Из князей средневековой Руси по известности у современных россиян с Игорем Святославичем могут сравниться, наверное, только Александр Невский и Дмитрий Донской. Но если последние знамениты своими военными победами, то Игорь Святославич обязан славой поражению: его неудачный поход на половцев в 1185 г., завершившийся гибелью всего войска и пленением самого князя, послужил сюжетом выдающегося памятника русской средневековой литературы — «Слова о полку Игореве». «Слово» получило широкую популярность в XIX–XX вв., на основе его сюжета А.П. Бородиным была создана знаменитая опера «Князь Игорь», и, вероятно, у многих Игорь Святославич ассоциируется в первую очередь именно со сценическим образом. Среди же тех, кто изучал (профессионально или в качестве любителя) «Слово о полку Игореве» и его эпоху, личность Игоря оценивается по-разному, иногда диаметрально противоположно. Так, распространена точка зрения об Игоре Святославиче как о незначительном князе, при этом многие авторы отрицательно оценивают его моральные качества, ссылаясь на то, что поход 1185 г. был сепаратным действием, следствием которого стал половецкий набег на Русь. Но встречается и мнение об Игоре как выдающемся деятеле своей эпохи (при этом иногда ему даже приписывают авторство «Слова о полку Игореве»)[2].

Игорь Святославич родился 3 апреля 1131 г.[3] Его отец, Святослав Ольгович, был третьим сыном черниговского князя Олега Святославича. Первым браком Святослав был женат (с 1108 г.) на дочери половецкого хана Аепы[4]. Но встречающееся в популярной литературе «сенсационное» сообщение, что Игорь был на 3/4 половцем, т. к. половчанками были как его бабка по отцу (это соответствует действительности), так и мать, неверно. В 1136 г. Святослав Ольгович женился вторично. Это случилось в Новгороде, куда он в том же году пришел на княжение. Невестой Святослава стала новгородка некняжеского происхождения. Такой мезальянс казался столь неприемлемым, что новгородский архиепископ Нифонт не только сам не участвовал в венчании, но и запретил это делать подчиненным ему священникам: обряд совершали «свои попы» Святослава[5]. Вторая жена и стала матерью всех трех сыновей князя. Первенцем был Олег, вторым Игорь, третьим — Всеволод. Первый сын Святослава Ольговича получил имя своего деда, третий — имя старшего брата Святослава, Всеволода Ольговича, бывшего киевским князем в 1139–1146 гг. Средний же сын был назван в честь другого брата Святослава — Игоря Ольговича, занявшего после смерти Всеволода киевский стол, но затем свергнутого, а позже (1147 г.) убитого киевлянами. В крещении Игорь получил имя Георгий — в честь св. Георгия, чья память отмечалась вскоре после его рождения (23 апреля).

Святослав Ольгович в 1157 г. стал черниговским князем и прокняжил в Чернигове до своей смерти. Она произошла, когда Игорю шел тринадцатый год, — в начале 1164 г. Вдова Святослава предприняла попытку возвести на черниговский стол своего старшего сына Олега, но сделать это не удалось — черниговским князем стал старший двоюродный брат Святославичей — сын Всеволода Ольговича Святослав. Олегу пришлось довольствоваться вторым по значению в Черниговской земле княжением в Новгороде-Северском[6].

Впервые в качестве самостоятельного князя Игорь Святославич упоминается в 18-летнем возрасте в связи с событиями 1169 г., когда он в числе многих других князей принял участие в организованном владимиро-суздальским князем Андреем Юрьевичем Боголюбским походе на Киев, против князя Мстислава Изяславича[7]. Где княжил Игорь в это время — источники не сообщают; судя по тому, что позже, когда он стал новгород-северским князем, его младший брат Всеволод являлся князем трубчевским и курским, можно полагать, что при жизни Олега Святославича Игорь владел именно этими городами.

В 1169 или 1170 г. Игорь женился. Его супругой стала дочь галицкого князя Ярослава Владимировича (Ярослав Осмомысл «Слова о полку Игореве»). Имя ее неизвестно: часто встречающееся в литературе утверждение, что Ярославну звали Ефросиньей, — не более чем гипотеза, причем покоящаяся на довольно шатких основаниях[8].

Мнение, что Ярославна была второй женой Игоря, юной девушкой, вышедшей за него в 1184 г., безосновательно[9]. Знаменитый «Плач Ярославны» из «Слова о полку Игореве» вложен его автором в уста женщины, которой в 1185 г. было примерно 30 с небольшим лет, матери пятерых сыновей. Старшим из них был Владимир, родившийся 8 октября 1170 г. Имена остальных — Роман, Олег, Святослав и Ростислав[10].

Летом 1171 г. Игорь отправился в поход на половцев за реку Ворсклу. Здесь он узнал, что половецкие ханы Кобяк и Кончак двигаются к Переяславлю. Игорь неожиданно напал на них, и в результате короткого сражения половцы бежали, бросив весь захваченный ранее «полон». После этого Игорь приехал в Киев на празднование дня свв. Бориса и Глеба. Киевский князь Роман Ростиславич и его братья Рюрик и Мстислав приветствовали молодого князя как победителя. Игорь вручил Ростиславичам дары из захваченных трофеев[11].

Здесь необходимо сделать отступление. В некоторых работах о «Слове» можно встретить утверждение, что князья Ольговичи (потомки Олега Святославича Черниговского, к которым принадлежал Игорь) были традиционно союзниками половцев, и на этом фоне поход Игоря 1185 г. выглядит исключением. Такое представление не соответствует действительности. Половцы не были каким-то единым целым: они делились на множество родоплеменных объединений[12]. У каждой из русских княжеских Ветвей, имевших контакты с половцами, в т. ч. и у Ольговичей, были в степи и противники, и союзники. При этом и союзнические, и враждебные отношения русских князей с половецкими ханами далеко не всегда были постоянными: вчерашний союзник нередко становился врагом, и наоборот. Такие отношения между владетельными соседями были типичны для средневековья (отношения русских князей с половцами здесь мало чем отличались от отношений русских князей между собой). Для Игоря, как видим, поход 1185 г. был вовсе не первым столкновением с половцами. Возможно, и поход 1171 г. не был первым фактом такого рода: в 1167 г. старший брат Игоря Олег напал на владения хана Гзы и захватил в плен его жену и детей[13]; не исключено, что 16-летний Игорь принимал участие в этом походе.

В 1173 г. Игорь вместе с другими Ольговичами участвовал в походе против Ростиславичей, организованном Андреем Боголюбским. Вместе с младшим братом Андрея Всеволодом (будущим владимиро-суздальским князем Всеволодом Большое Гнездо) он в течение девяти недель безуспешно осаждал город Вышгород под Киевом[14]. Два года спустя Игорь участвовал в еще одной междоусобной войне, на этот раз внутри Черниговской земли, — в конфликте своего старшего брата Олега с черниговским князем Святославом Всеволодичем[15].

В начале 1180 г. Олег Святославич умер, и Игорь стал новгород-северским князем[16]. В следующем году он принял участие в большой междоусобной войне между Ольговичами и Ростиславичами; главным предметом спора было киевское княжение.

Игорь вместе с братом Святослава Всеволодича Черниговского Ярославом и отрядом половцев двинулись к Друцку — городу в Полоцкой земле. Здесь Ольговичи столкнулись со смоленским князем Давыдом Ростиславичем. После того как к месту событий прибыл Святослав, находившийся тогда в Новгороде Великом, Давыд вынужден был отступить к Смоленску. Затем Святослав двинулся вниз по Днепру к Киеву. Тем временем к Игорю присоединились новые союзные половецкие силы — во главе с его старыми знакомыми Кончаком и Кобяком. У Вышгорода Игорь и половцы соединились со Святославом, и, узнав об этом, киевский князь Рюрик Ростиславич покинул столицу и отъехал в Белгород. Ольговичи вошли в Киев, и стороны начали готовиться к решающей схватке. Святослав выставил в качестве авангарда половцев, которые попросили у него, чтобы он отпустил с ними Игоря. Очевидно, в глазах Кончака и Кобяка, десять лет назад потерпевших от Игоря поражение, полководческие способности Новгород-северского князя оценивались достаточно высоко. Вскоре Игорев полк и половцы были атакованы противником и в результате битвы, проходившей с переменным успехом, потерпели поражение; в бою погиб брат Кончака, попали в плен два его сына, а Игорь вместе с Кончаком бежали по Днепру к Чернигову в одной ладье. Поражение Ольговичей не было, однако, полным: войска Святослава и Ярослава Всеволодичей не принимали участия в сражении. По мирному договору Святослав вновь стал киевским князем, а Рюрик Ростиславич взял себе остальную территорию Киевского княжества[17]. Очевидно, именно в это время, когда Игорь и Кончак действовали в качестве союзников, они договорились о будущем браке старшего сына Игоря Владимира с дочерью Кончака.

Весной 1184 г. Святослав Киевский поставил Игоря во главе войска, двинувшегося в поход на половцев. Переяславский князь Владимир Глебович попросил у Игоря разрешения идти «напереди», но Игорь отказал ему. Тогда Владимир вернулся и совершил нападение на владения Игоря. Игорь же, отправив часть войска назад, продолжил поход. Половцы, настигнутые у реки Хирии, частью успели бежать, частью были захвачены или утонули в реке[18]. На обратном пути Игорь в отместку за действия Владимира Глебовича разорил город Глебов в Переяславском княжестве[19]. В том же году Святослав Всеволодич и Рюрик Ростиславич организовали крупный поход в степь против хана Кобяка. Близ устья реки Орели, левого притока Днепра, была одержана решительная победа. Много половецких предводителей, в т. ч. сам Кобяк, попали в плен. Игорь и родной брат Святослава Ярослав Всеволодич, ставший после перехода Святослава в Киев князем черниговским, в этом походе не участвовали, сославшись на то, что им придется слишком удалиться от своих владений. Игорь тем же летом совершил небольшой сепаратный поход на пограничные с его княжеством половецкие кочевья на реке Мерл, разбил половецкий отряд численностью 400 воинов и захватил добычу. В начале 1185 г. в поход на Русь выступил Кончак. Его войска дошли до реки Хорола, притока Псла, и были отброшены 1 марта соединенными силами южнорусских князей. В апреле 1185 г. небольшой успешный поход в степь совершил воевода Святослава Роман Нездилович[20]. Игорь не принимал участия в отражении нападения Кончака: согласно летописи, ему помешали присоединиться к Святославу и Рюрику опоздание вести из Киева о сборе войск и сложные погодные условия[21]. После этого Игорь принял решение организовать собственный поход в степь. Он выступил из Новгорода-Северского 23 апреля 1185 г., во вторник, в день св. Георгия, своего небесного покровителя. В поход с Игорем пошли все его вассалы: брат Всеволод (княживший в Трубчевске), племянник («сыновец») Святослав (князь рыльский, сын покойного старшего брата Игоря) и старший сын, 14-летний Владимир (бывший тогда князем путивльским). Ярослав Всеволодич Черниговский выделил в помощь Игорю отряд ковуев (живших на Руси потомков тюркских племен, принявших русское подданство) во главе с Ольстином Олексичем[22]. Войско состояло, таким образом, из пяти полков, при этом были задействованы практически все воинские силы Новгород-Северского княжества. Акцию, организованную Игорем, можно оценить как поход среднего масштаба: с одной стороны, он не был мелким набегом, с другой — уступал крупным военным предприятиям, таким как поход на Кобяка 1184 г.

Относительно географии похода Игоря среди исследователей нет единого мнения. Можно считать установленным, что поход не носил характера дальней военной экспедиции, направленной в низовье Дона или на захват Тмуторокани, некогда принадлежавшей деду Игоря (хотя время от времени такие предположения продолжают встречаться в литературе). В настоящее время место битвы Игоря с половцами локализуют обычно вблизи среднего течения Северского Донца[23].

1 мая 1185 г. войско Игоря при переправе через Донец в верхнем течении стало свидетелем солнечного затмения: «Солнце стояще яко месяць»[24]. Затмение в те времена обычно считалось дурным предзнаменованием. Согласно рассказу Ипатьевской летописи, Игорь обратился к дружине: «Видите ли, что есть знамение се?» Игоревы бояре ответили князю: «Княже! Се есть не на добро знамение се». Тогда Игорь оказал: «Братья и дружино! Таины Божия никто же не вѣсть, а знамению творѣць Богъ и всему миру своему; а намъ что створить Богъ, или на добро, или на наше зло, а то же намъ видити»[25]. Автор «Слова о полку Игореве» вкладывает в уста Игоря при виде затмения следующие слова: «Братие и дружино! Луце жъ бы потяту бьгги, неже полонену быти; а всядемъ братие, на свои бръзыя комони, да позримъ синего Дону… Хощу бо… копие приломити конець поля Половецкого, съ вами, русици, хощу главу свою приложити, а любо испита шеломомь Дону»[26].

Игорь продолжил поход. Подойдя к реке Оскол, он ждал два дня брата Всеволода, шедшего другим путем из Курска. После соединения со Всеволодом войска двинулись в юго-западном направлении к среднему течению Северского Донца. Разведчики сообщили Игорю, что половцы готовы к бою, и предложили либо ускорить движение, либо вернуться домой. Игорь ответил: «Оже ны будеть не бившеся возворотитися, то соромъ ны будеть пущей смерти; но како ны Богъ дасть» и приказал совершить ночной марш[27]. Утром в пятницу, 10 мая, на реке Сюурлий произошло первое столкновение с противником. Половцы, по-видимому, применили характерный для кочевников тактический прием — ложное отступление видимой противнику части войска с целью заманить его под удар сил, о наличии которых противник не подозревает. Из половецких полков выехали «стрельцы», пустили по стреле через реку и обратились в бегство; русские войска еще не переправились через Сюурлий, как побежали и те половцы, которые стояли вдалеке от реки. Преследовали отступавших полки Святослава Ольговича, Владимира Игоревича и ковуев. Им удалось настичь противника и нанести ему серьезный урон; были захвачены пленные и богатая добыча[28]. Вот как описана первая битва в «Слове о полку Игореве»: «Съ зарания въ пятокъ потопташа поганыя плъкы половецкыя, и рассушясь стрелами по полю, помчаша красныя дѣвкы половецкыя, а съ ними злато, и паволокы, и драгыя оксамиты. Орьтъмами, и япончицами и кожухы начашя мосты мостити по болотомъ и грязивымъ мѣстомъ, и веяными узорочьи половѣцкыми. Чрь ленъ стягъ, бѣла хорюговь, чрьлена чолка, сребрено стружие — храброму Святьславличю!»[29]

В пятницу половцы не перешли в контрнаступление. Тем не менее, значительность их сил не ускользнула от внимания Игоря, и он собрал военный совет, на котором предложил отступление: «Се Богъ силою своею возложилъ на врагы наша побѣду, а на нас честь и слава; се же видихомъ полки половѣцькии оже мнози суть. Ту же ци вся си суть совокупили? Нынѣ же пойдемы чересъ ночь. А кто поѣдѣть заутра по насъ? То ци вси поѣдуть? Но лучьшии коньници переберуться. А самѣми — какъ ны Богъ дасть!» (Бог своей силой возложил поражение на наших врагов, а на нас — честь и славу. Видим мы, что полки половецкие многочисленны. Но разве это все те, кого они могут собрать? Нам надо ехать назад этой ночью. А кто (из половцев) завтра отправится за нами в погоню? Разве все они смогут поехать? Переправятся (через реку) только их лучшие конники. А нам тогда — как бог даст!) Однако Игорю возразил племянник Святослав Ольгович, отряд которого преследовал перед этим разбитых половцев: «Далече есмь гонилъ по половцехъ, а кони мои не могуть, аже ми будеть нынѣ поѣхати, то толико ми будеть на дорозѣ остати». Его поддержал Всеволод. Игорь не стал настаивать на своем решении, и войско расположилось на ночлег. Утром 11 мая выяснилось, что русские войска окружены половцами, силы которых намного увеличились за ночь. «Собрахом на ся землю всю» (Собрали мы на себя всю Половецкую землю, т. е. отряды половцев со всей степи), — воскликнул, по словам летописца, Игорь[30]. Вероятно, именно по причине ожидания сильного подкрепления половцы решили не контратаковать в пятницу, после того, как ложным отступлением заманили русские войска за реку Сюурлий. Сильнейшими из половецких ханов, выступивших против Игоря, были Гза (тот самый, чью семью захватил в 1167 г. старший брат Игоря) и Кончак.

Здесь необходимо сделать отступление. Обычно в популярной литературе (а зачастую и в научной) дело изображается так, что Игорь ходил походом на Кончака. Такое представление исходит, очевидно, из того, что и в летописи, и в «Слове о полку Игореве» Кончак выступает в качестве наиболее заметной фигуры с половецкой стороны и именно у него Игорь оказывается в плену. От контраста этой ситуации с прежними союзническими отношениями Игоря и Кончака, в частности, отталкивается интерпретация, согласно которой «полк Игорев» был не военным походом, а свадебным кортежем, отправившемся к Кончаку за невестой для Владимира Игоревича[31]. Предполагать такое можно, только игнорируя подробные описания событий в летописи и «Слове» (изложенные в сокращенном виде выше), которые не оставляют сомнений в военном характере предприятия. Превращение вчерашнего союзника во врага (и наоборот), как говорилось выше, было распространенным явлением в ту эпоху. Но в данном случае нет никаких оснований полагать, что Игорь шел походом на Кончака. Напротив, он, по-видимому, рассчитывал, что Кончак, занятый борьбой с русскими князьями в Поднепровье, не станет вмешиваться в события. Целью похода Игоря были, очевидно, кочевья Гзы или других, менее значительных половецких предводителей, кочевавших на левобережье Северского Донца[32]. Но Кончак выступил в союзе с ними, и это резко изменило соотношение сил. Однако при этом он, как увидим ниже, делал все возможное, чтобы облегчить положение Игоря.

Битва была исключительной по своей длительности — она продолжалась более суток (до полудня 12 мая). Игорь был ранен в бою в левую руку. Половцам удалось сорвать попытку русских выйти из окружения. Утром в воскресенье отряд черниговских ковуев побежал, нарушив строй круговой обороны. Игорь поскакал вслед, надеясь повернуть ковуев назад, но это ему не удалось; когда же князь возвращался к своему полку, он был перехвачен половцами. Русские войска были тем временем прижаты к озеру и реке Каяле, где к полудню 12 мая было окончательно сломлено их сопротивление. Лишь немногим удалось вырваться из окружения (по Ипатьевской летописи, 15 человек Руси, а ковуев еще меньше), остальные либо погибли, либо попали в плен. В плену оказались и Всеволод, показавший в битве «немало мужества», и Владимир Игоревич, и Святослав Ольгович. Тут же на поле битвы «Кончакъ поручися по свата Игоря, зане бяшеть раненъ» и пленные были уведены в половецкие кочевья. Таким образом, хан взял Игоря под свое покровительство[33].

Разгром войска Игоря изменил соотношение сил между Русью и половцами. Северская земля оказалась незащищенной. Хан Гза сразу же захотел воспользоваться этим и напасть на северские города. Но Кончак не проявил никакого желания наносить удар по владениям своего пленника и предложил отправиться походом в сторону Киева. В результате половцы разделились: Гза пошел на Северскую землю, а Кончак — к Переяславлю. Первый дошел до Путивля, пожег окрестные села, но взять город не сумел и возвратился восвояси. Кончак же осадил Переяславль. Владимир Глебович Переяславский предпринял вылазку против половцев; она была успешной, но князь получил в бою три тяжелых ранения копьями. Святослав и Рюрик Ростиславич двинулись на помощь Владимиру, но опоздали из-за того, что ждали Давыда Смоленского, брата Рюрика, а он не подоспел к ним на помощь. Половцам не удалось взять Переяславль; они разорили только небольшой город Римов и взяли в плен его жителей, после чего ушли в степь[34].

Игорь Святославич тем временем находился в кочевьях Кончака у реки Тор (приток Северского Донца), где пребывал в положении почетного пленника: «Половци же, аки стыдящеся воеводъства его и не творяхуть ему, но приставите к нему сторожовъ 18… но волю ему даяхуть, гдѣ хочеть, ту ѣздяшеть, и ястребомъ ловяшеть, а своих слугь съ 5 или 6 с нимь ѣздяшеть, сторожевь же тѣ слушахуть его и чѣстяхуть его и гдѣ послашеть кого, бес пря творяхуть повелѣное…» Один половец, по имени Овлур, стал побуждать Игоря к бегству, обещая ему помощь. Приближенные Игоря, бывшие с ним в плену, советовали князю принять это предложение. После некоторых колебаний Игорь согласился и вечером приказал своему конюшему, чтобы тот велел Овлуру ждать его с конем на другой стороне реки Тор. Конюший исполнил приказ и сообщил князю, что Овлур ждет его. Половцы, сторожа Игоря, в это время «напилися бяхуть кумыза»; Игорь, «вставь ужасенъ и трепетенъ», поднял полу шатра и вышел. Сторожа веселились, думая, что князь спит. Игорь подошел к реке, переправился через нее, сел на коня и проехал сквозь половецкий лагерь. Двигаясь дальше, Игорь и Овлур вскоре загнали коней и вынуждены были продолжить путь пешком. Через 11 дней они достигли русского города Донца в низовьях реки Уды. Оттуда Игорь пришел в Новгород-Северский. Из Новгорода он тут же отправился в Чернигов к Ярославу, затем в Киев к Святославу и Рюрику, прося военной помощи для отражения возможных новых набегов половцев. Такая помощь была ему обещана. В 1185 г. военные действия больше не возобновлялись[35].

Владимир Игоревич (он и Всеволод содержались в плену отдельно от Игоря) возвратился на Русь только в конце лета 1188 г. Он приехал вместе с женой — Кончаковной и ребенком, родившимся в кочевье своего половецкого деда. В Новгороде-Северском Кончаковна и дитя были крещены, а затем Игорь устроил Владимиру свадьбу по христианскому обряду. Вероятно, именно осенью 1188 г., после возвращения Владимира Игоревича, неизвестным автором было создано «Слово о полку Игореве»[36].

В 1191 г. Игорь совершил два похода на половцев. Первый был успешным — «ополонишася скотомъ и конми и возвратишася восвояси». В конце года Игорь возглавил поход, в котором кроме него участвовали шесть князей: его брат Всеволод, три сына и внук Святослава Киевского и сын Ярослава Черниговского. Половцам стало заранее известно о походе, они успели собрать крупные силы и ожидали Ольговичей у Оскола. На сей раз Игорь, оценив ситуацию, реализовал решение, на котором не настоял в 1185 г.: воспользовавшись ночной темнотой, русские войска ушли от превосходящих сил противника[37].

В 1195–1196 гг. Игорь принимал участие в усобице между Ольговичами, старшим из которых стал после смерти Святослава Всеволодича (1194 г.) его брат Ярослав Черниговский, и Рюриком и Давыдом Ростиславичами (которых время от времени поддерживал Всеволод Большое Гнездо). Но, судя по тому, что летописи ничего не говорят о личных действиях Игоря в это время, особой активности он в этой войне не проявлял. В 1196 г. скончался брат Игоря Всеволод[38].

