапой генералу-спичке, чтобы та подошла посоветоваться. Но разве генерал, будучи рангом выше, пойдет к полковнику? Пускай полковник сам тащится, если ему охота. Уж что-что, а ржавая консервная банка куда красивее щербатой крышки от чайника. Поэтому союзники, побрякивая каждый своими знаками отличия, долго спорили, кому оставаться на месте, а кому подойти.

А неподалеку от того места, где они спорили, рабочие недавно рыли землю. Там все еще зияла незасыпанная яма, а рядом валялась вывороченная из тротуара цементная плита. Желтый песок в яме вдруг вспучился, превратился в круглый холмик. В тот же миг из этого холмика высунулся бинокль крота.

— Не теряйте голову, господин полковник! Не горячитесь, генерал! — проскрипел он, стряхивая с усов песок. — Техника всем показывает пример хладнокровия. Я вычислил математически, что выгоднее всего съесть и сжечь этих беглецов не здесь, а там. Свяжите их и доставьте туда живьем! Там никакие неучи не посмеют бросаться мотороллерами!

— Правильный совет, негодяй! — заявил пес-полковник. — Но почему он генерал, а я всего-навсего полковник?

— Прошу прощения, господин полковник, — крот все еще выковыривал песок из носа. — Но вы сами хотели быть полковником…

— Хотел, гав, хотел… А кто, как не ты, должен был сообщить, что у спичек не полковник, а генер-р-рал?

Спичка-генерал презрительно усмехалась с высоты своего генеральского величия.

— Смотр-р-ри, еще и насмехается! — прорычал Зубарь.

— Это дело поправимое, — засуетился крот. — Отныне и вы, господин Зубарь, — генерал! Прошу прощения за ошибочку, господин генерал, но пора действовать. Иначе злодеи убегут!

— Твоя правда, проклятый черныш! — похвалил произведенный в генералы Зубарь, у которого сразу улучшилось настроение. — А где взять веревку, чтобы их связать?

— Какие конопляные веревки были у бабки! — вспомнила генерал Горячка. — Жаль, не захватили с собой… Эх!

— Веревка — чепуха, — засмеялся крот, который и в бинокль-то не очень хорошо различал предметы. — Смотрите, вся улица опутана толстыми веревками.

Уж не врет ли крот? Нет! Собаки и спички, задрав головы, разглядели, что вдоль улицы в самом деле висят толстые веревки. Перегрызть с обоих концов, и кончено. Много ли надо, чтобы связать двух беглецов?

— Мы, спички, не допрыгнем так высоко, — сказал спичка-генерал озабоченному генералу-псу. — Вы, собаки, взберетесь по столбам. У вас и зубы острые — перекусите!

— А вы могли бы пережечь веревку. Тогда и зубы не понадобятся! — огрызнулся собачий генерал.

Колобок и Колышек дрожали от страха, слыша эти переговоры. Однако и дрожа они поглядывали, куда бы улизнуть. Увы, врагов собралось так много, что и думать было нечего.

Крот снова выглянул из своего холмика и прохрипел:

— Умоляю, не спорьте! Я столько мучился, пока приспособил свою технику к местному климату… А вы мне все портите! Убегут негодники, как уже не раз убегали!

Собаки, не выдержав, кинулись к столбам.

Раз, два — взобрались, цепляясь когтями… И вдруг… с воем посыпались на землю. Они падали замертво, словно их трахнули дубиной по голове. Падая, собаки раскидали спички во все стороны, много переломали своей тяжестью. А когда наконец открыли налитые кровью глаза, в которых, словно восклицательные и вопросительные знаки, все еще сверкали молнии, Колобка и Колышка уже и след простыл.

— Ах ты, проклятый копуша! — бросился на крота, очухавшись, Зубарь. — Ты нарочно подстроил, чтобы нас ударило молнией? Ведь в этих веревках — молнии!

Они бы разодрали крота в клочья, но тот проворно юркнул в свое подземелье. Остались только телефон да бинокль.

Что там творилось! Впоследствии мышка Мечтышка — она стояла ближе всех и все видела — рассказывала:

— Не добравшись до крота, собаки ополчились на спички. А спичкам, которые так и ждали, кого бы сжечь, только этого и не хватало. Они потерлись головками об асфальт, вспыхнули и кинулись на собак. Тут же запахло паленой шерстью, горелой шкурой. Но собаки тоже показали чудеса отваги и самопожертвования, глотая горящие спички, словно это были вкусные косточки с обеденного стола!..

Не одолев друг друга, понеся тяжелые потери, собаки и спички разошлись. Отныне они будут охотиться порознь: спички — под водительством храброй и непобедимой Горячки, собаки — под руководством смелого и неодолимого Зубаря.

А наши друзья, Колобок и Колышек, были уже далеко, на другой улице. Они не только спаслись, но и обрели новых друзей. Провода бежали над ними, гудя от удовольствия, что поразили кудлатых налетчиков своими молниями.

Провода все вели и вели их, пока не привели в парк. День шел уже к концу. На ограде, на деревьях и скамейках мерцали последние отблески заката.

Вскоре на город опустится ночь.

В этом густом огромном парке росли не только деревья: всевозможные качели, карусели, танцевальные площадки и тележки с газированной водой. Росла, вздымая выгнутый козырьком навес, открытая эстрада — бегущие снизу вверх ряды ступенек.

Конечно же, приятелям хотелось все осмотреть и пощупать, но они уже буквально валились с ног. Сколько они набегались сегодня, сколько страху натерпелись! Будь эти человечки даже железными, а не один — из хлеба, другой — из дерева, все равно усталость сморила бы их.

Еле-еле доплелись они до эстрады. По крайней мере не промокнут, если ночью польет дождь. И когтистые лапы ветра затупятся о бока эстрады.

Сладко зевнув, друзья устроились на ступеньках, давая отдых уставшим, словно налитым свинцом ногам. Лежать было жестко, неудобно. Нечего подстелить, нечем накрыться.

— Не знаю, хорошо ли я поступил… — жалобно проговорил Колыщек, отлежав бок. — Может, и не следовало мне бежать от старухиных пеленок? В зыбке было мягко, тепло… Ни дождь, ни ветры не страшны!

Колобок хотел было возразить, но от жалоб Колышка у него тоже защемило сердце.

— Бывало, старуха песенку споет, если глаза не смыкаются… А если и после этого глаза хоть выколи, принесет из чулана меду, ресницы смажет. И не почувствуешь, как слипнутся. А проснешься — снова сладко баюкает, качает…

Вспомнил и Колобок теплую печь, холщовый рушник, под которым он исходил потом вместе со своими большими братьями-караваями. Вспомнил даже их сладкий тминный запах. На него не хватило тмина — только больших посыпали.

— Зато сколько повидали! Железный конек катал нас по городу… Мышка Мечтышка рассказала сказку про Распорядкина… Нас спасали провода… То-то смеху было, когда собаки шмякнулись со столбов. А какой смешной Распорядкин!

Колышек тоненько поддакивал, но так жалобно, словно попискивал брошенный под забором котенок.

— О, как здесь прекрасно, в этом парке! — продолжал Колобок. Что это парк, он прочел у ворот. Ведь он уже умел читать! — Какие странные растения качаются под ветром…

— Да, — вынужден был согласиться Колышек, перевернувшись на другой бок. — Но почему не спится? Да если и уснем на голых досках, неизвестно, что нам приснится. Наверное, спички, которые хотят меня сжечь, и собаки, которые собираются съесть тебя…

— Не сожгут и не съедят, не бойся! — ободрил его Колобок, хотя и он не рассчитывал на приятные сны.

Наконец Колышек захрапел, дыша открытым ртом — ведь в носу у него были только маленькие ямки. А Колобок все никак не мог сомкнуть веки, перед глазами мелькала шаловливая девочка Раса. Больно уж отчаянная, но вряд ли у нее злое сердце… Злюка, небось, пожалела бы свои волосы, скорее отрезала бы косу у другой девочки! Ах, как знать, доведется ли когда-нибудь встретить ее…

Его хлебную грудь залило трогательным теплом, а сердечко билось, как пойманный голубь.

Вскоре сон сморил и Колобка.

А несколькими ступеньками выше, почти под самой кровлей, сбились в кучу одинаковые тонконогие столики. Это были пюпитры — подставки для нот. Днем здесь играли музыканты, положив на столики тетрадки с нотами.

Музыканты давно уже спали в своих постелях, дремали в футлярах инструменты. Только столики, еще более музыкальные, чем инструменты, не спали, все еще переживая дневную музыку.

— Вы слышали? — тоненько-тоненько проскрипел столик, за которым играла скрипка. — К нам забрели чудесные человечки!

— Ворочаются. Наверное, им снятся дурные сны, — посочувствовал столик, на который клал ноты виолончелист.

— И мне они понравились! — грохнул, как барабан, другой столик. Очевидно, на нем лежали ноты барабанщика.

— Так, может быть, сыграем для них, отгоним дурные сны? — робко предложил пюпитр, весь напоенный мелодиями скрипки. И каждая его дощечка дрожала, как скрипичная струна.

— Отлично! — одобрил столик-виолончель. — Только тихо-тихо… Какую-нибудь сонату или балладу?

— Нет, веселый марш! — возразил столик-труба. — Марши закаляют дух и поднимают настроение!

Трубу поддержал барабан. Обоим больше всего нравились марши.

— Как, без дирижера?! — желчно прошипел столик, на котором лежали ноты флейты.

— Если будем играть от души, не понадобится и дирижер! — мелодично убеждал голосок скрипки. — Ведь это будет не простой концерт.

— Точно! — одобрительно бухнул барабан. — Мне надоело самоуправство дирижера. Я еще ни разу не играл один!

— И на меня он вечно косится! — пропела флейта, пробуя голос. — Ох, и разозлится же он, когда узнает!

— Не узнает, — сочно засмеялась виолончель. — А, кроме того, он не поверит, что мы можем обойтись без него!

— Ха-хо-хи! — захохотал долго молчавшей столик саксофона. — Мы вобрали в себя так много музыки, что можем утереть нос и инструментам, и дирижерам! Хи-хо-ха!

— Ради бога, повежливее, — нежно пропела пюпитр-арфа. — Ах, какая тихая, благословенная ночь!

— И какие маленькие существа свернулись клубочком у подножия ступеней!.. Ах, сердце мое! — затянула виолончель грудным голосом, который звучал словно с большой глубины.

Кажется, только-только легли, а уже и утро. Пюпитры, целую ночь вдохновенно музицировавшие, превратились в обыкновенные тонконогие столики. Во время концерта музыканты разложат на них тетрадки с нотами, а мухи устроят здесь на солнцепеке площадку для отдыха.

— Тук! Тук! Тук! — послышалось еще отчетливее и уже явно не во сне.

Гудело и постукивало странное существо. Какая-то змея не змея вилась возле ног Колобка и, разинув пасть, глотала мусор: разноцветные бумажки, огрызки яблок, окурки. Головка странного создания была из железа, шея — гибкая и длинная, как кишка. Всю добычу кишка гнала в брюхо, которое лежало поодаль на колесиках.

А Колышка ничуть не волновала судьба пылесоса. Помните? Едва выскочив из чернильницы, он успел нахвастаться. Дескать, целое полчище спичек утопил в канаве! Теперь, после победы над пылесосом, у него и вовсе голова пошла кругом. Он подпрыгивал и кричал клумбам, каруселям, пюпитрам, тележкам с газированной водой:

— Я сразил еще одного врага! Могучего обжору! Эй, кто еще не слышал?

Слышали все-все обитатели парка, но Колышку этого было мало.

— Жаль, я грамоте не учен… А то бы написал у себя на лбу, чтобы все знали! — и он снова крикнул во всю мочь: — Эй, вы слышите? Я победил пылесос! Большой, могучий пылесос!

Хоть Колышек и не умел писать, но нашел выход. У подножия эстрады блестела лужа, а по краям лужи чернела жирная, вязкая земля.

Колышек обмакнул палец в грязь и измазал себе правую щеку.

— Нехорошо задаваться, — пытался урезонить его Колобок. — Разве трудно одолеть неразумное существо?..

— Я так и знал, что ты станешь завидовать. Небось, и сам хотел бы измазать себе щеку, да не заслужил!

— Опомнись, у нас впереди еще такие опасности! — стал умолять приятеля Колобок. — Ты думаешь, Зубарь и Горячка больше не будут нас преследовать?

— Одолел одного, одолею всех! — гордо отрезал Колышек.

Так пререкаясь, они вышли из парка, где нашли безопасный ночлег. По улице сновали машины, мотоциклы, мотороллеры, которые, казалось, за ночь обрели новые силы. Их бока блестели от капелек росы. Спешили женщины с пестрыми кошелками, размахивали портфелями дети. Сверкали не только застежки портфелей, но и дочиста вымытые щечки ребят. Даже столбы вдоль тротуаров тоже, казалось, куда-то спешили, кто с пуком проводов, кто с большой, как репа, электрической лампой.

— Как хорошо здесь! — восхитился Колобок. Ему тоже захотелось идти куда-то, что-то нести, как все. Но что он мог нести? И куда?

— Не спорю, хорошо. Но главное — здесь можно прославиться! — лихо размахивал деревянными ручками и постукивал деревянными ножками храбрец Колышек.

А между тем неподалеку их поджидали враги. После неудачи с проводами собаки и спички, как известно, разделились. Собаки поплелись куда-то на окраину города, а спички сгрудились возле парка. Еще ночью они пытались проникнуть в парк, — ведь спички не боятся темноты! Однако их отпугнул необыкновенный концерт. От нежной музыки у спичек сдавали нервы. Молодые, незакаленные спички, заслушавшись, бросались вниз головой в воду. Генерал Горячка, и без того довольно нервная, приказала отступить и, разбив лагерь, дожидаться утра.

— Вот они где! — раздался чей-то вопль, и спички ринулись на асфальтовую площадку. Несколько самых пылких, потершись головками друг о друга, вспыхнули и выстроились — настоящее грозное факельное шествие.

Колышек, бессильный перед огнем, стал как вкопанный. Его деревянные поджилки дрожали. Никто бы не поверил сейчас, что совсем недавно он кричал, будто одолеет всех врагов до единого!

Колобок тоже испугался, но не покинул друга в беде. Он выскочил вперед и заслонил Колышка своей хлебной грудью. Он родился в горячей печи и меньше боялся огня.

— Прочь с дороги, Колобок! И тебя сожжем, если не отойдешь. Только гренка от тебя останется, щекастый!

— Пускай останется только гренка, но Колышка вы не тронете! — дрожащим голосом ответил Колобок.

Исход неравного боя был бы печальным — ведь шальных спичек было штук сто, а может, и больше! — если бы не подъехал дом на колесах. Чудной это был дом: не только сам двигался — он вез с собою дождь и поливал асфальт. Словно облако проглотил!

Как волна, прокатился внезапный ливень. Погасли вскинутые факелы спичек, а белые подгоревшие тельца поплыли по грязной воде вдоль тротуара. Конечно, не всех ждал такой конец. Ведь на свете уйма спичек! А добрая машина катилась, увозя с собой шумливый дождь и озорную улыбку молодого водителя. Он, должно быть, радовался, что поймал в небе облако и чисто-начисто вымыл улицу.

Забыв свой страх — как тряслись у него поджилки и стучали зубы! — Колышек опять начал выламываться.

— Ура! Я и спички победил! Разве я не говорил, что со всеми врагами разделаюсь?!

У Колобка даже дух захватило от изумления. Он покачал большой головой.

— А водитель не помог нам?

Колышек не заметил ни водителя, ни его озорной улыбки.

— А дождь?

— Какой дождь? Посмотри на небо — ни облачка!

— Ну тот, который проехал и погасил спички… Ты забыл?

— Он просто улицу поливал. Кто попался, того и обрызгал. Ну, может быть, одну-две спички и замочил. А побеждает, так и знай, выдержка, отвага и решимость!

— Да, да… выдержка… отвага и решимость, — криво улыбнулся Колобок, но не стал вдаваться в спор во имя, во имя…

Он не знал, как назвать то, во имя чего он и на сей раз решил смолчать. Ученая мышка Мечтышка, изучая впоследствии эту страницу, написанную Ластик-Перышкиным, докончила мысль Колобка:

— …во имя консолидации, а попросту говоря — во имя единства!

Ученая голова Мечтышки была набита международными терминами. Но, в отличие от некоторых других, посвятивших свою жизнь науке, она еще умела каждое научное слово объяснить языком, понятным всем и каждому.

Спасенные проезжим дождем, Колышек и Колобок свернули в тихий переулок.

Перед распахнутой дверью высилась гора ящиков, и в каждом ящике красовались желтые мячики. Тут же толпились люди, а молодая, красивая девушка в белом халате бросала желтые мячики в подставленные людьми сетки или портфели. Правда, сначала она клала эти мячики на пружинящую тарелку и давала им немножко покачаться — как балованным детям, которых надо задобрить. И каждому мячику она улыбалась ясными, синими глазами, будто провожая его в дальнюю дорогу.

«Уж не студит ли она эти мячики? — с опаской подумал Колышек. — Может быть, они горячие?»

— Чем-то похожи на маленькие солнца, — подойдя поближе, успокоил его Колобок. — Но ведь солнца ты не боишься? Только спичек!

— Я вообще никого и ничего не боюсь… — пробормотал Колышек, прячась за спину приятеля.

Похожие на солнца мячики как-будто светились, но не жгли нежных рук продавщицы. Приятели пробрались к весам. Разумеется, это были не качели, а весы. Мячики вблизи напоминали большие желтые яблоки. И все-таки пахли они не яблоками! От каждого мячика шел душистый запах, как от клумбы.

Уже немолодая, толстая женщина, застрявшая где-то в середине очереди, вдруг схватилась за свою сумку и стала изо всех сил трясти ее, словно забыла дома выпылить.

— Обокрали! Кошелек вытащили!

Очередь смешалась, покупатели столпились вокруг причитающей женщины.

— Что? Не может этого быть! Может, выпал? Держите вора! Дер-жи-те!

— Осторожнее! — пыталась навести порядок девушка в белом халате. Она уже не улыбалась, но и ругаться не умела, поэтому никто ее не слушал. — Что я буду делать, если мои апельсины разбегутся?