В 1198 г. умер Ярослав Всеволодич, и Игорь, как следующий по старшинству среди потомков Олега Святославича (единственный оставшийся из его внуков), занял черниговский стол. Он княжил на нем четыре года, до своей смерти, настигшей его в 1202 г., в возрасте 51 года. Черниговским князем после этого стал (по праву старшинства) старший сын Святослава Всеволодича Олег, а сыновьям Игоря осталось Новгород-Северское княжество. Позже, в 1205–1211 гг., они вели борьбу за Галицкое княжество, владение их деда по матери, ставшее выморочным после смерти в 1199 г. Владимира Ярославича, брата жены Игоря; Роман, Святослав и Ростислав нашли свою гибель в этой борьбе[39].

Представляется, что крайние (уничижительные или чрезмерно панегирические) оценки деятельности Игоря не имеют под собой достаточных оснований. Это был несомненно видный деятель своего времени, неплохой полководец и смелый человек. С одной стороны, в биографии Игоря имели место поступки, продиктованные, как сейчас модно говорить, «личными амбициями» (сепаратные действия против половцев в 1184–1185 гг.), с другой — он никогда не претендовал на княжения, не принадлежавшие ему по праву старшинства (что не было редкостью в ту эпоху). Среди князей, живших в последней трети XII в. (в период, на который приходится активная деятельность Игоря) он, несомненно, может быть включен в «первую пятерку» наиболее ярких личностей — вместе со Святославом Всеволодичем, Рюриком Ростиславичем, Всеволодом Большое Гнездо и Романом Мстиславичем Волынским (хотя эти четверо и превосходили Игоря по политическому весу в силу больших размеров своих владений).

И все же, с точки зрения современного человека, ни личность Игоря, ни его поход на половцев 1185 г. явно не настолько масштабны, чтобы именно им было посвящено самое выдающееся по своим художественным достоинствам произведение русской средневековой литературы. Случайностью ли объясняется то, что такое произведение было создано по поводу не самого, казалось бы, яркого события?

А.С. Пушкин, доказывая подлинность «Слова о полку Игореве», обратился к скептикам, сомневавшимся в ней, с полувопросом-полуутверждением: «Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя!»[40]. Поэт имел в виду гипотетических фальсификаторов конца XVIII столетия — это для них, при тогдашнем состоянии исторических знаний, поход 1185 г. был «темным», а совершивший его князь — «неизвестным». Но до настоящего времени преобладает мнение, что поход Игоря Святославича на половцев был событием незначительным, частным эпизодом, типичным для своего времени[41]; следовательно, известность он получил только потому, что был воспет гениальным автором. Такая оценка основывается на подходе к событиям 1185 г. исключительно как к фактам политической истории. Иная картина открывается, если взглянуть на них под другим углом зрения: как была воспринята эпопея Игоря Святославича современниками?

Прежде всего следует отметить, что автор «Слова» не был оригинален в выборе сюжета для своего произведения. Кроме поэмы, походу Игоря посвящены две летописные повести: в составе Лаврентьевской (и близких к ней) и Ипатьевской летописей. Возможно, в обеих отразился общий источник, восходящий к летописанию Переяславля Южного[42], но в основном текст каждой повести самостоятелен — это произведения, специально написанные по поводу похода Игоря и последующих событий. Насколько типичен факт наличия нескольких произведений об одном событии?

Параллельный летописный материал из разных регионов Руси (Южная Русь, Северо-Восточная Русь, Новгород) появляется с первой половины XII в. Но вплоть до 80-х гг. этого столетия не встречается (среди дошедших до нас памятников) двух или более пространных полностью самостоятельных рассказов (того, что принято именовать «летописными повестями») о каких-либо событиях (есть только случаи наличия в летописании другого региона новой редакции повести). Первым такого рода случаем являются рассказы о походе Всеволода Большое Гнездо на Волжскую Болгарию в 1183 г. — они самостоятельны в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях[43]. Две повести были созданы и по поводу похода южнорусских князей на половцев в следующем, 1184 году[44]. Если объем рассказа о походе Всеволода 1183 г. в Лаврентьевской летописи принять за единицу, то объем рассказа о том же событии Ипатьевской составит 1, повести Лаврентьевской летописи о походе 1184 г. — 1, Ипатьевской — 1,1. Следующим событием, которому посвящены две повести, является поход Игоря 1185 г.[45], при этом объем повествования о нем в Лаврентьевской летописи — 2, а в Ипатьевской — 7,5 (!). Итак, получается, что этот поход привлек намного большее внимание летописцев, чем какое-либо из более ранних событий. Но, может быть, дело просто в том, что с 80-х гг. XII в. возрастает степень независимости летописной работы в разных центрах, летописцы начинают сами описывать события, происходившие в других княжествах? Если бы это было так, то после 1183–1185 гг. следовало бы ожидать новых случаев создания нескольких повестей о том или ином событии. Но между 1185 и 1223 гг. не фиксируется ни одного такого случая. Только событие из ряда вон выходящее по любым меркам — первый монгольский поход в Восточную Европу и невиданное поражение русских войск на Калке — вызвало к жизни три дошедших до нас летописных повести (объем рассказов о Калкской битве в Лаврентьевской, Ипатьевской и Новгородской I летописях соответственно 1–2, 6–2,2)[46]. Затем следует «перерыв» на 14 лет до похода Батыя 1237–1238 гг., которому также было посвящено три повести (объем текста в Лаврентьевской летописи — 3,4, Ипатьевской — 2,2, Новгородской I — 2,5)[47]. По степени пространности ни одна из повестей о монгольских походах даже не приближается к повести Ипатьевской летописи о событиях 1185 г.

Итак, неизбежен вывод: даже если бы до нас не дошло «Слово о полку Игореве», следовало бы признать, что поход Игоря Святославича на половцев 1185 г. явился событием, которое произвело на современников большее впечатление, чем любые другие события XII — нач. XIII в., вплоть до монгольских нашествий[48]. А с учетом «Слова» — третьего дошедшего до нас произведения о 1185 г. (еще более пространного, чем повесть Ипатьевской летописи), — можно сказать, что Игорева эпопея оказалась самым ярким в глазах современников событием едва ли не за весь домонгольский период русской истории.

Впечатление, произведенное событиями 1185 г. на современников, никак не может быть объяснено, исходя из его места в политической истории. Следовательно, значимость происшедшего заключалась в другом.

Б.М. Гаспаров, исследуя поэтику «Слова о полку Игореве», отметил, что в событиях 1185 г. «соединились в исключительной концентрации различные элементы, обладающие мощной мифологизирующей потенцией»: наиболее сильным стимулом стало соединение двух фактов — затмения солнца и побега; в результате под пером автора «Слова» поражение Игоря приобрело характер космической катастрофы, а возвращение из плена было истолковано как воскресение и спасение мира[49]. С этим выводом (убедительно обоснованным анализом текста «Слова о полку Игореве») можно согласиться. Однако уникальность событий 1185 г. не исчерпывалась соединением фактов затмения и побега.

1. Сепаратный поход. Этот факт, казалось бы, типичен. Но если вспомнить, что в 1184–1185 гг. большинство князей Южной Руси вело скоординированные совместные действия против половцев, то окажется, что в подобных ситуациях факты сепаратных походов единичны. Это акция деда Игоря Олега Святославича в 1096 г. (когда Святополк Изяславич и Владимир Мономах звали Олега в совместный поход на половцев, Олег «обѣщавъся с нима и пошедъ, не иде с нима в путь единъ»)[50] и поход самого Игоря на реку Мерл в 1184 г. Таким образом, повторный сепаратный поход одного князя в условиях единения сил южнорусских князей — факт уникальный.

2-3. Затмение солнца само по себе — явление нередкое. Но неизвестны другие случаи, когда оно заставало бы войско в походе; соответственно, нет и других случаев, когда военачальник продолжал бы в такой ситуации поход. Затмение во время похода и пренебрежение этим недобрым предзнаменованием — еще два уникальных факта.

4. Никогда прежде не случалось, чтобы русское войско полностью погибло в степи.

5. Случаи пленения русских князей степняками имели место: в 1215 г. попал в плен к половцам сын Всеволода Большое Гнездо переяславский князь Владимир[51], в 1235 г. — киевский князь Владимир Рюрикович[52]; на Калке монголы пленили трех князей, в т. ч. киевского князя Мстислава Романовича[53]. Но до 1185 г. известен только один факт такого рода: в 1154 г. половцами был захвачен Святослав Всеволодич, будущий киевский князь и один из героев «Слова о полку Игореве»; однако это случилось во время не похода в степь, а междоусобной войны, дело происходило на русской территории близ Переяславля, и Святослав был сразу же выкуплен своим дядей Изяславом Давыдовичем, чьими союзниками выступали половцы[54]. Таким образом, в 1185 г. впервые русские князья попали в плен к половцам на их территории, в результате русско-половецкого столкновения, и при этом захвачено было сразу четыре князя.

6. Уникальным фактом является побег князя из половецкого плена.

Александр Невский — одно из тех имен, которые известны каждому в нашем Отечестве. Князь, покрытый воинской славой, удостоившийся литературной повести о своих деяниях вскоре после смерти, признанный святым церковью; человек, чье имя продолжало вдохновлять поколения, жившие много веков спустя: в 1725 г. был учрежден орден святого Александра Невского, а в 1942 г. — советский орден Александра Невского (единственный советский орден, названный именем деятеля эпохи русского средневековья). У большинства россиян имя Александр Невский вызывает ассоциацию о образом, созданным в одноименном фильме С. Эйзенштейна Н. Черкасовым.

Александр родился в 1221 г. в Переяславле-Залесском[85]. Его отец, князь Ярослав Всеволодич, был третьим сыном одного из сильнейших русских князей конца XII — начала XIII в. Всеволода Большое Гнездо, сына Юрия Долгорукого, внука Владимира Мономаха. Всеволод (умерший в 1212 г.) владел Северо-Восточной Русью (Владимиро-Суздальской землей). Ярослав (родившийся в 1190 г.) получил от отца Переяславское княжество, составлявшее часть Владимиро-Суздальского. Первой женой Ярослава была внучка Кончака (дочь его сына, Юрия Кончаковича). Около 1213 г. Ярослав женился вторично (умерла ли его первая жена или брак был по каким-либо причинам расторгнут — неизвестно) — на Ростиславе-Феодосии, дочери новгородского (позже галицкого) князя Мстислава Мстиславича (в литературе часто именуемого Удалым на основе неверно понятого определения этого князя в сообщении о его смерти как «удатного», т. е. удачливого). В 1216 г. Ярослав со старшим братом Юрием вели неудачную войну против Мстислава, потерпели поражение, и Мстислав отнял у Ярослава свою дочь[86]. Но затем брак Ярослава и Ростиславы был возобновлен (часто встречающееся в литературе утверждение, что Ярослав после 1216 г. женился третьим браком на рязанской княжне, ошибочно), и в начале 1220 г. у них родился первенец Федор, а в мае 1221 г. — Александр[87].

В 1230 г. Ярослав Всеволодич после трудной борьбы с черниговским князем Михаилом Всеволодичем (внуком Святослава Киевского «Слова о полку Игореве») утвердился на княжении в Новгороде Великом. Сам он предпочитал жить в отчинном Переяславле, а в Новгороде оставил княжичей Федора и Александра. В 1233 г. Александр остался старшим из Ярославичей — 13-летний Федор неожиданно умер накануне своей свадьбы. «И кто не пожалует сего: сватба пристроена, меды изварены, невеста приведена, князи позваны; и бысть в веселия место плач и сетование за грехы наша», — писал по этому поводу новгородский летописец[88].

В 1236 г. Ярослав Всеволодич ушел из Новгорода на княжение в Киев (продолжавший считаться номинальной столицей всей Руси). Александр стал самостоятельным новгородским князем. Именно в Новгороде он находился зимой 1237–1238 гг., в то время, когда Северо-Восточную Русь постигла катастрофа: полчища Монгольской империи, возглавляемые внуком ее основателя Чингисхана Вату (Батыем), разорили Владимиро-Суздальское княжество. Было взято 14 городов, включая столицу — Владимир. В битве с одним из татарских (в Европе, включая Русь, монгольских завоевателей именовали «татарами») отрядов на реке Сити погиб великий князь владимирский Юрий Всеволодам, старший брат Ярослава[89].

После того как монгольские войска вернулись весной 1238 г. в приволжские степи, Ярослав Всеволодам пришел из Киева в разоренный Владимир и занял главный княжеский стол Северо-Восточной Руси. После этого, в 1239 г., он предпринял энергичные действия по укреплению своего влияния в соседних землях. Ярослав разбил литовские войска, захватившие Смоленск, и посадил здесь союзного себе князя; совершил успешный поход в Южную Русь[90]. В русле этой политики была и договоренность о браке старшего сына Ярослава с дочерью правителя крупного западнорусского центра — Полоцка. В 1239 г. состоялась свадьба Александра и дочери полоцкого князя Брячислава[91]. А летом следующего, 1240 года произошло событие, принесшее Александру первую воинскую славу.

В первой половине XIII в. шведские феодалы развернули наступление на земли финских племен и завладели юго-западной Финляндией. Попытки продвижения далее на Восток неизбежно должны были привести к столкновению с Новгородом, которому принадлежало устье Невы и побережье Ладожского озера. И в 1240 г. шведское войско впервые после 1164 г. вошло из Финского залива в Неву. Предводительствовал им, возможно, ярл (второй по значению титул в Швеции после короля) Ульф Фаси (достоверность сведений позднейших источников, что командовал шведскими силами Биргер, позже фактический правитель Швеции, сомнительна)[92]. Вряд ли целью шведов был поход на сам Новгород, скорее всего в их задачу входило укрепиться в устье Невы[93] с целью отрезать Новгородской земле выход к морю и лишить ее возможности противостоять шведам в борьбе за Восточную Финляндию. Момент для нападения был избран удачно; военные силы князей Северо-Восточной Руси, часто приходившие на помощь новгородцам во внешних войнах, были ослаблены в результате тяжелых потерь, понесенных во время похода Батыя 1237–1238 гг.

Какой опыт участия в военных походах был к этому времени у 19-летнего Александра, неизвестно. Не исключено, что он принимал участие в походе отца 1234 г. против немецких рыцарей-крестоносцев, обосновавшихся в первой трети XIII в. на землях прибалтийских племен — предков эстонцев и латышей, походе, закончившемся успешной для русских войск битвой на реке Эмайыги в Юго-Восточной Эстонии[94]. Возможно, что участвовал Александр и в действиях отца против литовцев в 1239 г. Но, во всяком случае, ему впервые приходилось действовать самостоятельно, самому принимать решения и брать на себя руководство военными действиями.

Получив известие о появлении шведского войска, новгородский князь мог занять выжидательную позицию, послать просьбу о военной помощи отцу во Владимир, попытаться собрать ополчение из жителей Новгородской земли. Но Александр принял иное решение: только со своей дружиной и небольшим отрядом новгородцев немедленно атаковать противника. «Не в силѣ Богъ, но в правдѣ», сказал, по свидетельству автора Жития Александра, князь, отправляясь в поход[95].

15 июля 1240 г., в воскресенье, русское войско внезапно атаковало численно превосходивших шведов, расположившихся лагерем близ впадения в Неву реки Ижоры. Противник, застигнутый врасплох, понес тяжелые потери. Погиб второй по значению шведский военачальник (названный в русской летописи «воеводой») и много знатных воинов. Согласно Житию Александра, сам князь сошелся в бою с предводителем вражеского войска и ранил его копьем в лицо[96]. Сражение прекратилось, по-видимому, с наступлением темноты, и шведы получили возможность похоронить погибших. Под покровом ночи остатки вражеского войска погрузились на корабли и отплыли восвояси[97].

В конце того же 1240 г. агрессию против Новгородской земли начали немецкие рыцари-крестоносцы. В течение первой трети XIII в. рыцари Ордена меченосцев захватили земли прибалтийских племен — эстов, ливов, латгалов. Владения Ордена вплотную соприкоснулись с границами Руси (по реке Нарове и Чудскому озеру). С конца 10-х гг. начались непосредственные столкновения Ордена с русскими войсками. После поражений, понесенных крестоносцами от Ярослава Всеволодича в 1234 г. и особенно от литовцев при Шяуляе в 1236 г. (где погибли почти все рыцари-меченосцы — 48 человек), произошло слияние Ордена меченосцев с обосновавшимся в Восточной Пруссии Тевтонским орденом (1237 г.). Получившая подкрепление из Пруссии и Германии часть соединенного Ордена, расположившаяся на территории современных Эстонии и Латвии, стала именоваться Ливонским орденом. Не удовольствовавшись завоеванием прибалтийских племен, крестоносцы попытались перенести экспансию на территорию русских земель. Как и при вторжении в Восточную Прибалтику, за спиной Ордена стоял папский престол в Риме. Завоевание народов Прибалтики освящалось идеей обращения их в христианство (предки эстонцев и латышей были в это время еще язычниками), война с Русью оправдывалась тем, что ее жители были, с католической точки зрения, «схизматиками» — приверженцами восточного, православного варианта христианства. В конце 1240 г. немцы захватили Изборск — город на западной границе Новгородской земли. Затем они разбили войско крупного полусамостоятельного центра Новгородской земли — Пскова и благодаря последующему сговору с частью псковского боярства заняли этот город. На северо-западе Новгородской земли немцы обосновались в погосте Копорье (к востоку от реки Наровы близ Финского залива). Вся западная часть новгородских владений разорялась немецкими отрядами[98].

Положение осложнилось тем, что в разгар немецкого наступления, зимой 1240–1241 гг., князь Александр рассорился с новгородскими боярами и уехал к отцу в Переяславль вместе со своим «двором» (дружиной)[99]. Политический строй Новгорода обладал определенными специфическими чертами, отличными от строя других русских земель. Здесь значительную силу представляло местное боярство, которое приглашало на новгородский стол князей из разных земель по своему усмотрению. Часто князья, не поладившие с местной знатью, вынуждены были покидать Новгород[100]. Это случилось и с Александром (о причинах конфликта источники не сообщают).

Тем временем немецкие отряды стали появляться уже в 30 верстах от Новгорода, и новгородцы отправили к Ярославу Всеволодичу посольство с просьбой о помощи. Ярослав послал к ним второго по старшинству из своих сыновей — Андрея. Вскоре, по-видимому, выяснилось, что он не может должным образом организовать сопротивление захватчикам, и к Ярославу было снаряжено новое посольство, во главе с новгородским архиепископом с просьбой отправить княжить в Новгород вновь Александра. И «вда Ярослав сына своего Александра опять»[101].

Вернувшись в Новгород, Александр принялся за организацию отпора крестоносцам. Первый удар он направил (в 1241 г.) на Копорье — опорный пункт захватчиков на северо-западе Новгородской земли. Крепость, построенная здесь противником, была взята, часть пленных немцев Александр привел в Новгород, часть отпустил; в то же время перешедших на сторону врага изменников из обитавших в районе Копорья финноязычных племен водь и чудь он приказал повесить. В начале следующего, 1242 года, Александр со своей дружиной, войском из новгородцев и отрядом во главе с братом Андреем, присланным отцом в подмогу из Суздальской земли, двинулся на земли Ордена. При этом он перекрыл пути, связывавшие немецкие владения с Псковом, а затем внезапным ударом занял город. Немцы, находившиеся в Пскове, были захвачены в плен и отосланы в Новгород. Перейдя границу владений Ордена, Александр отправил вперед разведывательный отряд во главе с братом новгородского посадника (высшего должностного лица Новгорода из числа местных бояр). Этот отряд напоролся на орденское войско. В завязавшемся бою погиб предводитель отряда Домаш Твердиславич, часть воинов погибла или попала в плен, другие бежали к Александру. После этого князь отступил на лед Чудского озера (естественной границы между новгородскими и орденскими владениями) и занял позицию у его восточного берега.

5 апреля 1242 г., в субботу, орденское войско атаковало русских. Построившись клином (в русских источниках того времени это построение именуется «свиньею»), немцы и чудь (эсты) сумели прорвать оборонительную линию, составленную из легковооруженных воинов, но были атакованы с флангов конными отрядами (очевидно, дружинами Александра и Андрея) и потерпели полное поражение. Воины Александра преследовали бегущего противника 7 верст по льду до западного берега озера[102].

Согласно новгородской летописи, в битве «паде Чюди бещисла» (бесчисленное множество), а немцев 400; кроме того, еще 50 немцев были захвачены в плен и приведены в Новгород[103]. Ливонский источник — «Рифмованная хроника» называет другие цифры потерь: 20 рыцарей убитыми и 6 пленными[104]. Это расхождение, однако, связано, скорее всего, не с завышением вражеских потерь в первом случае и занижением «своих» в другом. Собственно рыцари Ордена составляли наилучшим образом экипированную и подготовленную часть немецкого войска, но численно очень незначительную: по данным той же Хроники, во время похода на Псков в 1268 г. из каждых ста воинов лишь один был рыцарем Ордена[105]. Помимо рыцарей, в бою участвовали их военные слуги, воины дерптского епископа, вероятно отряды из немецких колонистов-горожан. Русский источник называет примерное общее число немецких потерь; в ливонском же речь идет только об орденских рыцарях. По подсчетам исследователей, в 1242 г. в Ливонии было всего около сотни рыцарей, при этом значительная часть их сражалась с балтским племенем куршей[106]. Таким образом, потери в 26 человек убитыми и пленными составляли, видимо, около половины от числа рыцарей, участвовавших в Ледовом побоище, и около четверти — от общего числа рыцарей Ливонского ордена.

В том же году немцы прислали в Новгород посольство с просьбой о мире: Орден отказывался от всех претензий на русские земли и просил об обмене пленными. Мирный договор был заключен[107].

Пока на севере Руси шла война с Орденом, на юге разворачивались трагические события. В конце 1240 г. войско Батыя вторглось в Южную Русь, захватило Переяславль, Чернигов, Киев, Галич, Владимир-Волынский, множество других городов. Разорив южнорусские земли, Батый двинулся в Центральную Европу. Были опустошены Венгрия, Польша, монгольские войска достигли Чехии и берегов Адриатики. Лишь в конце 1242 г. Батый возвратился в Поволжье[108]. Здесь образовался западный улус Монгольской империи — т. н. Золотая Орда. На правах завоевателей монголы стали навязывать русским князьям свой сюзеренитет. Первым был вызван в ставку Батыя в 1243 г. отец Александра, великий князь владимирский Ярослав Всеволодич, сильнейший на тот момент из русских князей, князь, не воевавший о татарами (во время их похода на Северо-Восточную Русь он находился в Киеве, а во время похода на Южную Русь — во Владимире). Батый признал Ярослава «старейшим» из русских князей, подтвердив его права на Владимир и Киев — древнюю столицу Руси[109]. Но Золотая Орда была пока что частью огромной империи, простиравшейся от Карпат до Тихого океана. И Ярослав был вынужден в 1246 г. отправиться в Монголию, в столицу великого хана — Каракорум для утверждения.

Александр тем временем продолжал княжить в Новгороде. В 1245 г. Новгородская земля подверглась набегу литовцев, дошедших до Торжка и Бежичей. Александр погнался за ними и разбил в нескольких битвах у Торопца, Жижиц и Усвята (в пределах Смоленского и Витебского княжеств); было перебито множество литовских «княжичей»[110].

30 сентября 1246 г. в далекой Монголии умер Ярослав Всеволодич, отец Александра. Он был отравлен матерью великого монгольского хана Гуюка Туракиной, враждебно настроенной к Батыю, чьим ставленником в глазах каракорумского двора являлся Ярослав. После этого Туракина направила к Александру посла с требованием явиться в Каракорум, но Александр отказался ехать[111].