Одни громко возмущались вором, другие утешали пострадавшую, а про апельсины все забыли, словно их и не было. Только молоденькая продавщица что-то ласково шептала им, как изнеженным, нетерпеливым детям.

— Я не знаю, что значит красть! Но в сумку совал руку вот этот! — пропищал тоненький голос. Он, как чистый, звонкий колокольчик, прорезал шум. Еще долго, наверное, будет звенеть в ушах у покупателей этот странный колокольчик. А если не у покупателей, то у продавщицы, у которой от удивления даже слезы навернулись на глаза.

Вы уже догадались, кто это мог воскликнуть? Ну конечно же Колышек, у которого было прекрасное зрение. Даже не глядя в ту сторону, он заметил, как подросток с рыжими волосами ухватился за сумку толстой женщины. Он порылся в ней и снова отпустил.

— Это клевета! Докажите, что я! — рыжий сосал папиросу и пускал дым прямо в глаза соседям. — Я такой же покупатель, как и вы!

Теперь люди уставились на Колышка, который весело попискивал и прыгал на одной ножке.

Как же ему было не радоваться, если он и тут отличился?

— Наверное, сам такой, а меня вором обзывает! — пустил в него струйку дыма рыжий. — Постой, постой! Уж не ты ли вчера угнал мой мотороллер?

— Да, да, бывает, — поддержал кто-то из покупателей. — Вор всегда все валит на невинного!

— Покупатели, что вы делаете?! — заступилась за Колышка молоденькая продавщица. Она прижимала к груди апельсин, который так и рвался у нее из рук. — Разве вы не слышали, как он говорит? Такой голос не будет врать!

— Вор умеет пустить пыль в глаза! — не соглашалась очередь.

Колышек закашлялся, так как терпеть не мог дыма. К тому же, он никак не предполагал такого обвинения.

А еще больше он возмутился при мысли, что этот рыжий заставляет иногда железного конька умирать от жажды.

— Что? Вы думаете, что я украл кошелек и обвиняю честного человека! Лучше обыщите карманы этого рыжего.

Все снова повернулись к рыжему. И уже не только Колышку показалось, что его карман подозрительно оттопырился. Несколько мужчин схватили рыжего за руки, а толстая женщина запустила руку в его карман.

— Вот! Мой! Ах негодяй!

Женщина показывала всем круглый кожаный кошелек с блестящей застежкой-молнией.

— Вот тебе за то, что суешь дыхало куда не следует! Вот! — взревел рыжий, вырываясь из рук мужчин. — Еще вспомнишь, что предал ковбоя Джимми!

Колышек отшатнулся, но увернуться не успел — его щеку лизнул огонь. Это рыжий швырнул в него горящий окурок.

Колобок не боялся огня так, как Колышек. Он схватил прилипший к другу окурок и затоптал его. На чистой щеке Колышка осталось пятно сажи.

Покупатели уже забыли, что хотели его судить.

— Какой смельчак! — хвалили со всех сторон. — Не испугался хулигана. У того, наверное, и нож при себе!

Рыжий, назвавшийся ковбоем Джимми, не ждал, пока найдут нож. Он бросился бежать.

— Ах, какой милый мальчик! Как тебя зовут, колокольчик? — вслух восхищалась Колышком женщина, получившая обратно свой кошелек с молнией.

А молоденькая продавщица протянула Колышку апельсин, который все время прижимала к сердцу. Он был большой, красивый, оранжевый и светился, словно внутри у него горела лампочка.

— Бери, бери, ты хороший мальчик!

— Не нужно! Он не ест апельсинов… — пытался отказаться от подарка Колобок, но девушка только им — чтобы другие не слышали! — шепнула:

— Берите! Может быть, он несъедобный!? Я такая неопытная продавщица… Всего второй день у весов. Ничего не понимаю… Он из всех кошелок убегает и возвращается. Ах, сколько неприятностей он мне причинил! А с вами пойдет охотно! Видите? Он доволен, улыбается…

В это время Колобок увидел в переулке высокую фигуру Распорядкина. Тот чинно шагал, не глядя по сторонам, словно в мире не было ни одного вора.

— Бежим!.. — шепнул Колобок приятелю, который жадно вслушивался в похвалы и жмурился, как кот, которого гладят по шерстке. — Кто знает, может, мы опять нарушили правила движения?

И приятели нырнули в другой переулок. Но не с пустыми руками — с апельсином, который таинственно улыбался и вовсе не думал удирать от них.

Колышку было явно мало славы. Чувствуя себя обиженным, он сердито доказывал:

— Тебя никто не хвалил, а меня все! Я хулигана не испугался, такого нахального!

— Э, чего стоят такие похвалы. То ругают, то хвалят. Откуда знать, может, снова бы заругали? Лучше сотри-ка сажу!

Колышек только подбрасывал оранжевый апельсин и ловил его руками-щепочками.

— Нет, не буду умываться. Все-таки приятно, когда знак на щеке… Допустим, станешь рассказывать кому-нибудь, как поймал вора, а тебе не поверят. Посмотрите, если сомневаетесь, вот лицо обожжено! И вот вам апельсин!

— Но с ним надо поосторожнее! Он не такой, как все. Ведь продавщица предупреждала. Как бы он не навлек на нас новые напасти…

— Во-первых, апельсин мой. Значит, и напасти мои. Я не боюсь! А продавщица ничего не понимает. Всего второй день у весов!

И Колышек высоко подкинул апельсин. Он бы разбился, упав на землю, если бы не Колобок, который успел подскочить и поймать его в охапку.

— Я сам! Не лезь! — пыжился Колышек, который вовсе не собирался ловить апельсин.

Колобку и не снилось, что Колышек такой хвастун. Одна щека в грязи, другая в саже. Он даже не глядит по сторонам, не интересуется миром. Шагает, надув обожженную щеку, чтобы все видели!

«Придется, наверное, расстаться, — грустно подумал Колобок. — Иначе… иначе и я стану таким же зазнайкой! Разойдемся, каждый своей дорогой… А так хорошо вдвоем: есть кому пожаловаться, есть кому тебя утешить… Опомнись, Колышек, дорогой! Неужели апельсин заслонил тебе солнце?»

Некоторое время приятели путешествовали без всяких приключений. Только Колышек уже не подбрасывал апельсин. Обхватив оранжевый мячик обеими руками, он с трудом нес его. Нет, апельсин не вырос, но почему-то стал тяжелее. С каждым шагом он все сильнее оттягивал руки, а просить помощи Колышек стеснялся. Ведь так расхвастался своей добычей! А кроме того, что он, совсем уж слабак — не в силах нести золотистое яблочко? Пыхтел, но тащил. Напади в это время враги — собаки и спички! — вряд ли друзьям удалось бы спастись. Ведь, когда нет единства, защищаться куда труднее.

А апельсин улыбался изнутри, сквозь толстую кожуру, хотя у него не было ни глаз, ни рта. Похоже было, он посмеивается над усилиями деревянного человечка. Казалось, стоит ему захотеть — он надуется, как шарик, и сам понесет Колышка. Но так только казалось, а на самом деле Колышек еле волочил ноги.

После долгого пути — не столь долгого, сколь тяжелого! — Колышек и Колобок вышли в предместье.

Вокруг домов с широкими окнами и веселыми балконами качались сосны, а в их тени паслись две белые козы. Точно такие, как в сказке. И мекали так же. Приятели до того удивились, что и про апельсин забыли. Тот покатился в траву, пламенея оранжевыми боками.

Человечки даже растрогались: они ведь так давно не видели таких белых-белых коз, с тех пор, как покинули сказку. Только им показалось странным, что одна из них, та, что поменьше, расхаживает по цветочной клумбе, а в бороде у козы застряли лепестки цветов.

— Эй, эй! — крикнул Колобок, которому стало жаль цветов. — Гони козу! Эй, пастух!

А пастух валялся неподалеку, грея живот на солнышке, и даже не пошевелился.

— Твоя коза? — спросил Колобок.

— Скажем, моя. А тебе какое дело?

— Что же ты ее в цветы пустил?

— Усмотришь тут. Некогда мне с козами возиться!

— Но ведь ты лежишь, ничего не делаешь?

— Что ты! Это только кажется, что я ничего не делаю. Я все думаю и думаю о своих заслугах. Вот они все тут записаны! — мальчик вынул из-за пазухи большую, пухлую тетрадь и помахал ею над головой.

— А что это такое — заслуги?

— Заслуги есть заслуги. Ну, как бы тебе объяснить? У кого есть заслуги, тот лучше других.

— Значит, если хочешь быть лучше других, надо пустить козу в цветы?

— Нет. Но тому, кто лучше, у кого имеются заслуги, бояться нечего.

— Странно!

— Ничего странного. В третьем классе кто получал пятерки по арифметике — ты или я?

— Да я и в школу-то не хожу…

— Ну так и не суй нос, куда не положено, — мальчик плюнул и попал себе на плечо — ведь он лежал на спине! — А я сам в прошлом году пятерку за пятеркой отхватывал. Я! Сам!

— А теперь?

— Теперь на тройках выезжаю.

— Так ты стал хуже учиться?

— Зато у меня есть заслуги: много прошлогодних пятерок!

Колобок подумал и спросил:

— А эти пятерки и есть все твои заслуги?

— Нет, какое там! Чтобы валяться и ничего не делать, надо иметь множество заслуг! — Мальчик схватил свою толстую тетрадь, полистал и ткнул длинным грязным ногтем. — Вот, нашел! Прошлым летом, тринадцатого июля, в одиннадцать часов, я сам принес матери три бутылки кефира… Я! Сам!

— Помочь маме — тоже заслуга?

— А как же! Так и мама говорит, и все дяди, знакомые и незнакомые. Спроси у них, если не веришь!

— А в этом году помогаешь?

— Стану я носить молоко, если у меня куча заслуг! — гордо ответил заслуженный хвастун.

Он был похож на туго набитый мешок, расползшийся от вечного лежания и безделья. Казалось, если Колышек своим острым ноготком проковыряет ему подошву — посыпятся опилки.

Колобок стоял, удивленно разинув рот.

— Заруби себе на носу, головастик, — важно поучал мальчишка, погрязший в заслугах. — Когда у человека появляются заслуги, ему уже ничего не надо делать.

— Совсем ничего? — никак не хотел поверить упрямый человечек.

— Абсолютно. Только и думай о своих заслугах да заботься, чтобы другие тоже не забыли их. Когда меня просят сбегать в магазин за молоком, я открываю вот эту тетрадь и выкладываю: «В прошлом году, тринадцатого июля, в одиннадцать часов, я сам принес три бутылки кефира…» Или: «В позапрошлом году пятнадцатого июня, в самую страшную жару, я сам дважды выгнал козу из цветника…»

Возле головы мальчика торчали колышки с картонными табличками.

Время от времени он вытаскивал один из колышков. Вытерев с таблички пыль и помахав ею над головой, он снова втыкал колышек в землю.

— Мух отгоняешь? — заинтересовался Колобок.

Заслуженный мальчик расхохотался. Его жирные щеки тряслись от смеха, как тесто в квашне.

— Ой, насмешил. Чуть не лопнул со смеха. Мух, мух… Думаешь, мухи такие дуры — не знают, на кого можно сесть, а на кого нет? Да человеку с заслугами даже муха досаждать не смеет… А эти колышки с надписями — плакаты!

— Плакаты? А чего они плачут, эти плакаты?

— Они не плачут — они рассказывают о моих заслугах! Пока я бодрствую, вот как сейчас, я сам себя прославляю. Ну, а когда засну? Ты бы прошел мимо спящего и никогда бы не узнал о моих заслугах. Так вот, эти плакаты так и кричат…

— О чем они кричат?

— Ну, например! — Мальчишка выдернул зеленую табличку. — «Я — самый добрый! Однажды кот Мурлыка просунул хвост в дверь. Я дал ему помучиться всего пять минут. Сжалился и выпустил!» А вот здесь написано: «Я — самый вежливый! Однажды, когда мне уже надо было выходить, уступил в троллейбусе место старушке. Пассажиры были в восторге!» Или вот: «Я — самый сильный!» А ты, презренный человечек, читать умеешь?

— Немножко, — замялся Колобок, который, как известно, не любил хвастаться.

— Ну так сам и читай. Человеку с заслугами нельзя переутомляться.

— «Я — самый щед-рый!», «Я — самый та-лант-ли-вый!» — по слогам разобрал Колобок. — «Я — са-мый кра-кра-си-вый!»

Последний плакат до того возмутил Колобка, что он не стал читать дальше. Если толстый, заплывший жиром мальчишка с одутловатым, старческим лицом объявляет себя красавцем, то чем не красавица лягушка из сказки? Та, что спасла Колышка от преследования спичек?

— Как тебя звать, мальчик? — поинтересовался Колобок и вытер вспотевший лоб. Разговаривать с этим толстяком ему было тяжелее, чем Колышку тащить апельсин.

— Меня нельзя называть просто мальчиком, — надулся от важности заслуженный воображала. — Ко мне надо обращаться почтительно, соответственно моим серьезным заслугам: товарищ мальчик!

— Ладно, ладно. А имя у тебя есть, товарищ мальчик?

— А как же! Всякий знает, что меня зовут Ясам!

Некоторое время никто не мог произнести ни слова: Ясам — от лени, Колобок и Колышек — от удивления.

— Что это у вас? — зевнул Ясам, заметив что-то желтое в траве.

— Апельсин, — сказал Колышек, ногой подкатывая апельсин поближе.

— Дайте мне, — снова зевнул Ясам. — Давненько я не ел апельсинов!

Не двигаясь с места, он лениво протянул руку.

— Тебе? — удивился Колышек.

— За что? — возмутился Колобок.

— Как это за что? За мои заслуги! Сладкий, душистый апельсин — пища заслуженных!

— Нет! Не дам! — решительно выпалил Колышек.

Колобок тоже хотел крикнуть, что и он не даст, но случайно глянул на апельсин. Тот лукаво улыбался и, казалось, подмигивал, хотя у апельсина, как известно, не бывает глаз.

— Если очень хочет, пусть возьмет, — заколебался Колобок.

— Эй, слышишь? Возьми сам! — крикнул Ясаму Колышек, который тоже заметил улыбку апельсина.

Ясам и тут не встал — он разразился хохотом. Его толстый живот так и затрясся.

— Мне? Мне, говорите? Да если бы вы даже кусок золота предлагали, я бы не встал! К чему были бы все мои заслуги, если я сам должен вставать? Этому апельсину и так много чести, что сам Ясам пожелал его. Пускай он ко мне придет!

— Может быть, ты еще пожелаешь, чтобы мы тебе и очистили апельсин? — дрожащим голосом проговорил Колышек.

— А как же, — согласился Ясам, сонно зевая. — Неужто человек с заслугами будет сам мучиться, тупить ногти? Ну, где это ваше яблоко?

— Яблоко… Апельсин — не яблоко! Да еще какой апельсин! Его никак не могли продать, он не шел к покупателям— только к нам! — горячился Колышек. Его так и подмывало схватить апельсин и изо всех сил запустить в валяющегося на земле заслуженного лентяя.

— А, никто не брал, поэтому вам и всучили, — лениво проговорил Ясам, поворачиваясь к друзьям спиной. — Небось, гнилой. Даже если вы его очистите и станете по ломтикам мне запихивать в рот — все равно не возьму. Не достоин такой апельсин человека с заслугами, нет!

— Хочу драться! Кулаки так и чешутся! — подпрыгивал Колышек, не в силах устоять на месте.

Колобок удерживал его.

— Уймись! Ты забыл, как Рыжий опалил тебе щеку?

Тем временем солнышко поднималось все выше и сияло вовсю, хотя по земле, как вы помните, шагала хмурая осень. Белая коза вся была усыпана лепестками и стала похожа уже не на козочку из сказки, а скорее на козу, которую намалевал бы художник Тяп-Ляп.

Обласканный солнышком, — ведь и солнце в первую очередь спешит погладить человека с заслугами! — Ясам задремал. Правда, вокруг кричали, орали разноцветные плакатики. Но во всем остальном спящий Ясам уже ничем не отличался от прочих спящих детей. Он даже палец засунул в рот и сосал, как маленький… И мухи не испугались ни его заслуг, ни плакатов— они ползали по лицу Ясама, да и все тут. А может быть, мухи просто не умели читать?

— Хвастун и грубиян! — возмутился Колышек, который успел отдохнуть и уже забыл про свою тяжкую ношу. Поначалу он одобрял Ясама, но чем дальше, тем больше возмущали его «заслуги» толстяка. — Уснул, разговаривая с нами, — обиженно фыркал Колышек. — А еще «товарищ мальчик»!

— Что поделаешь, ему заслуги позволяют. Уж кто-кто, а ты должен бы его понять, — поддел приятеля Колобок. — Ведь и у тебя имеются заслуги!

— Какие у меня заслуги? Что ты мелешь?

— Пылесос одолел? Одолел! Спички расшвырял? Расшвырял! Ну, а вора кто поймал? Ну, того Рыжего, который конька обижал?

Колышек заскрипел своей тонкой шейкой, но некуда было деваться от пронизывающего взгляда Колобка.

— Да я и сам… — начал он, но не кончил. Теперь ему хотелось как можно побыстрее избавиться от своих заслуг. Хорошо еще, что не понаписал таких плакатиков, а то бы и вовсе со стыда сгорел.

— Посмотрись-ка в лужу, посмотрись, — посоветовал Колобок, обрадовавшись, что Колышек начинает браться за ум.

Лужу далеко искать не пришлось. Осень успела заполнить все ямы, рытвины. Колышек нагнулся над блестящей овальной лужицей и ойкнул. Одна щека — в саже, другая — заляпана грязью.

Долго плескался в воде Колышек, скреб лицо острыми деревянными ноготками. Он шуровал лоб и щеки, как аккуратная хозяйка шурует по субботам деревянный пол. Запахло липой, а Колышек все спрашивал:

— Уже не грязный? Белый?

— Белый, белый!

— Как снег?

Колобок пристыдил его:

— Опять хочешь быть белее снега? Что, соскучился по новым заслугам?

— Нет, нет! — отбивался Колышек. — Теперь я даже апельсина не хочу. Брошу его в лужу.

Оранжевый мячик скривился, словно это был не апельсин, а кислое, червивое яблочко, хотя на его толстых щеках не появилось ни одной морщинки. Казалось, он сейчас откроет рот и ворчливым голосом начнет выговаривать за то, что его хотят бросить, — вот какой апельсин подарила Колышку неопытная молоденькая продавщица!

— Бросить такой апельсин? — пожалел добросовестный Колобок. — Лучше отдадим кому-нибудь.

— Отдадим! — ухватился за эту мысль и Колышек. — Но кому?

— Ты столько нес его, понесем еще немного… Найдется, кому отдать.

— Может, козе? — Колышек хотел немедля отделаться от апельсина, который своей тяжестью и блеском напоминал о его сомнительных заслугах.

— А что хорошего она сделала? Клумбу топтала, цветы жевала!

Колышек понуро взял свой апельсин. Кто знает, скоро ли найдется кто-нибудь получше козы, достойный подарка? Вдруг он весело взвизгнул и что-то пошептал Колобку. Тот сначала вытаращил глаза, замотал головой. Но потом весело разулыбался.

Раз, два, три! — и приятели изломали все плакаты Ясама. А толстую тетрадку разорвали в клочья. Хорошо, что у Колышка были жесткие ногти, иначе Колобок не управился бы. Мухи остолбенели, увидев белый вихрь. Они подумали, что выпал снег, и в страхе полетели искать убежища на зиму. Хитрая коза лукаво поглядывала зеленым глазом и весело трясла бородкой. Лишь один Ясам пыхтел, то посвистывая, то похрапывая.

Колышек и Колобок убежали, а Ясаму было суждено проснуться — не вечно же спать? Когда он протер глаза, то чрезвычайно удивился: от дома с голубыми балконами, размахивая мокрой тряпкой, бежала женщина.

— Ты пойдешь, наконец, за кефиром, лентяй несчастный? — замахнулась она, невзирая на заслуги сыночка. Это была — вы уже догадались? — мать Ясама.

— Не тронь!.. Я уже ходил…

— Когда, когда ты ходил? — мать подняла Ясама на ноги. — Оп-ля!

— Сейчас скажу, только загляну в тетрадь заслуг…

Цоп за рубашку, цоп за траву — нигде нет толстой тетради. Только дрожат, запутавшись в бороде у козы, белые обрывки бумаги. Погрозив кулаком козе, он кинулся к плакатикам, а те тоже исчезли — одни ямки в земле остались. Хлопает Ясам глазами, а голова точно ватой набита. Не может вспомнить, когда в последний раз ходил за кефиром и какие у него еще заслуги были.

Бросив тряпку, мать протянула ему авоську с бутылками.

— Я… Я… Я!.. — пытался отвертеться Ясам.

— Ну, что ты еще скажешь?

— Я… Я… Я сам!!! — беспомощно тянул он.

— Что ты был Ясам, мы и так знаем, — сказала мать, отсчитывая мелочь. — А теперь, будь добр, вспомни-ка свое настоящее имя.

— Юр-юр-гю-кас!..

— А что делал раньше мой Юргюкас? — мать сунула ему в руки авоську.

— За молоком, за хлебом ходил…

— И?

— …не спорил с мамой, не считал заслуг… А этой гадкой козе я все равно бороду выдеру! — ворчал Юргюкас — уже не Ясам! — несясь с весело позванивающими бутылками в магазин.

Колобок и Колышек блуждали в окрестностях города, а вместе с ними и апельсин. Легко сказать «вместе с ними», на самом деле они с трудом тащили его.

Чем дальше, тем тяжелее становился апельсин, хотя он, казалось, не увеличился. Сначала носильщики менялись через каждые сто шагов, потом — через каждые пятьдесят, а под конец — через каждые десять. Желтый мячик точно свинцом наливался — так оттягивал руки.

Приятели легли отдохнуть.

Колобок вдруг хлопнул себя по взмокшему лбу.

— А для чего мы зарядке учились? Вставай! Сейчас полегчает!

— Э, — махнул рукой чуть живой Колышек, растянувшийся на траве. — Еще больше запыхаемся.

— А Распорядкин? Почему он свежий, как огурчик? Не ленится делать зарядку!

Хоть и без особого желания, Колышек встал. Друзья раза два присели, подпрыгнули, развели руки в стороны, словно отгоняя мух, и готово!

Апельсин лежал рядом и таращил свои живые глазки, хотя, как известно, глаз у него не было — это только казалось, что он смотрит и ухмыляется! А когда Колышек ухватился за него, то еле-еле оторвал от земли.

— Ох, ну и полегчало! — застонал Колышек. — Попробуй сам, каков он стал!

Принимая ношу, Колобок едва не согнулся под тяжестью апельсина — даже в глазах у него потемнело.

Все чаще сменяя друг друга, пыхтя и отдуваясь, приятели добрались до большого сада. А на краю этого сада стоял под яблоней рослый детина. Он пялил глаза, ничего не видя вокруг себя, и был, очевидно, чем-то очень озабочен.

Увешанные блестящими румяными яблоками ветви раскачивались от дуновения ветерка и били его по носу — длинному, хрящеватому, печально свисавшему вниз.

— Видишь? Не в себе человек! — обрадовался Колышек, вытирая пот со лба. — Может, отдадим ему апельсин, чтобы развеселился?

Апельсин, только что сиявший от удовольствия, насупился. При этом он стал таким тяжелым, что пришлось немедленно опустить его на землю.

— Не торопись. Мы ведь не знаем, отчего он так расстроился, — удержал Колобок своего быстрого друга.

Колышку и Колобку уже наскучило топтаться на месте, а человек все не шевелился. Ветви, ударяясь о его большой нос, роняли яблоки. Много-много яблок осыпалось.

— Что с тобой, человек? — не выдержал Колобок.

— Почему ты позволяешь веткам бить себя по носу? — добавил Колышек.

— Я думаю, — коротко ответил человек, даже не взглянув на них.

Теперь и Колобку стало жаль человека, который так глубоко задумался, что даже позволяет веткам бить себя по носу.

— О чем же ты думаешь? Может, мы сумеем тебе помочь?

— Вы? Такие маленькие? — засмеялся человек, и от его громового хохота не меньше сотни яблок попадало с дерева и разбилось.

Видя, что столько яблок пропало, человек тут же стал серьезным.

— Вот, думаю, как снять эти яблоки.

Колобок и Колышек переглянулись. Неужели так трудно снять с дерева яблоки?

— Потряси яблоню и собирай себе на здоровье! — посоветовал Колышек.

— Вот и я сперва так думал, — шмыгнул длинным носом человек. — Да ведь разобьются яблоки-то.

— Тогда влезай на дерево с корзиной! — посоветовал Колобок.

Человек покачал головой и чиркнул своим длинным носом, как палкой, по яблокам.

— Хорошо вам говорить. А если я сорвусь и упаду?

— Так что же ты будешь делать, человече?

— Буду думать, авось, что-нибудь придумаю. Ведь у меня не горшок на плечах, — ответил человек и вдруг крикнул: — Убирайтесь вон отсюда! Выпытываете, что я придумаю?

Он нагнулся, схватил несколько яблок и запустил в приятелей. К счастью, промазал. Человечки отступили, но не слишком далеко. Все же им хотелось посмотреть, чем это кончится. Что придумает человек, который так долго и серьезно думает?

Вскоре они увидели, как длинноносый потопал под навес и вернулся с топором.

— Срублю дерево и тогда спокойно соберу все яблоки! — он весело поплевал на ладони.

— Что ты делаешь, глупец?! — крикнул Колышек.

Да, под деревом хлопотал самый настоящий глупец. Ведь только глупый человек рубит дерево, чтобы снять с него яблоки.

Топор выпал у детины из рук.

Его впервые назвали глупцом. Он услышал и задумался.

Очень долго думал детина. За это время яблоки, обомлев от страха, сами попадали с веток.

— Что? Я глупец? — встрепенулся он после долгих размышлений. — Я вам покажу!

Детина схватил топор и, забыв про яблоки, кинулся за человечками.

Разумеется, он не поймал их. Бросив тяжелый апельсин в кусты, они сновали меж деревьев, как ласточки.

Глупец вернулся к яблоне, взмахнул топором, да глядь — ни одного яблочка на ветках не осталось. Уже не надо яблоню рубить.

Глупец даже расплакался от досады, что ему помешали сделать глупость.

— Ну, ничего, — утешал он себя сквозь слезы. — Следующей осенью опять будут яблоки. Вот тогда уж рубану, так рубану!

А тем временем Колобок выкатывал апельсин из тайника и говорил Колышку:

— И ты еще хотел отдать апельсин глупцу?

Апельсин, казалось, тоже радовался, что его не отдали. На какое-то время он даже стал легче. Но только на время, так как он был капризным созданием и, по-видимому, хранил какую-то свою тайну.

Когда собаки, во главе с Зубарем, отведали молний, крот нырнул в нору, спасаясь от мести. Он спас свою шкуру, но не успел втащить в подземелье бинокль и телефонный аппарат. А на них свалилась цементная плита и… раздавила в лепешку.

Почему обшарпанная, истоптанная сотнями ног цементная глыба сделала это?

Может быть, она хотела помочь Колобку и Колышку?

А может, старой глыбе просто надоело лежать не на своем месте?

Крот спохватился, что оставил бинокль и телефон. Попробовал выкарабкаться на поверхность, но не хватило сил поднять тяжелую плиту. Тогда крот стал рыть тоннель в обход. Запыхавшись, измучившись, он едва-едва разыскал свои вещи.

Бинокль был сплющен — не желал ничего показывать, сломанный телефон — не хотел ни слушать, ни отвечать. Тишина и мрак окружали крота, а день сиял, светило солнце, улицы гудели и шумели.

«Моя техника на высоте. Это уже проверено. Наверное, стемнело, пока я возился, — подумал крот. — Высплюсь, а тем временем и рассветет».

Он забрался под замшелую каменную изгородь и свернулся в ямке. Лежит, ждет утра, а ни один луч не проникает, не доносится ни звука. Неизвестно, сколько он так прождал, пока действительно не заснул.

Проснулся крот, проспав самую длинную в своей жизни ночь. Наверное, солнце дважды всходило и заходило. И снова ничего не увидел, не услышал крот, хоть и озирался, вставал на цыпочки, лапками прочищал уши.

— Ой, пропал! — мелькнула у крота страшная мысль. — Я слеп и глух! Мои приборы вышли из строя…

— Не отчаивайтесь, почтеннейший! — донесся до его тугого слуха тоненький, как сверлышко, голосок. — У нас в стране всех лечат бесплатно. Вылечат и вас!

— Вылечат? — обрадовался крот, но вовремя взял себя в руки: ведь ни на кого нельзя положиться. — А ты кто такой?

— Я не такой, а такая, — вежливо поправил голосок. — Я ученая мышка Мечтышка.

Да, это была та самая Мечтышка-психолог, которая помогла приятелям отделаться от Распорядкина! Она как раз шла на лекции и заметила копошащегося под забором крота.

— Ты что, книги грызешь? — грубо расхохотался крот. — Таких ученых по всем углам полно.

— Не угадали. Я очищаю их от пыли, от моли. Оберегая их, вытирая, я научилась читать и подготовилась к вступительным экзаменам.

— Что это будет, если все мыши в науку ударятся? Кто же будет грызть, точить, уничтожать?

— А зачем же грызть, точить, уничтожать? — не поняла мышка.

— Вот чудачка! А для чего у грызунов зубы? Правда, у зверьков зубы очень несовершенны: ломаются, шатаются. Может, мне удастся изобрести каменные или железные… Ого-го тогда!

— Я не чудачка, — весело осадила его мышка. — Скорее уж вы чудак, если мечтаете о железных клыках… Но идемте быстрей к врачу! Может быть, вас подвезти на такси?

— Эка невидаль — такси! Вот погодите — вылечусь! Тогда изобрету кое-что поинтереснее этого вашего такси… Такой луч, что едва коснется какого-нибудь такси, как оно тут же взлетит на воздух!..

— Что, что вы говорите? — заинтересовалась мышка.

— Ничего… Веди скорее… Какой мерзкий туман!

— Ошибаетесь! Светит солнце! Чудесное осеннее солнце! — не скрывала своей радости мышка. Она была в отличном расположении духа, ибо своими глазами видела, как Колышек и Колобок вырвались из окружения.

— Все молчат… Точно на кладбище…

— Ничего подобного! Воздух дрожит и звенит, словно невидимые струны! Наш трудолюбивый город никогда не безмолвствует, даже ночью!

Так и не найдя общего языка, мышка и крот направились к врачу. Мечтышка вела больного под руку, так как он то и дело спотыкался и чуть не падал.

Врач, к которому они пришли, был необыкновенный. Здесь не пахло лекарствами, не шипели в кипящей воде шприцы. В комнате гудели всевозможные станки. Этот врач, которого иногда называли доктором, а иногда и товарищем инженером, лечил машины, приборы.

У дверей инженера выстроилась очередь: стиральная машина, радиоприемник, пылесос.

Инженер был молод, немного сутуловат, с длинными руками, которые все время что-то разбирали и собирали.

— На что жалуетесь? — постучал он костяшками пальцев по боку стиральной машины.

— Я? Я-то ни на что не жалуюсь, на меня вот жалуются, — скромно ответила стиральная машина. — Белье рву.

— Хорошо, что правду говоришь. Сделаем так, чтобы белье не рвалось!

Инженер достал из кармана комбинезона блестящую отвертку, еще какие-то инструменты. Раз, два — разобрал и снова собрал. Стиральная машина долго кивала, благодаря инженера, но тот уже не смотрел на нее. Он немедля обратился к радиоприемнику:

— Ну, а что с тобой, певун?

— Горло… Горло… — прохрипел приемник. — Не могу говорить… Простыл, а может быть, гланды… Так боюсь операции!

— Посмотрим!

Инженер снял один бок радиоприемника. Его длинные руки так и летали над катушками и лампочками. Они вымели целую кучу пыли.

— А ну-ка подай голос!

Радиоприемник запел, да так звонко, чисто, что все больные удивились.

— Значит, не будете вырезать мне гланды, товарищ инженер? — обрадовался приемник. — О, как я вам благодарен!

Он затянул новую бравую песню и, распевая во все горло, направился к двери.

— Эй, погоди! — догнала его длинная рука инженера. — Если ты не будешь следить за собой, то заболеешь всерьез. Тогда уж наверняка придется делать операцию! И не забудь смахивать пыль.

— Хорошо! Отныне буду петь спокойно и почаще чиститься, — обещал приемник. — Верьте мне, товарищ инженер!

— Запомни, что обещал!

Позвякивая отвертками, инженер поставил на стол пылесос. Это был тот самый пылесос, который хотел проглотить Колобка и Колышка.

— На что жалуетесь? Может быть, приступ лени?

— Что вы, доктор! — воскликнул пылесос. — Я здоров, только вот не отличаю мусор от хороших, полезных вещей.

— Так что, тебе ума добавить?

— То-то и оно, что ума! Я вас очень попрошу, товарищ инженер, хотя бы несколько умных винтиков.

— Приятно слышать. Мне кажется, ты уже умнее, чем был!

Инженер разобрал толстяка до последней детали, потом снова собрал и укрепил на колесиках.

Пылесос крякнул и весело покатился, слизывая по пути всякий мусор. Заблестел чисто вылизанный пол мастерской.

— А ты что? — наконец длинная рука ухватила крота.

Крот испугался и съежился. За него ответила Мечтышка, которая, по-видимому, хорошо знала инженера.

— Доктор, у него бинокль и телефон испортились… Не слышит и не видит, бедняга.

— Я не бедняга, — проворчал крот. — Я связист сказочного царства!

— Кто? Кто ты такой? — заинтересовался инженер.

— Ах, не обращайте внимания, доктор, — сказала мышка. — Ваш пациент немного заговаривается…

Крот взъерошился, скрипнул зубами.

— Я заговариваюсь? Неслыханное оскорбление техники! Я поддерживаю прямую связь между собаками и спичками! Ясно? Без моей помощи им и не съесть, и не сжечь двух беглецов из сказочного царства…

— Ах, — вздрогнула мышка. — Уж не имеете ли вы в виду Колобка и Колышка?

— Да! — гордо заявил крот. — А вы их знаете?

— Недавно познакомились. Они такие славные!

— Я бы этого не сказал. Ходят слухи, что они — мятежники! — возразил крот. — Колобок не дает себя съесть, а Колышек не хочет лежать в люльке! Подождите, недолго им осталось бегать… Исправьте мне поскорей бинокль и телефон… Я спешу. Я ведь должен еще изобрести луч. Такой луч, который все взрывает… Интересно было бы посмотреть, как взлетают на воздух машины, дома, парки… Как вам кажется, инженер?

Инженер повертел в руках сломанную аппаратуру крота и сурово сказал:

— Я мечтаю о лучах жизни, а не уничтожения. И лечу я, — строго добавил он, — только полезные приборы!

— Инженер, я заплачу! — стал канючить крот. — Я знаю, как открыть замок, на который гномы запирают свои сокровища. Я осыплю тебя драгоценностями!

— Разве ты не знаешь, что в нашей стране за лечение не платят? Это что же, взятка?

— Глупый пылесос лечили, пустой, как бочка, радиоприемник — тоже, — возмущался крот, все повышая голос. — Так почему же меня не хотите?.. Я полезный… Я смастерил бинокль, телефон… День и ночь думаю, что бы такое еще изобрести… Я бросил жену, детей, пустился в дальнее путешествие… Помогите мне!

— Я лечу только добрые и полезные предметы! Твои изобретения пагубны. Они служат злу. — Инженер схватил крота и вышвырнул за дверь вместе с его бездействующей аппаратурой.

— Ой, смерть пришла, — простонал крот, шлепнувшись о каменную стену. — Куда мне теперь деваться?

— А вы ступайте обратно, откуда пришли, в свою чернильницу! — подсказала мышка. — Хотите, я вас провожу?

Все-таки она была доброй, очень доброй мышкой. Ей стало жаль даже гнусного крота.

— Ладно… Но уж в следующий раз… — заскрипел зубами крот.