В 1247 г. великим князем владимирским стал Святослав Всеволодич, младший брат Ярослава (в согласии с древнерусской традицией наследования княжеской власти, по которой братьям отдавалось предпочтение перед сыновьями). Александру, согласно проведенному перераспределению столов, досталась в Северо-Восточной Руси Тверь (при этом он сохранял новгородское княжение)[112]. Но в конце того же года Александр и его брат Андрей отправились к Батыю. Очевидно, Ярославичи апеллировали к акту ханского пожалования их отцу, которое давало его сыновьям преимущественные перед дядей права на великое княжение владимирское (позднее на него претендовали только потомки Ярослава Всеволодича). От Батыя оба брата направились в Каракорум, откуда вернулись на Русь лишь в конце 1249 г.[113]

Пока Александр пребывал в степях, в его адрес римским папой Иннокентием IV были направлены два послания[114]. Мысль о контактах с Александром возникла у папской курии в связи о двумя обстоятельствами. Во-первых, его отец встречался в Каракоруме с послом папы Плано Карпини и согласился, по утверждению последнего, принять покровительство римской церкви. Во-вторых, от Плано Карпини папе стало известно об отказе Александра подчиниться великой ханше. В своем послании от 22 января 1248 г. папа настаивал на том, чтобы Александр последовал примеру отца, и просил его в случае татарского наступления извещать о нем «братьев Тевтонского ордена, в Ливонии пребывающих, дабы как только это (известие) через братьев оных дойдет до нашего сведения, мы смогли безотлагательно поразмыслить, каким образом, с помощью Божией сим татарам мужественное сопротивление оказать»[115].

Папскую буллу, очевидно, успели доставить Александру, пока он находился в ставке Батыя в низовьях Волги. Новгородский князь дал ответ, текст которого до нас не дошел; но, судя по содержанию следующего послания папы (от 15 сентября 1248 г.), этот ответ был уклончив или даже в основном положителен в отношении принятия покровительства римской церкви[116]. По-видимому, находясь в неопределенном положении при дворе Батыя, Александр хотел сохранить возможность выбора в зависимости от результатов своей поездки. Во втором послании Иннокентий IV давал Александру положительный ответ на его предложение построить в Пскове католический собор и просил принять своего посла — архиепископа Прусского. Но эта булла не успела дойти до Александра — он был уже на пути в Каракорум[117].

В Каракоруме новая правительница Огуль-Гамиш (вдова Гуюка) признала (в 1249 г.) Александра «старейшим» среди русских князей: он получил Киев. Но в то же время Владимир достался Андрею: таким образом, наследство Ярослава Всеволодича было разделено на две части. Александр предпочел не ехать в далекий Киев, сильно пострадавший от татарского разгрома 1240 г., и продолжал княжить в Новгороде. Тем временем к нему явились послы от папы за окончательным ответом на предложение о переходе в католичество. Князь ответил решительным отказом[118].

Андрей Ярославич, став князем владимирским, заключил союз с сильнейшим князем Южной Руси Даниилом Романовичем Галицким, женившись на его дочери, и попытался вести (как и его тесть в то время) независимую от Золотой Орды политику. Такую возможность ему давало, по-видимому, пожалование владимирского княжения каракорумским двором, враждебным Батыю. Но в 1251 г. великим ханом стал ставленник Батыя Мунке. Это развязало руки золотоордынскому хану, и в следующем году он организовал военные акции против Андрея и Даниила. На галицкого князя Батый послал рать Куремсы, не добившуюся успеха, а на Андрея — рать под командованием Неврюя, разорившую окрестности Переяславля; владимирский князь бежал, найдя убежище в Швеции (позже он вернулся на Русь и княжил в Суздале). В том же году, еще до похода Неврюя, Александр поехал к Батыю, получил ярлык на владимирское великое княжение и по возвращении (уже после изгнания Андрея) сел во Владимире[119].

С 1252 г. до своей смерти в 1263 г. Александр был великим князем владимирским. Обосновавшись во Владимире, он предпринял шаги по закреплению за собой прав на Новгород. Ранее новгородское боярство могло приглашать к себе князей из разных русских земель: Владимиро-Суздальской, Смоленской, Черниговской. Со времен Александра установился новый порядок: Новгород признавал своим князем того, кто занимал великокняжеский стол во Владимире. Таким образом, Александр, став великим князем владимирским, сохранил за собой и новгородское княжение. В Новгороде он оставил своего старшего сына Василия, но в качестве не самостоятельного князя, а своего наместника[120].

Новгородское боярство не сразу приняло новый порядок. В 1255 г. сторонники продолжения существования самостоятельного новгородского княжения выгнали из города Василия Александровича и пригласили младшего брата Александра Ярослава (в 1252 г. бывшего союзником Андрея, бежавшего в Псков и княжившего там до 1255 г.). Александр двинулся на Новгород войной, но не стал штурмовать город, а предпочел путь переговоров. Вначале он требовал выдать своих противников из числа новгородской знати (Ярослав при приближении Александра бежал из города). Новгородцы соглашались признать Александра своим князем, но с условием прощения главарей мятежа. Наконец, Александр смягчил свои требования, ограничив их смещением неугодного ему посадника; это было исполнено, князь вошел в город, и установился мир[121].

В следующем, 1256 году шведы попытались построить город на восточном, русском берегу реки Наровы. Александр находился тогда во Владимире, и новгородцы послали к нему за помощью. Услышав о сборе русских войск, шведы оставили свою затею и уплыли «за море». Александр, прибыв в Новгород, отправился в поход, причем не сообщил поначалу пошедшим с ним новгородцам, какова его цель. Оказалось, князь задумал нанести удар по захваченной шведами в 1250 г. Юго-Восточной Финляндии. Поход был в целом успешным — были разрушены опорные пункты шведов в земле финского племени емь. Но на долгий срок ликвидировать власть Швеции над этой частью Финляндии не удалось — после ухода русских войск шведская администрация восстановила свое правление[122].

В 1257 г. Монгольская империя произвела в Северо-Восточной Руси перепись населения для упорядочения системы податного обложения. Александр, совершивший тогда поездку в Орду, вынужден был согласиться на проведение этого мероприятия, сохраняя свою линию на мирные отношения с татарами и признание верховного сюзеренитета правителя Золотой Орды и великого монгольского хана. Из Суздальской земли татарские «численники» поехали в Новгород; Александр с военным отрядом сопровождал их. В Новгороде при известии о татарских требованиях выплаты дани начался мятеж, поддержанный по-прежнему наместничавшим в городе Василием Александровичем. Новгородцы не дали татарским послам «десятины и тамги», ограничившись дарами «цесарю» (великому хану). Александр же расправился с мятежниками: Василия выгнал из Пскова (куда тот бежал при приближении отца) и отослал в Суздальскую землю, а тем, кто подбил его на неповиновение, «овому носа урезаша, а иному очи выимаша». В 1259 г. новгородцы, опасаясь татарского вторжения, все же согласились на ордынскую перепись. Но когда татарские послы, сопровождаемые Александром, начали взимать дань, в Новгороде вновь поднялся мятеж. После долгого противостояния новгородцы все же уступили. Вслед за татарами город покинул и Александр, оставив наместником своего второго сына Дмитрия[123].

В 1262 г. сразу в нескольких городах Северо-Восточной Руси — Ростове, Владимире, Суздале, Ярославле, Устюге — вспыхнуло восстание, в результате которого сборщики дани, присланные великим ханом, были перебиты или изгнаны[124]. Карательного похода из Золотой Орды не последовало: ее хан Берке в это время стремился к независимости от великоханского престола, и изгнание из Руси чиновников великого хана соответствовало его интересам. Но в том же году Берке затеял войну против монгольского правителя Ирана Хулагу и стал требовать посылки к нему на помощь русских войск. Александр отправился в Орду, чтобы «отмолити людии от беды той»[125]. Перед отъездом он организовал большой поход против Ливонского ордена.

После Ледового побоища 1242 г. крестоносцы не беспокоили русские земли 11 лет. В 1253 г. они нарушили мирный договор и подступили к Пскову, но были отбиты псковичами и подоспевшими на помощь новгородцами[126]. В последующие годы рыцари попытались усилить натиск на Литву, но потерпели неудачу: в 1260 г. у озера Дурбе войско формирующегося Литовского государства во главе с его правителем Миндовгом нанесло сокрушительное поражение соединенным силам Тевтонского и Ливонского орденов (только рыцарей погибло 150). Разгром крестоносцев вызвал серию восстаний покоренных ими прибалтийских народов. В этих условиях Александр заключил союз с Миндовгом, и два победителя Ордена начали готовить совместный удар по Ливонии с двух сторон: русские войска должны были двигаться на Юрьев (прежде — древнерусский город, поставленный Ярославом Мудрым на земле эстов; захвачен крестоносцами в 1224 г. и назван Дерптом; ныне Тарту), а литовские — на Венден (ныне Цесис).

Осенью 1262 г. русские войска выступили в поход. Ими командовали сын Александра Дмитрий и брат Ярослав (помирившийся к тому времени с Александром и княживший в Твери). Вместе с русскими силами шла рать княжившего в то время в Полоцке литовского князя Товтивила. Юрьев был взят приступом. Но координированного похода не получилось: литовские войска выступили раньше и уже отошли от Вендена, когда русские подошли к Юрьеву. Узнав об этом после взятия города, русские войска вернулись на свою землю. Тем не менее, поход еще раз продемонстрировал силу двух противников Ордена — Северной Руси и Литвы[127].

Александр же пробыл в Орде почти год. Миссия его, по-видимому, удалась: сведений об участии русских войск в войнах Золотой Орды против Хулагу нет. На обратном пути на Русь осенью 1263 г. 42-летний великий князь разболелся и умер 14 ноября 1263 г. в Городце на Волге, приняв перед смертью монашеский постриг. 23 ноября тело Александра было погребено в монастыре Рождества Богородицы во Владимире. В надгробной речи митрополит всея Руси Кирилл сказал: «Чада моя, разумейте, яко уже зайде солнце земли Суздальской!»[128]

В литературе можно встретить предположение, что Александр, подобно его отцу, был отравлен татарами[129]. В источниках, однако, такая версия его смерти не встречается. В принципе нет ничего удивительного, что длительное пребывание в непривычных климатических условиях могло сказаться на здоровье уже немолодого, по тогдашним меркам, человека. К тому же Александр, по-видимому, особо крепким здоровьем не отличался: под 1251 г. летопись упоминает о тяжелой болезни, едва не сведшей его в могилу в тридцатилетнем возрасте[130].

После смерти Александра великим князем владимирским стал его младший брат Ярослав. Сыновья Александра получили: Дмитрий — Переяславль, Андрей — Городец[131]. Младший, Даниил (родился в 1261 г.), стал через некоторое время первым московским князем, и от него пошла династия московских великих князей и царей.

Если официальная (светская и церковная) оценка личности Александра Невского всегда была панегирической, то в исторической науке его деятельность трактовалась неоднозначно. И эта неоднозначность естественно вытекает из видимого противоречия в образе Александра. В самом деле: с одной стороны, это несомненно выдающийся полководец, выигравший все сражения, в которых участвовал, сочетавший решительность с расчетливостью, человек большой личной храбрости; с другой — это князь, вынужденный признать верховную власть иноземного правителя, не попытавшийся организовать сопротивление бесспорно самому опасному врагу Руси той эпохи — монголам, более того — способствовавший им в установлении системы эксплуатации русских земель.

Одна из крайних точек зрения на деятельность Александра, сформулированная в 20-е гг. русским историком-эмигрантом Г.В. Вернадским, а в последнее время в основном повторенная Л.Н. Гумилевым[132], сводится к тому, что Александр сделал судьбоносный выбор между ориентацией на Восток и ориентацией на Запад. Пойдя на союз с Ордой, он предотвратил поглощение Северной Руси католической Европой и тем самым спас русское православие — основу самобытности. Согласно другой крайней точке зрения, отстаиваемой английским историком Дж. Феннеллом и поддержанной российским исследователем И.Н. Данилевским, именно «коллаборационизм» Александра по отношению к монголам, предательство им братьев Андрея и Ярослава в 1252 г. стали причиной установления на Руси ига Золотой Орды[133].

Так был ли действительно сделан Александром исторический выбор и может ли один и тот же человек быть и героем, и коллаборационистом-предателем?

При условии учета менталитета изучаемой эпохи и особенностей личной биографии Александра обе названные точки зрения выглядят надуманными. Сюзеренитет Орды в силу определенных причин (о них см. гл. IV) сразу же приобрел в мировосприятии русских людей некое подобие легитимности; ее правитель именовался на Руси более высоким титулом, чем любой из русских князей, — титулом «царя»[134]. Зависимость русских земель от Орды в основных чертах (включая взимание дани) стада складываться еще в 40-е гг. XIII в.[135] (в то время, когда Александр княжил в Новгороде и не влиял напрямую на русско-татарские отношения); в 50-гг. произошло лишь упорядочение системы экономической эксплуатации. После смерти отца в 1246 г., когда Александр стал сильнейшим князем в Северной Руси, он действительно встал перед выбором; поддерживать мирные отношения с Ордой, признавая верховный сюзеренитет ханов над Русью (уже признанный к этому времени всеми значительными князьями как Северной, так и Южной Руси), и противостоять Ордену, либо начать сопротивление татарам, заключив союз с Орденом и стоящим за ним религиозным главой католической Европы — папой (перспектива войны на два фронта князю, большую часть жизни проведшему в Новгороде, близ орденской границы, должна была казаться неприемлемой, и вполне справедливо). Александр колебался до возвращения из поездки в Каракорум и твердо выбрал первый вариант только к 1250 г. Чем было обусловлено решение Александра?

Разумеется, следует учитывать общее настороженное отношение к католичеству и личный опыт Александра, которому в 1241–1242 гг., в возрасте 20 лет, пришлось отражать наступление на Новгородскую землю немецких крестоносцев, поддерживаемых Римом. Но эти факторы действовали и в 1248 г., тем не менее, тогда ответ Александра на послание папы был иным. Следовательно, чашу весов в сторону неприятия какого-либо шага навстречу предложениям папы склонило нечто проявившееся позже. Можно предполагать, что свое воздействие оказали четыре фактора:

1. В ходе своей двухгодичной поездки по степям (1247–1249 гг.) Александр смог, с одной стороны, убедиться в военной мощи Монгольской империи, а с другой — понять, что монголо-татары не претендуют на непосредственный захват русских земель, довольствуясь признанием вассалитета и данью, а также отличаются веротерпимостью и не собираются посягать на православную веру. Это должно было выгодно отличать их в глазах Александра от крестоносцев, для действий которых в Восточной Прибалтике был характерен непосредственный захват территории и насильственное обращение населения в католичество.

2. После возвращения Александра на Русь в конце 1249 г. до него должны были дойти сведения о том, что сближение о Римом сильнейшего князя Южной Руси — Даниила Романовича Галицкого оказалось безрезультатным для дела обороны от татар: обещанный папой антитатарский крестовый поход не состоялся[136].

3. В 1249 г. фактический правитель Швеции ярл Биргер начал окончательное завоевание земли еми (Центральная Финляндия), причем сделано это было с благословения папского легата[137]. Земля еми издревле входила в сферу влияния Новгорода, и Александр имел основания расценить происшедшее как недружественный по отношению к нему акт со стороны курии.

4. Упоминание в булле от 15 сентября 1248 г. возможности учреждения в Пскове католической епископской кафедры[138] неизбежно должно было вызвать у Александра отрицательные эмоции, т. к. ранее епископия была учреждена в захваченном немцами Юрьеве, и поэтому предложение о ее учреждении в Пскове ассоциировалось с аннексионистскими устремлениями Ордена, напоминая о более чем годичном пребывании Пскова в 1240–1242 гг. в руках крестоносцев. Таким образом, решение Александра прекратить контакты с Иннокентием IV было связано с осознанием бесперспективности сближения с Римом для противостояния Орде и с явными проявлениями своекорыстных мотивов в политике папы.

В древнерусских литературных произведениях часто можно встретить выражения, построенные по типу «сражаться за что-л.». Они могут выражать призыв («не пощадим живота своего за что-л.»), готовность к бою («мы готовы головы свои положить за что-л.»), констатацию деяний прошлого («имярек много пострадал за ч.-л.»). В памятниках литературы конца XI–XV вв.[152] встречается 21 вариант таких формул: за Русскую землю (29 раз), за веру (29), за конкретный храм как символ города (18), «за церкви» вообще (15), за христиан (14), за князя (9), за брата (5), за обиду князя (4), за раны князя (3), за обиду (3), за (княжескую) отчину (3), за город (2), за отечество (2), за честь князя (2), за государя (2), за народ (1), за свою жизнь (1), за «братью свою» (1), за правду свою (1), за свою отчину (1), за правду государя (1).

Анализ хронологического распределения и частоты употребления этих выражений позволяет выявить некоторые особенности эволюции представлений о защите Отечества в средневековой Руси.

В произведениях домонгольского периода (конец XI — первая треть XIII в.) автором этих строк зафиксировано 42 факта употребления «патриотических формул». Чаще всего встречается выражение «за Русскую землю» — 15 раз («Предисловие к Начальному своду» конца XI в. — 1, «Повесть временных лет» — 1, южнорусское летописание XII в. — 6, «Слово о полку Игореве» — 5, летописание Северо-Восточной Руси нач. XIII в. — 1, новгородское летописание начала XIII в. — 1). При этом в пяти случаях под «Русской землей» имеется в виду все Древнерусское государство («Предисловие к Начальному своду», «Повесть временных лет» под 6605 г., южнорусское летописание под 6634, 6648 и 6686 гг.)[153], в четырех — только Южная Русь (южнорусское летописание под 6656 и 6663 гг., северо-восточное под 6713 г., новгородское под 6722 г.)[154], и в отношении шести упоминаний возможны оба толкования (южнорусское летописание под 6678 г., все упоминания в «Слове о полку Игореве»)[155]. Видное место занимают также формулы, связанные с защитой князя: «за князя» — 7 раз, главным образом в форме прямого обращения — «за тя» («Предисловие к Начальному своду» — 1, «Повесть временных лет» под 6523 г., южнорусское летописание под 6659, 6667 и 6685 гг., северо-восточное под 6684 и 6694 гг.)[156], «за раны» князя — 3 («Слово о полку Игореве»)[157], «за честь» князя — 2 (южнорусское летописание под 6661 и 6663 гг.)[158], «за обиду» князя — 1 («Слово о полку Игореве»)[159], «за брата» (князя) — 5 («Повесть временных лет» под 6586 г.)[160]. Четыре раза употреблено выражение «за христиан» (южнорусское летописание под 6678 и дважды под 6686 гг., «Слово о полку Игореве»)[161], по 2 — за храм как символ города (северо-восточное летописание под 6684 г., новгородское под 6732 г.)[162] и «за отчину свою» (южнорусское летописание под 6686 г. — дважды)[163], 1 — «за обиду сего времени» («Слово о полку Игореве»)[164].

Примечательно распределение формул по повествованиям о внешних и междоусобных войнах. Выражение «за Русскую землю» употребляется почти исключительно в рассказах о войнах с внешними врагами (кроме статьи 6722 г. НIЛ, причем речь там идет о «Русской земле» в узком значении — Южная Русь). Только к внешним войнам применяется и формула «за христиан». Напротив, формулы, связанные с личностью князя, чаще всего встречаются в повествованиях о междоусобных конфликтах (13 случаев из 18).

Следующий период, для которого характерно существенно иное распределение «патриотических формул», охватывает время с середины XIII по середину XIV в. К этому времени относится 21 зафиксированный автором этих строк случай употребления такого рода выражений плюс еще 8 в произведениях, по отношению к которым существуют мнения, что они созданы в более позднюю эпоху («Повесть о нашествии Батыя» Лаврентьевской летописи[165] и «Повесть о Довмонте»[166]). Большинство формул — 11 (при учете произведений со спорной датировкой — 14) связаны с идеей защиты храма — символа города: «за святую Софию» (Новгород) — 9 раз (новгородское летописание под 6767-2 раза, 6774, 6776-2 раза, 6778, 6807, 6809, 6823 гг.)[167], «за святую Троицу» (Псков) — 2 (новгородское летописание под 6774 и 6807 гг.[168] + 2 в «Повести о Довмонте»[169]) и «за святую Богородицу» (Владимир) в «Повести о нашествии Батыя» Лаврентьевской летописи[170]. Формулы же других типов встречаются не более одного-двух раз: в Житии Александра Невского (вторая половина XIII в.), Галицко-Волынской летописи под 6797 г. и в «Повести о Михаиле Тверском» (нач. XIV в.) — «за князя»[171], в новгородском летописании — «за правду новгородскую, за свою отчину» (под 6763 г.), «за домы ангельские», «за правую веру» (под 6767 г.), «за Новгород и за всю Русскую землю» (в посмертной характеристике Александра Невского, под 6771 г.)[172], в «Повести о Михаиле Тверском» — «за народ»[173]. В произведениях со спорной датировкой по два раза встречаются выражения «за веру христианскую»[174] и «за святые церкви»[175], один раз — «за отечество»[176]. На повествования о междоусобных конфликтах приходится 4 случая употребления «патриотических формул» (в двух из них использована формула «за храм» — в новгородском летописании под 6778 и 6823 гг.).

Иной оказывается картина распределения «патриотических формул» в произведениях литературы второй половины XIV–XV в. В этот период они фиксируются 55 раз (помимо 8 в «Повести о Батыевом нашествии» Лаврентьевской летописи и «Повести о Довмонте»). Самой популярной оказывается формула «за веру христианскую (вар.: православную, Христову)» — 17 случаев («Задонщина» — 8[177], рассказ о Куликовской битве НIЛ, т. н. Краткая и Пространная летописные повести о Куликовской битве — по 1, «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича» — 3, «Послание на Угру» Вассиана Рыло — 3; при учете произведений со спорной датировкой — 19)[178]. На втором месте древняя формула «за Русскую землю» — 12 раз («Задонщина» — 8, рассказ о Куликовской битве НIЛ, Краткая и Пространная повести о Куликовской битве — по 1, «Послание на Угру» — 1)[179] 8 раз встречается формула «за христиан» (вар.: «за христианство») (Краткая повесть о Куликовской битве — 1, Пространная — 2, московское летописание под 6977 и 6989 гг., «Послание на Угру» — 3)[180], 7 — «за святые (вар.: Божии) церкви» (Рассказ о Куликовской битве НIЛ, Краткая повесть о Куликовской битве — по 1, «Слово о житии и о преставлении Дмитрия Ивановича» — 1, московское летописание под 6977 г. — 1, «Послание на Угру» — 3; при учете произведений со спорной датировкой — 9)[181]. Кроме этого, употребляются следующие формулы: «за обиду» — 2 раза («Задонщина»)[182], «за храм» — 2 (новгородское летописание под 6906 г.; с учетом произведений со спорной датировкой — 5)[183], «за обиду князя» — 1 («Задонщина»)[184], «за братью свою» — 1 (Пространная повесть о Куликовской битве)[185], «за государя» — 1 (московское летописание под 6977 г.)[186], «за Новгород» — 1 (новгородское летописание под 6906 г.)[187], «за свою жизнь» — 1 (псковское летописание под 6851 г.)[188], «за правду государя» — 1 (московское летописание под 6964 г.)[189], «за отечество» — 1 («Послание на Угру»; с учетом упоминания в «Повести о Довмонте» — 2)[190]. Всего в трех случаях «патриотические формулы» применяются в рассказах о междоусобных конфликтах (используются выражения «за святую Софию», «за Новгород», «за правду государя»).