— Идемте, — мышка не хотела больше спорить с грубияном. — Я покажу вам, где чернильница.

И они пошли. Мышка — улыбаясь подкрашенными губками, а крот — злобно скрипя зубами и качаясь, как пьяный. К груди он прижимал сломанный телефон и бинокль…

Куда ж пропал наш уважаемый писатель Ластик-Перышкин? Ведь только что он сидел и скрипел пером. Ему, как никогда, работалось, то есть писалось. Он зарос, словно недавно осушенный, хорошо вспаханный и удобренный луг. И палец зажил — можно было не бояться заражения крови.

В эти дни Ластик-Перыщкин был так занят скрипением-писанием, что ему некогда было посмотреться в зеркало. Он даже не ел и не пил! Пока размешает ложечкой сахар в стакане, забывает, что хотел напиться чаю. Он бы умер от жажды и голода, если бы не ученая мышка Мечтышка и ученый кот Сивый. Узнав от Мечтышки, что его бывший хозяин ничего не ест, Сивый — тот самый, который серьезно изучал химию, — изготовил специальный витаминный порошок. Мышка тайком рассыпала этот порошок в кабинете писателя, и он, когда дышал, вдыхал вместе с воздухом необходимое количество витаминов.

Так Ластик-Перышкин питался и скрипел, скрипел своим безудержным пером. Странно выглядело все это со стороны! То писатель ни с того ни с сего разразится смехом — стало быть, Колышку и Колобку уже не грозит опасность; то снова нахмурится, засопит, как обиженный ребенок, — значит, у Колышка и Колобка дела идут неважно… А если вдруг блеснет и заблудится в гуще бороды слеза, — значит, им, беднягам, совсем худо…

Пока писатель сидел в комнате, зарывшись в бумагах, борода ему не очень мешала. Правда, иногда, желая напомнить о себе, она проходилась по бумаге точно метлой. Сливались невысохшие буквы, спокойная ровная строчка взъерошивалась, как петушиный гребешок. Недовольно сопя, Ластик-Перышкин комкал испачканный лист и бросал в корзину. Снова скрипел, выводил букву за буквой на чистехоньком листе!

Нахальство бороды раздражало его. Но была от переписки и кое-какая польза. Начав заново, он избавлялся от нескольких десятков тире, восклицательных знаков и многоточий.

— Шлеп! — плюхнется на бумагу борода, и писатель снова кладет перед собою чистый лист.

— Шлеп! Шлеп! — и в третий, в четвертый раз начинает скрипеть про то же самое. Зато, пробежав глазами в пятый раз переписанную страницу, не находит уже ни одного ненужного восклицательного знака или многоточия.

«Вот почему знаменитые писатели прошлого носили бороды! — сообразил Ластик-Перышкин. — Борода помогала им вырабатывать мастерство. Ни за что не буду бриться!»

Однако даже писатель не может сидеть на одном месте, как приклеенный. Почувствовав, что немеет спина и он уже не может выпрямиться, Ластик-Перышкин выбрался однажды погулять перед обедом. От долгого сидения взаперти он стал бледным, словно бумага, и стоило ему на улице хлебнуть глоток чистого чуть-чуть отдающего бензином воздуха, как он тут же охмелел: голова кружилась, щеки бледнели и краснели. Он медленно шагал, заложив руки за спину, хотя его так и подмывало лететь, как на крыльях. Борода развевалась, будто парус, и тянула его все вперед и вперед.

— И как это я до сих пор обходился без такого паруса? — шептал Ластик-Перышкин, время от времени с удовольствием поглаживая бороду.

Он не глядел по сторонам и не видел, что за ним гонится толпа мальчишек.

— Смотрите, стиляга! Стиляга шпарит!

— Нет! У стиляг борода подстрижена!

— Из цирка! Головой ручаюсь, что из цирка! Откуда же ему и быть, как не из цирка?

— Откуда? — крикливо переспросила толстая пожилая женщина, поставив на тротуар разбухший мешок. — Из сумасшедшего дома, вот откуда!

Дети погомонили и отстали, очевидно, испугавшись сумасшедшего. Воспользовавшись суматохой, Ластик-Перышкин вскочил в троллейбус. Однако пассажиры тоже глазели на бороду, как на чудо, смеялись и перешептывались. Молоденькая кондукторша почему-то не взяла с него четырех копеек за проезд.

Подгоняемый шепотом и улыбками, писатель соскочил на первой же остановке.

Он посмотрел в одну, в другую сторону и сделал то, что делал давным-давно, когда был еще маленьким, — прижался носом к какой-то витрине. Из зеркальной глуби вынырнула ему навстречу огромная борода. Она развевалась, словно кудель шерсти, вывешенная для просушки. И, как нарочно, эта кудель была синего цвета. Она была такая синяя, что Ластик-Перышкин понял… борода в чернилах! Ах, коварная!.. Притворялась, будто помогает повышать мастерство, а на самом деле хотела перекраситься в синий цвет!

Не только его бородатая физиономия отразилась в зеркале. Там было множество бритых и заросших мужских лиц, женские косынки, шляпки, тупые, как бобовые стручки, вспотевшие от любопытства детские носы. Всех, словно магнит, притягивала эта борода, вынырнувшая из таинственных глубин столетней заскорузлой щукой.

Ластик-Перышкин стоял и тщетно прикрывал, бороду ладонями. Она не только не пряталась — наоборот, старалась всем показать, какая она всклокоченная и противно-синяя. И под пиджак ее никак не удавалось затолкать. Она рвалась, как парус из рук яхтсмена. Сражаясь с бородой, писатель обливался холодным потом. Что ему делать? Как добраться до дому? Там он схватит ножницы и, не думая о том, что будет с Колобком и Колышком, отрежет половину или даже всю целиком… Надоела! Жаль, дом неблизко, а разве выдержишь такое преследование до Старого города? Может, заскочить в какую-нибудь парикмахерскую? Увы, поблизости не было видно ни одной парикмахерской, даже женской… Эх, и почему он все-таки не стал башмачником? Ходил бы, усыпанный стружками, и всем бы нравился их запах…

Неизвестно, что бы предпринял несчастный бородач, не появись откуда-то Раса Храбрите. Она промелькнула, как метеор, рассыпая искры веселья. Рассекла толпу любопытных и схватилась за парящую в воздухе бороду писателя.

— Покупайте! Покупайте! «Москвич» за тридцать копеек! Тот, кто купит у «Синей бороды», не пожалеет!

Раса горланила, словно на базаре. Левой рукой она раскачивала синюю бороду, швыряя Ластик-Перышкина то в одну, то в другую сторону, а правой высоко поднимала пачку лотерейных билетов.

— Перестань! Что ты делаешь, негодница! — стонал писатель, вконец уничтоженный.

Однако Раса и не думала переставать, только еще крепче вцепилась в бороду.

— Холодильники, мясорубки, полушерстяные чулки, женские часы «Заря»! Покупайте у «Синей бороды», не пожалеете!

Разочарованная толпа стала расходиться. Лотерейные билеты можно было приобрести на любом углу. Бородачи, продающие билеты, — тоже не в новинку.

Когда они остались вдвоем, Ластик-Перышкин вздохнул всей грудью. Другой на его месте разразился бы смехом, но не забудем, что он был весьма серьезным и застенчивым человеком. К тому же он сразу забеспокоился: откуда Раса, у которой нет денег, достала столько билетов?

— Не волнуйся! Не украла! — сверкнула глазами Раса. — Ты, наверное, не знаешь, что дедушка Распорядкин уже больше не общественный регулировщик? Э, не знаешь, не знаешь! Он теперь распространяет лотерейные билеты, а я ему помогаю.

— Уволили Распорядкина? — обрадовался Ластик-Перышкин. — А за что? Я в самом деле ничего не знаю…

— Откуда тебе знать! Твой кот Сивый раньше тебя узнает все новости… Ну, а сколько билетиков вы собираетесь у меня купить, товарищ писатель?

— Все, сколько есть. Должен ведь я отблагодарить тебя за добрую весть!

— Только за это?

— О нет! — спохватился Ластик-Перышкин. — Ведь ты спасла мою бороду. И не только бороду, но и Колобка с Колышком. Я уже хотел постричься и побриться, а для них это гибель…

— Значит, я помогла человечкам? Как хорошо! Ведь по моей вине на них свалилось столько бед!

Писатель подумал, что Расу мучает совесть, но он ошибся.

— Интересно, куда они запропастились? Ищу, ищу и не могу найти. Так хотелось бы поиграть с ними… Такие славные человечки!

— Поиграть? Они, кажется, не очень-то хотели…

— Захотят, захотят! — И пальцами — своими сильными, исцарапанными руками — Раса показала, как будет играть с ними: гнуть, мять, ломать!

У волшебника борода встала дыбом, но он промолчал. Уж кого-кого, а эту упрямицу не отговоришь, если ей что-либо втемяшилось в голову.

Раса только помахала ему и унеслась как ветер — ловить человечков!

Писатель было собрался поспешить за ней, но в это время нос к носу столкнулся с Распорядкиным. Тот, согнувшись, толкал черный мотоцикл. В коляске белели пачки билетов.

— Мотор испортился? — сочувственно поинтересовался Ластик-Перышкин, готовый каждому помочь. Правда, в технике он ничего не смыслил.

— Права отняли. Ездить больше нельзя, а толкать никто не запретит.

— Никогда не поверю — у вас отняли права? — удивился писатель. — Вы же сами у всех отнимали!

— Эх, было времечко! Видишь ли, стало ужасно много аварий, нарушений. Каждый час кто-нибудь сталкивается, каждую минуту разбиваются. Вот я и предложил автоинспекции ни днем, ни ночью не выключать красный свет. Зачем это зеленое, а особенно желтое — всех сбивающее с толку — окошко семафора? Изъять! Транспорт остановится, не будет ни обгонов, ни аварий. Что, хорошо придумано?

— Хорошо… но… — волшебник не мог найти слов.

— То-то. Вот и все так: мычат, что хорошо, да не послушались и сняли меня! Постой, постой, а ты кто такой? Голос вроде бы знакомый, только какая-то отвратительная борода!.. Я — человек серьезный, и то бороду не отпускаю… Будь я все еще общественным регулировщиком, составил бы сейчас на тебя протокол!

Ластик-Перышкин обеими руками прикрыл бороду и задал стрекача, как обыкновенный мальчишка.

А Колобок и Колышек тащили свою ношу, все чаще останавливаясь. Иногда апельсин улыбался, словно внутри у него зажигалась лампочка, но от этого не становился легче. После встречи с глупцом, он стал еще тяжелее — как будто в него переместилась вся глупость глупца!

— Давай сделаем носилки! — предложил Колышек, который был создан руками мастера и кое-что смыслил в плотницком деле.

Нашли палки, сложили, переплели их травинками— и готовы носилки, хоть принцессу на них сажай, а друзья вкатили капризный, порядком надоевший апельсин. Теперь нести было легче.

— Стой! Руки вверх! — вдруг раздались грозные окрики.

За друзьями гнались какие-то озорники, в ярко-желтых рубашках-ковбойках и в больших темных очках.

Если бы не тяжелый, как камень, апельсин. Колобок и Колышек давно удрали бы, но разве убежишь с такой ношей!? Поэтому Рыжий, — помните, тот самый, которого они поймали на воровстве? — быстро догнал их.

— Ага, попались! — схватил Рыжий обоих беглецов, а его дружки, гнусно ухмыляясь, окружили человечков, чтобы те не убежали. — Тот, кто выдал ковбоя Джимми, не дождется пощады!

— Не дождется! Нет! Нет! — заорали его сообщники.

— Сначала вы украли мой мотороллер, а потом выдали меня, — приговаривал Рыжий, наделяя пленников щелчками. Только звон стоял от этих щелчков. — Какая казнь ждет негодяев, осмелившихся выдать ковбоя Джимми, а?

Колобок и Колышек стояли ни живы, ни мертвы, а подростки в желтых ковбойках и в больших черных очках вопили:

— Пуля! Нож! Яд!

Один из мальчуганов вытащил финский нож.

— Спрячь! — приказал Рыжий. — На сей раз я буду милостив.

— Вот тебе и на!.. А еще ковбой… — заворчали сообщники, явно недовольные намерениями своего атамана Джимми.

— Заткнитесь! — Рыжий топнул блестящим остроносым ботинком. — Я делаю то, чего моя левая нога захочет. А она захотела этих человечков… подвесить к столбу! Пускай покачаются на ветру!

Такое желание левой ноги Рыжего очень понравилось шайке. Со свистом и гомоном мальчишки схватили человечков, потащили к железному столбу и, связав ремнями, вздернули высоко-высоко.

Дружки ковбоя с хохотом плясали вокруг. Кто-то пнул апельсин, и некоторое время мальчишки гоняли его как футбольный мяч. Когда игра им надоела, они ушли по пустынной улице, оставив избитый апельсин и висящих на столбе друзей.

— Ах, как мне жалко апельсина! — причитал Колобок. — Он весь в синяках.

— А меня тебе не жалко? — стонал Колышек. — Так режет шею и плечи.

— Жалко и тебя и себя. Ведь и я еле терплю. Если нам никто не придет на помощь, мы погибли…

— Кто нам поможет? Кто? — как комар, зудел Колышек. — Может быть, Ясам? Я, пожалуй, закричу!

Колобок хотел утешить приятеля, но не знал, как это сделать.

— Будь мужчиной… Не кричи еще… Может быть, Раса подоспеет?.. А может, мышка Мечтышка?

— Нужен ты Расе! — повизгивал Колышек. — Ведь она хотела сломать нас! Она только обрадуется, что эти негодяи нас повесили. Связанного легче ломать. Нет, буду кричать!..

— Накличешь Зубаря или Горячку! — предупредил Колобок и стиснул зубы, чтобы не закричать самому.

— Пускай! Я больше не выдержу… Крикну!.. Кричу!

Однако крикнуть приятелям не пришлось.

Неизвестно, кто первым заметил на дороге странного человека: Колышек или Колобок. У обоих пот струился по лбу и застилал глаза, оба почти ничего не видели.

— Мы спасены, Колышек! — горячо зашептал Колобок. — Как хорошо, что мы выдержали, не закричали…

Вблизи человек не казался странным. Он был в костюме и шляпе, как все люди. И нос как у всех, и брови, и руки, ноги. Если он чем-нибудь и отличался, то походкой. Она была не такая, как у всех: человек танцевал на ходу, а может быть, ходил приплясывая. Казалось, он парит над лугом, чтобы не мять траву. Танцевали его ноги, танцевали руки, изгибаясь, как две гибкие лозы. А если руки не двигались, то на лбу начинали пританцовывать брови, похожие на огромных бабочек. Когда он улыбался, казалось, будто и улыбка порхает, летает…

Почему-то человек не спешил взбираться на столб. Он все кружил и кружил вокруг.

— Почему ты так странно ходишь? — решился спросить Колобок. От удивления он даже забыл, что висит на столбе.

— Потому, что меня никто не гнетет! Потому, что я счастлив! — ответил человек не словами, а движениями танца: раскинул руки, привстал на цыпочки — и было ясно, что он хочет сказать.

— А что такое счастье?

— Счастье? Вот солнце светит! Летят вороны! Разве вам не хочется летать?

— Мы так высоко залетели, что больше уже не хочется… — пробормотал Колобок. — Но если солнце перестанет греть? Если земля покроется снегом? Не останется ни одной птицы? Разве и тогда тебе будет хорошо?

— И тогда — что спрашивать! На ветвях заблестит иней печи будут дышать теплом, дети наточат коньки!

— А морозов не боишься?

— Потому я и танцую все веселей и веселей: жду не дождусь, когда эти морозы ударят. Придут холода, я с нетерпением буду ждать оттепелей, потом — первых сосулек, а там — и весеннего паводка… Мне всегда хорошо, всегда весело! А вам?

— По правде сказать, не очень! — простонал Колобок, а Колышек не выдержал:

— Ты бы лучше снял нас! Неужели ты не видишь, что мы страдаем?

Танцующий человек внезапно застыл на кончиках пальцев, словно готовый решиться на что-то, но тут же снова начал порхать.

— Снять? А вы не думаете, что с высоты земля прекраснее? Подумайте над этим. Любуйтесь чудесным видом и вы не будете такими кислыми, как сейчас, — сразу повеселеете.

У приятелей даже дух захватило от злости.

— Солнечные лучи ласкают ваши лица, ничто и никто не заслоняет их! Нежный ветер целует ваши лбы. Чего еще вам не хватает для счастья?

Танцующий человек вдруг завертелся волчком, взмахнул руками, как крыльями — вот-вот улетит, точно странная, блестящая птица. Растает вдали, танцуя и кружась, а друзья останутся висеть, еще более несчастные, чем раньше.

— Многие могут вам позавидовать. Если бы я вечно не танцевал, то хотел бы вечно висеть. Да, да! Не удивляйтесь!

Колышек не выдержал, затрепыхался всем тельцем:

— Не исчезай! Сними нас! Мы тебя отблагодарим. Видишь этот апельсин? Он не такой, как все апельсины. Возьми его, только освободи нас!

— Возьми! Только освободи! — простонал и Колобок.

Человек взглянул на апельсин и тихо, счастливо засмеялся:

— Какие вы глупенькие, хоть и симпатичные. Если бы я обременил себя хоть малейшей ношей, то разве мог бы вечно танцевать? Моя поступь, такая легкая и грациозная, стала бы такой же, как у всех людей, которые много и тяжело работают. Нет, нет!

И вечно танцующий человек упорхнул, изящно помахав приятелям рукой, похожей на стебелек цветка.

— Мы погибли! — всхлипывал без слез Колышек. Его голова склонилась набок, глаза закрылись.

— Раса… Раса… Приди… Спаси нас… — в полубреду твердил Колобок.

Колышек с трудом открыл глаза, и его угасающий взор наткнулся на апельсин.

— Все из-за тебя… Сгинь… Не хочу тебя видеть…

Апельсин вдруг улыбнулся, как будто у него был широкий толстогубый рот. Исчезли отвратительные синяки. Только что он весил как три тяжеленных камня и вдруг стал на глазах меняться. Нет, он не стал ни меньше, ни больше. И даже не потускнел — наоборот, засиял еще ярче! — он только становился все легче и поднимался, поднимался.