Следует отметить, что формула «за Русскую землю» встречается почти исключительно в произведениях Куликовского цикла, при этом чаще всего в «Задонщине». Очевидно, что появление этого выражения в последней связано с использованием «Слова о полку Игореве». Вероятно, что в другие памятники, повествующие о победе над Мамаем, данная формула попала под влиянием «Задонщины»[191]. Под «землей Русской» в «Задонщине» имеются в виду, скорее всего, все русские земли[192].

Особое место занимает «Послание на Угру» Вассиана Рыло. В нем дается как бы история того, за что сражались русские князья разных эпох: Владимир Мономах, в точном соответствии с летописанием XII в., «бися с окаанными половци за Русскую землю»[193]; Дмитрий Донской, в соответствии с его Житием, «избавления ради христьанского», «за вѣру и за святыя церкви, и за врученное ему словесное стадо Христовых овець»[194]; Ивана III Вассиан призывает «стояти за православное христианство, за свое отчество… за благочестивую нашу православную вѣру», «за православную Христову вѣру и за Божиа церкви»[195].

Можно констатировать, что в XI–XV вв. прослеживаются четыре основных типа представлений о защите Отечества.

1. «Общерусский» — защита «Русской земли». Отмечается в течение всего времени, но с лакуной, приходящейся на период 1263–1380 гг. Встречается практически исключительно в рассказах о внешних войнах.

2. «Дружинно-вассальный» — защита князя и княжеской чести. Прослеживается также в течение всего времени, но главным образом в домонгольский период. Встречается в повествованиях как о внешних, так и о междоусобных конфликтах.

3. «Региональный» — защита стольного города (символизированного, как правило, в его главном храме). Встречается с конца XII по конец XIV в., но главным образом во второй половине XIII — первой половине XIV в. Употребляется в рассказах и о внешних, и о междоусобных конфликтах.

4. «Религиозный» — защита христиан, христианской веры или «святых церквей». Формулы, относящиеся к этому типу, эпизодически встречаются со второй половины XII в., но приобретают популярность с конца XIV столетия. Употребляются исключительно в повествованиях о внешних войнах.

Наверное, у всех, кто что-то слышал о московском князе Юрии Даниловиче, его имя вызывает одинаковую ассоциацию: брат Ивана Калиты. Действительно, история как бы отвела Юрию место в тени младшего брата. Юрий не оставил сыновей, а от Ивана пошла династия московских великих князей (позже царей), правившая до 1598 г. Юрий хотя и сумел первым из московских князей стать великим князем владимирским, т. е. главным князем во всей Северной Руси, но не удержал великое княжение? Иван же, став в 1328 г. великим князем, оставался им до конца жизни, а после его смерти (1340 г.) великое княжение перешло к его сыну Семену. Наконец, от Ивана Калиты сохранились духовные грамоты (завещания), содержащие богатый материал по истории Московского княжества; аналогичные документы Юрия до нас не дошли. Помимо более удачливого брата, Юрий Данилович, казалось бы, явно проигрывает (теперь уже не в политическом, а в моральном плане) еще одному своему современнику. Главное достижение Юрия — овладение великим княжением владимирским (1317 г.) — накрепко связано с последовавшим вскоре (1318 г.) убийством в Орде бывшего великого князя — Михаила Ярославича Тверского. Юрий являлся соучастником и свидетелем этого преступления. Михаил Ярославич позже был признан святым; в историографии сложилось мнение, что с ним связана первая в XIV в. попытка сопротивления Орде. Таким образом, Юрий выглядит как убийца святого и пособник татар. Единственное, что ставилось в плюс Юрию, — это то, что его политика была направлена на усиление Московского княжества и объективно способствовала развитию объединительного процесса. Но в новейшей историографии подвергается сомнению тезис об однозначной исторической прогрессивности московской объединительной политики, и похоже, Юрию Даниловичу грозит участь остаться в нашей истории мрачной фигурой. Справедливо ли это, если попытаться взглянуть на всю его деятельность, не ограничиваясь оставившими яркий след в общественной мысли из-за своей трагической развязки событиями 1317–1318 гг.?

Юрий Данилович родился в конце 70-х или начале 80-х гг. XIII в. (точная дата неизвестна). Он был старшим из пяти сыновей первого московского князя Даниила Александровича, младшего сына Александра Невского. Впервые о Юрии источники говорят под 1297 г., упоминая о его женитьбе на ростовской княжне[203].

После того как 5 марта 1303 г. умер Даниил Александрович, Московское княжество оказалось в сложном положении. Даниил вел давнюю борьбу со своим старшим братом, великим князем владимирским Андреем Александровичем. Тверской князь Михаил Ярославич, прежде бывший союзником Даниила, в первые годы XIV в. перешел на сторону Андрея. После того как в 1302 г. умер бездетный переяславский князь Иван Дмитриевич, родной племянник и союзник Даниила, началась борьба за Переяславль. Великий князь Андрей послал туда своих наместников, а сам отправился в Орду за ярлыком на Переяславское княжество. Но в конце 1302 г. Даниил занял Переяславль, изгнав оттуда наместников великого князя. Весной 1303 г. осиротевшие московские князья, не имея сильных союзников, ожидали возвращения Андрея с ханским решением (т. е. с ордынским послом в сопровождении воинского отряда); ситуация была столь напряженной, что Юрия, находившегося в момент смерти отца в Переяславле, местные сторонники Москвы даже не отпустили на похороны. Критическое положение Московского княжества решили использовать смоленские князья, попытавшись вернуть Можайск, несколько лет назад отошедшей из Смоленской земли к владениям Даниила. Брат смоленского князя Александра Глебовича Святослав занял город, но новый московский князь Юрий Данилович сразу же выступил вместе с братьями в поход, отбил Можайск, а князя Святослава захватил в плен[204]. Первое самостоятельное действие Юрия рисует его решительным человеком: в сложившейся ситуации, когда ожидалась опасность с востока (из Орды) и на северном направлении (возможные действия великокняжеских и союзных им тверских войск против Переяславля), нужно было быть очень уверенным в быстром успехе, чтобы покинуть свою столицу и во главе крупных сил двинуться походом на западные границы княжества.

Осенью 1303 г. вернулся из Орды Андрей, и в спорном Переяславле состоялся княжеский съезд. Согласно оглашенному на нем решению хана Тохты, Переяславль остался за московскими князьями, но с условием, что после смерти Андрея Александровича он отойдет к его преемнику на великокняжеском столе[205].

27 июля 1304 г. великий князь Андрей скончался[206]. Если бы Даниил Александрович, отец Юрия, пережил старшего брата, он, как следующий по старшинству среди князей Северо-Восточной Руси, имел бы преимущественные права на владимирский стол. В сложившейся же ситуации старейшим оказался Михаил Тверской: сын младшего брата Александра Невского Ярослава Ярославича, он остался единственным внуком князя Ярослава Всеволодича, за потомками которого закрепилось с середины XIII в. великое княжение. Но прерогатива назначения великого князя принадлежала хану Золотой Орды, куда и отправился в том же году Михаил. Следом за ним двинулся и Юрий с братьями, надеясь склонить хана на свою сторону. Юрий приходился Михаилу двоюродным племянником и, согласно древнерусской традиции, не вправе был с ним соперничать. Более того, по принципу «родового старейшинства» Юрий уступал не только Михаилу Ярославичу, но и Михаилу Андреевичу — сыну Андрея Александровича. По принципу же отчинному он и в перспективе не имел прав на великое княжение, т. к. его отец, Даниил, им не владел. Тем не менее, Юрий вступил в борьбу. В 1305 г., пока Михаил и Юрий еще находились в Орде, брат Юрия Иван (будущий Калита) приехал из Москвы в Переяславль, судьба которого в связи с предстоящим появлением нового великого князя оказывалась неясной, и сел в нем. Из Твери к Переяславлю подступило войско, но московская и переяславская рати разбили тверичей[207].

Хан Тохта решил вопрос о великом княжении в пользу Михаила. Однако Юрий намеревался оставить за собой Переяславль. Из-за этого Михаил по возвращении на Русь осенью 1305 г. «ходилъ ратью къ Москвѣ на князя на Юрья и на его братью» вместе с ханским послом (т. н. «Таирова рать»). Очевидно, результатом этого похода было признание московским князем прав Михаила на Переяславль[208].

После этого два младших брата Юрия — Александр и Борис — отъехали из Москвы в Тверь, к Михаилу Ярославичу[209]. Положение Юрия явно было критическим: даже родные братья стали покидать его. Однако московский князь не проявил и намека на уступчивость. Зимой 1305–1306 гг. он убивает находившегося в московском плену бывшего рязанского князя Константина Романовича[210]. Константин был захвачен отцом Юрия во время боя под Рязанью в 1300 г.: в том сражении на стороне рязанского князя участвовали татары, причем много их было перебито москвичами[211]. В результате в Рязани к власти пришли союзные Москве сыновья брата Константина — Ярослава Романовича. В 1305 г., до Таировой рати, Юрий вел в Рязани какие-то переговоры[212]. Возможно, их предметом было закрепление за московскими князьями Коломны (отошедшей к Даниилу в 1300 г.); не исключено, что обсуждалась и судьба Константина. Однако похоже, что ее решило последующее событие — поход Михаила с татарами на Москву.

Несмотря на поддержку Ордой Михаила, Юрий стал оспаривать права великого князя на Новгород Великий, стол в котором, согласно идущей от Александра Невского традиции, доставался очередному великому князю владимирскому. Под знаком борьбы Юрия с Михаилом за новгородское княжение прошли 1307 и первая половина 1308 г. 14 июля 1308 г. на новгородский стол сел великий князь. После этого он вновь отправился походом на Москву. Очевидно, целью Михаила было окончательно добить своего соперника и заменить его на московском княжении одним из Даниловичей, отъехавших в 1306 г. в Тверь. Но бой у стен Кремля 25 августа 1308 г. не принес великому князю успеха[213].

Казалось бы, Юрию пора было признать свое поражение и отложить хотя бы на время честолюбивые планы. Но уже в 1309 или 1310 г. он захватил Нижегородское княжество, ставшее выморочным после смерти князя Михаила Андреевича. Юрий оказывался ближайшим родственником — двоюродным братом умершего князя, но, согласно традиции, выморочные княжества должны были отходить под власть великого князя владимирского; следовательно, московский князь вновь покусился на великокняжеские права. В конце 1309 или в 1310 г. на церковном соборе в Переяславле московские князья выступили в защиту нового митрополита всея Руси Петра от обвинений, выдвинутых тверским епископом Андреем[214]. Петр с этого времени стал союзником московских князей.

Михаил Ярославич еще до Переяславского собора отправился в Орду, по-видимому, за ярлыком на Нижний Новгород. В отсутствие Михаила, в начале 1311 г., тверское войско во главе с его сыном Дмитрием двинулось на Нижний, где находился Юрий, но вернулось с полпути, уступив требованию митрополита Петра[215].

В 1312 г. умер хан Тохта. На следующий год, после восшествия на ханский престол его племянника Узбека, великий князь Михаил отправился в Орду[216]. У Юрия был, казалось бы, шанс воспользоваться переменами в Орде и оспорить великое княжение. Но московский князь не поехал к новому хану, явно опасаясь наказания за свое неподчинение его предшественнику.

Михаил снова задержался в Орде надолго; в данной ситуации это означало, что он не утвержден новым ханом в великокняжеском достоинстве. И Юрий возобновил борьбу за Новгород Великий, где у него было много сторонников. В 1314 г. он прислал туда своего подручного князя Федора Ржевского; наместники Михаила были охвачены, а новгородцы с Федором двинулись к Волге. Навстречу им выступил Дмитрий Михайлович. Войска простояли друг против друга «до замороза», после чего был заключен мир, по которому Новгород отходил к Юрию: зимой 1314–1315 гг. московский князь приехал туда «на столъ» с братом Афанасием[217].

Акция Юрия не осталась незамеченной ханом: 15 марта 1315 г. он, будучи «позванъ въ Орду», выехал из Новгорода. С Юрием отправились в Орду и его сторонники из числа новгородцев, рассчитывавшие добыть в Орде для московского князя ярлык на новгородское княжение (а может быть, и на владимирский стол). Но спор князей Узбек, как и Тохта в 1305 г., решил в пользу Михаила: Юрий был задержан в Орде, а великий князь осенью 1315 г. пришел на Русь в сопровождении крупного татарского отряда во главе с ханским послом Таитемером. 10 февраля 1316 г. у Торжка Михаил и Таитемер разбили новгородцев, возглавляемых князем Афанасием Даниловичем. Новгородцы вынуждены были выдать Федора Ржевского и принять наместников великого князя; Афанасий, приехавший к великому князю после заключения мира, был вероломно захвачен[218].

Победа Михаила казалась полной. Но в следующем, 1317 году ситуация коренным образом изменилась: Юрий женился (вторым браком) на сестре Узбека Кончаке (крестившейся при этом в православие под именем Агафьи), получил ярлык на великое княжение владимирское и двинулся на Русь с ханским послом Кавгадыем[219]. Объяснить столь резкий поворот событий только традициями ордынской политики, стремлением ханов поддерживать баланс сил между русскими князьями, вряд ли возможно. Лишение князя владимирского стола при жизни в отсутствие каких-либо признаков неподчинения с его стороны — факт почти исключительный (с ним может быть сопоставлено только отнятие Туда-Менгу великого княжения у Дмитрия Александровича в 1281 г., но тогда гнев хана могло вызвать то, что после его воцарения Дмитрий не явился в Орду почтить нового правителя, как это было принято). Вероятно, помимо опасений Узбека в связи с чрезмерным усилением Михаила, следует учитывать влияние на хана Кончаки и, возможно, новые богатые дары от враждебных Михаилу новгородцев (в 1316 г. Михаил совершил еще один поход на Новгородскую землю, но на сей раз потерпел неудачу)[220].

Юрий и Кавгадый встретились с Михаилом у Костромы. Здесь тверской князь признал переход великого княжения к Юрию и уехал в Тверь. Но, подобно тому как в 1308 г. Михаил стремился добить побежденного соперника и ходил на Москву, так и теперь Юрий не удовлетворился достигнутым. В конце 1317 г. он вместе с Кавгадыем стал разорять Тверское княжество. Михаил вынужден был оказать сопротивление. 22 декабря 1317 г. неподалеку от Твери он нанес Юрию поражение: новый великий князь бежал в Новгород, его жена и брат Борис (помирившийся к тому времени с Юрием) попали в плен. Послу Кавгадыю пришлось пойти на почетную капитуляцию и отправиться с Михаилом в Тверь вместе со своим отрядом. Тверской князь, не желая ссориться с ханом, «почтил» Кавгадыя и отпустил[221].

О полной победе Михаила речи не было: он только сумел отстоять свое Тверское княжество. Юрий вскоре выступил на Михаила вместе с новгородцами; был заключен мир, по которому князья договорились, что оба пойдут в Орду[222].

Тем временем жена Юрия Кончака-Агафья умерла в тверском плену, и появилась версия, что она была отравлена[223] (вряд ли это было так; Михаил явно не стремился создавать себе новые сложности в отношениях с Ордой: хватало и того, что ему пришлось биться с войском, в состав которого входил татарский отряд). Взбешенный этим известием, Юрий убил приехавшего к нему в Москву для дальнейших переговоров посла Михаила. В том же году Юрий и Кавгадый отправились в Орду. Прибыл туда по требованию хана и Михаил. В Орде ему были предъявлены обвинения в невыплате дани, сопротивлении ханскому послу и смерти Кончаки. 22 ноября 1318 г. Михаил Ярославич с санкции Узбека был казнен[224].

То, что Юрий Данилович выступал одним из обвинителей Михаила, несомненно. Но примечательно, что «Повесть о Михаиле Тверском», созданная в Твери в 1319–1320 гг. и изображающая Юрия в исключительно черных красках, тем не менее называет главным виновником свершившегося не его, а Кавгадыя[225]. Очевидно, Юрий не был самым активным участником трагедии. Казнь Михаила была, скорее всего, предопределена главным образом не утайкой дани (о справедливости этого обвинения данных нет), а оскорбительными для Узбека фактами смерти в тверском плену его сестры и пленения ханского посла (последнего, разумеется, не мог простить и сам Кавгадый). Юрию же может быть поставлено в вину то, что он поддерживал обвинение и не протестовал против приговора. Но реально ли было ожидать от московского князя иного? Михаил был его злейшим врагом, изменившим союзу с его отцом в 1300 г.[226], добивавшимся его свержения в 1308 г., дважды наводившим на него с братьями татарские войска (1305 г. — Таирова рать, 1315–1316 гг. — поход Михаила с Таитемером на Афанасия Даниловича и новгородцев), убившим (по убеждению Юрия) его жену. Исходя из христианской морали, Юрий, конечно, должен был простить своего врага и просить о снисхождении ему — но нравы княжеской среды до подобной высоты не поднимались. Что касается того факта, что Юрий способствовал убийству русского князя врагами Руси, то с точки зрения тогдашнего менталитета он выглядит несколько иначе, чем при взгляде из другой эпохи. Татары в начале XIV в., безусловно, считались врагами, но при этом хан Золотой Орды рассматривался как в определенной мере законный сюзерен русских князей (см. об этом подробно в гл. IV): его власть — зло, но зло, являющее собой Божью кару за грехи. А сюзерен вправе судить своих вассалов. Даже «Повесть о Михаиле Тверском» обвиняет Юрия не в сотрудничестве с «погаными» (оно было тогда в порядке вещей, герой «Повести» — Михаил — тесно сотрудничал с ордынцами все 12 лет своего великого княжения), а в том, что он, вопреки традиции, выступил против «старшего» князя, не имея законных, по старшинству, прав на великое княжение[227].

Юрий возвратился на Русь в 1319 г. Его положение, казалось бы, было очень прочным, ведь главный соперник устранен. Но старшие сыновья Михаила — Дмитрий и Александр оставались опасными врагами Юрия. В 1321 г. он двинулся походом на Тверское княжество. Тверские князья вынуждены были выплатить великому князю требуемую для передачи в Орду дань, а Дмитрий Михайлович обязался не оспаривать у Юрия великого княжения. Но дальше произошло неожиданное: вместо того чтобы отправиться навстречу ханскому послу и отдать ему собранную дань, Юрий «с серебром» ушел в Новгород. Здесь в 1322 г. он отразил нападение шведов на Корелу и осаждал (без успеха) Выборг — главный шведский опорный пункт в продвижении на восток. Тем временем Дмитрий Михайлович поспешил в Орду. Обвинение против Юрия лежало на поверхности: он не выплатил хану «выход». Узбек сначала отправил на Русь за Юрием посла Ахмыла; вместе с ним был вынужден пойти брат Юрия Иван. Ахмыл и его отряд «много зла сотворили» в Северо-Восточной Руси. Юрий, вернувшись из-под Выборга, отправился было навстречу послу, но ему устроил засаду Александр Михайлович Тверской. Обоз Юрия достался нападавшим, а сам князь бежал в Псков, откуда вернулся в Новгород. Ахмыл, таким образом, возвратился в Орду, не встретив Юрия, и тогда (осенью 1322 г.) Узбек передал великое княжение Дмитрию Михайловичу. Зимой Дмитрий приехал на Русь с послом Севенчбугой и занял владимирский стол[228].

В 1323 г. Юрий заключил Ореховецкий договор со Швецией, на века определивший границу между Новгородской землей и шведскими владениями. В 1324 г. он совершил с новгородцами успешный поход на Устюг. После этого, не возвращаясь в Новгород, Юрий по реке Каме отправился в Орду. Здесь он пробыл около года. В Орду приехали и Дмитрий и Александр Михайловичи, стремящиеся отомстить Юрию за отца и устранить соперника. Надо сказать, что в отличие от Михаила Ярославича, признавшего в 1317 г. переход великого княжения к Юрию, Юрий продолжал считать себя великим князем: именно так он поименован в Ореховецком договоре (12 августа 1323 г., когда уже давно было известно, что ярлык на великое княжение передан Дмитрию Михайловичу)[229].

Казалось бы, у Узбека имелись все основания для наказания Юрия: налицо были и невыплата дани, и неподчинение ханскому решению о лишении его великого княжения. Но Узбек медлил; возможно, его сдерживало то обстоятельство, что Юрий еще недавно был его зятем. Тогда Дмитрий Михайлович без ханской санкции («без цесарева слова») убил Юрия. Это случилось 21 ноября 1325 г., накануне седьмой годовщины гибели Михаила Тверского. Тело Юрия было привезено в Москву и захоронено в церкви св. Михаила; отпевание совершил митрополит Петр[230].

Узбек не простил Дмитрию Михайловичу самосуда, тверской князь был задержан в Орде и в сентябре 1326 г. казнен. Великое княжение владимирское хан передал, однако, брату Дмитрия Александру, а не новому московскому князю Ивану Даниловичу[231]: очевидно, неповиновение, оказанное Юрием, вызвало у хана определенное недоверие и к его брату. Час Ивана Калиты пробил только после антитатарского восстания в Твери 1327 г.

Подводя итоги, можно сказать, что Юрий Данилович оказался в тени Михаила Тверского и своего младшего брата Ивана явно незаслуженно. Выдающейся личностью он не был (ни по политическим, ни тем более по моральным качествам), но среди современников (включая Михаила и Ивана) являл собой наиболее заметную фигуру. Юрий Данилович предстает неплохим политиком и полководцем, человеком решительным и упорным в достижении цели: во многом благодаря его упорству (иногда граничившему с безрассудством), проявленному в самых неблагоприятных ситуациях, Москва сумела выйти на первенствующее место в Северо-Восточной Руси. Юрию (в отличие от Ивана Калиты) не может быть поставлено в вину пособничество татарам, и тем более неправомерно противопоставление ему в этом плане Михаила Тверского. Михаил все 12 лет своего великого княжения был верным вассалом Орды и оказал сопротивление, только попав в безвыходную ситуацию, когда альтернативой была гибель. Юрий же все эти годы, борясь с Михаилом, действовал вразрез с ордынской политикой и сделал гораздо больше, чем Михаил в 1317–1318 гг., чтобы заслужить ханскую кару. Но судьба до поры благоволила к московскому князю — эта кара проходила мимо[232]. Другое дело, что при этом Юрий (как и Михаил в 1317–1318 гг.) не выступал открыто за свержение иноземной власти — князья оказывались в конфронтации с Ордой постольку, поскольку ханы поддерживали их противников в борьбе за великое княжение. Когда же Юрию предоставился шанс получить с помощью Орды великокняжеский стол, он его использовал: собственно, иным путем, кроме ханского ярлыка, стать владимирским князем тогда было невозможно. Но уже через 4 года Юрий пошел на неподчинение хану — очевидно, он тяготился зависимостью от Орды больше, чем Михаил. Юрий сумел закрепить за Московским княжеством Можайск и Коломну. Но при нем еще не созрели условия, чтобы добиться больших успехов: не удалось удержать великое княжение, вместе с ним ушли из рук Переяславль и Нижний Новгород. Однако при Юрии Даниловиче произошло то, чего еще не было в княжение его отца: Московское княжество стало одним из двух (вместе с Тверским) сильнейших в Северо-Восточной Руси. Переход к московскому князю великого княжения владимирского создал прецедент, после которого потомки Даниила Александровича уже могли с полным основанием претендовать на первенство на Руси.