Потом взлетел высоко-высоко, стукнул по спине одного человечка, другого, и друзья вдруг почувствовали, что стоят на земле с занемевшими, но развязанными руками.

— Апельсин волшебный! — воскликнул Колобок.

Не слишком далеким был путь крота и Мечтышки, но крот безумно устал. Дело в том, что он очень спешил, очень волновался и поэтому то ударялся о ботинок прохожего, то плюхался в лужу, оставленную поливальной машиной.

Вот и дом писателя, один из многих жилых домов, что растут в этом городе, как грибы после дождя. Даже трудно отличить один от другого — так они похожи! Путники вскарабкались по лестнице, вытерли ножки и постучались в дверь.

Однако никто не бросился открывать. Не слышно было ни стука клумпов, ни скрипа пера.

— Погоди-ка, — велела Мечтышка кроту и шмыгнула в дверную щель. Хоть она и ученая была, и на высоких каблучках, но все равно мышка. Ей даже нравилось время от времени делать то же, что и все мыши. Она обежала комнату, вскочила на стул, потом на стол, провела коготком по рукописи — страницы зашуршали, словно сухие осенние листья! Мечтышке захотелось попробовать их и зубками, но она лишь вздохнула, вспомнив о своей образованности, и спустилась вниз по ножке стола. Потом проскользнула через щель обратно в коридор, выпрямилась и чинно, будто вовсе не она только что шалила, сказала кроту:

— Уважаемого писателя нет дома. Придется подождать. Если вы обещаете спокойно сидеть и не совать нос в бумаги, я проведу вас в кабинет…

Крот буркнул, что ему нет дела до бумаг, его интересуют только проволочки и винтики.

— Вы, должно быть, сами понимаете, — игриво заметила мышка, — мне не доставляет удовольствия лазить в щель. Бррр! Но разве я могу покинуть бедного больного на лестнице? Нам, ученым мышкам, всегда приходится жертвовать собой ради других!

От ярости крот готов был отгрызть мышке хвостик. Но что он будет делать, если останется один, в этом чужом, неуютном мире? Пришлось смириться и ползти за хитрой кривлякой…

Вернувшись домой, измученный волшебник Ластик-Перышкин так и не смог отдохнуть. Ведь его с нетерпением поджидали мышка Мечтышка и крот…

Глянув на крота, обезоруженного, бессильного, писатель с облегчением засмеялся.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последним! — угрожающе сказал крот, развалившись, точно грязная тряпка, на письменном столе.

— Ты еще угрожаешь? — вступилась за писателя Мечтышка. — Вот не пустит тебя в свою чернильницу, что ты будешь делать?

— Даже и не подумаю! — отрезал повеселевший писатель. У него сразу поднялось настроение, когда он узнал, что Распорядкин уже не распоряжается на улицах. — Засоришь мне чернильницу!

— Не засорю, не бойся! — равнодушно откликнулся крот. — Если ты и захочешь, я не останусь в твоей чернильнице. Как только попаду в нее, меня тут же проглотит страшное чудовище и унесет в сказку…

— Какое чудовище? Ты не врешь?

— Я никогда не вру. А чернильницу твою терпеть не могу, так и знай. Если бы меня не ждал в ней сом, который… черт побери, неужели мне придется выдать величайшую тайну сказочной страны?

— Я бы попросила не чертыхаться, — предупредила Мечтышка. — Сколько времени воспитываю вас и никак не могу перевоспитать… Как были некультурными, так и остались…

— К черту вашу культуру! К черту ваше воспитание! Запомните, в наш век все решает только техника! — царапал когтями по столу взбешенный крот. — Я попал в неудачное время, когда ремонтируют тротуары. А тайны все равно не выдам… Нет!

Писателя не на шутку заинтересовала «великая» тайна. Каким образом этот обожающий технику крот очутился в его чернильнице? И спички? И пес Зубарь? А главное, как туда попали Колышек и Колобок?! Он пустил их гулять по белу свету, удовлетворившись рассказами о том, как один бежал от пса, а другой от спичек. Но читатели-то будут пожимать плечами, читая странички, которые он исписал, поскрипывая своим перышком. Как же все-таки человечки и их враги перебрались из сказки в чернильницу? Каким средством сообщения они воспользовались? Ракетами? Но ведь в сказках не стартуют ракеты! На ведьмином помеле? Зубаря и Горячку ведьма еще могла бы донести, но как туда попали Колышек и Колобок?

Вы не забыли о том, что мышка Мечтышка серьезно занималась изучением психологии? Она легко обнаружила слабое место в разглагольствованиях крота.

— Может быть, крот вовсе и не знает никакой тайны? Может, только хвастается? — прибегнула мышка к хитрости.

— Ни Зубарь, ни Горячка не знают того, что знаю я! — гордо заявил крот.

— Не верю! — воскликнула Мечтышка.

— Не верю, не верю! — поддержал разгадавший ее хитрость писатель.

— Ах, не верите? — разозлился крот. — Так я вам докажу. Нет, я не стану рассказывать про себя… И не про Зубаря… А про этих негодяев и мятежников, про Колышка и Колобка… как нырнули они в твою чернильницу…

— Но, кажется, они туда попали не сразу? — уточнила ученая мышка, которая добровольно возложила на себя обязанности секретаря писателя. — Ты и это знаешь?

— Я все знаю. Я ведь наблюдал за ними в бинокль с той минуты, как они появились на свет… Только не перебивайте и не подгоняйте меня! Избавившись от собак и спичек, Колышек и Колобок шли, шли, пока дорогу им не преградили горы. Выбрав красивый, гладкий холм, беглецы взобрались на него и легли отдохнуть. Только они задремали, как холм оторвался от земли и взмыл в поднебесье. Испугались они и в рев — никогда еще не бывали на такой высоте! От криков холм задрожал и, покачавшись из стороны в сторону, спустился пониже. Вот тут-то беглецы и обнаружили, что они лежат на ладони великана. Неподалеку копошилось еще несколько великанов, разрезая носами облака. Стуча от страха зубами, Колышек и Колобок метались по ладони, пока не застряли в глубокой, как ров, морщине. «Эй, кто там щекочет? — рявкнул великан, а Колышку и Колобку показалось, что грянул гром. — Вы кто такие? Вылезайте сейчас же, а не то стряхну на землю, костей не соберете!» — крот очень старался говорить голосом великана. — Пришлось им выбираться из рва, то есть из морщины на ладони.

То и дело спотыкаясь на качающейся ладони великана, они поведали ему о своих приключениях, и тот развеселился. Он так хохотал, что гнулись леса и дрожали горы. Но это были не горы, а братья великана.

Насмеявшись вволю, великан успокоился. Его зовут — только никому не говорите! — Дылда. «Если будете комаров отгонять, пока я посплю, — сказал Дылда, — недолго, всего часок, я отправлю вас в добрый мир… Там никто не держит колышков в пеленках до семи лет и никто не скармливает колобков собакам». Они согласились — что было делать. Но Дылдин часок превратился в годы. Вроде тех семи лет, что Колышек проворочался в зыбке! Комаров слетелось туча! Хорошо, что в кармане у Дылды была скорострельная рогатка — стреляли, стреляли Колышек с Колобком из рогатки, пока Дылда не приоткрыл один глаз. Еще столько же комаров перебили, пока второй глаз проснулся.

«Хорошо сражались, — похвалил он их, — метко стреляли. Не останусь и я в долгу».

Поблизости рос орешник, за ветви которого чуть не цеплялись облака, на нем висели орехи величиной с голову. Дылда сорвал два ореха, расколол, мякоть отправил в рот, а человечков посадил в скорлупу. Поднес ко рту, да как дунет! Сперва они летели высоко-высоко, потом нырнули куда-то глубоко-глубоко. А когда опомнились, смотрят: темные волны бурлят за бортами скорлупок — они в чернильнице…

— В этой вот чернильнице? — прошептал взволнованный Ластик-Перышкин. Он так и остался любопытным, как дитя, хотя и был произведен в волшебники.

— Нет, то была чернильница ученого Очкарика.

— А как же они перебрались из нее в чернильницу художника Тяп-Ляпа?

— Как? Как? — проворчал крот. — Очень просто! Прыгнули обратно в чернильницу Очкарика, а там их вместе со скорлупками проглотил сом и доставил к великану Дылде. Тот снова дунул, надув щеки. Беглецы опомнились уже в другой чернильнице — в чернильнице художника Тяп-Ляпа… Мух мы там наглотались, всяких козявок…

— Ах, так и вы, почтеннейший крот, наглотались мух? — фыркнула Мечтышка.

— На провокационные вопросы не отвечаю! Может, больше не рассказывать?

— Рассказывай, рассказывай, — воскликнул писатель, не в силах сдержать любопытства. — Что было потом?

— Потом снова проглотил их тот же сом и снова доставил в край великанов. Дылда увидел, что они опять возвращаются, да как заорет! «Если и в третий раз вернетесь, — грозно предупредил он, — зашвырну на Северный полюс, в медвежье царство… Наломают вам бока — не будете больше надоедать!» Схватил Дылда человечков, затолкал в те же ореховые скорлупки, только уже не стал дуть. Поддал ногой, чтобы улетели подальше. Летели они, летели и упали в море. Это было самое большое и глубокое море — твоя чернильница!

«Чепуху городишь! Этого не могло быть!» — хотел было крикнуть Ластик-Перышкин, который никогда бы не поверил, что есть такие меткие великаны и быстроходные, как подводные лодки, сомы. Однако возразить помешала борода. Но еще больше удивился он, когда услышал собственный голос:

— Очень даже, я вам скажу, может быть…

И веселый, напевая сквозь бороду какую-то песенку, он схватил крота за шиворот.

— Только окуните его поглубже, — серьезно предупредила мышка. — Он — не просто скрытный крот. Он грозился, что изобретет лучи смерти… Взорвет все-все дома и машины…

— Конечно, изобрету. Я занемог, но, знайте, техника всемогуща! В следующий раз я вынырну с лучами… Тогда…

Плюх! — и крот плюхнулся в разверзшуюся глубь чернильницы, прямо в глотку сома.

Мышка Мечтышка одарила писателя очаровательной улыбкой.

— Вы были просто великолепны, дорогой автор! Жаль, что у меня под рукой не было фотоаппарата.

— Вы снимаете? — удивился было автор, но тут же перебил себя: — Очень даже, я вам скажу, может быть!

Собакам и спичкам явно не везло. Избегались, с ног сбились, а беглецов так и не поймали. Мало того — даже не напали на их след. Теперь они уже жалели, зачем обидели верного крота, зачем бросились его одни кусать, а другие жечь. Можно ведь совсем пропасть без связи в этом большом, шумном городе!

Растерявшиеся в сутолоке машин и людей, собаки и спички несолоно хлебавши вернулись к автоинспекции. Притихшие, подавленные, они то и дело озирались, не блеснет ли где-нибудь бинокль крота. Все плиты тротуара лежали на своих местах, друг возле друга, — даже червяк не протиснется!

— Гав-гав! Крот, милый наш кротик, — выли собаки, призывая верного связиста. — Отныне будем уважать тебя и твою технику! Гав!

— Покажись! Мы для тебя станцуем! — взывали спички. И тут же, построившись, сплясали свой знаменитый танец, похожий и на «твист», и на «польку стариков» одновременно. Но крот и после этого не показался.

Не теряя надежды, собаки обнюхали всю улицу и две соседние. Спички облазили подвалы ближайших домов, освещая самые темные уголки, — все было напрасно!

— Твой недисциплинированный отряд напугал крота! — обвинила спичка-генерал генерала-пса. — Мы пропали без телефона, без бинокля!..

— Все ты! Все ты! — не сдавался Зубарь. — Гор-р-ришь, когда не тр-р-ребуется, а когда на самом деле тр-р-ребуется — от тебя пшик!

Горячка, страшно оскорбленная, обратилась к своим:

— Не кажется ли вам, спички, что пора подсмолить союзников? Слишком длинные космы отрастили!

— Пора! Пора! — вскричали спички, приготовившись трещать, пылать и жечь.

— Ну, взялись! Кто кого! — подбежал какой-то мальчишка, позвякивая бутылками из-под кефира. Бутылки постукивали в сетке и бренчали, словно живые существа. Казалось, они тоже исподтишка посмеиваются над собаками и спичками.

— Постор-р-ронись! — предупредил Зубарь. — Мы ищем связиста крота. Без него нам не схватить Колобка и Колышка. Бр-р-рюки на тебе р-разорвем, если будешь насмехаться!

Спички прыгнули на тротуар, окружили болтающуюся сетку.

— Сетку сожжем, разобьются твои бутылки! Хочешь?

Мальчишка, ясное дело, не хотел, чтобы бутылки разбились и кефир вылился на землю. Однако он принялся еще яростнее подзуживать забияк. А бутылки в сетке ныряли, как щуки.

— Вы — враги Колобка и Колышка? — вопил он. — Прекрасно! Разделайтесь с ними! Они и мои злейшие враги! Они…

— Ты видел этих негодяев? — собаки и спички сразу забыли о своих распрях. — Кто ты такой? Покажи нам их!

Мальчишка вздохнул, его надутые щеки опали.

— Я теперь обыкновенный мальчик Юргюкас. А был я… Неужели вы ничего не слышали обо мне? Я был Ясамом, человеком с большими заслугами! День-деньской я отдыхал, а плакатики возвещали всем о моих заслугах. Даже мухам! Но подкрались эти противные человечки — Колобок и Колышек! — и разорвали мои плакаты. Не осталось больше заслуг!.. Мама вот за молоком погнала…

— Где они? Где? Говори! — выли собаки и спички, нимало не заботясь о пропавших заслугах Ясама. Их интересовали только беглецы, от одного из которых сладко пахло ржаным хлебом, а от другого — струганой липой.

Сам Юргюкас, лишившийся всех своих заслуг, не осмелился преследовать беглецов. Глаза у собак так и сверкают, спички так и шипят — управятся и без его помощи!

— Сверните влево, — махнул он сеткой, — потом направо, потом опять налево, потом опять направо, пока не дойдете до белой козы, что пасется среди сосен. Я не видел, в какую сторону подались беглецы. Она видела. У нее и спросите!

Недослушав до конца, собаки побежали впереди, спички, ловко подпрыгивая, переворачиваясь через голову, — за ними.

«Обещал отомстить и отомстил!» — злобно радовался Юргюкас, еще совсем недавно известный как Ясам, весьма заслуженная личность. Он не сомневался, что собаки и спички сожрут Колобка, сожгут Колышка.

— А что мне мама скажет? — спохватился мститель. — Пропал с кефиром неизвестно куда!..

Побежал и бывший Ясам. Однако за то время, что лежал на боку, он совсем разучился бегать. Не догнал ни собак, ни спичек.

Бросаясь то влево, то вправо, прыгая то по асфальту, то по немощеным улочкам, преследователи прибежали в сосновую рощу. Здесь, возле красивых домиков, и паслась коза. Белая-пребелая, почти как из сказки. И зеленые глаза горят чуть не сказочным огнем, как будто она ненастоящая — только обернулась козочкой.

Коза все трясет и трясет острой бородкой. Не признается, что видела беглецов, слышала, о чем говорили Колобок и Колышек.

— М-ме! Я щипала листочки, м-ме!

А когда собаки и спички надоели ей, она сверкнула зелеными глазами и заблеяла на весь сосняк:

— М-ме! Ме-ке-ке! Спросите у глупца, м-ме!

— Ах, так глупец знает? Покажи нам его! — обрадовался генерал Зубарь.

— Немедленно! Сейчас же! — затопала ногами от нетерпения и генерал Горячка, едва не вцепившись козочке в шерсть.

— М-ме! — стукнув копытцем, коза встала на задние ноги. — Глупцов искать не надо. М-ме! Глупцов везде полно!

Раз-два — и козочка вскарабкалась на дерево. С ветки на ветку, глянь — уже почти на самой верхушке. Медленно раскачивается, словно повешенное для просушки полотенце, и отчаянно мекает, как будто внизу ее подстерегают волки. М-ме! Ме-ке-ке!

Станешь тут дожидаться — еще люди с кольями сбегутся! Словно воды в рот набрав, собаки и спички побежали дальше. Только то и выудили у вредной козы, что глупец все знает. Он уж скажет, где спрятались беглецы.

Бегут собаки и приглядываются, скачут спички и всматриваются: кто из встречных глупец, а кто умник, не заслуживающий их внимания. Видят, стоит человек среди опавших, битых яблок и ковыряет в длинном-длинном носу. А ветки клонятся и все бьют, бьют по этому носу.

— Эй ты! — обратился к нему Зубарь, дернув за штанину. Брюки у этого человека были широкие-преширокие. — Уж не ты ли и будешь глупец?

— Я? Я — глупец? Ха-ха-ха! — расхохотался человек так громко, что даже деревья затряслись и последние яблочки, уцелевшие на самых верхушках, посыпались на землю. — Я — хитрец, запомните! А глупец вон там обосновался, на опытной станции. Спасибо, хоть рассмешили меня. А то я всегда серьезен, все думаю и думаю… Ха-ха-ха!

От его хохота собаки едва не оглохли, а спички чуть не разлетелись во все стороны, как перышки. Пришлось поспешно убираться из сада, где деревья все еще тряслись и ломались.

Поплутав еще немного, преследователи увидели ровные, словно причесанные, ряды кустов. Только один, колючий, весь в шипах, высовывался из ряда, тянул длинные, крючковатые ветки, похожие на пальцы с острыми когтями.

— Может быть, ты и есть глупец — без ветра растрепался? — прошипела ему Горячка.

Рассмеялся и колючий куст, но так злобно, что даже у бесстрашных спичек пробежала дрожь по телу.

— Хе-хе-хе!.. Говорите, я глупец? Разве вы не видите, что я вечно танцую? Я танцую, когда хочу, и заставляю всех плясать со мной!

— Кого же это ты заставляешь плясать? — в удивлении отступили спички, которые тоже любили танцевать, но по собственному желанию, а не по принуждению.