Над всей биографией Юрия Даниловича нависает тема убийства. Начало его княжения омрачено убийством пленного рязанского князя, высшее политическое достижение — убийством тверского посла Олексы Марковича и казнью самого Михаила Тверского; наконец, и сам Юрий пал жертвой убийства, и его убийца был предан смерти. Такой концентрации политических убийств, какая имела место в первые три десятилетия XIV в., история Руси прежде не знала (в 1326 г., помимо Дмитрия Михайловича Тверского, в Орде был убит и князь Александр Новосильский, а в 1327-м — Иван Ярославич Рязанский[233]). Отношение к убийству в целом и как к средству политической борьбы — вот тема, к которой более всего подводят именно факты биографии Юрия Даниловича Московского, этого поистине шекспировского характера.

Восьмиклассники нашего «постсоветского» времени слушали рассказ учительницы о захвате сыновьями Ярослава Мудрого в 1067 г. Всеслава Полоцкого, его заточении в «поруб», последующем освобождении восставшими киевлянами и провозглашении киевским князем. Один из учеников, очевидно, посочувствовав оказавшимся в проигрыше Ярославичам, задал вопрос, на который преподаватель (видный специалист по советскому периоду) не нашла ответа: «А почему они его не убили?» Придя на свое основное место работы, в Институт российской истории, она рассказала данный эпизод автору этих строк, и мы поиронизировали по поводу ментальных установок, воспитанных XX столетием: дескать, лучше всего убить, «нет человека — нет проблемы». Что касается ответа на поставленный вопрос, то для медиевиста он вроде бы очевиден — не убили, так как боялись греха. Но разве не соответствует истине расхожее представление о средневековье (вообще и русском в частности) как об эпохе, полной кровавых злодейских убийств и жестоких казней? Попробуем разобраться в этом, двигаясь по хронологии.

Первым зафиксированным убийством в русской истории является убийство в конце IX в. княживших в Киеве Аскольда и Дира, совершенное, по Начальному своду (кон. XI в.) — Игорем, а согласно «Повести временных лет» (нам. XII в.) — Олегом. Летописцы говорят об этом событии в сдержанной форме, вкладывая в уста убийц оправдательный аргумент: «Вы нѣста князя, ни роду княжа»[234], т. е. свершившееся оказывается как бы наказанием для Аскольда и Дира за присвоение себе княжеской власти.

Убийство киевского князя Игоря древлянами в 945 г. также подается в Начальном летописании в сдержанных тонах: опущены детали, известные из «Истории» Льва Диакона[235], зато подробно говорится о послужившем поводом для убийства стремлении князя собрать дань сверх положенного, о творимых им насилиях; осуждения убийц нет, скорее наличествует оправдание. В последующем рассказе о мести вдовы Игоря Ольги, совершившей три вероломных убийства древлян, также отсутствуют осуждающие мотивы[236]. Этот факт даже породил предположение, что данный рассказ принадлежит перу летописца-язычника[237]. Однако дело в том, что язычниками в этом, как и в двух предыдущих случаях, были герои повествования. На язычников не распространяется христианский запрет на убийство, поэтому летописцы-христиане конца XI — начала XII в. не осуждают убийц-язычников, тем более что во всех случаях их действия имели оправдание (узурпация княжеской власти, нарушение норм сбора дани, убийство мужа); жертвы также являются язычниками, поэтому летописцы не выражают сожаления по поводу их гибели.

Также сдержанно и с наличием оправдательного аргумента рассказывается (под 975 г.) об убийстве князем Олегом Святославичем Люта Свенельдича, сына воеводы киевского князя Ярополка (брата Олега): поводом послужило нарушение Лютом границ охотничьих угодий Олега. Последующий поход Ярополка на принадлежавшую Олегу Древлянскую землю и гибель последнего в бою изображены как месть Свенельда (подстрекавшего киевского князя к нападению на владения брата)[238].

Следующее по времени убийство было совершено будущим крестителем Руси Владимиром Святославичем. Владимир, подступив к Киеву, вступает в тайные переговоры с воеводой Ярополка Блудом: «Поприяи ми; аще убью брата своего, имѣти тя хочу во отца мѣсто, и многу честь возьмешь от мене». В конце концов Ярополка, явившегося по совету Блуда на встречу с Владимиром, два варяга пронзают мечами[239]. Вероломство совершенного превосходит все предшествующие случаи. Тем не менее, летопись не осуждает Владимира: главным виновником представлен Блуд, предавший своего князя, в уста же Владимира вкладывается оправдание: «Не азъ почалъ братью бити, но онъ (т. е. Ярополк. — А.Г.), азъ же того убоявся, придохъ на нь»[240]. Оправдание довольно слабое, поскольку Олег пал не от рук подосланных убийц, а погиб в бою. При этом летописец, не осуждая князя, факт прямого участия будущего крестителя Руси в убийстве не пытается не то что скрыть, но даже как-то смягчить — Владимир под его пером прямо заявляет о намерении убить брата! Очевидно, скрывать моральную нечистоплотность князя просто не нужно, поскольку Владимир — еще язычник; язычнику достаточно (как и в предыдущих случаях) оправдания «политического» характера, в данной ситуации — страха перед возможным нападением противника.

Иным оказывается отношение в литературе второй половины XI — начала XII в. к убийству в 1015 г. вокняжившимся в Киеве по смерти Владимира Святополком своих братьев Бориса, Глеба и Святослава. Убийца получает максимальную степень осуждения, а Борис и Глеб становятся первыми русскими святыми; во второй половине XI — начале XII в. создается целый цикл произведений, посвященных их гибели[241].

Но в том же 1015 г. имели место еще два убийства, тоже вероломных и к тому же массовых: «В Новѣгородѣ же тогда Ярославъ кормяше Варягъ много, бояся рати; и начаша Варязи насилие дѣяти на мужатых женахъ. Ркоша новгородци: „Сего мы насилья не можемъ смотрити“; и собрашася в нощь, исѣкоша Варягы в Поромонѣ дворѣ; а князю Ярославу тогда в ту нощь сущу на Ракомѣ. И се слышавъ, князь Ярославъ разгнѣвася на гражаны, и собра вои славны тысящу, и, обольстивъ ихъ, исѣче, иже бяху Варягы ти исѣклѣ» (в ПВЛ — «И разгнѣвася Ярославъ… пославъ к Новгородцемъ рече: „уже мнѣ сихъ не крѣсити“; и пазва к собѣ нарочитыѣ мужи, иже бяху иссѣкли Варягы, обльстивъ и исѣче»)[242]. Как видим, летописцы не осуждают новгородцев (они отвечали на насилия, творимые варягами), а осуждение Ярослава присутствует (в НIЛ) в очень мягкой форме: князь на другой день на вече называет свой поступок «безумием»[243]. Конечно, можно было бы объяснить это тем, что Ярослав — положительный герой повествования, которому предстоит борьба со злодеем Святополком. Но что мешало хотя бы умолчать о лицемерных словах Ярослава при приглашении новгородских мужей («уже мнѣ сихъ не крѣсити»), обличающих явно расчетливое (отнюдь не в припадке ярости-«безумия») вероломство; однако в ПВЛ эти слова сохранены. По-видимому, из рассказа о совершенном Ярославом вытекало понятное читателям без лишних пояснений оправдание: князь мстил тем, кто совершил вероломное (на варягов напали в ночи, на спящих) убийство варяжских дружинников — людей, доверившихся ему, находившихся под его правовой защитой.

В протокольном тоне, без какой-либо оценки сообщается об убийстве по приказу Ярослава в начале 20-х гг. его двоюродного дяди — бывшего новгородского посадника Константина Добрынина: «Костянтинъ же тогда бѣше в Новѣгороде, и разгнѣвася на нь Ярославъ и поточи и Ростову, на 3 лѣто повѣле убита и в Муромѣ на Оцѣ рецѣ»[244]. Но примечательно, что в ПВЛ это известие оказалось опущено, очевидно, как явно дискредитирующее князя (никакого оправдания его действиям на этот раз не обнаруживалось).

В 1069 г. свергнутый годом ранее со своего стола киевский князь Изяслав Ярославич, возвращаясь в Киев с польским войском, обещал не «губить град», но посланный им вперед его сын Мстислав «исѣче» 70 киевлян, виновных в свержении отца, «а другыя слѣпиша, другыя же без вины погуби, не испытавъ»[245]. В летописном известии содержится сдержанное осуждение действий Мстислава, во всяком случае в отношении убитых «без вины». В некрологе Изяславу под 1078 г. отводится возможный упрек покойному в связи о «иссечением» киевлян: «то не сь (Изяслав. — А.Г) то створи, но сынъ его»[246], т. е. действия Мстислава признаются заслуживающими осуждения.

Следующее по времени зафиксированное в источниках убийство приходится на 1086 г.[247] Тогда на Волыни был убит князь Ярополк Изяславич. Его убийцу Нерадца летопись именует «проклятым» и «треклятым», о жертве же говорится с сочувствием[248].

Аналогичное отношение к убийцам и жертвам наличествует в рассказах Киево-Печерского Патерика об убийствах в 90-х гг. XI в. печерских монахов: Григория — князем Ростиславом Всеволодичем, Василия и Федора — князем Мстиславом Святополчичем; обоих убийц вскоре постигает Божья кара — они гибнут на войне[249].

Во второй половине XI в. появляются факты, когда в ситуации, которая в более раннюю эпоху почти наверняка разрешилась бы убийством, такового не происходит.

В 1067 г. сыновья Ярослава Изяслав, Святослав и Всеволод вели войну с полоцким князем Всеславом Брячиславичем. Они пригласили Всеслава на переговоры, поклявшись на кресте, что не причинят ему вреда. Тем не менее, Всеслав, явившись к Ярославичам, был схвачен. Ситуация полностью аналогична той, что имела место в 978 г. во время борьбы Владимира с Ярополком. Но Всеслава не убивают, а «всего лишь» заключают в поруб в Киеве[250]. Вероломство Ярославичей очевидно, однако, в отличие от своего деда, они не идут на убийство.

Год спустя в условиях половецкого вторжения на Русь в Киеве вспыхивает восстание против Ярославичей, не сумевших организовать отпор врагу. В ходе него возникает опасность, что восставшие выпустят из поруба Всеслава и провозгласят его киевским князем (что в конце концов и произошло). Приближенные Изяслава Ярославина советуют князю: «Посли ко Всеславу, атъ призвавше лестью ко оконцю, пронзуть и мечемъ». Но и в такой ситуации киевский князь не решается совершить убийство: «и не послуша сего князѣ»[251].

В конце 1073 — начале 1074 г.[252] киевский боярин Янь Вышатич, собирая дань в Ростовской волости по поручению князя Святослава Ярославича, оказался вынужден подавлять восстание, во главе которого стояли два языческих волхва, убивавших «лучших жен» местной знати. Предводители восстания были схвачены. Янь сначала провел с ними беседу по вероисповедальному вопросу, затем повез вниз по Шексне от Белоозера до устья, подверг пыткам. Волхвы утверждали, что судить их может только князь Святослав (чьими смердами они являлись): «Нама стати пред Святославом, а ты не можешь створити ничтоже». Янь в конце концов прямо объявил, что хочет убить мятежников: «Аще ваю пущю, то зло ми будет от Бога, аще вас погублю, то мзда ми будеть». Но вместо того чтобы приказать сделать это своим дружинникам, он обратился к представителям местной знати — родственникам убитых женщин, со словами: «Мстите своих», т. е. предложил им осуществить кровную месть[253]. Янь явно не считал себя вправе убить волхвов без княжеской санкции, хотя столь видный боярин наверняка имел полномочия осуществлять судебные функции на территории, с которой он собирал дань. Но смертная казнь законом не предусмотрена, и Яню пришлось бы взять на себя грех убийства. Этого он не решается сделать, несмотря на то, что волхвы — язычники; главное, что они подданные русского князя, следовательно, христианин не может их убить[254]. В результате язычники (или, по меньшей мере, новообращенные христиане, не изжившие языческих представлений, какими были местные жители) убивают язычников, а христианин Янь не нарушает закона и не совершает греха.

В 1097 г. волынский князь Давыд Игоревич в сговоре с киевским князем Святополком Изяславичем вероломно захватывает князя Василька Ростиславича Теребовльского, заподозренного в заговоре. Ситуация повторяет события 978 и 1067 гг., и вновь, как и в 1067 г., об убийстве речь не идет: Василько подвергается ослеплению и держится в заточении[255].

Как видим, для периода со второй половины XI в., когда рассказы об убийствах принадлежат авторам-современникам событий, в них прослеживается определенное и, в общем, не несущее в себе ничего неожиданного отношение: христианин не может убивать христианина (и даже язычника, если он подданный Руси), убийство же язычником язычника — нормальное явление. Казалось бы, того же следует ожидать в повествованиях об убийствах прежних времен, но оказывается, что это не совсем так. Убийства язычниками язычников подаются действительно без осуждения (даже с оправданием), в т. ч. и в случаях, когда убийцей был человек, позже принявший христианство (Ольга, Владимир). Но с убийствами христиан христианами дело обстоит иначе: если Святополк получает крайнюю степень осуждения, то убийства, совершенные Ярославом, подаются в том же тоне, что и аналогичные деяния князей-язычников. Объяснений такого диссонанса тем, что Святополк совершил не просто убийство, а братоубийство, а жертвы Ярослава не были людьми княжеского достоинства, или тем, что Ярослав — положительный герой летописца, явно недостаточно: во второй половине XI в. осуждаются убийства не только князя, но и простых монахов, христианин не считает себя вправе убить даже мятежников-смердов, к тому же язычников (а жертвы Ярослава принадлежали к высшей знати); рассказывая о деяниях Ярослава, летописец не делает попытки затушевать очевидное вероломство князя, т. е. явно воспринимает его действия как нормальные, хотя Ярослав ведет себя как язычник.

В связи с этим следует обратить внимание на хронологическое совпадение трех вещей. В третьей четверти XI в. происходит отмена кровной мести, т. е. законодательно закрепленного права на убийство[256]. К этому же, скорее всего, периоду относится канонизация Бориса и Глеба. Наконец, именно с третьей четверти XI в. прослеживаются факты отказа от убийства у людей, в целом отнюдь не склонных к воздержанию от насилия. Все это позволяет предполагать, что именно середина — третья четверть XI столетия были в древнерусском обществе временем активного осмысления заповеди, запрещающей убийство. В сфере законодательства это проявилось в отмене кровной мести, в общественной мысли — в христианском осмыслении трагедии Бориса и Глеба. Другие же убийства той же эпохи (начала XI в.) такому осмыслению не подверглись, и о них говорится в источниках так, как они воспринимались современниками — людьми начала XI столетия; это восприятие, по-видимому, еще не отличалось от языческого.

Сложившееся ко второй половине XI в. отношение к убийству сохранялось на протяжении XII — начала XIII столетия. Что касается убиений князей, то в этот период известны три подобных случая. В 1147 г. сведенный годом ранее с киевского стола и постриженный в монахи князь Игорь Ольгович был растерзан толпой киевлян, возмущенных вестью, что родственники Игоря (черниговские князья) якобы задумали захватить и убить их князя Изяслава Мстиславича[257]; в 1174 г. владимиро-суздальский князь Андрей Боголюбский пал жертвой заговора своих приближенных[258]; в 1217 г. рязанские князья Глеб и Константин Владимировичи перебили в Исадах шестерых своих родичей[259]. Отношение современников во всех случаях было сочувственным к жертвам и осуждающим к убийцам. Об убийствах Игоря Ольговича и Андрея Боголюбского были созданы пространные повести (Повесть о убиении Андрея известна в двух редакциях), оба князя были причислены к лику святых[260]. Преступлению рязанских князей была также посвящена специальная летописная повесть[261].

Известен во второй половине XII в. случай отказа князя от убийства вопреки требованиям его сторонников; в 1177 г. Всеволод Большое Гнездо не стал убивать своих плененных племянников (как того требовали жители Владимира), а «всего лишь» ослепил их и отпустил[262].

Как бы оборотной стороной отношения к убийству было отсутствие после отмены в третьей четверти XI в. кровной мести законодательного права на него: вопреки обыденному представлению о «мрачном средневековье» в домонгольской Руси не существовало такого вида наказания за преступления, как смертная казнь[263].

Монгольское завоевание стало толчком к изменению отношения к убийству. Уже после битвы на Калке произошло событие, не имевшее аналогий в русской истории с 945 г. (т. е. с языческой эпохи): три пленных князя (в т. ч. киевский Мстислав Романович) были преданы смерти[264]. В 1238 г. был убит попавший в плен ростовский князь Василько Константинович[265]. После установления власти Орды получила распространение практика казней ханами неугодных вассалов. Были убиты Михаил Всеволодич Черниговский (1246 г.)[266], Андрей Мстиславич, еще один из князей черниговского дома[267], Роман Ольгович Рязанский (1270 г.)[268]. В Каракоруме в 1246 г. был отравлен великий князь владимирский Ярослав Всеволодич[269]. Подобная практика продолжилась в XIV столетии: были казнены Михаил Ярославич Тверской (1318 г.)[270], его сын Дмитрий и Александр Новосильский (1326 г.)[271], Федор Иванович Стародубский (1330 г.)[272], Александр Михайлович Тверской и его сын Федор (1339 г.)[273].

Следует отметить, что такого рода практика применялась монголами вовсе не только к правителям покоренных народов: скорее наоборот — на вассалов был перенесен образ действий, свойственный внутримонгольским отношениям. Здесь убийство как средство политической борьбы имело широкое распространение[274]: в 1251 г. были убиты вдова и сын великого хана Гуюка[275]; в 1291 г. Ногай убил ханов Телебугу и Алгуя[276]; хан Узбек, придя к власти в 1312 г., истребил множество своих противников[277]; его сын Джанибек, борясь за престол отца, убил двух своих братьев[278]; хан Бердибек в 1357 г. убил своего отца Джанибека[279]; хан Навруз в 1359 г. — хана Кульпу с двумя сыновьями[280], хан Хызр в 1360 г. — Навруза и ханшу Тайдулу[281]; сын Тохтамыша Керим-Берди в 1412 г. — своего брата Джелал-ад-дина[282].

На этом фоне происходит изменение отношения к убийствам «внутрирусским». С начала XIV в. становятся нередкими факты убийств в политических целях русскими князьями русских князей. В 1306 г. Юрий Данилович Московский убивает плененного шестью годами ранее его отцом Константина Рязанского[283]. В 1325 г. Дмитрий Михайлович Тверской убивает в Орде Юрия[284]. В 1339 г. рязанский князь Иван Иванович Коротопол убивает своего двоюродного брата Александра Михайловича Пронского, а Василий Пантелеймонович — своего дядю Андрея Мстиславича Козельского[285]. Очевидно, после полувека ордынской власти русские князья «освоили» убийство в качестве акта политической борьбы, средства наказания вассала сюзереном или устранения противника. Особенно примечательно, что в эту эпоху ни одно из убийств русскими князьями русских князей не получило в литературе развернутой негативной оценки.

И вновь, как и в домонгольский период, обратной стороной отношения к убийству выглядит отношение к законодательному разрешению на лишение жизни. В конце XIV в. в Псковской судной грамоте законодательно утверждается применение смертной казни к конокрадам, изменникам и поджигателям, а также к ворам, обокравшим Кремль (псковский); что же касается вора, укравшего что-то на посаде, то, будучи пойман в третий, раз, он также предается смерти[286]. По Двинской уставной грамоте (1397 г.) третья «татьба» тоже карается смертью[287]. А столетие спустя в Судебнике Ивана III 1497 г. (первом своде законов сформировавшегося к этому времени нового единого Русского государства) смертная казнь применяется уже по широкому спектру преступлений (убийство, повторная «татьба», разбой, клевета, измена, поджог)[288]. Впереди был XVI в., эпоха Ивана Грозного, действительно изобиловавшая жестокими расправами, эпоха, главным образом и способствовавшая укоренению в общественном сознании образа «мрачного средневековья», далекого от реалий собственно средневековой, в европейском смысле этого понятия, Руси (XVI в. в общеевропейском масштабе — уже Новое время).

Имя Дмитрия Донского в массовом сознании ассоциируется с победой на Куликовом поле, его носитель предстает великим полководцем, защитником Руси. Однако и в фактах биографии Дмитрия Ивановича, и в оценке его потомками присутствует определенная неоднозначность. Дмитрий не стал освободителем Руси от власти Орды, ликвидация зависимости произошла только почти столетие спустя после его смерти. Вслед за победой 1380 г. последовало поражение 1382 г. Восторженные оценки Дмитрия в литературных памятниках конца XIV — начала XVI в. — «Задонщине», «Слове о житии и о преставлении великого князя Дмитриа Ивановича, царя русьскаго», «Сказании о Мамаевом побоище», — прославление его как борца за христианскую веру, против «бесерменства» (мусульманства) не сопровождались созданием его церковного культа: Дмитрий был канонизован только во время празднования 1000-летая христианства на Руси (контраст особенно ярок, если вспомнить, что еще в XV в. был признан святым Федор Ростиславич Ярославский, князь, не раз лично наводивший на русские земли татарские войска, подолгу живший в Орде, женатый на родственнице ордынского хана).

Дмитрий родился 12 октября 1350 г.[289] Он был первенцем среднего сына Ивана Калиты Ивана. В момент рождения Дмитрия князем московским и великим князем владимирским был старший из Калитовичей — Семен. У него было трое сыновей, еще двое родились после появления на свет Дмитрия. Таким образом, Дмитрий в списке претендентов на московское княжение занимал лишь восьмое место после отца, младшего сына Калиты Андрея и пяти своих двоюродных братьев. Но в начале 1353 г. Москву посетило охватившее в ту пору Европу бедствие, получившее в истории название «Черная смерть», — эпидемия легочной чумы. От нее умерли великий князь Семен, его сыновья и Андрей Иванович[290]. Если бы погибли все члены московского княжеского дома, дальнейшая история Руси была бы существенно иной: Московское княжество оказалось бы выморочным, и первенствующая роль Москвы не состоялась бы. Но судьба пощадила Ивана Ивановича и его семью. А на сороковины своего отца родился Владимир, сын Андрея Ивановича (будущий сподвижник Дмитрия в ратных делах). Иван Иванович стал князем московским, а вскоре получил в Орде и ярлык на великое княжение владимирское[291]. Дмитрий же в одночасье оказался первым наследником московского престола.

13 ноября 1359 г. Иван Иванович скончался в возрасте 33 лет[292], и Дмитрий, которому едва исполнилось девять, стал формальным главой Московского княжества. Его воспитанием руководила мать — великая княгиня Александра, тысяцкий Василий Вельяминов и митрополит всея Руси Алексей[293]. Зимой 1359–1360 гг. Дмитрий, как и «вси князи русьскыи», отправился в Орду: поводом были как смерть великого князя владимирского, так и совпавшая с ней смена хана. Новый правитель Орды Навруз отдал ярлык на великое княжение владимирское не малолетнему московскому князю, а Андрею Константиновичу Нижегородскому. Андрей отказался от ярлыка в пользу своего младшего брата Дмитрия, князя Суздальского. Последний и занял владимирский стол[294].

Потеря великого княжения означала, что из-под власти московского князя уходит обширная территория великого княжества Владимирского (с городами Владимиром, Переяславлем, Костромой, Юрьевом-Польским, Дмитровом, Ярополчем). Одновременно галицкое княжение было передано ханом Дмитрию Борисовичу, сыну последнего дмитровского князя, а Сретенская половина Ростова, которой завладел еще Иван Калита в 1332 г., была возвращена ростовским князьям[295]. Фактически владения князей Московского дома вернулись почти к границам 1327 г. — времени до получения Иваном Калитой ярлыка на великое княжение владимирское.

Тем временем (еще до прихода Дмитрия Константиновича во Владимир) хан Навруз был убит другим претендентом на ордынский престол, Хызром. И в 1361 г. сильнейшие князья, в т. ч. Дмитрий Московский, вновь приехали в Орду. Дмитрий Иванович уехал оттуда ранее других князей (о каких-либо пожалованиях летописные известия молчат: очевидно, новый хан только подтвердил существовавшее положение) и тем самым избежал участи быть свидетелем новой вспышки ордынской междоусобицы — «замятии»: Хызр был убит, и появилось сразу несколько претендентов на престол; сильнейшими из них стали Мюрид (Мурат) и Абдулла, от имени которого действовал эмир («князь ординьскыи») Мамай, будущий противник московского князя[296].

В следующем, 1362 году Дмитрий Иванович и Дмитрий Константинович «сперлися о великом княжении», отправив каждый своих послов к Мюриду. На этот раз московское влияние взяло верх «и принесоша ярлыкъ княжение великое по отчинѣ и по дединѣ князю великому Дмитрею Ивановичи Московьскому». Суздальский князь, однако, не собирался оставлять великого княжения, видимо, надеясь на перемену ситуации в Орде. Но военное превосходство было явно на стороне Москвы — 30-летний период великого княжения Калиты и его сыновей не прошел даром. Дмитрий Константинович вынужден был удалиться в отчинный Суздаль, и в начале января 1363 г. Дмитрий Иванович въехал во Владимир. Московское правительство подстраховалось, получив ярлык и от другого хана — Абдуллы. Не исключено, что именно факт обращения Москвы к сопернику Мюрида привел к перемене настроения последнего: в 1363 г. он выдал ярлык на великое княжение Дмитрию Константиновичу. Тот занял было Владимир в отсутствие там Дмитрия Ивановича, но вновь был вынужден отступить перед военной силой и, будучи осажден в своем Суздале, признать переход великого княжения к московскому князю. Тогда же была возвращена половина Ростова и Галицкое княжество[297]. Таким образом, за три года москвичам удалось восстановить положение, существовавшее до смерти Ивана Ивановича.

В последующие годы отношения Дмитрия Ивановича с Дмитрием Константиновичем Суздальским изменились: москвичи помогли последнему отстоять Нижний Новгород от притязаний младшего брата Бориса. Дмитрий Константинович в обмен на это отказался от претензий на великое княжение владимирское, а 18 января 1367 г. его дочь Евдокия стала женой московского князя. В том же году «на Москвѣ почали ставити городъ каменъ» — белокаменные стены Кремля взамен прежних деревянных, построенных при Иване Калите[298].

В 1368 г. обострились отношения со старым соперником — Тверью. Князь Михаил Александрович, закрепившийся к этому времени на тверском столе, был приглашен в Москву на переговоры и «пойман». Но когда в Москве узнали о предстоящем приезде ордынского посла, с Михаилом было заключено «докончание», и его отпустили в Тверь[299]. По-видимому, посол шел от Мамая и его ставленника Абдуллы, т. к. в конце 1367 — начале 1368 г. они овладели ордынской столицей Сараем[300], и других реально властвующих правителей в Орде не было. В этой ситуации в Москве не хотели обострять отношений с Ордой. В том же году Дмитрий Иванович «посылал рать» на Михаила Тверского, последний бежал в Литву и инициировал поход на Москву великого князя литовского Ольгерда (женатого на его сестре Ульяне). Дмитрий слишком поздно подучил весть о продвижении литовского войска и не успел собрать достаточно сил. Сторожевой полк великого князя был разбит на реке Тростне, и в конце ноября Ольгерд подошел к Москве. Дмитрий приказал зажечь посад, а сам с двоюродным братом Владимиром Андреевичем и митрополитом Алексеем «затворися» в Кремле. Ольгерд, простояв три дня у города, взять его не смог и удалился восвояси, подвергнув разорению территорию Московского княжества[301]. Первый опыт непосредственного руководства войсками оказался для Дмитрия Ивановича неудачным. Великому князю тогда едва исполнилось 18 лет.

В 1370 г. Дмитрий нанес Литве ответный удар, послав войска в пределы недавно присоединенной Ольгердом Черниговской земли. Они овладели Калугой и Мценском[302]. Обострение в том же году отношений с Тверью привело к тому, что в августе Михаил Александрович Тверской вновь уехал в Литву. В его отсутствие ордынские послы привезли в Тверь ярлык Михаилу на тверское княжение[303]. Необходимость обновления ярлыков была связана с тем, что в 1370 г. Мамай посадил на престол нового хана — Мухаммед-Бюлека[304]. В сентябре Дмитрий повоевал тверские волости, и, узнав об этом, Михаил из Литвы отправился в Орду, «прииде к Мамаю, печалуя и жалуя, и тамо многы укоры изнесе и многы вины изложи, паче же всего въсхотѣся ему самому княжениа великаго и многы дары раздавъ и многы посулы рассуливъ княземъ ордынскымъ и рядцам (сановникам. — А.Г.)». Мамай пошел навстречу Михаилу и выдал ему ярлык на великое княжение владимирское; поводом для недовольства московским князем могла быть неявка его послов к новому хану. Однако москвичи не дали Михаилу возможности вернуться в Тверь: «Не тъкмо же не приаша его, но и переимали его по заставамъ и многыми пути ганялися за нимъ, ищуще его, и не стигоша его. И тако едва утече не въ мнозѣ дружине и прибѣже пакы въ Литву»[305]. Тверской князь вынужден был вновь прибегнуть к помощи Ольгерда. Великий князь литовский опять сумел подступить к стенам Москвы. Но на сей раз москвичи действовали удачнее. Ольгерду пришлось два дня простоять у Волока Дамского, взять который он так и не сумел. Восьмидневная осада Московского кремля, где вновь, как и в 1368 г., затворился Дмитрий, оказалась безуспешной. Тем временем двоюродный брат Дмитрия Владимир Андреевич встал с войском в подмосковном Перемышле, угрожая ударить по противнику с тыла; в помощь ему подошел союзный Москве князь Владимир Пронский. В такой ситуации Ольгерд сделал мирное предложение, которое было принято[306].

Не добившись успеха с литовской помощью, Михаил Тверской в начале 1371 г. снова поехал в Орду и 10 апреля пришел в Тверь с ярлыком на великое княжение владимирское в сопровождении посла Сарыхожи. Сарыхожа послал Дмитрию Ивановичу требование приехать во Владимир «к ярлыку». На это московский князь ответил: «Къ ярлыку не еду, а въ землю на княжение на великое не пущаю (Михаила. — А.Г.), а тебѣ послу путь чист»[307]. Тем не менее, Сарыхожу зазвали в Москву. После переговоров здесь с послом Дмитрий отправился 13 июня в Орду: настойчивость, с которой Мамай пытался лишить его великого княжения, требовала ответных мер, и решено было прибегнуть к испытанному средству. Ценой богатых даров Дмитрий добился того, что Мамай вернул ему великое княжение[308].

Осенью 1371 г. Дмитрий вернулся из Орды «съ многими длъжникы» — ярлык стоил дорого. Михаил продолжал удерживать за собой часть территории великого княжества Владимирского, и московско-тверской конфликт продолжался. Весной 1372 г. союзные Михаилу литовские войска повоевали Переяславль. В конце мая Михаил учинил разгром Торжка (города, в котором имелись новгородская и великокняжеская половины), а в июле вместе с Ольгердом двинул на Москву. Но на этот раз Дмитрий не пропустил Ольгерда к столице. Войска сошлись у Любутска (на Оке между Калугой и Алексином), и здесь был заключен мир[309]. Текст перемирной грамоты сохранился[310]. Договор содержит примечательную черту: великое княжение именуется «очиной» Дмитрия Ивановича[311]. Великий князь литовский признавал права московского князя на Владимирское великое княжество, отказываясь от поддержки претензий своего шурина Михаила Тверского. Таким образом, впервые со времен Батыева завоевания великое княжение Владимирское было оценено как политическое образование, статус которого не зависит от воли ордынского хана.

Однако отношения Москвы с Мамаевой Ордой в 1372 г. были вполне дружественными. Послам Дмитрия удалось выкупить находившегося там сына Михаила Тверского Ивана, и его стали держать в Москве «в истоме». Князь Михаил Васильевич Кашинский, двоюродный брат Михаила Александровича, еще в 1371 г. перешедший на сторону Дмитрия, а в начале 1372 г. в условиях литовского наступления вновь подчинившийся тверскому князю, после Любутского мира приехал в Москву и оттуда отправился в Орду, очевидно, для закрепления своего независимого от Твери статуса[312].

Таким образом, Дмитрию Ивановичу в конце 60-х — начале 70-х гг. удалось с успехом выйти из сложного положения. Поначалу его наступление на тверского князя едва не привело к тяжелым последствиям: Михаил заручился поддержкой двух могущественных правителей — Ольгерда и Мамая и стал реально претендовать на великое княжение владимирское. Правда, Ольгерд и Мамай тогда напрямую не сотрудничали, а Михаил не решился прибегнуть к военной помощи татар, рассчитывая в этом отношении на литовцев. Дмитрию удалось отбить наступление Ольгерда и вновь обрести поддержку со стороны Мамая. Мир с Литвой в последующие годы сохранялся, а вот отношения с Ордой вскоре изменились.

В 1373 г. татары «отъ Мамая» напали на владения рязанского князя Олега. Дмитрий в связи с этим стоял на Оке «со всею силою», а его двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховский специально приехал из Новгорода[313]. Олег Иванович был в это время союзником Дмитрия. В декабре 1371 г. посланные Дмитрием московские войска под командованием воеводы Дмитрия Михайловича Волынского (племянника Ольгерда, перешедшего на московскую службу) разгромили Олега под Скорнищевом, и на рязанский стол был возведен Владимир Пронский[314]. Но вскоре Олег вернул себе власть, а в московско-литовском договоре июля 1372 г. и Олег, и Владимир выступают как союзники Дмитрия Ивановича[315].

Зимой 1373–1374 гг. произошло примирение с Михаилом Тверским: в обмен на возвращение из московского плена сына Михаил отказался от претензий на великое княжение владимирское; тогда же новый кашинский князь Василий Михайлович признал себя вассалом Твери. А в 1374 г. «князю великому Дмитрию Московьскому бышеть розмирие съ тотары и съ Мамаемъ»[316]. Москва перестала выплачивать дань — «выход». Поводом к этому послужил, по-видимому, экстраординарный денежный «запрос» со стороны Мамая[317], ставший своего рода последней каплей, подтолкнувшей к решению не соблюдать вассальных отношений с правителем, который слишком не соответствовал «нормальным», устоявшимся представлениям о сюзерене: не был ханом («царем» по русской терминологии), не контролировал всю территорию Орды (как раз в 1374 г. Мамай утратил Сарай — ее номинальную столицу), дважды передавал ярлык на великое княжение владимирское другому князю при отсутствии какой-либо вины с московской стороны.

В том же году Мамай отправил в Нижний Новгород тысячный отряд во главе с Сары-акой (Сарайкой). Очевидно, правитель рассчитывал, что нижегородский князь будет более сговорчив в отношении уплаты денег в Орду. Но Дмитрий Константинович проявил солидарность со своим зятем: татарский отряд был перебит, а Сарайка и его окружение взяты в плен[318].

В ноябре 1374 г. в Переяславле состоялся княжеский съезд, на котором оформился военный союз князей Северо-Восточной Руси во главе с Дмитрием; в числе прочего князья договорились о совместном противостоянии Мамаю[319]. Отношения с Ордой при этом, скорее всего, строились так, как это зафиксировано в следующем году в договоре Дмитрия с Михаилом Тверским: «А с татары оже будет нам миръ, по думѣ. А будет нам дати выход, по думе же, а будет не дати, по думѣ же. А пойдут на нас татарове или на тебе, битася нам и тобѣ с единого всѣмъ противу их. Или мы пойдем на них, и тобѣ с нами с одиного поити на них»[320]. С одной стороны, здесь допускается возможность мирных отношений с Ордой и уплаты выхода. С другой — это первый дошедший до нас факт договорного закрепления обязательств о совместных военных действиях против Орды, причем как оборонительных, так и наступательных.

В марте 1375 г. состоялся еще один княжеский съезд, место проведения которого неизвестно[321]. Во время него Василий, сын Дмитрия Нижегородского, решил ужесточить содержание Сарайки и его людей; татары попытались сопротивляться (у них не было отнято оружие) и были перебиты.

В ответ на избиение посольства отряды Мамая повоевали нижегородские волости — Киш и Запьянье[322].

Тем временем к Михаилу Тверскому перебежали Иван Васильевич, сын последнего московского тысяцкого Василия Вельяминова (Василий умер в 1374 г., и Дмитрий упразднил после этого должность тысяцкого — второго после князя лица в стольном городе) и Некомат Сурожанин. Михаил отправил их в Орду, и вскоре оттуда пришел посол Ачихожа с ярлыком тверскому князю на великое княжение владимирское[323]. В ответ на Тверь, двинулось невиданное по масштабам войско. Перечень участвовавших в походе князей дает возможность определить круг участников Переяславского съезда, т. е. князей, признававших верховенство Москвы. Это (помимо самого Дмитрия Ивановича и его двоюродного брата Владимира Андреевича Серпуховского) суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович, его сын Семен и братья — Борис и Дмитрий Ноготь, ростовские князья Андрей Федорович и Василий и Александр Константиновичи, князь Иван Васильевич из смоленской ветви (правивший в Вязьме), ярославские князья Василий и Роман Васильевичи, белозерский князь Федор Романович, кашинский князь Василий Михайлович (перешедший на сторону Москвы), моложский князь Федор Михайлович, стародубский князь Андрей Федорович, князь Роман Михайлович Брянский (Брянском он тогда уже не владел, тот был в руках Ольгерда), новосильский князь Роман Семенович, оболенский князь Семен Константинович и его брат тарусский князь Иван[324]. Таким образом, сюзеренитет Дмитрия Ивановича признавали не только все княжества Северо-Восточной Руси (кроме Тверского за исключением его кашинского удела), но также князья трех верхнеокских княжеств Черниговской земли (Новосильского, Оболенского и Тарусскаго), Роман Михайлович, считавшийся великим князем черниговским, и вяземский князь.

В результате похода Михаил Тверской признал себя «молодшим братом» Дмитрия Ивановича, а великое княжение — его «отчиной»: «А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода Великого, блюсти, а не обидѣти. А вотчины ти нашие Москвы, и всего великого княженья, и Новагорода Великого, под нами не искати, и до живота, и твоим дѣтем, и твоим братаничем». Он также отказался от сюзеренитета над Кашинским княжеством, взял на себя обязательство по совместным с Москвой действиям в отношении Орды (см. выше) и отказался впредь принимать ярлыки от татар на великое княжение (в обмен на обязательство Дмитрия не делать того же в отношении Твери)[325].

Ответом Мамая был удар по союзникам Москвы: в конце 1375 г. его отряды вновь повоевали Запьянье и разорили Новосиль — столицу князя Романа Семеновича. В 1376 г. великий князь «ходилъ за Оку ратию, стерегася рати тотарьское»[326].

В начале 1377 г. соединенные силы Московского и Нижегородского княжеств (московскую рать возглавлял Дмитрий Волынский, нижегородскую — сыновья Дмитрия Константиновича Василий и Иван) отправились в поход на Волжскую Болгарию (один из улусов Орды). Здесь правителями были Асан и Махмат-Салтан (остается неясным, были ли они в 1377 г. зависимы от Мамая или самостоятельны). Татарские князья вынуждены были капитулировать, выплатить контрибуцию (2000 рублей двум великим князьям и 3000 — «воеводам и ратемъ») и принять «даругу» (сборщика дани) и таможенника[327]. Волжская Болгария, таким образом, оказывалась в зависимости от Нижнего Новгорода и Москвы.

Очевидно, что в отношении ордынских «князей» великий князь московский действовал так же, как в отношении русских князей. Фактически он попытался как бы занять в отношении первых место, какое занимал правитель Орды. Тем самым великий князь ставил себя на один уровень с Мамаем, семью годами ранее приводившим Волжскую Болгарию (с помощью нижегородских войск) к покорности.

Летом того же года московско-нижегородское войско (московскую часть возглавляли воеводы, нижегородскую — Иван Дмитриевич), ожидая нападения пришедшего из Заволжья независимого от Мамая «царевича» Арабшаха (Арапши), пропустило удар татар из Мамаевой Орды и потерпело тяжелое поражение на реке Пьяне, вслед за чем ордынцы разорили Нижний Новгород. В том же году Арабшах повоевал Засурье[328].

Воодушевленный успехом, Мамай летом 1378 г. решил нанести удар непосредственно по Московскому княжеству, направив на Дмитрия Ивановича сильное войско под командованием Бегича. 11 августа на реке Воже, в пределах Рязанской земли, московско-рязанское войско нанесло Мамаевым татарам сокрушительное поражение. По-видимому, русские войска состояли только из великокняжеских и рязанских полков: в бою центром командовал сам великий князь, флангами — его окольничий Тимофей и князь Даниил Пронский. Несколько ранее, в конце июля, ордынцам вновь удалось разорить Нижний Новгород[329].

В отместку за поражение на Воже Мамай напал в том же году на Рязанскую землю. Ее столица Переяславль-Рязанский была сожжена, а князь Олег Иванович спасся, бежав за Оку[330].

12 февраля 1378 г. умер митрополит Алексей, выходец из московских бояр, поддерживавший все начинания Дмитрия. Преемником его должен был стать болгарин Киприан, еще в 1375 г. поставленный в Константинополе в митрополиты русских земель, входивших в состав Великого княжества Литовского, с тем чтобы после смерти престарелого Алексея объединить под своей юрисдикцией всю Русь. Однако Дмитрий не принял Киприана: по прибытии в Москву митрополит был арестован и выслан. Великий князь захотел поставить митрополитом своего духовника Митяя (Михаила), лишь недавно, в 1376 г., по воле Дмитрия поставленного в архимандриты кремлевского Спасского монастыря — до этого Митяй был священником. Желание Дмитрия иметь своего человека на митрополичьем престоле, грозившее разделением митрополии (епархии, находившиеся на территории Великого княжества Литовского, могли остаться под юрисдикцией Киприана), встретило оппозицию со стороны видных представителей духовенства — епископа Дионисия Суздальского, игуменов Сергия Радонежского и Феодора Симоновского. Тем не менее, летом 1379 г. Дмитрий отправил Митяя в Константинополь на поставление. Однако в пути претендент умер, и члены посольства по своей воле добились у патриарха и Священного собора поставления в митрополиты одного из сопровождавших Митяя иерархов — переяславского архимандрита Пимена[331]. Это было уже в июне 1380 г., когда близилась развязка конфликта с Мамаем.

К лету 1380 г. Мамай основательно подготовился к решающей схватке с Москвой. Не надеясь после Вожи только на собственные силы, он заключил союз с новым великим князем литовским Ягайло Ольгердовичем. Власть Мамая признал Олег Иванович Рязанский, видимо, желая избежать нового разгрома своего княжества. В то же время он предупредил Дмитрия Ивановича о выступлении Мамая[332]. Дмитрий также готовился к схватке. Зимой 1379–1380 гг., когда уже было известно о союзе Мамая с Ягайло, он направил войска на Северскую землю, входившую в состав Великого княжества Литовского. Местный князь Дмитрий Ольгердович, старший брат Ягайло, со своими боярами перешел на сторону Москвы и получил в держание Переяславль-Залесский. Еще ранее, в 1378 г., на службу к Дмитрию Ивановичу перешел самый старший из Ольгердовичей — Андрей (старшие сыновья умершего в 1377 г. грозного литовского правителя были недовольны передачей престола Ягайло — сыну Ольгерда от второго брака, с Ульяной Тверской)[333].

В начале кампании, когда Мамай с войском кочевал за Доном, а Дмитрий находился в Коломне, Мамаевы послы привезли требование платить выход, как при хане Джанибеке (сыне Узбека), «а не по своему докончанию. Христолюбивый же князь, не хотя кровопролитья, и хотѣ ему выход дата по крестьяньскои силѣ и по своему докончанию, како с ним докончалъ. Он же не въсхотѣ»[334]. Под «своим докончаньем» имелось в виду соглашение, заключенное Дмитрием с Мамаем во время личного визита в Орду в 1371 г. Но Мамай, рассчитывая на перевес в силах, не уполномочил своих послов идти на уступки.

В походе против Мамая приняли участие, по-видимому, большинство князей, ходивших в 1375 г. на Тверь. Исключение составили суздальско-нижегородские князья, чьи владения дважды подверглись разорению в предшествующие годы, князья устюжские (очевидно, не успевшие прийти из-за отдаленности своих владений), и вместо новосильского князя, озабоченного обороной своих владений от двигавшихся через них на соединение с Мамаем войск Ягайло, к Дмитрию присоединился отряд во главе с его сыном[335].

Русское войско, стремясь не допустить соединения Мамая с Ягайло, выдвинулось в верховья Дона. Впервые за время ордынской власти была взята на вооружение наступательная стратегия. Более того, 7 сентября Дмитрий принял решение перейти на правый берег Дона близ устья Непрядвы, т. е. отказаться от удобной позиции, прикрытой от противника Доном. Тем самым он вынудил Мамая вступить в бой до подхода Ягайло (который бы резко изменил соотношение сил).

8 сентября ордынские войска атаковали русские порядки. Дмитрий принял участие в первой же схватке в составе сторожевого полка. Согласно летописной повести, составленной в 10-е или 20-е гг. XV в., приближенные великого князя советовали ему не участвовать непосредственно в бою, на что Дмитрий ответил: «Да како азъ възглаголю: братьа моа, да потягнемъ вси съ единого, а самъ лице свое почну крыти и хоронитиоя назад? Не могу в томъ быти, но хощу яко же словомъ, такожде и дѣломъ напреди всѣхъ и предъ всими главу свою положити за свою братью и за вся крестьяны, да и прочыи, то видѣвше, приимоуть съ усердиемъ дръзновение».

Сторожевой полк вынужден был отступить, и Дмитрий продолжал сражаться в составе «великого» полка. Великому князю досталось множество ударов по голове и туловищу, но доспехи защитили его от ран. Ордынская конница постепенно стала теснить русское войско, однако удар засадного полка во главе с Владимиром Андреевичем Серпуховским и Дмитрием Михайловичем Боброком-Волынским решил исход сражения — после его вступления в бой главные московские силы перешли в контрнаступление, и татары обратились в бегство. Поражение Мамаевой Орды было полным, но потери с русской стороны оказались огромны. Погибли, в частности, пять князей и множество воевод[336].

Бежав с поля битвы, Мамай собрал «останочную свою силу, еще въсхотѣ ити изгономъ пакы на великаго князя Дмитрея Ивановича и на всю Русскую землю», но вынужден был выступить против воцарившегося (с помощью Тимура) в заволжской части Орды Тохтамыша. Эмиры Мамая перешли на сторону нового хана, временщик бежал и был вскоре убит[337].

Противостояние Московского великого княжества и Мамаевой Орды завершилось крахом последней. Дмитрий Донской не позволил Мамаю восстановить власть над русскими землями. Но другим, невольным результатом Куликовской победы стало нарушение существовавшего почти 20 лет неустойчивого равновесия между двумя частями Орды — западной (Мамаевой) и восточной (Заволжской): разгром Мамая способствовал объединению их под властью законного хана. Объективно более всего конкретной политической выгоды от поражения Мамая на Куликовом поле получил Тохтамыш.

В самом конце 1380 г. Тохтамыш прислал послов к Дмитрию и другим русским князьям, «повѣдая имъ свои приходъ и како въцарися, и како супротивника своего и ихъ врага Мамая победи». Зимой и весной 1381 г. русские князья, отпустив послов «съ честию и съ дары», «отъпустиша коиждо своих киличеевъ со многими дары ко царю Токтамышю»; в том числе Дмитрий Иванович «отъпустилъ въ Орду своихъ киличеевъ Толбугу да Мохшѣя къ новому царю съ дары и съ поминкы»[338]. Посылка новому, легитимному правителю («царю») «даров и поминков» означала констатацию факта восстановления в Орде «нормальной» ситуации и формальное признание Тохтамыша сюзереном. Но вопрос о выплате задолженности по дани — «выходу», накопившейся за шесть лет противостояния с Мамаем, московская сторона не собиралась поднимать («дары и поминки» — не «выход»), Дмитрий не спешил восстанавливать даннические отношения с Ордой, но в то же время не имел оснований не признать царское достоинство (и, следовательно, формальное верховенство) нового правителя Орды, к тому же только что добившего его врага. Великий князь занял выжидательную позицию.

Узнав о поставлении в митрополиты Пимена вместо умершего Митяя, Дмитрий решил примириться с Киприаном, желая сохранить влияние на западнорусские епархии (по патриаршему решению они оставались за Киприаном, и принятие Пимена означало раскол митрополии). В мае 1381 г. Киприан въехал в Москву, в то время как Пимен по возвращении на Русь был отправлен в ссылку в Чухлому[339].

Летом 1381 г. Дмитрий восстановил союзнические отношения с Олегом Рязанским: тот, подобно Михаилу Тверскому в 1373 г., признал себя «молодшим братом» Дмитрия и равным — «братом» — Владимиру Андреевичу Серпуховскому[340].

Тем же летом на Русь отправился посол Тохтамыша Акхожа с отрядом в 700 человек. Он дошел до Нижнего Новгорода «и возвратися воспять, а на Москву не дръзнулъ ити»[341]. Причиной появления посольства было, скорее всего, то, что приспело время получить «выход» за 1380 г. (в котором Тохтамыш, владея заволжской частью Орды, уже был вправе считать себя ханом). Однако в Нижнем к Акхоже поступила, по-видимому, информация, что Дмитрий Иванович не настроен выплачивать дань; посол вернулся и доложил Тохтамышу о сложившейся ситуации, после чего хан и стал готовиться к военным действиям. Его поход не был местью за поражение Мамая на Куликовом поле (хотя среди бывших Мамаевых татар, вошедших в войска Тохтамыша, такой мотив наверняка имел место), поскольку, разгромив узурпатора, Дмитрий фактически оказал (не желая того, разумеется) Тохтамышу услугу, облегчив ему приход к власти, и гневаться хану было не на что; только когда Тохтамыш понял, что воодушевленные Куликовской победой москвичи не собираются выполнять вассальные обязательства (при том, что формально великий князь признал хана сюзереном), он решил прибегнуть к военной силе, чтобы заставить Дмитрия соблюдать их.

Тохтамышу удалось обеспечить внезапность нападения. Князь Дмитрий Константинович Нижегородский, узнав о приближении хана, отправил к нему своих сыновей Василия и Семена. Олег Рязанский указал Тохтамышу броды на Оке. Дмитрий Иванович покинул Москву и отправился в Кострому. Тохтамыш взял и сжег Серпухов и подошел 23 августа 1382 г. к столице. Оборону возглавлял литовский князь Остей, внук Ольгерда (он сумел прекратить беспорядки, возникшие в Москве после отъезда великого князя). После трехдневной безуспешной осады Тохтамышу удалось обманом выманить Остея из города (ханские послы поклялись, что Тохтамыш не собирается разорять Москву, что его цель — найти Дмитрия; справедливость этих слов подтвердили находившиеся в войске хана суздальско-нижегородские князья), после чего он был убит, а татары ворвались в Москву и подвергли ее разгрому. После этого Тохтамыш распустил свои отряды по московским владениям: к Звенигороду, Волоку, Можайску, Юрьеву, Дмитрову и Переяславлю. Но взять удалось только последний. Отряд, подошедший к Волоку, был разбит находившимся там Владимиром Андреевичем Серпуховским. После этого Тохтамыш покинул Москву и двинулся восвояси, по дороге взяв Коломну. Переправившись через Оку, он разорил Рязанскую землю; Олег Рязанский бежал[342].

Мотивы поведения Дмитрия Донского, а именно оставления им столицы, вызвали противоречивые оценки в историографии: мнения колеблются от признания отъезда необходимым тактическим маневром, имеющим целью сбор войск[343], до объявления его позорным бегством[344].

Если рассматривать действия великого князя на широком историческом фоне, так сказать, «истории осад», то его поведение оказывается типичным. Известно немало случаев, когда правитель княжества в условиях неизбежного приближения осады его столицы покидал ее и пытался воздействовать на события со стороны[345]. Очевидно, существовало представление, что правитель должен по возможности избегать сидения в осаде — наиболее пассивного способа ведения военных действий[346]. Дмитрий действовал в соответствии с этими тактическими правилами. Белокаменный Московский Кремль выдержал две литовские осады, и великий князь явно рассчитывал на его неприступность (собственно, расчет был верным — штурмом татары не смогли взять город). Полагать, что Дмитрий не позаботился как следует об обороне столицы, оснований нет: князь Остей был не призван московским вечем (такую трактовку его появления можно встретить в литературе), а прислан великим князем[347].

Взятие столицы противника — несомненно победа, и Тохтамыш выиграл кампанию. Однако факт разорения Москвы не должен заслонять общую картину результатов конфликта. Тохтамыш не разгромил Дмитрия в открытом бою, не продиктовал ему условий из взятой Москвы, напротив, вынужден был быстро уйти из нее. Помимо столицы, татары взяли только Серпухов, Переяславль и Коломну. Если сравнить этот перечень со списком городов, ставших жертвами похода Едигея 1408 г. (тогда были взяты Переяславль, Ростов, Дмитров, Серпухов, Нижний Новгород и Городец), окажется, что без учета взятия столицы масштабы разорения, причиненного Тохтамышем, выглядят меньшими. А события, последовавшие за уходом хана из пределов Московского великого княжества, совсем слабо напоминают ситуацию, в которой одна сторона — триумфатор, а другая — униженный и приведенный в полную покорность побежденный.

Осенью того же, 1382 года Дмитрий «посла свою рать на князя Олга Рязанского, князь же Олегъ Рязанскыи не во мнозѣ дружинѣ утече, а землю всю до остатка взяша и огнемъ пожгоша и пусту створиша, пуще ему и татарьскые рати»[348]. Но главной проблемой был Михаил Тверской: поражение Дмитрия оживляло его претензии на великое княжение владимирское, казалось бы, похороненные в 1375 г.

Опасность союза Михаила с Тохтамышем осознавалась великим князем уже в самый момент нападения хана: вряд ли случайно Владимир Андреевич находился со своими войсками не где-нибудь, а у Волока, т. е. на пути из Москвы в тверские пределы; скорее всего, его целью было препятствовать ордынско-тверским контактам. Серпуховский князь справился с этой задачей не полностью: подошедшие к Волоку татары были разбиты, но посол Михаила сумел добраться до Тохтамыша и возвратиться; после этого тверской князь выехал к хану, «ища великого княжения», но двинулся «околицею, не прямицами и не путма»[349]. Михаил, скорее всего, рассчитывал застать хана еще в русских пределах, но, будучи вынужден из опасения перед москвичами идти окольным путем, не сумел этого сделать.

Той же осенью к Дмитрию от Тохтамыша пришел посол Карач[350]. Целью этого посольства, несомненно, был вызов великого князя в Орду, естественный в сложившейся ситуации. Таким образом, Дмитрий после ухода Тохтамыша не только не поехал в Орду сам, но не отправил туда первым даже посла — фактически это означает, что великий князь продолжал считать себя в состоянии войны с Тохтамышем и ждал, когда хан сделает шаг к примирению. Не торопился Дмитрий и после приезда Карача — только весной следующего, 1383 года он отправил в Орду своего старшего сына Василия, «а съ нимъ бояръ старѣишихъ»[351].

Этот ход был политически точен. Во-первых, если бы великий князь отправился сам, его жизнь была бы в опасности — если не от хана (что, впрочем, должно было представляться вполне реальным — Михаил и Александр Тверские в 1318 и 1339 гг. были казнены за куда меньшие провинности, им и в голову не приходило воевать с «самим царем»), то от бывших Мамаевых татар, желающих отомстить за позор Вожи и Куликова поля, или находившихся в Орде людей Михаила Тверского. В случае гибели Дмитрия Московское княжество попало бы в, сложную ситуацию: его старшему сыну было 11 лет. В убийстве же Василия заинтересованных не было: для хана оно означало бы усугубление конфронтации с Дмитрием, для Мамаевых татар не имело смысла, т. к. княжич не участвовал в Куликовской битве, для тверичей означало бы навлечь на себя месть Дмитрия, от которой, как показал пример Олега Рязанского, покровительство Орды не спасет. Во-вторых, поехав в Орду лично, Дмитрий поставил бы себя вровень с Михаилом Тверским и признал бы свое полное поражение. С другой стороны, послать кого-либо рангом ниже великокняжеского сына было бы в данной ситуации чрезмерной дерзостью.

Московское посольство, по-видимому, привезло в Орду дань за 2 года правления Тохтамыша с территории собственно Московского княжества. Выплата же выхода за тот же срок с земель великого княжества Владимирского была поставлена в зависимость от ханского решения о его судьбе: в случае оставления великого княжения за Дмитрием Ивановичем он гарантировал погашение долга, а если бы Тохтамыш отдал Владимир Михаилу Тверскому, Москва считала бы себя свободной от этих обязательств — выполнять их должен был бы новый великий князь владимирский. Тохтамыш предпочел не продолжать конфронтацию с сильнейшим из русских князей и оставить великое княжение за Дмитрием: передача ярлыка Михаилу привела бы к продолжению конфликта и сделала бы весьма сомнительными шансы хана получить когда-либо сумму долга. Настаивать на уплате выхода за 1380 г. и тем более за период правления в Орде Мамая Тохтамыш не стал. Таким образом, в 1383 г. был достигнут компромисс: Тохтамыш сохранил за собой позу победителя, но Дмитрий оказался в положении достойно проигравшего. Ценой за ярлык стали «дань тяжелая» и оставление Василия в заложниках при ханском дворе[352].

После событий 1382 г. Дмитрий вновь вошел в конфликт с митрополитом Киприаном, который бежал из Москвы при приближении осады и укрылся в Твери — у врага московского князя. Дмитрий изгнал Киприана и вернул на митрополию из ссылки Пимена[353]. Но вскоре он решил возвести на митрополичий престол Дионисия Суздальского, с тем чтобы тот объединил под своей юрисдикцией восточные и западные (остававшиеся под властью Киприана) епархии. Дионисий получил от патриарха митрополичьи прерогативы, но по приезде в Киев был арестован местным князем Владимиром Ольгердовичем и умер в заточении. Митрополия осталась разделенной между Киприаном и Пименом[354].

В начале 1384 г. Дмитрий заключил новое соглашение с вернувшимся к тому времени из Орды Михаилом Тверским. Не дав последнему великого княжения владимирского, Тохтамыш тем не менее санкционировал признание независимого статуса тверского князя по отношению к московскому и возвращение под тверскую юрисдикцию Кашина (согласно договору 1375 г. отходившего под непосредственный сюзеренитет Дмитрия). Эти уступки Твери были зафиксированы в договоре[355].

Весной 1385 г. Олег Рязанский напал на Коломну. Ответный поход на Рязань войска во главе с Владимиром Андреевичем Серпуховским был безуспешен. Только в конце 1385 г. благодаря посредничеству Сергия Радонежского мир с Рязанью был восстановлен[356].

Зимой 1386–1387 гг. Дмитрий совершил поход на Новгород Великий, вызванный разорением новгородцами устюжских земель и волостей на Волге. Новгород был вынужден выплатить контрибуцию в 8000 рублей[357].

В 1386 г. Василий Дмитриевич сумел бежать из Орды в Подолию, а в январе 1388 г. вернулся в Москву. После этого великий князь почувствовал себя раскованнее в отношении Орды. В марте того же года он помог своим шурьям Василию и Семену Дмитриевичам Суздальским в конфликте с их дядей Борисом, занявшим по смерти тестя великого князя Дмитрия Константиновича (1383 г.) нижегородский стол по ярлыку Тохтамыша. Борис, сохранивший свое княжение, но вынужденный отдать племянникам часть территории Нижегородского княжества, отправился после этого к хану с жалобой (он задержался в Орде до 1391 г.)[358].

В начале 1389 г. Дмитрий урегулировал возникший было конфликт с Владимиром Андреевичем Серпуховским. В заключенном 11 марта докончании двоюродных братьев впервые говорится о возможности освобождения в будущем от власти Орды: «А оже ны Богъ избавит, ослободит от Орды, ино мнѣ два жеребья, а тебѣ треть» (речь шла о распределении доходов с Московского княжества)[359]. Вскоре великий князь тяжело заболел и 19 мая (через три дня после рождения у него сына Константина[360]) скончался на 39-м году жизни. В своем завещании, составленном за несколько дней до смерти, Дмитрий передавал великое княжение владимирское старшему сыну Василию как «отчину»[361]. Ранее такого не случалось — после смерти очередного великого князя судьба великого княжения решалась в Орде. Шаг, предпринятый Дмитрием, явно был связан с соглашением, заключенным с Тохтамышем в 1383 г.: очевидно, именно тогда хан пошел на признание Владимирского великого княжения наследственным владением московского княжеского дома. В силу этого и Василию не пришлось, подобно всем его предшественникам, лично ездить за ярлыком в Орду.

В духовную вошел также следующий примечательный пункт: «А перемѣнить Богъ Орду, дѣти мои не имуть давать выхода в Орду, и которыи сынъ мои возмет дань на своем удѣлѣ, то тому и есть»[362].

Таким образом, в 1389 г. впервые, причем сразу в двух документах, фиксировалась надежда, что при жизни нынешнего или следующего поколения отпадет необходимость уплаты дани — «выхода». Имелось в виду, скорее всего, повторение ситуации, реально имевшей место в 1374–1380 гг.: новое «неустроение» в Орде должно было повлечь прекращение платежа дани.

В исторической памяти потомков Дмитрий Донской остался прежде всего как победитель на Куликовом поле: именно Куликовская битва стала на века примером воинской доблести и вообще одним из ключевых пунктов исторического самосознания великоруссов. Но рассмотрение всей деятельности Дмитрия Ивановича приводит к заключению, что его политические достижения превосходят полководческие. Дмитрий не был столь природно одаренным воителем, как его прапрадед Александр Невский. Полководческое искусство он постигал через неудачи (показательно в этом плане, как оно возрастало в кампаниях против Ольгерда 1368, 1370 и 1372 гг.). И после блестяще проведенной кампании 1380 г. Дмитрию пришлось познать поражения (1382 и 1385 гг.). Зато как политик он неуклонно шел к своей главной цели — превращению Владимирского великого княжества из предмета вожделений князей разных ветвей в составную часть владений московской династии. Дмитрий добился признания этого Литвой, Тверью, наконец государством-сувереном — Ордой, причем в последнем случае сумев обернуть военное поражение политической победой. Первенствующее положение Москвы в северных и восточных русских землях перестало теперь жестко, напрямую зависеть от позиции Орды. С точки зрения исторической объективности первое определение Дмитрия Донского должно звучать как «политик, создавший основу государственной территории будущей России».

В изображении современниками и потомками места Дмитрия Донского среди правителей его эпохи бросается в глаза не только отмеченное в начале этой главы противоречие между прославлением этого князя как защитника Руси и отсутствием его почитания церковью как святого[363]. В «Слове о Житии» Дмитрия, написанном в конце 10-х или в 20-х гг. XV в., он многократно именуется «царем», т. е. титулом, прилагавшимся только к правителям высшего ранга, титулом, соответствующим западному «император»; само полное название этого произведения звучит: «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго». Но в летописных повестях о конфликте с Тохтамышем отъезд Дмитрия из Москвы объясняется нежеланием «поднять руку» на «самого царя» (т. е. хана) — великий князь выглядит здесь как человек, признающий свое более низкое положение по сравнению с царем. А Никоновская летопись, созданная в 20-е гг. XVI в., т. е. после полной ликвидации ордынского суверенитета, вкладывает в уста Тохтамыша (под 1384 г.) следующие слова: «А что неправда предо мною улусника моего князя Дмитреа Московского, и азъ его поустрашилъ, и онъ мнѣ служит правдою, и язъ его жалую по старинѣ во отчинѣ его»[364]. Почему один и тот же человек может расцениваться то как «царь», т. е. полностью суверенный правитель, то как «улусник» — глава зависимого политического образования? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разобраться, что вкладывалось в средневековой Руси в понятия «царь» и «царство».

Термин «царь» (сокр. от «цѣсарь») восходит к имени Юлия Цезаря (Caesar), ставшему в Римской империи одним из титулов верховных правителей. В древнерусский язык он попал, по-видимому, из старославянской литературы[365], где мог обозначать (помимо Бога — Царя Небесного) библейских правителей, римских и византийских императоров[366]. В аналогичных значениях он встречается в древнерусских переводных (служа переводом обычно греч. βασιλεύς) и оригинальных памятниках. С конца XII в. известны случаи применения данного термина также к императору Священной Римской империи («цесарь немецкий» или «цесарь римский»)[367]. В домонгольскую эпоху преобладала форма «цѣсарь»[368].

Первый случай приложения царского титула к русскому князю относится к 1054 г. В граффито на стене киевского собора св. Софии говорится об «успении царя нашего»; речь идет о Ярославе Мудром[369]. Впоследствии в домонгольскую эпоху царями именовались тот же Ярослав, свв. Борис и Глеб, Мстислав Владимирович (сын Владимира Мономаха), его сын Изяслав и внук Роман Ростиславич; к Владимиру Мономаху, Изяславу Мстиславичу и его брату Ростиславу прилагался глагол «царствовати», в отношении правления Мстислава Владимировича и его внука Рюрика Ростиславича употреблялся термин «цесарствие», «цесарство»[370]. Можно ли на основе этих данных говорить о претензиях правителей Киевской Руси на царское достоинство, т. е. на равный статус с императорами Византии и Священной Римской империи? Скорее всего, нет. Среди русских князей, к кому прилагалась «царская» терминология, — Борис и Глеб, которые киевскими князьями не были. Как показано В.А. Водовым, применение царского титула к русским князьям носило окказиональный характер: он мог употребляться для прославления князя с использованием византийских образцов красноречия, для подчеркивания политического престижа умершего князя, в связи с главенством князя в церковных делах и с культом князя-святого[371].

Таким образом, претензий на титул «царя» в домонгольской Руси не прослеживается (в отличие от соседней с Византией Болгарии). Причина этого, очевидно, во многом связана с особенностями политической структуры Руси конца X — середины XII в. В этот период все восточнославянские земли находились под властью княжеского рода Рюриковичей: верховным правителем являлся тот, кто считался «старейшим» в роде и занимал киевский стол. Отсюда — определенная индифферентность к титулатуре: не употреблялся в это время последовательно и титул «великий князь» — он начинает применяться с конца XII в.[372], когда обособление самостоятельных княжеств и распад княжеского рода на отдельные ветви создали ситуацию, в которой потребовался особый титул для подчеркивания политического верховенства. Соответственно и термин «царь», попав на Русь как раз в период относительно безразличного отношения Рюриковичей к титулатуре, титулом не стал, а использовался как своего рода обозначение князя «высоким стилем».

Ситуация изменилась в середине XIII столетия. После похода Батыя и установления зависимости русских княжеств от монголо-татар титул «цесарь»/«царь» начинает последовательно применяться в русских источниках к их правителю. Первоначально так именуется главным образом великий хан в Каракоруме, а с 60-х гг. XIII в., после утверждения полной самостоятельности западного улуса Монгольской империи — Орды, — хан, правящий в этой последней[373]. Только силой Монгольского государства и присвоением его правителем верховной власти над Русью перенос царского титула на ордынского хана объяснить трудно: вполне могло бы подойти и тюрко-монгольское слово «хан», тем более что в первые годы ордынского владычества оно встречается в русских источниках (как обозначение великого хана)[374]. Очевидно, решающим для присвоения монгольским ханам хорошо известного на Руси титула было другое обстоятельство.

В 1204 г. столица Византии Константинополь — Царьград — был захвачен крестоносцами. На Руси это событие было расценено как «гибель царства». «И тако погыбе царство богохранимого Костянтиняграда и земля Грѣчьская въ свадѣ цесаревъ, ею же обладаютъ фрязи», — завершает свой рассказ автор «Повести о взятии Царьграда»[375]. Нет данных, чтобы Никейская империя, наследовавшая Византийской в период, когда Константинополь находился в руках латинян (1204–1261 гг.), рассматривалась на Руси как полноценный преемник последней — для русских людей «царствующим градом» был Константинополь. Именно на этот период «отсутствия царства» пришлось монголо-татарское завоевание. Перенос царского титула на правителя Орды, по-видимому, свидетельствует о том, что Орда определенным образом заполнила лакуну в мировосприятии, заняла в общественном сознании место «царства» (на момент завоевания пустующее).

Восстановление Византийской империи в 1261 г. не только не изменило положения, но скорее закрепило сложившуюся ситуацию: императоры и константинопольский патриархат вступили тогда с Ордой в союзнические отношения и тем самым как бы легитимировали положение этого государства в Восточной Европе, в т. ч. зависимость от него русских земель, подчинявшихся Константинополю в церковном отношении[376].

Таким образом, теперь на Руси стали именовать «царем» не только далекого, практически не влияющего на внутренние дела русских земель правителя, но и человека, являвшегося реальным верховным сюзереном русских князей.

С появлением татарского «царства» возникают новые черты в применении термина «царь» к русским князьям. Резко падает частота его употребления: в период середины XIII — начала XIV в. встречаются случаи именования «царями» (не отображающие, как и примеры из домонгольской эпохи, претензий на обладание царским титулом) только двух князей — Владимира Васильковича Волынского (умер в 1288 г.) и Михаила Ярославича Тверского, великого князя владимирского (умер в 1318 г.)[377]. Примечателен контекст, в котором галицкий летописец середины XIII в. прилагает термин «царь» к князю Роману Мстиславичу (умер в 1205 г.), рассказывая об унижениях, какие пришлось претерпеть его сыну Даниилу в ставке Батыя: «Данилови Романовичю, князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевомъ и Володимеромъ и Галичемъ со братом си, инѣми странами, ньнѣ сѣдить на колѣну и холопомъ называеться, и дани хотять, живота не чаеть, и грозы приходять. О злая честь татарская! Его же отецъ бѣ царь в Рускои земли, иже покори Половецькую землю и воева на иные страны всѣ. Сынъ того же не прия чести»[378]. То есть Роман Мстиславич был «царем», а Даниил, несмотря на все свое могущество, им не является, т. к. он стал вассалом хана. Утверждается, таким образом, представление о царе как правителе, не имеющем над собой сюзерена, а русские князья теперь не подходят под это определение.

До второй половины XIV столетия сюзеренитет ордынского «царя» над Русью[379] не подвергался сомнению ни политическими деятелями, ни деятелями общественной мысли. Акты сопротивления татарам были связаны с междукняжескими конфликтами на Руси (князья могли оказываться в конфронтации с ханом, поддерживавшим их соперников), за этим не стояло осознанное стремление к полному уничтожению зависимости[380]. Лишь в «Повести о Михаиле Тверском» (1319–1320 гг.) можно усмотреть мысль о временном характере татарского господства над Русью, но проводится она крайне завуалировано, в виде намека, путем использования примера из истории Византии[381].

В произведениях русской письменности второй половины XIII — первой половины XIV в. почти нет уничижительных эпитетов по отношению к законным правителям Орды — «царям». При этом в литературе Северо-Восточной Руси есть всего два исключения из этого правила: в «Повести о Михаиле Тверском» хан Узбек именуется «беззаконным», «законопреступным» и «окаянным», а в тверском летописном рассказе о восстании 1327 г. и последующем ордынском походе на Тверь — «беззаконным»[382]; два первых эпитета — достаточно мягкие, всего лишь констатирующие, что хан не знает истинного Закона, т. е. не является христианским «царем».

В 60-70-е гг. XIV в. в Орде развернулась междоусобная борьба. Обычным стало положение, когда там было одновременно два «царя» (а временами и более). Самым же могущественным политиком в этом государстве сделался (впервые) человек, не принадлежащий к «царскому» роду (т. е. к династии Чингизидов) — Мамай. Ханы при нем превратились в марионеток, которых Мамай менял по своему усмотрению. На Руси такая ситуация осознавалась очень четко. Хан, от лица которого правил Мамай, мог быть пренебрежительно назван «Мамаевым царем»[383], прямо говорилось, что Мамай «у себе в Ордѣ посадилъ царя другаго»[384]. Полновластие Мамая особо подчеркнуто в следующих летописных характеристиках: «…царь ихъ не владѣяше ничимъ же, но всяко старѣишинство держаще Мамай»[385]; «Некоему убо у них худу цѣсарюющу, но все дѣющу у них князю Мамаю»[386]. Таким образом, Мамай рассматривался как узурпатор «царства» («царем» русские авторы-современники его никогда не называли). Соответственно и открытая конфронтация великого князя московского и владимирского Дмитрия Ивановича с Мамаем в 1374–1380 гг. была борьбой с незаконным правителем, а не с легитимным «царем».

Совсем по-иному отнеслись на Руси к конфликту с природным Чингизидом Тохтамышем[387]. В отличие от Мамая, одаряемого такими эпитетами, как «поганый», «безбожный», «злочестивый»[388], к Тохтамышу пейоративные характеристики не прилагались. Особенно же примечательна оценка действий Дмитрия Донского во время похода хана на Москву в 1382 г., когда великий князь покинул город, отказавшись от сражения с противником.

Наиболее раннее повествование о походе Тохтамыша (сохранившееся в Рогожском летописце и Симеоновской летописи) следующим образом объясняет поведение великого князя: «Князь же великии Дмитреи Ивановичь, то слышавъ, что сам царь идеть на него съ всею силою своею, не ста на бои противу его, ни подня рукы противу царя, но поеха въ свои градъ на Кострому»[389]. Это суждение летописца верно лишь в том смысле, что Дмитрий не стал принимать открытого генерального сражения, а не в том, что он вообще отказался от сопротивления: великий князь не поехал на поклон к хану, не пытался с ним договориться; его двоюродный брат Владимир Андреевич Серпуховский разбил татарский отряд у Волока; по словам того же летописца, Тохтамыш «въскорѣ отиде» из взятой им Москвы, «слышавъ, что князь великии на Костроме, а князь Володимеръ у Волока, поблюдашеся, чая на себе наезда»[390]. Фактически московские князья «стали на бой» и «подняли руку» против «царя». Они отказались только от встречи с ним в генеральном сражении. Как же понимать летописное объяснение действий Дмитрия Донского?

Мнение, что данная характеристика содержит обвинение великого князя в малодушии (поскольку принадлежит, возможно, сводчику, близкому к митрополиту Киприану, враждебно относившемуся к Дмитрию)[391], не представляется убедительным. Весь тон летописного рассказа о нашествии Тохтамыша — сочувственный к московским князьям. Автор с симпатией говорит о победе Владимира Андреевича, о мести Дмитрия принявшему сторону Мамая Олегу Ивановичу Рязанскому, пишет даже фактически о страхе Тохтамыша перед московскими князьями, заставившем его быстро уйти из Северо-Восточной Руси («чая на себе наезда, того ради не много дней стоявше у Москвы»); сочувственно изображено и возвращение Дмитрия и Владимира в разоренную Москву («князь великий Дмитрии Ивановичъ и брать его князь Володимеръ Андреевичь съ своими бояры въехаша въ свою отчину въ градъ Москву и видѣша градъ взять и огнемъ пожженъ, и церкви разорены, и людии мертвых бещисленое множьство лежащихъ, и о сем зѣло сжалишася, яко расплакатися има…»)[392]. Поэтому характеристику мотивов поведения Дмитрия Донского нельзя считать уничижительной. Речь может идти о том, что объяснение отказа от открытого боя нежеланием сражаться с «самим царем» было лучшим в глазах общественного мнения оправданием для князя, более предпочтительным, чем констатация несомненно имевшего место недостатка сил после тяжелых потерь в Куликовской битве. Заметим, что поход Тохтамыша был первым случаем после Батыева нашествия, когда на Северо-Восточную Русь во главе войска явился сам хан улуса Джучи; а если учесть, что Батый в современных русских известиях о его походах 1237–1241 гг. царем не называется, то это вообще первый приход на Русь «самого царя». Очевидно, что представление об ордынском хане как правителе более высокого ранга, чем великий князь владимирский, не было уничтожено победой над узурпатором-Мамаем. Попытка строить отношения с законным «царем», формально признавая его верховенство, но не соблюдая главного атрибута зависимости — выплаты дани (как это было в конце 1380–1382 г.), не удалась.

Тем не менее, к концу XIV столетия определенные изменения в отношении к ордынскому «царю» произошли. В московско-тверских договорных грамотах оборонительная война с «царем» начинает рассматриваться как само собой разумеющееся дело, стороны договариваются о совместных действиях на этот случай[393]. Но при этом такая война расценивается как действие, в котором царь вправе обвинить великого князя[394], т. е. сохраняется отношение к хану как к законному сюзерену.

Когда в период с 1395 по 1411 г. реальная власть в Орде вновь оказалась в руках нелегитимного правителя — Едигея, московские правящие круги опять, как и в 70-е гг. XIV в., уклонялись от выплаты дани (хотя и не стремились идти на обострение отношений), т. е. от соблюдения главного атрибута зависимости; причем поход Едигея на Москву в 1408 г. не привел к восстановлению ордынской власти (как иногда постулируется в литературе): отношения с Ордой оставались враждебными и в последующие годы[395]. Зато после воцарения в 1412 г. сына Тохтамыша Джелал-ад-Дина, т. е. после восстановления легитимного правления, великий князь Василий Дмитриевич отправился в Орду (чего не делал при вступлении на престол ханов-марионеток Едигея)[396].

В 1414 г. Едигей вернулся к власти в Орде, вновь возведя на престол своего ставленника[397], и сразу же после этого, зимой 1414–1415 гг., московские войска двинулись походом на Нижний Новгород. Нижний, входивший с 1392 г. в великокняжеские владения, был пожалован Едигеем в 1408 г. князьям из местной династии[398]. Джелал-ад-Дин в 1412 г. подтвердил это пожалование[399], и, пока правили Тохтамышевичи, Москва не оспаривала его. Но как только к власти вернулся узурпатор, Василий I, очевидно посчитав себя свободным от обязательств (т. к. законного сюзерена теперь не было), отправил на Нижний Новгород войска, и город был возвращен под московскую власть[400].

В конце 10-х или начале 20-х гг. XV в. было создано «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго»[401]. В нем встречаем семь случаев (факт беспрецедентный во всей предшествующей русской истории) именования великого князя «царем»[402]. Очевидно, в глазах автора «Слова» право на такое титулование давало независимое правление Дмитрия (в 1374–1380 гг.) при отсутствии реально правящего царя в Орде. У самого Дмитрия Донского такие претензии не прослеживаются, речь следует вести об осмыслении событий в конце 1-й четверти XV в. человеком, который был свидетелем еще одного периода отсутствия в Орде «нормальной ситуации», — времени правления Едигея (1396–1411, 1414–1416, 1417–1419 гг. — около 20 лет в общей сложности). В «Слове о житии» встречается и еще одно примечательное явление — «царем» именуется прародитель Дмитрия Владимир Святой[403].

После смерти Василия I в 1425 г. разгорелся спор о наследовании престола между его малолетним сыном Василием и братом Юрием Дмитриевичем. В результате посредничества митрополита Фотия Юрий отказался от своих притязаний, но на время: стороны договорились вынести спор на суд «царя»[404]. Такое решение было принято в условиях, когда в Орде шла борьба за власть между несколькими претендентами[405]. Если бы в московских правящих кругах существовало стремление покончить с зависимостью от Орды, для этого был весьма подходящий с военно-политической точки зрения момент — средств для восстановления власти силой, как у Тохтамыша и Едигея, претенденты на ханский престол тогда не имели. Но, очевидно, при великокняжеском и удельно-княжеских дворах не возникало самой мысли такого рода: царь есть царь, как бы слаб он ни был, — это сюзерен, верховенство которого надо признавать. И решение спора о великом княжении лучше всего вынести на суд сюзерена, что и было сделано 6 лет спустя, в 1431 г.[406]

Правление Василия II (1425–1462 гг.) пришлось на период, когда ордынские «замятни»-междоусобицы, в отличие от прежних времен, стали заканчиваться не временной консолидацией под властью того или иного сильного правителя, а появлением на территории Орды особых, практически независимых политических образований. В его княжение оформились Казанское и Крымское ханства, а на «основной» ордынской территории — в степях от Волги до Днепра — соперничали со второй половины 30-х гг. два хана — Кичи-Мухаммед и Сеид-Ахмет (Орда последнего распалась во второй половине 50-х гг.)[407]. Всех правителей этих осколков прежней Орды в Москве именовали «царями».

В княжение Василия II получает продолжение тенденция к признанию царского достоинства за русскими князьями домонгольской эпохи — в письме константинопольскому патриарху в 1441 г. великий князь именует «царем» Владимира Святого[408]. Кроме того, «царем» начинают именовать самого великого князя. В отличие от «Слова о житии и о преставлении» Дмитрия Донского, царский титул по отношению к великому князю московскому применяется теперь при его жизни и при наличии в Орде законного, реально правящего царя (после смерти Кичи-Мухаммеда в конце 50-х гг. правителем Большой Орды — главного наследника единой ордынской державы — стал его сын Махмуд[409]).

Ранее всего царский титул прилагается к Василию II в начале 40-х гг. Симеоном Суздальцем в первой редакции его «Повести о Флорентийском соборе» («белый царь всея Руси»)[410] и Пахомием Сербом в третьей редакции «Жития Сергия Радонежского» («великодержавный царь русский», «благоразумный царь»)[411], в обоих случаях при изложении конфликта великого князя с митрополитом Исидором по поводу решений Флорентийского собора в конце 30-х гг. Применение царской титулатуры в этих произведениях связано с ролью Василия Васильевича как защитника православия в ситуации, когда «греческий царь» — император Византии согласился на унию с католической церковью, подразумевающую главенство папы римского. В начале 60-х гг. царский титул по отношению к Василию II неоднократно употребляется в «Слове избраном от святых писаний, еже на латыню», также посвященном Флорентийскому собору и его последствиям[412]. Но тогда же, в 1461 г., митрополит Иона в послании в Псков упоминает Василия как «великого господаря, царя рускаго» уже вне связи с этими событиями[413].

Очевидно, в середине XV в. делаются первые шаги на пути становления идеи о переходе к московским великим князьям царского достоинства от византийских императоров. Разумеется, более сильным, чем согласие «греческого царя» на унию, стимулом здесь стало взятие Константинополя турками в 1453 г., обозначавшее гибель христианского православного «царства».

Если после падения Константинополя в 1204 г. возникли Никейская и Трапезундская империи, продолжали существовать такие независимые православные государства, как Болгария и Сербия, ряд крупных русских княжеств, то после 1453 г. единственным православным государством, представлявшим реальную силу, было Московское великое княжество. Оно имело, таким образом, все основания наследовать место Византии в мире, т. е. стать «царством». Формированию представления о «царском» характере власти великого князя московского могло способствовать и установление тогда же автокефалии русской церкви[414]. При поставлении митрополита теперь все решала воля великого князя, санкция константинопольского патриарха не требовалась: а верховенство в церковных делах считалось прерогативой только одного светского правителя — императора, «царя».

Но царь не может подчиняться другому царю, он должен быть полностью суверенным правителем. Идея о царском достоинстве московского великого князя неизбежно должна была прийти в противоречие с продолжавшимся признанием верховенства хана Орды.

В 1472 г. хан Большой Орды Ахмат (отнявший власть у своего брата Махмуда) попытался совершить поход на Москву, но был вынужден отступить от Оки у Алексина, встретив сопротивление войск великого князя Ивана III[415]. В великокняжеском летописании говорится о страхе «самого царя» при виде русских войск[416]. В летописных памятниках, созданных в первой половине 70-х гг., появляются уничижительные эпитеты по отношению к Махмуду и Ахмату[417]; тогда же начинают активно прилагаться такого рода определения к основателю Орды Батыю (в виде вставок в рассказы о взятии Киева в 1240 г. и о убиении в Орде Михаила Черниговского в 1246 г.[418], а в особо концентрированном виде — в созданной в 70-е гг. Пахомием Сербом «Повести о убиении Батыя»[419]). К 1472 г. относится создание Жития Ионы, архиепископа новгородского, в котором настойчиво повторяется убеждение, что в правление Ивана III произойдет «освобождение» от «мучительства ординьских царей» (об этом, согласно Житию, пророчествовал умерший в ноябре 1470 г. Иона Василию II и самому Ивану III в начале его правления)[420]. Одновременно о этими явлениями в общественной мысли имело место фактическое непризнание Иваном III власти хана (хотя Ахмат был законным правителем Орды)[421].

В 1480 г. состоялся второй неудачный поход Ахмата на Москву, после которого Большая Орда больше не претендовала на сюзеренитет. В написанном во время т. н. «стояния на Угре» послании архиепископа Вассиана Ивану III (имевшем целью подвигнуть великого князя на решительные действия) содержится ряд примечательных моментов.

Во-первых, Вассиан неоднократно именует Ивана III «царем», а его державу «царством»: термин «царь» и производные от него употреблены в послании по отношению к великому князю 10 раз[422] — такого не удостаивался прежде никто из русских князей. Употребление подобной терминологии было призвано подчеркнуть суверенность власти Ивана III и независимость возглавляемого им государства. Во-вторых, Вассиан следующим образом рассуждает по поводу права Ивана III на сопротивление хану: «Аще ли еще любопришася и глаголеши, яко: „Под клятвою есмы от прародителей, еже не поднимати рукы противу царя, то како аз могу клятву разорити и съпротив царя стати“, — послушай убо, боголюбивый царю, аще клятва по нужи бывает, прощати о таковых и разрѣшати нам повелѣно есть, иже прощаем, и разрешаем, и благословляем, яко же святѣйший митрополит, тако же и мы, и весь боголюбивый събор, — не яко на царя, но яко на разбойника, и хищника, и богоборца. Тѣм же луче бѣ солгавшу живот получити, нежели истинствовавшу погибнути, еже есть пущати тѣх в землю на разрушение и потребление всему христьанству и святых церквей запустѣние и осквернение. И не подобитися окаанному оному Ироду, иже не хотѣ клятвы преступите и погибе. И се убо который пророк пророчествова, или апостол который, или святитель, научи сему богостудному и скверному самому называющуюся царю повиноватися тебе, великому Русских стран христьанскому царю! Но точию нашего ради согрешению и неисправления к Богу, паче же отчаанию, и еже не уповати на Бога, попусти Богъ на преже тебе прародителей твоих и на всю землю нашю окааного Батыа, иже пришед разбойнически и поплѣни всю землю нашу и поработи, и воцарися над нами, а не царь сый, ни от рода царьска»[423].

По мнению Ю.Г. Алексеева, приписывание Вассианом Ивану III нежелания «поднимать руку против царя» (кстати, здесь у Вассиана дословное повторение летописного объяснения отказа Дмитрия Донского от открытого боя с Тохтамышем) является чисто литературным приемом, не имеющим реальной почвы[424]. Но вряд ли в послании, непосредственно обращенном к великому князю, Вассиан мог бы приписывать ему мысли, которые никогда не посещали и не могли посетить его адресата. «Комплекс царя», психологический барьер, из-за которого было сложно заставить себя вести активные военные действия против «главного» татарского хана, в течение более чем двух столетий считавшегося правителем более высокого ранга, чем кто-либо из русских князей, продолжал существовать[425]. Вассиан опровергает не вымышленный им, а реальный аргумент, который, скорее всего, высказывался напрямую группировкой «примиренцев», советующих Ивану, по словам Вассиана, «не противитися сопостатом, но отступите»[426]. Чтобы опровергнуть этот аргумент, духовник великого князя осуществляет резкий разрыв с традицией, признающей легитимность власти татарских ханов. Он объявляет Ахмата самозваным царем («сему богостудному и скверному самому называющуся царю»), но не потому, что он является (подобно Мамаю) узурпатором (ханское происхождение Ахмата сомнений не вызывало), а потому, что и сам Батый, завоевавший Русь, не был царем, и не был царским род, к которому он принадлежал, т. е. род Чингисхана. Таким образом, чтобы подвигнуть Ивана III на активные действия, Вассиан не только объявляет его равным татарскому царю, но отказывает в царском достоинстве всем Чингизидам[427], т. е. объявляет нелегитимными все 240 лет их сюзеренитета над Русью[428].

После ликвидации зависимости от Орды царский титул стал все чаще применяться к московским великим князьям, но официальное венчание московского правителя на царство произошло спустя более чем полвека, т. е. обретение независимости было далеко не последним шагом для формирования представлений о царском достоинстве московских князей.

В дипломатических документах вплоть до Ивана IV отображалось представление о крымском хане (после ликвидации Большой Орды в 1502 г. оставшемся главным наследником былой ордынской державы) как правителе более высокого ранга, чем великий князь московский[429]. Более того, в массовом сознании царское достоинство Ивана IV связывалось, по-видимому, не столько с венчанием 1547 г., сколько с покорением в 1552 г. Казанского ханства («царства»)[430]. В этом отобразилось распространенное в средневековой литературе представление, что можно стать царем в результате завоевания «царства»[431].

В закреплении за московскими великими князьями титула «царь» обычно видят синтез двух традиций: в семиотическом плане российский царь наследует византийскому императору, в территориально-политическом — хану Золотой Орды[432]. Однако ведущую роль в обосновании легитимности царского титула у московского великого князя сыграло все-таки, по-видимому, утвердившееся к началу XVI в. представление о том, что царским достоинством обладали еще правители Киевской Руси. При этом прослеживающаяся с начала XV в. тенденция к признанию «царем» крестителя Руси Владимира Святославича[433] сменилась иной концепцией. В сложившемся в начале XVI в. «Сказании о князьях владимирских», во-первых, проводится мысль о происхождении Рюриковичей от «сродника» римского императора («царя») Августа[434], во-вторых, утверждается, что Владимир Мономах получил от византийского императора царские регалии и «наречеся… царь Великиа Русия»; этими регалиями венчаются его потомки — великие князья владимирские и московские (вплоть до нынешнего правителя Василия III)[435]. Легенда о получении Владимиром Мономахом царских инсигний вошла затем в чин венчания русских царей[436]. Складываются и закрепляются, следовательно, представления о царском происхождении московских князей и о наследовании царского достоинства и титула из Византии в глубокой древности. А это означает, что «русское царство» древнее «татарского царства»: русские князья оказываются потомками древнеримских императоров, еще в домонгольскую эпоху они обладали царским титулом и теперь как бы возвращают его себе после долгого владычества «нечестивого» царя. В апелляции к царскому происхождению и древности царского достоинства у русских князей можно усмотреть стремление доказать, что «российское царство» стоит выше татарских «царств» (включая уже несуществующую Золотую Орду). Эти представления как бы заменяли не получившую поддержки идею Вассиана, согласно которой более высокий статус московского великого князя был обусловлен самозванчеством Чингизидов: если Вассиан поднимал статус московского правителя путем принижения статуса ордынских ханов, то идеологи конца XV — начала XVI в. достигали того же, не затрагивая «царского» достоинства Чингизидов.

Таким образом, эволюция представлений о «царе» и «царстве» в средневековой Руси демонстрирует взаимовлияние политических реалий и ментальных установок: изменения политической ситуации влекли за собой перемены в смысловом содержании и сфере применения царского титула, а формировавшиеся но отношению к последнему установки влияли на поведение людей в складывавшихся новых политических обстоятельствах.

В развитии представлений о царе и царстве до официального принятия царского титула московскими великими князьями можно выделить три этапа. В домонгольскую эпоху термин «царь» воспринимался как титул «чужого» правителя, а спорадическое применение его к русским князьям не содержало в себе претензий на обладание царским титулом, а следовательно, и на то, чтобы Русь считать «царством» (т. е. империей). В эпоху ордынского ига «царем» именовался верховный сюзерен русских земель. Поскольку теперь обладатель царского титула оказывал реальное воздействие на жизнь Руси, индифферентность по отношению к этому титулу сошла на нет. Утвердилось представление о царе как полностью суверенном правителе; следовательно, стремление к независимости подразумевало теперь стремление к царскому титулу, и, наоборот, претензии на царский титул подразумевали стремление быть независимым правителем. Такие претензии начинают проявляться у московских великих князей с середины XV в.[437], и только после этого возникает осознанное стремление к ликвидации зависимости от ордынского хана. Царское достоинство стало рассматриваться как полученное из Византии, но не после крушения империи, а в эпоху ее былого могущества. В политическом аспекте утверждение царского титула было связано в первую очередь с противостоянием Орде и ее наследникам, причем следует говорить не столько о наследовании власти ордынского царя, сколько о стремлении поставить власть московского князя выше его власти. Это достигалось путем присвоения титула, равноценного титулу правителя Орды, с одновременным обоснованием большей древности царского достоинства русских князей и их родственной связи с императорами Древнего Рима.