— Легковерных людей! Тех, кто рассчитывает получить от меня множество ягод! Я — хитрец, меня никто не обманет. Совсем недавно два типа увивались вокруг меня. Хотели оранжевый орех всучить. Дескать, будь так добр — возьми, наколи на ветку… Нет, мол, сил нести…

— Где этот орех? Покажи! — облизнулись голодные собаки.

— Не так я глуп, чтобы брать его, — прошипел куст. — Подсунут какой-нибудь поганый орех, а потом потребуют ягод. Ягоды, ягоды, ягоды! Не дождетесь, чтобы я вам ягоды дал! Что, и вы мне взятку суете? И вы хотите перевоспитать? Я всех насквозь вижу. Прочь, кровопийцы!.. Прочь!

И куст извернулся еще замысловатее, еще дальше протянул свои цепкие руки. Он так и загребал ими, словно граблями. Казалось, схватит и уже не отпустит. Страшно!

— Хе-хе, — несся вдогонку убегающим преследователям желчный смех куста. Даже у них в сказке не росли такие ядовитые растения!

Вскоре преследователи увидели человека, который, точно аист, стоял на одной ноге. Собаки и спички повалились отдохнуть, а тот все не двигался с места. Даже ногу не сменил.

— Ну, вот этот уж настоящий глупец. Как вы думаете, генерал? — громко обратился Зубарь к Горячке.

— Да, ни дать ни взять глупец. Он нам скажет, где Колышек и Колобок!

Человек на одной ноге не стал смеяться, как другие. Он почему-то расстроился.

— Нет, я не глупец. Еще недавно я танцевал и хотел танцевать вечно. Думал, что я самый счастливый. Но теперь усомнился. Мне кажется, Колобок и Колышек гораздо счастливее меня…

— Колобок? Колышек? Где они? И почему они счастливее? — посыпался град вопросов.

— Почему? — человек грустно улыбнулся. — У них есть апельсин, а у меня нет…

— Не было у них никакого апельсина! Какой такой апельсин?

— Обыкновенный апельсин, — пробормотал тот, что стоял на одной ноге. Видно, он так задумался, что прямо-таки застыл в этом положении. — Но в то же время, вроде бы и необыкновенный…

— Апельсин — гав! — едят? — строго спросил Зубарь.

— Одежка этого апельсина горит? — справилась Горячка.

Стоящий на одной ноге — и как он только не устанет? — подождал немного и ответил:

— Кто его знает, можно ли его есть. А одежка его, верно, горит, как у всех. Мне даже кажется, что он тяжкая ноша, но…

— Говори! Быстрее! — щелкали зубами собаки и потрескивали спички, которым надоели непонятные речи человека, застывшего в позе аиста.

— …но такая ноша не всегда гнетет. Наоборот, она может быть мила и приятна, — бормотал человек, грустно улыбаясь. — Только сейчас я это понял… Ведь я не протянул им руку помощи… Они висели на фонарном столбе, бедняжки. Их слепило солнце и продували ветры, а я посоветовал им любоваться видом с высоты… Что я наделал, что наделал! Я уж не могу беспечно танцевать, как прежде… Ноги и руки еще не хотят успокоиться, но сердце… В сердце нет уже той шалой радости… Оно понимает, что потеряло настоящую радость, которой могла наполниться вся жизнь…

— Глупец! Глупец! — загомонили спички, насмешливо завыли собаки. — Заговаривается!

Они почти ничего не поняли, а человек на одной ноге хотел, чтобы его понимали все и все задумывались над его словами.

— Может быть, я и глупец, но вот что скажу вам… у кого есть такой апельсин, тот становится очень сильным, крепким, большим… хотя иногда ему приходится висеть на фонаре… Да, уважаемые! Сильным и большим!

Ах вот как? Апельсин придает силу? Тут уж не до шуточек! Надо во что бы то ни стало вырвать апельсин из рук Колобка и Колышка, чтобы они не успели стать большими и сильными, как великаны! Тогда их не одолеешь и не утащишь в сказку!.. Но кому достанется этот апельсин?

— Нам, спичкам! — завизжали спички, воинственно выстраиваясь. — Огню положено быть самым сильным!

— Нет, нам, собакам! — рычали и лаяли четвероногие. — Наши зубы должны быть самыми крепкими!

В мгновение ока спор перешел в драку. И те, и другие забыли о беглецах. Они думали только об апельсине, который необходимо завоевать.

Тлела шерсть, гудело пламя. Выли опаленные псы, шипели, брызгали искрами слез искусанные, поломанные спички. Не одолев друг друга, противники разбежались в разные стороны — снова они будут действовать порознь. Кто первый настигнет беглецов, тот и добудет апельсин!

А человек, стоявший на одной ноге, в самый разгар битвы опустил поджатую ногу на землю и зашагал. Он шел, как все люди, очевидно, уже не пытаясь вечно танцевать. Долго блуждал человек, разыскивая «висельников», но их и след простыл.

А где же наш чудак-апельсин, из-за которого даже тому, кто вечно в пляске, наскучило танцевать? Чем занимался апельсин в то время, как пылала собачья шерсть и гудело пламя спичек?

Апельсин становился все легче и легче. Вскоре уже не требовались громоздкие носилки. Наоборот, он сам готов был нести человечков, точно желая отблагодарить их за то, что они по его вине вытерпели. Кому из друзей выпадала очередь, тот обнимал апельсин, и у него словно вырастали крылья. Он шел, подпрыгивая, едва касаясь ногами земли. Если апельсин был в руках у Колобка, то отставал Колышек, если у Колышка, то приходилось догонять Колобку. Могло случиться и так, что один подпрыгнет и упорхнет куда-нибудь вместе с этим апельсином — разойдутся их пути-дороги, а им вовсе не хотелось разлучаться!

— Знаешь, что? — придумал Колышек, у которого были явные способности к технике. — Давай привяжемся, и пускай он нас несет!

Апельсин парил у них над головами точно воздушный шарик. Разумеется, оранжевый улыбающийся апельсин лишь с виду был похож на шарик.

Кто его знает, почему он только что давил к земле, как свинец, а теперь летает, словно надутый?

— У нас нет ни ремешка, ни веревки, — сокрушался Колобок.

Колышек подскочил и, нагнув ветку липы, ковырнул ее твердым ноготком. Оторвал длинную полоску коры, обвязал ею апельсин, и друзья взялись за концы — Колобок за один, Колышек — за другой.

Теперь апельсин нес их над землей, и это было очень приятно. Какая щедрая благодарность за пролитый пот! Однако апельсин нес их не туда, куда они хотели, а куда ему заблагорассудилось. Воробьи и вороны, испуганно крича, разлетались во все стороны.

С высоты город казался игрушечным, словно сложенным из кубиков. Как остро отточенные карандаши, торчали башни костелов. Троллейбусы и автобусы были похожи на двигающиеся спичечные коробки, которые тянули за ниточки.

Едва вспомнив про спички, Колышек почувствовал слабость. Лыко выскользнуло из его вспотевших рук.

— Падаю! Спасите! — крикнул он, но не упал, а стал медленно-медленно опускаться. Апельсин плыл рядом с Колышком, поддерживая его.

Мягко ударившись о землю, — какая она хорошая! — приятели снова очутились среди пригородных сосен. Только это был уже другой пригород. И сосны другие. И балкончики домов были другого цвета. По широкой асфальтовой дорожке, шурша, бежали красные листья. Они удрали из ближайшего оврага, куда сваливали мусор, и спешили к реке, которая была пока не видна, но унесет их далеко-далеко. Листья заранее радовались этому последнему своему путешествию.

Пока Колобок и Колышек слушали шепот листвы, апельсин закружился, как волчок, и, жужжа, пустился вперед. Он подкатился к стоявшим на земле красным туфелькам, стукнулся об них, подпрыгнул и влетел прямо в карман светло-зеленой курточки.

Владелице красных туфелек и светло-зеленой курточки было лет шесть, самое большее — седьмой год.

Она нисколько не удивилась, что апельсин прибежал, словно на ножках, и забрался к ней в карман. В оттопыренном кармане ее курточки всегда бывали гости. Последним здесь гостил удравший от мамы ежик.

И то, что вместе с апельсином прилетели два человечка, тоже не удивило ее: ведь она и сама летала, правда, без апельсина.

Колобок любил девочек. Помните? Он до сих пор вспоминал озорницу Расу и все еще хранил кончик ее косы! Увидев синеглазую, аккуратную девочку, он покраснел и решил предупредить ее.

— Послушай, девочка! С этим желтым толстяком нелегко дружить. Он такой непостоянный. Смотри, как бы не оторвал тебе карман!

— Если оторвет, мне помогут игла и нитка. Я не боюсь. А друзьям всегда надо доверять… — сказала девочка и засмеялась. Голос у нее был ломкий, смешливый.

— Ты украла мой апельсин! — сердито крикнул Колышек. Теперь, когда апельсин сам нес друзей, когда его не надо было тащить, обливаясь потом, Колышек уже не хотел с ним расставаться.

Девочка не испугалась, она спокойно спросила:

— Что такое «мой»?

— Мой — это не твой!

— А что такое «твой»?

— Ну, знаешь! — разозлился Колышек, но Колобок одернул его:

— Не придирайся, она не брала апельсина. Он сам нашел ее карман…

Из кармана, словно подтверждая слова Колобка, выглянул оранжевый бок. Казалось, апельсин хочет заговорить, но стесняется.

— Я его отпущу, когда ему надоест в кармане, — сказала девочка, должно быть, поняв, что хотел сказать ей апельсин. — Я и ежика отпустила, и ящерицу…

— А ежик не боялся тебя? — спросил Колобок.

— Я его немножко боялась, потому что он кололся. Ой, и апельсин колется!

— Не может быть! — усомнился Колышек.

— Почему же он не может колоться, если может летать? — рассудил Колобок.

— Нет, он колется потому, что ревнует! — баском засмеялась девочка, будто рожок заиграл. — Хочет, чтобы я забыла ежика и думала только о нем.

Колышек ничего не понял. Он подумал, что они напрасно теряют время, разговаривая с этой чудачкой. Такой апельсин проморгали! Допустим, догоняют тебя спички или собаки, ты — только раз! — оттолкнулся от земли и паришь над растерянной шайкой.

— Девочка, ты здешняя? Из этого дома?

Девочка ответила странно:

— Может, да, а может, и нет.

Она и не могла ответить иначе. Ведь Колышек, махнув рукой, показал на все дома, а она жила только в одном. Вернее сказать, в маленькой дольке одного из домов.

— А ты не встречала здесь собаку с синими ушами? — на всякий случай поинтересовался он.

Девочка замялась, но не потому что была удивлена. Нет. Она допускала, что уши у собак могут быть самых различных цветов.

— Не хочешь нам сказать, — упрекнул ее Колышек. — А мы тебе такой апельсин притащили!

— Притащили? Не стоит жалеть о том, кого надо тащить насильно, — спокойно ответила девочка, как будто уже много дней думала над этим. — Те, кто любят нас, приходят сами. Разве не так, апельсин?

Апельсин ослепительно улыбнулся из кармана курточки. Девочка тоже очаровательно улыбнулась и добавила:

— А что касается собаки, то могу сказать: может, встречала, а может, и не встречала.

— Как так? — возмутился Колышек. — Ты ее видела?

— Может, видела, а может, и не видела.

— Если видела, стало быть — встречала, — поучал Колышек. — А если не видела, — значит, нет. Ну-ка, вспомни!

— Мне не нужно вспоминать, потому что я ничего не забываю. Синеухий пес бегал здесь, но не один. А ты ведь спрашивал об одной собаке?

— Это он! Он и его шайка! — разволновался Колышек.

— Кроме того, — девочка старательно чертила что-то на песке красной туфелькой, — синева бывает разная. У этого пса уши были точно в чернилах…

— Да, это Зубарь, — огорченно подтвердил Колобок. — Он ведь из чернильницы. А почему ты сразу не хотела нам сказать?

Девочка ничуть не удивилась, что пес — из чернильницы. Она только заморгала длинными ресницами.

— Как же я могла сказать, не зная, какая синева нужна вам? Ведь сказать неточно — значит, соврать!

Колышек хотел еще справиться, не пробегали ли здесь спички, но Колобок опередил его:

— А как тебя звать, правдивая девочка?

— Я Саломея, но, может быть, и нет, — улыбнулась она и туфелькой начертила на песке большой вопросительный знак. — Папа зовет меня Саломея, мама — Салюте, а ребята — Сале и даже Сало. Они и песенку такую сложили:

Саломея спела это приятным голоском и засмеялась:

— Поют они, может, так, а может, и не так. Если беззлобно, в шутку, то дразнилка не считается, и сердиться на них не стоит.

— Да, не стоит, — согласился Колобок, хотя ему было обидно, что кто-то дразнит такую правдивую девочку.

Вдруг она снова засмеялась, как рожок затрубил:

— Не сердитесь, но мне надо сбегать домой и постелить кроватку апельсину. Он шепнул мне, что очень-очень устал. Вы не знаете, кто его так измучил?

И, не дожидаясь ответа, девочка убежала.

— Знаешь, что? — прошептал Колышек Колобку, когда они остались одни. — Мне кажется, что эта Сале — все выдумывает… Зря мы ей подарили апельсин.

— Сам ты все выдумываешь, а Саломея — правдивая девочка. Самая правдивая из всех, кого мы встречали! Ты подумал, за что апельсин полюбил ее? Он удрал от хвастуна, не поддался ни глупцу, ни хитрецу, отказался от счастливчика, а в ее правдивые руки сам пошел. Теперь ты понял, почему апельсин сначала все тяжелел и тяжелел, а потом стал легче, легче и даже сам понес нас?

— Где мне понять! Ты забыл, что ли, что у меня чурбак, а не голова?

Расстроенный Колышек хлопнул себя по деревянному лбу. В ответ раздался громкий стук.

По длинной пригородной аллее, высунув языки, бежали злые псы. Впереди трусил Зубарь, грязный, тощий, еще более злой, чем раньше. Слюна капала из его пасти — до того он был разъярен неудачами!

Обомлевшие от страха приятели огляделись. Никто не идет, не едет мимо. Улицу как вымели. Ни камня под рукой, ни палки, а собаки уже близко.

— Мы пропали! — задрожал Колышек и толкнул Колобка к забору. — Беги, прячься! Хоть ты спасешься…

— Нет, ты беги! Я останусь!..

— Ой, слишком поздно! — всхлипнул Колышек. — Прощай, мой друг… Не поминай лихом…

— И ты меня… — слезы застилали глаза Колобка. Он сунул руку в карман за носовым платком — нехорошо, чтобы враг видел мокрые глаза! — и нащупал что-то твердое.

«Откуда там взялся камень?» — подумал Колобок. Даже в минуту крайней опасности он не мог не думать, этот рачительный хлебный человечек.

Дрожащими пальцами вытащил он камень, собираясь бросить его в преследователей. Увы, это был не камень, а горести — подарок Распорядкина.

— Бросай, бросай, говорю! — торопил приятеля Колышек, топая ногами-лучинками.

Колобок попятился, но и отступать-то было некуда. За спиной подымался к небу глухой забор, а во дворе позвякивал цепью злой пес. Может быть, он и не из этой шайки, но все равно собака остается собакой.

«Разве тут поможет комок горестей?..» — нерешительно размышлял Колобок, а враги были уже рядом. Скалились красные пасти собак, их горячее дыхание обжигало лица друзей. Колышек вдруг подскочил, вырвал комок из рук Колобка и швырнул во врагов.

Комок горестей стукнул генерала Зубаря по синему уху и шлепнулся на асфальт. Горести рассыпались во все стороны, и голодные псы бросились за ними, забыв про Колобка и Колышка.

Оберткой горести ничем не отличались от шоколадных конфет, которые так нравятся собакам. А особенно голодным! Каждому псу досталось по горести, и каждый цапнул ее зубами, не разворачивая бумажки.

Все псы, как по команде, завыли, скорчились. Они уже и не думали гнаться за удирающими человечками. От страшной горечи у них свело судорогой глотки, желудки резало, точно ножом.

Вот каковы были на вкус горести Распорядкина! Недаром говорится: нет худа без добра.

Если бы не горести, пришел бы конец нашим славным друзьям, которых ждет еще одно приключение. Последнее и, должно быть, самое главное.

В то время, как собаки корчились и визжали, из проезжавшего мимо такси выскочила Мышка. Ученая, всезнающая, на высоких каблучках и с портфелем. Она ведь исполняла обязанности секретаря писателя!

— Что с вами? Почему вы царапаете когтями по асфальту? — спросила она у корчащихся, рычащих собак. Казалось, у каждого пса в глотке застряла кость.

— Нас отравили! — скрипел зубами полуживой генерал. — Отравили!

— Чем вы отравились, собачьими грибами? — серьезно спросила мышка.

— Горестями! Горестями! — взвыли собаки, кувыркаясь через головы.

Мышка встревожилась.

— Ах, горестями Распорядкина? Это хуже… Я вам не завидую.

Собаки начали выть и плакать от ужаса, как маленькие дети. Однако и плакать как следует им не удавалось, потому что от горестей и скулы свело.

— Я могла бы спасти вас, — улыбнулась мышка мило и хитро, — но с одним условием: чтобы Зубарь больше не преследовал Колобка и Колышка и вернулся в сказку.

— Нет, не вернусь, пока не съем Колобка! — завыл Зубарь, кусая свои синие уши. — Я съел сто колобков, съем и сто первого! Гав-гав!

— Это он, Зубарь, сманил нас. Рассчитаемся с ним! — тявкнула самая маленькая, самая ободранная собачонка. И все собаки, сколько их было, окружили генерала-самозванца.

— Как хочешь, — сказала Мечтышка. — Выбирай: моя помощь или собачья месть. Я советую тебе вернуться в сказку.

— Ладно… вернусь… А ты дашь мне записку, что у меня не было другого выхода?

— Зачем тебе записка?

— А что мне скажет лохматая ведьма? Еще подумает, что я сам, по своей воле отказался от Колобка… что меня в вашей стране перевоспитали! Разозлится и превратит меня в камень, а кто освободит меня, пса? Я ведь пес, а не какой-нибудь принц… Напишите, что я был вынужден!

Мышка рассмеялась:

— Хорошо, напишу… А теперь я вас всех отведу к врачу. Он промоет вам желудки, и судороги прекратятся. Потом доставлю всех к инженеру. Он вам вправит челюсти.

— Скорей! Скорей веди нас! — умоляли собаки, устремившись за Мечтышкой.

Мышка приостановилась, насмешливо оглядела беспорядочную свору собак.

— Э, так не годится! А ну-ка стройтесь по-двое… и беритесь за лапы!

Небо опустилось ниже и стало похоже на сковородку, залитую маслом.

Значит, стемнело, и вдали зажглись огни города.

Темнота не очень напугала Колобка и Колышка. Темноты они не боялись. Вы думаете, в ореховых скорлупках великана Дылды было светло? Или в полной до краев чернилами чернильнице? Однако стало накрапывать. У Колобка намокли плечи, заблестел и стал мягким лоб.

— Что с тобой? — спросил Колышек. — Ты плачешь, вспоминая печь? А может быть, тебе жаль разбойника Зубаря? А, знаю, знаю, ты не можешь забыть правдивую Саломею…

— Перестань, — грустно сказал Колобок. — Я и сам не знаю, что со мной творится… Мне кажется, я таю, уменьшаюсь… Этот дождь погубит меня…

— Так что же мы стоим? Давай спрячемся! Заберемся под крышу эстрады!

— Легко сказать, ведь эстрада неизвестно где…

— Совсем рядом!

Вдруг друзья услышали чей-то мощный голос. Он доносился из ближайшего дома.

— Всем! Всем! — гремел голос сквозь темноту и тишь, сотрясая ветви деревьев. В падающем из окна пучке света кружились влажные листья: голос сорвал их с веток.

Приятели присели под забором, ожидая, что вот-вот рука великана схватит их и подкинет кверху — может быть, швырнет на черную, залитую топленым маслом сковородку. Однако великана не было видно, хотя голос по-прежнему сотрясал забор и ближайшие деревья.

— Всем! Всем! Всем!

— Это радио, не бойся! — Колобок вспомнил объяснение писателя.

Взявшись за руки, друзья на цыпочках подкрались к открытому окну. Раз-два — взобрались на подоконник и соскочили внутрь. В углу комнаты, на столике, трещало радио — не радио: какой-то блестящий ящик с зеркалом. В синеватом зеркале, то исчезая, то появляясь вновь, прыгала голова обыкновенного человека, а не какого-то страшного великана. Однако голос метался и гремел, не умещаясь в ящике и комнате.

Бояться голоса было нечего, — ведь он заперт в ящике! Неподалеку, удобно устроившись в кресле, дремала старушка с вязаньем в руках.

Ее тоже можно было не бояться, если она не просыпалась даже от такого шума.

— Всем! Всем! Всем! — кричал человек, и его тщательно причесанные волосы блестели, как волны озера. — Сообщаем — случилось большое несчастье. По одной из красивейших аллей города — аллее Роз — шла школьница Раса Храбрите, известная шалунья и драчунья, она же чемпион по плаванию. Правда, она выбрала не самую короткую дорогу к дому — вокруг всего города! Дело в том, что она разыскивала каких-то спрятавшихся человечков… Что это за человечки, она не говорит. Вдруг Раса услышала чей-то крик. Подбежав к дому, она увидела клубы дыма и поняла, что возник пожар! В огне металась совсем маленькая девочка. Эту девочку тоже многие знают, Ее зовут Салюте, Сале и Саломея…

— Ой, ой! Как страшно! — запричитал Колобок и заткнул уши.

— Слушай! Может, ничего плохого еще не случилось? — успокаивал его Колышек. — Не растаял от дождя, так хочешь раскиснуть от слез?

— Всем! Всем! Всем! — выкрикивал человек из зеркала (это был, как вы уже догадались, не зеркало, а экран телевизора). — Отважная Раса не испугалась. Она выбила окно и прыгнула в огонь, как в воду. Героическими усилиями ей удалось пробиться сквозь дым и вынести Салюте. Вскоре подоспели наши славные пожарники. Мощной струей воды они погасили пламя…

— Видишь, все кончилось благополучно! — подтолкнул Колышек Колобка в размокший бок.

— Сообщаем всем, всем, всем, что Салюте здорова. А мужественную Расу на скорой помощи доставили в больницу. Спасая Салюте, она получила сильные ожоги…

— Какой ужас! Наша Раса… Милая Раса обожжена…

Колобок всхлипывал, и по его круглому, блестящему лицу катились большие слезы. Он достал из кармана отрезанную косу и стал нежно гладить ее, словно обожженную руку Расы.

— Шшш… не мешай слушать! — шикал на него Колышек, сам чуть не плача. Правда, он не был влюблен ни в Расу, ни в Салюте. Но он впервые видел, как его приятель плачет…

— Всем! Всем! Всем! — между тем не жалел голоса человек с волосами, похожими на волны в озере.

А был это не кто иной, как диктор телевидения. — Врачи ждут помощи… Откликнитесь все, у кого были ожоги. Требуется кровь для переливания и здоровая кожа для ран Расы. Откликнитесь, откликнитесь!

Экран замерцал и погас. Старушка по-прежнему дремала. Колышек и Колобок подскочили к ящику, но тщетно искали они пропавшее зеркало. Вместо него поблескивало обыкновенное серое стекло.

— Спрячемся под стол и будем ждать. Может быть, еще что-нибудь скажут? — предложил Колышек, который не терял голову, а Колобок лишь горько вздыхал и ломал руки, не зная за что взяться. Он жалел, что родился в печи и нет у него ни кожи, ни крови. Он бы с радостью отдал все-все отважной Расе — спасительнице правдивой Салюте… Какая она славная, Раса! Только она могла так поступить — смело прыгнуть в огонь…

Но телевизор умолк и больше ничего не сообщил ни о славном подвиге Расы, ни о ее тяжелом состоянии. Утомленные человечки свернулись под столом и заснули, измученные не столько долгим путешествием, сколько горем.

Едва рассвело, Колобок и Колышек проснулись. Потянулась и седая старушка в кресле, ощупью поискала сползшие очки и выпавшее из рук вязанье. Даже жаль ее стало — так беспомощно похлопывала она вокруг себя худенькими руками.

Колобок поднял очки и подал ей.

Старушка взяла их, любезно поблагодарила и только тут поняла, что в комнате кто-то есть.

— Вздремнула часок, — стала оправдываться она, ничуть не рассердившись на незваных гостей. — А вам не трудно было пробираться в окно?

Без просьб и понуканий друзья рассказали, кто они и откуда. И о своих странствиях, и о страшной телевизионной передаче. Старушка почмокала губами и засеменила к телефону. Телефон был черный-черный, а трубка на нем белая-белая…

— Алло, алло, студия? — бойко прошамкала старушка. — Нет, нет, шоколадная фабрика мне не нужна! И аэропорт тоже не нужен! Что вы лезете? Отстаньте!

Старушка долго воевала с какими-то крикунами, пока не отозвалась наконец студия телевидения.

— Ну, как там наша больная? Вы уже получили кровь? А кожу? Может, говорю, и мои услуги примете? — скрипел ее старческий голосок.

— А сколько вам лет, гражданка? — послышался из трубки чей-то ехидный вопрос.

— Не так уж много, — тут же откликнулась старушка и зашамкала еще чаще. — Семьдесят девять! Моя матушка, царствие ей небесное, прожила сто лет без двух недель. А моему батюшке до сотни всего пяти лет не хватило. Я сама здорова-здоровехонька. Ни разу не была у доктора!

Из телестудии ответили:

— Верим, верим, бабуся. И в ваше доброе сердце верим. Только больше не нужны уже ни кровь, ни кожа. Вызвалось столько желающих, что крови и кожи для ран хватило бы на сотню обожженных. Тысячи зрителей откликнулись. Нашу передачу транслировали все радиостанции и телестудии страны!

— А поточнее нельзя узнать? — потребовала старушка.

— Можно! Три тысячи пятьсот пятнадцать человек изъявили желание спасти Расу!

Оба человечка ойкнули в один голос, а Колышек еще прошептал:

— Сколько же это может быть?

Старушка живо повернула к приятелям морщинистое лицо и сказала, не опуская трубки:

— Это великое множество. Это больше, чем много!

— Я не знала, что у Расы так много друзей, — продолжала она разговор с невидимой телестудией. — Но в следующий раз, если понадобится, попрошу не забыть и про меня. А как самочувствие больной?

— Поправляется! — ответила телестудия. — Вечером будет специальный выпуск, — смотрите наши передачи!

— Поправляется, поправляется! — перебивая друг друга, закричали Колобок и Колышек. Не боясь старушки, которая смахивала пыль с телефонного аппарата, они пустились в пляс. Странный это был танец, похожий и на «твист» и на «польку стариков». Видимо, такой танец был модным в сказочной стране. Пыталась притопывать и старушка, но у нее получалось не так ладно. А потом все трое сели и стали с нетерпением ждать вечера — когда начнется специальный выпуск!

Время тянулось медленно, и человечкам казалось, что, даже когда они охраняли спящего Дылду от комаров, время шло быстрей…

По экрану пробежал голубой огонек. Вспыхнуло выпуклое зеркало телевизора. Из разбегающихся кругов, точно из волн озера, выплыло белое женское лицо. У женщины был красивый голос и красивая улыбка, на шее у нее переливались бусы, а длинные, как сосульки, серьги, свисали до плеч, обтянутых блестящей, чешуйчатой кожей.

«Русалка или фея!» — подумали наши друзья, а на самом деле с экрана улыбалась и говорила дикторша телевидения.

— Если я ненароком вздремну, ущипните меня, — попросила старушка, уютно устраиваясь в кресле.

Фея, а на самом деле, как вы знаете, дикторша телевидения, прежде всего сообщила проникновенным голосом, не глядя на бумажку, которую держала в руке:

— Юная героиня Раса поправляется. Наши героические врачи и тысячи не менее героических добровольцев преодолели серьезную опасность, угрожавшую жизни юной героини… Есть предложение в честь всех этих героев произвести салют из двадцати орудийных залпов!

Русалка исчезла, а на экран выехала пушка и начала плеваться белым огнем и дымом.

— Прекрасный салют! Спасибо, — любезно сказала пушке снова выплывшая откуда-то русалка.

— Благодарю за внимание! — скромно буркнула пушка и беззвучно укатилась.

— У нас в студии находятся в гостях известный писатель Ластик-Перышкин и спасенная Расой девочка Салюте, — бодро улыбнулась дикторша, и ее зубы сверкнули полумесяцом. — Кстати, я должна сообщить, что писатель первым дал свою кровь для больной!

— Смотри, это наш волшебник! — воскликнул Колобок. — Его кровь наверняка вылечит Расу…

От возгласа Колобка старушка проснулась и уставилась на экран. Очевидно, ее усыпил салют.

— А борода-то, борода какая! — радовался Колышек.

Сквозь густую, торчащую во все стороны бороду были едва видны глаза, нос и губы писателя.

— Знаешь что, Салюте? — шепнул писатель, не догадываясь, что зрители видят их. — Возьми-ка мою бороду за кончик и держи ее крепко-крепко. Иначе эта бесстыдница не даст мне говорить…

— А она не приклеена? Не оторвется?

Саломея, как всегда, говорила правду в глаза.

— Нет, она волшебная, — прошептал писатель, не замечая русалку, которая подавала знаки, что зрители уже видят их. — В один прекрасный день она сама отвалится. Сама! Только никому ни слова… Это великая тайна!

— Понимаю. Ваша борода — как мой апельсин? — не моргая смотрели прямо в вихрастую бороду правдивые глаза Саломеи. — Апельсин сам знает, когда ему летать, а когда превращаться в камень… Да?

— Да. Наверное, апельсин тоже волшебный. В мире много волшебных вещей, но люди не знают об этом… А теперь, Салюте, расскажи нам, как начался пожар, — писатель наконец увидел отчаянные знаки дикторши. — Только спокойно, Салюте, не волнуйся… Ты ведь знаешь, Раса поправляется…

Колышек подтолкнул Колобка:

— Он самый настоящий волшебник. Всему верит!

— Раса выздоровеет? Совсем-совсем? — моргали на экране правдивые глаза Саломеи. — И сможет опять драться с мальчиками?

— Сможет, сколько угодно… Хотя, гм, педагогика не рекомендует. И литература тоже… — смутился Ластик-Перышкин. — Да ты рассказывай, Салюте, рассказывай…

— Трудно высказать словами то, что хочешь. Слова не говорят всей правды. Не так ли?

— Так. И я заметил, частица правды исчезает, — закивал бородой писатель. — Увы, мы вынуждены довольствоваться несовершенным словом. Рассказывай же…

— Я была одна в квартире, когда постучались спички, — Салюте глубоко вздохнула, оттого что не сумеет высказать всей правды. — Ко мне много кто приходит: ежи, лягушки, потерянные зонтики. Но эти пришельцы не хотели играть. Они стали требовать, чтобы я сказала, где находятся Колышек и Колобок. Главная спичка Горячка шмыгнула носом и крикнула: «Колышек здесь, в кармане у девчонки!» Я ей говорю: «В кармане апельсин! Он сам прилетел ко мне! Он волшебный!» А она мне говорит: «Что, волшебный апельсин?! Он-то нам и нужен. Отдавай!» Я прижала карман — не отдам, хоть и драться придется. Но апельсин шепнул мне, чтобы я его выпустила. Он улыбнулся и выскользнул из кармана. Лежит себе на полу, окруженный спичками, и улыбается. «Ну, спички, хватайте его, и побежали!» — скомандовала Горячка. Спички подперли апельсин со всех сторон, а поднять не могут. Принесли с улицы лом, подсунули — ни с места! «Просверлим дырку, проденем цепь и потащим!» — предложила Горячка. Схватили одну спичку, заточили конец и стали тыкать в бок апельсину. Хоть бы царапина! Ни следа на толстой апельсиновой коже. Когда спичка сломалась, Горячка заточила следующую. Но и эта — трах! — пополам.

«Нет, он не волшебный, — крикнула какая-то спичка, охваченная ужасом, — он железный!»

Апельсин засмеялся и вспорхнул легко, как мотылек. Потом подлетел к открытому окну и застрял в нем, точно маленькая луна. «Ах так, обманщик! — завизжала спичка-генерал. — Тебе собаки больше нравятся? Хочешь убежать к Зубарю и усилить его отряд? Спички, огонь!» Спички установили свои страшные головки, прицелились. Смотрю — наши шторы пылают, как бумага…

— А куда девался апельсин? — вырвалось у писателя.

— Улетел, поблескивая в лучах солнца. Никто-никто не в силах удержать его, если он сам не захочет.

— Где же он сейчас? — не вытерпел писатель. То, что он услышал, было похоже на новую волшебную сказку.

— Где? — задумчиво переспросила Саломея. — Там, где он нужнее всего.

Колышек и Колобок прижали носы к экрану. Ведь на самом-то деле это они виноваты в том, что начался ужасный пожар! Это из-за них чуть не погибла в огне правдивая Саломея… Из-за них пострадала Раса! Если бы они заранее все знали, то с самого начала ни за что не взяли бы этот апельсин… И не летали бы вместе с ним в пригород… А как они радовались тогда, не чуя беды!..

— А почему ты, Салюте, не позвонила нашим пожарникам? — вырвалось из бороды писателя.

— Да, почему же ты не позвонила нашим героическим пожарникам? — поправила дикторша.

— Пламя со шторы перекинулось на дверь, — Саломея, не моргая, смотрела на заколдованную бороду и говорила, точно дула в рожок. — Я хотела позвонить, но не додумалась, как правильно сказать… Огонь то прятался на кухне, то врывался в комнату… Только я хочу сказать, что комната горит, а огонь, как нарочно, шмыг обратно на кухню… И так несколько раз, пока не загорелся столик под телефоном.

— Теперь ты понимаешь, что не надо быть правдивее самой правды? — ласково вмешалась дикторша.

— Нет, не понимаю, — грустно вздохнула Салюте. — Но мне очень жалко Расу…

— Ты чересчур правдива, — писатель погладил ее волосы и виновато улыбнулся дикторше, как бы извиняясь за правдивость Салюте. — Однако, если увидишь где-нибудь огонь, немедленно звони пожарникам! Хорошо?

— Хорошо, — тихо отозвалась Салюте. — И со спичками обещаю больше не водиться.

— Спасибо, большое спасибо всем-всем друзьям Расы! — глухо проговорил Ластик-Перышкин, и по его бороде скатилась искра, а на самом деле это была его собственная слеза.

— Смотри, наш волшебник плачет! — воскликнул Колышек. Но писателя и Саломею уже не показывали, чтобы ненароком все зрители не расплакались.

Откуда-то на экран проник Распорядкин, хотя его никто не приглашал в студию. Он сделал несколько гимнастических упражнений и вдруг закричал, грозя кулаком:

— Беспорядок! Безобразие! Разгильдяйство! Родители оставляют детей без присмотра! Дети поджигают шторы, а потом шурум-бурум на весь мир… Выпускайте горести, запретите сладости, и дети будут слушаться родителей!.. А кто не прекратит играть с огнем — того в детскую колонию!

— Не пугайте детей, почтенный старичок, — сказала дикторша, все так же мило улыбаясь. — Детям будут сниться страшные сны…

— Я вам не старичок, а хорошие, примерные дети не видят снов! — крикнул разъяренный Распорядкин. — Я был директором конфетной фабрики — не угодил вам. Боролся с нарушителями движения — опять не подошел! Заставлял всех покупать лотерейные билеты… Вот, вот, вы уже начинаете морщиться, снисходительно улыбаться. А сами не соблюдаете порядка! Нет, отныне я прекращаю распространение лотерейных билетов и объявляю войну снам!

Неизвестно, сколько бы еще распространялся Распорядкин, но на экране появился доктор, белый, как пекарь, в распахнутом халате и в съехавшей набекрень шапочке.

— Одну минуточку, уважаемые зрители, — сказал он и выгнал белой рукой черного, как туча, Распорядкина. — Раса поправляется, как мы и предполагали. Но нам никак не удается развеселить ее. Если бы она улыбнулась, рассмеялась, то гораздо скорее встала бы на ноги. Чем только ни пытались мы ее развеселить! Конфетная фабрика прислала Расе шоколадный замок!.. Фабрика игрушек завалила коридор больницы самыми роскошными куклами. Зоопарк прислал живого слоненка — он размахивает хоботом на больничном дворе… Однако Раса не смотрит ни на игрушки, ни на шоколад. Даже на слоненка не обратила внимания. А ведь девочка чего-то хочет. Иногда показывает руками, как она играла бы с чем-то, крепко прижала бы к груди и уже не выпускала… Чего она хочет? Может быть, вы знаете? Сообщите нам, мы ждем!

— И мы тоже очень ждем, дорогие наши телезрители! — радостно подхватила сияющая дикторша.

Доктор заторопился к своим больным, но Распорядкин властным движением удержал его на экране.

— Что это за выдумки? Что вы делаете? — закричал он, размахивая руками перед самым носом врача. — Где же наша передовая медицина, где наши лучшие в мире лекарства, если вы не можете развеселить пациентку?

— К сожалению, в данном случае лекарства не помогают, — врач пожал плечами и хотел было обойти Распорядкина, но тот снова преградил ему путь. Он был еще проворен, хотя и стар!

— Если белые халаты бессильны, — воскликнул он побагровев, — то я сам развеселю Расу!

— Вам это наверняка не удастся, — улыбнулся врач, с любопытством осматривая Распорядкина с головы до ног.

— Почему других, всяких посторонних приглашают веселить, а меня нет? Ведь я ей дедушка. Вы понимаете? Дедушка!

— Какой же вы дедушка? — спросил, словно не расслышав, врач.

— Какой же вы дедушка? — милым голоском повторила теледикторша, и теперь она очень понравилась Колобку и Колышку. — Вы — Распорядкин! Мало того, что изобрели горести, так еще собираетесь бороться и со снами!

— Но я хочу быть дедушкой! — Распорядкин стукнул себя кулаком в грудь, так что даже гул пошел. — Я хочу, чтобы Раса играла со мной, таскала меня за бороду…

— Очень приятно, — улыбнулся врач, и все увидели, что он очень молод, хотя и озабочен, как старик. — Только сперва отрастите себе бороду.

— Да, отрастите себе бороду, как наш писатель Ластик-Перышкин! — повторила теледикторша.

— Но… но… вы слышали, что тут нес этот писатель? Его борода волшебная… — Распорядкин пятился и испуганно лепетал: — Как вы смеете… мне… Распорядки-ну, предлагать… Я подам заявление… Десять… сто заявлений… во все ответственные инстанции о том, что вы, — он ткнул пальцем во врача, — и вы, — он ткнул пальцем в дикторшу, — предлагаете мне заразиться предрассудками… какими-то волшебными штучками… Вы все будете свидетелями!.. И вы…

Распорядкин проворно повернулся и ткнул пальцем прямо в Колышка и Колобка, съежившихся по ту сторону экрана.

— Нет! — воскликнул Колышек.

— Никогда! — вскочил возмущенный Колобок.

Экран блеснул и погас, застилая продолжавшего размахивать руками Распорядкина густым туманом.

— Спасибо тебе, бабушка, за приют, — поблагодарил Колобок хозяйку маленького домика, которая так сладко спала под шум телевизора. Никакое снотворное на нее не действовало, — только вечерняя телепрограмма. — Мы уходим…

— Куда же вы, на ночь глядя? Такие маленькие… — покачала головой старушка, придерживая худенькой рукой очки, чтобы они не упали: поднять-то будет уже некому.

— Нам обязательно надо идти, — добавил Колобок. Его голос на мгновение стал еще басистее.

— А может быть, подождете до утра?

— Пожалуй, мы и в самом деле не отыщем в темноте, а? — заколебался и Колышек. А у этого голосок стал еще тоньше и пищал, как самый острый алмаз, которым режут стекло.

Колобок топнул ножкой и сказал:

— Оставайся, если трусишь. Я пойду один. Ты слыхал, что сказал доктор? Раса ждет меня!

— Я? Я трушу? Не болтай чепухи! Думаешь, один ты нужен Расе? И я тоже!

Человечки, крепко взявшись за руки, выскользнули во влажную, темную ночь. Они слегка побаивались пустынных улиц и полуночных теней на мокром асфальте, но нисколько не думали о собственной судьбе. Лишь бы только Раса улыбнулась и быстрее выздоровела!

— Вы не скажете, где здесь больница? — вежливо спрашивали человечки. Иногда они обращались к человеку, а иной раз и к столбу. Разве отличишь в темноте столб от человека? Тем более, что людей ночью было маловато. Хорошо еще, что некоторые столбы оказались на редкость умными, знали город не хуже прохожих и отвечали громким гудением.

Какой извилистый и запутанный город! Как много в нем всевозможных улиц и переулков! Больниц, и тех больше семи!

Усталых и сбившихся с дороги путников нагнал мотороллер. Уж не тот ли красный конек, некогда выручавший беглецов? Он самый! Но только он был уже не красным. Некоторые его части отсвечивали синим, некоторые — зеленым. Изменился и дружелюбный голос конька. Казалось, его донимает хроническая ангина.

— Садитесь. Подвезу старых приятелей!

— Но на этот раз нам не от кого удирать!

— Садитесь, если сказано! К Расе путь держите?

— Да, и никак не можем найти! А ты откуда знаешь?

— Думаете, железные коньки не смотрят телевидение? Эх, если бы Раса соскучилась по мне!.. — и совсем не мотороллерская тоска вырвалась у конька вместе с густым дымом.

— А где твой Рыжий? По-прежнему мучает тебя?

— И не спрашивайте! Это грустная история века техники…

Конек уже не показывал достопримечательностей, пролетая по улицам чудесного города, ничего не объяснял друзьям… Не тот конек, да и только!

Вот и больница, самая красивая изо всех. Окна здесь — большие, как в других больницах двери, двери— широкие, как ворота, а арка ворот выгнулась, как свод моста. Двор увешан фонарями, но они прищурились, чтобы не будить маленьких больных. Впрочем, разве это фонари? Они ласково мерцают и пахнут, как апельсины. Может быть, это волшебные апельсины, превратившиеся в фонари?

— Да, это я и есть. Я и мои братья, — лукаво подмигнул приятелям — и тут же превратился в апельсин! — самый большой оранжевый фонарь, вокруг которого сгрудился кружок желтых светильников. — Ночью мы светим, а когда маленький больной захочет, кто-либо из нас превращается в апельсин. Тогда нас можно даже есть. Интересно?

Это было очень интересно, но Колобок вспомнил молоденькую продавщицу.

— А ваша продавщица не пострадает, оттого что апельсины убежали?

— Она уплатила за нас из собственной зарплаты! — гордо заявил оранжевый апельсин.

— Но она же не знала, что вы такие… Она так волновалась!

— Это лишь казалось, что продавщица не знает. На самом деле, едва увидев нас, она пришла в восторг… Чувствовала, что в ящиках, среди множества обыкновенных апельсинов, могут быть и необыкновенные…

— Эта продавщица — волшебница? — почтительно прошептал Колобок.

— Нет, она еще не волшебница. Она только окончила среднюю школу и поступила на вечернее отделение университета. Надо полагать, в будущем она станет очень доброй и мудрой волшебницей… Вы удивлены?

Нет, Колобок и Колышек не удивились — они обрадовались. И в этом, несказочном мире, много людей-волшебников и чудесных предметов, просто не все их замечают. И писатель Ластик-Перышкин так сказал по телевидению.

— А тебе не жаль было покинуть Саломею? — спросил Колобок у оранжевого апельсина.

— Она-то и послала меня к больным детям. Я оставил ей на память солнечный запах. Ее правдивые руки всегда будут пахнуть солнцем…

— Извини, — сказал Колобок апельсину, — но мы спешим к Расе! Спасибо тебе за все!

Апельсин вспыхнул и снова превратился в фонарь — безмолвный, нежно-розовый.

Мотороллер простился с Колобком и Колышком и укатил. Проезжая через двор больницы, он не выпустил ни одного дымка, буквально захлебывался им — ведь так хорошо пахло волшебными фонарями! Только выехав за ворота, он расчихался вовсю, точно заправский самосвал.

Но почему-то далеко он не уехал, тихонько жужжал возле больницы, описывая круг за кругом…

— Знаешь что, — остановил Колобок Колышка, — давай простимся здесь. Там будем держаться героями.

Они сели на широкую ступеньку и прижались друг к другу. Вспомнили все свои приключения, начиная со старухиной зыбки и хлебной печи…

И все свои раздоры вспомнили.

И все веселые и грустные встречи.

Что в их путешествиях было самым главным?

Кажется, все было главным и значительным, но человечки чувствовали, что именно сейчас предстоит им самый важный шаг.

Но до чего же нелегко решиться на него!

Одному вдруг стало жаль старухиной зыбки, второму — хлебной печи и широкого холщового рушника… Даже с Зубарем и Горячкой хотелось бы встретиться еще раз!

Кажется, сидел бы и сидел вот так на лестнице, пусть ступеньки и холодные.

Кажется, смотрел бы и смотрел так на городские огни, хоть они и тают вместе с наступающим утром.

— А может быть, сбегаем посмотреть на слоненка? Он тоже здесь… — вслух предложил Колышек и замолк. Он ни разу в жизни не видел слона, но сообразил, что хитрит — оттягивает последний миг.

— Ну, давай чмокнемся, — пробормотал Колобок.

Они крепко, по-мужски потерлись носами.

— Мы здесь, Раса! Мы идем, спешим к тебе! Улыбайся, смейся! — кричали они во весь голос, пробегая по широкой больничной лестнице, потом по длинным освещенным коридорам, потом — уже ввалившись в просторную, белую, как снежный дворец, палату.

Раса открыла большие воспаленные глаза.

Она узнала человечков, протянула к ним руки, звонко засмеялась, будто вовсе не была больна, и принялась их так ласкать, обнимать и подбрасывать, что… на землю посыпались щепки и крошки хлеба…

«Но не плачьте и не жалейте их…

Колобок и Колышек принесли себя в жертву, чтобы спасти Расу, а тот, кто жертвует собой ради других, никогда не погибает!»

Так записал в своей книге волшебник и писатель Ластик-Перышкин.

Ну, а Раса? Вскоре Раса начала прыгать в постели на одной ножке, драться в коридоре с ходячими больными-мальчиками. Опасаясь за судьбу слоненка, администрация зоопарка срочно забрала его со двора больницы. Прошло еще немного времени, и окончательно выздоровевшая Раса уехала домой.

Писатель Ластик-Перышкин сидел, навалившись на письменный стол, усталый после выступления по телевидению. Вы, наверное, знаете, что в помещении телестудии от множества сверкающих прожекторов жарко, как в бане. Однако жара не уморила его синюю бороду. Наоборот, та принялась бесчинствовать пуще прежнего. То вдруг обвивалась вокруг шеи писателя и душила, как удав, то взмывала вверх, как в ясное зимнее утро густой синий дым из трубы. А на дворе была ночь, темным-темно, весь город давно спал.

Писатель смотрел сквозь слипающиеся веки на свою чернильницу и грустно думал, что она-то и есть виновница всех беспокойных и запутанных событий. А ей ничуть не жаль пропавших человечков. Положительный или отрицательный герой погибает — ей все равно. А у него каждый раз сердце разрывается…

Холодная, граненая, стоит чернильница и даже не шелохнется, будто так и надо. На желтой этикетке крупными буквами написано «Чернила», а маленькими — «для авторучек». Но это просто так написано, чтобы не пугали таинственные синие глубины…

Усталый и измученный тяжелыми мыслями, Ластик-Перышкин задремал. Ему приснилось, что он обтесывает бревно и щепки летят, то басовито жужжа, то тоненько-тоненько взвизгивая, как Колобок и Колышек. Он все машет и машет топором, а щепки летят и летят, и он всего лишь плотник — не башмачник! — но ему хорошо, и на душе у него легко-легко.

«Куда девал бороду?» — крикнул ему вдруг кто-то прямо в ухо голосом Распорядкина, и Ластик-Перышкин проснулся. Хвать за бороду, а той и след простыл. Щеки гладкие-гладкие, как оструганные дощечки, подбородок — точно утюгом проглаженный. Свежий холодок со щек просачивается в руки, ноги.

— Уф! Уф! — не мог отдышаться Ластик-Перышкин, все еще не веря, что наконец-то он свободен.

Еще раз ощупал щеки, осмотрелся: кто же мог его побрить? В комнате ни души. Только у двери мелькнула полоска, похожая на хвост кота Сивого. Может, ученый кот изобрел новый химический способ травления бороды и испытал его на писателе? В наши дни все может быть…

Чувствовал писатель, что вместе с бородой пропали Колышек и Колобок, только поэтому и не запрыгал от радости. А он уже привязался к ним, полюбил, как родных детей. Ведь своих детей у писателя не было.

Пока он размышлял о нелегкой доле родителей, воспитателей и писателей, кто-то начал скрестись за дверью. Кого еще несет к нему в гости среди ночи?

— Войдите! Кто там скребется? — не очень вежливо крикнул писатель, решив больше не пускаться во всякие опасные приключения.

Дверь тихонько отворилась, и в комнату проскользнула Мечтышка.

— Ты здесь? — отлегло от сердца у Ластик-Перышкина, когда он увидел проворную секретаршу. — Ох, как ты меня напугала…

— А я-то думала, что после всех этих событий вам уже нечего бояться! — улыбнулась ученая мышка.

— Бояться свойственно человеку, — рассудительно ответил писатель, и Мечтышка, подумав, согласилась с ним. — Ведь ты, кажется, изучаешь психологию?

— Почему ты не удивляешься, что я без бороды? — писатель с удовольствием провел ладонью по своим щекам.

Мышка тихо засмеялась.

— Да она никуда не девалась.

— То есть, как это никуда не девалась?

— Очень просто. Только что я встретила Распорядкина. Он стоял перед витриной магазина и расчесывал бороду.

— Какую бороду? У него же нет бороды!

— Ту самую. Ни рыжая, ни седая, какая-то смешная.

— Так теперь он волшебник? — вытаращил глаза Ластик-Перышкин.

— Нет, он просто дедушка… Вернее сказать, учится быть дедушкой… Носить бороду, рассказывать сказки… Ведь вы сами говорили, что стоит только очень захотеть…

— Да, говорил, — вздохнул писатель. — Но хорошим дедушкой быть нелегко… Ну, а теперь подавай сюда очередную жертву твоего красноречия… Крот уже по ту сторону… Чья очередь сейчас? Спичек?

— Спичек, — вздохнула Мечтышка.

— Ну так где же они?

Мечтышка вынула из портфеля обрывок старой газеты и молча развернула. На стол высыпалось несколько грязных, мокрых горелых спичек.

— И подумать только, что они хотели сжечь мир! Ну-ка, марш в чернильницу! — приказал Ластик-Перышкин, но вдруг заколебался: — А что если сом не захочет их проглотить? Засорят мне чернильницу.

— Сом — сознательный! — успокоила Мечтышка.

Чернильница забурлила, и вынырнула голова сома.

— Давайте их сюда, да побыстрее… Я спешу… Дома жена ждет!

— А как же Зубарь? Ты не переправишь его?

— Сам доплывет! Собака, если ей приспичит, куда хочешь доплывет… Ну, где ваши спички?

Сом разинул пасть, проглотил спички и исчез.

Не дожидаясь особого приглашения, в комнату, ковыляя, вошел Зубарь, уже не генерал, однако с вправленной челюстью.

— И тебе не понравилось в нашей стране? — поинтересовался Ластик-Перышкин.

— Р-р-р! — злобно проворчал Зубарь. Встав на задние лапы, он перемахнул через стул писателя и нырнул в раздувшуюся чернильницу. Как сом и сказал, пес доплыл довольно благополучно, но однако, выбираясь на берег великанов, из мести цапнул зубами край чернильницы.

Мечтышка и Ластик-Перышкин не успели охнуть, как по синему боку чернильницы разбежались белые лучики. Трах! — и лопнуло стекло, густые чернила полились на паркет.

— Ой, беда! Месть злых сил… Страшная месть! — запричитал писатель, хватаясь за голову. — Как я буду жить без чернильницы? Ни дерево тесать, ни перышком скрипеть… Пропал я, пропал!

Мечтышка выждала, пока Ластик-Перышкин немного успокоится. Она прекрасно знала, что писатели очень чувствительны.

— Вот что… — наконец сказала она. — Вы не можете дать мне сухую тряпочку?

Писатель, не переставая жалобно вздыхать, дал ей тряпку.

Мечтышка проворно вытерла чернила со стола и с пола.

— Я скоро вернусь, но вы обещаете спокойно ждать меня?

Чего еще писателю оставалось делать? Только сидеть над лопнувшей чернильницей! Ластик-Перышкин на все махнул рукой. Он был похож на тяжелобольного, который потерял всякую надежду на выздоровление. Мышка торопливо шмыгнула за дверь, постукивая тонкими каблучками. В коридоре она остановилась и открыла портфель. Что-то сосчитала, сунув нос в маленький кошелек.

Когда Мечтышка вернулась, Ластик-Перышкин сидел, бессильно поникнув, с головой, обмотанной мокрым полотенцем. Он даже не глянул на мышку.

— Извините, — разбудил писателя ликующий голосок Мечтышки. — Поглядите-ка, что у вас на столе!

Ластик-Перышкин расстроенно кусал свои тонкие губы.

— Все-таки… может быть, вы взглянете? Честное слово, вы ничего не потеряете, если посмотрите! — умоляла Мечтышка.

Писатель заморгал и увидел… Угадайте, что он увидел?

Толстобокую, граненую чернильницу! С желтой, как цветок одуванчика, этикеткой и надписью «Чернила»!

…Много дней спустя, когда сказка писателя о Колобке и Колышке уже была оттиснута свинцовыми буквами в типографии и вот-вот должна была выйти отдельной книжкой, он получил телеграмму.

Само собой, принес ее не почтальон. Она пулей вылетела из чернильницы писателя, как будто там сидел, спрятавшись, какой-то озорник с рогаткой.

Дрожащими руками Ластик-Перышкин развернул бумажку. На ней было написано следующее: