Публицистическое наследие Арама Ильича Хачатуряна велико и разнообразно по жанрам: начиная со второй половины 1930-х годов он постоянно выступает на страницах газет и журналов с рецензиями, очерками, воспоминаниями, печатает свои статьи в сборниках, посвященных крупным советским музыкантам или острым проблемам современности.
В предлагаемый читателю сборник вошла лишь часть этого материала, отобранная самим А. И. Хачатуряном. Однако это не обычная перепечатка публиковавшегося. Автор внес в тексты многих статей существенные изменения, и настоящую книгу можно было бы рассматривать как новый труд, созданный на основе ранее напечатанного.
Общий план сборника, эскиз художественного оформления — все принято и утверждено Арамом Ильичом. В издательстве хранится экземпляр рукописи сборника, на котором рукою Арама Ильича (или редактора, по его указанию) намечены купюры, изменены названия ряда статей, сделаны пометки о необходимости убрать повторения или сходные стилистические обороты и т. п. Особенно тщательно Арам Ильич исправлял и местами переписывал текст в тех случаях, когда высказанное прежде не соответствовало его теперешним взглядам; сокращения в таких статьях особенно значительны.
В книге четыре раздела. Первый раздел («О музыке и о себе») объединил эстетические и автобиографические высказывания и воспоминания. После основополагающей статьи «Музыка и народ» и данных в подборку к ней в хронологическом порядке близких по теме эстетических очерков следуют высказывания Арама Ильича о работе в кинематографе и о легкой музыке. Раздел воспоминаний открывается очерком «Годы детства и юности», после которого, по желанию Арама Ильича, сделан своего рода тематический монтаж материалов, посвященных отдельным его произведениям, его отношению к композиторской работе, к дирижированию, к воспитанию талантливой молодежи, к различным вопросам современности и т. п.
Второму разделу книги («О музыкантах — учителях, друзьях и коллегах») Арам Ильич придавал особое значение. После статей об учителях Арама Ильича — Николае Яковлевиче Мясковском, Елене Фабиановне и Михаиле Фабиановиче Гнесиных, Георгии Эдуардовиче Конюсе, Рейнгольде Морицевиче Глиэре — следуют в определенном автором порядке очерки о наиболее близких ему советских музыкантах.
Арам Ильич много путешествовал. Он посетил все страны Европы (кроме Испании и Португалии), Японию, Ливан, Иран, Египет, Гавайские острова. Неоднократно бывал он в США, часто гастролировал в странах Латинской Америки. Любил шутливо повторять, что из частей света вне поля его зрения остались лишь Австралия и Антарктида. В раздел «По странам и континентам» включены, по желанию Арама Ильича, не только очерки, посвященные его поездкам, но также рецензии и выступления, связанные с пребыванием зарубежных музыкантов в СССР. Арам Ильич многие годы был президентом «Советской ассоциации дружбы и культурного сотрудничества со странами Латинской Америки»; все статьи о культуре стран Латинской Америки помещены им в конце этого раздела.
С рецензиями и статьями Арама Ильича, написанными по различным поводам, но объединенными одной темой — развитие искусства и культуры в СССР, — читатель может ознакомиться в разделе «Искусство моей социалистической Родины». Открывающую раздел статью «Дареджан Цбиери» — о постановке оперы М. Баланчивадзе Тбилисским театром оперы и балета во время декады грузинского искусства в 1937 году — Арам Ильич считал своим первым серьезным выступлением в печати.
Издательство полагает, что книга в том виде, в каком она составлена к печати автором, раскроет перед читателем еще одну сторону облика А. И. Хачатуряна — энергичного общественного деятеля, мыслителя, живого, остроумного человека, умеющего доступно и увлекательно говорить о сложнейших проблемах любимого им искусства.
Издательство выражает благодарность Д. М. Персону, который по заданию А. И. Хачатуряна собрал его ранее публиковавшиеся статьи.
Многие мои советские друзья и коллеги начали творческий путь еще до того, как великий Ленин в октябре 1917 года провозгласил установление в России Советской власти, открывшей новую эру в истории человечества. Я же сильно запоздал со вступлением в композиторскую семью, начав серьезные занятия музыкой лишь в девятнадцатилетнем возрасте. Только поздней осенью 1922 года, когда в нашей стране вовсю бурлили разнообразные художественные течения, когда на литературных вечерах и диспутах гремел могучий голос Маяковского, а в творческих лабораториях лучших русских композиторов той эпохи решались сложные проблемы обновления музыкального искусства, я робко переступил порог Московского музыкального техникума имени Гнесиных. Я попросил принять меня в класс виолончели — инструмента, на котором я никогда еще не пробовал играть, но который почему-то казался мне в то время особенно привлекательным. Так началась моя жизнь в музыке. И только четыре года спустя по инициативе замечательного композитора и педагога Михаила Фабиановича Гнесина я перешел в класс композиции.
Рассказываю об этом для того, чтобы читателю были понятны мои тогдашние представления о проблемах музыкального искусства. Напомню также, что в Москве я был новичком — лишь за год до поступления в Гнесинское училище приехал из Тбилиси, где родился и провел все детство. Теперь представьте себе: провинциальный юноша, только начавший изучать основы ремесла музыканта, велением судьбы сразу оказывается в самой гуще артистической жизни Москвы в период, когда в стране идет коренная ломка общественного и экономического уклада, появляется новая, массовая публика, выдвинувшая новые требования к театру, киноискусству, литературе, музыке.
Сейчас мне трудно сказать, достаточно ли ясно я отдавал себе отчет в том, что происходило в те годы вокруг меня. Но знаю твердо: мой рост как музыканта и гражданина совершался в ритме эпохи, под непосредственным воздействием окружавшей меня интенсивнейшей художественной жизни Москвы. Мне повезло. Благодаря старшему брату Сурену — режиссеру Первой студии Московского Художественного театра, я сразу же по приезде из Тбилиси оказался в театральной среде, Мои первые московские впечатления — это театры: Большой, Малый, Художественный, Камерный, четыре студии Московского Художественного театра; режиссеры — Станиславский, Немирович-Данченко, Мейерхольд, Таиров, Вахтангов; острые столкновения художественных тенденций, взглядов, вкусов, горячие дискуссии в аристократических клубах, на страницах газет и журналов. Множество ярких актерских индивидуальностей, смелые постановочные эксперименты, в результате которых возникали порой прямо противоположные трактовки одних и тех же пьес («Лес» Островского в Малом театре и у Мейерхольда, «Ревизор» Гоголя в Художественном театре и у Мейерхольда), попытки (правда, заранее обреченные на неудачу) переделок классических опер на новый, революционный лад. Чего только тогда не выносили на суд публики московские театры! Бывало это порой наивно и слабо, но бывали и замечательные открытия.
Может быть, в силу моих тогда еще не сформировавшихся художественных взглядов и вкусов, а может быть, из-за моей врожденной любви к острым контрастам эти смелые поиски нового, небывалого, неслыханного неизменно увлекали и втягивали меня в свою орбиту. Я тоже начинал стремиться к чему-то новому, еще не найденному в музыке. Однако мои знания музыкальной литературы и представления о композиторском труде тогда еще были туманны.
Огромное, незабываемое впечатление осталось от первой встречи с Бетховеном. Девятая симфония, прозвучавшая в тот вечер в Большом зале Московской консерватории, потрясла все мое существо. В том же концерте замечательный пианист Константин Игумнов играл Второй концерт Рахманинова. И это тоже было для меня «впервые в жизни» и тоже навсегда запечатлелось как одно из ярчайших воспоминаний.
Начало моей композиторской деятельности относится к 1927 году. Примерно с этой поры я ощутил себя членом большой композиторской семьи, участником музыкальной жизни страны.
Следует помнить, что в самые трудные времена становления Советского государства, в годы гражданской войны и послевоенной разрухи, в стране не прекращалась деятельность театров, концертных залов, музыкальных учебных заведений. 12 июля 1918 года Ленин подписал Декрет о переходе в ведение государства Петроградской и Московской консерваторий. Крупнейшие русские музыканты Александр Глазунов, Михаил Ипполитов-Иванов, Рейнгольд Глиэр, Николай Мясковский, Александр Кастальский, Сергей Василенко, Константин Игумнов, Леонид Николаев, Антонина Нежданова, Леонид Собинов, Борис Асафьев и многие другие приняли горячее участие в работе советских консерваторий и музыкальных театров. Рождались новые песни, произведения симфонических и ораториальных жанров.
Можно ли забыть эту замечательную эпоху в истории советской музыкальной культуры, встречи с крупнейшими музыкантами, пылкую молодежь, окружавшую меня сначала в Музыкальном училище имени Гнесиных, а затем в стенах прославленной Московской консерватории, где я учился композиции в классе Николая Яковлевича Мясковского. Огромное влияние на формирование моей творческой индивидуальности оказывали постоянные посещения московского Дома армянской культуры, а затем и работа в этом Доме, где я встречался с выдающимися армянскими музыкантами, художниками, артистами, где слушал обработки народных песен Армении, беседовал со старейшиной армянских композиторов, учеником Римского-Корсакова Александром Афанасьевичем Спендиаровым.
Сейчас, оглядываясь на этот период своего жизненного и творческого пути, порой задумываюсь о том, с какой стремительностью я, вчерашний начинающий ученик класса виолончели, втянулся в интересы московской композиторской среды, в которой развивались и соревновались различные творческие течения, идейные и эстетические принципы. После того как были изданы и неоднократно прозвучали в концертах мои ранние пьесы для скрипки, для фортепиано, песни (это было еще до моего поступления в консерваторию), я начал мечтать о создании более масштабных сочинений, в том числе и для симфонического оркестра.
К началу тридцатых годов советская музыка накопила значительный запас симфонических произведений, в которых можно было ощутить дыхание нового времени, отображение в оркестровых полотнах революционных событий недавнего прошлого, героики гражданской войны. Может быть, в свете сегодняшних завоеваний лучших мастеров советского симфонизма отдельные партитуры, писавшиеся в те годы, могут показаться несколько схематичными, но в истории советской музыки они останутся как первые попытки воплотить в музыке образы революции, новой жизни, воинские, трудовые подвиги советских людей. Вспоминаю услышанные мною тогда «Симфонический монумент 1905 — 1907 гг.» моего первого учителя композиции Михаила Гнесина, «Траурную оду на смерть Ленина» Александра Крейна, «Завод» Александра Мосолова.
Особое место занимают два выдающихся произведения той эпохи, ознаменовавшие выход молодой советской музыки на мировую арену. Это Шестая симфония Николая Мясковского — величественная симфоническая эпопея, воспевшая тему революции, — и ярко талантливая Первая симфония девятнадцатилетнего Дмитрия Шостаковича, впервые услышанная мною в 1927 году. Оба сочинения с первого прослушивания увлекли меня богатством мысли, острой конфликтностью образов.
Шостакович тогда жил в Ленинграде, и мое личное знакомство с ним состоялось несколько позже, в конце двадцатых годов. Мясковского же я не раз встречал на вечерах современной музыки в доме известного музыкального критика Владимира Держановского и в концертах. И, конечно, мечтой моей жизни стало поступление в его класс композиции. Для нас, молодых музыкантов-москвичей (а к тому времени я уже, безусловно, причислял себя к москвичам), Мясковский был не только общепризнанным главой советской симфонической школы, но и непререкаемым авторитетом во всем, что касалось музыки.
Однажды я поделился с Держановским своей мечтой. Вскоре после этого я заболел и попал в больницу. Трудно передать чувство радости и счастья, охватившее мое существо, когда один из посетивших меня товарищей принес добрую весть о том, что Мясковский принял меня в свой класс композиции! Эта новость оказалась самым действенным лекарством для больного и ускорила выход из больницы.
Занятия под руководством этого выдающегося композитора и редкого педагога остались в моей памяти как один из счастливейших периодов моей жизни. Мясковский учил нас не только сочинять музыку. Он учил нас отношению к искусству, пониманию высокого долга художника перед народом, перед своим временем. С первых же уроков, предоставляя каждому ученику полную свободу в развитии творческой мысли, он не уставал напоминать о том, что музыка — это средство общения с людьми. Мясковский напоминал нам о замечательном опыте всех великих композиторов мира, и прежде всего русских композиторов — Глинки, Мусоргского, Чайковского и своего учителя Римского-Корсакова, всегда черпавших вдохновение в народной жизни, служивших своим искусством людям, народу, передовым идеям своего времени. Он учил нас также трудному делу поисков нового в искусстве, нередко приводя в качестве примера художественный опыт своего друга и соученика по Петербургской консерватории Сергея Прокофьева.
Конец двадцатых и начало тридцатых годов в музыкальной жизни Советского Союза отмечены интересными достижениями в творчестве, исполнительском искусстве, в строительстве музыкальной культуры национальных республик. То было время, когда, наряду с бурным развитием музыкальной жизни в Москве и других крупных городах России, Украины, начался расцвет национальной оперной и симфонической музыки в Грузии, Армении и Азербайджане, когда начиналось строительство профессиональной музыкальной культуры в республиках Средней Азии. Усилиями многих музыковедов-фольклористов, проводивших самоотверженную работу в отдаленных районах нашего огромного многонационального государства, тогда были вскрыты богатейшие пласты народно-песенной культуры, отысканы и записаны десятки тысяч народных мелодий многих национальностей и народностей, проживающих на территории СССР. Если в царской России музыканты-профессионалы служили своим искусством, в сущности, относительно малочисленным представителям разных слоев русской интеллигенции, то теперь в орбиту воздействия искусства вовлекались все новые и новые миллионные массы народа.
Подобные сдвиги в социальном составе аудитории в масштабе всей страны, естественно, сказывались и на творчестве композиторов, выдвигая перед советскими музыкантами новые, подчас очень сложные проблемы. Я вспоминаю некоторые доходившие и до меня, начинающего композитора, отголоски острой борьбы различных творческих направлений в искусстве. Вспоминаю музыкальные собрания, организуемые Ассоциацией современной музыки, на которых исполнялись сочинения композиторов, объединенных устремлением к формальной новизне музыкальной речи. Другие, в большинстве представители младшего поколения, искренне считали, что новые революционные идеи надо выражать в музыке только при помощи «революционных» средств. Среди участников ассоциации было немало по-настоящему талантливых музыкантов, ищущих художников, которые впоследствии выдвинулись в первые ряды советских композиторов. Сегодня, в исторической перспективе, деятельность Ассоциации современной музыки, несмотря на отдельные ее ошибки и отсутствие четкой идейной позиции, представляется мне полезной для развития нашего искусства. Такие композиторы, как Николай Мясковский, Виссарион Шебалин, Лев Книппер, Гавриил Попов, Леонид Половинкин, каждый по-своему, но достаточно талантливо выражали в музыке дух нового времени, утверждали гуманистические принципы большого искусства. Здесь мне хочется назвать замечательную статью «Композиторы, поспешите» Бориса Асафьева, уже в 1924 году обратившегося к творцам советской музыки со страстным призывом преодолеть субъективистский характер творчества, выйти из своих кабинетов на улицу, сблизиться с народом, создавать музыку для широких масс — революционные песни, хоры, оперы, симфонии. Призыв Асафьева к композиторам поспешить навстречу советской действительности[1] если не сразу, то все же был услышан и правильно воспринят многими композиторами — и участниками Ассоциации современной музыки, и другими советскими музыкантами.
Как студент Московской консерватории (окончил я ее в 1934 году), я часто соприкасался с деятельностью другой музыкальной организации — Российской ассоциации пролетарских музыкантов — РАПМ, ориентировавшейся главным образом на молодежь. Руководители этой ассоциации, очевидно, ставили перед собой благородные цели — помогать строительству революционной музыкальной культуры, прививать музыкальные интересы широким массам трудящихся, давать им произведения, вдохновленные революционной тематикой. Но на практике деятельность РАПМ, носившая более административный, нежели творческий характер, была вредна для развития искусства. Вспоминаю бурные собрания, на которых рапмовские главари громили всех инакомыслящих и без разбора восхваляли своих членов прежде всего за выбор тематики, связанной с довольно примитивно понимаемой революционностью и демократичностью. Они могли пропагандировать всеми доступными им тогда методами какую-нибудь мало-мальски удачную массовую песню, пытаясь одновременно зачеркнуть действительно выдающееся симфоническое произведение такого мастера, как Мясковский, написанное во всеоружии мастерства. И все же я не могу целиком сбросить со счетов некоторые полезные начинания РАПМ в области демократизации деятельности ряда музыкальных учреждений, а также не сказать, что из рядов этой группировки вышло несколько талантливых композиторов, впоследствии занявших видное место в нашей музыкальной жизни. Это Александр Давиденко, Николай Чемберджи, Борис Шехтер, Виктор Белый.
Находясь в гуще событий артистической деятельности столицы, я, конечно, подвергался различным воздействиям окружавшей меня среды, прислушивался к спорам, иногда и сам в них участвовал. Шли годы, в моем, пока еще ученическом портфеле скопилось уже немало произведений различных жанров и масштабов (пьесы для скрипки, для фортепиано, Трио для фортепиано, скрипки и кларнета, Танцевальная сюита для оркестра и, наконец, Первая симфония, ставшая моей дипломной работой при окончании консерватории). Я должен был все чаще и чаще задумываться о своем творческом направлении, о выборе каких-то самостоятельных средств выразительности, о развитии национальных черт художественного мышления, раскрывавшихся во мне с каждым новым посещением Армении, с каждой новой встречей с музыкой Закавказья.
В этих поисках своего языка меня всегда очень крепко поддерживал Мясковский. Даже тогда, когда ему были не по душе некоторые мои композиционные приемы, связанные со стремлением передать в музыке звучание восточных инструментов (например, моя страсть к сочетанию остро звучащих больших и малых секунд), Мясковский, понимая мое естественное стремление к этим приемам, никогда не пытался навязать свое мнение, подавлять мою творческую индивидуальность. Он говорил: «Интересно заниматься со студентом, когда знаешь, чего он хочет. Я не могу решать за ученика. Важно, как он слышит».
За долгие годы моей жизни в искусстве в музыкальном мире произошли немалые перемены. Создано множество ярких, содержательных произведений и у нас в Советском Союзе, и за рубежом. Появилось много интересных композиторских индивидуальностей. На Западе еще больше, чем когда-либо, обострился конфликт между требованиями ши рокой публики и творческими тенденциями ряда композиторов, называющих себя «авангардом». Появилось множество тем сочинения музыки, часто взаимоисключающих друг друга, недолговечных, подверженных веяниям моды. Вместе с тем нельзя отрицать, что у наших слушателей за эти годы слух стал более утонченным, развились вкусы, появился живой интерес ко всему подлинно новому, подлинно передовому. То, что лет тридцать тому назад рядовому посетителю концертов казалось немыслимым, неслыханно дерзким, «формалистическим», как одно время у нас говорили, сегодня воспринимается вполне спокойно, даже с видимым удовольствием и одобрением. А многие сочинения, создаваемые в добротной академической манере, без проявления духа изобретательства, без смелого прорыва в мир новых звучаний, нередко ничего, кроме скуки в зале, не вызывают.
Мне думается, не многие из современных композиторов мира смогли с такой удивительной силой и убедительностью дать ответ на вопрос, что же такое подлинно новаторское искусство, как это сделали у нас Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович.
Я познакомился с Прокофьевым в 1933 году. Это было на одном из уроков в классе Мясковского, который пригласил своего друга, недавно приехавшего в Москву, послушать сочинения учеников. Исполнялось и мое Трио. Нетрудно себе представить, как мы волновались, с каким трепетом ожидали суждений великого мастера. Прокофьев тепло отнесся к моему Трио и даже взял у меня ноты. Вскоре мне представился случай показать Прокофьеву эскизы фортепианного концерта...[2]
Неутомимое стремление к новизне сочеталось у Прокофьева с непоколебимым уважением к законам музыкального искусства. Каждая его новая партитура — это открытие. Всемирная слава этого гениального художника, исключительная популярность его симфонических, ораториальных, оперных, балетных сочинений, инструментальных концертов, камерных и фортепианных пьес снимает с меня обязанность давать им беглые характеристики и даже называть их. Мне хочется лишь привести здесь одно мудрое высказывание Прокофьева, которое должны запомнить все композиторы: «Сейчас не те времена, когда музыка писалась для крошечного кружка эстетов. Сейчас огромные толпы народа стали лицом к лицу с серьезной музыкой и вопросительно ждут... Массы хотят большой музыки, больших событий, большой любви, веселых плясок. Они понимают гораздо больше, чем думают некоторые композиторы, и хотят совершенствоваться» [3].
О том, с какой высокой ответственностью относился Прокофьев к своей миссии советского художника, лучше всего свидетельствуют его сочинения, созданные им в годы тяжелых испытаний, выпавших на долю нашей страны в период Великой Отечественной войны. Обширный список его «военных» работ возглавляют такие вдохновенные произведения, как замечательная патриотическая опера «Война и мир» (по Л. Н. Толстому) и богатырская Пятая симфония.
Рядом с Прокофьевым возвышается фигура другого замечательного композитора, чей творческий путь также определяет многие черты развития современной музыки. Я имею в виду огромный вклад в музыкальное искусство, сделанный моим другом и товарищем Дмитрием Шостаковичем. Среди пятнадцати симфоний, созданных Шостаковичем на протяжении его большого жизненного и творческого пути, есть несколько монументальных симфонических полотен, завоевавших широкое признание во всем мире как ярко впечатляющие художественные документы целой эпохи в жизни человечества. Не помню, кто сказал, что по произведениям советских композиторов можно изучать историю жизни и борьбы советского народа. Мне думается, что эти справедливые слова с полным основанием могут быть отнесены к циклу симфоний Шостаковича, в котором чуткий слушатель ощутит не только психологически тонкое отражение становления и духовного развития личности композитора, но и биение пульса времени, значительность событий нашей бурной эпохи. Как и Прокофьев, Шостакович служит для всех примером подлинно новаторского подхода к творчеству, к выработке новых, закономерно вытекающих из великой музыкальной традиции прошлого выразительных средств в области оркестра, полифонии (вспомним его замечательный полифонический цикл — 24 прелюдии и фуги для фортепиано), драматургии, формы.
На примерах восприятия Прокофьева и Шостаковича можно убедиться, с какой стремительностью развивались и продолжают развиваться художественные запросы и понимание музыки в нашей стране. На моей памяти еще времена, когда отдельные выдающиеся сочинения этих композиторов не встречали благоприятного отклика публики и критики. Далеко не сразу были поняты аудиторией многие сочинения молодого Прокофьева, резкой критике подверглась опера Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда» («Катерина Измайлова»); слушателей шокировали некоторые остро диссонирующие гармонические сочетания и полифонические эпизоды в Пятой, Шестой и Восьмой симфониях Шостаковича.
К счастью, эти недоумевающие слушатели по мере освоения музыкальной культуры должны были отказаться от своих отсталых взглядов на эволюцию музыкального искусства. И если говорить о широкой публике, то по отношению к творчеству Прокофьева, Шостаковича, Мясковского, Шебалина и многих других советских композиторов можно судить о том, как быстро идет у нас развитие музыкальной культуры, как люди, еще недавно с трудом выслушивавшие сочинения, написанные современниками, теперь заполняют концертные залы Москвы, Ленинграда, Киева, Тбилиси, Еревана, Баку и других крупных городов страны, когда там исполняются новинки советских композиторов.
Кстати сказать, то же самое относится и к современной западной музыке, которая за последние годы заняла весьма заметное место в наших симфонических и камерных программах. Сочинения таких выдающихся мастеров, как Артур Онеггер, Дариус Мийо, Андре Жоливе, Игорь Стравинский, Бенджамин Бриттен, Карл Орф, Пауль Хиндемит, Альбан Берг, Бела Барток, Аарон Копленд, постоянно звучат в филармонических концертах и по радио. Недавно было осуществлено концертное исполнение оперы Франсиса Пуленка «Человеческий голос». Большой театр Союза ССР поставил оперу Бенджамина Бриттена «Сон в летнюю ночь». Балеты Стравинского идут во многих городах Советского Союза.
Мне неоднократно довелось бывать за рубежом, встречаться с публикой многих стран, беседовать с крупнейшими композиторами, музыкальными критиками, исполнителями, участвовать в дискуссиях по проблемам современного музыкального искусства. В живом обмене опытом проявляется горячий взаимный интерес, искреннее желание по возможности глубоко разобраться в коренных вопросах современного творчества, понять внутренние причины, порождающие те или иные художественные явления в нашей стране и за рубежом.
На встречах с зарубежными коллегами и журналистами мне часто приходится рассказывать о том, как организована в нашей стране музыкальная жизнь, в какой обстановке живет и работает советский композитор, какими целями он руководствуется в творчестве. Конечно, моих собеседников в зарубежных странах многое удивляет в самой системе организации творческого труда и быта советских композиторов, музыковедов, деятелей смежных искусств — писателей, художников, архитекторов. Им кажется необычным, что в Советском Союзе труд композитора и других творческих работников пользуется широкой поддержкой государства, расценивается как важная общественно-полезная деятельность, помогающая духовному развитию народа.
Именно этим благородным целям призван служить Союз композиторов СССР, общественная и творческая организация, объединяющая около двух тысяч членов — композиторов и музыковедов. В состав Союза композиторов СССР входят композиторские организации всех советских республик и крупнейших городов. Созданные в 1932 году по всей стране, они ведут многообразную работу по сплочению композиторов и музыковедов.
В отличие от некоторых известных мне западных композиторских ассоциаций, занимающихся главным образом вопросами авторского права или другими делами, связанными с материальной стороной профессиональной работы композиторов, союзы композиторов советских республик и Союз композиторов СССР ставят во главе своей деятельности вопросы творческого порядка: организуют республиканские и всесоюзные фестивали новой музыки, проводят многочисленные и порой очень острые дискуссии по отдельным проблемам современной музыки, обсуждают в деловой, товарищеской обстановке новые сочинения, новые оперные, балетные и опереточные спектакли, новые труды музыковедов.
Почти с самого начала деятельности Союза композиторов мне довелось участвовать в руководстве его работой, сначала в качестве заместителя председателя оргкомитета по созданию всесоюзной композиторской организации, а затем в качестве одного из его секретарей. Мысленно оглядывая пройденный путь, могу сказать: много трудностей пришлось нам преодолеть — ведь мы строили такое творческое объединение впервые в истории музыки. Но все же задачи сплочения композиторов, организации их труда и быта были успешно решены.
Семья советских композиторов выдвинула за эти годы десятки талантливейших мастеров во всех жанрах музыки и — что очень важно — во всех наших республиках, в том числе и в тех, где до Октября 1917 года не было не только профессиональных композиторов, но и вообще не существовало профессиональной музыки.
Уже давно известно, что в искусстве, в частности в музыке, все решает не количество созданных за тот или иной период произведений, а их художественное качество. Я не музыковед и не критик. И не собираюсь подводить в этих беглых очерках какие-то итоги творческих достижений советских композиторов за десятилетия, истекшие со времени организации творческого союза. Но, думается, никто не станет оспаривать художественные масштабы этих достижений, их историческую роль в развитии музыкального искусства нашей Родины, их неоспоримое влияние на ход развития всей современной музыки.
В деятельности советских и зарубежных композиторов представляется очень важным сохранение линии преемственности в жанре симфонии — одной из самых высоких форм музыкально-философского осмысливания жизненных явлений, душевных переживаний человека. После величественных симфонических полотен Густава Малера, созданных еще на рубеже XX века, мне приходят на ум такие выдающиеся сочинения, как Вторая, Третья и Пятая симфонии Артура Онеггера, симфонии «Художник Матис» и «Гармония мира» Пауля Хиндемита, глубоко содержательные симфонии Ралфа Воана Уильямса, Андре Жоливе, Анри Дютийе. Возможно, я упускаю еще несколько ярких и значительных произведений этого жанра, созданных за последние годы за рубежом. Но все же, как мне кажется, в ряде стран Запада симфония постепенно уступает место иным музыкальным жанрам и формам. Внимание многих композиторов привлекают разнообразные оркестровые формы, рассчитанные на камерные составы, на новые, порой очень оригинальные инструментальные комбинации. Очевидно, отход от симфонии в известной мере связан с эволюцией музыкального языка в сторону атонализма, сериальности, алеаторики, то есть тех методов организации звуковой материи, которые по сущности своей не допускают симфонического развития.
Лично я глубоко ценю форму симфонии за возможности широкого выражения эмоционального мира человека, раскрытия в музыке больших общественно-исторических тем. Мне думается, такие композиторы, как Н. Я. Мясковский, С. С. Прокофьев, Д. Д. Шостакович, внесли много нового в развитие этого жанра, обогатив мировое музыкальное искусство произведениями глубокой мысли, по-новому раскрытой формы. Превосходные сочинения в жанре симфонии написали также В. Я. Шебалин, Д. Б. Кабалевский, Т.Н. Хренников, Р. К. Щедрин, А. Я. Эшпай. Богатый «симфонический урожай» скопился на Украине, в республиках Закавказья, в Латвии, Эстонии. Назову лишь несколько имен композиторов: Б. Н. Лятошинский, К. А. Караев, О. В. Тактакишвили, Ш. М. Мшвелидзе, Э. М. Мирзоян, Я. А. Иванов и др.
Во всех жанрах музыки у советских композиторов есть достижения, в одних большие (симфония, кантата, камерно-инструментальная музыка, песня, балет), в других меньшие (опера, оперетта, легкая танцевальная и эстрадная музыка). Во всяком случае, так мне представляется.
Многое зависит, конечно, от уровня требований, с которыми мы подходим к явлениям искусства. Время, переживаемое человечеством, проблемы эстетического воспитания молодежи — все это ждет достойного воплощения в прекрасных художественных произведениях, в том числе и музыкальных. Разве кто-нибудь из нас может успокаиваться на достигнутом, не видеть свои слабые стороны, не мечтать о новых путях искусства? Талант, помноженный на упорный труд, на дух высокой гражданственности, — вот великая сила, которая определила лучшие завоевания современной музыки и которая продолжает быть определяющей в творческой жизни крупнейших композиторов старшего поколения, в труде композиторской молодежи.
Уже многие годы я веду классы композиции в Московской консерватории и в Институте Гнесиных. Среди моих бывших учеников, вышедших из стен этих двух высших музыкальных учебных заведений, есть несколько талантливых композиторов, занимающих видное место в современной музыке. Это Андрей Эшпай — автор трех симфоний, скрипичного и фортепианного концертов, множества вокальных пьес; известный армянский композитор Эдгар Оганесян, перу которого принадлежат два балета, две симфонии, ряд камерных сочинений, очень интересный румынский композитор Анатоль Виеру, чей Виолончельный концерт был недавно удостоен премии на Международном конкурсе в Женеве.
Наблюдая за творческим развитием молодых композиторов, я с радостью отмечаю проявление самостоятельности в поисках выразительных средств. При этом я настороженно отношусь к любым попыткам внешнего заимствования — чужих, не выношенных самим художником приемов, готовых формул, будь то приемы традиционного письма или самоновейшие «открытия». Смелость, даже дерзость исканий — да. Но вряд ли можно считать новаторским шагом копирование чужих «дерзостей».
В педагогической практике я порой сталкиваюсь с опытами своих учеников, которые мне представляются чрезмерно нарушающими традиции и даже выходящими за пределы «дозволенного в искусстве». Естественно, что мое композиторское и внутреннее «я» восстает против этих экспериментов. И все же я не мешаю молодым и талантливым музыкантам искать новые приемы письма. Мне только хочется, чтобы ученик умел обосновать и объяснить, для чего он применяет тот или иной композиционный прием, ощущает ли он внутреннюю потребность так говорить в музыке, слышит ли он себя.
Если молодой человек живет интересами своей Родины, серьезно и ответственно трудится, если он понимает высокие задачи современного искусства, то любые его эксперименты с музыкальным материалом в конечном итоге пойдут на пользу, помогут становлению его творческой индивидуальности. Сегодня он в чем-то ошибается. Не страшно. Завтра поймет, в чем была его ошибка, и уже не повторит ее. Мне такие творческие ошибки ищущего художника, право, порой милее безошибочной «гладкописи» иных композиторов.
Поэтому я убежденно стою на позиции терпимости в отношении творческих исканий молодых композиторов и терпения в ожидании их успехов. Терпимость и терпение в отношении искусства молодых — вот, по-моему, чем должны руководствоватьсся мы, музыканты старшего поколения. Каждый молодой художник должен ясно осознать свою ответственность перед искусством, понимать большие гуманистические задачи художественного творчества. Поэтому, повторяю, нужно терпеливо ждать и терпимо относиться к тому, что делают в искусстве молодые, и не ставить им преград. Там, где они неправы, их ждет неудача, порой даже провал. Ну что ж, это будет для них хорошим и полезным уроком.
Наша задача, композиторов старшего поколения и педагогов, заключается не только в обучении молодых тайнам композиторского ремесла, но и в воспитании в них высоких моральных качеств, умения «слышать жизнь», сознавать свой гражданский долг. И я не хотел бы, чтобы мои мысли о творческих путях молодых композиторов были истолкованы как своего рода «отпущение грехов», оправдание всех их сегодняшних и завтрашних ошибок. Конечно, я имею в виду только талантливых музыкантов, художников оригинального, самостоятельного склада мышления. Перед ними должны быть широко распахнуты двери в будущее музыки, но именно с них и будет самый большой спрос.
По-моему, один из важнейших элементов творческого характера композитора — оригинальность творческого мышления. Ему невозможно обучить, но без него трудно себе представить композитора-новатора. Это понимают все, в том числе и начинающие композиторы. И, может быть, именно потому они чаще других обращаются к каким-то новым приемам письма не столько из органической в них потребности, сколько из стремления быть оригинальными, непохожими на своих коллег.
Можно ли стать оригинальным по заказу? Мне думается, на этот вопрос можно ответить только отрицательно. Как часто еще мы встречаем в жизни людей, пытающихся чем-то выделяться из общей массы — одеждой, поведением, манерами, высказываниями. Они ужасно хотят быть оригинальными, но, очевидно, одного желания мало. И наоборот. Порой (это гораздо реже) вашим собеседником оказывается человек весьма обычной, даже заурядной наружности, но в нем вы сразу распознаете натуру оригинальную, интересную своей внутренней сущностью.
Так и в искусстве. Чтобы стать оригинальным в музыкальном творчестве, вовсе не обязательно обращаться к каким-то необычным, сверхновым выразительным средствам. Можно быть оригинальным, сочиняя в тональной манере, используя самые обычные оркестровые средства, опираясь на фольклорный материал, и быть при этом «впереди» самых ультрамодерных композиторов, не умеющих связать двух тактов без какого-нибудь штукарского приема.
Если молодой композитор способен сочинить свежую, выразительную мелодию и найти к ней свежую и выразительную гармонию, есть вероятность того, что он станет оригинальным художником. Невозможно, да и никому не нужно быть новым обязательно во всех элементах письма. В чем-то новые приемы должны сохранять связь с существующей формой музыкальной речи. Иначе композитор рискует остаться в полной изоляции от слушателя, а его язык окажется обедненным, абсолютно непонятным. Самостоятельность композиторского мышления — это хорошо. Но каждый музыкант должен помнить, что до него тоже кто-то сочинял музыку и после него еще будут жить и творить композиторы. Без преемственности нет развития человеческой культуры, науки искусства.
Изобретательность художника — великая вещь. Но изобретательность должна из чего-то рождаться, иметь какие-то корни. Очень хорошо, если композитор проявляет выдумку в гармоническом и интонационном строении пьесы, в ритмике, общей структуре, приемах изложения (это я особенно ценю). Любую музыкальную форму можно решить по-своему свежо, оригинально, в соответствии с духом времени. Но ни один настоящий мастер не станет в угоду оригинальности во что бы то ни стало приносить в жертву свою творческую индивидуальность, свою естественную интонацию, свой стиль.
Для меня всегда высшим образцом творческой самобытности и неисчерпаемости художественной фантазии был и остается Сергей Прокофьев. Что бы он ни писал, к какому бы жанру музыки ни прикасался, даже в массовой песне или марше он всегда был оригинален, изобретателен и вместе с тем сохранял прочные связи с традицией русской школы. Характерна и самобытна интонация у Грига, у Скрябина, у Шостаковича. Огромный вклад в развитие современной музыки внесли Дебюсси, Равель, Барток, Стравинский — великий реформатор симфонического оркестра.
Мне хочется затронуть один из важнейших вопросов художественного творчества — вопрос о его народных корнях — о тех трудноуловимых, но всегда дорогих чертах, которые придают неповторимый облик и аромат национальному искусству и литературе, будь то памятники архитектуры, произведения живописи, стихи или музыка. Естественно стремление художника выражать национальную сущность и характер своего народа, подтверждаемое всей историей мирового искусства...
Для меня никогда не существовало вопроса — писать музыку в том или в ином стиле, быть близким к народу, к его музыкальной речи или выдумывать какие-то новые формулы и приемы письма. Стиль композитора, как мне представляется, есть неотъемлемое свойство его творческой индивидуальности, его восприятия мира, результат музыкальных впечатлений, впитанных с раннего детства, и пройденной школы жизни и школы искусства.
Задумываясь о своем творческом пути, я вспоминаю те многообразные художественные впечатления, которые получил в детстве и юности. Родился и вырос я в Тбилиси — городе богатых и своеобразных музыкальных традиций. С детства меня окружала атмосфера народного музицирования. Сколько себя помню, вокруг постоянно звучали армянские, грузинские и азербайджанские напевы, исполняемые народными певцами и музыкантами-инструменталистами. Эти впечатления, очевидно, и определили основы моего музыкального мышления, подготовили почву для воспитания композиторского слуха, заложив как бы фундамент той творческой индивидуальности, которая формировалась на протяжении последующих лет учебы и творческой деятельности. Как бы ни изменялись и ни совершенствовались на протяжении многих лет мои музыкальные представления и вкусы, первоначальная национальная музыкальная основа, воспринятая с детства от живого общения с народом, оставалась естественной почвой для творчества.
Каждое соприкосновение с народной музыкой — армянской, русской, украинской, грузинской, азербайджанской, африканской, испанской, шотландской, индийской — неизменно вызывает во мне чувство восхищения бесконечным многообразием и красотой форм, жанров, стилистических особенностей мелодий, ритмов, гармоний. До сих пор для меня остается неразрешимой загадкой: как возникали эти дивно прекрасные песни, выразившие чувства и мысли многих поколений людей, живших нередко в глубокой нищете, подвергавшихся социальному и национальному гнету, преследованиям иноземцев-завоевателей? Как сохранились они в устной традиции, восходящей порой к отдаленным временам средневековья? Наконец, какими таинственными нитями эти мелодии связаны с особенностями национальной жизни, с природой страны, с ее пейзажем? Мне думается, прочные и глубокие связи с родной почвой вызывают к жизни произведения искусства столь же самобытные и неповторимые, как неповторимы вкусовые качества винограда, выросшего на определенной почве, как неповторим аромат цветов, растущих в долине и на склоне горы, на лесной полянке и в саду.
Народная песня... Мне удалось побывать во многих странах, и, знакомясь с той или иной страной, с жизнью и культурой ее народа, я всегда стремлюсь как можно лучше и ближе узнать не только творческие достижения ее композиторов, но и народное искусство — песню, инструментальную музыку, танец. Живя в Советском Союзе, стране, объединяющей свыше ста различных народностей, я пытаюсь по мере сил приобщаться к истокам национального искусства этих народов. Разумеется, мои представления о народной музыке, мое понимание ее внутренних законов и особенностей глубже всего проявляются в отношении музыки моего народа, музыки, впитанной мной, что называется, с молоком матери. Задумываясь о часто обсуждаемой у наc и на Западе проблеме народности искусства, я, естественно, опираюсь прежде всего на свой композиторский опыт. А опыт этот вновь и вновь напоминает мне, сколь многим я обязан родной армянской национальной музыкальной культуре, так же как и музыкальной культуре других народов Закавказья, среди которых провел детство и юность.
Композитор — законный наследник всего духовного богатства своего народа, всех накопленных им музыкальных сокровищ. И не только наследник, но и хозяин, владеющий привилегией щедрой рукой черпать из этого могучего потока народных мелодий, ритмов, инструментальных красок, рассматривая их как драгоценный художественный материал для рождения своих образов, связанных с современностью.
Я упомянул здесь о современности образного мышления композитора для того, чтобы сразу же внести ясность в вопрос об опасности известной архаизации музыкального языка, опирающегося на интонационно-ритмический материал народной музыки.
Хотя я и не отрицаю метод цитирования подлинных народных мелодий для достижения определенных художественных задач (мы знаем, с каким блеском этот метод использовали в некоторых своих сочинениях русские и зарубежные композиторы-классики), мне все же дороже принцип смелого претворения элементов народной музыки в свободно, по воле художника развивающемся сочинении. Конечно, проблема эта должна решаться каждый раз по-новому, без всякой предвзятости, в зависимости от художественного замысла, темы, жанра, формы сочинения.
В моей творческой практике я не раз стоял перед задачей интонационного и ритмического переосмысления народных мелодий. В ранней «Танцевальной сюите» использованы несколько фольклорных армянских и узбекских мелодий, которые я развивал, наслаивая на них новые мотивные образования, придавая им новые ритмические контуры, соединяя их с темами, сочиненными мною. Не берусь судить, в какой мере мне удалось симфонизировать этот материал, то есть подчинить его принципу контрастного, диалектического развития материала. Но такова была моя цель.
Другой пример, также из моего творческого опыта, — основная тема второй, медленной части Фортепианного концерта. Эта лирическая песенная тема сочинена мною на основе коренной модификации популярной песенной мелодии, слышанной когда-то в детстве на улицах Тбилиси. Песенка эта — довольно легковесная по характеру — знакома каждому жителю Закавказья.
Положив эту мелодию в основу центральной части Фортепианного концерта, я, очевидно, рисковал тем, что будущие критики моего произведения, узнав первоисточник, подвергнут меня, молодого композитора, разносу за «дерзость». Однако в процессе сочинения я так далеко отошел от первоначального образа, столь решительно переосмыслил его внутреннее содержание и характер, что даже грузинские и армянские музыканты не услышали в этой теме ее народной первоосновы. Между тем простейший анализ указывает на интонационную общность этих двух мелодий.
Разумеется, это не единственный метод освоения национальной мелодики. В подавляющем большинстве произведений я создавал тематический материал без каких-либо заимствований из фольклорных источников. И все же (в этом, очевидно, сказывается особенность моего «музыкального характера») сочинения мои обладают ясно выраженной национальной окраской, несмотря на отсутствие народно-песенного тематизма или хотя бы намеков на него.
В поисках новых ладогармонических и колористических средств я не раз исходил из слухового представления о звучании народных инструментов Закавказья с их характерным строем и вытекающей отсюда шкалой обертонов. Я очень люблю, например, звучание тара, из которого народные виртуозы умеют извлекать удивительно красивые и волнующие меня гармонии. В них есть своя художественная закономерность, свой глубокий, еще далеко не раскрытый исследователями восточной музыки смысл.
Скажу попутно, задача подлинно научного исследования особенностей народного музыкального языка Армении, Грузии, Азербайджана, Узбекистана, Туркмении и других республик Советского Союза еще ждет своего решения. Перед нашими музыковедами и фольклористами здесь непочатый край работы. Целые пласты древнего профессионального и народного искусства ждут своих исследователей. Многие хорошо нам известные особенности народного музицирования, народной полифонии, манеры вокального и инструментального исполнения, восхищающие слушателей, еще не получили достаточно глубокого научного объяснения. Ряд ценнейших музыкальных находок, уникальных музыкальных документов далекого прошлого русской, украинской, армянской, грузинской, узбекской музыки не издан, не подвергнут научному анализу. Нужно ли напоминать о том, что без хорошего знания музыкальной истории, музыкального прошлого невозможно полностью выявить и раскрыть национальное своеобразие музыки современной. Исключительный интерес, с моей точки зрения, представляет проблема взаимодействия национальных музыкальных культур народов, веками живших по соседству друг с другом, например грузин и армян, армян и азербайджанцев, узбеков и таджиков, казахов и киргизов. Если бы у меня было достаточно знаний в этой области и если бы я располагал временем, то счел бы для себя долгом и интереснейшим делом углубиться в эти проблемы.
Вспоминаю свою юность. Сколько раз на улицах и дворах Тбилиси мне доводилось слышать пение армянских ашугов, которые наряду со своими родными песнями виртуозно исполняли грузинские мелодии. А народные праздники в Грузии, где нередко в потоке грузинских мелодий можно услышать азербайджанскую или армянскую песню, причем звучат они в своеобразном, несколько измененном варианте. И при всем этом как отличаются по своему интонационному рисунку, ритмике, манере подачи, колориту песни Грузии от песен Армении!
Сокровищница народной музыки неисчерпаема. А о том, как благодатна эта почва для роста профессионального композиторского творчества, ярко свидетельствуют замечательные успехи композиторских школ республик Закавказья. Я внимательно слежу за успехами молодых грузинских, армянских и азербайджанских композиторов, и меня неизменно радует смелость их обращения с элементами своей национальной музыки: разрабатывая их в оригинальной и очень современной манере, они извлекают из фольклорных зерен яркие и свежие ростки профессионального искусства большой мысли.
Наблюдаемая на протяжении последних лет значительная эволюция современного гармонического мышления, расширившая наше представление о современном музыкальном языке, вносит некоторые новые моменты в понимание национальной природы композиторского творчества. Я глубоко убежден, что правильное решение этих сложных проблем придет не через разработку каких-то теорий и методов, а через творческое «озарение» талантливого композитора, который сможет найти необходимый художественный синтез национального и современного. Богатейший, рожденный в извечном стремлении людей к правде, к счастью народный песенный фонд всегда был и, я убежден, всегда будет важным источником формирования композиторского творчества. «Просеянные», по выражению Бориса Асафьева, сквозь композиторское сознание, эти темы образуют новый ритмоинтонационный сплав, необходимый для выражения новых мыслей, новых эмоций, свойственных нашей эпохе.
Если обратить взоры к прошлому европейской профессиональной музыки, мы с неоспоримой ясностью видим, что все величайшие гении музыки писали о народе и для народа. Живые человеческие чувства, мысли и чаяния современников воплощали в своих произведениях Бах и Гендель (даже если они обращались к далеким темам Евангелия, Библии или греческих мифов), Бетховен и Моцарт, Глинка и Мусоргский, Шопен и Верди, Чайковский и Равель. Как бы ни менялись средства художественной выразительности современного музыкального искусства, очевидно, главное содержание и направленность творчества и в наши дни остаются прежними — служить людям, нести человечеству большую гуманистическую идею, правду о жизни.
Мне хочется вспомнить замечательные слова великого русского критика Виссариона Белинского, сказанные им в статье о Гоголе: «..народность есть не достоинство, а необходимое условие истинно художественного произведения, если под народностью должно разуметь верность изображения нравов, обычаев и характера того или другого народа, той или другой страны. Жизнь всякого народа проявляется в своих, ей одной свойственных формах, — следовательно, если изображение жизни
Я коснулся вопроса правдивости, искренности высказывания художника. Художник — глашатай своего народа. Он выражает прежде всего думы и чувства соотечественников. Но значит ли это, что он должен замыкаться только в рамках национального, откликаться только на темы, волнующие его народ? История музыки дает отрицательный ответ на этот вопрос. Композиторы прошлого и настоящего часто обращались не только к темам и сюжетам, заимствованным из жизни своих народов, но и свободно пользовались элементами народного искусства других стран. Достаточно вспомнить об испанских страницах в творчестве Глинки, Римского-Корсакова, Бизе, об опере «Орлеанская дева» Чайковского, об американской симфонии «Из Нового Света» Дворжака, о многих аналогичных в этом плане сочинениях Дебюсси, Равеля, Бартока, Прокофьева, Стравинского. К счастью для нашего искусства — интернационального по самой природе своего языка — становление национальных музыкальных культур всегда протекало и протекает в тесной связи с развитием музыкальных культур других народов мира. И это прекрасно.
...В подавляющем большинстве своих произведений я стремился создавать тематический материал без конкретных заимствований из народных источников. Напомню здесь о своих двух симфониях, о Скрипичном и Виолончельном концертах, о симфонической «Поэме о Сталине». Почти все темы здесь оригинальны: они не связаны с определенными народными мелодиями. Однако, с моей точки зрения, тематизм этих сочинений близок армянской народной песне и пляске, в нем сохранен дух национальной музыки.
Порой бывает и так, что крупные эпизоды собственной, оригинальной музыки перемежаются с народными темами или народными попевками. Эти попевки рождаются порой бессознательно, как своеобразные отголоски слышанных когда-то и дремавших в авторском сознании мелодий.
Исключительно большое значение следует придавать верной гармонической окраске национальной мелодии; в этом одно из важнейших проявлений активности композиторского слуха. Каждая национальная мелодия должна быть верно понята с точки зрения ее внутреннего ладогармонического строения.
Как режут слух музыканта, чутко воспринимающего национальную музыку, ремесленные обработки восточных мелодий, в которых своеобразные и прихотливые народные интонации втискиваются в жесткое прокрустово ложе абстрактной и схоластической гармонической схемы! То же происходит порой с русскими народными темами, искажаемыми надуманно-произвольными гармонизациями...
...Понятие народности, конечно, включает в себя не только вопросы национальной формы. Ведь национальная форма может быть наполнена самым различным идейным содержанием. Известны примеры узкой, ограниченной трактовки национальной формы, когда композитор в погоне за неприкосновенностью национальных признаков мелодии, лада, ритмики забывает о том новом, современном, что внесла в народную музыку социалистическая эпоха. Такая ложно понимаемая, национально ограниченная трактовка народности нам глубоко чужда...
...Можно ли рассматривать становление национальной музыкальной культуры одного народа в отрыве от музыкальных культур других братских народов, вне связи и взаимодействия этих общественно-художественных явлений на протяжении многих исторических эпох? Мне кажется, что в музыке эти связи и взаимодействия проявляются гораздо сильнее и ярче, чем во всех других искусствах. Объясняется это, очевидно, самой спецификой музыкального языка, в своих основах общего для многих народов мира. И мне думается, что глубоко неправы те музыкальные деятели, которые пытаются во что бы то ни стало отстаивать «неприкосновенность» своей национальной музыкальной культуры, оберегать ее от влияний национальных культур других братских советских народов, охранять ее от проникновения новых, прогрессивных влияний только потому, что эти влияния исходят от другого народа. Эти ограничительные тенденции не только ведут к замыканию национального искусства в рамках одной культуры, но и нередко приводят к серьезным ошибкам националистического характера...
...Возвращаясь к своей музыкальной биографии, я не могу не рассказать о том огромном благотворном влиянии, которое оказала на развитие моего творчества великая культура русского народа, и в частности музыка Глинки, Бородина, Римского-Корсакова и Чайковского. Я поздно начал учиться музыке, поздно начал знакомиться с образцами русской и западноевропейской классической музыки. Весь слуховой опыт, бессознательно накопленный мной в детстве, был теснейшим образом связан с музыкой народов Закавказья. И вот здесь, в Москве, передо мной открылись новые музыкальные горизонты, новые формы и возможности художественного восприятия и отображения жизни.
Помню, как я был потрясен этими новыми огромными впечатлениями. Мой слух, воспитанный в атмосфере восточной музыки, мои сложившиеся музыкальные представления, определявшиеся интонационным строем музыкального искусства народов Закавказья, не могли сразу «приспособиться» к восприятию иного музыкального мира — величественного и могучего мира русской музыки.
Выдающийся русский композитор Николай Яковлевич Мясковский — мой незабвенный учитель — с необыкновенной чуткостью и глубоким пониманием направлял мою музыкальную мысль по пути познания всего богатства русской и западной классической музыки, по пути освоения профессионального композиторского мастерства, не стремясь при этом нарушить или изменить то живое ощущение национальной музыкальной стихии, которое было впитано мною с молоком матери. Наоборот, он всячески предостерегал меня от утери живого чувства ориентировки в ладово-интонационной и ритмической сфере музыки Востока.
Глубоко прогрессивным является воздействие русской классической школы на развитие творчества всех композиторов наших братских национальных республик и композиторов стран народной демократии.
Достаточно хотя бы обратиться к опыту композиторов Азербайджана, создавших на протяжении всего двух-трех десятилетий интереснейшую, яркую, богатую прекрасными талантами национальную школу. Разве могла бы появиться в Азербайджане такая блестящая плеяда молодых композиторов, если бы не было мощного и благотворного влияния передовой русской музыкальной культуры? Это нисколько не умаляло значения богатой и самобытной народной азербайджанской культуры, заслуг таких крупных ее деятелей, каким был замечательный композитор, основоположник азербайджанской оперы Узеир Гаджибеков.
То же можно сказать и о музыке многих других советских республик, в которых ярко расцветает новое искусство — национальное по форме, социалистическое по содержанию...
...Советские композиторы имеют такую аудиторию, о которой могли только мечтать композиторы прошлых времен. Советская музыка должна быть достойна своей замечательной аудитории. А в этом и заключается в конечном счете проблема народности.
Никогда еще, ни в какие времена жизнь не была столь волнующе прекрасной, столь интересной и богатой событиями всемирно-исторического значения, как в нашу эпоху, в эпоху строительства коммунизма. Никогда еще перед художниками не стояли такие увлекательные задачи, никогда они не имели такой грандиозной аудитории читателей, зрителей, слушателей. Можем ли мы, советские композиторы, сказать, что наше творчество отвечает возрастающим духовным запросам советских людей, что наши достижения соответствуют величию поставленных задач? Нет. Мы не можем этого сказать. Нужно честно и смело признать, что творческие достижения советских композиторов за последние годы далеко еще не соответствуют высоким требованиям, предъявляемым народом.
Опера, симфония, кантата, массовая песня, музыкальная комедия, легкая развлекательная музыка. При всех бесспорных достоинствах отдельных произведений в этих жанрах мы все еще не достигли соответствия композиторского «предложения» огромному, непрерывно возрастающему всенародному «спросу».
Всемерно удовлетворять непрерывно возрастающие духовные запросы народа — это великое требование некоторыми музыкальными деятелями порой понимается неверно, с позиций бездумного приспособленчества. Разве мало создается у нас произведений, рассчитанных на некий «среднеарифметический» вкус, произведений, в которых композитор, утратив собственную творческую индивидуальность, прикрывается серой, затасканной музыкальной фразеологией? Для чего он это делает? А он, видите ли, убежден, что народ приемлет только «хорошо знакомое», «бытующее».
Такое отношение к искусству я рассматриваю как попытку навязать народу подержанную вещь, приобретенную в палатке «Скупка вещей от населения». У населения, мол, приобретено, населению и возвращается.
Но народ отвергает подержанные товары. Он требует от нас нового, свежего, красивого, изящного и вдохновенного искусства.
Как часто, особенно на протяжении последних нескольких лет, мы были свидетелями явного приспособленчества! Сколько раз мы слушали «монументальные» произведения с привлечением огромных исполнительских средств, представлявшие собой громогласное композиторское пустословие, которое «приправлялось» важной, актуальной темой, выраженной преимущественно «программным заголовком». Сколько раз мы мирились с очевидными недостатками произведения только из-за его «обложки», на которой значилась большая и волнующая тема любви к Родине, борьбы за мир, дружбы народов. И как мало мы вдавались при этом в существо произведения, как невзыскательно относились к тем средствам, которыми композитор пытался выразить хороший замысел, не очень задумываясь над тем, в какой мере эти «взятые напрокат» средства отвечают большой художественной задаче.
Сама жизнь, сама практика нашей музыкальной жизни дала оценку таким сочинениям: они прочно забыты.
В связи с затронутой здесь темой о вольном или невольном приспособленчестве хочу коснуться глубоко волнующего меня вопроса о творческом новаторстве.
Вся история художественной культуры подтверждает непреложную истину, что только те произведения искусства, в которых глубоко и смело воплощены явления жизни, в которых бьется живая и страстная мысль, оставляют след в душе человека.
С какой силой страстного убеждения, с какой дерзновенной смелостью подходили великие классики прошлого к решению творческих задач, выдвигавшихся самой жизнью! Новаторами в искусстве были Бах, Бетховен, Мусоргский, Чайковский. Смелым новатором был Маяковский. Сила этих и многих других художников-новаторов в том, что они пробивали новые пути в искусстве, служа народу, исходя из требований жизненной действительности, повинуясь высокому вдохновению.
Мне представляется, что некоторые музыкальные деятели неверно понимают проблему новаторства, столь важную в развитии передового искусства. Они связывают новаторство с погоней за «оригинальной новизной». Подобное «новаторство» нам глубоко чуждо.
Мы должны стремиться к новаторству реалистическому, опирающемуся на великие и прогрессивные традиции классического искусства.
Новаторство художника-реалиста — это не чисто технологический процесс, заключающийся в поиске изощренных, вычурных гармоний и необычных полифонических наслоений. Я высоко ценю произведения, написанные технически изобретательно совершенно. Но техника, форма должны быть полностью подчинены идее произведения, его эмоциональному содержанию. Грош цена любым техническим ухищрениям, если они не помогают донести до слушателя идейно-художественный замысел автора или если этот замысел порочен. Нельзя отрывать технологию от живой музыки, которая должна затрагивать душевные струны слушателя, волновать и радовать его.
Существует неверная, но все еще бытующая «теория», что в искусстве важно не что, а как. Последователей этой «теории» интересует не содержание, не мысль музыкального произведения, а техника композиции. Они забывают, что бессмысленна и бесполезна самая первоклассная техника композитора, если содержание ничтожно. Произведения, полные пышной риторики, но лишенные глубокой мысли и живого чувства, оставляют слушателя холодным...
По моему мнению, техника хороша тогда, когда художнику есть о чем поведать слушателю, когда художник является вдохновенным и бескорыстным певцом своего народа, своей эпохи, которую он умеет отображать правдиво и ярко.
Раздумывая о путях развития советского музыкального искусства, не могу не обратиться мыслью к творчеству таких замечательных художников, как Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович. Произведения этих композиторов волнуют меня, возбуждают мою творческую мысль, будоражат сознание, потому что они с большой художественной силой воплощают темы и образы нашей напряженной, насыщенной революционной энергией действительности. Я никому не навязываю своих ощущений. Знаю, что найдутся люди, несогласные со мной, но именно так я воспринимаю музыку Прокофьева и Шостаковича. Я слышу биение пульса революционной действительности даже в таких произведениях, как «Александр Невский», тема которого относится к далекому прошлому русского народа, как глубоко лирическая Пятая симфония Шостаковича.
Недавно советская музыкальная культура понесла тяжелую утрату.
Ушел из жизни Сергей Прокофьев — гениальный и вдохновенный художник-новатор в самом высоком смысле этого слова... Он создал много прекрасных произведений и по праву должен быть отнесен к числу крупнейших, величайших русских композиторов, творческим наследием которых законно гордится весь советский народ.
Прокофьев является художником-реалистом, поборником высокой идейности и народности в музыке. Его новаторство в таких замечательных сочинениях, как «Александр Невский», «Здравица», «На страже мира», «Ромео и Джульетта», «Золушка», Седьмая симфония, сонаты и концерты, всегда подчинено большим задачам демократического искусства нашей современности.
Служение своему народу, служение прогрессивному человечеству — вот чем руководствовался Прокофьев, советский композитор-патриот, создавая свои лучшие произведения последних двух десятилетий. Большой художник, он был смелым борцом за передовое искусство. Этой творческой смелости, этой кипучей энергии не хватает многим из нас. И мне хочется призвать наших композиторов, нашу молодежь к творческой смелости.
Чувство нового — одно из драгоценнейших свойств подлинно советского художника. И оно вовсе не обязательно проявляется лишь в сочинениях крупной формы. Можно было бы привести примеры подлинного новаторства и в жанре советской песни. Наш чуткий слушатель всегда горячо поддерживает именно то в музыке, что заключает в себе эти драгоценные зерна нового.
По моему глубокому убеждению, зерно художественного прогресса не может содержаться в произведениях, лишенных живой, ищущей мысли, в произведениях, внешне гладеньких, причесанных, обтекаемых до того, что их почти невозможно отличить одно от другого. Реализм в искусстве не терпит подобной нивелировки творчества; он предполагает свободу развития многообразных и ярких творческих индивидуальностей. Замечательные слова Маяковского «больше поэтов хороших и разных» в полной мере относятся и к советскому музыкальному творчеству.
...Невозможно представить себе произведение, вдохновленное горячей любовью к Родине, к человеку нашей эпохи, но написанное без творческого порыва, с осторожной оглядкой «как бы чего не вышло». А разве мало еще появляется у нас таких сочинений, где внешне как будто все благополучно — и программа вполне хороша, и темы носят народный характер, гармония складная, и оркестровка грамотная, — а художественное значение почти нулевое, ибо произведение лишено творческой смелости и вдохновения? Такое сочинение нередко получает положительную оценку в Союзе композиторов, в Главном управлении по делам искусств, на радио. Но слушатель остается равнодушным. Ибо программный замысел в подобном сочинении выражен поверхностно, музыка «информационно-эпического» характера не оставляет никакого следа в памяти даже у самых благожелательных слушателей...
Союз композиторов должен обязательно проводить обсуждения новых произведений. Пусть звучит самая острая, принципиальная, нелицеприятная критика, пусть товарищи критики дают советы и начинающим, и маститым композиторам. Но Союз композиторов не должен принимать на себя функции непогрешимого «оценщика» для музыкальных учреждений. Обсуждение того или иного произведения в стенах Союза должно носить характер свободного обмена мнениями, подлинно творческой дискуссии. Такое обсуждение очень поможет композитору определить направление развития собственного творчества. На обсуждении в Союзе могут быть отмечены достоинства даже несовершенного произведения, если оно имеет принципиальное значение для развития таланта данного композитора.
В спорах рождается истина. Надо смелее и решительнее отстаивать свою, конечно, принципиальную точку зрения. Я вполне допускаю, например, что то или иное сочинение, получившее даже отрицательную оценку в дискуссионных выступлениях на обсуждении в Союзе композиторов, может быть принято к печати или исполнению. Сама жизнь внесет поправку в первоначальную оценку, если эта оценка была ошибочной или односторонней, не учитывающей живых требований музыкальной практики. Как известно, история советской музыки знает немало таких примеров.
О национальном начале в музыкальном искусстве. На эту тему уже было сказано много слов, исписано много бумаги. И все же, мне думается, вопрос не совсем разъяснен. У некоторых товарищей существует неверное представление о национальном начале в музыке. Они сужают это понятие, придавая значение лишь интонационному строению мелодии. Причем первоистоком национального стиля они считают только народную песню, используемую в цитатном плане. Конечно, народная песня — богатейший источник для композиторского творчества. Конечно, народная по складу мелодия — важнейший признак национальной характерности музыки. Важнейший, но не единственный.
Понятие национального в музыкальном искусстве многогранно. Наряду с мелодической характерностью, оно включает также и самый склад музыкального мышления народа, ритмику его танцев, тембровое своеобразие его инструментов, манеру выражения данным народом своих эмоций (русский человек выражает в музыке чувство радости по-иному, чем грузин; француз выражает тоску по родному дому иначе, чем, скажем, негр).
Далеко не всегда в музыкальных произведениях, глубоко национальных по стилю и характеру, наличествует народно-песенная интонация. Можно привести множество примеров из русской музыкальной классики, со всей убедительностью подтверждающих это положение. Назову хотя бы Шестую симфонию Чайковского или Второй концерт Рахманинова. Разве может возникнуть сомнение в национальной принадлежности этих произведений, каждое из которых по-своему выражает русский национальный характер, душевный склад русского человека!
И наоборот, можно назвать множество произведений, разрабатывающих народные мелодии, уснащенных всеми внешними атрибутами фольклора и все же лишенных подлинной национальной характерности, не выражающих народного духа национальной жизни и культуры. Часто появляются массовые песни с претензией на народный крестьянский распев, но национальная характерность носит в них чисто внешний, показной характер. Немудрено, что такие песни оставляют народ равнодушным, не задевают струн его души. К проблеме национального стиля в музыке надо подходить широко, без предвзятых ограничений и талмудистских умствований.
Мы говорим и здесь: больше песен хороших и разных. А это значит — смелость творческого подхода. Песня должна быть искренней и вдохновенной. Она должна быть народной по идейно-эмоциональному содержанию, должна правдиво выражать мысли и чувства передового советского человека. Ее мелодия должна быть яркой, свежей, увлекательной. Ее национальный характер — не во внешнем комбинировании традиционных народно-песенных оборотов. Можно представить себе великолепную песню, вполне национальную по духу, но лишенную внешней, формальной народно-песенной характерности.
Сужение понятия национального в музыке обедняет наше искусство, ведет к национальной ограниченности, к опасным националистическим уклонам. Это проявляется в глубоко ошибочных попытках некоторых музыкальных деятелей советских республик создавать искусственные барьеры между музыкальными культурами братских социалистических наций. Нужно ли напоминать о необходимости плодотворного взаимодействия национальных художественных культур, о творческих связях композиторов разных народов?
Хочется сказать несколько слов о мастерстве композитора. Я полностью соглашаюсь с определением Д. Б. Кабалевского: «Художественное мастерство есть умение воплотить жизненно правдивый, идейно значительный замысел в совершенной художественной форме»[5]. Именно к овладению таким мастерством должны стремиться советские композиторы. А для этого прежде всего необходимо повысить критерии художественной требовательности к себе.
Критическая взыскательность и мастерство — взаимно связанные понятия. Повышая требовательность к себе, мы будем подымать уровень своего мастерства. Повышая уровень мастерства, мы будем ставить перед собой все новые и новые задачи. Воспринимая и развивая богатейший творческий опыт классиков, мы должны помнить и о той вечной неудовлетворенности собой, той бескомпромиссности, которая заставляла их всегда идти вперед, не останавливаясь на достигнутом.
Замечательный пример беспредельно строгого отношения к своему творчеству дал нам Николай Яковлевич Мясковский, один из основоположников советского симфонизма. Он был настоящим мастером музыки — в высоком смысле этого слова.
К сожалению, среди нас еще есть немало самоуспокоенных людей, предпочитающих предъявлять требования не к себе, но к другим: к Союзу композиторов, к Музфонду, к Музгизу, к критике и т. д. и т. п. Они готовы винить в своих творческих неудачах кого угодно, но только не себя. Нужно ли говорить, что подобная «требовательность» не только не помогает, но мешает развитию нашей музыкальной культуры?
За последние годы в стенах Союза композиторов было проведено несколько интересных дискуссий. Ряд умных и содержательных статей по творческим вопросам опубликован на страницах журнала «Советская музыка». Все же мне представляется, что наша критическая мысль по-прежнему обходит стороной самые острые, самые животрепещущие вопросы современности, поверхностно касается жизни музыки в нашей стране. Очень хорошо, что советские музыковеды углубленно разрабатывают отдельные теоретические проблемы, что они ведут споры по вопросам программности, народности, интонационного строения мелодии и т. д. Но мне почти никогда не приходится читать статьи, посвященные проблеме современного стиля, направленности наших творческих исканий.
Мы твердо стоим на позициях реализма и народности. У нас нет и не может быть споров по вопросам идейного содержания советской музыки. Здесь все ясно. Но разве можно себе представить, что творчество советских композиторов перестанет развиваться в стилистическом отношении, что новые жизненные задачи не вызовут поисков новых художественных форм, соответствующих вечно обновляемому содержанию? Как, в каком направлении, преодолевая какие трудности, следует развиваться нашему социалистическому искусству? Вот вопросы, на которые необходимо найти верные, глубоко обоснованные ответы.
Наши теоретики, анализируя проблемы современного музыкального искусства, критически разбирая отдельные произведения советских композиторов, должны обобщать, синтезировать свои наблюдения, для того чтобы смело звать композиторов к поискам нового.
Советский музыкальный критик обязан обладать той же творческой смелостью, страстностью, быть так же увлечен своей идеей, как и композитор.
Разрабатывая сложные эстетические проблемы, критик не должен забывать о музыкальном быте нашего народа.
Что поет народ? Что хочет слушать, петь и танцевать молодежь? Что ей предлагают организации, ведающие массовой музыкальной работой? Ведь музыка, как мы хороню знаем, — одно из могучих орудий эстетического воспитания масс. Но мы плохо знаем, как это осуществляется на деле, в повседневной практике.
Семья советских композиторов насчитывает много первоклассных музыкантов. Наряду с выдающимися русскими композиторами, работающими во всех жанрах музыкального искусства, в нашей стране выдвинулось немало талантливых композиторов союзных республик, развивающих богатейшие национальные традиции братских народов.
Советскую музыку строили такие крупные художники, как М. Ипполитов-Иванов, Н. Мясковский, С. Прокофьев, А. Александров, З. Палиашвили, А. Спендиаров, У. Гаджибеков, В. Косенко. Плодотворно продолжают работать старейшие мастера советской музыки Р. Глиэр, С. Василенко, Ю. Шапорин, Л. Ревуцкий. Велики заслуги перед родным искусством Д. Шостаковича, Д. Кабалевского, Т. Хренникова, В. Соловьева-Седого, В. Мурадели, А. Новикова, Г. Свиридова, В. Шебалина, И. Дунаевского, Кара Караева, Э. Каппа, Г. Эрнесакса, Ш. Мшвелидзе, А. Баланчивадзе, А. Скултэ, Г. Егиазаряна и многих других. Эти композиторы старшего поколения с честью несут знамя реалистического искусства. Успешно работают и представители более молодого поколения — Б. Чайковский, В. Чистяков, О. Тактакишвили, А. Бабаджанян, А. Арутюнян, С. Цинцадзе и другие многообещающие таланты.
Никто не сможет умалить большие и радостные достижения советской музыки на ее славном тридцатишестилетнем пути. Тем не менее мы не можем успокаиваться на достигнутом. Каждый новый день жизни выдвигает новые и новые задачи перед советскими художниками.
И задачи эти могут решаться только во всеоружии передовой идейности и высокого, вдохновенного мастерства. Развивать и совершенствовать советскую музыку — это значит развивать и совершенствовать традиции народного и классического искусства, чутко прислушиваться к требованиям нашей великой эпохи и при этом никогда не забывать о том, что развитие предполагает движение вперед и вперед.
Наша партия, наш народ создали все условия для успешного развития нашего родного искусства.
Наш долг — оправдать великое доверие, ответить новыми и новыми произведениями, воспевающими героику наших дней, славящими Родину.
Прекрасные по форме произведения должны воплощать дух нового, передового искусства, они должны быть смелыми, дерзновенными, в них должно быть беспокойство и волнение, а не «тишь, гладь да божья благодать».
Национальные культуры никогда не развивались изолированно друг от друга. На примере разных стран, в том числе стран Востока, мы можем наблюдать сегодня замечательный процесс взаимовлияния различных культур, своеобразной «диффузии» в области искусства, в частности музыки. Вот почему в наше время с особой остротой встает проблема национального характера искусства, его народных корней.
Проблема народности — одна из кардинальнейших в развитии современной музыки. Композитор — полновластный наследник художественных богатств, накопленных народом на протяжении веков. Если он знает и любит песенное наследие своего народа, если он живет одной с ним жизнью и в своей музыке выражает его мысли и чувства, его творчество будет обладать тем важнейшим достоинством, которое мы определяем как народность.
Музыкальное творчество должно иметь национальный аромат, национальную окраску. Это со всей очевидностью подтверждает история музыки всех европейских народов, так же как и народов Востока. Нужно ли искать доказательства принадлежности Баха и Бетховена к немецкой национальной культуре, Шопена — к польской, Сметаны — к чешской, Сибелиуса — к финской? Разве в музыке Рамо, Берлиоза, Сен-Санса, Дебюсси и Равеля мы не ощущаем Францию, характер ее народа, стиль его жизни на протяжении ряда столетий? А русская школа! Глинка, Мусоргский, Бородин, Римский-Корсаков, Чайковский, Рахманинов, выявившие своим творчеством глубочайшие пласты русской национальной культуры, народного духа и характера. Все это в полной мере относится к музыкальному творчеству народов Китая, Индии, Бирмы, Египта, к музыкальному искусству негритянского народа.
Через развитие национальных особенностей каждой культуры музыка не только обогащается большим духовным содержанием и неповторимым своеобразием формы, но и становится бесконечно привлекательной для других народов, для всего человечества. Казалось бы, все это бесспорная истина. Однако жизнь показывает, что в современной музыке существуют тенденции отрицания национальных корней творчества, идейной содержательности музыки.
За последние годы я много ездил по Европе, встречался со многими зарубежными композиторами, слушал их музыку, спорил с некоторыми из них о путях развития музыкального искусства нашей эпохи. Во всех странах я встречал талантливых мастеров, глубоко преданных своему народу, своей национальной культуре. Борясь против сухой академической рутины, против извращений модного кое-где «абстрактного» искусства, эти композиторы ищут свои, непроторенные пути в творчестве. Глубоко ощущая пульс современной жизни, духовное родство с народом, с его традициями и культурой, лучшие из них создают подлинно новаторские произведения, обогащающие современное музыкальное искусство.
Но мне также доводилось слушать и произведения иного рода. Существуют творческие направления, чуждые, на мой взгляд, действительному музыкальному прогрессу.
Оторванное от жизни, бессодержательное, построенное на холодных арифметических расчетах, непонятное даже квалифицированным музыкантам, это искусство не несет в себе никаких национальных признаков. Оно выдается за «музыкальный авангард», призванный ниспровергнуть подлинное искусство, великие принципы идейности и содержательности творчества, нетленные сокровища национальной культуры прошлых веков.
Касаясь хотя бы в общих чертах проблемы развития современной музыки, нельзя не сказать несколько слов о проблеме новаторства. Под новаторством представители так называемого «авангардного» искусства обычно понимают исключительно поиски новой формы, зачастую опровергающей установившиеся в веках художественные нормы и традиции. Новое в искусстве, в их представлении, — это прежде всего свободный эксперимент, направленный на утверждение неких новых, порой совершенно произвольных норм.
Подлинное новаторство художника, с моей точки зрения, заключается в том, чтобы по-своему выразить свое время, найти точные и убедительные формы для выражения нового содержания.
Я очень люблю творчество замечательного венгерского композитора Белы Бартока. Этот художник мне представляется одним из самых сильных и ярких выразителей подлинно новаторского начала в современной музыке. Его творчество, всеми корнями связанное с народной культурой, убедительно противостоит лженоваторским тенденциям многих композиторов-модернистов. Бела Барток был настоящим художником-гуманистом, и вся его жизнь, все его творчество наполнены борьбой за человечность искусства, за правду жизни. В музыке Белы Бартока живет душа его народа. Во многих его сочинениях — симфонических, камерных, вокальных, в его тонких обработках народных песен переливаются краски музыкального искусства не только венгерского, но и других народов Средней Европы.
Барток дает всем нам пример любовного, творческого отношения к народной музыке. Вместе с тем Барток принадлежит к числу композиторов-новаторов, чье творчество играет исключительно важную роль в общем развитии современного музыкального искусства.
Нельзя утверждать, что путь развития советской музыки всегда был совершенно гладок и прямолинеен, что мы, советские композиторы, в своих творческих устремлениях не знали противоречий, ошибок и заблуждений. Все было. Были и ошибки, были и заблуждения. Но сама жизнь, сама советская действительность раскрывала существо этих ошибок и подсказывала художнику верный путь их исправления.
Ярчайшим примером подлинно современного художника-новатора является Дмитрий Шостакович. В его музыке мы ощущаем горячее дыхание эпохи. Достаточно напомнить о его Седьмой («Ленинградской») симфонии, написанной осенью 1941 года в осажденном Ленинграде, о его Пятой, Восьмой, Десятой симфониях. Музыкальные образы этих сочинений запечатлевают чувства и мысли современников, и вместе с тем в них много новшеств в области формы, блестящих открытий в инструментовке. В лучших произведениях Шостаковича нет и одного такта, в котором новую форму не оправдывали бы идейный замысел, эмоциональное содержание, живое чувство.
Великим художником-новатором был Сергей Прокофьев, чье творчество оказало огромное, еще не всеми осознанное влияние на развитие не только советской, но и всей современной музыки.
Но, конечно, неверно представлять советское музыкальное творчество только именами Прокофьева и Шостаковича. В Москве и Ленинграде, в наших союзных республиках работает много интересных композиторов. Меня особенно радует, что в стране растет очень талантливая композиторская молодежь, от которой мы многого ожидаем.
Молодежь вносит в нашу музыку свою тему, свое восприятие жизни, юношескую энергию и задор. Я хочу напомнить здесь о таких превосходных сочинениях наших молодых композиторов, как «Эпическая поэма» и Фортепианный концерт Г. Галынина, Симфониетта Бориса Чайковского, балет «Конек-Горбунок» Р. Щедрина, Фортепианный и Скрипичный концерты А. Эшпая, две симфонии, Концертино для скрипки и Симфониетта О. Тактакишвили, «Кантата о Родине» А. Арутюняна, оратории В. Чистякова, В. Мухатова, Э. Тамберга, Д. Гаджиева, камерные сочинения С. Цинцадзе и многое другое.
Молодежь — наиболее чуткий барометр нашей творческой жизни. В процессе ее роста отчетливо проявляются все положительные и все отрицательные черты, характеризующие развитие советской музыки. Молодые музыканты с особенной остротой воспринимают и активно переживают споры о путях развития музыкального искусства современности. На творческих дискуссиях в Союзе советских композиторов, на обсуждениях новых произведений в стенах наших консерваторий нередко вспыхивают столкновения мнений, различных точек зрения на явления искусства. Прислушиваясь к этим страстным спорам, мы с радостью замечаем, что лучшие представители нашего молодого поколения — талантливые люди, активно воспринимающие жизнь, берущиеся за решение самых трудных творческих задач. Они не удовлетворяются пассивным следованием школьным канонам, но смело ищут самостоятельные пути воплощения интересных художественных замыслов. Пусть их ждут порой неудачи и срывы, но художник ищущий и смелый мне дороже, чем хорошо обученный ремесленник, слепо копирующий внешние приемы выражения у великих мастеров прошлого, иждивенчески относящийся к творчеству своих выдающихся современников, к богатствам народного искусства.
Мир является ныне свидетелем бурного возрождения национальных культур народов Востока, пробуждающихся к новой, свободной жизни. С радостным волнением наблюдаем мы ренессанс древних искусств Индии, Бирмы, Индонезии, Северной Кореи, Демократической Республики Вьетнам.
Современность требует от деятелей музыкальных культур стран Востока решения множества сложных проблем. Новая жизнь диктует новое содержание искусства, поиски новых форм. Одной из сложнейших проблем, стоящих перед музыкальными деятелями Индии, Бирмы и других восточных стран, является задача правильного творческого освоения всего богатейшего опыта европейской музыкальной культуры, органического синтеза замечательных традиций национального музыкального искусства этих народов с бесконечно богатой и плодотворной системой европейского музыкального искусства. Здесь встают и проблемы развития ладового мышления народов, воспитанных в иных традициях, здесь и поиски нового полифонического и гармонического языка, здесь и вопросы реконструкции и совершенствования национальных музыкальных инструментов. При всем этом, конечно, важнейшей целью остается дальнейшее развитие великих национальных традиций искусства, сохранение его неповторимого колорита.
Союз советских композиторов часто посещают наши друзья и товарищи по искусству — музыкальные деятели стран Востока. Знакомя нас с достижениями музыкальной культуры своих народов, они вместе с тем стремятся возможно глубже изучить опыт советских музыкантов, в частности композиторов республик Средней Азии и Закавказья. Со времен седой древности существует здесь своя музыкальная система, свои характерные лады, отчасти напоминающие музыкальные системы народов Индии, Египта, Сирии, Ливана. Но если до Октябрьской революции народы Азербайджана, Узбекистана, Таджикистана, Туркмении, Казахстана, Киргизии не имели своей оперной и симфонической музыки, то в настоящее время в этих республиках работают превосходные композиторы — авторы симфоний и опер; там имеются хорошие симфонические оркестры, оркестры национальных инструментов, оперные театры, консерватории, в которых получают высшее музыкальное образование кадры национальных музыкантов. Естественно, что советские музыкальные деятели охотно идут навстречу пожеланиям зарубежных друзей и делятся с ними накопленным опытом строительства музыкальных культур в национальных республиках Советского Союза.
Хочется выразить глубокую уверенность, что в недалеком будущем мировая музыка обогатится прекрасными сочинениями наших восточных коллег. И эти их успехи послужат утверждению принципов содержательности и народности искусства, столь нужного людям.
Обмен художественным опытом между народами — непременное условие развития искусства. Сегодня, как никогда прежде, мы ощущаем эту необходимость не только для того, чтобы творчески расти, но и для того, чтобы своим искусством помогать народам лучше узнать друг друга. Мы видим хорошие, радующие результаты творческого общения между музыкантами разных стран.
Весной 1957 года должен состояться Второй Всесоюзный съезд советских композиторов. В нем примут участие также и зарубежные музыкальные деятели. Я глубоко убежден, что наши встречи с ними будут по-настоящему плодотворными, ибо нам есть что сказать друг другу. Мне хочется надеяться, что наши контакты станут более тесными. А ведь это очень важно для дальнейшего развития современной музыкальной культуры.
Привычное подчас становится незаметным. Мы не видим ничего особенного в том, что каждое значительное наше произведение становится известным буквально миллионной аудитории...
...Великое счастье творить, зная, что твой труд нужен людям, творить для народа. Великое счастье это, но вместе с тем и великая ответственность!
Творить для народа... Я вновь и вновь ощутил всю глубину и силу этих слов, услышав их на Третьем Всесоюзном съезде писателей.
...Не пытаясь в одной статье рассмотреть все сложнейшие вопросы композиторского творчества, попробую остановиться лишь на одном из них — современной теме и ее художественном воплощении...
...Современность, окружающая действительность — неиссякаемый источник вдохновения для каждого истинного художника. Работа над современной темой играет важнейшую роль для укрепления связей с жизнью, овладения высотами мастерства. К сожалению, появляются сочинения, где современная тема выражена только в названии, в предпосланной литературной программе и составляет, по существу, если можно так выразиться, лишь «обложку» произведения. Конечно, подобная музыка не взволнует слушателя. Нельзя формально, пассивно, флегматично-равнодушно создавать произведения...
...Современны те произведения, которые глубоко волнуют массового слушателя, выражают его думы, чувства, помыслы и желания. Чтобы добиться этого, недостаточно предпослать сочинению архиактуальную программу. Ясно и точно представляя себе тему произведения, необходимо найти предельно простые, искренние, но отнюдь не обедненные выразительные средства, добиться мастерского воплощения своего замысла. Пора уже нам в решении проблемы современности не ограничиваться скольжением по поверхности явлений, а идти вглубь и вширь, стремиться к созданию произведений непреходящей художественной ценности.
Последнее мне хотелось бы особо подчеркнуть. Вопрос творческой требовательности, жесточайшего самоконтроля, тщательной отделки замысла, решительного повышения критериев оценки художественного произведения нашей общественностью становится сейчас весьма актуальным.
...Проблема мастерства — важнейшая проблема, решение которой потребует от нас полного напряжения всех творческих сил. Нужно писать так, чтобы каждое сочинение представлялось тебе крупнейшим событием в жизни, чтобы ты всегда мог с чистой совестью сказать и самому себе, и своим слушателям: я сделал все, что было в моих силах, отдал этому всю свою энергию, опыт и талант.
Проблема воплощения современной темы в музыке неразрывно связана с проблемой современного музыкального языка, отбора интонационных и выразительных средств. Архаичность языка, его нарочитая искусственность неминуемо приведут к тому, что произведение окажется холодным, безжизненным, мертворожденным. Нужно неустанно всушиваться в процесс интонационного обновления музыкального языка, обогащения его за счет находок народного творчества... Как мне кажется, в настоящее время отличительными чертами современного музыкального языка, близкого и понятного массовому слушателю, являются яркий эмоционально-впечатляющий мелодизм, все более и более утверждающаяся диатоничность мелодики и гармоний, многообразие форм полифонического изложения, красочность и богатство оркестрового колорита. Блестящие примеры тому — Седьмая симфония Сергея Прокофьева и Одиннадцатая симфония Дмитрия Шостаковича. В каждой из них по-своему проявились и неразрывность прочнейших связей с народным мелосом, и мелодическое богатство, и диатонизм мышления, строго тонального при всем своем модуляционном богатстве, и то блестящее владение оркестром, когда тембр из звуковой краски превращается в активный драматургический фактор. Много ценного с этой точки зрения представляют Четвертая симфония Дмитрия Кабалевского, его же кантата «Ленинцы», отличающаяся мужественным, энергичным эмоциональным тонусом, талантливые оперы Тихона Хренникова «В бурю», «Мать» и незаслуженно забытый «Фрол Скобеев»[6], а также последние сочинения Георгия Свиридова, где автору удалось найти ряд любопытнейших приемов предельно простого и яркого изложения глубоких, волнующих мыслей.
И еще одно крайне существенное замечание в связи с проблемой современного музыкального языка. Все наиболее художественно значительные произведения последних лет отличаются национальной окрашенностью музыкальной речи. Собственно, так было всегда, но сейчас понятие национального колорита музыкального языка стало гораздо более емким, многообразным, сложным и вместе с тем отчетливо ощутимым. Грядущие поколения с удивлением будут наблюдать, сколь стремительно развивались музыкальные культуры народов Советского Союза, как каждая из них за считанные годы расцветала и развивала свои неповторимо оригинальные черты.
Национальный колорит музыкальных сочинений — отнюдь не свидетельство их национальной ограниченности. Напротив, в музыке ярче и очевиднее, чем где-либо, мы наблюдаем процесс диалектического перехода национального в подлинно интернациональное. Москвичи любуются на спектаклях азербайджанской декады замечательным балетом Кара Караева «Семь красавиц». Этот высокий образец современного национального азербайджанского симфонизма интернационален по своему звучанию. Автор его развил элементы азербайджанской народной музыки, претворив достижения русской и мировой классики, многонациональной советской музыки, и создал свой, оригинальный стиль.
Вслушиваясь в современность, мы должны при этом неустанно учиться у классиков. Мы, советские композиторы, ни на миг не имеем права забывать о том, что на нашу долю выпала большая честь стать наследниками, преемниками славных традиций русской классики. Только при условии вдумчивого изучения богатства классического наследия можно овладеть композиторским мастерством, понять секрет создания произведений, по словам Глинки, «равно докла́дных знатокам и простой публике»...
«Свободно ли творчество в Советском Союзе?» Как ни странно, но среди других вопросов, задаваемых на зарубежных пресс-конференциях, встречаются и такие. Отвечая на них, невольно улыбаешься, и перед тобой с особой отчетливостью всплывает все, что окружает нас дома, на Родине. Мне всегда хочется, чтобы люди, спрашивающие о свободе творчества, сами приехали в нашу страну. Любому из нас было бы чрезвычайно приятно познакомить этих удивительно неосведомленных людей с истинным положением дел. Ведь ответ, полученный журналистом на пресс-конференции или в интервью, все же не обладает той неопровержимостью, какая заключена в личных наблюдениях.
Мне хотелось бы захватить их с собой, этих интервьюеров, в одно из своих турне. Скажем, по Сибири. Приехав туда, они узнали бы, что всюду — от Новосибирска до Алтая — билеты на симфонические концерты бывают проданы задолго до начала гастролей. В городе угля Прокопьевске они увидели бы не только переполненный шахтерами концертный зал, но и детей, занимающихся в музыкальной школе. В семьях угольщиков тяга к музыке так велика, что эту школу родители ежегодно засыпают сотнями заявлений о приеме их ребятишек.
Мне было бы приятно пригласить гостей в села Армении на встречу с моими избирателями. Когда земляки послали меня в советский парламент, я обещал приезжать к ним с творческими рапортами. С тех пор мы часто встречаемся в клубах, построенных колхозами. А клубы эти таковы, что на их сценах свободно размещается симфонический оркестр Ереванской филармонии — все семьдесят пять человек, приезжающих вместе со мной.
Если же гости не захотят путешествовать и пожелают ограничиться «только» Москвой, то можно будет повести их в цех завода «Красный пролетарий», где со станками соседствуют мольберты художников, пишущих портреты рабочих. А вечером можно увидеть тех же рабочих на обсуждении вернисажей художественных выставок. Я готов представить гостям инженеров, рабочих, служащих Химического завода и уверен, что серьезность этих людей, их понимание музыки, их строгий и тонкий вкус покорят даже самого предубежденного собеседника. Между тем люди этого завода — всего-навсего участники музыкальной самодеятельности!..
И где бы мы ни были, куда бы мы ни отправились, переводчик чаще всего должен будет произносить слово «народный». Народный университет культуры. Народная консерватория. Народный театр... Эти слова давно вошли у нас в быт. Ценитель и судья искусства — народ. Тяга к культуре — небывалая. Потребность в прекрасном — огромная. Мы произносим такие фразы без тени патетики: ведь это всего только констатация фактов...
...Люди советского искусства — художники нового типа. В чем, на мой взгляд, состоят эти приметы нового облика человека искусства? Прежде всего — в искренности. Искренность — очень большое, емкое понятие. Это от сердца идущая влюбленность в свою землю, в людей, умение впитывать родные интонации, проникать в душу народа, стремление служить ему и быть достойным его уважения. Искренность — в приятии и прославлении всего Светлого, в страстном отрицании Зла, в борьбе с ним. Искренность — в неспособностать обывателем. Искренность — в творчестве, вдохновенном, трудном и бескомпромиссном.
Только сочетающий в себе все эти качества, действительно талантливый художник может стать созидателем советского искусства. И трудно найти среди них такого, который занимается лишь сочинением музыки или романсов, постановкой спектаклей и кинофильмов, зодчеством, ваянием или живописью... Их можно увидеть и в далеком колхозе и на международном конгрессе сторонников мира, на лекторской кафедре и в зале заседаний советского парламента. Наш художник — не узкий специалист в своей сфере творчества. Он активен и многогранен, а его кругозор и палитра непрестанно обогащаются благодаря широкой общественной и государственной деятельности. Может ли творчество человека, так органично связанного с общенародным делом, быть несвободным? По-моему, нет!
Глубочайшее, трепетное уважение к культуре всех народов — традиция советского искусства. Взять хотя бы нашу музыкальную школу. Вся ее история от Глинки до сегодняшнего дня — это история любовного и внимательного обращения к темам других народов. И в том, что традиция эта неуклонно развивается, в том, что художественная жизнь советских республик необычайно ярка и самобытна, в том, что существует живое взаимодействие и взаимообогащение национальных культур, я склонен видеть первый признак величайшей гуманности советского искусства.
Как бы ни были различны формы проявления и национальные особенности нашего творчества, ему свойственна общая идея служения народу. Недаром наши киноленты и стихи, симфонии и спектакли, изваяния и полотна как бы излучают мысль о добре, мире, свете.
Но любая идея, сколь бы прогрессивна она ни была, останется всего лишь благим намерением, если нет талантов, способных облечь ее в плоть и кровь искусства. Советская земля богата талантами. Так уж устроена наша жизнь, что мы привыкли радоваться всему хорошему, живому, яркому. Талант мгновенно привлекает к себе внимание. Одаренный человек не может остаться незамеченным — его поддержит и выдвинет сама масса, а жизнь не поставит на его пути сословных, цензовых, материальных препятствий. Напротив, все — от широко развитой самодеятельности до бесплатного высшего образования — способствует выявлению природных дарований человека.
Выращивая талант, государство и народ всегда заботятся о его будущем, о том, чтобы создать для совершенствования художника самую благотворную среду, включая и материальное обеспечение. Мы можем работать и отдыхать в специальных домах творчества, расположенных в тихих, живописных уголках страны. Мы пишем музыку, книги, картины, никогда не задумываясь о материальных результатах: потребность в талантливых произведениях поистине неограниченна.
Если бы надо было одним словом охарактеризовать наши взаимоотношения с народом, то этим словом было бы единение. А оно включает в себя и кровную общность целей, и взаимную заинтересованность, и умение спорить, искать истину в столкновении открыто выражаемых взглядов. Таким единением мы дорожим больше всего. Такая слитность особенно дорога и необходима сейчас, когда происходит безмерно сложная работа по воспитанию новой психологии, новой этики, нового духовного облика человека. И в этой работе — повседневной и поэтической, трудной и увлекательной— у нас один путь, одно оружие. Мы творим свободно, свободно избирая путь, по которому мы хотим идти и идем вместе с народом.
Вот почему на вопрос, свободны ли советские художники в своем творчестве, я с чистым сердцем отвечаю: да!
Национальное и интернациональное... На эту тему мне часто приходилось выступать устно и письменно, на встречах с нашей молодежью и пресс-конференциях за рубежом, во время съездов и пленумов композиторов в Москве и в столицах братских республик. И всегда мне задавали множество конкретных вопросов, которые, очевидно, горячо волновали моих собеседников. Я тоже старался отвечать конкретно и в свою очередь волновался: правильно ли будут поняты и истолкованы мои слова? Ведь я не теоретик: говорю так, как подсказывает мне мой жизненный и творческий опыт, опыт моих товарищей. И сейчас я не возьмусь решать эстетические проблемы, но охотно поделюсь с читателями «Советской музыки» некоторыми своими мыслями.
За рубежом меня часто спрашивают, почему я всегда говорю о национальном характере музыки, в то время как язык музыки универсален и поэтому понятен каждому человеку любящему ее.
Да, действительно, язык музыки воспринимают без перевода. Но это только одна сторона вопроса. Другая — и здесь проявляется диалектика явления — заключается в том, что общепонятный, универсальный язык музыки на самом деле состоит из множества «языков». И то, что мы понимаем эти «языки» — русский или немецкий, армянский или французский, вовсе не должно ставить под сомнение само их существование.
Скажу больше: только потому и могла сложиться мировая музыкальная классика, что каждый по-настоящему большой художник вносил в нее свой вклад от имени того народа, культура которого воспитала и сформировала его как творческую личность.
Говоря так, я всегда думаю о Бахе. Он гениально воплотил и передал в совершенной форме дух своего народа, его национальный характер. Музыкальный язык его сложился из интонаций и ритмов немецкой крестьянской песенности, немало у него и процитировано подлинных народных мелодий. В этом одна из причин того, что его искусство принадлежит всему человечеству. Каждый находит в нем нечто глубоко созвучное своим чувствам, мыслям, душевным движениям.
А Бетховен? Его музыка тоже уходит своими корнями в родную почву. Он воплотил в музыкальных образах национальный гений своего народа. И как не сказать еще раз: ведь Бетховен, как и Бах, претворил в своих произведениях живую народную речь (не только немецкую) и, переосмыслив ее согласно со своей индивидуальностью, создал произведения, которыми гордится все прогрессивное человечество.
Очень интересно еще сравнить, как один и тот же сюжет, одна и та же тема по-разному претворяются художниками разных национальных школ. Вспомним, например, «Ромео и Джульетту» Берлиоза и Чайковского, «Орлеанскую деву» Чайковского и «Жанну д’Арк» Онеггера, «Карнавал» Шумана и Пуленка, «Реквием» Верди и Моцарта. Помимо всяких отличий, обусловленных разницей в эпохах, масштабах дарования, жанрах, везде ощутимо заметны различия прежде всего национальные.
Словом, какого бы крупного художника мы ни назвали — Шуберта или Глинку, Шумана или Бородина, Шопена или Мусоргского, Моцарта или Дюбюсси, Брамса или Римского-Корсакова, Гайдна, Верди, Балакирева, Вагнера, Грига, Сибелиуса, Дворжака, Сметану, Листа, — никогда не возникнет никаких сомнений в национальной определенности его искусства.
До сих пор я говорил преимущественно о музыкантах-классиках. Все это, конечно, относится и к моим современникам, и в первую очередь соотечественникам. Но прежде чем продолжить конкретный разговор, небольшое отступление.
Недавно я получил от одного молодого музыканта письмо, которое взволновало меня до глубины души. Оказывается, в республике, где он живет, некоторые «теоретики» вдруг стали твердить, что композиторы должны отказаться от претворения фольклора и искать «интернациональный» музыкальный язык, очищенный от элементов народной музыкальной речи.
А вот какова творческая практика, отражающая закономерности жизни. В Азербайджане национальной считалась когда-то только унисонная музыка. Но пришел Узеир Гаджибеков, а вслед за ним целая плеяда молодых азербайджанских композиторов, и от этой «теории» ничего не осталось. Находились и люди, которые объявляли «неприкосновенными» ашугские напевы: их-де нельзя обрабатывать, нельзя вводить в ткань крупных симфонических произведений. Меня глубоко трогают ашугские песнопения, я их очень люблю, так же, как любят их, наверное, и другие. Но ведь это вовсе не означает, что, кроме них, ничего не должно существовать и что ими исчерпаны возможности национальной культуры. Настоящие художники никогда так не думали: они смело преодолевали косные воззрения, создавали новые традиции, отражавшие потребности современников. То, о чем я говорю, хорошо можно проиллюстрировать в Азербайджане, скажем, на примере творчества Караева и Амирова. Каждый из них по-своему внес большой вклад в развитие своей национальной культуры, в сокровищницу мирового искусства.
Нам необходимо сегодня всемерно развивать все живые, совершенствующиеся элементы бессмертного народного национального творчества (что приведет, естественно, к возникновению новых его элементов) и одновременно всемерно усиливать взаимный обмен духовными ценностями. В этом смысле особенно большое значение приобретает тематика новых опер или балетов, программных симфонических произведений, ораторий, кантат, вокальных циклов. Сам выбор темы должен быть продиктован страстным желанием художника воплотить животворные идеи советского патриотизма, братства народов. Но стремление сейчас, в период строительства коммунизма, или даже тогда, когда коммунизм будет в основном построен, декларировать слияние национальных культур — преждевременно. Это может принести только вред развитию советского искусства. Кстати, сама наша творческая практика убеждает, что создать произведения интернационального звучания под силу только тем художникам, которые твердо стоят на своей родной почве.
Вас интересует, что думают по этому поводу наши зарубежные коллеги? Что ж, за истекшие годы я, как говорится, объездил весь свет, побывал в 97 странах, много повидал, послушал, неоднократно выступал на пресс-конференциях, по радио, телевидению, пропагандируя и отстаивая принципы советского искусства. Могу сказать со всей ответственностью: подавляющее большинство честных музыкантов относится к нам и к нашей музыке с горячей заинтересованностью и симпатией. Они порой плохо информированы, кое-чего не понимают, но сердцем чувствуют нашу правоту, величие наших идей.
Отказ от национального характера музыки, как и всякое механическое конструирование звуков — музыкальный абстракционизм — не имеет ничего общего с идеей интернационального искусства, это чистейший космополитизм. И он не встречает поддержки со стороны почти всех крупнейших композиторов буржуазного Запада и, главное, со стороны настоящей большой аудитории, о которой всегда мечтают подлинные художники. Я лично убедился в этом в результате многих частных бесед с крупнейшими музыкантами и другими деятелями культуры. Я сам видел пустующие концертные залы...
Правда, в последнем случае мне приходилось слышать возражения различных «реформаторов» и «новаторов». Один из них прямо сказал мне, что, по его мнению, художники всегда видят дальше и больше всех, всегда опережают эпоху и потому их всегда не понимают современники. Словом, мнение публики ничего, мол, не значит! Нет, ошибаются эти «реформаторы»!
Верно, было время, 100 — 200 лет назад, когда ценителями искусства выступала лишь аристократическая верхушка. Мнение такой маленькой и очень специфической аудитории часто шло вразрез с истинным значением того или иного явления искусства и поэтому не могло много значить для больших художников. Но ныне эпоха другая.
В нашей стране, да и в других странах, в первую очередь социалистических, выросла огромная армия просвещенных любителей искусства. Народ, все прогрессивное человечество стали аудиторией художника. Она не ошибается, она судит строго, нелицеприятно, справедливо. Каким успехом сопровождается исполнение в нашей стране и за рубежом лучших произведений К. Караева и Н. Жиганова, Д. Кабалевского и Т. Хренникова, А. Бабаджаняна и А. Мачавариани, Ф. Амирова и Э. Тамберга, Р. Щедрина и О. Тактакишвили, А. Эшпая, Э. Мирзояна, А. Николаева, не говоря уже о триумфальном шествии по всей земле музыки Прокофьева, Шостаковича, Мясковского! Люди высоко ценят лучшие сочинения не только советских авторов, но и таких художников, как Барток, Бриттен, Блисс, Вила Лобос, Барбер, Орф, Онеггер, Мартину, Гуарньери, Пуленк, Хуан-Хосе Кастро, Хиндемит, Стравинский, Энеску, Гершвин, и многих других.
Каким должно быть отношение композитора к фольклору? Национальное народное творчество — богатство неисчерпаемое, и тот художник, который не понимает этого, по крайней мере неумный художник. Но тут возникает вопрос. Как следует пользоваться фольклором? Убежден, что творческое, этическое право прикасаться к этому источнику нужно завоевать. Завоевать неустанным трудом, любовью к народному искусству, знанием его. Не представляю себе композитора, который бы не хранил в своей памяти сотни народных мелодий! Если же композитор прикрывает обращением к фольклору отсутствие мастерства, воображения, мелодической изобретательности, вряд ли он может называться творцом! Нельзя также просто находиться как бы на иждивении народной музыки — «фотографировать» ее! Это равносильно топтанию на месте. Такое «фотографирование» возможно лишь на самой ранней стадии профессионального искусства, но в процессе естественного развития национальной музыкальной школы такие пассивные методы должны отходить в историю. Я бы сказал так: нельзя «молиться» на фольклор и бояться его трогать; народные мелодии должны возбуждать фантазию композитора, служить поводом для создания оригинальных произведений. Убежден: если композитор знает и любит искусство своего народа, если он талантлив, профессионально подготовлен, если у него есть свои творческие мысли и идеи и если, наконец, он подлинный патриот, — то напишет хорошее произведение, отображающее нашу эпоху, напишет произведение народное в самом глубоком понимании слова. Разумеется, все это вопросы сложные, и одними лишь теоретическими рассуждениями их не решить. Тут должна сказать свое слово творческая практика. Но надо внимательно изучать ее и обобщать уже накопленный опыт.
Существуют ли конкретные приметы национального? Несомненно. И можно попытаться условно определить эти приметы. Одна из них, кажется простейшая, — цитирование фольклора, иначе сказать, непосредственное вплетение в музыкальную ткань народной мелодии. Но цитирование цитированию рознь. Оно может быть следствием иждивенческого отношения к фольклору, подлежащего решительному осуждению. Но, с другой стороны, наивно было бы думать, что всякое цитирование — показатель невысокого уровня художественного мышления. Напомню, что цитировать не гнушались Н. Мясковский и С. Прокофьев. Цитаты найдем мы также в произведениях Д. Шостаковича и Д. Кабалевского. Не чуждаются прямых реминисценций из фольклора Р. Щедрин и Э. Мирзоян, А. Эшпай и Э. Тамберг, А. Шнитке, Б. Чайковский[7] и многие другие.
Другая примета национального стиля — сам интонационный характер мелодики. Музыкальная ткань кажется совершенно оригинальной, но при внимательном рассмотрении видишь, что она словно соткана из зерен народных попевок. Непревзойденным остается для меня в этом смысле творчество Мусоргского.
Далее, я представляю себе случаи, когда тема-мелодия принадлежит целиком композитору, но гармонизация, приемы полифонии, манера изложения, ритмическая структура, наконец, тембр — что-нибудь да обязательно выдает национальную суть музыки.
Замечу попутно, что считаю необходимым для каждого композитора умение гармонизовать, именно гармонизовать народные мелодии. Без этого нельзя овладеть законами музыкальной речи. Почему? Потому, что в подобной гармонизации композитор как бы весь на виду, ему «некуда спрятаться» и его художническая точка зрения выявится со всей возможной полнотой. Вспомним, с каким мастерством гармонизовали фольклорные темы Балакирев, Чайковский, Римский-Корсаков, Прокофьев, Энеску и Барток!
Все это я подчеркиваю именно потому, что сейчас, мне кажется, появилась у некоторых молодых композиторов известная «стыдливость» в отношении национального колорита, эдакая стеснительность по отношению к своей родной народной почве. Будто обращение к фольклору умаляет самостоятельность их творческой личности и снижает их профессиональный уровень. Считаю нужным серьезно предостеречь молодежь от опасности потерять свое национальное лицо. Это особенно относится к композиторам тех братских республик, где пока не сложились устойчивые композиторские школы, где все находится еще в стадии становления. Творческий организм таких школ-подростков очень хрупкий, нежный, незакаленный, и любая «болезнь» может нанести им серьезный урон.
И наконец, отвечу на вопрос: может ли стать народным сочинение, в котором нет никаких элементов фольклора, нет совсем ничего от народного творчества, что могло бы указать, на какой почве выросла данная музыка (скажем, музыка Скрябина)?
Да, может быть народным произведение, в котором нет фольклорных мелодий, нет цитат! Может, потому что в реалистическом искусстве связи с народными первоисточниками выступают иной раз в очень опосредованном, обобщенном виде. И это вовсе не препятствует яркости выявления национальных черт.
«Это мог написать только русский композитор, — восклицаем мы, слушая, например, первую часть Седьмой симфонии Шостаковича. — Только русский советский композитор мог с такой силой передать чувства нашего народа в годы Великой Отечественной войны — волю к победе, ненависть к фашизму». Но чтобы объяснить, как возникает столь сильное эмоциональное ощущение, приходится нередко прибегать к очень скрупулезному анализу, хотя сердцем и душою мы это воспринимаем безоговорочно.
И так бывает не только в музыке.
Вот Мартирос Сарьян. Пишет ли он родной пейзаж или психологически углубленные портреты, он всегда остается национальным художником. Всегда безраздельно покоряет то удивительное сочетание суровости, сдержанности с необыкновенной эмоциональной щедростью, которое ощущается, кажется, в самой армянской природе, в ее людях.
А в общем, вопрос, на который я сейчас отвечаю, нежизненный. Прежде всего неверна его уже постановка.
Говоря, например, о русской, французской или армянской музыке, нельзя представлять себе дело так, будто национальные традиции ограничиваются традициями только народного искусства. Потому что на его основе за прошедшие века выросли уже многоэтажные здания профессионального музыкального творчества. Сегодня они наряду с фольклором — неотъемлемая часть духовной сокровищницы народов. И вне их немыслимо говорить о развитии национальных традиций, о выявлении национального начала в музыке. Здесь вступают в силу категории более общего, я бы сказал, философского значения — такие, как духовный склад нации, особенности ее мировосприятия, традиции мышления. Можно ли вне подобных национальных традиций рассматривать проблемы развития социалистической культуры? Разумеется, нельзя. Другое дело, что мы не всегда еще умеем показать, как преломляются такие общие традиции. Но к этому надо стремиться! А в конечном счете, какое талантливое, значительное произведение реалистического искусства мы бы ни взяли для профессионального разбора, в характере ли его тематизма, в складе ли его ладового содержания, в принципах ли симфонического развития или особенностях театральной драматургии всегда мы сможем распознать индивидуальный творческий почерк автора, в котором неизбежно скажутся элементы национального стиля. Об этом я уже говорил и не боюсь это повторить.
Каким будет коммунистическое искусство? Как я представляю себе перспективы его развития?
Убежден, что культура коммунизма будет необыкновенно полнокровной, многокрасочной, щедрой. Ведь в ней раскроются до предела лучшие качества ее творцов — людей завтрашнего дня. А что может быть прекраснее, увлекательнее, упоительнее, чем красота душевных порывов, деяний и помыслов совершенного, гармонично развитого человека! И искусство наше, которому мы служим, искусство тонкое, благородное, трепетно-нежное, принесет людям радость, расскажет им о счастье жизни, о торжестве добра, любви, об аромате виноградных лоз, блеске солнца, запахе земли, дыхании ветра, шуме морского прибоя, свежести дождевых капель. Искусство это будет синтетически-многонациональное.
Вероятно, к культуре коммунизма мы придем в исторически минимальный срок. Что дает мне основание для такого вывода? Опыт национальных культур Советского Союза. В условиях социализма они прошли за несколько десятилетий путь, на который при эксплуататорском строе ушли бы века. И никого не удивляет, что азербайджанский мугам звучит в симфоническом оркестре, а узбекский одноголосный напев — в многоголосном хоре или что пентатонная татарская народная песня становится основой оперы, симфонии. Так уже сегодня, на наших глазах рождаются черты будущей интернациональной культуры коммунизма.
У народов нашей страны одна судьба в жизни, в работе, в искусстве. А искусство — это труд, это производство духовных ценностей. И опытом этого труда, этими духовными ценностями советские люди обмениваются точно так же, как в любой другой области своей деятельности. Иначе и не может быть.
Сейчас уже всем ясно, что привычные для того или иного народа жанры и формы художественного творчества активно обогащаются, обновляются. Поучителен с этой точки зрения, например, рост симфонического творчества во многих советских республиках. И это понятно: симфонизм ведь не просто определенный вид музыки, это особый, высокоразвитый тип музыкального мышления. И потому не могут не радовать успехи в этой области не только композиторов республик с богатыми музыкальными традициями, но и представителей совсем молодых профессиональных культур. Здесь, уместно сказать и о республиках Закавказья и Прибалтики, и о Казахстане, Киргизии, Татарии, Бурят-Монголии и многих других. Я считаю эти успехи выдающимся показателем бурного роста нашего советского искусства.
Вместе с тем приходится иногда видеть, как молодые, еще не окрепшие авторы берутся за сочинение непременно симфоний, симфонических увертюр или поэм. Почему они это делают? Хочется попробовать свои силы в одном из самых крупных жанров? Да, конечно. И еще потому, что как-то негласно считается, что само обращение к симфоническим жанрам уже признак зрелости национальной культуры. Это глубокая ошибка. Кстати, по-настоящему симфоничной может быть и небольшая пьеса, и, наоборот, в иной пухлой партитуре не отыщешь и следа того, что называется симфонизмом.
Не может и не должно быть никаких предпочтений. Пусть крепнут и расцветают все жанры музыки: симфония и опера, балет и оратория, сюита и песня, квартет и инструментальный концерт. Пусть каждая культура по-своему обогатит их, насытит всем лучшим, чем владеет народ.
Сила, богатство, художественная выразительность интернациональной культуры целиком зависят от той щедрости, с которой каждый национальный характер выразит себя в искусстве.
Быть может, соображения, высказанные здесь, в чем-то спорны. Это неудивительно: проблемы сложные. Но я искренне хотел ответить на все вопросы. Буду рад, если другие музыканты (и не только они!) продолжат начатый разговор о национальном искусстве настоящего и будущего. О человеке, который придет завтра. О художнике, чья палитра объединит краски, рожденные всеми национальными культурами. О времени, когда зазвучит миллионоголосая музыка, в которой каждый знает себя и каждый будет понятен другим.
Не так давно, как раз в те дни, когда в Ереване — столице Армении — выступали лучшие музыканты России, в Москве с успехом гастролировал Государственный симфонический оркестр Армянской филармонии. Ереванцы познакомили москвичей с симфониями Александра Арутюняна и Эдуарда Мирзояна — очень одаренных современных армянских композиторов. Они интересно играли и произведения Петра Чайковского, 125-летию со дня рождения которого был посвящен фестиваль «Московские звезды». В общем, случилось так, что праздник русской музыки в Армении совпал с выступлениями армянских музыкантов в столице нашей страны.
Это в известной мере символично. Более того, закономерно. И вызвано не только давними дружескими связями Армении и России, но истинно братским содружеством искусства всех народов, населяющих Советский Союз.
Русская музыкальная школа — грандиозная и великая — веками формировалась, концентрируя в себе все лучшее, что было создано русским народом. Она не случайно занимает сейчас одно из самых почетных мест в музыкальной культуре всего мира. Естественно, что народы СССР (особенно те, которые до 1917 года не имели профессиональной музыки и музыкантов-профессионалов), формируя сегодня свою национальную музыку, прежде всего ориентируются на путь, пройденный русской музыкальной культурой. Плодотворные взаимосвязи русской музыки (да и не только русской, но и украинской, и грузинской и так далее) с музыкой других национальных республик развиваются на основе изучения богатого опыта русской музыки, и прежде всего того, как русские композиторы-классики со всем своим великим гуманизмом и страстным желанием создать национальную музыкальную школу подходили к русской теме.
На наших глазах, немногим более чем за сорок лет, происходит становление национальных музыкальных школ Закавказья, Средней Азии, автономных республик Поволжья (особенно Татарии) — это красноречивый, естественный и отрадный процесс. Вообще взаимный обмен культурными ценностями помогает формированию у разных национальностей общих черт духовного облика, порожденных новым типом общественных отношений и воплотивших в себе лучшие традиции народов СССР. Именно развитие национальных особенностей искусства приводит к общечеловеческому и интернациональному в процессе постоянного тесного общения, своеобразной музыкальной «диффузии». «Диффузия» затрагивает как вопросы широкой пропаганды музыки в нашей стране (многочисленные лектории, концерты, университеты культуры, вечерние музыкальные школы для взрослых), так и подготовку музыкальных кадров.
Среди преподавателей Московской и Ленинградской консерваторий — представители национальных республик, а в национальных консерваториях — множество музыкантов, приехавших из Москвы и Ленинграда. То же самое со студентами. Например, в моем классе в Московской консерватории были армянин Эдгар Оганесян, румын Анатоль Виеру, венесуэлка Модеста Бор, японец Терахара. Три года назад получил композиторский диплом мой ученик — грузин Нодар Габуния.
Это, сами понимаете, частный пример. Однако же типичный. Именно музыкальная учеба — один из старейших и самых плодотворных путей взаимосвязи национальных музыкальных культур. Так, основатель Рижской консерватории композитор и фольклорист Язеп Витол учился в Петербургской консерватории у Николая Римского-Корсакова.
А затем уже у Витола в классе композиции занимались Сергей Прокофьев и Николай Мясковский. Мне посчастливилось учиться в Московской консерватории в классе Мясковского, и благодаря ему я по-настоящему понял и оценил великую силу музыки Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова, ставших навсегда моими любимыми композиторами и учителями.
Впечатления моего детства и юности, связанные с восприятием стихии кавказского мелоса, наложились затем на глубокое изучение русской классической музыки в Московской консерватории. Я считаю, что как композитор я формировался, опираясь на эти две музыкальные культуры.
Педагогический путь — отнюдь не единственный в «диффузии» национальных музыкальных культур. Велико значение музыкальных дней дружбы, декад, музыкальных весен, систематических творческих рапортов и фестивалей, которые проводятся во всех без исключения республиках и краях Советской страны: украинцы едут в Узбекистан, литовцы — в Россию, белорусы — в Молдавию, татары — в Москву. Закавказье показывает в других республиках музыку Армении, Азербайджана и Грузии. В театрах национальных республик ставятся русские оперы и балеты, а в русских — национальные.
Велико значение и музыкально-пропагандистской работы русских композиторов в национальных республиках: Рейнгольда Глиэра и Сергея Василенко, Николая Пейко, Михаила Раухвергера, Владимира Власова и Владимира Фере. Такая же красноречивая картина — в концертных залах. Во время музыкальных фестивалей происходят интересные встречи композиторов-«хозяев» и музыкантов-«гостей», завязываются жаркие дискуссии, споры. Поздравления и похвалы сменяются острой принципиальной критикой, серьезным разговором о замыслах и воплощениях, путях и поисках национальной музыки. Этим же вопросам посвящаются пленумы и съезды композиторов СССР, Российской Федерации, национальных республик. Все это вместе способствует взаимному обогащению музыкальных культур и композиторских школ.
Но эта «диффузия», это взаимопроникновение музыкальных культур касается не только музыки народов СССР. Мы учимся у передовых композиторов других стран, и они тоже учатся у нас. Лучшие традиции зарубежного музыкального опыта мы стараемся перенять, но не сомневаемся и в том, что опыт наших лучших композиторов перенимают на Западе. Так, влияние на Западе Шостаковича, Прокофьева и некоторых других советских композиторов вне сомнений.
Вновь возвращаясь к взаимосвязям русской и армянской музыкальной культуры, мне хотелось бы отметить, что, наряду со значительным влиянием Чайковского, Мусоргского и Прокофьева на творчество армянских композиторов, весьма ощутимо изучение ими творческого опыта Белы Бартока, Леоша Яначека и других зарубежных композиторов (не говоря уже о классиках прошлого века). Так же естественно влияние Шостаковича-учителя на творчество его ученика — азербайджанца Кара Караева.
Конечно, говоря о всех этих влияниях, я имею в виду не мелодический строй, а композиционные приемы, характер развития материала, подготовки кульминации...
Мне казалось бы полезным вспомнить, например, и о благородной и бесценной в музыкальном отношении работе грузинского композитора Аракишвили — собирателя русских народных песен — в Музыкально-этнографической комиссии, о своеобразном претворении русских народных мелодий в произведениях Спендиарова. Можно было бы привести много примеров влияния интонаций Советского Востока на творчество крупных русских композиторов. Мне, например, кажется, что такое влияние можно ощутить даже в Восьмой симфонии Дмитрия Шостаковича.
Хочу привести несколько слов, написанных двадцать лет назад замечательным русским писателем Александром Фадеевым. Думается, они тоже в известной степени подтверждают основную мысль, которой посвящена эта статья. Познакомившись с музыкой моего балета «Гаянэ», Александр Александрович писал мне, что танцы из «Гаянэ» звучали для него уже как нечто такое, с чем он вырос и сформировался. Я, армянин, горжусь этим признанием.
В этот год, исторический 1967 год, каждый день особенно весом и необычен. Каждый день поверяешь полустолетием жизни страны, жизни народа и, естественно, всем опытом своей жизни. Знаменательная дата заставляет внутренне подтянуться, еще и еще раз заглянуть в себя и спросить: чиста ли твоя совесть художника? Все ли сделано от тебя зависящее, чтобы оправдать доверие, внимание народа? Не отстаешь ли от темпа своей эпохи? И тогда не только вспоминаешь пройденный путь, не только подводишь итоги, но и намечаешь очередные рубежи и, начиная следующий день, мечтаешь, чтобы был он плодотворнее, насыщеннее предыдущего, чтобы принес он новые творческие достижения. Ведь время такое, что особенно остро чувствуешь его неумолимый бег, все глубже познаешь истинную меру вещей — радостей и горестей, все больше учишься ценить добрые человеческие побуждения, искренность чувств.
Но — не буду скрывать — бывает, что начинаешь «ворчать», когда видишь, что дело могло бы делаться значительно лучше, когда сталкиваешься с несправедливостью. Надеюсь, что меня правильно поймут: такое «ворчание» и такой гнев — не от раздраженности, а от стремления видеть утвержденными священные устои нашей жизни. А здесь неотделимо одно от другого: утверждая новое, хорошее, обязательно борешься с чем-то старым и плохим...
...Все время думаю: прав ли я, говоря, что у меня совесть нечиста, когда я держу ответ перед самим собой за свою творческую работу, когда в масштабах великого пятидесятилетия держат «экзамен на прочность» мои сочинения.
Пять театров страны, в том числе два всемирно известных — московский Большой и новосибирский Академический, а кроме них, ташкентский, бакинский, саратовский, ставят к юбилею Великого Октября «Спартака», считая, что героические образы его созвучны нашим революционным стремлениям. Торжественному празднику посвятил я и недавно завершенное сочинение — Концерт-рапсодию для фортепиано с оркестром. Музыка по характеру светлая, ритмически импульсивная. Запечатлены в ней и некоторые народные интонации.
В юбилейном сезоне впервые прозвучат в «оркестровом наряде» законченные мною двадцать с лишним лет тому назад «Три концертные арии» для высокого голоса (на слова армянских поэтов в переводах В. Брюсова, К. Бальмонта, Л. Уманца). Пишу два новых вокальных сочинения, в которых идеи нашей современности должны быть воплощены в лирических образах, картинах природы, через поэтику детского мировосприятия.
...Не буду продолжать перечень сделанного и задуманного. Может показаться, что я сам себя успокаиваю. А все-таки совесть моя неспокойна. Все кажется, что не успеваешь сделать то, что можешь, что хочется, что нужно. Объясняется такая авторская неудовлетворенность отнюдь не эгоцентрическими соображениями: просто очень высокие требования предъявляет нам жизнь. Повседневно, ежечасно, сиюминутно...
В чем сила советского художника? Думаю, прежде всего в его многогранности, в многообразии его интересов, ибо Революция сделала нас наследниками лучших традиций мировой цивилизации.
Тип советского художника, сложившийся в эру ленинизма, несет в себе неповторимые черты нашего века, и главная из них — гражданственность. Это значит, что, кем бы ты ни был — композитором, пианистом или певцом, какую бы сферу творчества ни избрал своей специальностью, ты не замыкаешься в ее рамках и, оставаясь профессионалом, мастером своего дела, ощущаешь свою кровную сопричастность к делам каждого советского человека, к делам партийным, народным, подчиняешь всю свою деятельность высшим интересам государства.
В этом смысле настоящий советский художник — агитатор-пропагандист. Он утверждает в своем творчестве советские принципы, советские идеи, критерии, мировоззрение. Он выражает дух времени потому, что он сам — сын этого времени. Особенно наглядно, зримо ощущаешь себя частью большого советского коллектива, когда непосредственно, лицом к лицу встречаешься с теми, для кого и о ком пишешь. А это случается с советскими музыкантами очень часто (и в этом тоже одна из неповторимых примет нашего времени).
Мне, одному из первых композиторов, довелось объездить множество районов нашей страны. Совсем недавно совершил я поездку по Донбассу. Побывал на металлургических заводах-гигантах, в цехах. И в этот раз, как и раньше, я был буквально потрясен масштабами свершений советских людей. Обыденный на первый взгляд факт. Советская сталь экспортируется ныне не только в недавно освободившиеся от колониализма страны Азии и Африки, но и в такие высокоразвитые государства, как Япония, Англия, ФРГ. Мое сердце наполняется гордостью и радостью. А сколько за таким фактом встает человеческих судеб, какой героизм, какой напряженный счастливый труд! Я близко познакомился со многими из этих людей, беседовал с ними. И, право, не знаю, что доставило мне большее удовлетворение — успех ли моих авторских концертов или встречи с людьми. Пожалуй, второе. А уж творческая польза от таких встреч вообще ни с чем не сравнима.
Я твердо убежден, что каждый советский художник должен заниматься общественной деятельностью, заниматься и в свободное, и в несвободное время (последнее подчеркиваю, ибо, как правило, свободного времени у нас почти не бывает). Это очень существенная сфера духовной деятельности, неотъемлемая от творчества, питающая художественную фантазию, возбуждающая воображение. Впрочем, наша жизнь такова, что сама вовлекает в свое стремительное течение людей искусства. А уж от их воли, таланта, мастерства зависит, понесет ли течение их вместе с собой или им удастся его ускорить, направить в еще неизведанные русла, умножить его энергию...
...Я уже говорил, что наша постоянная неудовлетворенность собой (совесть нечиста!) объясняется тем, что жизнь, народ справедливо многого от нас требуют. Но ведь не только требуют... Может быть, еще больше нуждаются в слове художника, в его произведениях. Нужда в искусстве как средстве самопознания, в искусстве как учителе жизни, советчике, друге могла появиться только в обществе, где миллионные массы получили возможность ощутить силу художественного творчества. Вот высокая мера доверия, которой наградил нас народ. Но ничто в мире не налагает, вероятно, на нас большей ответственности, чем такое доверие. И мы должны всегда придирчивым глазом осматривать свои «владения». Особенно придирчивым в дни юбилеев и празднеств, отмечать которые лучше всего так, как учил нас В. И. Ленин, сосредоточивая внимание на главных вопросах, на нерешенных задачах.
...Прибедняться не надо. У нас создано много хорошего, и во всех жанрах — в симфоническом не меньше, чем в песенном, в камерных и инструментальных не меньше, чем в вокально-хоровых или театральных (опера, балет). В гармоничности развития советской музыки — ее сила.
Выделяю эту мысль потому, что в результате прошлых ошибок в оценке отдельных произведений и творчества в целом нескольких крупнейших советских композиторов у некоторой части слушателей сложилось впечатление, будто успехи советской музыки заключаются преимущественно в песенном жанре. Действительно, советская песня добилась огромных успехов, международного признания. Но не нужно противопоставлять ее другим жанрам.
Сейчас, к счастью, время таких оценок далеко позади, а ошибки вскрыты и исправлены. Надо, однако, помнить, что предрассудки, ложные убеждения очень живучи и способны долгое время воздействовать на сознание людей. Поэтому настаиваю на мысли, что успехи у нас достигнуты во всех жанрах. Но и.. нет пока у нас обилия талантливых сочинений тоже во всех жанрах — от песни до оперы. Во всяком случае, голод по хорошей музыке далеко не утолен. И тут я позволю себе «поворчать»...
К сожалению, с некоторыми людьми, обязанными по своему положению содействовать развитию нашего искусства, произошло то, что я называю «утерять аршин». Приходишь в такое учреждение, показываешь сочинение и — иногда — определенного суждения не дождешься: все вокруг да около, с оглядкой...
Что я разумею под «аршином»? Когда настоящие музыканты встречаются друг с другом, они в общем оказываются единодушными в определении того, что хорошо, а что плохо. И это неудивительно. У нас есть с чем сравнивать наше творчество — с тем, что написано до тебя, с тем хорошим, что написано твоим окружением (твоими современниками), с тем хорошим, наконец, что написано самим тобой. Эта «триединая формула», на мой взгляд, и есть практически тот «аршин», которым мы должны мерить новые произведения, новые стили, новые манеры и т. д.
Если бы меня попросили назвать три составные части «аршина», я бы сказал так: то, что написано до нас, — это классика русская и западная; высший уровень нашего окружения — современников — это Прокофьев и Шостакович, Стравинский, Мясковский. Ну а уж своему творчеству каждый сам судья.
Но пусть и на этот раз меня постараются понять правильно и не упрекнут в метафизичности критериев. Дело в том, что «аршин» не застывшее понятие. Оно меняется вместе со временем, вместе с жизнью искусства, и в нем тоже происходят перемены: что-то уходит в прошлое, становится классикой, что-то новое начинает определять лицо современности, что-то переоценивается и т. д. У нас же теряют «аршин» часто именно потому, что все новое измеряют старыми мерками, а живая практика искусства не желает с этим мириться и мстит за себя.
Бывает и иначе. Из трех составных частей «аршина» оставляют только одну — личное творчество — и этой субъективной меркой пытаются мерить все многообразие творчества наших дней.
В этой связи хочу сказать о взаимоотношениях композиторов разных поколений.
Надо стараться не отставать от молодежи, быть в курсе ее исканий, ее находок и стремиться двигаться вместе с нею. Ведь, согласно «аршину», молодежь — часть твоего окружения.
В той же степени справедливо и другое. Молодежи надо стремиться «догнать и перегнать» старшее поколение. Например, пусть те, кто слишком уверен в себе и видит себя сегодня идущим «впереди прогресса», «догонят» хотя бы по жанровым масштабам Прокофьева или Шостаковича в соответствующие годы их молодости. Чтобы были у них, допустим, к 25 — 26 годам и песни, и романсы, и оперы, и концерты, и симфонии и т. д. и т. п. Много ли таких авторов наберется?
Мне кажется (я не раз говорил об этом), что единственно верный принцип нашего развития — «диффузия» — взаимный обмен творческим опытом, усвоение всего лучшего, что создается композиторами, независимо от их возраста, стилистических симпатий и антипатий, личных вкусов. Словом, взаимная учеба, взаимное влияние... И вообще я убежден: художник, который думает, что он не может ничему научиться у того, кто сегодня еще не достиг признания, или у человека менее опытного, — такой художник неумен и многого не достигнет, как бы высоко ни был одарен он от природы...
Надо уметь не только слушать и вслушиваться, но и вовремя услышать. Лишь в таком случае ты и сохранишь «аршин», и со всей честностью настоящего художника будешь измерять им и свое творчество, и творчество коллег...
В заключение — «немножко гневно».
С гордостью говорю: Московская консерватория — лучшая в мире. Я берусь это утверждать, ибо, во-первых, знаю характер и постановку музыкального образования в консерваториях Парижа и Вены, в лондонской Королевской академии, в прославленной «Санта Чечилии». Знаю и поэтому могу сравнивать. Во-вторых, сорок лет тому назад на Первом конкурсе пианистов в Варшаве первое место занял выдающийся музыкант, художник большого таланта и большой души Лев Оборин, чье исполнительское искусство внесло свои, новые черты в развитие советского пианизма. И на протяжении всех этих сорока лет наши воспитанники неизменно завоевывают лавры победителей. Какие бы недостатки мы ни находили в своей работе (а это очень хорошо, что мы их видим, это признак духовного здоровья нашей исполнительской педагогики), успехи очевидны, неоспоримы.
Но чем можно объяснить и оправдать, что у нас, по сути, почти никогда не обсуждают, не изучают, не утверждают опыт формирования советской школы композиции, давшей миру за истекшие десятилетия несколько поколений мастеров, прославивших искусство своей Родины, внесших неповторимый вклад в сокровищницу мирового искусства?
А ведь преподавание сочинения — особая дисциплина. То, что вложил педагог-композитор в сочинения своего студента, навсегда потеряно для него. Он уже никогда не воспользуется этими идеями в своем творчестве. Поэтому я глубоко убежден: ни в одной другой области педагогики учитель не отдает ученику больше, чем отдаем мы, композиторы, своим питомцам — будущим композиторам. Мы отдаем им не только сумму знаний, но часть самих себя, часть своей фантазии, своего воображения, своей души. Мы делимся с ними своей творческой рудой. И подчас не только ею, но и теми «граммами добычи», о которых писал Маяковский. Мы в известной мере опустошаем себя... И в наших учениках — без преувеличения — часть наших личных богатств. Но мы о ней не жалеем. Наоборот, чем больше вкладываем мы в студента, тем больше гордимся его успехами.
Я хочу сказать и о том, что давно пора обобщить принципы советской композиторской школы, воздать должное ее творцам — Н. Я. Мясковскому, Р. М. Глиэру, А. Н. Александрову, М. О. Штейнбергу, В. В. Щербачеву, П. Б. Рязанову, В. Я. Шебалину, композиторам, готовящим кадры нашего многонационального искусства. Все это требует, конечно, специального исследования. И совершенно ненормально, что музыковеды совсем не интересуются нашей педагогической деятельностью! А ведь мы не таимся от них. Наши классы всегда открыты...
...В думах о минувшем и настоящем, связанных с великим государственным, народным праздником, как-то очищаешься душой, возвышаешься над буднями и устремляешься мыслями в будущее. Вижу его еще более прекрасным и удивительным, еще более радостным, окрыленным. Вижу окончательное торжество ленинских идей. Буду счастлив, если окажется, что и я своим творческим трудом внес лепту в строительство музыкальной культуры нашей родины.
Я считаю одной из самых важных сторон современной музыки ее национальную принадлежность. От этого великого наследия отказываться никому из нас нельзя. А, между прочим, на Западе подчас старательно нивелируют черты национального в искусстве. Советское искусство противопоставляет этому национальное своеобразие, индивидуальность автора, эмоциональность и, естественно, страстную идейность, без которой вообще нет настоящего искусства...
Так вот, народная основа и страстная идейность... Мне часто, особенно за рубежом, приходится снова и снова напоминать эту истину, разговаривая с самыми разными людьми, отнюдь не только музыкантами. Художник — это человек, чутко воспринимающий и вбирающий в себя ярчайшие впечатления жизни. Потом все пережитое воплощается в музыкальных образах. Композитор не только сочиняет музыку. Он живет интересами общества...
Я люблю своих учеников и горжусь ими. Ученики — это ведь тоже моя жизнь. Конечно, композиции учить нелегко. Нужна творческая солидарность учителя и учеников, а ее достигаешь не сразу. Я всегда говорю ученикам: если хотите иметь свой стиль, свой почерк, будьте прежде всего достойными гражданами своей Родины, делайте для ее будущего то, что можете делать вы и только вы. Каждый из вас стоит в гражданском строю — со своим сердцем, умом, талантом и замыслами...
Моя мечта? Завоевать сердца слушателей. В наше время, когда к музыке, в том числе и симфонической, приобщены миллионы, завоевать сердца миллионов.
Музыка — моя жизнь, мой воздух. Я фанатически люблю ее. Когда нет возможности заниматься ею, таешь, как свеча...
Мне довелось встречаться с самыми различными аудиториями, посетить сорок одну страну мира, объехать почти весь Советский Союз. И каждый раз убеждаешься, как тянутся к музыке люди, какую огромную роль играет она в их духовной жизни.
Для того чтобы хоть приблизительно обозначить диапазон понятия «слушатель», назову несколько людей из тех, с кем беседовал я о музыке: Пабло Неруда, Эрнест Хемингуэй, Чарли Чаплин, королева Елизавета Бельгийская, покойный папа римский Иоанн XXIII. А наряду с ними — молодежь Сибири и Воронежа, советские ученые, академики и школьники, рабочие и колхозники. Интересная дружба сложилась у меня на почве музыки с директором сельскохозяйственной опытной станции в селе Грозино на Житомирщине. Началось все с письма-отклика, посланного его женой на радио после одной из передач моих произведений. Я ответил ей, и завязалась многолетняя переписка между нами. А недавно по приглашению этой семьи и других тружеников села Грозино я побывал у них вместе с симфоническим оркестром УССР и выступил на открытии Дома культуры с авторским концертом. Радость общения с такой слушательской аудиторией незабываема!
Запомнилась одна встреча в городе Кирове. Пожилой электромонтер кировского завода пригласил меня к себе домой. Гостеприимный хозяин оказался любителем музыки, в его скромной квартире большая полка была заполнена редкой коллекцией граммофонных пластинок с записью музыки русских и зарубежных композиторов-классиков, современных авторов. (Между прочим, он являлся «поставщиком» музыкальной литературы для передач местного радио.) В этом, казалось бы, незначительном факте увиделась мне примета времени...
...И здесь мне хотелось бы поделиться некоторыми мыслями о проблеме традиций и новаторства, имеющей непосредственную связь с проблемой взаимоотношений композитора со слушателями. Использование в сочинении свежих, оригинальных красок — этого еще слишком мало для ее решения...
...Сошлюсь на творческий опыт одного из выдающихся представителей советской композиторской школы — Дмитрия Шостаковича. Как и Прокофьев, он служит для всех примером подлинно новаторского подхода к творчеству, к выработке новых, естественно выросших на почве традиций музыки великих классиков средств выразительности — в мелодии, гармонии, полифонии, форме, приемах драматургического развития образов, сопоставлении тембров, оркестровке. Его искусство тоже определяет многие черты развития современной музыки. Монументальные симфонические полотна, завоевавшие признание во всем мире, стали ярко впечатляющими художественными документами целой эпохи в жизни человечества. Чуткий слушатель может ощутить в них не только психологически тонкое отражение личности композитора, но и биение пульса времени, отголоски этапных событий нашей бурной жизни...
...Может, кому-то покажется, что в языке Шостаковича (в его симфоническом творчестве) недостаточно черт, выявляющих национальную природу его музыки. А вспомните прославленную «Ленинградскую» симфонию: такое мог создать только русский, вернее, советский человек. Дмитрий Шостакович рассказывает в своей Седьмой симфонии о тех, кто закрывал своим телом амбразуру, кто выстаивал несколько суток по пояс в болоте, защищая землю от фашистских захватчиков; о русских женщинах, что трудились на заводе, достойно заменяя ушедших на фронт мужчин. В Седьмой симфонии Дмитрия Шостаковича нет народных мелодий, интонаций, но в ней настроения, переживания людей, черты советского человека — самоотверженного, отважного, — преданного идеалам любви к Родине, перед которыми фашизм оказался бессильным.
Конечно, произведение может быть народным, хотя в нем не использована ни одна фольклорная цитата, и, напротив, народные мелодии, которыми инкрустирована партитура, не всегда свидетельствуют о национальной принадлежности музыки. Между прочим, тот же Глинка или Бородин писали восточную музыку и пользовались подлинными цитатами, оставаясь русскими композиторами и изображая «русский» Восток. А вспомним «Ромео и Джульетту» Чайковского и тот же сюжет у Берлиоза — один писал как русский, другой — как француз. Что отличает их? Эмоциональный ключ, интонационная сфера, методы развития образов.
Стиль композитора, его манера письма — неотъемлемое свойство его творческой индивидуальности, его мироощущения, видения жизни, результат художественных, музыкальных впечатлений, впитанных с детства. Убежден, именно атмосфера народного музицирования, окружавшая меня в раннем возрасте, определила в значительной степени основы моего музыкального мышления, подготовила почву для воспитания моего композиторского слуха, заложив фундамент той творческой индивидуальности, которая затем формировалась под влиянием педагогов, школы...
...Все средства правомерны, если они убеждают, если они увлекают, заражают. Да, да, заражают: в музыке, не сомневаюсь, самое главное — увлечь, заразить. Это ощущение испытываю я, когда стою за пультом и дирижирую собственными произведениями (а за последние полтора десятка лет это постоянное мое занятие), когда встречаюсь со слушателями в концертных залах, беседую с ними. Поэтому все мои выступления перед нашим зрителем, перед зарубежной аудиторией — это не просто гастроли, когда надел фрак, продирижировал, вышел на поклоны и на том кончилась твоя миссия. Для меня поездки, где бы они ни состоялись, — это прежде всего знакомство со страной, с людьми, с культурой, с музыкальным бытом, обогащающими мои художественные впечатления. Это пропаганда высоких идеалов, которыми живет наша страна, наш народ. И всегда — успех у аудитории, не лично мой успех, а прославление общего дела моей прекрасной Отчизны.
Я пришел в кино, совершенно не представляя себе, какое широкое поле деятельности оно открывает перед композитором. С тех пор миновало много лет, и должен признаться, что работа над фильмом и поныне знакомит меня с новыми сторонами этого исключительно интересного труда.
Наверно, маленькие «открытия», которые я делал для себя на первых порах, сейчас покажутся незначительными. Но мне хотелось бы проследить, как шло накопление опыта, и поэтому я вспоминаю о самом начале — о днях, когда я только приобщался к искусству кино.
Это было в 1934 году. Я только что окончил консерваторию, но считал, что некоторое практическое знакомство с музыкальной драматургией имею, так как писал для театральных спектаклей.
По моим тогдашним представлениям, работа композитора для кино мало чем отличалась от работы для театра. Видимо, меня дезориентировали некоторые общие требования, предъявляемые композитору: необходимость прямого подчинения музыки драматургическому замыслу, строгое ограничение времени и другие. Сходства, конечно, много, но в кино прибавляется своя специфика.
Напоминаю, что к этому времени советская звуковая кинематография вообще только что народилась. Опыта работы в ней, по существу, не было еще ни у кого. Студия, предложившая мне писать музыку к бытовой драме классика армянской литературы Сундукяна «Пэпо» (режиссер А. Бек-Назаров), готовила свой первый звуковой фильм.
Исходя из общих идей фильма, я должен был насытить музыку народными мелодиями, инструментальным и вокальным фольклором.
В процессе работы я обнаружил, что передо мной возникают еще и другие, причем весьма своеобразные задачи. Так, совершенно новой для меня оказалась зависимость композитора от быстрых смен планов, событий, настроений. Это было интересно, возбуждало фантазию, а дисциплинировал ее строгий хронометраж.
Далее я понял, что эмоциональное воздействие музыки возрастает в огромной степени при совпадении ее со зрительным восприятием. И затем, что я обязан учитывать это обстоятельство, поскольку буду «играть» вместе с актерами, добиваться одновременно с ними определенного контакта со зрителями и слушателями. И тут меня настигали совсем непривычные и неожиданные вопросы.
Возьмем, к примеру, хотя бы такой случай. Написана мелодия, выражающая человеческое горе. В это время на экране — лицо актера. И вдруг я ловлю себя на том, что в моем представлении музыка «тяжела» — не совпадает, не сливается с изображением страдающего человека. Она звучит трагично, но оторванно от интимного горя одного человека. Вместе с тем я понимал, что искать другую мелодию не нужно. Может быть, вопрос в правильном нахождении тембра, гадал я.
Когда музыкальная тема была поручена национальному инструменту — дудуки, все изменилось. Она вдруг заговорила, запела таким рыдающим человеческим голосом, что, кажется, зритель, не глядя на экран, мог бы догадаться, что герой плачет.
Я тогда заметил себе: как важен для работы в кино правильный выбор инструмента, тембра! В любом другом случае, без прямой связи с изображением, тема могла быть сыграна в ином исполнении без всякого ущерба для впечатления.
Таких мелких «открытий» я сделал множество, но никак не думал, что узнаю еще более важные вещи после того, как фильм сойдет с экрана. Между тем произошло именно так. Мне довелось вспомнить о «Пэпо» при следующих обстоятельствах. В одном из районов Армении на вечере самодеятельности исполнялись произведения народного творчества. Выступали инструменталисты и певцы. Каково же было мое удивление, когда ту самую песню, которую пел мой Пэпо, закидывая в море сеть, представили присутствующим как одну из народных песен!
Что же произошло? Люди полюбили эту мелодию, признали ее народной. Мог ли я получить лучшую награду за свой труд!
Тогда же я осознал, что кино представляет композитору кратчайший путь к самым широким массам, помогает ему говорить с ними, а следовательно, работа в кино важна и почетна.
Я позволю себе небольшое отступление, чтобы напомнить, какую неоценимую услугу звуковая кинематография оказала жанру массовой песни. Ведь именно через кино к народу проникли лучшие песенные произведения советских композиторов, до этого находящиеся под запретом аскетов из РАПМ, которые ставили искусственные преграды между музыкой и народом.
Простые, жизнерадостные и доходчивые мелодии «спрыгнули» с экрана, как с трамплина. И сотни тысяч людей запели песенку из «Встречного» Д. Шостаковича, «Марш веселых ребят» И. Дунаевского... Это были первые ласточки — пионеры целой армии популярных песен. А затем появились и продолжают появляться сотни других мелодий братьев Покрасс, Т. Хренникова, В. Соловьева-Седого, Ю. Милютина и других.
Песня, занимая особое место в общем музыкальном материале фильма, должна быть объектом отдельного обсуждения. Поэтому в дальнейшем я не буду касаться этой темы. Скажу лишь, что музыканты-песенники помнят, какую крепкую связь с народом помогла им установить советская кинематография, и очень ценят это.
Итак, имея уже небольшой опыт, я через некоторое время приступил к написанию музыки для нового фильма. Режиссер А. Бек-Назаров ставил «Зангезур» и снова пригласил меня.
Тема фильма сложная, историческая: надо было показать освободительную борьбу армянского народа во время гражданской войны.
Мне очень хотелось отразить в музыке боевой дух революционной решимости, создать ясный, зовущий к свободе марш.
Здесь национальный материал тоже был нужен, как и в первой моей работе, но мне казалось, что он должен звучать иначе, а именно: по своему настроению и целеустремленности быть не только национальным, но и интернациональным. Нужна была другая окраска (в отличие от бытового колорита «Пэпо»).
В своих творческих поисках я напал на мысль использовать уже существовавший в Азербайджане опыт и поручить часть музыкального материала исполнению смешанного оркестра национальных и европейских инструментов. Меня немного смущало только, возможно ли собрать такой редко практикуемый состав. Однако вскоре мне стало ясно, что в этом смысле композитор имеет в кино почти неограниченные возможности. Поскольку музыка записывается на пленку один раз, то композитор может предъявлять любые требования. Если бы мне понадобилось, скажем, десять арф (не мыслимое ни для одного большого симфонического оркестра явление!..), мне бы их дали.
Для той поры это было для меня приятным открытием, но, к слову сказать, и поныне, когда возможности оркестра в кино всем широко известны, мы еще пользуемся ими мало. А между тем какой простор для творческой фантазии!
Благодаря работе над «Зангезуром», я узнал еще одну принципиально важную для творчества вещь, которую проверил всеми последующими годами практики.
Музыка к кинофильмам делится на две категории. К одной относятся те произведения, которые нужны постольку, поскольку их слушают с данным фильмом. Назначение такой музыки, если можно так выразиться, утилитарное. Есть и другая музыка, получающая с момента выхода картины длительное, а иногда даже и самостоятельное существование.
И мне, и другим пишущим для кино композиторам приходилось наблюдать различные судьбы нашей киномузыки. Случалось, что фильм помнился долго, а музыка забывалась. Бывало, что и то, и другое обретало долгую жизнь. И наконец, происходило и так, что жила одна песня, а откуда она пришла, уже никто не знал.
Чем определяется длительность жизни киномузыки? Надо ли, когда пишешь, стараться перешагнуть рамки драматургического задания, пытаться «вырасти» из фильма?
Работая над музыкой к «Зангезуру», я еще не ставил перед собой этих вопросов, был еще далек от каких-либо обобщений и не видел никаких других целей, кроме одной — справиться как можно лучше с данной конкретной задачей. И тем не менее теперь, вспоминая свою прошлую работу в кино, я вижу, что ответ мной был получен давно, еще во время работы над «Зангезуром».
Как я уже говорил, мне хотелось написать марш — боевой, мужественный и светлый. Марш как будто неплохо прозвучал в фильме, но когда позднее я узнал, что он вошел в число современных военных маршей, и услышал его во время парада на Красной площади, я сделал для себя вывод: самые удачные произведения — те, в которых автор не думает выйти за рамки драматургической задачи, а, напротив, все свои помыслы отдает только ей. Он должен стремиться к своей «утилитарной» цели и как можно лучше выразить конкретное содержание. И если при этом условии работа окажется удачной, она будет носить и те общие черты, которые надолго делают произведение ценным.
Обогатившись новыми представлениями о музыкальной драматургии, я продолжал писать для кино.
В 1938 году я начал работать с режиссером Я. Протазановым, ставившим тогда фильм «Салават Юлаев». Позволю себе оговориться, что выражение «работал с режиссером» в данном случае не соответствует истине. Я его употребил в силу более поздней привычки к творческому контакту с руководителем постановки. Но в те времена композитор часто оставался за бортом съемочного коллектива. И произошел такой странный факт, что, написав музыку к фильму Протазанова, я так ни разу с ним и не повстречался.
Работа, связанная с «Салаватом Юлаевым», заставила меня заняться фольклором Башкирии, с которым я, возможно, никогда бы в обычной композиторской практике не столкнулся. Затем новой задачей для меня оказалась необходимость создания музыки батального характера и, что было чрезвычайно привлекательным, больших симфонических сцен. Как и в иных случаях, я извлек из труда для кино много полезного и делал свое дело с увлечением.
Этими тремя да еще несколькими другими картинами, которые я не буду анализировать, и ограничивается мой довоенный опыт работы в кино.
В 1943 году мне довелось впервые встретиться и начать сотрудничать с режиссером М. Роммом, который ставил тогда картину «Человек № 217».
Для этого фильма от музыки потребовалось выражение чувств гнева, борьбы и протеста, которыми жил тогда наш народ. Естественно, я сам был переполнен этими чувствами, и для моего душевного состояния не было ничего легче, как высказать именно их. Но следовало очень тщательно выбирать моменты, когда музыка прозвучит в фильме, чтобы достичь максимального воздействия на зрителя.
Я обнаружил, что эти моменты могут быть по внешнему виду и довольно будничные. Вот на экране кадры, показывающие, как наша советская девушка работает на фашистской каторге. Актриса показывала лишь непосильную тяжесть этого труда, еще не проявляя своего гнева.
Но какова здесь задача композитора? Вызывать сочувствие, жалость к измученной девушке? О чем я должен был говорить: о труде, об усталости? Нет! Речь могла идти только о чувстве возмущения, негодования, протеста. Я был обязан высказать свое отношение к факту вместе с драматургом и режиссером. Музыка должна была привести зрителя в состояние большого душевного волнения и гнева.
И вот в прозаической, казалось бы, сцене стирки белья и рубки дров я дал выход всем накопившимся во мне патетическим чувствам... Так я учился «играть» разные партии с актером во имя скрытой эмоциональной нагрузки тех или иных сцен.
В то же время эпизод более трагический (героиня в карцере) я не счел возможным вести все время на напряженных тонах. Нельзя злоупотреблять драматическими красками очень длительно. Это утомляет зрителя и снижает впечатление. Пользуясь тем, что сидящая в карцере девушка вспоминает свою светлую жизнь на Родине, я создал музыку контрастного характера: переходы от лирического к мрачному здесь оказались более уместными, чем сплошной темный фон.
Есть в фильме и такой эпизод: доведенная до отчаяния девушка берет кухонный нож и тихо крадется вверх по лестнице, в комнату, где спит фашист.
Напряженно, но все тише и тише, словно замирая, звучит музыка. Когда же возмездие свершилось, хотя обстановка еще та же и декорации те же, музыка вдруг вспыхивает мажорно и торжественно. Она говорит не только о том, что справедливость восторжествовала, но обобщает тему, переносит от конкретного события к более важным общим: на этот раз звучит вера в конечную победу над мраком фашизма — обобщение, подсказанное всей идеей фильма. Работа над этим фильмом научила меня переходам от частного к целому, а владение этим приемом оказалось необходимым для работы в кино.
Много давшее мне сотрудничество с М. Роммом, который очень чутко относился к музыкальной стороне фильма, на первой картине не прекратилось. Через некоторое время он предложил мне писать музыку к «Русскому вопросу».
Интересный для меня симфонический отрывок был написан для сцены гибели Мэрфи на самолете. Постепенное нарастание здесь приводит к вспышке — произошла катастрофа... И тогда в тишине, наступившей как полный контраст, звучит скорбная музыка.
Но, пожалуй, самым для меня интересным оказалось то, что впервые в моей практике режиссер применил новый прием: речь героя была заменена музыкой.
Я имею в виду эпизод, когда американский босс уговаривает журналиста Смита написать антисоветскую книгу и угрозами как будто заставляет его согласиться. В следующем кадре зритель видит Смита диктующим своей стенографистке. Видит, но... не слышит. Лицо артиста взволнованно, но мы слышим не слова его, а музыку, выражающую его чувства. И мне кажется, все зрители поняли, о чем говорил в своем страстном выступлении Смит.
Из этого пусть небольшого, но все же значительного эпизода видно, как широко можно использовать эмоциональную силу музыки в киноискусстве. Убедившись в этом на деле, я обрел некоторую смелость и несколько позже сам предлагал режиссеру дать музыке возможность договорить то, о чем в силу тех или иных обстоятельств не было сказано на экране.
Я попросил у режиссера хотя бы несколько секунд для музыки. Мне нужно было вызвать возмущение у зрителя гнусным поступком человека, ударившего ребенка... С тех пор мне не раз приходилось обращаться с подобными просьбами. Бывало, что и в готовый фильм вставляли новые куски, чтобы дать слово музыке.
Совершенно особое место в ряду всех картин, над которыми мне доводилось работать, занимает документальный фильм «Владимир Ильич Ленин» (1949).
Сильное волнение я испытал, когда узнал, что мне надо написать музыку для сопровождения исторических съемок похорон Ленина. Я помнил чувство безграничного горя, пережитого мною в морозные дни 1924 года, когда я медленно шел по озаренным кострами улицам Москвы. Бесчисленные потоки таких же пораженных страшным несчастьем людей двигались, как и я, в Колонный зал... Не раз, вспоминая народ, охваченный глубокой скорбью, я думал о том, что надо сделать попытку выразить эти чувства. Но, признаюсь, у меня не хватало смелости...
Теперь фильм поставил меня перед необходимостью сделать это. Собранные в нем воедино материалы жизни великого вождя дали такой острый душевный толчок, что внутренняя решимость созрела.
Писал я эту музыку с максимальным творческим напряжением. Трудно было судить на просмотре, насколько справился я с задачей, ибо независимо от музыки демонстрация самих кадров похорон слишком взволновала всех присутствующих, и меня в том числе.
Надо было послушать музыку отдельно, чтобы судить, достойна ли она темы. Я решился вынести ее на суд слушателей — «Траурная ода памяти В. И. Ленина» исполняется в концертах симфоническим оркестром.
Я продолжал сотрудничать с М. Роммом и дальше. Последние его три фильма, в которых я принимал участие, — это «Секретная миссия», «Адмирал Ушаков» и «Корабли штурмуют бастионы».
Как я уже говорил, на всем протяжении моей работы в кино каждый фильм заставлял меня решать новые задачи.
В «Секретной миссии» героиня гибнет во вражеском стане. Далее шли кадры, показывающие могучее наступление советских войск. Но я попросил, чтобы перед этим показали высокое небо, несущиеся по нему облака... Это давало минуту раздумья, возможность как бы мысленно преклонить колена перед павшей патриоткой, женщиной большого мужества. Я говорю об этом далеко не новом приеме еще раз потому, что он, видимо, имеет право на существование, а между тем до сих пор входит в практику только случайно и с запозданием.
В большом двухсерийном кинопроизведении, посвященном создателю русского флота адмиралу Ушакову, передо мной встали задачи самых различных планов.
Стоит только вспомнить материал картины: становление ее героя, образ народа, сцены во дворце, бедствие в Херсоне, праздник спуска первых кораблей, крупные бои, лирические сцены, снова бои (на этот раз на чужбине), наконец, реквием павшим бойцам...
Именно из-за этой многоплановости я решил музыкальное содержание почти монотематически. Чем разнообразнее материал, тем большего внутреннего единства он требует...
Уже в увертюре, начинающейся с мелодии, характеризующей Ушакова, возникает тема матросской маршевой песни «Вражья сила, расступайся!». Мне хотелось отразить в ней могучий, непобедимый дух русских матросов.
После увертюры во всех эпизодах, связанных с доблестью народа, встречается та же тема, иногда венчаемая торжественным соло фанфар.
Симфоническая картина херсонского бедствия, переходящая в монотонное и заунывное звучание одинокого колокола, прерывается вторжением матросской песни, исполняемой с лихостью, с присвистом и топотом. Эта песня здесь должна контрастировать с состоянием безнадежности, в которое она ворвалась, потому что люди, поющие такую песню, победят безнадежность.
Сцена торжественного спуска кораблей идет на мелодии той же песни. Но она звучит уже без лихости и даже без пения. Большой симфонический оркестр сообщает ей новую эмоциональную приподнятость.
Не буду прибегать к подробному перечислению эпизодов, где по-разному возникает мысль о матросах, о народе. Скажу лишь, что в очень ответственном для композитора и совершенно противоположном бодрому духу песни моменте — в реквиеме — сквозят ее же интонации, только в скорбном звучании.
Все это, конечно, не означает, что я стремился ограничить себя в выборе красок, требуемых для исключительно богатого материала картины. Я писал с большим увлечением музыку к батальным сценам. Искал нужную для иных случаев музыкальную натуру, то есть такие звуки, какие могли быть слышны в конкретной действительности. В одном случае это был, скажем, колокол, в другом — балалайка, в третьем пришлось обратиться к архивам времен «политеса» Екатерины II, вспомнить о существовавшем тогда придворном композиторе Козловском и поискать правильный колорит для дворцовых сцен (впрочем, что уже, разумеется, не «натура», а скорее историческая реставрация).
Очень ответственной я считал работу над реквиемом. В этих кадрах, сделанных режиссером, по-моему, с большой впечатляющей силой, дана разноликая скорбь; вся она соткана из отражений разного понимания смерти, разного восприятия ее. Я не мог не задуматься над этим... Да, конечно, по-своему провожали в последний путь русских моряков освобожденные ими греки; по-своему — боевые товарищи, по-своему — сам адмирал, на которого равнялись его солдаты и в бою, и у свежих могил друзей. Все это вместе со своим, свойственным советскому человеку отношением я и хотел передать в реквиеме так, чтобы в большое человеческое горе не прокрадывался ужас перед вечным безмолвием смерти. Ибо он не свойствен русскому народу вообще, а советским людям тем более. Именно потому здесь и оказались возможными цитаты из матросской песни, о которых я говорил выше.
Работа над фильмом об Ушакове была слишком велика, и осветить ее целиком значило бы сильно углубиться в подробности. Я выделил только то, что казалось мне принципиально важным.
Я должен сказать и о большой работе с режиссером В. Петровым по фильму «Сталинградская битва».
Героическая тема Сталинграда бессмертна в искусстве и не раз еще послужит художникам кисти, пера и музыкантам источником творческих исканий.
Величие этой эпопеи в ее подлинном масштабе можно отразить в различных аспектах. Героика Сталинграда может быть передана через два-три эпизода — скажем, бои за вокзал, дом Павлова, переправа через Волгу. Представление о том, как советский народ защищал свою твердыню, можно создать, показывая личные судьбы людей, боевой путь какой-либо одной воинской части.
Две серии фильма решали эту задачу в широком плане. Перед зрителями развернулась вся картина небывалого сражения. Следовательно, мой труд состоял в создании батальной музыки, очень мало оттененной (как это чаще всего бывает в кино) другими настроениями. Тут не нужно было ни лирики, ни песни, ни отступлений от главной темы. Только очень большое напряжение.
Материал такого размаха встал передо мной впервые. Два часа батальной музыки! Все, что приходилось делать в этом роде до сих пор, не шло ни в какое сравнение с нынешним заданием, как и сама битва превосходила по своим масштабам все известные до сих пор в истории.
Я не могу пожаловаться на то, как был встречен этот фильм (да и моя работа, в частности). Но мне жаль, что музыка, написанная для эпизодов, связанных с Гитлером и его ставкой, в фильм не вошла и что прием контраста, помогавший мне выделить героику советского народа, применен был недостаточно последовательно.
Надо сознаться, что после выхода в свет всякой новой работы меня не оставляют в покое мысли о том, что можно было сделать ее лучше. Но тут — и это еще одно специфическое качество кино! — исправлений уже не внесешь, вторую и третью редакцию не предложишь. С момента записи твой труд уже отделен от тебя, переделывать поздно. Это накладывает огромную ответственность за качество работы.
Единственное, что может в этом обстоятельстве утешить автора музыки, — это создание на ее основе (если, конечно, такая основа более или менее удачна) произведения для самостоятельного исполнения симфоническим оркестром.
Стремясь улучшить и разработать созданный для кино материал, я иногда так и поступаю. По музыке к двум сериям «Сталинградской битвы» я написал сюиту для большого симфонического оркестра.
Фильм толкнул меня к этой теме, помог сделать программное произведение, по-своему откликающееся на историческое событие.
Эта работа служит примером того, как фильм помогает композитору организовать программный материал, и поэтому я предпослал каждой части сюиты свое название:
1) «Город на Волге» (часть, посвященная мирной жизни Сталинграда);
2) «Нашествие» (угловатый, скрежещущий марш фашистов с отражением фанфаронской, фальшивой уверенности);
3) «Сталинград в огне» (драматическая картина города, задыхающегося в варварской осаде; гибель детей, слезы матерей);
4) «Враг обречен» (трагедия германского солдата, посланного на смерть безумным полководцем; тут есть ноты сочувствия к попавшим в безнадежное положение людям, которые должны были подчиниться воле фашистского диктатора);
5) «В бой за Родину» (начало части рисует ночное затишье над Волгой перед боем; после сигнала — ожесточенная битва, батальная сцена);
6) «Вечная слава героям» (воспоминание о погибших друзьях, об их бессмертном подвиге);
7) «Вперед к победе» (торжественный марш; Советская Армия развивает наступление, подобное лавине, все сметающей на своем пути);
8) «Есть на Волге утес» (повторение мелодики из первой части с использованием народной песни и с торжественным финалом, утверждающим славу Сталинграда в веках... Да, есть на Волге утес. Стоял, стоит и будет стоять как символ великой победы свободного народа над черными силами фашизма).
Повторяю, организовать мысль вокруг такой серьезной политической темы — исторически важного для всего мира этапа Великой Отечественной войны — задача очень трудная. Но труд композитора, протекающий вообще в кабинетных условиях и часто не требующий прямого контакта с художниками других сфер искусства, в кино получает поддержку сильного, одаренного и опытного коллектива мастеров: писателя — автора сценария, режиссера, художника, актеров, операторов. Такую поддержку получил и я.
Все эти особые условия, помогающие композитору работать в кино, иногда продолжают помогать ему и вне процессов, связанных с заданиями по фильму. Ибо комплекс художественных впечатлений, полученных от плодов труда кинематографического коллектива, продолжает воздействовать на творческую фантазию.
Из всего сказанного уже можно сделать выводы. В моем представлении они распадаются на две самостоятельные группы. Первая отвечает на вопрос: чем ценна работа в кино для композитора? Вторая: чего она требует от него?
Для себя и исходя из собственного опыта я следующим образом отвечаю на поставленные вопросы.
Работа в кино для композитора ценна тем, что она является одним из кратчайших путей общения с самыми широкими массами; помогает ему выражать гражданские чувства в конкретных сюжетах; как всякое подлинное искусство, всегда ставит новые задачи и дает неисчерпаемые возможности решить их; связывает с творческим коллективом мастеров из других сфер искусства; учит драматургически мыслить; дисциплинирует жесткими рамками точного времени; заставляет обращаться к самым разнообразным истокам музыкального творчества — начиная от фольклора (в силу самого характера советской кинематографии), кончая архивами истории; развивает творческую фантазию благодаря разнохарактерности материала и острой динамике его движения.
Работа в кино требует от композитора очень многого.
Он должен быть мыслящим человеком; свободно владеть самыми различными музыкальными формами — от монументальных симфонических до жанровых, маршевых, танцевальных, песенных и других, включая специфическую для кино «форму» — «музыкальную натуру»; уметь создавать конкретные музыкальные образы, дополнять характеристики людей и событий; всегда оставаться под контролем основной идеи произведения, то есть писать не просто «хорошую музыку», а музыку, точно попадающую в драматургический фокус каждого кадра; ориентироваться, в каких случаях следует добиваться полного сочетания с изображением и когда можно контрастировать с ним; находить моменты, когда только музыка способна делать большие обобщения и когда, кроме нее, уже исчерпаны все средства воздействия; уметь пользоваться возможностями, предоставляемыми широким составом оркестра для записи; хорошо знать технику записи, которая, как всякий процесс исполнения, способна усиливать и ослаблять впечатление; помнить, что переделка, дополнения и улучшения после записи невозможны.
Хочу оговориться, что свои выводы об обязательствах, которые накладывает на композитора работа в кино, равно как и о пользе, приносимой ею, я не считаю полными. Они, безусловно, могут быть расширены. Точно так же я ни в коем случае не могу считать, что сам полностью удовлетворяю всем требованиям, предъявляемым композитору работой в кино.
Звуковое кино, приобщив композитора к творческим работникам кинематографии, открыло перед ним совершенно новую область деятельности, которую я считаю не только весьма интересной и полезной, но и почетной: во-первых, кино дает композитору такую многомиллионную аудиторию, какую не могут ему предоставить все концертные и оперные залы, вместе взятые; во-вторых, кино особенно активно привлекает его к созданию произведений, трактующих острые вопросы современности.
Я целиком согласен с Д. Шостаковичем, который в одной из статей писал, что кино — школа для композитора. В этой же статье, весьма удачно перефразируя известные слова М. Горького о том, что для детей надо писать, «как для взрослых, только лучше», композитор советовал писать для кино с той же серьезностью и внимательностью, с какой создаются наиболее значительные произведения, но только еще лучше.
Бесспорно, что, работая для кино, мы обязаны быть особенно требовательны к себе. Наша музыка должна быть предельно экономна, выразительна, доступна и понятна самым широким массам. Мы не имеем права ни на одну «безразличную» фразу, ни на один безликий переход. Все должно быть предельно конкретно, выпукло, я бы сказал, скульптурно.
Работа композитора в кино таит немало специфических трудностей. Если в опере, оратории, симфонии мы довольно свободно располагаем временем, нужным для выражения главной музыкальной идеи, для обрисовки центрального образа произведения, то в кино мы находимся в постоянном «цейтноте». Мы обязаны выразить самые сложные мысли и чувства в строго определенный секундомером и большей частью довольно жесткий срок. Здесь мы не хозяева даже в пределах минуты, а, как известно, писать короче, укладываться в сжатые рамки времени всегда труднее.
Но это еще не основная трудность, возникающая перед композитором, пришедшим в кино.
Ни в какой другой области музыкального творчества не требуется столь свободного владения самыми различными формами — от монументальных симфонических до жанровых, песенных, маршевых, танцевальных и других.
Кроме того, в кино, помимо музыки, часто немалую роль играют шумы. Перед композитором, таким образом, возникает необычная задача — организовать их гармоническое звучание, отобрав самые нужные, характерные, выразительные, чтобы у кинозрителя создалось впечатление подлинной правды жизни.
Естественно, что при решении творческих задач такого размаха композитор обязан мыслить остродраматургически, постоянно думая о том подтексте, который вложен авторами фильма в каждый эпизод. Иногда этот исполняемый музыкой подтекст подчеркивает происходящее на экране, в прямом содружестве с изображением увеличивает силу его воздействия на зрителя. Иногда, напротив, задача заключается в том, чтобы музыка контрастировала с действием, а бывает, что она выступает самостоятельно и произносит «речи» за героя фильма, как, например, в финале картины «Русский вопрос», да и во многих других фильмах.
Список «ролей», исполняемых музыкой в любом художественном фильме, достаточно велик.
Я готов выслушать от работников кино любую их претензию и упрек в адрес композиторов. А сейчас мне хотелось бы поделиться возникающими у меня недоуменными вопросами, высказать свои, подсказанные опытом соображения насчет участия композитора в творческом процессе создания фильма.
Я исхожу из того, что музыка — необходимый и важный компонент каждого художественного произведения киноискусства, что ей принадлежит в нем значительное и ответственное место. Это дает мне право утверждать, что композитор — равноправный участник творческого киноколлектива, и, надо сказать, теоретически это утверждение еще никто и никогда не оспаривал.
Как же это равноправие выглядит на практике?
Я позволю себе рассказать о собственном опыте, на основании которого можно сделать некоторые выводы. Должен сказать, что неполадкам во взаимоотношениях киноработников и музыкантов я придаю большое значение, так как они неминуемо отражаются на общем качестве фильма.
Итак, то ли потому, что композиторы позже всех присоединились к творческому коллективу киноработников, то ли по какой-нибудь другой причине, но равноправия для музыкантов в кинематографии еще не существует.
Правда, ушли те времена, когда режиссер, обращаясь к композитору, заявлял примерно так: «Мне тут в одном месте нужно еще подбавить музычки минутки на три...»
Анекдотично звучит теперь и давно происшедший со мной случай, когда я написал музыку к кинофильму («Салават Юлаев»), ни разу не увидев режиссера.
Безусловно, все меньше становится композиторов, которые считают, что работа для кино — дело не «настоящей», серьезной и высокой музыки. Но если сторонники такой точки зрения еще есть, то некоторым кинематографистам следует задуматься, не сами ли они дают повод для подобного отношения к работе композиторов в кино.
Бывают, к великому сожалению, и такие случаи: наступает день просмотра фильма, и вдруг оказывается, что звуки выстрелов заглушают симфоническую картину, ведущей мелодии отведена роль аккомпанемента громко идущего разговора, какого-то куска музыки нет совсем, а другой почемуто звучит три раза кряду...
Я вовсе не собираюсь рассказывать о том, как чувствует себя композитор, когда слышит, что одна музыкальная фраза обрывается задолго до своего естественного конца, другая таинственно исчезла вовсе, а третья (причем часто несущая наименьшую эмоциональную нагрузку) «подается» с неуместной назойливостью. Конечно, в таких случаях автор музыки не может оставаться спокойным. Но дело не в его переживаниях. Речь идет о том, как нужно обращаться с музыкой, чтобы наши фильмы обладали максимальной силой художественного воздействия.
Прежде всего я хотел бы узнать: почему в ряде случаев композитора включают в работу над фильмом последним? Почему к нему обращаются тогда, когда все не только решено в режиссерской экспликации, но часто и отснято?
К чему приводит подобная система? Режиссерская разработка сценария без учета музыки в общем творческом замысле искусственно снижает силу воздействия всего произведения.
Несколько раз мне приходилось обращаться к режиссерам с просьбой доснять или переснять какой-нибудь эпизод, переделать уже готовую сцену, потому что завершение ее так и просилось на музыкальный язык.
Во время работы над фильмом «У них есть Родина» я предложил продлить сцену, когда притаившийся за портьерой мальчик получает пощечину. Здесь нужно было усилить впечатление от страшного оскорбления и насилия над ребенком. Это могла сделать музыка, но кадров, под которые она должна была бы звучать, не существовало: эпизод кончался на пощечине. И тогда к готовой сцене стали искать новое завершение, чтобы дать композитору возможность рассказать о том, что переживал ребенок.
Подобных примеров можно привести много. Но, мне кажется, и так ясно, что, если бы режиссер и сценарист своевременно привлекали композитора к работе над фильмом, если бы они учитывали роль музыки заранее, это, несомненно, принесло бы пользу.
Пусть никто не поймет меня ложно — я не призываю режиссеров и сценаристов получать у композитора указания, как им нужно работать. Напротив, я считаю, что музыка должна быть максимально подчинена общей драматургии произведения. Но не следует ли отсюда, что режиссер и сценарист, не вовлекая композитора в творческий процесс с самого начала, отделяют драматургию фильма от музыкальной драматургии и тем самым, может быть, обкрадывают и зрителя, и себя?
Печальнее же всего обстоит дело с музыкой при завершении работы над картиной. И тут кинематографисты предпочитают обходиться без композитора.
Понятно, что режиссер иной раз вынужден выбросить или сократить какие-то эпизоды. Но естественно ли при этом механически вносить изменения в музыку? Смещать акценты, резать живую музыкальную ткань, чтобы, отсекая ее в одном месте, «приращивать» в другом?
Разве нельзя во всех этих случаях решать вопрос творчески? Почему режиссеру не обратиться к композитору с вопросом: «Как быть? Выброшена такая-то сцена... Придите, разберитесь в своем хозяйстве!» И композитор обязан либо сам сократить, добавить, либо пересочинить музыку. Как можно допустить, чтобы все это делал кто-то другой?!
Недавно мне пришлось пережить большое огорчение.
Я написал музыку к фильму «Адмирал Ушаков», поставленному М. Роммом, режиссером, тонко чувствующим музыку и бережно относящимся к ней, творческое общение с которым мне доставляет большое удовлетворение. И вот на просмотре фильма я был поражен тем, что в одной из последних сцен, когда адмирал целует «немого» матроса Ховрина, то есть в той самой сцене, где я особенно чувствовал свою ответственность как музыканта именно потому, что матрос «нем», кульминационный момент кадра пришелся не на кульминационный момент музыки. Возможно, зритель сочтет, что это место звучит и так достаточно хорошо, но я-то не могу не знать, что должно было быть гораздо лучше!..
Почему же композитор лишен законного авторского права и авторитета в тех случаях, когда эти права и авторитет не подлежат никакому сомнению?
Разве мыслимо себе представить, чтобы в концертном зале заключительный хор в симфоническом произведении не был исполнен по той простой причине, что певцы в этот вечер заняты другим выступлением? А вот в кино такие случаи имеют место. Когда записывали финал картины «У них есть Родина», хор действительно был занят, но, поскольку того требовал план, от записи не отказались: сойдет, мол, и так...
Впрочем, меня заверили, что это только пока, потом финал обязательно перепишут заново. Понимая необходимость считаться с планом, я не возражал. Но... картина так и вышла на экраны с обезглавленным хоровым финалом.
Рядом с такими потерями можно считать пустяковым огорчением «замикшированные», превратившиеся в «исчезающе малую величину» музыкальные материалы.
Никто не вправе без участия композитора «накладывать» на музыку различные натурные шумы — выстрелы, взрывы и т. п. Их нельзя наслаивать в любом количестве и порядке. Режиссер должен обращаться к композитору и как к «шумовику», тогда и взрывы заиграют не хуже иных музыкальных инструментов.
Вспомним хотя бы превосходную сцену передвижки церкви в фильме «Композитор Глинка»: воедино слиты рабочий гул, отдельные голоса, стук топоров, колокольный звон. Все это жизненно правдиво, музыкально организовано и даже по соседству с гениальной музыкой Глинки нисколько не оскорбляет слуха, как это случается в других, слишком натуральных эпизодах фильмов, не корректированных рукой музыканта.
Я уверен, что все «посторонние», то есть не производимые оркестром, звуки должны вводиться в фильм с учетом партитуры композитора и с его участием.
Совершенно особо следует обсудить вопрос о самом процессе звукозаписи, поскольку он имеет прямое отношение к художественному качеству произведения. Я не буду говорить о чисто технических дефектах звукозаписи — ее уровень оставляет желать много лучшего. Но мне хочется обратить внимание на творческую сторону процесса.
При этом не могу удержаться от еще одной параллели между обычаями музыкального и кинематографического мира: мыслимо ли себе представить, что оркестровые партии, впервые данные артистам оркестра, будут исполнены набело перед публикой без предварительных репетиций? Конечно, нет!
А в кино и оркестр, и дирижер, и композитор поставлены в самые жесткие условия: за каждый «вызов» оркестр обязан отрепетировать и тут же записать довольно большую норму музыки, партитуру которой оркестранты только что увидели у себя на пюпитрах. А партитуры часто бывают довольно сложные — такие, для которых в любом другом оркестре, кроме кинематографического, предоставляется больше времени на черновые репетиции. Почему же в кино установлены такие заниженные нормы? Я считаю, что должен быть индивидуальный подход к каждой партитуре в зависимости от ее сложности.
Кроме того, в процессе записи звукооператорам о многом следует позаботиться, многому поучиться. Нельзя, например, одинаково расставлять микрофоны для различных авторов. Звукооператор должен уметь судить о творческих особенностях композитора и ориентироваться в партитуре. А композитор в свою очередь должен разбираться в технике записи, знать предел, до которого можно насыщать пленку. Я до сих пор иногда грешу преувеличенной звучностью, что мешает хорошей записи моей музыки. Не мешало бы музыкантам пройти некоторый «техминимум» по вопросам звукозаписи.
Не знаю, удалось ли мне достаточно убедительно изложить свои соображения о работе композитора в кино. Думаю, что затронутые мною вопросы уже давно нуждаются в деловом разрешении.
— В силу своей массовости и доступности современное кино — незаменимый проводник высоких идей, неиссякаемый источник информации. В этом — огромное социальное значение кинематографа.
Однако не менее важна и другая сторона — эстетическое воздействие его как вида искусства, призванного воспитывать художественный вкус у массового зрителя.
Что касается «взаимоотношений» кино и телевидения, то думаю, что как теперь, так и в будущем они будут мирно сосуществовать.
Если кино — искусство, которое до известной степени может заменить живое оригинальное зрелище, то телевидение представляется мне в этом смысле компромиссом — удобным, полезным, очень нужным в быту, но — компромиссом.
Не так давно в Лос-Анджелесе мне довелось побывать в ультрасовременном доме моего коллеги музыканта. В какой-то момент, желая предоставить мне минуты отдыха, гостеприимный хозяин уложил меня на некое «устройство», которое могло принимать любое положение, соответствующее наиболее удобной позе, выбранной мной. Устроив меня наилучшим образом, хозяин нажал последнюю кнопку... раздвинулся потолок, и ко мне приблизился... экран телевизора! Таким образом, меня, лежащего в идеальной позе, приобщили к зрелищу!.. Я же хочу приобщаться не к зрелищу как таковому, а через зрелище — к искусству, и приобщаться не между прочим, лежа в чудо-устройстве, а психологически подготовившись к посещению театра, концерта, цирка или того же кинематографа. Только там найдут выход рождаемые зрелищем эмоции!
Я — за телевизор! Но в разумных дозах и в столь же разумных ситуациях.
— Мне не хотелось бы проводить границы между фильмами «последних лет» и фильмами «прошлого».
В свое время огромное впечатление оставила «Баллада о солдате» Г. Чухрая. Поэтическое отношение авторов фильма к серьезной и даже суровой теме, полная искренних чувств игра актеров — все это не может оставить зрителя равнодушным.
Навсегда запомнились фильмы с Верой Марецкой «Она защищает Родину» и «Член правительства». Эти фильмы воспринимаются через игру Марецкой, ибо главное в них — сила созданных ею женских образов, концентрация сложнейших и высоких чувств.
— О порнографии в любых ее проявлениях в зарубежном кино говорить не стоит. Все порнографическое создается людьми с больной психикой и предназначается для таких же больных.
Что же до жестокости, то, показывая ее, всякий художник обязан позаботиться о том, чтобы в конечном итоге это зрелище породило добро.
— Мне не очень понятно конкретное определение «политический кинематограф».
На мой взгляд, неполитического кинематографа вообще не может быть. Искусство аполитичное — это попросту неполноценное, плохое искусство. Политика сейчас вторгается во все области жизни, а значит, и искусства. Здесь важно не только «что», но и «как»: хроникально-документальная лента «Владимир Ильич Ленин» — фильм политический, а разве высокохудожественная кинокартина «Ленин в Октябре» — не политический фильм? А та же «Баллада о солдате» или фильмы с Верой Марецкой?..
— Очень хотелось бы писать музыку к экранизациям романов Достоевского — в частности, к «Униженным и оскорбленным».
Мне близки и лирика, и человеческие страдания. Охотно участвовал бы в создании фильма о неразделенной любви, любви, прошедшей через жестокие испытания.
— Со своих композиторских позиций скажу лучше о значении музыки в кино.
Музыка в фильме должна быть во всем равноправным компонентом. Она может и подчеркнуть игру актера, мобилизовать его творческие силы, и помочь режиссеру с большей убедительностью выразить свой замысел. Поэтому считаю, что композитор непременно должен участвовать в работе над фильмом с самого начала, то есть с момента зарождения сценария.
Композитору не нужно стремиться к тому, чтобы музыка звучала в фильме сплошь, постоянно. Ее значение велико, но она должна быть в этой значительности и заметной, и незаметной: зритель должен воспринимать ее как художественное средство, необходимое в данный момент.
— Мне всегда хочется видеть на экране многогранно охарактеризованного человека, со свойственными человеку достоинствами и недостатками, и всегда неприятно встречаться в фильме с схематичными, «идеальными» героями...
— Кино может дифференцироваться по жанру, степени серьезности сюжета, сложности поставленных в нем проблем, но как вид искусства оно, конечно, служит безраздельно всем.
— Думаю, что, начав сначала, кинематографистом бы я не стал, а остался бы музыкантом. Работу над музыкой в кино считаю очень полезной и нужной, так как, во-первых, кино требует от композитора высокого профессионализма, а во-вторых, развивает в нем чувство музыкальной драматургии. Но все-таки мне кажется, что деятельность эта для композитора должна выражаться примерной пропорцией 1 : 3, то есть на три крупных сочинения в другом жанре — одно сочинение киномузыки.
— Я считаю работу в кино — особенно для молодого композитора — очень полезной. Кинематограф — колоссальное поприще для эксперимента, для поисков. Именно в кино я часто находил очень интересные звукосочетания.
Дальше. Киномузыка, я думаю, также и театральная музыка — воспитывает в композиторе драматурга, потому что он пишет «под кадр» и должен изобразить ту сюжетную ситуацию, которая существует на экране, должен рассказать о происходящем музыкальным языком.
— Безусловно, нужна. Но, конечно, есть и могут быть кинокартины, где по сюжету все так «устроено», что музыка не нужна.
Например, последние фильмы выдающегося режиссера М. Ромма очень разговорные. Их чрезвычайно серьезный текст не должен, мне кажется, звучать на фоне музыки: ни одна фраза не должна пропадать.
В большинстве современных фильмов музыки очень мало. Поражает и бедность изложения мысли.
Подобная скупость музыки — влияние моды, пришедшей с Запада, где это часто продиктовано экономическими причинами: просто сочинение музыки дорого стоит.
Это лишь одна из причин появления подобной музыки, но печально, что «тощая» музыка все же существует. Еще более грустно, что она находит приверженцев среди некоторых композиторов. А художник должен быть щедрым. Он не должен быть худосочен в творчестве...
— Если этот вопрос адресовать музыкантам, то следует сказать, что большими знаниями в вопросах кинопроизводства, актерского и режиссерского искусства и т. д. они, говоря откровенно, не всегда могут похвастаться. Но если брать в среднем, то композиторы все же больше знают кинематограф, чем режиссеры — музыку. Хотя знание музыки для кинематографистов надо считать обязательным.
Говоря о киномузыке, я не могу не вспомнить одного из тех, кто советское киноискусство поднял на высочайший уровень, — Михаила Ильича Ромма. Я писал музыку к шести его фильмам, и каждый раз для меня это было праздником.
Михаил Ильич был потрясающим человеком! Удивительного образования и эрудиции, умный, интеллигентный, музыкальный... Он даже немного играл на рояле... По поводу каждого фильма мы встречались только дважды: первый раз обговаривали все за 30 — 40 минут, второй — уже когда записывалась музыка. Так он мне, с одной стороны, доверял, а с другой — знал, чего хотел от композитора, и был необычайно точен.
Однажды постановщик картины о войне говорил мне: «Здесь в кадре немецкая тяжелая пушка идет, а потом — танк. Я хочу, чтобы это было понятно из вашей музыки». Я сказал: «Слушайте, если нарисовать, то зрительно пушка — нечто длинное, а танк — нечто сравнительно короткое. Но в музыке я не могу это изобразить. Для меня главное, что и то и то — оружие уничтожения, лязг, шум, стрельба...»
...Бывают случаи, когда без ведома композитора что-то прибавляют к его музыке или выбрасывают. Это — преступление против искусства. Это неинтеллигентно. Позволять такие вещи ни в коем случае нельзя.
Я прекрасно понимаю, что в готовом фильме эпизод может оказаться короче, чем планировалось, в результате в музыке требуются сокращения. Но тут не ножницами надо орудовать, не топором отрубать: нужно сократить творчески, а это может сделать только композитор.
Задачи легкой музыки в нашей стране весьма важны и многообразны. Я имею в виду музыкальное воспитание масс, воспитание хорошего вкуса у сотен тысяч людей. Тут нетрудно ошибиться. Легкая музыка может расширить кругозор человека, возбудить в нем аппетит ко всякой хорошей музыке, но она может также влить в сознание человека яд, который отвратит его от серьезного искусства. Поэтому мы должны следить за развитием советской легкой музыки с особым вниманием.
В легкой музыке наблюдается теперь некоторое оживление, это верно. Но в свете тех задач, которые выдвигает перед нами жизнь, существующее положение вряд ли может удовлетворить. Работать надо больше, и требовать надо гораздо больше.
В сознании многих людей живет странное понятие, будто легкая музыка — это музыка без содержания, будто ей доступен только узкий круг тем и эмоций. Этот взгляд на легкую музыку как на беззаботное чириканье просто вреден.
Кавычки в словах «легкая музыка» надо снять. В этой области возможно колоссальное разнообразие: разные темы, сюжеты, жанры; разные составы исполнителей; разные формы произведений — от самых малых до больших.
Некоторые композиторы говорят, что в легкой музыке нечего мудрить, нечего искать, нужно брать существующие приемы и писать, «как принято». Вот здесь-то и лежит источник многих бед! У нас слишком часто пишут, «как принято», не вдумываясь, хорошо это или плохо.
Я призываю наших талантливых композиторов серьезно заняться легкой музыкой. Нужно стремиться писать ее свежо, изобретательно. Нынешнюю нашу слабость я вижу в том, что мы чаще «переписываем» уже созданное, нежели пытаемся найти новое, ответить на запросы сегодняшнего дня.
Как я отношусь к джазу? Положительно. Больше того, считаю, что все жанры музыкального искусства должны находиться в одинаковых условиях и быть равноправными. Как симфонический оркестр имеет право на существование, так имеет это право и джаз, и духовой оркестр, и оркестр народных инструментов, и все остальные ансамбли, независимо от того, большие они или малые. Главное, повторяю, чтобы эти оркестры, ансамбли были хорошие. Причем эпитет «хорошие» следует понимать и в смысле профессиональной квалификации, и главным образом по репертуару. Всякие коллективы: и симфонический оркестр, и джаз, и другие музыкальные исполнительские коллективы — могут играть и хорошую музыку, и плохую. Дело не в том, кто играет, а дело в том, что играют и как играют. Если бы меня спросили, какой положительный пример я мог бы привести из джазовых коллективов, то я назвал бы эстрадный оркестр Утесова. Он исполняет легкую музыку, но очень хорошую, богатую красками и оттенками, музыку благородную, реалистическую, в чем-то соприкасаясь с народной музыкой.
Когда в Москву на гастроли приезжал оркестр Дюка Эллингтона, он выступал в Театре эстрады. Там небольшой зал. Я шел на концерт с предубеждением, но когда услышал, как великолепно звучат их саксофоны, трубы и ударные, меня джазовая музыка очаровала. Не хочу отнести это на счет помещения — ведь играли виртуозы, — но и акустика кое-что значит в таком тонком искусстве, как музыка!
В «мемуарный» возраст я вступил уже давно. Однако решение приняться за писание воспоминаний о прожитом пришло ко мне не сразу и не без внутреннего сопротивления. Я никогда не вел дневников, не собирал документов, в которых отражены события моей жизни. Сама задача правдиво рассказать о пройденном жизненном пути мне представляется очень трудной и даже рискованной. И все же взвалить на себя неблагодарный труд мемуариста меня побуждает желание поделиться с читателями длительным опытом участника строительства музыкальной культуры нашей страны, рассказать о встречах с крупнейшими музыкантами нашего времени, коснуться ряда творческих проблем, стоящих перед советской музыкой и передо мной как композитором, педагогом, общественным деятелем. Все это, как мне кажется, выходит за пределы личного, хотя, конечно, мне не обойтись без автобиографических подробностей.
Итак, воспоминания, творчество, встречи.
...Начало жизни. Вспомнить его не дано никому. Порой мне мучительно хочется поглубже заглянуть в прошлое, вспомнить себя в младенческом возрасте, приблизиться к самому началу своей жизни. В моей памяти оно живет в смутных образах, связанных с какими-то тревожными переживаниями моих близких... Непонятная суета вокруг, плачущие женщины, меня уводят со двора в комнату, запирают ворота, опускают занавески, с улицы доносятся крики...
Позже я узнал — эта тревога и страхи были вызваны событиями, происходившими не только в непосредственной близости от нашего дома, не только в городе, где мы жили, но и во всей России. Шла революция 1905 года. Стало быть, мне тогда было два с половиной года, и я себя помню с этого раннего возраста. Конечно, эти «кадры», запечатлевшиеся в моей памяти, вызванные чрезвычайными событиями и треволнениями в нашей семье и вокруг, являются в какой-то мере изолированными от иных детских впечатлений.
Революционные «беспорядки», как их тогда называли в обывательской среде, выливавшиеся в забастовки, уличные демонстрации, стычки рабочих и студентов с полицией, обыски, аресты, — все это проходило где-то стороной, на улицах и площадях Тифлиса, и, насколько я знаю, непосредственно нашей семьи не коснулось. Однако я могу себе представить, что в своей массе национальные группы трудового населения — грузины, армяне, азербайджанцы, испытывавшие постоянный гнет со стороны царских властей, — не могли не относиться сочувственно к антиправительственным выступлениям рабочих тифлисских заводов и фабрик. Очевидно, такие же настроения царили тогда и в нашей семье.
О семье. Отец мой, Егия (Илья) Хачатурян, происходил из крестьян, издавна проживавших в деревне Верхняя Аза Нахичеванского уезда (ныне Нахичеванская Автономная Советская Республика), расположенной вблизи города Ордубад, у самой границы с Ираном. По соседству с Верхней Азой находилась деревня Нижняя Аза, откуда родом моя мать. Думаю, тоже потомственная крестьянка.
В конце семидесятых годов прошлого века мой отец тринадцатилетним пареньком уехал из родной деревни в поисках заработка в Тифлис. В ту пору Тифлис был уже крупным городом, торговым и культурным центром Закавказья. Рядом с коренным грузинским населением в Тифлисе находились обширные колонии армян, азербайджанцев и русских. Сюда тянулись предприимчивые люди со всех концов Кавказа, здесь имелись все возможности для развития торговли и ремесел.
Отец приехал в Тифлис в крестьянских лаптях, имея в кармане несколько медных монет, но с самыми радужными надеждами на будущее. В городе у него оказались земляки, которые помогли деревенскому пареньку устроиться учеником в переплетную мастерскую — маленькое кустарное заведение, в котором ученики-подмастерья не только осваивали переплетное ремесло, но и помогали хозяину и хозяйке в домашних делах. По всему видно, что Егия Хачатурян отличался редким трудолюбием и способностями. Очень скоро, овладев всеми тонкостями переплетного дела, он стал выполнять наиболее ответственные работы. Увеличились заработки, и к двадцати пяти годам он уже накопил небольшую сумму денег.
Размышляя о своем отце, я прихожу к выводу, что он был по-настоящему талантливым человеком. Неграмотный крестьянин из глухой деревни, он смог в короткий срок не только освоить профессию переплетчика, но и завоевать себе прочную репутацию в цехе тифлисских ремесленников, привлечь солидную клиентуру, в частности среди русского населения. В начале девяностых годов ему удалось приобрести в рассрочку приходившее в упадок дело своего хозяина, к тому времени сильно постаревшего и уже не имевшего возможности руководить мастерской. Так Егия Хачатурян стал владельцем переплетной мастерской, в которой работал не покладая рук вместе со своими старшими сыновьями и родичами. Прошло несколько лет, и успешно развившееся дело позволило ему открыть при мастерской небольшую лавку писчебумажных товаров.
Родственники со стороны отца и матери продолжали жить в родном краю, в деревнях Верхняя и Нижняя Аза. Мне было лет пять, когда отец повез свою семью погостить в Азу. Дедушка и бабушка уже умерли, в деревне оставались сестры отца и родные моей матери. От этой поездки в памяти сохранились смутные, но весьма приятные воспоминания — катание на маленьком ослике, которого я очень полюбил, добрые лица баловавших меня теток, изобилие фруктов, особенно вкусного, душистого винограда.
Отец мой отправлялся в путь уже как солидный горожанин — в европейском темном костюме, при галстуке, с часами на серебряной цепочке. Хорошо были одеты мать и мы, дети. Несомненно, наши родители хотели показать своим деревенским родичам, сколь многого они достигли, живя в Тифлисе. До Ордубада мы ехали поездом. Очевидно, опасаясь холеры, грозившей тогда Закавказью, отец взял с собой пульверизатор с раствором карболки, которым он тщательно опрыскивал все вокруг в вагоне...
Мои родители были обручены, еще не зная друг друга, когда матери было девять лет, а отцу на десять лет больше. Это заглазное обручение оказалось очень счастливым. Взяв в жены шестнадцатилетнюю Кумаш, отец привез ее в Тифлис, где и появились на свет все пятеро детей — самая старшая Ашхен (она умерла в возрасте полутора лет) и четыре брата: Сурен, Вагинак, Левон и я, Арам, единственный из оставшихся сегодня в живых членов семьи Егии Хачатуряна. Моя мать — очень красивая, стройная женщина — была до конца своих дней (она скончалась в 1956 году) заботливой хранительницей семейного очага, пользовавшейся неизменной любовью и уважением мужа и сыновей.
Мне нетрудно рассказать о доме, в котором я провел раннее детство. В конце 1969 года я побывал в Тбилиси со специальной целью — посетить родные места, восстановить в памяти обстановку, в которой протекали мои детские годы, атмосферу города, с которым у меня связано так много воспоминаний. Конечно, в Тбилиси произошли огромные перемены. Город гигантски вырос, украсился новыми великолепными постройками, в корне изменилась общественная атмосфера, темп жизни, на неизмеримую высоту поднялась культура. И все же многое в этом удивительном городе сохранилось в былом своеобразии. Сплошь каменный, он сохранил почти все свои старые здания, уцелели и те, в которых когда-то жила наша семья, где я бывал ребенком, где учился.
Вот дом номер 3 по Арагвинской — довольно крутой улочке, сбегающей с отрога Давидовой горы. В этом доме провел я первые восемь лет своей жизни. Как и многие тбилисские дома, построенные на склоне, он выходит на улицу тремя этажами. Если подняться по крутой лестнице во двор, то дом предстанет двухэтажным, а если выглянуть с верхнего этажа в окно, выходящее на противоположную от улицы сторону, то мы окажемся на первом этаже — до уровня земли не больше полутора метров.
Вот здесь, в этом небольшом доме, окнами во двор, на втором этаже, жил Егия Хачатурян со своей семьей. Три небольшие комнаты, где размещались родители и четыре сына, крохотная кухонька и чулан, из которого есть лаз на чердак — место, где я любил уединяться для своих первых «музыкальных занятий». Все это ярко всплыло в памяти, когда я недавно вновь побывал на Арагвинской улице и посетил бывшую нашу квартиру.
Поднявшись по ступенькам во двор, я вижу сегодня ту же картину, которая окружала меня в детстве: каменные плиты, прикрывающие тесный квадрат двора, балкон-галерею, идущую вдоль второго этажа, одинокий платан, распластавший свои могучие ветви над домом. Вот только телевизионные антенны на крыше свидетельствуют о новом да новые жильцы нашей бывшей квартиры, приветливо встречающие меня и охотно показывающие мне комнаты, в которых я провел свои детские годы.
Могу ли я найти слова, чтобы выразить все многообразие чувств, охвативших меня при этой встрече с далекими образами детских лет? Здесь, в углу, стояла моя кроватка, напротив — кровать брата Левона. Вон там находился обеденный стол, а в этой комнате была спальня родителей... Смотрю на платан, и передо мной возникает во всех подробностях небольшое происшествие, «героем» которого оказался я. Мальчишкой я не любил спускаться с балкона во двор по лестнице, предпочитая сползать вниз по стволу платана, ветви которого вплотную касались балкона. Один из таких спусков закончился плачевно — я грохнулся на каменные плиты и порядком рассек себе затылок. От более серьезных последствий меня спасли густые волосы. След этого ушиба я могу нащупать на затылке и сегодня...
Я рос, подобно всем своим сверстникам-мальчишкам, на дворе и на улице. Здесь мы неутомимо носились табунами в веселых прятках и ловитках, бегали наперегонки, играли в «чилька чжохи» — игру, напоминающую русского «чижика», в «лахты». Поскольку я очень увлекался последней игрой, попробую рассказать о ней: на земле чертится круг, по границам которого укладываются два-три пояса. Играющие разбиваются на две партии. Задача одной партии — вытащить из круга брошенные в него пояса, задача другой партии — не допустить этого. Способ защиты мальчиков, стоящих внутри круга, — наступать на ноги атакующих. Тот, кому наступили на ногу, выбывает из игры. Но зато, если нападающему удалось схватить пояс, он немедленно пускает его в дело, лупя по ногам защитников, естественно, пытающихся увернуться от удара. Игра веселая, живая, требующая от участников немалой ловкости и смелости.
Помню, что лет десяти, благодаря подвижности, гибкости, азартности натуры, я стал одним из чемпионов «лахты» на своей улице.
Посещение дома, в котором мы когда-то жили, восстановило в моей памяти повседневный быт нашей семьи. В эти годы дела отца шли на подъем. Очевидно, переплетная мастерская в то время имела достаточно заказов, и в доме было относительное довольство, хотя ежедневное меню наше не выходило за пределы простых национальных блюд — храмули, лобио, баранины, вяленой рыбы, мацони.
Отец, слишком занятый в своей мастерской, мало участвовал в нашем воспитании: мы видели его только по вечерам. Занималась детьми мать, в меру строгая, но при этом всегда мягкая, душевная, справедливая. Брат Левон — старше меня на два года — был робким, легкоранимым мальчиком, в отличие от меня, бойкого, умевшего постоять за себя. Мать учитывала эти особенности характеров младших сыновей и особенно нежно оберегала Левона.
Она была религиозной и регулярно посещала армянскую церковь неподалеку от нашего дома. По воскресеньям мать водила меня туда с собой, наряжая в праздничный костюмчик. Не могу сказать, что мне нравились эти посещения церкви, где приходилось подолгу стоять зажатым в душной тесноте, среди чьих-то юбок.
Любила мать ходить в гости. Знакомых и родных в городе было много. Чаще всего она брала с собой меня, как самого младшего. В гости я ходил охотно, особенно если знал, что в доме, куда мы идем, есть мои сверстники. Пока матери наши вели беседу, мы с новыми приятелями отправлялись во двор, где затевали «французскую борьбу» — кто кого положит на обе лопатки. Я очень любил борьбу, перегонки и всякие иные «состязательные» игры...
Мне исполнилось шесть, когда отец откуда-то привел во двор маленького, необыкновенно грациозного козленка. В течение нескольких недель он был моим самым большим увлечением. Я добывал для него вкусные травы, скармливал ему хлебные корки, часами играл с ним. Потом пришли печальные времена: козленок заболел, перестал есть. Помню, что я водил его на берег Куры, искал для него какое-то лечебное растение. Но, очевидно, ничто не могло исцелить моего любимца. Однажды скрытно от меня его увели. Гибель козлика нанесла мне тяжелую травму. А когда на следующий день у нас на обеденном столе появилось обильное мясо, я догадался о его происхождении. Мое детское горе приняло такие формы, что меня пришлось на несколько дней уложить в постель...
Как я уже говорил, отец мой был человеком незаурядным, талантливым. Помимо огромной энергии и поразительного трудолюбия, его отличали быстрый ум, острое восприятие действительности, живой юмор.
Я уже упоминал, что мой отец приехал в Тифлис, не имея никакого, даже первоначального школьного образования. Живя в городе, он самоучкой научился немного читать и писать по-армянски, разбираться в русских шрифтах, поскольку ему приходилось иметь дело с русскими книгами и подписывать свою фамилию по-русски.
В годы первой империалистической войны отец мой даже выписывал газету «Мшак». Нередко, когда он приходил с работы домой, вокруг него собирались знакомые и соседи и, будучи, видимо, более осведомленным, чем они, он комментировал события на фронтах, рассказывал об Антанте, Германии, Англии, об армянских проблемах.
Отец отлично понимал необходимость образования для своих сыновей и делал все, чтобы дать нам серьезные знания, подготовить нас к профессиональной деятельности. Строгий с детьми, требовательный во всем, что касалось работы и учебы, он вместе с тем был любящим, заботливым отцом готовым к любым трудностям, только бы помочь сыновьям «выбиться в люди». Все четыре сына Егии Хачатуряна получили среднее образование, а Сурену, Левону и мне удалось профессионально приобщиться к искусству.
Мне было около восьми лет, когда отец определил меня в частный пансион княгини Софьи Васильевны Аргутинской-Долгорукой. В этой школе учились дети местной аристократии и состоятельных людей. Сама директриса, запомнившаяся мне как высокая, представительная женщина с аристократическими манерами, была фребеличкой с определенными педагогическими принципами. Основанная ею школа занимала отличное помещение на Великокняжеской улице (в настоящее время — улица имени Камо; в этом здании сейчас находится музыкальное училище).
Сегодня я спрашиваю себя: каким образом отцу удалось тогда устроить меня — сына переплетчика — в это привилегированное учебное заведение? В течение многих лет переплетная мастерская отца обслуживала школьную библиотеку пансиона и личную библиотеку С. В. Аргутинской, и директриса хорошо знала и уважала моего отца. По-видимому, это обстоятельство и способствовало тому, что я был принят в руководимую ею школу. Ко времени моего поступления в пансион С. В. Аргутинской-Долгорукой наша семья переехала на левый берег Куры, на Великокняжескую улицу, заняв четырехкомнатную квартиру на втором этаже дома, расположенного поблизости от моей школы. И здание пансиона, и дом, в котором я прожил с 1911 года до отъезда в Москву, хорошо сохранились, в чем я смог убедиться во время посещения Тбилиси в декабре 1969 года.
Школа, естественно, внесла большие перемены в мой мальчишеский быт. Кончились дни беззаботной уличной вольницы, пришли новый распорядок дня, школьные обязанности и заботы, необходимость подчиняться определенной дисциплине. В пансионе все мы, приходя на занятия, надевали синие фартуки ниже колен и завязывали их сзади. Эта обязательная школьная одежда, очевидно, служила для защиты домашних костюмчиков от чернильных пятен и всяких иных случайностей. У меня появились новые товарищи и подруги. Вспоминаю девочку Аню. Она была чуть постарше меня, и ей, видимо, нравилось опекать новичка, записывать для меня домашние задания, собирать мои тетради, укладывать в пенал ручку и карандаши.
Наша директриса Софья Васильевна Аргутинская-Долгорукая запомнилась мне необычайно величественной, всегда подтянутой, суровой дамой, каждая встреча с которой в школьном коридоре внушала нам страх. Однажды она застала меня в группе учеников, наблюдавших, как я довольно ловко крутил поставленный на одну ножку стул.
— Пойдешь домой и сделаешь то же самое в присутствии своих родителей, — сказала она мне строго. Вряд ли я тогда понял педагогическую направленность приказания, но воспоминание об этой встрече с сурово-недоступной начальницей у меня осталось на всю жизнь.
В нашей школе были заведены уроки пения. Ими руководил Мушел Лазаревич Агаян — сын известного писателя Хазароса Агаяна. Уроки пения давались раз в неделю и заключались в разучивании русских, армянских и грузинских народных песен, которые мы с большим удовольствием распевали под аккомпанемент старенького пианино, на котором играл наш учитель.
Преподавание в школе велось на русском языке, которым я уже тогда владел свободно. Дома у нас говорили по-армянски. Когда родители хотели поговорить по секрету от детей, они переходили на азербайджанский, который знали хорошо, так как оба выросли вблизи Азербайджана. Русским языком я овладел на улице, а затем в школе.
В пансионе я проучился два года, после чего поступил в первый класс Коммерческого училища, которое находилось на улице Пески (сейчас в этом доме помещается районный Совет и ряд других учреждений). Здесь я учился до седьмого класса включительно, то есть до отъезда в Москву.
Конечно, сквозь призму времени многое в жизни моей и моих близких той далекой поры видится, наверное, значительно романтичней и одновременно проще, чем это было в действительности. Был ли я хорошим, послушным сыном? Не доставлял ли я своим уже тогда строптивым характером неприятных минут родителям и школьным учителям? Думаю, на этот вопрос следует ответить: да, доставлял. И все же со всей объективностью должен сказать здесь, что и в семье, и в школе, и на улице общепринятые правила поведения я выполнял без особых нарушений. В Коммерческом училище, как и ранее в пансионе С. Аргутинской-Долгорукой, я учился с охотой, в основном на «пятерки». Проказничал, но в меру, участвовал в школьных шалостях и драках, но до хулиганских поступков дело не доходило. Вспоминаю, когда к власти пришли меньшевики, уже в старших классах мне приходилось быть свидетелем довольно неприятных сцен: великовозрастный ученик, услышав от педагога оценку «двойка», преспокойно вытаскивал револьвер и демонстративно начинал его чистить. Перепуганный преподаватель поспешно исправлял «двойку» на «тройку».
Из школьных похождений запомнился случай, когда по сговору мы, ученики пятого класса, однажды встретили учителя немецкого языка коллективным мычанием. Так мы стояли с закрытыми ртами и гудели на одной ноте, пока взбешенный педагог не вылетел пулей из класса, а через несколько минут вернулся в сопровождении директора. Всем нам порядком досталось...
Был я драчуном-петухом, нередко приходил домой с фонарем под глазом. Однако среди моих сверстников это считалось в порядке вещей, и никто ни на кого всерьез не обижался. Один из моих соклассников, восемнадцатилетний силач Махарадзе, «шефствовал» надо мною в стычках с ребятами.
Русский язык у нас преподавал учитель по фамилии Смирягин, который явно недолюбливал «туземцев» и поэтому ставил мне «четыре» по устному и «три» по письменному. По остальным предметам я получал «пятерки».
В период моего учения в Коммерческом училище дела в мастерской моего отца шли все хуже и хуже. Объясняется это, очевидно, общим снижением жизненного уровня в связи с начавшейся первой мировой войной. Еще за несколько лет до того отцу пришлось ликвидировать писчебумажную лавку, сильно сократилось количество заказов в переплетной мастерской. Один из основных помощников отца — старший брат Вагинак уехал из Тифлиса в Екатеринодар (ныне Краснодар), где обзавелся собственной семьей. Брат Сурен, окончивший в 1908 году Тифлисскую русскую гимназию, в том же году уехал в Москву.
Беззаботный мальчуган, каким я был в ту пору, я все же не мог не замечать следы постоянной тревоги на лице моего отца, не мог не ощущать признаки нужды, надвинувшейся на нашу семью.
Еще в разгар первой мировой войны, когда при молчаливом согласии кайзеровской Германии правительство Оттоманской империи организовало варварское массовое уничтожение армянского населения Западной Армении, многие армянские семьи бежали из Тифлиса на север, в Россию. Весной 1915 года, гонимые паническим страхом, наши отец и мать вместе с двумя младшими сыновьями, бросив на произвол судьбы квартиру со всей обстановкой и переплетную мастерскую, пустились в долгий путь, на Кубань, в Екатеринодар, где жил Вагинак. Это были страшные дни, полные тревоги, морального и физического напряжения. Достаточно сказать, что почти весь путь, в том числе через всю Военно-Грузинскую дорогу, мы прошли пешком, неся на себе какой-то жалкий скарб...
Перед моими глазами встают картины бесчинств на улицах Тифлиса немецкой солдатни, прогуливающихся по Головинскому проспекту надменных офицеров вильгельмовской армии.. Позже, когда немцев сменили англичане, на Великокняжеской улице, неподалеку от нашего дома, в здании мужской гимназии расположился отряд индусских сипаев, с которыми мы, мальчишки, вели своего рода «обменные операции».
Какие бы трудности ни приходилось переживать моему отцу, какие бы испытания ни обрушивались на нашу семью, в моих воспоминаниях о годах детства и юности и отец, и мать живут сильными, волевыми людьми, жизнелюбивыми и радушными. В доме у нас даже в трудную пору всеобщего недоедания, когда мы уже забыли о существовании сахара и могли только мечтать о кукурузном хлебе вволю, не переводились гости, часто слышалось пение, звучали народные инструменты.
По вечерам отец и мать иногда уходили в гости. Вернувшись домой, они потом рассказывали: «Было так хорошо там, так весело провели время, столько плакали...»
Плакали — потому что пели грустные песни. Так уж повелось — поют и плачут, наслаждаясь красотой поэзии и музыки.
Я вырос в музыкальном окружении, хотя понимание того, что это была по-настоящему музыкальная среда, ко мне пришло много позже. С раннего детства я слышал пение моей матери, которая знала великое множество армянских и азербайджанских песен. Музыка окружала меня на улице, она звучала со всех сторон, внося постоянный контрапункт в обычный шум города.
Старый Тифлис — звучащий город, музыкальный город. Достаточно было пройтись по улицам и переулкам, лежащим в стороне от центра, чтобы окунуться в музыкальную атмосферу: вот из открытого окна слышится характерное звучание хоровой грузинской песни, рядом кто-то перебирает струны азербайджанского тара, пройдешь подальше — наткнешься на уличного шарманщика, наигрывающего модный в ту пору вальс. Южный город живет кипучей уличной жизнью, встречая каждое утро музыкальными выкриками торговцев фруктами, рыбой, мацони и завершая свой день сложной, многоголосной полифонией несущихся со всех сторон армянских, грузинских, русских напевов, обрывков итальянских оперных арий, громоздких военных маршей, доносящихся из городского сада, где играет духовой оркестр... Нередки встречи и с хранителями древней народной культуры, певцами-сказителями, ашугами, аккомпанирующими себе на народных инструментах — сазе, таре, кеманче.
Эта насыщенная атмосфера народного музыкального быта, эта многотембровая пестрота звуковых образов, интонаций, ритмов, окружавшая меня с самого раннего детства, оставила глубокий след в моем сознании, а вернее, в подсознании. Ранние впечатления глубоко запали в душу, они определили основу моего музыкального мышления и, думается, сыграли важную роль в воспитании моего композиторского слуха. Как бы ни изменялись и ни совершенствовались впоследствии мои музыкальные вкусы и знания, первоначальная национальная основа, которую я воспринял с детства в результате живого общения с народным искусством, остается естественной почвой для моего творчества.
Конечно, когда я рос в музыкальной атмосфере старого Тифлиса, я ничего этого не понимал, возможно, даже не всегда мог определить национальную принадлежность звучащей мелодии. Народная армянская, азербайджанская, грузинская, русская песни, широко бытовавшие тогда «жестокие» цыганские романсы, популярные мелодии бальных танцев — все смешивалось в пестрой звуковой картине и неудержимо влекло к себе.
Сколько себя помню, я всегда любил петь. Пел я обычно под ритмические постукивания пальцами или ладонью по столу, стулу, ящику, коробке. Это занятие мне доставляло особое удовольствие, и, музицируя так, я мог подолгу просиживать где-нибудь в полном одиночестве. Если напеваемые мной мелодии были народного происхождения, то ритмы, которые я выстукивал, представляли собой свободную импровизацию довольно сложного, как я вспоминаю сейчас, рисунка.
Следующим и чрезвычайно важным событием на моем пути к музыкальной профессии стал видавший виды рояль, за гроши приобретенный вместе с некоторыми предметами обстановки у старого владельца квартиры по Великокняжеской улице, куда наша семья переехала в 1911 году. Этот инструмент, в котором не работали многие клавиши, доставлял мне большую творческую радость и очень помог в постижении музыкальных тайн. Вначале, просиживая часами у рояля, я старался освоить закономерности в построении звуковой шкалы на клавиатуре, подбирал знакомые мелодии, отыскивал приятные на слух сочетания одновременно звучащих тонов. Затем последовали неуклюжие попытки подбирать аккорды в левой руке, как-то созвучные мелодии в правой руке. В этом мне, по-видимому, помогал слуховой опыт, связанный с традиционным многоголосием грузинской народной песни, со звучавшими вокруг армянскими и азербайджанскими песенными и инструментальными пьесами, наконец, с бальными танцами, вальсами, маршами, которые можно было услышать в городском саду. Сегодня мне уже трудно установить последовательность этого процесса самостоятельного освоения музыкальных азов, но хорошо помню, что, едва научившись подбирать по слуху какие-то песенки и танцы, я уже пытался варьировать эти мотивы, присочинять к ним новые. Эти наивные и неуклюжие опыты «композиции» доставляли мне истинное наслаждение.
Рояль помог мне не только развить слух и приобрести какие-то творческие навыки, но и научиться довольно бойко играть популярные танцы и песни. Годам к пятнадцати я уже настолько овладел техническими приемами игры, что мог относительно свободно чувствовать себя за клавиатурой и не без эстрадного шика исполнять свой репертуар. В кругу товарищей по Коммерческому училищу я слыл «пианистом» и был желанным гостем на ученических балах и вечеринках.
Еще одним источником музыкальных впечатлений и музыкального опыта стал для меня духовой оркестр при нашем училище; руководил им опытный музыкант польского происхождения Гансиорский. В ту пору многие учебные заведения Тифлиса имели свои ученические оркестры, преимущественно духовые, которые состязались друг с другом в исполнении маршей и бальных танцев. Усилиями Гансиорского оркестр Коммерческого училища добился, как мне помнится, известных успехов и числился среди лучших школьных духовых оркестров города.
Я был в шестом классе, когда Гансиорский, ознакомив меня на нескольких уроках с приемами игры на теноре и начатками нотной грамоты, принял в свой оркестр. Долгое время мои функции в ансамбле ограничивались выдуванием нескольких нот, входивших в аккорды, либо исполнением коротеньких «с-та, с-та» в маршах и «с-та-та, с-та-та» в вальсах. По мере приобретения опыта я постепенно осмелел и начал «обогащать» партии третьего тенора незамысловатыми импровизациями и ритмическими контрапунктами. Иногда это проходило гладко и капельмейстер не замечал или делал вид, что не замечает моей дерзости. Но, вспоминаю, однажды, выведенный из себя моей слишком смелой импровизацией, Гансиорский остановил репетицию и выгнал меня из класса. Впрочем, гнев его скоро прошел; к следующему занятию я был прощен.
Среди учеников — участников нашего оркестра — выделялся некто Яров, игравший на корнете. Этот юноша однажды пришел на очередное занятие и принес с собой сочиненный им вальс. Я был поражен — оказывается, один из моих товарищей может не только играть написанную кем-то музыку, но и сочинять свою! Строго говоря, Яров сочинил только мелодию двух «колен». Гармонизация, фактура и инструментовка выпали на долю Гансиорского. Но тем не менее мы с большим энтузиазмом играли Вальс Ярова, гордясь «своим композитором». А у меня тогда, возможно впервые, зародилась мечта сочинить что-либо свое. К сожалению, моих знаний нотной грамоты никак не доставало для того, чтобы записать свои импровизации.
Игра в оркестре, несмотря на весьма скромную роль, выпадавшую на долю третьего тенора, все же была очень полезна для моего музыкального развития, и я с благодарностью вспоминаю нашего руководителя пана Гансиорского. В оркестре я приобрел практические сведения о многих духовых инструментах, научился слышать гармонию, возникающую от соединения разных голосов, различать тембры инструментов. Опыт Ярова, как я уже сказал, впервые навел меня на мысль о сознательном композиторском творчестве. Однако до решения посвятить себя музыке было еще очень далеко.
Мои представления о музыкальном искусстве в ту пору ограничивались впечатлениями от встреч с различными формами фольклорного музицирования да опытом игры в духовом оркестре, репертуар которого состоял из нескольких маршей и бальных танцев. В среде, окружавшей меня, не было уважительного отношения к профессии музыканта. Мой отец, горячо любивший народную музыку, тем не менее, узнав о том, что я, уже живший тогда в Москве, собрался поступать в Музыкальный техникум имени Гнесиных, с горькой иронией спрашивал меня: «Ты что, собираешься стать сазандаром?», — то есть представителем профессии уличных музыкантов, играющих на рынках, на свадьбах и похоронах.
Отец мечтал увидеть меня врачом, юристом, инженером. Труд музыканта-профессионала в его глазах выглядел не слишком почетно и не сулил ничего хорошего в отношении материального благополучия. А он страстно желал вывести своих сыновей «в люди».
В шестнадцать лет я впервые в жизни попал в оперный театр. Давали оперу классика грузинской музыки Захария Палиашвили «Абесалом и Этери». Это был один из первых спектаклей только что поставленной оперы. Не могу передать словами силу художественного потрясения, глубину волнения, охватившего меня с первых же тактов оркестрового вступления, когда открылся занавес и началось действие. Развитие драматического сюжета, завершающегося гибелью обоих героев, захватило меня, всем своим существом я переживал каждую сцену спектакля, наслаждался красотой декораций, великолепием массовых сцен и плясок. Но, конечно, наисильнейшее впечатление на меня произвела музыка — звучание оркестра, выразительность вокальных образов, стройность хоровых эпизодов. Знакомые с детства интонации и ритмы народной грузинской музыки, преображенные и смело развитые рукой мастера, предстали предо мной в новом, прекрасном воплощении. И еще не забыть мне — кто-то показал на сидевшего в партере человека и сказал: вот он, автор «Абесалома и Этери». Так состоялась моя первая встреча с большой музыкой, с живым композитором.
Период, о котором я рассказываю, был отмечен бурными политическими событиями в жизни народов Закавказья (захват власти грузинскими меньшевиками, установление режима антинародной диктатуры во всех краях Закавказья, оккупация Тифлиса немецкими войсками, а после окончания первой мировой войны — англичанами). Восстание грузинского, армянского и азербайджанского рабочего класса положило конец существованию власти меньшевиков и иностранных оккупантов. Весной 1921 года в Грузии установилась Советская власть и одновременно возобновились прерванные связи с Россией, с Москвой. В истории народов Закавказья открылась новая страница.
Понимал ли я все значение происходящего? Радовался ли я приходу нового? На первый вопрос не могу ответить с уверенностью. Но зато на второй отвечаю: да, радовался, да, всем своим существом ощущал рождение нового мира.
Это новое буйно ворвалось в мою жизнь, когда я, не помню сейчас, при каких обстоятельствах, стал активным участником группы деятелей армянской культуры, выехавшей из Тифлиса в Ереван со специальным агитпоездом. Перед нашей группой стояла задача — разъяснять населению городов и сел Армении великие идеи Октября, распространять листовки и брошюры, организовывать митинги и концерты-лекции. Один из товарных вагонов был превращен в концертную эстраду с пианино, стоявшим перед открытыми дверями. Когда поезд останавливался на запасном пути какой-нибудь станции, я начинал играть бравурные марши. Члены нашей бригады при помощи рупоров принимались созывать публику, немедленно собиравшуюся перед вагоном. Начинался митинг, сопровождавшийся песнями, несложными концертными номерами, раздачей пропагандистских материалов.
Эта поездка состоялась летом 1921 года, а осенью того же года в Тифлис приехал мой брат Сурен со специальной миссией — набрать способных молодых актеров для недавно созданной в Москве драматической Армянской студии.
Брат, Сурен Ильич, был на четырнадцать лет старше меня. После окончания тифлисской гимназии, осенью 1908 года, Сурен уехал в Москву, поступил там в университет на филологический факультет, на котором проучился два года, а затем перешел на историко-филологический факультет. Еще в стенах университета Сурен начал увлекаться театром. Занятия в университете он совмещает с работой в режиссерской группе Московского Художественного театра под руководством К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко, Л. А. Сулержицкого. В 1913 году, когда при Московском Художественном театре была организована студия, во главе которой встали Л. А. Сулержицкий, Е. Б. Вахтангов и М. А. Чехов, Сурен начал работать в молодом театре помощником режиссера, заведующим художественно-монтировочной частью и секретарем художественного совета.
Страстная, увлекающаяся натура, Сурен обладал большими способностями к литературе и другим видам искусства. Крупный театральный деятель, высоко ценимый корифеями русского театра, знаток русской и армянской литературы, он хорошо пел, разбирался в живописи. Его квартира в Москве была своеобразным артистическим клубом, где собирались многие видные деятели искусства.
Одновременно с занятиями в университете и работой в Первой студии МХТ Сурен Ильич Хачатуров (он русифицировал свою фамилию) стал одним из основателей и руководителей драматического отделения Армянской труппы, существовавшей в Москве при Кавказском землячестве. После Великой Октябрьской революции Сурен Хачатуров работает в культурно-просветительной комиссии Моссовета, а затем переходит в театральный отдел Наркомпроса РСФСР, где занимается организацией в Москве театральных студий — Украинской, Белорусской, Еврейской, Грузинской и Армянской.
Весной 1919 года начала свое существование Армянская драматическая студия во главе с С. И. Хачатуровым. И здесь перед ним возник ряд задач — завязать тесные связи с армянской интеллигенцией, проживающей в Закавказье, собрать лучшие произведения армянской драматургии, материалы по истории армянского театра, фольклора, музыки, изобразительного искусства. И, конечно, привлечь к занятиям в студии молодые творческие силы из Армении и других республик Закавказья. Вот с этой целью и приехал в 1921 году в Тифлис С. И. Хачатуров, имевший широкие полномочия, подтвержденные мандатом за подписью наркома просвещения А. В. Луначарского.
Вспоминаю появление брата Сурена — красивого, подтянутого, по-своему элегантного. Почтительный и нежный с родителями, он с видимым интересом присматривался к своим младшим братьям. Как бы ни были далеки моему отцу вопросы строительства профессионального армянского театра, он все же не мог не гордиться сыном, прибывшим из столицы России с важным государственным поручением. Вместе с Суреном в Тифлис приехали и другие работники студии, и среди них преподавательница ритмики Ашхен Мамиконян.
С необычайной энергией Сурен занимался организацией приемных испытаний для будущих студийцев. Ему удалось привлечь для участия в приемной комиссии виднейших деятелей армянской культуры, в том числе поэта Ованеса Туманяна, писателя Дереника Демирчяна, артистку Арус Восканян. В результате этих испытаний список студийцев пополнился именами нескольких талантливых молодых актеров, впоследствии занявших видное положение на профессиональной армянской сцене.
Затем Сурен со своими коллегами направился в Ереван, где также провел набор учеников для Армянской студии в Москве. Теперь перед моим братом встала нелегкая по тому времени проблема — отправить всю группу в Москву. После долгих хлопот ему удалось получить от железнодорожного начальства в Тифлисе наряд на два товарных вагона-теплушки, которые и стали временным пристанищем на колесах для всей ватаги будущих студийцев. Вместе с ними в Москву выехали брат Левон и я.
Взять нас двоих с собой в Москву на свое иждивение и ответственность — это был смелый и благородный поступок старшего брата. Очевидно, он заметил нашу страсть к искусству, горячее желание учиться. Думаю, не без тревоги и глубокой печали отпускали нас в далекий путь родители. Однако забота о будущем своих сыновей и твердая вера в мудрое руководство старшего брата решили нашу судьбу. Осенью 1921 года мы стали москвичами.
Поездку в Москву, длившуюся двадцать четыре дня, я запомнил на всю жизнь. Наши теплушки больше стояли, чем ехали. Не было ни одной крупной станции, где бы вагоны не отцепляли от поезда и не загоняли на далекие запасные пути. Пока староста группы, режиссер Степан Капанакян, бегал к начальнику станции для переговоров, другие пассажиры успевали договориться с руководителями ближайшего железнодорожного клуба об устройстве концерта. Импровизированные выступления студийцев неизменно встречали горячий отклик местной публики и одновременно служили важным подспорьем для пополнения нашего «котла». Взятые с собой из дома продукты закончились на третий день, денег у нас было в обрез. Поэтому даже весьма мизерная оплата за наши выступления в рабочих клубах оказывалась весьма кстати. Так мы и ехали, простаивая сутками на больших станциях, ехали дружной семьей, с песнями, шутками, веселыми приключениями.
Во время наших клубных концертов на мне лежали обязанности пианиста-аккомпаниатора, руководителя хоровых номеров, а порой и просто тапера, лихо выстукивавшего польки, вальсы, падеспани, под звуки которых кружились парни и девушки.
В этой «концертной деятельности» весьма пригодился недавний мой опыт работы в агитпоезде, выезжавшем в Армению, а также умение быстро схватить по слуху звучащие вокруг мотивы и склонность к импровизации. Именно на это, как я узнал позже, обратила внимание Ашхен Мамиконян получившая образование в Московском институте ритма, где искусству импровизации — музыкальной и пластической — придавалось большое значение. А. Мамиконян еще по пути в Москву говорила мне о необходимости серьезно учиться музыке.
Проводив наши теплушки, Сурен Ильич сам выехал в Краснодар, где жил брат Вагинак. Здесь по предложению дирекции местного армянского театра он поставил драму Левона Шанта «Старые боги», после чего возвратился в Москву, прибыв туда почти одновременно с нами.
Прямо с вокзала я с братом Левоном отправился в Староконюшенный переулок вблизи Арбата, на квартиру Сурена Хачатурова, где нас ждал радушный прием и подлинно отеческая забота со стороны старшего брата и его жены Сарры Михайловны Дунаевой — художницы, высокообразованной женщины, незадолго до того ставшей матерью очень симпатичного мальчишки по имени Карэн. Сейчас это хорошо известный московский композитор, заслуженный деятель искусств РСФСР, автор многих симфонических, камерно-инструментальных и вокальных произведений, превосходного балета «Чиполлино» — Карэн Суренович Хачатурян.
Вспоминая о начале моей московской жизни, о приобщении к русской культуре, я не могу без чувства глубочайшей благодарности думать о брате моем Сурене, об этом ярком и светлом человеке, которому я столь многим обязан. Сурен для меня — это не просто личные, семейные воспоминания, не только близкий и дорогой человек, сыгравший огромную роль в моей судьбе, но и образ артиста, с именем и деятельностью которого связаны многие важные страницы в художественной жизни Москвы начала двадцатых годов. О чем бы мне ни захотелось рассказать — о своих первых годах жизни в Москве, о начале моей музыкальной карьеры, об увлечении театром, о первых встречах с советской литературой, живописью, музыкой — ни одна из этих тем не существует для меня вне деятельности Сурена Ильича. Он — мой учитель в самом полном, самом человечном смысле этого слова. Он учил меня жизни, учил любить и понимать искусство, учил самостоятельности суждений и действий.
Чтобы лучше понять значение духовной «реформы», которую осуществил в моей жизни Сурен Ильич, нужно вспомнить, каким провинциалом я приехал из Тифлиса в Москву. Мне было восемнадцать лет, за душой у меня было только семь классов Коммерческого училища. При врожденной любви к музыке полностью отсутствовали какие-либо систематизированные знания в области ее истории, теории, не было понимания ее истинной эстетической сущности. За исключением единственного посещения оперного спектакля «Абесалом и Этери», я еще не соприкасался с профессиональным музыкальным и театральным искусством, ни разу не слышал игры настоящего пианиста, звучания большого симфонического оркестра.
И вот этот тбилисский паренек попадает в Москву и поселяется в доме известного театрального деятеля, где постоянно бывают виднейшие столичные актеры, музыканты, писатели, художники, где ведутся жаркие споры о новых спектаклях, о театральных и поэтических течениях. Перед ним открывается мир большого искусства, новые интересы овладевают его сознанием, заставляют его жадно вслушиваться в биение пульса окружающей артистической жизни. Огромный интерес возбуждает в нем Москва — ее архитектура, памятники старины, музеи, неповторимые черты московской социальной жизни начала двадцатых годов...
В этот сложный, переломный период моей жизни брат Сурен заботливо руководил моим воспитанием, делал все для того, чтобы ввести меня в атмосферу трудовой жизни, в которой не было бы серости и заурядности бездумного обывательского существования. По его совету я поступил на подготовительные курсы при Московском университете, а через некоторое время рискнул направить свои шаги в Музыкальный техникум имени Гнесиных.
В доме брата было хорошее пианино — звонкий, вполне исправный инструмент, игра на котором доставляла мне неизъяснимое наслаждение. Когда я порой оставался один в квартире, для меня не существовало большей радости, чем бесконечные импровизации за клавиатурой, подбирание и варьирование услышанных мотивов. Иногда я импровизировал в присутствии друзей Сурена Ильича, и тогда мне со всех сторон твердили: ты должен серьезно учиться музыке.
Первая студия МХТ, одним из основателей которой являлся С. И. Хачатуров, позднее была преобразована во Второй МХАТ. Кроме того, как я уже рассказывал, он руководил Армянской драматической студией, работавшей тогда в помещении бывшего Лазаревского института восточных языков. В числе его близких друзей были артисты Е. Б. Вахтангов М. А. Чехов, Е. М. Сушкевич, В. С. Смышляев, Б. М. Афонин, С. Г. Бирман, Р. Н. Симонов, С. В. Гиацинтова, художники В. А. Фаворский, Г. Б. Якулов, М. В. Либаков. Разговоры и споры, которые велись в его доме, касались вопросов, связанных с постановками К. С. Станиславского, Вл. И. Немировича-Данченко, Вс. Э. Мейерхольда, А. Я. Таирова, К. А. Марджанова, молодых режиссеров А. Д. Дикого, В. В. Готовцева, Б. М. Сушкевича. Нередко затрагивались литературные темы, упоминались имена и произведения Александра Блока, Владимира Маяковского, Сергея Есенина, Андрея Белого, Валерия Брюсова.
Вместе с новыми товарищами по университетским курсам я с азартом аплодировал Маяковскому, выступавшему с чтением новых стихов в Большой аудитории Политехнического музея. В его творчестве меня захватывали и остросовременное содержание, проникнутое дыханием революции, и поражающе смелая форма стиха, и удивительное мастерство «агитатора, горлана-главаря» — остроумнейшего полемиста, безжалостно расправлявшегося со своими литературными врагами.
В сентябре 1922 года, после окончания подготовительных курсов, я поступил на физико-математический факультет Московского университета, на биологическое отделение. Посещение лекций и лабораторий, новые знакомства, шумные студенческие собрания — все было интересно и ново. Однако мысль о серьезных занятиях музыкой меня не оставляла ни на день.
Однажды преподавательница Армянской драматической студии А. Мамиконян взяла меня с собой в Институт ритма — очень известное тогда в Москве учебное заведение, во главе которого стояла Нина Георгиевна Александрова, ученица Жак-Далькроза и активная пропагандистка его системы ритмического воспитания и художественной гимнастики. Институт помещался в старом особняке в одном из арбатских переулков. Когда мы пришли туда, небольшой зал института был переполнен до краев. Люди сидели на подоконниках, толпились в проходах и в раскрытых дверях. На эстраде стоял большой черный рояль с поднятой крышкой.
Впервые в жизни я присутствовал на концерте. Играл Николай Орлов — один из крупнейших русских пианистов того времени, играл произведения Шопена и Листа, и с каждой пьесой передо мной открывался новый, неведомый мир музыки... Мое воображение было захвачено необыкновенным богатством звучаний, красотой гармонии, поражающим совершенством пианистического искусства. Разве мог я, пианист-самоучка, предполагать, что наши десять пальцев обладают такой магической силой, беглостью, точностью, способностью к извлечению такого безграничного разнообразия тембров, ритмов, блистательных пассажей?
Музыкальный вечер в Институте ритма послужил еще одним стимулом к тому, чтобы врожденная страсть к музыке привела меня к пониманию необходимости серьезных занятий. Осенью 1922 года я не без робости переступил порог старого деревянного дома на Собачьей площадке, где в те годы работало одно из лучших музыкальных учебных заведений нашей страны — Московский музыкальный техникум имени Гнесиных.
Основанное в 1895 году сестрами Гнесиными, музыкальное училище было крепко связано с традициями русской музыки. Здесь вели неустанную музыкально-просветительную и педагогическую работу многие видные московские композиторы, пианисты, скрипачи, вокалисты. В 1925 году училище преобразовали в Музыкальный техникум, во главе которого стояла замечательная музыкантша, ученица В. И. Сафонова, Елена Фабиановна Гнесина.
Ее сестра, Евгения Фабиановна Гнесина, на долю которой выпала задача определить мои музыкальные данные, возможно, впервые столкнулась с таким странным феноменом, каким был тогда я: никакой музыкально-теоретической подготовки, лишь самые смутные представления о нотах, нетронутая целина в области музыкальной литературы и истории музыки. При проверке навыков игры на фортепиано я бойко сыграл несколько танцевальных пьесок.
Вместе с тем, вспоминаю, я легко справился со всеми испытаниями слуха, чувства ритма и музыкальной памяти, несмотря на то, что такие задания мне приходилось выполнять впервые в жизни. Вскоре после окончания экзамена мне сообщили, что я принят в Музыкальный техникум, но неизвестно, по какой специальности.
Начинать учиться игре на фортепиано в девятнадцать лет было поздно. Поскольку с начала учебного года в техникуме открылся новый класс виолончели и была необходимость пополнить его учащимися, я с охотой согласился начать свою музыкальную карьеру с изучения искусства игры на виолончели.
Моим первым учителем стал С. Ф. Бычков. Под его руководством я освоил основы виолончельной техники. Уже на следующий год меня взял в свой класс профессор А. А. Борисяк — опытный педагог, который положил немало сил для развития моих исполнительских данных. Одной из моих забот тогда было достать инструмент. Для этой цели мне пришлось зимой поехать в город Ковров, где жили родственники жены старшего брата, у которых где-то в чулане хранилась виолончель фабрики Циммермана. Этот очень удачный инструмент, обладавший неплохим звуком, и передали мне во временное пользование.
Запомнился обратный путь из Коврова в Москву. Ехал я четвертым классом, иначе говоря, в товарном вагоне, оборудованном нарами. В вагоне было нестерпимо холодно. Все пассажиры лежали на нарах, тесно прижавшись друг к другу, ехали в полной темноте. Когда наш поезд уже приближался к Москве, я проснулся в объятиях какого-то бородатого мужичка, которому, так же как и мне, подушкой служил футляр виолончели...
Начав систематические занятия музыкой в двадцатилетнем возрасте, я хорошо сознавал стоявшие передо мной трудности. Я понимал, что без напряжения всех сил, без упорного повседневного труда мне никогда не удастся овладеть техникой игры на виолончели настолько, чтобы почувствовать себя профессиональным музыкантом. Параллельно с занятиями по специальности я должен был усиленно заниматься по музыкально-теоретическим дисциплинам, по которым в первые месяцы пребывания в Техникуме имени Гнесиных безбожно отставал от своих соучеников. Работать приходилось много. Сверх всего у меня были весьма серьезные обязательства перед биологическим факультетом, где я проучился около трех лет. Я изучал химию и сдавал экзамены по зоологии, морфологии растений, остеологии, анатомии человека и многое другое.
Беспокоили мысли о заработке. Бюджет семьи С. И. Хачатурова был ограничен, и мы с Левоном вносили в него свою долю. Первое время я работал грузчиком в Государственном винном подвале Армении. Таская тяжелые тюки и ящики с бутылками, я однажды так сильно порезал палец о разбившуюся в мешке в моих руках бутылку, что это происшествие едва не положило конец моей карьере виолончелиста. Во всяком случае, пришлось на несколько недель прервать занятия.
Позже (мне думается, это было уже на третий год обучения в техникуме) я по рекомендации Елизаветы Фабиановны Гнесиной, преподававшей игру на скрипке и сольфеджио, начал вести репетиторскую работу. Усвоив метод обучения элементарной теории музыки и сольфеджио, я применял педагогические приемы Елизаветы Фабиановны, готовя к экзаменам отстававших учеников. Эта деятельность приносила небольшой заработок.
Наконец, вместе со студентами Армянской драматической студии я и брат Левон пели по воскресеньям в хоре, обслуживавшем армянскую церковь, получая за каждое выступление по червонцу. Руководил этим хором один из студийцев по фамилии Мазманян. В 1924 — 1925 гг. я уже был в состоянии не только прокормить себя, но и приобрел кое-что из одежды.
Оглядываясь сегодня на этот период моей жизни, я не могу не признать, что работал я тогда с фанатическим увлечением, находя время и для музыки, и для биологии, и для развлечений, не говоря уже о работе ради хлеба насущного. Прекрасная пора молодости, жадного постижения жизни, искусства, людей!
...По-моему, просто ужасно, когда композитор ограничивает себя каким-либо жанром. Он должен, обязан владеть всеми жанрами! Таких примеров у нас много. Прежде всего Сергей Сергеевич Прокофьев, который писал все, включая массовые песни, марши для духового оркестра и песни для детей. Дмитрий Дмитриевич Шостакович тоже сочинял во всех жанрах. Да и среди классиков было немало композиторов, успевавших писать все. Достаточно вспомнить Чайковского, оставившего нам неувядаемые оперы, балеты, симфонии, романсы, инструментальные концерты, множество камерных сочинений...
Нужно уметь писать все. Конечно, жизненные обстоятельства подчас складываются так, что чему-то отдаешь предпочтение. Я, например, всегда был очень увлечен советскими исполнителями, меня со многими из них связывает тесная личная и творческая дружба. И это обстоятельство в значительной степени определило мой интерес к жанру инструментального концерта. Я написал шесть концертов — три трехчастных концерта-рапсодии — и бесконечно благодарен выдающимся музыкантам, которые помогли мне в работе над этими произведениями. Горжусь тем, что в числе первых исполнителей моих концертов были Давид Ойстрах, Лев Оборин, Святослав Кнушевицкий, Леонид Коган... А с первым исполнением моего нового Фортепианного концерта выступил молодой талантливый пианист Николай Петров. Но внимание к жанру инструментального концерта отнюдь не означает, что я пренебрегаю другими жанрами. Я остаюсь сторонником многогранности композиторского творчества. Мне приятно думать, что сейчас, например, выходит сборник, содержащий 35 моих песен.
Первая моя симфония посвящена установлению Советской власти в Армении и написана к 15-летию республики. Уже само слово «Армения» было для народа, сыном которого я являюсь, величайшим даром, величайшей радостью — за многие века впервые наша родина наконец обрела независимость и стала называться Советской Арменией. В своей музыке я и стремился передать горе, грусть прошлого, воплотить светлые образы настоящего, веру в прекрасное будущее. Вообще-то я не люблю, когда прямолинейно переводят язык музыки на язык слов. Но в данном случае, пожалуй, верно: прошлое и настоящее — вот что составляет содержание симфонии. Вторую симфонию я писал во время войны, писал ее с чувством гнева, протеста против несправедливости. Сейчас мне очень приятно сознавать, что в финале симфонии, который я сочинял еще в очень тяжелые и тревожные дни 1943 года, звучат оптимистические настроения и, по-моему (впрочем, это отмечали и критики), отображена уверенность в нашей победе. Третья же симфония создавалась после войны, и, естественно, в ней доминируют светлые, торжествующие настроения. Это апофеоз радости, уверенности, это гимн труду. Таковы, говоря в самом общем плане, мысли и чувства, выраженные в моей симфонической музыке. Но бывают, конечно, и более конкретные ассоциации, когда какая-нибудь страница партитуры, какая-то музыкальная тема или даже оборот связаны с теми или иными образами людей, с событиями, порой с мелкими, казалось бы, жизненными деталями.
Моя новая, Вторая симфония не имеет литературной программы; создавая ее, я стремился воплотить в обобщенных музыкальных образах те думы и чувства, которыми живет сегодня наш народ. Если мне это удалось хотя бы в какой-то мере — я буду считать свою задачу выполненной.
Первая часть симфонии концентрирует в себе наибольшее напряжение, суровость и драматизм борьбы. Колокольные удары во вступлении (встречающиеся и в конце симфонии) подчеркивают значительность происходящего, заставляют сосредоточиться. Несколько необычно соотношение музыкально-тематического материала сонатного аллегро: первая тема — медленная, сосредоточенная, вторая — отличается легкостью, стремительностью. Замечу, кстати, что вторая тема, состоящая из двух контрастирующих образов, играет большую роль в тематических связях различных частей симфонии. В разработке участвуют обе темы — в отдельности и в одновременном звучании (в момент кульминации). Медленный эпизод перед репризой, окрашенный в тона суровой печали, основан на трансформированной второй части второй темы: он словно предваряет скорбные образы следующей части симфонии.
Вторая часть[8] — Анданте — носит характер траурного шествия. В качестве второй темы использован мотив, напоминающий известный средневековый хорал «Dies irae» («День гнева»). Скорбные рыдания, доходя до предела, перерастают в яростно звучащие голоса гнева и мести.
Мне не хотелось, чтобы слушатели искали здесь конкретных иллюстраций нечеловеческих страданий, причиненных советским людям фашистскими извергами. Но я не могу не признаться, что, когда писал это Анданте, предо мной вставали трагические картины фашистских зверств.
Третья часть — Скерцо — вносит некоторую разрядку после драматического напряжения первых двух частей. Однако жизнерадостная музыка прерывается пронизывающим все Скерцо характерным мотивом, говорящим о настороженности. Средний эпизод третьей части, написанный в импровизационной манере, отличается напряженным мелосом.
В финале (четвертая часть) художественный замысел произведения находит свое завершение. Идея утверждения жизни, ее светлого начала воплощена здесь в своеобразной симфонической оде.
Я придаю Второй симфонии большое значение в своей творческой биографии. Если Первая симфония, написанная десять лет назад, завершила ранний этап моего творчества, то новая симфония как бы обобщает тот период творческой деятельности, который начался сочинением Фортепианного концерта. В ней появился целый ряд новых черт как в интонационном отношении, так и в манере письма, структуре и инструментовке.
...Фуги для рояля — это, пожалуй, мой первый опыт. Хронологически он уходит... в глубь двадцатых годов. В то время я еще учился в Музыкальном техникуме у Михаила Фабиановича Гнесина, и меня очень занимала проблема, которая, кстати, не оставила моего воображения до сих пор, — как вместить в строгую баховскую полифоническую форму всю гамму чувств народов Востока. Я написал тогда семь фуг для рояля. Весьма возможно, они были несовершенны. Но сейчас, обратившись к ним снова спустя четыре с лишним десятилетия, присмотревшись к ним, так сказать, глазами зрелого музыканта, я пересочинил кое-что и не без удовлетворения ощутил, что в некоторых фугах очень явственно проходят облюбованные мной в жизни интонации. К фугам я написал семь речитативов и должен вам сказать, что к такой форме я еще не обращался.
Моей ближайшей задачей в 1944 году является сочинение концерта для виолончели с оркестром.
С этим инструментом связаны для меня и некоторые биографические моменты: когда я начал учиться музыке, первое знакомство с ней я получил через виолончель. Особая трудность создания концерта для виолончели (по сравнению со скрипичным концертом) связана с низким регистром этого инструмента и необходимостью его выделить как солирующий на фоне оркестровой звучности. Возможно, здесь следует искать новых тембровых возможностей и оркестровых красок.
В наступившем году я буду работать также над новым балетом по заказу Комитета по делам искусств.
Если бы мне удалось найти хорошее либретто на актуальную тему, я бы охотно поработал над созданием советской оперетты.
В мои творческие планы входит и сочинение нескольких массовых песен и произведений для духового оркестра.
Я уверен, что советский художник всегда стремится идти в ногу с временем. Его всегда волнуют грандиозные свершения нашей эпохи, когда самые прекрасные мечты становятся реальностью. Именно таких произведений, в которых были бы отражены наши героические будни, ждут от композиторов слушатели. Мне кажется, неправильно считать, что современность может быть отражена только в программной музыке. Нет! Суть во внутреннем содержании, в жизненности мыслей и чувств, которыми согрето то или иное произведение.
Недавно я закончил два сочинения, очень различных по своей форме, но близких по духу и настроению. Одно из них — «Баллада о Родине». Надо сказать, что не так-то просто найти стихотворный текст, который можно органично слить с музыкой. Ведь часто бывает, что стихи сами по себе хороши, но не ложатся на музыку. Тем отраднее было обнаружить в журнале «Огонек» стихотворение ростовского поэта Ашота Гарнакеряна, привлекшее меня своим патриотическим пафосом, широким дыханием, напевностью. Поэтому я трудился над «Балладой» с настоящим увлечением: хотелось выразить в музыке гордость за славные дела нашей великой Родины; хотелось, чтобы слушатель вместе со мной окинул единым взглядом героический путь побед, пройденный нашим народом под руководством ленинской партии. Когда я работал, передо мной возникали и картины прекрасной природы моей родной Армении, ее горы и озера, освещенные ярким солнцем.
«Баллада» — произведение гимнического характера для баса и симфонического оркестра. Другое произведение, законченное недавно, — Фортепианная соната в трех частях. Несмотря на академичное название этого сочинения, мне кажется, что и в нем переданы какие-то характерные черты нашей советской современности, прежде всего жизнерадостность, целеустремленность. Я искал здесь новые, острые ритмы, которые составляют для меня живой пульс музыки. Но по своей фактуре Соната несколько отличается от других моих произведений большей прозрачностью и легкостью звучания.
О том, что уже создано, будут судить слушатели. Передо мной же — новые работы. Сейчас инструментую Рапсодию для скрипки с оркестром, одновременно пишу Рапсодию для виолончели с оркестром. Мое заветное желание — создать произведение, посвященное подвигу первого космонавта Юрия Гагарина. Помню, что в знаменательный день 12 апреля я находился в Берлине, в Государственной опере, среди своих немецких друзей. Все кругом поздравляли меня как советского художника — представителя великой державы, осуществившей вековую мечту человечества. Волнующие переживания этого дня я надеюсь отразить в музыке.
Мне особенно близок стиль красочно-виртуозного письма, в котором преобладает импровизация, свободное соревнование солиста-виртуоза и симфонического оркестра. Поэтому я так охотно в свое время работал над тремя инструментальными концертами — для фортепиано, скрипки и виолончели. Они посвящены первым исполнителям — Льву Оборину, Давиду Ойстраху и Святославу Кнушевицкому. А несколько лет назад я решил вновь создать подобную триаду, избрав на этот раз форму одночастных концертов-рапсодий, и посвятить их новому поколению виртуозов. Как известно, два первых концерта уже исполнялись, а третий я только что написал.
Много трудных и радостных минут довелось мне пережить при постановках моих балетов «Гаянэ» и «Спартак».
Я стою за симфонизацию балета. Этот принцип отстояли в нашем искусстве и Чайковский, и Глазунов. Однако некоторые балетмейстеры считают возможным в соответствии со своими режиссерскими планами кроить музыку либо требовать дополнений. Чаще всего это резко нарушает цельность произведения и логику симфонического развития. Но должен сознаться, что одним из таких «дополнений» оказался «Танец с саблями».
Балет сначала производил на меня такое же впечатление, какое он производит на тех обывателей, которые не видят в нем настоящего искусства, настоящих чувств. Так было до того, как я в первый раз увидел Галину Уланову в «Бахчисарайском фонтане». Кажется, это произошло в 1935 году, в ложе против сцены сидел Ромен Роллан. Тогда Уланова потрясла всех, в том числе и меня. Несколько позже я смотрел ее в «Жизели», и в сцене сумасшествия у меня на глазах появились слезы — до того она была трогательна. Вскоре после этого мне предложили писать балет для Кировского театра. Сначала я колебался, но когда попал за кулисы и вошел, если так можно выразиться, в лабораторию балетной жизни, то проникся еще большим уважением к артистам. Я понял, что это огромное искусство, очень большой и сложный труд. Они, балерины и танцовщики, любезно и безмятежно улыбающиеся публике со сцены, напряжены порой до предела, пульс у них доходит почти до двухсот. Я знаю, как им трудно!
Постепенно я убедился, что балет — глубокое, выразительное, красивое и облагораживающее искусство, вызывающее прекрасные, добрые чувства. И — полюбил балет. Первая моя работа в этом жанре называлась «Счастье» и была написана к декаде армянского искусства в Москве в 1939 году, вторую — «Гаянэ» — я закончил уже во время войны, а третий балет — «Спартак» — завершил в 1955 году.
— Инструментальная музыка и балет. Меня привлекают большие полотна. В них есть возможность больших построений и широкий простор для мечты, фантазии. А балет нравится мне еще и тем, что это наиболее выразительное, на мой взгляд, искусство, позволяющее передавать малейшие нюансы человеческих переживаний. Это как в немом кино. Будучи бессловесным, оно требует от актера исключительного мастерства, чтобы зритель мог понять его, потому что в титрах всего не скажешь.
Свой первый балет «Счастье» я написал к декаде армянского искусства в Москве в 1939 году. За это произведение получил высокую награду — орден Ленина. Через некоторое время ленинградские либреттисты К. Державин и И. Анисимова предложили мне интересный сюжет. Новый балет я назвал «Гаянэ». Мне нравится это имя. В нем слышится музыка, оно олицетворяет для меня женственность, внутреннюю красоту и силу.
Музыка балета — вещь очень сложная и тонкая. Она должна быть весьма концентрированной, скульптурно-осязаемой. О ней можно тоже сказать: нотам тесно, а мыслям просторно. Балет призван говорить ярким, выпуклым музыкальным языком. От композитора, взявшегося за этот жанр, требуется богатая фантазия, большое мастерство и понимание законов музыкальной драматургии.
— Героический образ человека, поднявшего рабов против угнетателей, волновал меня еще в юности. Ведь в этом возрасте всегда ищешь идеалы. Позднее, умудренный опытом жизни, я по-другому смотрел на Спартака, видел его силу и слабость как народного вождя, человека и полководца. В одном из писем Энгельсу Маркс писал о Спартаке: «Великий полководец... благородный характер». Это органическое сочетание величия и благородства стало для меня как художника главным в образе Спартака.
Мой интерес к Спартаку объяснялся еще и тем, что события многовековой давности перекликались с сегодняшними днями. Народы колоний, вдохновленные победой нашей страны, сбрасывают оковы рабства, освобождаются от экономической и политической зависимости...
Я хотел, чтоб «Спартак» прозвучал как апофеоз борьбы за свободу и национальную независимость, которая ширится и крепнет на всех континентах Земли.
Жил я в Перми на пятом этаже в гостинице «Центральная». Когда я вспоминаю то время, я снова и снова думаю, как трудно тогда приходилось людям. Фронту требовалось оружие, хлеб, махорка. Хлеб, тепло — тылу. А в искусстве, пище духовной, нуждались все — фронт и тыл. И мы, артисты и музыканты, это понимали и отдавали все свои силы. Около семисот страниц партитуры «Гаянэ» я написал за полгода в холодной гостиничной комнатушке, где стояли пианино, табуретка, стол и кровать. Мне тем более это дорого, что «Гаянэ» — единственный балет на советскую тему, который не сходил со сцены почти четверть века.
Что касается «Танца с саблями», то я уже много раз говорил об этом. Он написан в 1942 году, когда фашисты были под Сталинградом. Я сел в три часа дня и кончил в два часа ночи — не отрывался от стола; у меня в это время «разыгралась» язва желудка, а я писал. На днях должна была состояться премьера балета «Гаянэ», а этого необходимого номера не было. Я работал в Перми над балетом пять месяцев, почти не выходя из дому. Крутился в своей маленькой комнатке между пианино и столом. Вот так я написал этот балет, посадив самого себя, что называется, под домашний арест. Нужно было обязательно успеть к сроку. Ведь все мы горели тогда желанием доказать, что хотя идет война, хотя враг и наступает, но культурная жизнь продолжается, создаются художественные ценности, дух народа крепок.
...Есть в моем музыкальном семействе одно непокорное и шумливое дитя — это «Танец с саблями» из «Гаянэ». Честное слово, если бы я знал, что он получит такую популярность и начнет расталкивать локтями остальные мои произведения, я бы никогда его не написал! Кое-где за границей меня рекламируют как «мистера Сэйбрданс» — от английских слов sabre — сабля и dance — танец. Это меня даже злит. Я считаю это несправедливым.
А между тем «Танец с саблями» родился совершенно случайно. В 1942 году в Перми, в эвакуации, я написал «Гаянэ». Начались репетиции. Вызвал меня директор театра и сказал, что в последнем акте надо бы добавить танец. Я считал, что балет закончен, и наотрез отказался. А потом пришел домой, сел за рояль, стал раздумывать. Танец должен быть быстрым, воинственным. Руки словно в нетерпении взяли аккорд, и я начал вразбивку играть его, как остинатную, повторяющуюся фигуру. Нужен был резкий сдвиг — я ввел вводный тон наверху. Что-то меня «зацепило» — ага, повторим в другой тональности! Начало положено! Теперь нужен контраст... В третьей картине балета у меня есть напевная тема, лирический танец. Я соединил воинственное начало с этой темой — ее играет саксофон, — а потом вернулся к началу, но уже в новом качестве. Сел за работу в три часа дня, а к двум ночи все было готово. В одиннадцать утра танец прозвучал на репетиции. К вечеру он был поставлен, а на следующий день была генеральная.
Для советского композитора огромная радость, когда его произведение звучит в таком театре, как Большой, который по праву считается одним из лучших театров мира.
Осуществилась моя долгожданная мечта. Спектакль поставлен выдающимся советским балетмейстером И. Моисеевым на либретто Н. Волкова, декорации сделаны талантливым художником Константиновским, дирижирует балетом народный артист СССР Ю. Файер.
Тема восстания, от которого содрогался могущественный Рим, оказалась очень сложной для воплощения на сцене чисто хореографическими средствами. Много сил и любви вложили в постановку все — и создатели балета, и его исполнители. Конечно, работа над спектаклем еще не окончена. Она будет продолжаться.
Теперь о музыке.
В искусстве театра и кино меня как композитора всегда увлекают героические образы, большие социальные конфликты. В этом смысле в моей музыке к фильму «Отелло», к спектаклю «Макбет» и особенно к балету «Спартак» есть много общего.
Балет написан современным языком, с современным пониманием проблем музыкально-театральной формы. Основные персонажи в балете обрисованы особыми, повторяющимися музыкальными темами. Кроме индивидуальных характеристик, есть общие, народные, так как именно народ является главным и ведущим героем спектакля. Таковы тема Рима, тема угнетенных рабов.
К созданию «Спартака» я готовился три с половиной года. Непосредственное написание музыки заняло восемь с половиной месяцев. В работе над балетом встретилось много трудностей.
Каких-либо музыкальных документов эпохи Спартака, фольклора почти не дошло до нашего времени, и я не мог воспользоваться ими, да и не хотел бы стилизовать музыку под ту эпоху.
Музыку «Спартака» я создавал тем же методом, что и композиторы прошлого, когда они обращались к историческим темам. Рассказывая о прошлом, они сохраняли свой творческий почерк, свою манеру письма.
Главной моей задачей было раскрыть в музыке трагедию Спартака во времена рабовладения, его порыв вперед, его исторический подвиг во имя свободы угнетенных.
Очень много для создания музыки дало мне путешествие по Италии. Я изучал античные картины, скульптуры, видел сооружения Древнего Рима, триумфальные арки, созданные руками рабов, казармы гладиаторов, Колизей, часто проходил по тем местам, по которым когда-то шел Спартак со своими товарищами. Все это вызывало музыкальные образы. Об их достоинствах будут судить слушатели.
И еще хотелось бы добавить, что, несмотря на, казалось бы, далекое прошлое — более двух тысяч лет тому назад, — тема восстания Спартака кажется мне актуальной.
В. И. Ленин писал: «...Спартак был одним из самых выдающихся героев одного из самых крупных восстаний рабов около двух тысяч лет тому назад. В течение ряда лет всемогущая, казалось бы, Римская империя, целиком основанная на рабстве, испытывала потрясения и удары от громадного восстания рабов, которые вооружились и собрались под предводительством Спартака, образовав громадную армию»[9].
И сейчас, когда так обострилась борьба народов колониальных стран за свою свободу и независимость, вспомнить имена тех, кто еще на заре человечества поднимался на борьбу с рабством, важно и нужно.
И если сегодняшний зритель, смотря спектакль, будет вспоминать героическую борьбу, которую ведут сейчас народы Африки, Азии, и ее зачастую безвестных героев, — это будет лучшей наградой мне как композитору...
Да! Герой не умирают. Они остаются жить в сердцах людей и помогают им бороться и побеждать.
...За последнее время я побывал во многих странах, видел разные фильмы, в том числе и такие, где правильно использована музыка и достигнуто гармоническое сочетание изобразительных средств с музыкальными. Хочу сказать об американском фильме «Спартак», тема которого мне, как автору одноименного балета, близка. В этом фильме хороши массовые сцены. Авторы добились объемности и масштабности постановки в целом. Но при всем этом не совсем точно передается образ эпохи, когда Древний Рим содрогался под ударами восставших рабов. Кровожадные патриции, их отношение к рабам представлены в идиллическом свете. Чересчур современная внешняя «красивость» героев нарушает историческое правдоподобие. Поэтому фильм не волнует по-настоящему. А искусство должно волновать, должно рождаться вдохновением и стремлением к правде. Ведь художнику важно не только что сказать, но и как сказать.
Писать театральную музыку и киномузыку[10] очень интересно и полезно. Это много дает композитору, тренирует его мышление как музыкального драматурга. Если композитор овладел вокальным и хоровым жанрами и после этого написал музыку к разным пьесам и кинокартинам, причем такую музыку, которая органично вписалась в сюжет, помогла подчеркнуть его драматургическое развитие, — если всего этого композитор добился, то он смело может браться за оперу.
Должен сказать, что мне очень везло. Я работал с превосходными режиссерами: в Малом театре — с К. А. Зубовым, в Театре Моссовета — с Ю. А. Завадским, в Вахтанговском — с Р. Н. Симоновым. Да и в кино тоже. Здесь самое полное взаимопонимание устанавливалось у меня с Сергеем Юткевичем и особенно с Михаилом Роммом. Это удивительно четко мыслящий человек, он отлично знает, чего хочет, и ставит точные задания перед композитором. Он может подойти к роялю, наиграть, показать. Я писал музыку к нескольким его художественным фильмам. Прежде чем начать работать, мы с ним подробно обсуждали задачу, а потом я приносил готовую партитуру.
Как передать в музыке колорит и дух эпохи, в которую переносит слушателя действие пьесы или фильма? Такой вопрос всегда встает перед композитором, пришедшим в театр или кино. Решать эту задачу приходится всякий раз по-разному. Перед тем как сесть писать музыку к «Макбету» для Малого театра, я ездил в Англию, посмотрел «Макбета» в театре «Олд Вик», видел домик Шекспира, дышал воздухом Стратфорда-на-Эйвоне. Это много значит. А созданию музыки к «Маскараду» предшествовали свои обстоятельства. Приступая к работе, я очень тревожился, понимал, что я в столице России сочиняю музыку к русской классической пьесе после Глазунова. Кстати говоря, насколько мне известно, Глазунов не написал к «Маскараду» вальса, а вместо этого использовал «Вальс-фантазию» Глинки. Этот спектакль, поставленный Мейерхольдом, я видел; роль Арбенина в нем исполнил знаменитый Юрьев. Впечатление осталось огромное. Словом, я ощущал, сколь велика моя ответственность. Очень помог мне Николай Яковлевич Мясковский. Я поведал ему о своей тревоге, и он дал мне какой-то редкий сборник музыки доглинкинской поры. Благодаря этому я смог проникнуть в музыкальную атмосферу эпохи. Ну и, конечно, вчитывался в Лермонтова, который мне необычайно близок.
Я жил этой драмой, с трепетом писал музыку. А как она во мне рождалась, это уже сказать словами трудно... Впрочем, помню возникновение второй темы вальса. В это время художница Евгения Пастернак писала мой портрет. Позируя ей, я думал о своем — о «Маскараде». И вдруг во мне как-то внезапно прозвучала эта мелодия. Я перестал позировать, стал записывать музыку. Но такое «наитие» бывает далеко не всегда. Одно несомненно для меня — настоящая музыка театра и кино, при всей ее специфике, должна быть написана так, чтобы она могла звучать и на симфонической эстраде, чтобы это были не крохи, музыкальные кусочки, а нечто цельное, объединенное одной идеей. Мы знаем со времен Глинки и его «Князя Холмского» немало таких примеров, когда музыка, созданная к определенной постановке, продолжала жить как самостоятельное сочинение. Вспомните Прокофьева, у которого, если можно так выразиться, ничего не пропадало, все звучит.
«Музыкальная жизнь», 1970, № 3
— Не задумываясь, скажу — Хаджи Мурат. Несмотря на все противоречия его характера, хотел бы сделать его героем своего произведения.
Работать могу только за городом, вдали от всех заседаний и телефонных звонков. Когда пишу, нужна тишина. Музыка — это нечто огромное, к чему нельзя подойти между прочим, вприпрыжку и насвистывая. В общении с нею нужны страсть, ясность и чистота мысли.
Несколько лет назад журнал «Пионер» попросил меня написать статью о том, как композитор сочиняет. Я сел за стол и уже на первой странице понял, что рассказать о творческом процессе не могу.
Это до того индивидуально, это такой неуловимый процесс, причем каждый раз, в каждом сочинении разный! Одно могу сказать: композитор сочиняет не тогда, когда садится за рояль или берет карандаш в руки. Намного раньше! Музыка вызревает в композиторе, как хрупкий и нежный плод. И приходит время, когда она должна родиться и уже ничто этого не остановит.
В городе я иногда делаю наброски, заготовки, правлю рукописи.
Но когда вырываюсь в Снигири, на дачу, уж там засиживаюсь! Когда-то я мог писать по четырнадцать-шестнадцать часов в сутки. Теперь сижу десять, не больше. Вы говорите — вдохновение. Вдохновение приходит только во время работы. Это не я первый сказал, это общеизвестно. Но на себе я хорошо это проверил. Чайковский говорил, что композитор должен писать музыку, как сапожник тачает сапоги, — ежедневно, упорно. Только тогда приходит вдохновение.
У меня все устроено так, что приехал — и через пять минут могу садиться за работу. Порядок идеальный, все под рукой, то есть порядок только для меня, а постороннему кажется, что просто на рояле навалена нотная бумага.
...Скрипач Цимбалист рассказывал мне, что он хорошо знал Эйнштейна, был своим человеком в его доме. Но в одну комнату его никогда не пускали. Однажды Цимбалист все-таки тихонько прошел туда. Большего беспорядка он в жизни не видел! Это был кабинет великого ученого.
Не устану повторять: наше искусство должно быть источником радости, воспевать добро, нести людям счастье. Каждый художник в меру своих сил и таланта должен быть подобен солнцу. Даже в горе, в глубочайшей трагедии нужно видеть впереди свет и надежду, звать людей к прекрасному будущему.
— С небольшими перерывами 10 — 12 часов.
— Пожалуй, ранней осенью. Зрелость природы, щедрая гамма красок всегда настраивают меня на рабочий лад. К этому же времени обычно накапливаются материалы, привезенные из поездок, «отстаиваются» впечатления.
Я за новаторство... Меня не смущает, если вы выйдете за пределы известного в искусстве. Но новое будет оправдано, если оно подсказано потребностью говорить именно таким музыкальным языком. Мне важно знать, чувствовать, что вы слышите при этом себя. Моя задача — научить вас творчески развивать мысль и привить вам чувство гражданственности. Но не ждите вдохновения. Работать надо не разгибая спины...
— Когда под славой понимается всенародное — пожалуйста, подчеркните это слово — признание итога упорного труда художника, служащего своим искусством народу, к ней надо стремиться. Долг каждого из нас, в какой бы области мы ни работали, — создавать произведения, глубоко партийные по своему духу, высокохудожественные, нужные и понятные всем людям. Я не понимаю тех, кто утверждает, что их творчество оценят в далеком будущем. Настоящее всегда пробивает себе дорогу и в настоящем. Для этого не надо ждать века. Особенно теперь, когда произведения искусства становятся достоянием одновременно миллионов слушателей, зрителей. Раньше приговор творению художника выносили единицы. Теперь судит и оценивает сам народ. И тут ошибки быть не может.
— Современный композитор должен уметь писать во всех жанрах, как это делал Прокофьев, как делает Шостакович. Существуют жанры, в которых, увы, я не писал. И это меня расстраивает. Я не создал ни одной оперы. И представьте себе, что это меня озадачивает, ведь я очень люблю театр...
— Люблю все свои сочинения и ни от одного не отрекаюсь. И все-таки ни одно из них не приводит меня в восторг. Некоторые думают, что Хачатурян успокоился и упивается славой. Нет, хочу надеяться, что со мной этого никогда не произойдет. Свое лучшее произведение я еще напишу. Обязательно!
— Это очень сложный вопрос. Скажу только об одном направлении в современной музыке — симфонизме. Симфонизм в нашей стране продолжает лучшие традиции, заложенные творчеством Чайковского, Глинки, Рахманинова. Это Прокофьев, Мясковский и, наконец, наш современник Шостакович, являющийся, на мой взгляд, крупнейшим симфонистом мира. Приятно отметить, что в Грузии можно назвать несколько имен композиторов, чьи произведения являют высокие образцы симфонизма. Пользуясь случаем, хочу сказать, что в Тбилиси существует прекрасный симфонический оркестр. Я благодарен этому коллективу за бережное исполнение моих произведений. Думается, что у этого оркестра прекрасное будущее, потому что во главе его стоит замечательный педагог и блестящий дирижер Д. Кахидзе.
Много лет назад президент Академии наук Сергей Иванович Вавилов баллотировался в депутаты Верховного Совета СССР и должен был встретиться с избирателями. Областная филармония устраивала концертную часть этого вечера, который проводился в огромном лекционном зале какого-то института. Мне позвонили и сказали: «Арам Ильич, мы даем в честь Вавилова концерт и просим Вас продирижировать оркестром. Леонид Коган будет играть вторую часть Вашего Скрипичного концерта, и еще надо исполнить три танца из „Гаянэ”». Это было совершенно неожиданно, я стал отказываться. Но меня долго уговаривали: «Вы хотя бы приходите на репетицию. Оркестр отрепетировал, все сделано, и даже если Вы будете дирижировать наоборот, музыканты все равно будут играть правильно». Уговорили. Я пришел на репетицию, вспоминая, как на уроках сольфеджио нас учили: четыре четверти — взмах вниз, потом налево, потом направо, потом наверх; на три четверти — вниз, потом направо, потом наверх, рисуешь треугольник. Вот по этому принципу я и стал дирижировать на репетиции, а вечером надо выступать. Весь день волновался: как буду стоять на подиуме, что буду делать, куда девать руки, ноги? Все прошло хорошо, был даже большой успех. Ко мне за кулисы заходил Вавилов, поздравлял, благодарил.
Вот с этого-то весеннего дня я и был отравлен дирижированием. Уже летом у меня было девять концертов на разных открытых площадках в Москве. Газеты публиковали солидные рецензии; но потом, когда я стал дирижировать гораздо лучше, писать перестали...
Вы спрашиваете, почему я дирижирую. Прежде всего потому, что считаю это полезным для композитора, и даже советую всем своим коллегам заняться дирижированием. Ведь композитор по роду своей деятельности и образу жизни обычно человек кабинетный. Сочиняет, сидя за письменным столом, в редких случаях придет на премьеру, послушает свое произведение, поклонится и уйдет. А тут он сразу входит в гущу живой музыки.
Вероятно, я некоторые свои сочинения изложил бы несколько иначе, удобнее, если бы в пору их создания занимался дирижированием... Я вспоминаю разговор с одним моим другом — композитором. Он мне сказал как-то: «Завидую тебе: ты дирижируешь, а я нет. А вот скажи: ты дирижируешь или машешь?» Я говорю: «Машу, машу...» «А скажи — продолжал он, — как ты разговариваешь с артистами оркестра? Мне вспоминается, как один дирижер остановил оркестр, обратился к кларнетисту и сказал: «Дорогой друг, вы не так играете свое соло; здесь, знаете ли, шелест леса, вокруг облака плывут, герой встречает героиню — это такая идиллическая картина...» И долго в таком духе рассказывал. А кларнетист смотрел на дирижера, вытаращив глаза, и, когда тот кончил, спросил: «Так, значит, маэстро, mezzo forte?» Скажи, — добавил мой друг, — ты тоже так разговариваешь с оркестрантами?» Я ответил: «Вот уж извини. Насчет того, что машу, так это уж ладно. Но разговариваю я на профессиональном языке: говорю, какой частью смычка играть, какими приемами и штрихами, и даже показываю, какая аппликатура должна быть у медных духовых, потому что сам когда-то играл».
Мне кажется, что не случайно меня потянуло дирижировать, что от рождения во мне была заложена потребность к исполнительству, тяга к артистической деятельности, и это нашло выход в дирижировании. Мне довелось выступать с лучшими симфоническими коллективами Европы и Америки, встречаться с многотысячными аудиториями. Каждая такая встреча приносит огромную радость и профессиональную пользу. Я счастлив, что музыка позволяет мне находить общий язык с моими коллегами-оркестрантами и со слушателями. Я продолжаю дирижировать с большим удовольствием.
Творчество — это состояние. Сравнить его нельзя ни с чем. Это величайшее наслаждение — нравственное и физическое. Полная обнаженность мысли и чувства. И изнурительный труд... Присутствовать при этом не должен никто.
Оркестр — любовь моя! В нем заложены могучие возможности. Это организм, который может выразить грандиозную амплитуду чувств и эмоций.
Музыку можно рисовать. Если музыка образная, выпуклая, ясная и вдохновенная, контрастная — она сама рассказывает о сюжете, о мыслях...
Почему я дирижирую только свое?.. Не думаю, что Бетховена или Чайковского я смог бы исполнить лучше, чем другие дирижеры. А свое исполняю так, как слышу, и от раза к разу открываю даже в давнишнем произведении что-то новое...
Выступил. Удачно. И заболел болезнью дирижирования. За лето дал девять концертов.
Оркестр должен быть хорошим, как хороший инструмент. Настоящего музыканта нельзя заставить работать. Его можно только увлечь.
Да, увлечь. И установить такой взаимный контакт, когда я могу — а я должен это сделать — подчинить их всех вместе и каждого в отдельности своей художнической воле... Они тоже хотят меня понять, почувствовать, разгадать... Они хотят и ждут от меня движения вперед, инициативы в музыкальном сказе.
Тот, от кого ты требуешь, должен понимать задачу. И смыслово, и технически. Мне очень помогает то, что я играл сам и на духовом инструменте, и на виолончели (а отсюда— знание смычкового квинтета).
Вообще дирижирование чрезвычайно полезно. Я бы всех композиторов заставил учиться дирижировать. Знать оркестр необходимо не только теоретически. Да и эрудицию это дает огромную. Продирижировать произведениями композиторов разных эпох, стилей — значит постигнуть всю глубину их мастерства, проникнуть в творческую лабораторию, ощутить дух времени. Это же вторая консерватория!
«Сделать» композитора нельзя. Да это и не входит в задачу преподавателя композиции. Я должен учить студента законам музыки. Но не только. Я, педагог, отвечаю за его формирование и как художника, и как гражданина. Это самое главное.
Больше всего люблю работать с молодыми. Они умеют искать — упорно, ненасытно. Конечно, иногда «закидываются» — ради оригинальности. Но вообще-то молодежь никогда не была такой свободной, как сейчас у нас. У нее совершенно неограниченные возможности для творчества. Наша задача — дать им как можно больше знаний, передать то, что накоплено. Я — за терпимость и терпение к молодым. Я им всегда говорю о том, где опасность. Помогаю ее обойти... И стараюсь, чтобы они не боялись чувства ответственности.
Категорически не приемлю стремления подладиться под современность. Больше всего ценю в молодых искренность и горячее отношение к действительности, гордость Родиной, радость от ее успехов и горечь от неудач — все то, что объединяется одним понятием — патриотизм. Это истинные ценности. Только обладая этими качествами, талантливый мастер может стать настоящим художником.
Главный недостаток у современной творческой молодежи, по-моему, излишний практицизм. Они заранее рассчитывают на блага. Мне кажется, что это немного принижает существование художника. Привносит в их творчество толику утилитаризма, иногда рождает скороспелки.
Я никогда не считал себя гастролером: надел фрак, сыграл, уехал. Всегда стараюсь знакомиться максимально — вникать в жизнь страны, города, куда приехал. Мне всегда хочется как можно ближе узнать людей, чьими руками строится наш сегодняшний, завтрашний мир. Все великие стройки — это апофеоз человеческого труда; рабочий управляет природой так же, как опытный дирижер ведет оркестр. Никогда не забуду перекрытия Енисея в Красноярске. Симфония труда! А лица рабочих — творческое вдохновение. Мне приходится много выступать перед самыми различными аудиториями, и я не считаю это своей обязанностью — для меня это необходимость. Происходит диффузия: я отдаю и получаю.
Считаю, что советский человек не может находиться вне общественной жизни, а она, в моем представлении, равна интересам партии, государства.
Я встречался со столькими интересными людьми. Очень хочется, чтобы о них знали больше.
— Если говорить об интересе молодежи к музыкальному искусству, о воспитании и стимулировании этого интереса, прежде надо разобраться: а что мы делаем для того, чтобы молодежь действительно проявляла постоянный (а не время от времени) интерес к музыке? Достаточно ли музыкальной пищи предлагаем мы сегодняшней молодежи? И сколь убедительными средствами мы преподносим музыку молодым? Здесь, мне думается, хоть и сделано многое, но не все еще обстоит благополучно. Что я имею в виду? То, что мы далеко не исчерпывающе используем огромное влияние музыки на совсем юных. Воспитание вкуса к музыке надо начинать еще в детстве. Затем в средней школе — на уроках пения. Пение — обязательная дисциплина, включенная в план школы. Не случайно же в самые первые годы нашего государства вопрос о введении пения во всех трудовых и общеобразовательных школах был поставлен специальным постановлением Совнаркома. Но часто, к сожалению, мы еще пренебрегаем воспитательной ролью пения. Нередко эти уроки остаются на бумаге, превращаясь в своего рода повинность, особенно для тех учеников, кто не обладает специальными музыкальными данными. А здесь, пожалуй, дело прежде всего упирается не в нежелание ребят знакомиться с музыкой, а в недостаточно профессиональную (или попросту скучную) работу иных преподавателей. Проблема педагогических кадров стоит и по сей день необыкновенно остро. Сколько школ в Советском Союзе? Сотни тысяч! А педагогов не хватает. И еще: не используются широко возможности уроков пения, где ребята могли бы не только петь, но и получать какие-то первоначальные, слушательские начатки музыкальных знаний. Педагог не только должен учить петь: он должен суметь вызвать интерес к пению, к музыке.
Говорить, что музыка облагораживает душу человека, возвышает человека, — этого мало. Надо практически делать все, чтобы ребята это сами поняли и почувствовали. И делать это не только на словах (нужны и слова!), но в первую очередь самой музыкой. Есть, разумеется, прекрасно поставленные уроки пения и новая форма — уроки слушания музыки, но это пока что еще явления единичные. Нужна подлинная массовость, всесоюзный охват. Мне могут сказать, что у нас широчайшая сеть музыкальных школ — и в городе, и в сельских местностях — и сеть эта постоянно растет, расширяется. Да, это так. Но музыкальные школы — они для ребят, имеющих все-таки специальные музыкальные способности. А обычная школа? Ее-то задача — первоначальное музыкальное воспитание. И здесь вопрос о кадрах встает с особенной остротой. Большой государственный вопрос, большой и сложный, — воспитание воспитателей. С этого, на мой взгляд, начинается широкое приобщение молодых к музыке. И чем скорее и успешнее это будет решаться, тем больше появится людей, для которых музыка станет необходимой частью жизни, хотя и не будет их профессией.
— Прежде всего большую, если не основополагающую роль сыграли народные песни — армянские, грузинские, азербайджанские. И те, что пела мне мать. И те, что звучали на улицах старого Тбилиси, где я родился. Уже сама по себе атмосфера вокруг была наполнена музыкой — надо было только ее слушать и впитывать. Затем — это было чуть позже — неизгладимое впечатление произвело на меня посещение оперного театра, музыка Палиашвили... Но, быть может, особенно помогало лично мне входить в музыку и то, что в школе, где я учился, был учитель пения (правда, он приходил только два раза в неделю). Это был очень хороший учитель. Мы садились вокруг него и распевали с ним песни, ставили разные музыкальные постановки, он увлекательно рассказывал нам о музыке, хотя все мы не знали нот... А потом — участие в духовом самодеятельном оркестре училища, куда я поступил десятилетним мальчишкой... Как видите, и здесь (хотя, не признаваясь себе в этом, я и мечтал стать профессиональным музыкантом) большую роль сыграл чисто воспитательный процесс — умение и страстное желание учителей обратить наши сердца к музыке... Потому я отвожу такую важную роль урокам пения в школе, потому и постановка этих уроков может во многом оказаться основой музыкального становления молодых.
— Не только. Но важнейшие, если не первостатейные истоки его здесь... Конечно, есть масса возможностей музыкального воспитания и за пределами школы. Однако я убежден: основа — в детстве, в школе да и в осознании самими родителями необходимости музыки в жизни детей, в музыкальной атмосфере семьи, в разумном и умелом использовании многочисленных возможностей, которые предлагают и предполагают радио, телевидение, филармония.
— Бесспорно, здесь делается много интересного и полезного — нужно только умело распорядиться всем этим. Нужно отдавать делу музыкального воспитания больше заинтересованности, страстности, собственной увлеченности и брать на вооружение все возможности, которые нам предлагает государство, выделяя на это огромные средства.
— С удовольствием... Я общественный ректор Народного университета культуры молодого мастера, который находится в Москве на Дербеневской набережной[11]. Один из факультетов этого университета — музыкальный. Учащиеся профессионально-технических училищ и молодые рабочие приходят сюда по воскресным дням и с интересом слушают курсы истории музыки, истории искусства, эстетики, слушают музыку, с которой знакомят их лучшие наши исполнители. Есть здесь и практические занятия, не только лекции. А в будни наши слушатели часто посещают концерты, музыкальные театры. В специальных альбомах, которых у них уже немало, на стендах и выставках они рассказывают о том, что услышали, что узнали, что открыли для себя в музыке, устраивают своеобразные и интересные творческие отчеты. Поразительно увлеченные люди! И, каждый год подписывая дипломы об окончании Народного университета, я убежден, что эти молодые люди пройдут теперь всю свою жизнь в содружестве с искусством. И наверняка будут увлекать своей любовью и тех, кто сегодня почему-то убеждает себя, что музыка так и останется для них чем-то непонятным, если однажды они не сумели в ней чего-то понять... Все мы, кто постоянно встречается со слушателями этого университета (то же говорит и Тихон Николаевич Хренников, возглавляющий Народный университет культуры Автозавода имени Лихачева), не сомневаемся, что в ближайшей перспективе наши воспитанники и сами будут активными пропагандистами музыкального искусства в широких кругах молодежи. А значит, хоть часть задачи, но выполнена, первоначальные пути намечены... И не случайно же и наш университет культуры, и многие другие не могут принять всех желающих — стало быть, интерес велик, и его нужно всячески поддерживать и развивать.
— Да, они думают не только о тех, кто уже пришел в зал, но и о тех, кому еще предстоит сюда прийти впервые. Вот в чем соль...
Знаете, если б меня спросили, с чего бы я начинал посвящение в музыку «непосвященных», я бы прежде всего обратился как раз к народным песням. Причем сначала показывал бы их ребятам, так сказать, в первозданном, фольклорном виде, чтобы потом показать, как эти песни в различных трансформациях претворяются в классической опере, классической и современной симфонической музыке. Например, «Во поле береза стояла» в финале Четвертой симфонии Чайковского, у него же во Второй «Повадился журавель» или «Сидел Ваня на диване» в Первом квартете. Протяжная «Из-за гор, гор высоких» в «Камаринской» Глинки, там же плясовая песня о «камаринском мужике»... «Жаворонок» в Первой рапсодии Энеску... Народные песни в обработках Бартока — для скрипки, оркестра, ансамблей... Частушки «Семеновна» и «Балалаечка гудит» в финале Первого фортепианного концерта Щедрина...
— Бесспорно, можно и должно так использовать и народную песню, и авторскую... А получается в результате — от знакомого к новому. Многие начинающие слушатели хорошо относятся к вокальным жанрам, но избегают чисто инструментальной музыки, даже временами боятся самого слова «симфония». А вот тут-то, идя от песни, от шире понятой песенности в симфонии, можно убедиться, что этот жанр вполне доступен каждому. А когда интерес к симфонии повысится благодаря и песне, и песенности, то серьезно пошатнутся и предубеждения. А поэтому станет возможным слушать симфоническую музыку глубже, ассоциативнее, а вместе с тем и активнее. Согласны?
— Здесь надо прежде всего понять, что искусство, которое хочешь узнать, не разложено по полочкам и, взяв музыку «с полочки», ее тотчас не сумеешь читать, как книжку. Бывает, конечно, открытие с первого раза, но далеко не всегда. Нужно не только слушать (и много слушать!) — надо еще читать о музыке, о композиторах. А необходимых популярных книг еще недостаточно, хотя немало интересного есть. Тут еще, разумеется, большую роль может и должна сыграть общая пресса, неспециальные журналы и газеты. Спорту повезло куда больше. Конечно, хорошо, что много пишут о спорте, но надо популярно рассказывать и о музыке. Когда мне пишут или говорят о непонимании музыки, я обычно отвечаю так: наберитесь терпения и побольше слушайте. Не нервничайте, если поначалу чего-то не поняли. Постарайтесь, слушая музыку, услышать в ней какие-то присущие ей красоты — пусть это станет началом вашего вхождения в музыку. Без процесса постижения, в сущности, ничего не бывает. Слушайте не по одному разу одно и то же произведение: с каждым прослушиванием оно будет открываться перед, вами все глубже и щедрее — так постепенно придет и понимание. Ходите в концерты, слушайте музыку по радио и телевидению, слушайте грампластинки... Прежде всего необходимо искреннее желание понять; без этого желания никакая пропаганда музыки вам не поможет. Желание — это необходимое условие!.. Я вспоминаю, как однажды, когда я выступал с концертами в городе Кирове, ко мне подошел средних лет человек, представился (он оказался электромонтером) и пригласил меня к себе в гости. Ему очень хотелось показать мне свою фонотеку, которой он гордился, и гордился по праву. Большая стенка в комнате была сверху донизу заставлена стеллажами с грампластинками классической и современной музыки. Кстати, уже потом я узнал, что местное радио постоянно пользуется этой фонотекой, особенно когда необходимы лучшие записи классики. У этого электромонтера были поразительное лицо и глаза — озаренные, светлые, яркий, устремленный вперед взгляд... Этот человек не обладал специальными музыкальными знаниями — это просто один из настоящих любителей, который целеустремленно изучал музыку, по многу раз слушал ее, и теперь музыка — неотъемлемая часть его жизни...
— Именно так...
— Здесь, признаться, трудно давать рецепты. Многое зависит от особенностей характера того или иного человека, от обстановки, в которой он обычно слушает музыку или собирается ее слушать. Одним, быть может, стоило бы начать с программной музыки (то есть музыки, которой сам автор «задает» определенный сюжет). Другие, например люди с развитым ассоциативным мышлением, могут начинать и с непрограммной музыки. Система вырабатывается трудом и временем, когда появится постоянная потребность человека в музыке. Но что бы я хотел сразу порекомендовать — это все-таки, используя огромные возможности такого всеохватного университета культуры, как радио и телевидение (отмечу, в частности, телециклы «Музыканты о музыке», «Путешествие в страну Симфонию», «Искусство дирижера»), стараться при этом слушать значительное количество произведений современных авторов в «натуральном звучании», в концертном зале. Дело в том, что микрофон не все принимает и не передает предельно четко, особенно весьма сложные сочинения, такие, как у Прокофьева или Шостаковича и других нынешних авторов, пользующихся в своей музыке непростыми современными выразительными средствами. И слушать, читать о музыке систематически, терпеливо. Тут, мне кажется, и пропагандистам музыки, и слушателям необходимы такие качества, как терпение и терпимость. Терпение и терпимость при таланте и труде побеждают все — я это часто повторяю ученикам и слушателям...
— Даже если молодые люди публично или в письмах продолжают утверждать, что они не могут понять и воспринять музыку, все равно надо, упорно изыскивая новые пути, опровергать эти скороспелые утверждения, продолжать вести слушателя к музыке.
— Совершенно верно...
— Наш прекрасный, увлеченный слушатель в свою очередь стимулирует и творчество композитора, музыканта, ибо истинная муза художника — это связь с жизнью, и писать музыку о народе и для народа — это высшая цель советского, композитора. Мир музыки — нашим молодым современникам. Доброго пути им в этот чудесный мир!..
Беседу вела Наталья Лагина
Спорт — явление прекрасное. Людям спорта присущи многие замечательные качества. Они красивы телом и душой, настойчивы, смелы и закаленны.
Люди никогда не были равнодушны к прекрасному. Вот почему трудно найти человека, который бы не любил физическую культуру и спорт во всех его видах и формах.
Я тоже не исключение из этого правила. Частенько, когда позволяет время, я прихожу на стадионы и наблюдаю за соревнованиями. Вполне понятно, больше всего я интересуюсь состязаниями по футболу и волейболу, борьбе и боксу, лапте и городкам, то есть по тем видам спорта, которыми занимался сам. А мой сын Карэн — поклонник других видов спорта. Он умелый пловец, к тому же он неплохо ходит на лыжах.
Да, спорт — это чудесно. Даже зритель получает огромное удовольствие и удовлетворение от перипетий спортивной борьбы, а что говорить о ее непосредственных участниках!
На мой взгляд, ценность спорта заключается не только в том, что он укрепляет здоровье человека, закаляет его физически, но и в том, что он воспитывает духовно. Не знаю, как выглядит это с научной точки зрения, но я твердо убежден: если человек крепок и здоров физически, то и мысли и взгляды у него оптимистические и сильна вера в прекрасное будущее.
И еще одно. Для того, кто занимается спортом, труд становится радостью, вдохновением, творчеством. Из этого, да и из собственного опыта, я делаю вывод, что немалое значение занятия физкультурой и спортом имеют для людей интеллектуального труда.
Среди нас, композиторов, много друзей спорта. Д. Кабалевский долгое время очень увлекался волейболом. Страстным поклонником спорта, в особенности футбола, был Д. Шостакович.
Нужно стремиться к тому, чтобы близкими спорту становились новые и новые представители разных возрастов и профессий, в том числе творческие работники.
Спортсмены — люди могучие, волевые, целеустремленные. Именно в таких людях нуждается наша стремительная, великая эпоха. Пусть же больше будет у нас спортсменов, пусть каждый подружится с физкультурой!
Победы советских спортсменов на международной арене наряду с нашими достижениями в других областях науки и культуры служат делу мира во всем мире, поднимают на еще большую высоту престиж Страны Советов.
Желаю спортсменам новых замечательных успехов, новых больших побед!
Как бежит, торопится время! Уже много лет нет с нами незабвенного Николая Яковлевича Мясковского. И все же прошедшие годы, богатые событиями, не заслонили от нас облик этого удивительного художника, человека редких душевных качеств. Мясковский жив в нашей памяти. Более того, с годами мы все сильнее ощущаем дыхание его мудрой и прекрасной музыки, с волнением открываем в ней сокровенные глубины, которых, быть может, прежде не замечали.
Наследие Мясковского огромно. Многие симфонические камерные и вокальные произведения композитора, его блестящие критические статьи (кстати, почему бы не издать их отдельным сборником — это ведь образцы музыкальной публицистики!), наконец, архивы, дневники, письма пока еще мало известны нашей музыкальной общественности.
Жизнь и творческая деятельность Мясковского неотделимы от всей истории советской музыки. Выдающийся композитор, педагог, общественный деятель, он являл собою тип советского художника, живущего жизнью народа, страны, своего времени.
Конечно, о Мясковском будут со временем написаны серьезные исследования. Но их пока мало. Поэтому на всех нас, близко знавших Мясковского, лежит большой долг. Мы должны — каждый в меру своих сил — рассказать о крупнейшем советском композиторе нашим современникам, нашим потомкам. Пусть ничто не будет забыто. Нам дороги и ценны не только творческие заветы Николая Яковлевича, но и дорог он сам, его личность, важны малейшие подробности его жизни, позволяющие приоткрыть внутренний мир композитора.
Вот почему я решаюсь опубликовать мои краткие заметки о Николае Яковлевиче Мясковском, хотя они неизбежно отрывочны и, конечно, не претендуют на законченность и полноту.
Знакомство мое с Мясковским произошло в 1929 году, когда я, только что окончив Техникум имени Гнесиных по классу композиции профессора М. Ф. Гнесина, поступил в Московскую консерваторию. Еще до того, как я познакомился с Николаем Яковлевичем, я много слышал о нем, знал его музыку. Для нас, молодых музыкантов, имя композитора было окружено своего рода ореолом. Мясковского почитали и уважали — без преувеличения — все. Даже из беглых замечаний педагогов, из отрывочных разговоров на концертах, в консерватории возникало представление о его незаурядной личности.
Стоило ли говорить, какой великой честью считалось учиться у него! Такой мечтою был охвачен и я, но, правду говоря, не верил, что она может когда-нибудь осуществиться. Я только однажды признался в этом В. В. Держановскому, который был ко мне дружески расположен.
Зимою я заболел, надолго слег в больницу. И вдруг мои друзья принесли известие о зачислении меня в класс композиции Н. Я. Мясковского — известие, помогшее мне сильнее всех лекарств.
С первых же занятий у Николая Яковлевича меня покорила необычная, лишенная всего обыденного обстановка. Приходя к Мясковскому, мы словно переступали порог, за которым нам открывался во всем своем величии, сложности, увлекательной красоте мир музыки, до этого любимой нами слепо. Николай Яковлевич учил культуре композиторского труда и попутно знакомил нас с многими явлениями классического и современного искусства.
Мясковский никогда не подавлял студентов своей творческой волей. Он вел себя с нами как равный с равными, был чрезвычайно вежлив и предупредителен. Он не допускал фамильярности, обращался ко всем ученикам на «вы», называл их по имени и отчеству.
Была ли у Мясковского законченная педагогическая система занятий? Вряд ли. Скорее всего он следовал определенным общим принципам. Уроки его в разное время и с разными студентами проходили непринужденно, подобно импровизации, но в них всегда ощущалась направляющая мысль педагога.
Хорошо помню, как Николай Яковлевич оценивал новое сочинение. Для него было чрезвычайно важно узнать прежде мнение самого студента. С этого он нередко начинал свой разбор произведения. Он уважал мнение студента, даже если с ним не соглашался. Постепенно мысль Николая Яковлевича проникала в глубь композиции, схватывала все ее особенности. Он не признавал «гладких», ловко скроенных произведений, написанных по инерции и лишенных свежей мысли. Даже в самой небольшой пьесе он прежде всего отмечал те штрихи, которые выражали индивидуальность студента. Шероховатости письма, неизбежные в стадии роста и формирования композитора, его не пугали. Мясковский обладал редкой для педагога способностью просто, убедительно говорить с молодым композитором о таких важных вещах, как идейная направленность творчества, соотношение содержания и формы.
На уроках он высказывался скупо, даже как-то робко, но именно это заставляло нас быть начеку, запоминать самые незначительные, казалось, замечания.
— Вот здесь у вас форма что-то... — Николай Яковлевич всматривался в ноты, потом вдруг добавлял:
— Впрочем, возможно, я ошибаюсь...
И шел дальше. А студент должен держать ухо востро: раз Мясковский задумался, значит, что-то здесь неладно...
Хочу оговориться, что так было в годы моей учебы. Позднее, насколько мне известно, его оценки работ студентов стали более активными. Но деликатность в обращении осталась у него навсегда. И беда, если ученик не умел за этой деликатностью, за брошенными как бы вскользь замечаниями заметить неполадки, обратившие на себя внимание Мясковского.
Николай Яковлевич знал о легкой ранимости молодого художника в период формирования его таланта. Отсюда его тактичность, осторожность в обращении с молодыми композиторами. Но из этого вовсе не следует, что ученик был предоставлен сам себе. Мудрый педагог Мясковский влиял на наше развитие незаметно, исподволь. Самым важным для него было распознать индивидуальность студента, открыть для себя свойства его таланта, чтобы затем способствовать развитию лучшего из того, что заложено в ученике. Не случайно из класса Мясковского вышло столько различных композиторов.
На занятиях он, обладая поистине энциклопедическими знаниями, поражал нас огромной эрудицией. Я помню стихийно возникавшие у него на уроках увлекательнейшие беседы о музыке. Выскажет мысль — и тут же подойдет к нотной полке, быстро достанет нужные ноты и покажет: «Вот у Шумана, например, такая кода. А вот у Листа совсем иначе, смотрите...» Он очень любил подтверждать свои мысли примерами из музыкальной литературы, которую знал досконально. Примеры были самые разнообразные: форма или отдельные детали формы, полифонический прием, оркестровый тембр, гармония, развитие материала, типы код, каденций и т. д.
Николай Яковлевич пополнял свою нотную библиотеку до последних дней жизни. Ноты никогда не лежали у него мертвым грузом — он постоянно играл сам, давал ноты ученикам, разбирал с нами на уроках. Мясковского отличало удивительное равновесие: при глубочайшем знании классики в нем всегда был заметен пытливый интерес ко всему новому. На партитурах Бартока, Стравинского, Хиндемита, А. Берга, А. Шенберга стояли его пометки.
Основой воспитания студентов была для Мясковского русская музыкальная классика. Ее он не только знал, но и любил глубоко и сильно. Он давал студенту партитуру то Глинки, то Римского-Корсакова, то Чайковского. Часто играл нам Бородина, Танеева, Лядова. С каким наслаждением мы слушали рассказы Николая Яковлевича о его встречах с Римским-Корсаковым, Лядовым! Великие музыканты становились ближе нам, и каждый студент чувствовал себя причастным к одному общему с ними делу.
Особо хочу сказать об отношении Мясковского к С. С. Прокофьеву. Несмотря на разницу в годах, они были истинными друзьями еще со времени учебы в Петербургской консерватории. Я не знаю, кого еще из музыкантов Мясковский так любил, как Прокофьева. Обычно сдержанный в оценках, не признающий пышных слов и эпитетов, он не раз говорил о гениальности Прокофьева, считал его «впередсмотрящим» художником, смело пролагавшим новые пути; русский национальный склад музыки Прокофьева он оценивал чрезвычайно высоко. Николай Яковлевич так говорил о Прокофьеве: «Он рубится впереди всех нас».
Помню, как Мясковский пригласил в консерваторию Прокофьева. Это случилось вскоре после возвращения композитора на родину. Николай Яковлевич содействовал, чтобы Прокофьева привлекли для занятий с молодыми композиторами.
В день, когда Прокофьев должен был прийти на урок, Мясковский очень волновался, часто и нетерпеливо поглядывал на часы. По-видимому он тревожился и за Прокофьева, и за нас — как-то произойдет наша встреча.
В «хронометраже» своих встреч со студентами Прокофьев был идеально точен. Эта точность, пунктуальность проявлялась у него во всем.
Прокофьев вошел в класс минута в минуту, как было назначено, поздоровался, сразу же сел к инструменту. Вежливый, краткий, почти сухой в разговоре, замечания он делал сугубо «композиторские», профессиональные. Не рассматривая произведения во всех звеньях (форма, тональный план, полифония, инструментовка и т. д.), как обычно поступают многие педагоги, он фиксировал внимание на отдельных гармонических или полифонических приемах. «Вот это хорошо! — говорил Прокофьев, выделяя какой-нибудь такт. — А вот это как понять?» — брал он отдельный аккорд, оборачиваясь к студенту.
Прокофьев относился к Мясковскому необычайно почтительно. Со стороны казалось, что это была почтительность ученика перед бесконечно любимым педагогом.
Окончив новое произведение, Прокофьев всегда первому показывал его Мясковскому, советовался с ним. И если Николай Яковлевич, как всегда, очень деликатно высказывал сомнение или пожелание, Прокофьев внимательно прислушивался. Он верил Мясковскому, ценил его безупречный вкус.
Облик Мясковского отличала подлинная интеллигентность. Он был красив, и красота его отражала внутреннее благородство. Если попытаться определить главную черту его облика, то это, пожалуй, контраст между внешним спокойствием, скупостью движений и быстрым, острым взором живых и умных глаз.
Мясковский очень ценил юмор, умел искренне и заразительно смеяться. Мысли свои выражал лаконично. Был наблюдателен, точен в оценках людей, снисходителен к их слабостям. Был очень вежлив со всеми. Я вспоминаю: когда занятия проходили на дому у Николая Яковлевича, он, провожая ученика, непременно сам подавал ему пальто.
В нем было высоко развито чувство эстетического. Оно сказывалось во всем, вплоть до житейских мелочей. Николай Яковлевич любил цветы. Они у него стояли всюду — на рояле обычно розы.
Мне трудно сейчас вспомнить конкретные замечания Мясковского по поводу моих сочинений. Но отдельные моменты его занятий со мною помню хорошо. Он очень помог мне, например, в овладении разработкой материала, учил развивать темы. У меня, как у человека с «восточным ухом», была склонность к неподвижному басу, к органным пунктам. Николай Яковлевич помогал мне освободиться от этого. Он обратил мое внимание на то, как движущийся бас «движет» всю музыку.
Мясковский придавал большое значение кульминации. Он всегда искал ее в произведении. Кульминацию он понимал не обязательно как tutti — она могла быть тихой, могла находиться и в начале, и в конце произведения. Это примерно то же, что Рахманинов называл «высшей точкой» пьесы. Николай Яковлевич прививал своим ученикам эту тонкость ощущения формы.
Я несколько раз приходил на занятия, не выполнив задания. Наконец Мясковский строго спросил, что со мною. Я сказал, что у меня «неприятности и переживания». Николай Яковлевич улыбнулся:
— Вот и пользуйтесь случаем! Пишите музыку. Только не молчите, это хуже всего. Думать о музыке нужно всегда, везде...
Позднее, уже после смерти Мясковского, я прочел в его дневниках, что художником может считаться лишь тот, кто творит неустанно — «иначе ржавеет мозг».
Однажды я спросил Мясковского:
— Николай Яковлевич, как вы могли за одно лето написать две симфонии?
Мясковский — как всегда, лаконично — ответил:
— Если есть идея и темы, сочинение готово.
Мысль эту Николай Яковлевич в той или иной форме высказывал не раз и, как видно, придавал ей значение художественного принципа. Шире смысл ее нужно понимать так: 1) если у композитора есть идея (содержание, направленность); 2) если есть музыкальный замысел (конструкция, форма, план) и, наконец, 3) если есть музыкальные темы, то сочинение можно условно считать готовым. При наличии этих трех компонентов остается лишь их технически воплотить.
Я часто напоминаю своим студентам это глубокое замечание Мясковского. Николай Яковлевич говорил, что композитор обязан быть хозяином музыки, что тематический материал должен быть податлив ему, как глина рукам скульптора.
Мясковский был в курсе всех новых музыкальных явлений в нашей стране и за рубежом. Он постоянно ходил на концерты, много слушал радио. Двери его дома были открыты для всех. Скольких композиторов принимал он у себя, скольким музыкантам из других городов давал консультации! Николай Яковлевич не просто воспринимал каждое новое сочинение — оно являлось для него поводом к раздумью о путях развития искусства. Он внимательно следил за общественной жизнью Советской страны. Его глубоко волновали судьбы нашей музыки.
Страстный музыкант, Мясковский ни одно свое произведение не писал без увлечения. И рядом с этой страстностью в нем жило трезвое, самокритичное отношение к собственному творчеству. Нередко мы, ученики, восторгались каким-либо его сочинением, а он мягко возражал: «Ну что вы, я не совсем доволен инструментовкой». Вечная неудовлетворенность, стремление к совершенству были присущи ему до последних дней. Всех нас удивила его посмертная Двадцать седьмая симфония — произведение огромной силы, мудрости, большой глубины.
К творчеству Мясковского наши концертные организации относятся недопустимо равнодушно. Музыку его играют мало. Почти ничего не делается для того, чтобы донести ее до широких масс. А ведь настоящая пропаганда симфонического творчества не может быть совместима с расчетом на внешний успех, на развлекательность. Высокоинтеллектуальная музыка Мясковского открывается не сразу и требует вдумчивого слушания.
Следует систематически исполнять произведения Мясковского, проводить циклы его симфоний и камерных сочинений. А то у неискушенного слушателя сейчас невольно создается представление, что Мясковский написал лишь одну Двадцать седьмую симфонию. Я глубоко убежден, что большая часть его симфоний может доставлять огромную радость и наслаждение слушателям концертов.
Мясковский — своеобразное и крупное явление в советской музыке. В становлении и развитии школы советского симфонизма его роль особенно значительна.
Великая заслуга русских классиков — Глинки, Бородина, Чайковского, Римского-Корсакова, Глазунова, Рахманинова, Скрябина — состояла в том, что они сделали русский симфонизм мировым явлением, бесконечно развили и обогатили традиции классиков. Если задаться вопросом, кто же первым в советскую эпоху унаследовал эти традиции, кто перекинул мост от русской классики в современность, то мы без колебаний назовем имя Мясковского. Именно он явился родоначальником новой, советской симфонической школы, которая заняла ныне одно из авангардных мест в мировом искусстве.
Литературная запись А. Медведева
Н. Я. Мясковский. Статьи, письма, воспоминания. М., 1959, т. 1, с. 271 — 278
С каждым годом все шире размах музыкальной деятельности в Советском Союзе. Жизнь выдвигает новые творческие силы, проявляющие себя во всех областях нашей музыкальной культуры. Сколько интересных композиторских индивидуальностей выдвинулось за последние десять лет, какими сказочными темпами растет музыкальное искусство в наших братских республиках, как радуют нас успехи советской исполнительской школы!
И разве можем мы, музыканты одного из первых советских поколений, на памяти которых столько ярких событий, не вспоминать с великой любовью и глубочайшим уважением о Николае Яковлевиче Мясковском, отдавшем нашей музыке свои силы, свой огромный талант композитора, педагога, критика! На протяжении десятилетий он был не только признанным главой советской симфонической школы, но и высшим судьей, совестью советских музыкантов. Как сильно мы ощущаем тяжесть его утраты; как в нашей музыкальной жизни недостает сегодня такого человека и художника!
Мясковский обладал совершенно особым авторитетом, пред которым мы все склонялись. Даже Сергей Прокофьев, человек, мало признававший авторитеты, необычайно дорожил мнением Николая Яковлевича, чутко прислушивался к его суждениям и советам. А суждения Мясковского, при всей его влюбленности в гений Прокофьева, всегда отличались глубокой искренностью, смелостью критической мысли, принципиальностью.
Для всех нас — учеников Мясковского, для всех, кто когда-либо обращался к нему за советом (а много ли есть советских композиторов, не «стучавшихся» к Николаю Яковлевичу?), памятны эти встречи за роялем, его всегда ясные, меткие, порой очень немногословные, но предельно профессиональные замечания, раскрывающие самую суть той или иной художественной проблемы. Он бывал порой суров в своих оценках. Но я не могу припомнить ни одного случая, чтобы кто-нибудь обиделся на Мясковского за острую критику показанного сочинения. Его суждения основывались на безупречном художественном вкусе и всеобъемлющем знании, на горячей любви к музыке, к жизни, к людям. Строго взыскательный критик и педагог, он был беспощадно требователен прежде всего к своему творчеству.
Мясковский оставил нам гигантское по объему и художественному значению наследие. В его исключительном по масштабу в современной мировой музыке цикле из двадцати семи симфоний содержится широкий круг образов, запечатлена своего рода «симфоническая летопись» эпохи. Симфонии Мясковского, такие, как Шестая, Шестнадцатая, Двадцать первая, Двадцать седьмая и другие, вошли в золотой фонд советского и мирового музыкального искусства. В них своеобразно и ярко отражены духовные борения времени, в них живет ищущая мысль и воля большого художника.
В задачу этой краткой статьи, конечно, не входит эстетическая оценка и суммирование музыкального вклада Мясковского в сокровищницу советской и мировой музыкальной культуры. Его замечательные, остроконфликтные, исполненные высокой мысли симфонии, его проникнутые глубоким лиризмом и мужественностью квартеты, его чудесные инструментальные концерты, фортепианные пьесы, романсы — все это еще должно найти достойное место в репертуаре наших оркестров и солистов. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что время Мясковского еще придет. К сожалению, сегодня его музыка звучит не так часто, как она этого заслуживает. Наш долг — сделать все, чтобы это время пришло возможно скорей.
Великий патриот, страстно любивший родное искусство, Мясковский горячо и убежденно поддерживал все истинно новое, передовое в советском искусстве, он был непримиримым врагом погони за модой, примитивного подражания не лучшим западным «образцам». С каким интересом он следил за развитием музыки в братских национальных республиках Советского Союза, как глубоко вникал во все сложные проблемы становления новых композиторских кадров! Он был одним из мудрых советчиков в разработке ценнейших пластов нашей великой «музыкальной целины». И это хорошо знали музыкальные деятели всех советских республик.
Мясковский страстно верил в могущество, в будущее советской музыки, служил ей от души всеми знаниями, всем своим огромным талантом композитора, педагога, передового общественного деятеля.
Я счастлив, что долгие годы учился у Н. Я. Мясковского. Он был для меня больше чем педагогом по композиции. Он научил меня не только премудрости нашей профессии, не только воспитал во мне художественный вкус и понимание музыки «изнутри», но и оказал сильное влияние на мое мировоззрение, на отношение к жизненным проблемам, к творчеству. Я горжусь тем, что этот большой музыкант был не только моим учителем, но и другом.
Вот уже скоро 11 лет, как Н. Я. Мясковского нет с нами. Но я знаю, что многие из нас, работая над новым сочинением, мысленно как бы советуются с Мясковским. Очень хорошо сказал Д. Шостакович: «...Когда пишешь новое сочинение и особенно когда его заканчиваешь, становится грустно, что нельзя показать его Николаю Яковлевичу...»
Мне хочется призвать нашу композиторскую молодежь пристально изучать наследие Мясковского, искать в его творчестве действенной помощи для своих начинаний, воспринять его опыт, видеть в нем высокий образец художника и человека.
Сто лет со дня рождения Елены Фабиановны Гнесиной — какая значительная дата! А ведь, кажется, совсем недавно я и все гнесинцы встречались с нею, слушали ее, занимались с нею. Она была на своем посту до последнего дня жизни, полная творческих замыслов, планов.
В Гнесиной счастливо сочетались черты прекрасного музыканта и руководителя необычайной энергии и воли. Более 70 лет она была руководителем музыкального учебного заведения имени Гнесиных.
А начало всему положили скромная музыкальная школа, основанная в 1895 году сестрами Гнесиными, и техникум, открытый в 1925 году. А затем, в 1944 году, был открыт Музыкально-педагогический институт имени Гнесиных. Смело можно сказать, что это вторая московская консерватория. Здесь готовят квалифицированных преподавателей музыкальных училищ и консерваторий, композиторов, теоретиков, дирижеров, исполнителей всех специальностей. Гнесинцы работают в самых отдаленных местах нашей Родины. Огромную, все растущую тягу народа к музыкальному образованию предвидела Елена Фабиановна, горячо болевшая за подготовку специалистов, способных нести в массы музыкальную культуру.
Елена Фабиановна была отличным педагогом. К ученикам она относилась с исключительной требовательностью. От ее опытного слуха не ускользала ни одна мелочь. Никогда не считаясь со временем, когда речь шла о достижении художественных результатов, она воспитывала своих учеников по фортепианному классу в лучших традициях русской пианистической школы, которые унаследовала от своего педагога по Московской консерватории В. И. Сафонова. Среди ее питомцев мы найдем немало известных ныне музыкантов. И мне довелось заниматься некоторое время под руководством Елены Фабиановны, хотя моей основной специальностью была тогда виолончель. Честно признаться, по молодости лет я не выдержал строгого режима, которого требовала от меня взыскательная преподавательница, и прекратил занятия на рояле. Теперь могу только сказать, что я очень жалею об этом скороспелом решении.
Ее учеником был выдающийся советский пианист Лев Николаевич Оборин, который в дальнейшем учился у одного из основоположников советской пианистической школы К. Н. Игумнова. 19-летним юношей в 1927 году в Варшаве на Международном конкурсе имени Шопена он получил первую премию. Огромное событие в то время.
Советские педагоги готовят не только хорошего специалиста, но и воспитывают человека-гражданина. И в этом смысле Елена Фабиановна была удивительным педагогом, вникающим во все детали жизни своих учеников, формирующим их мировоззрение. Меня всегда поражали ее беззаветная преданность искусству, музыке, любовь к педагогике.
В Елене Фабиановне сочеталась художественная одаренность с удивительными организаторскими способностями. Именно ее заслуга, что маленькая школа превратилась в мощный музыкальный «комбинат», известный сейчас и за пределами нашей страны. Это осуществилось благодаря неустанным, право же, героическим трудам Елены Фабиановны. Она внимательно вникала во все дела, не только творческие, но и хозяйственные. Утром она занималась с учениками, составляла учебные программы и планы — и тут же интересовалась, хорошо ли отапливается помещение, не забыли ли замазать окна в классах и так далее.
Помимо практической работы с учениками, Елена Фабиановна внесла ценный вклад в педагогический репертуар своими сочинениями. Ее детские фортепианные пьесы незаменимы для начинающих пианистов. Воспитанию молодого поколения она отдавала все силы.
До сих пор хорошо помню дом на Собачьей площадке. Мне было девятнадцать лет, когда меня, студента физико-математического факультета Московского университета, привела в старенькое здание на Собачьей площадке (теперь его уже нет) одна из воспитанниц школы Гнесиных — Ашхен Степановна Мамиконян. «Экзамен» состоял в том, что я отгадывал ноты и по слуху играл на рояле. Так я впервые переступил порог Гнесинского техникума. Первой меня встретила здесь и по-матерински ободрила Елена Фабиановна Гнесина.
Вся обстановка, царившая в техникуме, как-то по-особому меня взволновала. С одной стороны, здесь господствовала, я бы сказал, домашняя, уютная атмосфера, а с другой — чувствовалось: все в техникуме подчинено непреклонной трудовой дисциплине. Я ощутил это и в первых беседах с Еленой Фабиановной. Она говорила со мной очень строго, но глаза у нее были добрые и ласковые. Я имел счастье быть принятым в класс композиции к брату Елены Фабиановны — Михаилу Фабиановичу, выдающемуся советскому композитору, ученику Лядова и Римского-Корсакова. Великое педагогическое чутье Гнесиных помогло мне стать музыкантом.
Сегодня я вспоминаю Елену Фабиановну Гнесину с чувством глубокой благодарности. Да и только ли я? Хочется пожелать всем музыкальным деятелям быть похожими на нее, быть такими же бескорыстно преданными искусству.
В моей биографии Техникум имени Гнесиных сыграл огромнейшую роль. Благодаря занятиям в нем, я стал профессиональным музыкантом. Пробыв в техникуме семь лет, я хорошо постиг то замечательное, то специфическое, что является характерным для него и для семьи Гнесиных.
Меня всегда восхищали исключительно беззаветное, глубокое отношение к искусству, любовь к педагогике, смелость и прогрессивность методов обучения создателей училища — Елены Фабиановны, Евгении Фабиановны, Михаила Фабиановича и других преподавателей.
Как композитор, я, естественно, не могу не сказать о значении деятельности Михаила Фабиановича в истории Музыкального училища имени Гнесиных, тем более что он был моим первым учителем по композиции. С его приходом в 1923 году в училище открылся курс композиции, и авторитет этого учебного заведения возрос еще больше.
Советская музыкальная общественность многим обязана Михаилу Фабиановичу Гнесину. Но здесь особенно хочется отметить его как педагога, которого всегда отличала поразительная чуткость к индивидуальности молодого композитора. Обнаружив в молодом музыканте творческие данные, он умел направить его на истинный путь, привить ему безупречный вкус.
Вопрос о подготовке молодых композиторских кадров — один из наиболее актуальных в современной музыкальной педагогике. И потому переиздание такой книги, как «Начальный курс практической композиции»[12] М. Гнесина — маститого профессора, воспитавшего не одно поколение советских композиторов, можно только приветствовать. Мне, начавшему свой творческий путь под руководством М. Гнесина, хотелось бы сказать несколько слов в связи с этим. Первый выпуск учебника композиции Гнесина, появившийся перед самым началом Великой Отечественной войны и высоко оцененный таким крупнейшим музыкальным авторитетом, как Н. Мясковский, разошелся очень быстро и стал теперь редкостью.
Этот учебник композиции, скромно названный автором «Начальный курс», представляет собой не только глубоко продуманную и проверенную на практике систему воспитания начинающего композитора, но и освещает ряд проблем, имеющих огромное значение для развития его мастерства.
«Начальный курс практической композиции», в сущности, глубоко оригинальный первый советский труд в этой области. Его появление связано с реформой в музыкальной педагогике... С первых же шагов ученика Гнесин включает его в творческий процесс, не требуя от него предварительных знаний теоретических дисциплин в полном объеме. Один из наиболее плодотворных приемов в методе преподавания Гнесина — направление внимания ученика прежде всего на сочинение ясных, выразительных мелодий. Разнообразные упражнения, отнюдь не сковывающие воображения, а, напротив, требующие самостоятельной творческой работы, помогают учащемуся овладеть искусством создания музыкального образа, воплощения в нем идейно-эмоционального содержания.
«...Учащийся прежде всего должен быть свободен в своей работе от требования обязательного подражания чему бы то ни было, — говорит М. Гнесин в введении к учебнику, — он должен быть также свободен от следования каким-либо школьным правилам. Только в этом случае согласие ученика на руководство им в области творчества будет искренним; прорабатывая те или другие задания по композиции, он будет чувствовать себя композитором». Эти слова прекрасно раскрывают сущность плодотворного педагогического метода М. Гнесина.
Учитывая огромную тягу к музыкальной культуре в нашей стране, я считаю, что полезный и ценный труд одного из видных мастеров советской музыки следовало бы издать большим тиражом. Им, бесспорно, заинтересуются педагоги и студенты консерваторий и музыкальных училищ, его можно было бы с пользой применять при заочном обучении.
Еще до моего поступления в Московскую консерваторию, когда я лишь мечтал стать студентом этого замечательного учебного заведения и часто, проходя мимо, с благоговением смотрел на окна консерваторских классов, — еще в то далекое время мне было известно имя Георгия Эдуардовича Конюса. Его сочинения я встречал тогда чаще всего в программах студенческих концертов, кроме того, музыкальная молодежь хорошо знала и Конюса-теоретика, крупнейшего педагога, главу композиторского факультета консерватории. Говорили о нем разное: одни упирали на «свирепость» Георгия Эдуардовича, ведь недаром его называли «грозой факультета», другие рассказывали о его доброте и снисходительности, о подлинно отеческом отношении к студентам. Ну, а кроме всего прочего, друг другу передавали, что Конюс был близок самому Чайковскому, и это сообщало его личности в наших глазах особый интерес.
Я поступил в Московскую консерваторию в 1929 году и застал Георгия Эдуардовича в «опале». Дело в том, что тогдашнее руководство консерватории, перестраивая учебный процесс, шло по пути максимального упрощения планов и программ. Снижались требования к студентам, учебная дисциплина отсутствовала. Вспоминаю, что приходилось едва ли не подпольно заниматься полифонией, писать фуги. В свете этих «веяний» Конюс считался рутинером и консерватором, человеком, тормозящим «революционное» преобразование вуза. Однако это было, конечно, не так. И во время занятий, и в позднейших беседах с Георгием Эдуардовичем он раскрывался передо мной как подлинный патриот строительства новой музыкальной культуры, глубокие и верные мысли которого в ту пору не находили отклика.
Конюс был сторонником основательного и систематического изучения теории композиции. Он считал, что молодые композиторы должны пройти полноценный курс гармонии, полифонии, формы, должны свободно владеть оркестром, короче — он был за высокий профессионализм в танеевском понимании этого слова. Но глубокие знания не должны, по мнению Конюса, быть для композитора мертвым грузом, тормозить фантазию, инициативу. Например, он понимал музыкальные формы не как застывшие, установленные кем-то схемы — он стоял за поиск, за развитие старых форм. Огромное значение Конюс придавал вдохновению. Он часто говорил, что молодые композиторы должны не только уметь «делать музыку», быть во всеоружии техники, но и поэтически мыслить, выражать в своих произведениях глубокие идеи.
Очень живо и увлекательно проходили занятия, на которых Конюс разбирал музыкальные произведения. Вначале он играл сочинение полностью, рассказывая о его общей композиции. После этого начинал «препарировать» его, снимая сначала фигурации, затем контрапунктирующие, вспомогательные голоса. Далее сочинение проигрывалось уже без мелодии, в нем сохранялся лишь остов фактуры и явственно выступал ритм гармонических и тональных смен. А в конце Конюс снова начинал «одевать» музыкальную конструкцию, превращая ее в полнокровную музыкальную мысль. Все это, разумеется, сопровождалось соответствующими разъяснениями, а в результате становилось необычайно ясно, какова роль каждого элемента музыкальной ткани в создании художественного целого.
Несмотря на незавидное положение Конюса в консерватории тех лет, его уроки охотно посещались, и после занятий завязывались интереснейшие беседы, во время которых Георгий Эдуардович рассказывал о своих встречах с Чайковским, о занятиях с Аренским.
Общаясь с Чайковским, Конюс спрашивал его о том, как он сочиняет, на что Петр Ильич, по словам Конюса, очень сердился и не отвечал. Тогда мне казалось это странным: почему бы и не ответить на такой вопрос? Сейчас же я понимаю, что объяснить собственный творческий процесс, пожалуй, невозможно — он протекает по-разному даже у одного композитора при создании различных сочинений. А главное, сочинение музыки происходит ведь далеко не только за листом нотной бумаги — иной раз художественный образ зарождается в таких тайниках души, что словами об этом и не скажешь...
Я часто вспоминаю о том, как Георгий Эдуардович морально поддержал меня в один из трудных моментов моего композиторского пути. В Большом зале консерватории исполнялось мое первое оркестровое сочинение — «Танцевальная сюита». Представьте себе мое волнение! А тут, словно на грех, при переписке вкрались ошибки в партии, было много неверных нот и в партитуре. И хотя концерт прошел в целом успешно (впоследствии сюита многократно исполнялась), меня страшно огорчило искажение отдельных мест, я даже старался избегать встреч с профессорами. Конюс сам отыскал меня, сделал кое-какие замечания по поводу сюиты, но весь тон его разговора был удивительно теплым, ободряющим и, я бы даже сказал, отечески ласковым. Это произвело на меня тогда, в минуту душевного смятения, огромное впечатление, сразу прибавилось уверенности в своих силах.
Как важно сказать дружеское, согревающее и окрыляющее слово именно в тот момент, когда художник — особенно молодой, начинающий художник — в нем нуждается! Для этого нужен большой такт, душевная тонкость и подлинная человечность — качества, которыми в полной мере обладал Георгий Эдуардович Конюс — музыкант, ученый, человек.
Мое знакомство с Рейнгольдом Морицевичем Глиэром состоялось в Техникуме имени Гнесиных в 1923 году.
Прошел только год, как я стал заниматься музыкой и учиться игре на виолончели. Мои занятия композицией начались несколько позже, когда в техникуме открыли класс композиции.
О Глиэре я много слышал от сестер Гнесиных. Елена Фабиановна и Евгения Фабиановна часто говорили о нем с большой любовью и уважением.
Елена Фабиановна представила меня Глиэру как молодого виолончелиста, играющего его дуэт и «грешащего» сочинительством (в то время я уже много импровизировал). Наш первый разговор и состоялся по поводу дуэта для двух виолончелей[13], который я в то время учил в классе Борисяка.
Внешний облик Рейнгольда Морицевича и тот ореол, которым Глиэр был окружен в Техникуме имени Гнесиных, вызвал у меня чувство робости и глубокого почтения.
Глиэр спросил: «В какой тональности написан дуэт, который вы играете?» Помню, что я ответил не сразу. Мои теоретические познания были еще так минимальны, что мне пришлось напряженно соображать, чтобы представить себе, сколько знаков в ключе имеет пьеса, как она заканчивается.
Более близко я познакомился с Глиэром в 1927 году, когда обучался в его классе основам инструментовки. На один из уроков я принес задачу (из учебника Конюса), по условиям которой мог располагать лишь двумя валторнами, а мне нужно было инструментовать трезвучие. Между двумя валторнами я дал средний звук фаготу.
Рейнгольд Морицевич спросил:
—А вы помните, как это у Вагнера сделано? Вы знаете оперы Вагнера? Помните «Валькирию»?
Я робко ответил, что опер Вагнера не знаю и не имел пока возможности попасть в Большой театр на «Валькирию», так как у меня нет денег. На это последовала строгая, резкая реплика:
— Мне нет до этого никакого дела. Продайте брюки или возьмите у меня деньги, но извольте слушать и знать Вагнера.
Рейнгольд Морицевич Глиэр был крупнейшим профессионалом, знатоком всех элементов теории композиции. Гармонию, полифонию, музыкальную форму, инструментовку он знал в совершенстве.
Когда я показал Глиэру свою поэму для фортепиано, он сказал:
— Если вы изучите теорию музыки, гармонию, полифонию, музыкальную форму, инструментовку, из вас, пожалуй, может выйти композитор.
Необходимым условием, важнейшей предпосылкой творческой деятельности он считал владение композиторской техникой и очень ценил Вагнера и Глазунова за их высокое профессиональное мастерство. Он говорил:
— Изучите все произведения Глазунова и Вагнера, и не нужно будет кончать консерваторию.
В дальнейшем я стал глубже интересоваться творчеством моего учителя. В те годы поисков и сомнений я искал «стыков» народной музыки Востока с формами европейской музыки и еще не видел ясного пути, по которому нужно идти, не представлял себе отчетливо, какой должна стать родная мне музыка Востока. Внимательно изучая музыку «русского Востока» и хорошо зная сочинения «петербургской школы», я, естественно, не мог не поинтересоваться и работой Глиэра в этой области. Ведь Глиэр первый из русских советских композиторов протянул руку помощи братской республике, создав оперу «Шахсенем». В то время это было событием в истории советской музыки.
В середине тридцатых годов, после ликвидации Ассоциации современной музыки и Ассоциации пролетарских музыкантов, советская музыкальная культура стала развиваться на широкой, подлинно демократической основе.
В 1932 году начали формироваться творческие союзы. Глиэра, как одного из старших и наиболее авторитетных музыкантов, избрали председателем Московского союза композиторов, меня — его заместителем. В созданном в 1939 году оргкомитете Союза композиторов СССР снова председателем стал Глиэр, а я опять его первым заместителем.
На этой большой и ответственной работе мы соприкасались очень тесно. Аппарат Союза в то время был очень невелик. Руководству приходилось решать и самые широкие и общие, и самые мелкие вопросы, связанные с жизнью и творчеством композиторов и музыковедов страны.
Очень добрый и внимательный к людям, Глиэр всегда стремился удовлетворить многочисленные творческие, профессиональные и даже бытовые нужды и просьбы музыкантов. При этом доброта сочеталась у него с большой строгостью. Он требовал от композитора высокого профессионализма и здесь не делал никаких скидок.
В 1941 году грянула Великая Отечественная война. Жизнь пошла по новому руслу. Советский народ напрягал все свои силы. Это напряжение определило и работу композиторов. Не все, даже самые молодые, композиторы смогли сразу перестроить свое творчество на военный лад. Глиэр в первые же дни войны написал песню «Будет Гитлеру конец». Старый уже композитор, работавший всю свою жизнь в других жанрах, почувствовал, что в данный момент нужен боевой, мобилизующий музыкальный плакат. Для многих это явилось неожиданностью. Профессионализм, внутренняя дисциплина и чувство долга художника-патриота делали Рейнгольда Морицевича неутомимым, способным работать без отдыха, в любых условиях.
В первые дни войны в Союзе композиторов был организован своеобразный «штаб» песни; поэты приносили стихи, их тут же обсуждали и распределяли между композиторами. Написанные песни немедленно размножались на стеклографе, передавались ансамблям и солистам, отсылались на фронт. По радио ежедневно звучали новые произведения. Лучшие среди них не забыты и сегодня. Это классика советской песни — песни Александрова, Блантера, Дунаевского, Соловьева-Седого и др. В центре бурлящего боевого штаба советской песни находился старейший среди нас — Глиэр, который проявил себя не только как организатор, но и как автор песен.
Помню Глиэра в дни эвакуации в Свердловске, где жила его многочисленная семья. В комнате не было письменного стола, не было и электрического света. Рейнгольд Морицевич работал при свечах, работал с первых же часов своего приезда. Многие его лучшие произведения написаны им в годы войны.
Великий труженик, он ценил и в других трудоспособность, одержимость творческой идеей. Всегда собранный, сдержанный, он не любил развязных людей и безошибочно чувствовал неискренность, распознавал фальшь.
Очень отзывчивый, Глиэр мог приютить у себя в доме человека, помочь ему материально. Я с благодарностью вспоминаю, как Рейнгольд Морицевич опекал меня, когда во время войны я жил один в Москве, как он заботился о моем питании и трогательно беспокоился обо мне во время мучивших меня приступов язвы желудка.
Глиэр был фанатиком своего дела, героем труда в подлинном смысле этого слова. Нам всем, а прежде всего молодым композиторам, нужно учиться этому героизму труда. Такими же фанатиками труда были Мясковский и Прокофьев. Большие мастера знают, что самый драгоценный капитал — это время, оно не возвращается...
Стремление не потерять ни минуты драгоценного времени всегда отличает подлинный талант. Композитор по призванию — это одержимый человек. Он постоянно стремится наиболее совершенно записать музыку, которая звучит в его сознании, в его душе и сердце. Она у него в ушах, она перед глазами!
Глиэр очень любил дирижировать.
— Стоя за дирижерским пультом, спиной к публике, можно почувствовать, что нравится, а что не нравится слушателям, — говорил он не раз.
Глиэру нравилось встречаться с детьми, он охотно сочинял для них и делился с ними своими творческими замыслами, часто играл им на фортепиано свои сочинения.
Музыку Глиэра любили самые различные круги слушателей. Музыканты питали к нему глубокое уважение. В нем видели большого музыканта, высокого профессионала, гражданина-патриота, честнейшего Человека.
На долю моего поколения музыкантов выпало счастье наблюдать ярчайший расцвет гения Сергея Прокофьева, присутствовать при рождении его лучших произведений, общаться с Прокофьевым-человеком...
Композитор, пианист, дирижер, Прокофьев не был педагогом. Он не любил преподавать, учить, показывать, «как сочинять музыку». И все же не найти современного композитора, который в той или иной мере не воспользовался бы уроками прокофьевского творчества, который не научился бы чему-то новому, важному, изучая произведения этого замечательного композитора.
Хотелось бы восстановить в памяти некоторые черты облика Сергея Сергеевича Прокофьева — музыканта и человека — таким, каким он мне представляется, таким, каким я его знал.
Еще студентом Московской консерватории я с живейшим интересом изучал сочинения С. С. Прокофьева — «Классическую симфонию», «Сказки старой бабушки», «Мимолетности», фортепианные концерты. Эта музыка возбуждала мою мысль, покоряла своей самобытностью, силой и смелостью фантазии, изобретательным мастерством. Особенно поражало богатство оригинальных мелодических мыслей, их пластическая красота, динамика. Каждое новое сочинение Прокофьева увлекало множеством интересных находок — и в содержании, и в форме, и в гармонии, и в приемах изложения.
Вспоминаю ошеломляющее впечатление от прослушивания на репетициях, а затем вечером в Большом зале консерватории Первого скрипичного концерта Прокофьева, исполнявшегося Жозефом Сигети в сопровождении оркестра Персимфанса. При всей оригинальности новаторского письма Прокофьева, сочинение это легко воспринималось слушателями, захватывало поэтичностью и свежестью лирических образов, ярким сказочным колоритом, властным темпераментом. Эта доходчивость сложной новизны прокофьевской музыки объясняется прежде всего огромным запасом здоровья и бодрости, которые несут его пьесы, а также бесспорной связью с классическим музыкальным искусством.
Николай Яковлевич Мясковский, требовательный и взыскательный художник, сдержанный в оценках современной музыки, часто рассказывал нам, своим ученикам, о Прокофьеве, приводил примеры из его сочинений, показывал отдельные приемы прокофьевского письма. Мы не слышали при этом от Николая Яковлевича восторженных «ахов» и «охов», но за его спокойной сдержанностью ощущали искреннее восхищение гением мастера, первооткрывателя новых берегов музыкального искусства.
Нетрудно представить себе наше волнение, когда однажды — это было в 1933 году — Николай Яковлевич объявил нам о предстоящем визите в консерваторию Прокофьева, пожелавшего познакомиться с работами студентов-композиторов.
Точно в назначенный час в кабинете директора Московской консерватории показалась высокая фигура Прокофьева. Он стремительно вошел, продолжая оживленный разговор с Мясковским и едва ли замечая наши взгляды, полные жгучего любопытства и сдерживаемого волнения. Шутка сказать, наши сочинения будет слушать всемирно известный музыкант, имя которого казалось нам почти легендарным!
Не теряя ни минуты, приступили к прослушиванию. Игрались сочинения К. Макарова-Ракитина, Ю. Бирюкова, Е. Голубева, Н. Макаровой, Т. Хренникова и других студентов. Исполнено было и мое Трио для скрипки, кларнета и фортепиано.
Мне трудно сейчас вспомнить, что говорил нам Прокофьев после прослушивания. Помню только, что все его замечания были благожелательными, очень конкретными и точными.
Он одобрил мое Трио и даже попросил ноты, для того чтобы отослать их во Францию. Нужно ли говорить о том, как эта встреча окрылила меня. Вскоре представился случай показать Сергею Сергеевичу эскиз моего фортепианного концерта. Несколько удивленный моим намерением написать концерт, он не счел нужным скрыть свои сомнения.
— Концерт написать — это очень нелегко, — сказал он, — нужно, чтобы обязательно была выдумка. Советую вам записывать все фактурные находки, не дожидаясь созревания всего замысла. Записывайте отдельные пассажи, интересные куски, не обязательно подряд. Потом из этих «кирпичей» вы сложите целое.
При встречах Прокофьев всегда интересовался ходом работы над концертом, внимательно слушал и делал тонкие замечания, которые давали мне большую пищу для размышлений.
Первый эскиз второй части вызвал у него довольно едкое замечание: «Здесь у вас пианист будет мух ловить». (Он имел в виду очень простое и легкое изложение сольной партии.)
Мне довелось многократно встречаться с Прокофьевым, показывать ему свои сочинения, беседовать о проблемах развития современной музыки. Его подход к явлениям музыкального искусства казался мне всегда очень прямолинейным и категоричным. Взыскательный по отношению к себе, он был очень строг и к другим. Он требовал от нас не повторять себя, не говоря уже о перепевах чужого, неустанно искать новое, избегать проторенных дорожек.
Это неутолимое стремление к новизне сочеталось у Прокофьева с великолепным знанием классической музыки, с глубоким уважением к незыблемым эстетическим законам музыкального искусства. Весь творческий путь Прокофьева отмечен непрестанным развитием выразительного, глубоко самобытного, индивидуального языка; на всем его протяжении композитору всегда удавалось оставаться самим собой, создавать волнующие и яркие произведения, новые и по содержанию, и по стилю, и по языку.
Помню одно высказывание Прокофьева, опубликованное в советской печати в 1937 году. Он говорил о необходимости сочинять музыку для широкой демократической аудитории, но предостерегал композиторов от упрощенчества. «Любая попытка «приладиться» к слушателю, — писал он, скрывает в себе не только недооценку его культурной зрелости и качественно возросших вкусов; такая попытка содержит в себе элемент неискренности. А музыка, написанная неискренне, лишена живучести»[14].
Новаторские устремления Прокофьева ни в чем не противоречат целям демократического искусства. Служение своему народу, служение человечеству— вот чем руководствовался Прокофьев, создавая такие могучие патриотические произведения, как кантата «Александр Невский», опера «Война и мир», оратория «На страже мира», Пятая, Шестая и Седьмая симфонии.
О том, как понимал свою миссию советского художника Прокофьев, лучше всего свидетельствуют сочинения, написанные им в годы тяжелых испытаний, выпавших на долю нашей Родины в период Великой Отечественной войны. Это прежде всего такие замечательные, вдохновенные произведения, как опера «Война и мир» и богатырская Пятая симфония.
В мою задачу, конечно, не входит эстетический разбор огромного творческого наследия композитора. Список его произведении поистине грандиозен, количества созданных им сочинений с избытком хватило бы на пять композиторов. И все же Прокофьев далеко не высказал всего того, что мог и хотел сказать. Его оставшиеся невыполненными творческие замыслы были чрезвычайно обширными и интересными.
Когда думаешь о том, что музыка балета «Каменный цветок» написана в последние годы жизни С. Прокофьева, в то время как смертельная болезнь не позволяла композитору работать больше тридцати-сорока минут в день, с особенной отчетливостью представляешь огромную силу его творческого дара.
Я встречался с Сергеем Сергеевичем на протяжении двадцати лет. Правда, в последние годы эти встречи происходили реже: из-за болезни он мало бывал в Москве, проводя большую часть года на Николиной Горе.
Прокофьев такой, каким мы его знали в первые годы после возвращения из-за границы, и Прокофьев последних десяти лет его жизни во многих отношениях представляются мне совсем разными людьми. Пятнадцать лет жизни за рубежом наложили на него известный отпечаток. Он бывал сух, деловит, порою даже надменен. За исключением некоторых старых друзей, мало кто имел к нему доступ. И вот на протяжении нескольких лет можно было наблюдать, как под воздействием иной общественной среды, иного окружения постепенно менялось его отношение к людям, как он все больше и больше втягивался в сферу общественных интересов, в жизнь советского народа, в работу Союза композиторов. Он стал сердечней и внимательней к людям, на его лице все чаще светилась добрая улыбка.
Сергей Сергеевич был пунктуален и требовал такой же пунктуальности от всех, с кем ему приходилось иметь дело. Несколько раз я его видел в крайне раздраженном состоянии. Это бывало тогда, когда по расхлябанности работников аппарата Союза композиторов или по небрежности членов какой-нибудь комиссии, в которой состоял и Прокофьев, назначенное собрание или заседание начиналось не вовремя. Прождав десять минут, он демонстративно уходил, предварительно выразив свой гневный протест.
В 1944 и 1945 годах С. С. Прокофьев проводил лето в Доме творчества композиторов близ Иванова. Там же вместе со своими семьями жили Р. М. Глиэр, Д. Д. Шостакович, Д. Б. Кабалевский, В. И. Мурадели, Ю. А. Шапорин и доу. гие композиторы. Одно лето в Иванове жил также Н. Я. Мясковский. Сергей Сергеевич сочинял с неукоснительной регулярностью. Каждое утро он ходил в близлежащую деревню, где Дом творчества снимал комнаты для работы композиторов. Там, в скромном домике, стоявшем на краю деревни, были написаны Пятая симфония, Восьмая фортепианная соната, цикл фортепианных пьес на темы балета «Золушка». Сюда время от времени собирались жившие в Доме творчества музыканты, чтобы познакомиться с новыми сочинениями Сергея Сергеевича.
Регулярная творческая работа сочеталась с отдыхом. При любой погоде Сергей Сергеевич отправлялся на прогулку в лес. Нередко к нему присоединялись и другие обитатели Дома творчества, и тогда мы могли в полной мере оценить живое остроумие Прокофьева-собеседника, его душевность в отношении к людям, его любовь к природе, к русскому пейзажу.
Летом 1944 года Сергей Сергеевич принимал участие в наших сражениях на волейбольной площадке. Игра в волейбол была в Ивановском Доме творчества в те времена не просто дачным развлечением, но подлинно спортивным состязанием команд, в которых игроки оценивались по достоинству, что называется, невзирая на лица. Скромный паренек из соседней деревни — 15-летний Ленька, по прозвищу «Миномет», ловко отбивавший все мячи и умевший «гасить» их у сетки, пользовался куда бо́льшим спортивным авторитетом, чем громоздкий и малоподвижный Ю. А. Шапорин или близорукий, неловкий С. С. Прокофьев.
С. С. Прокофьев был превосходным рассказчиком. Он обладал тонким чувством юмора и блестяще владел иронией (что в полной мере проявилось в его творчестве).
Вспоминаю его рассказ о первой встрече с Генри Вудом. Весной 1944 года во Всесоюзном обществе культурной связи с заграницей состоялось торжественное заседание, посвященное семидесятилетию со дня рождения известного английского дирижера Генри Вуда. На заседании присутствовало много музыкантов, прослушавших доклад о жизни и деятельности маститого дирижера. Затем слово взял Сергей Сергеевич. С неподражаемым юмором и живой непосредственностью он рассказал нам несколько эпизодов, очень сочно охарактеризовав Г. Вуда. Один из них мне особенно запомнился.
Прокофьев впервые ехал на концерты в Лондон и не знал, кто его будет встречать и куда ему надо будет отправиться с вокзала. Это обстоятельство его очень беспокоило всю дорогу до Лондона. Наконец, поезд подкатил к перрону, Прокофьев, вышел из вагона и в растерянности остановился у справочного киоска. «Вдруг, — рассказывает Прокофьев, — я вижу какого-то солидного господина, быстро идущего вдоль платформы с прикрепленной на груди партитурой моего Первого фортепианного концерта. Это был Генри Вуд...»
Прокофьев был ярым врагом всего серого, приглаженного, рафинированно-сентиментального, конфетно-красивого. Он требовал от искусства смелой мысли, вдохновения, оригинальности в решении художественных задач. Оставаясь верным себе в любом жанре, он при этом всегда учитывал специфику жанра и требования аудитории. Наилучшим доказательством этой многогранности таланта Прокофьева могут служить его сочинения для детей. Вспомним единственную в своем роде симфоническую сказку «Петя и волк» — сочинение, блещущее живым остроумием, мелодическим богатством, одинаково увлекающее и детей, и взрослых. Вспомним полную очарования и фантастики хореографическую сказку «Золушка», вспомним поэтичнейший цикл детских фортепианных пьес «Детская музыка» и его симфонический вариант — «Летний день», вспомним «Гадкого утенка», «Сказки старой бабушки», пионерскую сюиту «Зимний костер»...
Доступны ли они детям? Абсолютно доступны! Свидетельство тому — любовь малышей и пионеров к музыке Прокофьева, огромная популярность его пьес у детворы всего мира.
Меня всегда занимал секрет огромного обаяния прокофьевских мелодий. В его тематических образах с удивительной естественностью сочетаются суровая, мужественная диатоника и богатая хроматика, смелые и неожиданные модуляционные сдвиги. При этом его мелодии насыщены русской песенностью, покоряют свободной выразительной пластичностью распева. Я вспоминаю рельефные, ясно очерченные темы монументально-эпического «Александра Невского», задушевной «Здравицы», «Ромео и Джульетты», чудесной колыбельной из оратории «На страже мира», необычайно смелый и скульптурно-прекрасный лейтмотив Хозяйки Медной горы, мелодическое богатство Седьмой симфонии. Даже это простое перечисление, которое можно еще продолжать и продолжать, дает право назвать Прокофьева величайшим мастером мелодии.
Творческое наследие замечательного советского художника навсегда останется гордостью русской социалистической культуры. Память об этом великом музыканте, горячем патриоте советской Родины, будет жить в веках.
Среди композиторов современности Сергей Сергеевич Прокофьев занимает одно из самых почетных мест. Человек блестящего, многогранного дарования, смелый новатор, классик советской музыки, он оставил большое творческое наследие, получившее признание во всем мире...
...Сергей Сергеевич призывал сочинять музыку для широкой демократической аудитории. Он высоко ценил рабочих слушателей, их большой интерес к советскому музыкальному искусству. В одной из своих статей, опубликованной в 1936 году, С. С. Прокофьев писал: «У нашего рабочего слушателя в последнее время сильно возрос интерес к советской музыке. Недавно мне пришлось играть на Челябинском тракторном заводе, на Уралмаше, и я был просто поражен тем настороженным вниманием, с каким тамошняя аудитория слушала концерты из моих сочинений. Должен прямо сказать, что челябинский рабочий слушатель проявил гораздо больше интереса к программе, чем некоторые квалифицированные аудитории западноевропейских и американских центров»[15].
Сергей Сергеевич Прокофьев видел цель и смысл искусства в служении своему народу, служении человечеству и его мирному, светлому будущему. О том, как композитор понимал свою миссию советского гражданина-художника, свидетельствуют его могучие патриотические произведения — кантата «Александр Невский», опера «Война и мир», оратория «На страже мира», Пятая, Шестая и Седьмая симфонии. За Седьмую симфонию он первым из советских композиторов был посмертно удостоен Ленинской премии.
А как великолепны его произведения, созданные в послевоенные годы! Лирические балеты С. С. Прокофьева «Ромео и Джульетта», «Золушка» и последний балет «Сказ о каменном цветке», написанный композитором в годы тяжелой болезни, с исключительной отчетливостью передают силу его творческого дара...
Наследие С. С. Прокофьева прочно вошло в сокровищницу мировой культуры. Произведения замечательного русского композитора будут всегда приносить большую радость всем любителям музыки.
Спектакль мне очень понравился. В нем органически сочетаются элементы хореографии, музыка и художественное оформление. Хочу остановиться на каждом из компонентов.
Музыка «Золушки» несколько уступает музыке «Ромео и Джульетты», но все же она очень хороша. Прокофьевский оркестр звучит прекрасно. Не удовлетворила лишь музыка в картине у островитян.
Исполнение Улановой глубоко волнует зрителя. Недавно А. Пазовский в беседе с артистами Большого театра сказал: «Пусть в вашем пении будет такое легато, как в танце Улановой». Эти слова я вспомнил на спектакле «Золушка». Меня поразили неисчерпаемые технические возможности артистки.
Стремясь к раскрытию музыки Прокофьева в балете, Р. Захаров проявил много изобретательности в его постановке. В частности, в испанских танцах Испания ощущается не только в костюмах, но и в движениях, в самом рисунке танцев, в них отсутствует банальность, с которой нередко приходится сталкиваться в так называемых испанских танцах.
В художественном оформлении спектакля много выдумки; правда, П. Вильямс не всегда в необходимой мере сдержан. Очевидно, масштабы сцены Большого театра обусловили устремления художника к излишней помпезности. Так, в сцене дворца все выглядит слишком монументальным и грандиозным. Увлекается чрезмерной пышностью и постановщик: на сцене подчас слишком много народа.
В целом все же я хочу поздравить театр с победой и пожелать ему смелее пополнять репертуар современными произведениями.
Писать о Дмитрии Шостаковиче нелегко. Уж очень масштабен и многогранен облик этого художника, чтобы охватить его мысленным взглядом, измерить и оценить значение его вклада в мировую музыку. Мне нелегко писать о Шостаковиче и потому, что в моем преклонении перед гением неизменно присутствует чувство давней, по-человечески простой и бесконечно мне дорогой дружбы. Художник и человек — Дмитрий Дмитриевич Шостакович един и неделим в моем сознании и, думается мне, в сознании всех, кому выпало счастье близко его знать, общаться с ним, с его музыкой.
Музыка Шостаковича всегда меня волнует, всегда возбуждает мою творческую фантазию, тревожит и интригует. Мало есть сочинений в огромном списке его работ, которые оставляли бы меня равнодушным. Слушая произведения Шостаковича, я всегда задумываюсь о секретах его композиторской индивидуальности, о всемогуществе его техники, о своеобразии его решений любых художественных задач.
Это началось еще с его удивительной Первой симфонии, написанной в 19-летнем возрасте; это продолжалось вплоть до поражающе неожиданной и захватывающе прекрасной Пятнадцатой симфонии. Все пятнадцать симфоний Шостаковича разные, каждая открывает нечто новое по отношению к предыдущей. Нет повторений, но есть неустанные поиски нехоженых путей, есть нарастающий поток мыслей, гигантская фантазия. Я принимаю все его симфонии. В каждой из них слышу голос времени, голос нашей бурной эпохи со всеми ее трагическими конфликтами, великими порывами к свету.
Глубочайшая лирика, свободная от сентиментальных проявлений повседневности, героика высокого эпического полета, трагизм и юмор, ирония и гротеск — все подвластно его творческой фантазии, все раскрывается им в своеобразных и всегда новых формах. Меня неизменно поражает целеустремленность его творческих усилий. Он всегда твердо знает, чего хочет, за что ратует, против чего выступает. Это определяет огромную общественную значимость творчества Д. Д. Шостаковича — подлинного трибуна своей Родины.
Мне выпало счастье быть свидетелем многих важнейших премьер Шостаковича. Хорошо запомнилась московская премьера замечательной оперы «Леди Макбет Мценского уезда», поставленной Вл. И. Немировичем-Данченко. Эту оперу мне уже довелось до того слышать в Ленинграде. Я был на одном из первых исполнений Пятой симфонии в Ленинграде под управлением Е. А. Мравинского. Незабываемое впечатление встречи с современной классикой. Не могу не сказать с понятным чувством гордости, что в той же программе впервые в Ленинграде прозвучал мой Фортепианный концерт, блистательно сыгранный Л. Н. Обориным.
Вспоминаю первое знакомство с Четвертой симфонией. Я услышал ее в авторском исполнении в середине 30-х годов. Мы с Н. В. Макаровой тогда еще жили врозь. У Нины была крохотная комната в общежитии, и Дмитрий Дмитриевич пришел туда и сыграл на рояле всю симфонию. Она потрясла нас трагизмом, искренностью высказывания.
Летом 1943 года Шостакович с семьей жил в Ивановском Доме творчества. Там же тогда находились С. С. Прокофьев, Н. Я. Мясковский, Р. М. Глиэр, Д. Б. Кабалевский, Ю. А. Шапорин. Все мы усердно трудились и лишь в свободные от работы часы встречались, чтобы обмениваться мыслями, знакомиться с сочинениями — уже написанными или еще готовящимися.
Однажды Дмитрий Дмитриевич пригласил Н. В. Макарову, Г. М. Шнеерсона и меня в крестьянский домик, где стоял его рояль и где он работал, чтобы показать нам свою только что законченную Восьмую симфонию. Никогда не забуду впечатления от этого прослушивания симфонии, которая, по моему убеждению, принадлежит к числу вершинных произведений мирового искусства о Великой Отечественной войне. Всеобъемлющее мастерство симфонической драматургии, органическое сочетание героики и глубоко субъективного лиризма, огромная этическая сила духа получили в этой партитуре ярчайшее воплощение. Сам композитор, как известно, охарактеризовал Восьмую симфонию как «попытку выразить переживание народа, отразить страшную трагедию войны». Этот глубоко патриотический замысел полностью удался. Мужественная и гордая музыка выражает великую правду жизни, восторжествовавшей над всеми муками и трагическими испытаниями, над смертью и разрушением.
Великий гражданин, великий художник, замечательный человек, необыкновенно обаятельная личность — таков Дмитрий Дмитриевич. Много десятилетий длилась наша дружба, наши встречи в деловой обстановке на заседаниях секретариата Союза композиторов СССР, наши домашние беседы (ведь мы с ним были близкие соседи по дому на улице Неждановой). Если меня спросят, какая главная черта в характере Дмитрия Дмитриевича, которая особенно влекла к нему сердца людей, я скажу, не колеблясь: доброта. Доброта, постоянная готовность прийти на помощь, проявить сердечное внимание к каждому, удивительная обязательность во всех деловых взаимоотношениях, необыкновенная точность. Я не помню случая, чтобы Шостакович опоздал на какое-нибудь собрание или заседание. Обычно он появлялся загодя и терпеливо ждал опаздывающих. Композитор мировой славы, он никогда и никому не показывал своего превосходства в профессиональном плане, вел себя просто и естественно, как бы подчеркивая, что является всего лишь одним из рядовых членов нашей композиторской организации, добросовестно выполняющим порученное ему дело.
Д. Д. Шостакович прожил большую жизнь. Историческое значение его гигантского творчества смогут в полной мере оценить только будущие поколения. Мы гордимся всемирным признанием творческих завоеваний Д. Д. Шостаковича, утверждающих силу и славу передовой многонациональной культуры народов Советского Союза.
Дорогой Митя!
Пишу тебе это письмо с волнением и великой радостью. Как выразить тебе мою любовь, мое восхищение тобой — человеком и музыкантом, гражданином и художником, который стал гордостью и славой нашей Родины? Тебе шестьдесят. Вместе с тобой и твоей семьей эту дату празднуют все советские музыканты, все советские люди, знающие и любящие твое творчество.
Эту славную дату празднует весь музыкальный мир, для которого ты уже давно являешься одним из самых любимых и одним из самых замечательных и мудрых художников-гуманистов нашей эпохи.
Сегодня я и вместе со мной вся моя семья от души сердечно и горячо поздравляем тебя и всех твоих близких с твоим славным шестидесятилетием. Я бы мог адресовать тебе много восторженных эпитетов — эпитетов, которыми постоянно и справедливо награждали тебя и твое искусство. Но все это сказано многократно. Сегодня я хочу просто сказать: удивляюсь я тебе, радуюсь и горжусь тобой!
Твоя музыка будит мысль и творческую фантазию. Когда я слушаю ее, мне хочется самому скорее сесть за рояль и сочинять. Своей музыкой ты все эти годы воспитывал в людях самые прекрасные чувства, направлял их самые благородные порывы. Твое творчество признано на всей земле. Я благодарю тебя за то, что ты поднял наше советское музыкальное искусство на огромную высоту, поднял его авторитет, привил уважение к нему во всем мире.
...Я вспоминаю сегодня нашу первую встречу. Наше знакомство. Это было более чем три десятилетия назад. Но все же я считаю, что познакомился с тобой слишком поздно. Я жалею, что суета жизни не позволяет нам чаще общаться. Потому что общение с тобой обогащает человека.
Какой сложный и большой путь ты прошел! Мне отрадно сознавать, что на этом пути я во многих случаях находился рядом с тобой.
Когда не стало с нами таких замечательных композиторов, как Николай Яковлевич Мясковский и Сергей Сергеевич Прокофьев, ты мне писал о том, что с уходом этих двух гигантов на плечи советских музыкантов, в том числе и на мои, ложится ответственность и забота о судьбах советской музыки. Мне было очень лестно осознавать и свою ответственность за наше творчество.
Но ведь все мы знаем, что львиная доля этой ответственности лежит на тебе, на твоей чуткой совести советского художника и гражданина, на твоем добром сердце, на твоем великом и несравненном таланте.
И с каким высоким чувством ответственности перед своим народом, перед нашим любимым искусством ты выполняешь эту миссию!
Дорогой мой друг, прости за нескладность этого письма. Это — от сердечного волнения за тебя. Это — от неумения найти нужные слова, чтобы выразить тебе мою искреннюю любовь.
Еще раз прими мои самые добрые пожелания здоровья и счастья!
Глубоко взволновала и обрадовала меня весть о награждении Международной премией мира Дмитрия Шостаковича. Нам, советским композиторам, особенно радостно, что этой почетной награды удостоен наш товарищ, замечательный советский патриот, являющийся, несомненно, одним из самых талантливых музыкантов современности. Шостакович внес своей творческой и общественной деятельностью ценный вклад в дело строительства советской музыкальной культуры, в дело укрепления и упрочения культурных связей между народами.
Многие произведения Дмитрия Шостаковича горячо любимы миллионами слушателей. Такова Пятая симфония — сочинение глубокого философского содержания, раскрывающее в прекрасных музыкальных образах величие и творческую мощь человеческого духа; такова Седьмая симфония, в которой композитор заклеймил черные силы войны и фашизма, реакции и человеконенавистничества; такова оратория «Песнь о лесах» — величавый гимн творческому, созидательному труду советских людей. Таковы и многие другие сочинения Дмитрия Шостаковича.
Особенно возросла творческая активность композитора за последнее время. Каждый год он радует нас новыми и новыми творческими достижениями, каждый год раскрывает нам все новые и новые грани своего большого таланта. Оратория «Песнь о лесах» и цикл поэм для хора без сопровождения на стихи революционных поэтов, прелюдии и фуги для фортепиано и музыка к кинофильмам «Падение Берлина» и «Встреча на Эльбе», кантата «Над Родиной нашей солнце сияет», Четвертый и Пятый струнные квартеты — какие это разные по содержанию, по характеру музыкальных образов и вместе с тем какие единые по своему эмоциональному пафосу, лирической взволнованности сочинения!
Ряд этих мастерских произведений Шостаковича достойно завершает его последняя крупная работа — Десятая симфония, исполнение которой превратилось в крупное художественное событие последних лет. Большая жизнеутверждающая идея, глубина и значительность эмоционально-философского содержания отличают эту симфонию. В четырех частях ее перед слушателем предстает целый мир ярких, эмоционально-приподнятых, неотразимых по впечатляющей силе музыкальных образов — светлых и трагедийных, скорбно-лирических и ликующе-радостных. Вновь проявилось драматургическое мастерство композитора, умение строить большую форму, насыщать движением каждый раздел симфонии, держать все время слушателя в напряжении — качества, которыми я как композитор не устаю восхищаться.
В жизни Дмитрия Шостаковича равно важную роль играют и творческий труд, и общественная деятельность. Нельзя искусственно отделять Шостаковича, творца вдохновенных музыкальных произведений, от Шостаковича — активного борца за мир, члена Советского комитета защиты мира, чьи страстные, проникнутые пафосом подлинного гуманизма публицистические выступления играли и играют большую роль в деле сплочения народных масс для защиты мира и демократии, культуры и прогресса. Одно обусловливает другое. Чутко ощущая пульс современной международной жизни, живя одними мыслями, думами, чаяниями со своими слушателями, композитор тем самым получает возможность выразить в своих наиболее удачных произведениях то, что в данный момент больше всего волнует аудиторию, и именно благодаря этому его произведения так часто воспринимаются с глубоким волнением. Деятельность Дмитрия Шостаковича является еще одним ярким примером того, что каждый творец должен быть патриотом, гражданином своей страны.
Я счастлив приветствовать моего дорогого друга с получением такой высокой награды, как Международная премия мира. Мы видим в присуждении этой премии Дмитрию Шостаковичу высокую оценку деятельности всей советской художественной интеллигенции на благо мира. Эта почетная и славная награда должна вдохновить Шостаковича на новые творческие дерзания, на создание новых прекрасных произведений, воспевающих человека, славящих труд на благо всех честных людей земного шара.
Признание больших заслуг Шостаковича международной демократической общественностью окрыляет нас, советских композиторов, на создание музыки, которая должна помогать сплочению миллионов простых людей под знаменем мира, под знаменем свободы и прогресса, демократии и дружбы народов.
Прозвучала новая, Десятая симфония Дмитрия Шостаковича.
Симфония вызвала огромный интерес как профессиональных музыкантов, так и широкой аудитории. Это вполне понятно. Д. Шостакович относится к числу художников, чье творчество, проникнутое острым ощущением действительности, ставит волнующие проблемы современности.
В своем новом произведении Д. Шостакович захватывает слушателей искренностью и эмоциональной силой творческого высказывания. Глубина и масштабность философского мышления сочетаются в симфонии с поразительным мастерством музыкально-драматического развития контрастных образов, и здесь композитор добивается яркой и качественно новой выразительности.
Это прежде всего настоящая симфония, то есть сочинение большой жизнеутверждающей идеи, глубокого эмоционально-философского содержания. В четырех частях симфонии заключен целый мир образов — светлых и трагедийных, скорбно-лирических и ликующе-радостных. В новом произведении с необычайной убедительностью проявляется умение композитора создавать драматически контрастные образы, волнующие слушателя значительностью и красотой. Как композитор я не устаю восхищаться драматургическим мастерством Д. Шостаковича, его умением строить большую форму, насыщать движением каждый раздел симфонии, все время держать слушателя в напряжении.
Какой неповторимо яркой индивидуальностью обладает каждая из четырех частей симфонии! Уже после первого прослушивания невозможно забыть зловещий облик маршеобразного скерцо (вторая часть), прозрачное звучание лирического ноктюрна (третья часть), праздничное веселье финала. Огромное впечатление оставляет драматическая первая часть, заключающая в себе основное идейно-эмоциональное зерно сочинения. Здесь композитор развивает и сталкивает в напряженных кульминациях противоборствующие, остро контрастирующие образы. Очевидно, общий драматургический замысел симфонии потребовал применения «сильнодействующих», порой резких выразительных средств — оркестровых и гармонических. Но, на мой взгляд, все эти резкости в разработке первой части оправданы развитием тематического материала. Они ярче оттеняют выразительную красоту светлых образов главной и побочной партий.
Не знаю, существует ли программа Десятой симфонии. Кажется, автор задумал ее не как программное произведение. Поэтому я, как и каждый слушатель, толкую содержание симфонии, исходя из своих непосредственных впечатлений.
Думаю, немного найдется слушателей, которые не почувствовали бы, что Десятая симфония говорит о глубоких думах и переживаниях нашего современника, что в напряженно развивающихся темах этой симфонии запечатлены острые драматические коллизии.
Даже при первом прослушивании становится ясным, что мелодический язык новой симфонии чутко отражает стилистический строй нашей советской музыки. Мелодика симфонии соткана из живых, выразительных интонаций-попевок, в ней нет гротесковой нарочитости, резких отклонений от естественного развития.
Вспоминаю прекрасную тему вступления, ясную и законченную мелодию побочной партии первой части, развивающуюся в движении медленного вальса. Вспоминаю яркие мелодические образы третьей части (особенно запечатлелось в памяти соло валторны), характерные жизнерадостные мотивы финала.
Строже и выразительнее стала гармония Д. Шостаковича. Ее функциональное значение вполне определенно. Она обладает упругой силой, динамизирующей развитие музыкальной мысли. При этом композитор полностью сохраняет свой характерный, индивидуальный почерк. Он по-своему решает труднейшую проблему синтеза формы и содержания современной симфонии.
...В Десятой симфонии Д. Шостакович смело идет вперед, пролагая новые пути симфонизму — этому сложнейшему жанру музыкального искусства. Значение его работы в этой области особенно возрастает теперь, после кончины Н. Мясковского и С. Прокофьева, чьи лучшие произведения развивали классические традиции великих симфонистов прошлого.
Десятая симфония Д. Шостаковича — произведение огромной впечатляющей силы — дает богатую пищу для размышлений о путях развития современного симфонического творчества.
...Все ли меня удовлетворяет в новой симфонии Д. Шостаковича? Нет, не все. Так, например, мне представляется, что веселый, жизнерадостный финал, при всей привлекательности его светлых образов, эмоционально (и даже конструктивно) не вполне уравновешивает драматически острые, а порой и трагедийно-напряженные эпизоды двух первых частей. Думается поэтому, что финал несколько ограничивает глубину и архитектоническую стройность философского замысла симфонии, ослабляет и силу впечатления от целого. Злые, мрачные силы показаны в симфонии очень рельефно и убедительно, с потрясающей «картинностью». Великий гуманизм миролюбивого человечества, противостоящий этим темным силам зла, раскрыт в симфонии с меньшей образной законченностью. Хочу высказать пожелание Д. Шостаковичу — увереннее и крепче утверждать положительное; мрачно-трагическое он умеет раскрывать своей музыкой, как никто другой.
В симфонии, мне кажется, имеются некоторые длинноты, порой задерживающие музыкально-драматическое развитие. Однако, высказав это соображение, я считаю нужным подчеркнуть и другое — замечательное умение композитора свободно и органично вести музыкальное повествование на больших просторах, логично переходить от одной мысли к другой.
Слушая эту партитуру, не устаешь поражаться оркестровому мастерству Д. Шостаковича. В понимании многих симфоническая музыка сначала сочиняется, а потом оркеструется: композитор решает, какому инструменту или группе инструментов поручить данную тему, тот или иной эпизод. Д. Шостакович, как подлинный симфонист, мыслит оркестровыми образами, и он умеет добиться любого оттенка, подсказанного внутренним слухом. Поэтому инструментовка — красочная, блистательная, поражающая новизной звучания — никогда не является для него самоцелью. Она органическое выражение его мысли, его образов, его музыкальной драматургии.
Десятая симфония взволновала нашу музыкальную общественность, вызвала много споров. И это, конечно, очень хорошо. Но нехорошо, когда споры по коренным проблемам современного творчества уводят в сторону от существа вопроса. Будем спорить о Д. Шостаковиче и о его новой симфонии, спорить горячо и страстно, смело отстаивать свои принципиальные точки зрения, но не осуждать новую симфонию за остро выраженное в ней столкновение страстей, за бурные драматические кульминации. Большой советский художник, искренне стремящийся выразить в музыке чувства и мысли современников, не мог написать «гладкую» симфонию. В самом требовании «благополучной приглаженности», на мой взгляд, проявляются отголоски пресловутой «теории бесконфликтности», нанесшей такой вред нашему искусству.
Чуткого художника, советского патриота, убежденного и страстного борца за дело мира, Д. Шостаковича не могут не волновать преступные замыслы врагов человечества, поджигателей новой войны, которые продолжают точить свое смертоносное оружие...
«День наш тем и хорош, что труден», — говорил В. Маяковский. В самоотверженном труде на благо любимой Родины, в благородной борьбе за мир и демократию во всем мире советский народ отстаивает дружбу и счастье трудящихся на земле.
Да, Десятая симфония отмечена большим драматическим напряжением. Но этот драматизм не безысходен. Это оптимистическая трагедия, проникнутая горячей верой в победу светлых, жизнеутверждающих сил.
Замечательный дирижер Е. Мравинский! Как глубоко он понимает замыслы Д. Шостаковича, как точно и убедительно умеет раскрыть идейно-эмоциональное содержание необычайно сложного и трудного произведения. С высокой творческой ответственностью подходит Е. Мравинский к подготовке и исполнению нового сочинения. Его метод работы должен служить примером для наших молодых дирижеров. Взыскательность к себе, взыскательность к коллективу оркестра, высокий профессионализм и подлинное вдохновение, опирающееся на совершенное знание партитуры, — вот неоспоримые достоинства искусства этого выдающегося советского дирижера.
Произведения Д. Шостаковича неизменно вызывают горячий интерес аудитории.
Художник большого, обаятельного дарования, Д. Шостакович чутко откликается на волнующие события нашей многообразной действительности. Достаточно напомнить о его «Ленинградской» симфонии, о вдохновенной оратории «Песнь о лесах», о глубоком по замыслу и образной выразительности цикле «10 поэм для хора» на слова революционных поэтов.
Крупным событием советской музыкальной жизни является новая кантата Д. Шостаковича «Над Родиной нашей солнце сияет» на слова Е. Долматовского.
Это сочинение представляется мне своеобразной музыкальной фреской, в которой запечатлены сокровенные мысли и чувства простых людей, их беспредельная любовь к Родине.
...Идея сочинения выражена композитором многопланово. Яркие эпизоды, проникнутые пафосом революционной героики, сцены, рисующие народное торжество, сопоставляются с нежными и светлыми музыкальными образами родной природы.
Кантата состоит из трех четко отграниченных разделов, причем внутри каждого из них композитор находит много разнообразных и красноречивых приемов для выразительного воплощения слова, чувства, настроения.
Первый раздел — поэтический рассказ о прекрасной Советской земле, о счастье созидания, о пафосе труда. Кантата начинается задушевной, проникновенной песенной мелодией. Ее запевает кларнет на подголосочном узоре скрипок:
Это удивительно простое, скромное начало приковывает внимание слушателя во много раз сильнее, чем самые громкие и мощные фанфары, уже столько раз слышанные нами в приветственных увертюрах, одах, кантатах. Песня, изложенная кларнетом, служит тематической основой первого хора мальчиков, поющего о счастливой советской Родине, о братстве советских народов. Композитор мастерски соединяет мелодию запева (исполняемую хором мальчиков в расширенном движении) с полифоническим развитием той же темы в струнном квинтете:
Я не буду подробно излагать содержание первого раздела кантаты, включающего несколько очень выразительных и контрастных эпизодов, в которых равно важную роль играют хор мальчиков, мужской и женский хоры и, конечно, как всегда у Шостаковича, очень богатый оркестр.
После короткой (14 тактов) оркестровой подготовки начинается второй раздел кантаты, в котором развивается тема борьбы и преодоления, тема подвига коммунистов — бесстрашных борцов за счастье народа. Мы слышим твердую поступь марша, отголоски боевых революционных песен русского пролетариата, закаленного в битвах с самодержавием:
Могучие взлеты голосов, поддержанные стремительным натиском оркестра, создают впечатление силы, непоколебимой уверенности в победе. В движении суровой революционной песни возникают образы отважных борцов за свободу.
«Коммунисты, вперед!» — этот боевой призыв вновь и вновь звучит в кантате. Шостакович нашел предельно простую, убедительную музыкальную форму:
Яркое впечатление оставляет заключительная часть кантаты, начинающаяся призывными возгласами объединенного хора труб и тромбонов:
Кантата написана очень ясным и доступным языком. Это подлинно массовое произведение в самом лучшем, самом благородном смысле слова.
В то же время это произведение, отмеченное подлинным вдохновением, высоким мастерством.
Создав за последние годы ряд выдающихся произведений ораториально-кантатного и песенного жанров, Д. Шостакович проявил в них замечательное драматургическое чутье и свободное владение выразительными возможностями слова и музыки.
...В квартире Дмитрия Шостаковича состоялось прослушивание его нового сочинения, Тринадцатой симфонии, созданной им в содружестве с поэтом Евгением Евтушенко. Всю мою «аннотацию» к этому произведению я могу лишь свести к тому, что оно написано для симфонического оркестра, хора басов и солиста-баса. Это уже известно музыкальной общественности. Но как можно умолчать о том, что Тринадцатая симфония даже в рамках камерного исполнения производит небывалое, могучее впечатление. Здесь нет ни тени преувеличения: это поистине великое произведение великого художника. Да, великого, потому что Дмитрию Шостаковичу, «первому среди первых» наших композиторов, как никому, дано особое, обостренное, я бы сказал, «концепционное» чувство времени. В нем художник выступает как истинный гражданин-патриот. Тринадцатая симфония — самый действенный и непосредственно художественный отклик сердца на нашу советскую действительность. Мне кажется, что музыкальные образы ее посвящены кодексу нравственности советских людей, утверждают их высокие морально-этические нормы. И всем нам остается позавидовать Д. Шостаковичу, сделавшему такой подарок народу и партии к славной годовщине Октября...
Облик Хренникова — выдающегося музыканта-гражданина — многогранен. Композитор, педагог, артист, государственный и общественный деятель — все это сочетается в Тихоне Николаевиче, и упустить что-либо значило бы обеднить портрет.
Мне хочется начать рассказ с той далекой уже поры, когда я впервые встретил его — ученика Музыкального техникума имени Гнесиных. Было это уже более сорока лет назад. Говорят, что талант, кроме всего прочего, — это смелость. Так вот, в молодом Хренникове меня особенно привлекала как раз творческая смелость. Он с самого начала ставил перед собой и успешно решал значительные задачи. Сразу — Фортепианный концерт (дипломная работа студента Московской консерватории, выполненная под руководством его педагога — крупнейшего советского композитора В. Я. Шебалина), Первая симфония. Эти произведения выдвинули композитора, только что покинувшего студенческую скамью, в ряд ведущих советских музыкантов.
Нельзя забыть того впечатления, которое произвела премьера Фортепианного концерта. Его музыка захватила своей задорной энергией, волевым напором, мелодической и ритмической свежестью. А Первая симфония, вся пронизанная интонациями современности... Как верно услышал и точно передал композитор ритм нашей новой жизни! Это новизна сразу привлекла к симфонии внимание многих первоклассных дирижеров; первым ее интерпретатором стал знаменитый мастер Георг Себастьян.
С первых шагов композитор ощущал мир своим, не боялся воплощать его в художественных образах, смело шел собственным путем, сохраняя веру в себя. Но уверенность никогда не превращалась у него в самоуверенность, ибо она была обусловлена не только природным талантом, но и прекрасной школой, полученной им под руководством лучших московских педагогов, опорой на животворные традиции русской классики. А главное, композитор ощущал себя частицей народа, глашатаем нового, стремился насытить свою музыку мыслями и чувствами современников.
С тех пор прошло немало лет, и сегодня, вступив в пору зрелого мастерства, он не утратил молодости духа, активного и творческого восприятия мира. Особенно мне импонирует в Хренникове черта, которую я считаю очень важной, просто необходимой для каждого большого композитора, — стремление работать в самых различных областях музыкального творчества. Вспомните — нет такого жанра, в котором не оставил бы нам прекрасных сочинений Сергей Прокофьев, необычайно разнообразна палитра Дмитрия Шостаковича.
Фундамент творчества Хренникова составляют, конечно, крупные оркестровые произведения и сочинения для музыкального театра. Две его симфонии, одна из которых обвеяна дыханием юности, а другая посвящена героическим событиям Великой Отечественной войны, постоянно звучат на концертных эстрадах мира, лежат на пультах лучших дирижеров. Скоро, я надеюсь, слушатели познакомятся и с новой, блестящей Третьей симфонией, рукопись которой только что закончена композитором.
Хорошо помню, каким значительным событием была еще в довоенные годы премьера оперы «В бурю», созданной при горячей поддержке В. И. Немировича-Данченко, ставшего ее первым постановщиком.
Историко-революционную линию композитор продолжил затем в опере «Мать» по Горькому.
Иные грани таланта Хренникова проявились в комической опере «Безродный зять» — произведении, уходящем своими корнями в фольклорную почву. Сколько в ней истинно русской удали, широты, неподдельного веселья!
Мне хочется особенно подчеркнуть, что музыка Хренникова, будучи национальной, русской, в то же время начисто лишена стилизации, любования архаическими формами, порой еще проникающими в нашу композиторскую практику.
Хренникову принадлежат также оперетта «Сто чертей и одна девушка», музыкальная хроника «Белая ночь», музыка к спектаклям и кинофильмам. Работа в театре и кино никогда не носит у Хренникова прикладного характера. Не случайно его партитуры нередко переживают сами постановки и фильмы. Достаточно назвать такие первоклассные работы, как музыка к шекспировской комедии «Много шума из ничего» (на ее основе родилась недавно и комическая опера «Много шума из-за... сердец»), к пьесе А. Гладкова «Давным-давно» или к кинофильмам, а точнее говоря, музыкальным кинокомедиям «Свинарка и пастух», «В 6 часов вечера после войны», «Верные друзья» и другим. Эти сочинения пронизаны чувством музыкального юмора. За последнее время композитор написал детскую оперу «Мальчик-великан», одноактный балет для юных зрителей «Наш двор».
Лучшие черты таланта композитора проявились и в его инструментальных концертах — двух фортепианных, скрипичном и виолончельном. Мне представляется, что концертная форма позволяет, с одной стороны, проявиться динамической импульсивности его натуры, а с другой — дает простор лирическому началу, задушевности, пронизывающим все его искусство. Сравнительно недавно мы познакомились со Вторым фортепианным концертом, который очень нравится мне своей напевностью, свежестью языка.
Должен заметить, что обычно фортепианные концерты Хренников сам представляет публике, и, надо сказать, представляет отлично. Как пианист он демонстрирует солидную школу (недаром в свое время он занимался в классе Генриха Нейгауза), темперамент и мастерство. Думаю, что у него есть все основания чаще обращаться к фортепианной музыке, больше писать специально для этого инструмента.
Одно из главных направлений развития современного искусства, в том числе и музыкального, я вижу в его демократизации — демократизации в самом лучшем смысле этого слова. Это очень трудная задача — писать музыку высокого качества и, не снижая строгих художественных требований, не идя на компромиссы, обращаться с музыкальным словом к миллионам слушателей. В этом плане творческий путь Хренникова во многом можно назвать показательным. В его музыке бьется живой пульс времени. И не случайно, что он написал и немало песен. Песенное творчество композитора — особенно в военные и послевоенные годы — это своего рода музыкальный рассказ о волнующих событиях, о наших современниках.
Вот уже долгие годы Тихон Хренников стоит во главе нашей композиторской организации, проявляя не только редкое умение, опыт и такт руководителя, но и настоящую жизненную мудрость. Благодаря его энергии, организаторскому таланту, идейной принципиальности коммуниста, наконец, умению работать с людьми, выдвинулось немало талантливых имен в нашей музыке.
Хренников — член Центральной ревизионной комиссии КПСС, депутат Верховного Совета СССР, член Советского комитета защиты мира. Уже много лет он ведет класс композиции Московской консерватории. Он — ректор Народного университета Дворца культуры Автозавода имени Лихачева, президент музыкальной секции Союза обществ дружбы и культурных связей с зарубежными странами, заместитель председателя Комитета по Ленинским и Государственным премиям, член всевозможных жюри...
Всю свою жизнь Тихон Хренников отдает служению Родине, искусству, народу. Его творчество, полное жизни и добра, находит неизменный отклик в сердцах людей. А это, я уверен, и есть самая желанная награда художнику.
На мою долю выпала радостная и почетная задача — поздравить моего дорогого друга Дмитрия Кабалевского с его славным 70-летием. То, что можно сегодня сказать о нем, вряд ли уместится в рамках одной статьи. И потому я избираю более лаконичную и вместе с тем более подобающую для столь торжественного случая форму: я хочу произнести в честь юбиляра тост. Сделать это, однако, совсем не просто. Как лучи солнца в воде, переливаются грани его огромного таланта, его щедро одаренной натуры. Каждая грань сверкает. Каждой надо воздать должное.
Я хочу начать с главного. Хочу приветствовать прежде всего Кабалевского — выдающегося советского композитора, лауреата Ленинской и Государственных премий. Его музыка вписалась яркой главой в книгу, именуемую советским музыкальным творчеством, главой, без которой книгу эту прочитать невозможно. Его музыка — выражение передовых идей нашего времени, идей добра, веры в человека — обращена к широким народным массам. Она не знает жанровых ограничений. Много ли найдется еще таких универсальных личностей, как Кабалевский, чьи фантазия и мастерство с одинаковой силой проявляются в опере и симфонии, в оратории, в камерной музыке, в романсе и в, казалось бы, нехитрой, но одновременно сложной в своей простоте детской песенке? Кстати, сочинения для детей составляют в творчестве Дмитрия Борисовича особую страницу, которой он отдавал и отдает в полном согласии с заветом Горького едва ли не большую часть своей души и таланта.
Я приветствую Кабалевского — педагога, просветителя, нашего музыкального Макаренко, открывшего миллионам советских детей дорогу в мир прекрасного. Разносторонность его усилий и здесь поражает. Он выступает наставником юности в самом высоком смысле слова не только когда обращается с профессорской кафедры Московской консерватории к своим ученикам, будущим композиторам, но и когда выходит на концертную эстраду юношеских музыкальных вечеров «Ровесники», когда беседует с ребятами по радио, с экрана телевизора, у пионерских костров, в школьных классах, когда пишет для детей книги, разрабатывает учебные программы. Напомню, что мой друг избран действительным членом Академии педагогических наук СССР — а такой чести удостоены единицы среди деятелей искусств.
Я приветствую Кабалевского — ученого, тонкого исследователя музыки, умеющего, не нарушив живой ткани сочинения, глубоко проникнуть в его образную суть, в его художественный смысл (ведь именно поиски этой сути составляют, по Кабалевскому, основу всякого музыкального образования). Как не вспомнить здесь, например, его статьи о Римском-Корсакове, Прокофьеве, Асафьеве, Мясковском, содержащие оригинальные, яркие мысли, или острые, глубокие по постановке проблем, покоряющие безупречной логикой устные выступления на наших творческих собраниях, будь то композиторские съезды и пленумы либо международные форумы. Во всех случаях сочетание интуиции большого художника и острого ума настоящего ученого дает блестящие результаты.
Но не только словами умеет Кабалевский раскрывать смысл музыки. Он великолепный музыкант-интерпретатор. И потому я приветствую Кабалевского — дирижера, успешно выступающего в этой роли и у нас в стране, и за рубежом, обладающего особой способностью мгновенно находить общий язык с оркестрантами любого коллектива. Я приветствую Кабалевского-пианиста. Да, пианиста, хотя ему и не довелось давать клавирабендов. Что привлекает в его игре? Опять же тонкое постижение музыки: рояль под его пальцами порой звучит почти как оркестр. А когда он аккомпанирует солистам, создается впечатление полного равенства партнеров — столь весомой, значительной становится партия сопровождения. Подобное искусство — удел немногих.
Я приветствую Кабалевского — государственного и общественного деятеля. Деятеля крупного масштаба с огромным радиусом воздействия. Немногие среди наших художников могут в этом сравниться с ним. Не пытаясь воспроизвести полностью длинный перечень его постов и обязанностей, назову только самые важные: депутат Верховного Совета СССР, секретарь Союза композиторов СССР, член коллегии Министерства культуры СССР, почетный президент ИСМЭ. Повторяю, названный список далеко не полон, но дело не в официальных постах. Кабалевский, наделенный редкостным чувством долга, отдавал и отдает много сил заботе об общественном благе.
В нашей стране бытует такое выражение: «Нам до всего есть дело». Оно имеет прямое отношение к нашему юбиляру, и потому я приветствую Кабалевского — коммуниста, партийного деятеля. Партийность пронизывает и творчество, и общественные деяния композитора. Партийность побуждает его быть всегда в первых рядах строителей нашей культуры, не щадя своих сил бороться с тем, что ей мешает, поддерживать то, что способствует ее расцвету.
И наконец, я приветствую Кабалевского — человека. Интереснейшего, умнейшего, поражающего необычайной эрудицией (поговорить, поспорить с ним — значит получить огромное духовное удовлетворение), покоряющего своей внутренней душевной теплотой и расположенностью. Человека, которого я глубоко уважаю и очень люблю.
Дорогой Митя! В день твоего юбилея я с радостью поднимаю бокал за твое здоровье, за то, чтобы с годами ни одна грань твоего творческого и человеческого таланта не тускнела. Успеха тебе и твоим делам!
Я не был на концерте и слушал «Поэторию» в первый раз только сегодня. Мне кажется, что это большое сочинение, и его трудно обсуждать, потому что оно не только велико по объему, но и глубоко по своему содержанию, значительно по своей художественной ценности.
Сочинение довольно необычное, свежее по языку, очень эмоциональное, отмеченное яркой национальной характерностью. В нем есть обороты, как будто бы близкие культовым мотивам. Ведь нам известно, что в церковную музыку проникали нередко истинно народные интонации. Мне сочинение очень понравилось. Когда Зыкина начала петь, у меня сердце замерло. Музыка мне показалась просто родной: печальный такой напев, с протяжными вздохами-фразами...
«Поэтория» — сочинение очень выразительное и вдохновенное. Щедрин — один из наших самых талантливых композиторов. Если вспомнить его оперы, балеты, симфонии, концерты и фортепианную музыку, то нетрудно убедиться, что они разные и вместе с тем в них есть общее, свидетельствующее о художнике, стремительно движущемся вперед, непрерывно растущем и ищущем.
С большим удовлетворением я узнал о выдвижении Б. Александрова на соискание Ленинской премии.
Творческая деятельность этого замечательного музыканта неразрывно связана с прославленным Краснознаменным ансамблем песни и пляски Советской Армии. Он начинал здесь дирижером, затем был заместителем начальника ансамбля по музыкальной части. Здесь он формировался как художник. Народная музыка и боевая армейская песня стали для Б. Александрова той сферой, в которой раскрылся его талант, выросло незаурядное мастерство музыканта. Будучи первым помощником отца, Борис Александрович активно содействовал творческому росту коллектива.
И вот уже восемнадцать лет Б. Александров руководит Краснознаменным ансамблем. За это время состав его почти полностью обновился, но славные традиции коллектива бережно сохраняются и получают дальнейшее развитие.
Можно смело сказать, что нет в нашей стране такого уголка, где не знали бы и не любили вдохновенное искусство этого ансамбля. Он завоевал всенародное признание на Родине и далеко за ее пределами...
Б. Александрова, исполнителя-дирижера, отличают неустанные поиски нового, богатая фантазия художника и изобретательность, с которой он находит интересные, смелые исполнительские приемы и добивается блестящих эффектов. Поиски новых выразительных средств не являются для музыканта самоцелью: они всегда подчинены задаче максимально полного и точного раскрытия замысла композитора.
Я глубоко убежден в том, что Б. Александров, находящийся сейчас в полном расцвете творческих сил, еще многое сделает для пропаганды музыкального искусства среди широких масс народа, для популяризации песенного и хорового творчества советских композиторов.
Я приветствую выпуск книги, посвященной композиторской, искусствоведческой и общественной деятельности Валериана Михайловича Богданова-Березовского. Разносторонне одаренный и широко образованный, энергичный человек, он много сделал в каждой отрасли своей творческой и научной работы. Его хорошо знают и ценят как автора работ о советской и русской классической музыке, о балетном искусстве, о музыкальном исполнительстве. Широкое распространение и признание и в нашей стране, и за рубежом получили его книга «Советская опера», монография о Галине Улановой, исследование «Советский дирижер», сборники «Статьи о музыке», «Статьи о балете», труды, посвященные жизни и творчеству великого русского композитора М. И. Глинки, и др.
Известен он также как композитор, создавший ряд симфонических, камерных, вокальных и фортепианных произведений, вошедших в репертуар видных советских исполнителей. В истории музыкального искусства, в особенности русского, примеры совмещения в одном лице композитора и музыковеда не единичны. Но большей частью в таких случаях отчетливо ощущается перевес какой-либо одной из этих двух сторон творческой деятельности, для которой вторая служит лишь как бы дополнением или своего рода «эстетическим подспорьем». Этого нельзя сказать о Богданове-Березовском. В его музыке, как и в эстетических трудах, в одинаковой степени проявляются присущие ему одаренность, эрудиция и высокий профессионализм, узнается свой голос, своя манера письма. На протяжении многих лет мы видим Богданова-Березовского на ответственных участках музыкального строительства — передовым боевым журналистом, педагогом Ленинградской консерватории по курсу истории советской музыки, заведующим репертуарной частью ленинградских музыкальных театров — оперы и балета имени С. М. Кирова и Малого оперного, а в годы Великой Отечественной войны — председателем Ленинградского отделения Союза советских композиторов в осажденном городе.
Связь теории и практики, синтез творческой и научной мысли характерны для Богданова-Березовского. Рассказ о его жизни и анализ многообразных сторон его деятельности, как мне кажется, представят интерес и будут поучительны для каждого, кто любит советскую музыку и интересуется ее судьбами.
Предисловие к книге:
90 лет исполняется со дня рождения Александра Афанасьевича Спендиарова — основоположника армянской классической музыки.
Испытываешь странное чувство, когда по истечении нескольких десятилетий признаешь тот факт, что творчество Спендиарова стало классическим, а самого классика советской армянской музыки ты хорошо помнишь, знал лично.
Как правило, «классика», которого никогда не видели, вы представляете себе в облике необыкновенном, возвышенном, так сказать, торжественном. Александр Афанасьевич менее всего похож на такого «классика». Небольшого роста, в очках, внимательные глаза, обаятельная улыбка, очень выразительное лицо. Человек удивительно простой в общении, беспредельно добрый к окружавшим его людям, немного стеснительный, он был очень умен, всегда ясен и определенен в своих суждениях, стремлениях, действиях.
Мы часто встречались. С благодарностью я вспоминаю отношение Александра Афанасьевича ко мне, начинающему композитору; с огромным волнением я приносил ему на суд свои первые композиторские опыты, его внимание и участие вдохновляли и поощряли меня. Александр Афанасьевич, будучи строгим и доброжелательным критиком, отмечал не только все хорошее, но и все недостатки, ничего не упуская. Знакомство с ним определило поворотный момент в моей судьбе, тогда, в 1922 году, еще студента Московского университета.
Помню наши встречи в Москве, в Доме культуры Армении. Атмосфера Дома была исключительно творческая — молодые армянские музыканты, актеры, художники, учившиеся в московских вузах, здесь как бы приобщались к национальной культуре. Среди них были и будущие участники квартета Комитаса, и ныне профессор Ереванской консерватории дирижер Г. Будагян, и тогда еще совсем юная Т. Сазандарян, ныне народная артистка СССР. Все много работали, учились, спорили. Александр Афанасьевич проявлял огромный интерес к молодежи, заражаясь ее энтузиазмом. Вспоминаю, какое горячее участие принимал он в нашей увлекательной творческой жизни. Я тогда писал музыку к спектаклям драматической студии при Доме культуры, режиссером которой был Рубен Симонов. Александр Афанасьевич приходил к нам на репетиции и по ходу спектакля давал мне советы чисто профессионального характера.
Мы много говорили с ним на различные темы и, главное, о самом близком нам — о музыке. Александр Афанасьевич большое значение придавал фольклору, «источнику питания» композитора. «Чем больше познаешь народную музыку, тем больше получаешь откровений», — утверждал он. Сам Спендиаров всегда очень тщательно и бережно работал над народным творчеством, в котором он видел не просто материал для обработки, а искусство, насыщенное большим содержанием, наделенное яркими стилистическими особенностями. Тут особенно хочется вспомнить об «Эриванских этюдах» — в них весь Спендиаров, весь его творческий гений. С удивительной простотой и почти этнографической точностью и в то же время с подлинно творческой свободой воспроизводятся в «Эриванских этюдах» народные армянские мелодии. Предельная экономия средств, ничего лишнего. Легкость, прозрачность и удивительное богатство красок. В этом произведении Спендиаров впервые показал методы обработки (симфонической обработки!) народных мелодий. Ведь, по существу, армянские композиторы предыдущего периода ограничивали свое творчество вокальными жанрами. Спендиаров же открыл пути для развития национальной симфонической музыки в самом глубоком ее понимании. И это явилось настоящей революцией. Сразу был поднят «потолок» армянской музыки, другими стали ее масштабы.
Чувство гражданского, национального самосознания было исключительно развито у композитора, и, безусловно, не случайно гражданственные мотивы занимали такое значительное место в его творчестве.
С какой теплотой рассказывал Спендиаров о своем любимом детище — опере «Алмаст»! Мысленно он уже видел свою героиню, описывал ее внешность, жесты, энергичную походку... Александр Афанасьевич мечтал услышать оперу на сцене, но, к сожалению, смерть помешала ему закончить ее.
Немыслимо представить строительство армянской советской музыкальной культуры без Спендиарова. Ведь именно благодаря инициативе, энергии и стараниям Александра Афанасьевича был организован симфонический оркестр при Ереванской консерватории — первый национальный оркестр республики. Трудно переоценить значение Спендиарова для Армении как в области творчества, так и в общественной жизни.
Творческое восприятие лучших традиций классической русской музыки, высокий профессионализм, любовь к народному искусству помогли Спендиарову наметить исходные позиции для развития национальной музыки в республике.
Быть может, не надо искать прямых последователей его творчества. Мне думается, не в этом главное. Композиторы Армении — наследники Спендиарова — приняли от него творческую эстафету и несут ее вперед, каждый сообразно своему таланту и индивидуальности. И лучшее доказательство жизненности традиций, заложенных Спендиаровым, плодотворности его творческих принципов — это расцвет армянской музыки сегодня.
Имя Спендиарова окружено в Армении всенародной любовью. Наряду с Комитасом он по праву считается основоположником национальной классической музыки.
Еще на заре рождения армянской композиторской школы Спендиаров обратился к едва ли не самым сложным музыкальным жанрам — симфоническому и оперному, создав произведения, неувядаемые по свежести, красоте и вдохновению.
Уже при жизни Спендиаров пользовался широким признанием. «Великим народным композитором» называл его Глазунов, и он же писал: «Я считаю Александра Афанасьевича Спендиарова одним из самых выдающихся композиторов нашего времени... Он неподражаем солнечной красочностью и ароматной звучностью своей музыки. Такие произведения Спендиарова, как его «Три пальмы», «Крымские эскизы» и его опера и романсы, стяжали ему громадную славу и у нас, и на Западе».
Искусство настоящего художника всегда сближает людей, зовет их к братскому единению. Тем более если художник всей своей жизнью и творчеством сознательно утверждает идею дружбы народов, борется за искусство высокого гуманизма и благороднейших чувств.
Именно таким и был Спендиаров и его искусство.
Он горячо любил свой народ, вместе с ним переживал его горести и радости, безмерно восхищался сокровищами национальной культуры.
Вместе с тем Спендиаров всегда отличался широким идейно-творческим кругозором. Воспитанный на славных традициях русской музыкальной классики, он через всю свою жизнь пронес любовь к русскому искусству. Опыт великих русских композиторов явился для Спендиарова неоценимой школой для создания своего глубоко самобытного искусства. Спендиаров стал своеобразным символом братского союза армянской и русской музыкальных школ. И этим он нам близок и дорог.
Один из самых выдающихся строителей советской музыкальной культуры, армянский композитор был вместе с теми передовыми представителями художественной интеллигенции нашей многонациональной страны, которые горячо приветствовали Великий Октябрь и безоговорочно встали на сторону народа. Именно в советские годы во всю ширь развернулась кипучая музыкально-общественная деятельность Спендиарова.
Последовательный демократизм и гуманизм взглядов Спендиарова, их гражданственная направленность нашли свое яркое выражение во многих сочинениях композитора. В них он обличал насилие, тиранию, мещанство, воспевал свободу, правду, справедливость.
Спендиаров открыл в музыке новые возможности воплощения образов Востока, осуществил свой национальный вариант синтеза музыки европейской и восточной. Тем самым он внес существенный вклад в мировое музыкальное искусство.
Долгие годы Спендиарову пришлось жить вдали от Армении. Однако образ любимой родины постоянно жил в его сердце. Пламенный патриотизм композитора с особой силой проявился в годы первой мировой войны, принесшей армянскому народу неисчислимые бедствия и страдания. Откликом на грозные и трагические события явились его героическая песнь «Туда, туда — на поле чести» и героико-патриотическая концертная ария «К Армении», проникнутые гражданским пафосом, вольнолюбием, озаренные светлой верой в грядущее освобождение родины. Общественный резонанс этих сочинений был велик. Не случайно героическая песнь «Туда, туда — на поле чести» была запрещена царской цензурой.
Великая Октябрьская социалистическая революция пробудила композитора к новой жизни. Он чутко прислушивается к биению миллионов сердец, не колеблясь, становится в ряды строителей музыкальной культуры нового мира. Спендиаров руководит самодеятельными хорами, состоявшими из рабочих, крестьян, красноармейцев, выступает с ними на концертах-митингах, демонстрациях, работает в отделе музыкального образования, создает ряд обработок революционных песен.
В 1924 году Спендиаров переезжает в Армению. Это были годы, когда молодая республика, обретшая свою свободу и государственность, стала на путь прогресса, бурного экономического и культурного расцвета. С огромным энтузиазмом отдавал Александр Афанасьевич все свои силы, знания, талант родной стране. Он принимал активное участие в работе только что открытых консерватории и Института науки и искусств, налаживал дело музыкального издательства. С его именем связано и рождение первого в республике симфонического оркестра.
С искренним вниманием относился Спендиаров к творческой молодежи. Он помогал молодым музыкантам, поощрял их успехи, следил за развитием таланта. Его учениками были многие армянские композиторы.
За выдающиеся заслуги в развитии музыкального искусства он одним из первых удостоен высокого звания народного артиста Армянской ССР.
Последнее десятилетие, несомненно, самый ценный и художественно значительный период в творческой деятельности Спендиарова. Как и в предыдущие годы, он обращался к различным музыкальным жанрам. Образное выражение в музыке Спендиарова нашла тема дружбы народов. Она сказалась в его превосходных обработках народных напевов России, Украины, в сочинениях, созданных на основе музыкального фольклора народов Закавказья и многих других народов Востока.
И это лишь ярче оттенило национально самобытный характер его сочинений, основанных на армянской народной песенности.
Среди них — пленительные романсы, где композитор проявил себя как тонкий лирик, воспевающий поэзию любви, образы природы, сокровенные движения человеческой души. Среди них и жемчужина армянской симфонической музыки — «Эриванские этюды». В этом сочинении — весь Спендиаров, весь его творческий гений.
И наконец, среди последних сочинений Спендиарова — замечательная опера «Алмаст» — вершина творческих исканий композитора.
Я пользуюсь случаем напомнить, что впервые эта опера была поставлена силами талантливых русских артистов в Москве, на сцене филиала Большого театра, в 1930 году. А в Армении премьерой оперы «Алмаст» было ознаменовано открытие первого в истории армянского народа оперного театра в 1933 году.
Спендиаров придавал огромное значение народной музыке как основе композиторского творчества. Он собирал, записывал ее, отлично знал и чувствовал ее дух и характер, ладовые, интонационные, ритмические особенности. На их основе он создавал и небольшие обработки, и крупные симфонические формы.
Александр Афанасьевич считал, что музыка должна обладать национальной характерностью, быть зеркалом души своего народа. Вместе с тем он понимал и необходимость ее развития на уровне передовых достижений мировой музыкальной классики.
Окидывая взором годы, прошедшие после смерти А. А. Спендиарова, мы не можем не увидеть грандиозные изменения во всей жизни Армении. Бурным подъемом отмечена и современная армянская музыкальная культура, в которой плодотворно развиваются созданные Спендиаровым традиции. Композиторы Армении — наследники Спендиарова — приняли от него творческую эстафету и несут ее вперед, каждый сообразно своему таланту и индивидуальности. И лучшее доказательство жизненности традиций, заложенных Спендиаровым, плодотворности его творческих принципов — это расцвет армянской музыки сегодня.
В столице Армении только что завершились юбилейные празднества: прошел музыкальный фестиваль, посвященный творчеству любимого композитора, Театр оперы и балета имени Спендиарова осуществил новую постановку оперы «Алмаст». Были проведены конкурс вокалистов, посвященный Спендиарову, и научная сессия. Значительным событием явилось опубликование клавира оперы «Алмаст», сборников избранных песен и романсов, книг, монографии о композиторе. В помещении Ереванского театра оперы и балета состоялось торжественное юбилейное заседание, завершившееся большим концертом.
На празднества в Армению приехало много гостей из всех республик Советского Союза, из-за рубежа, чтобы вместе с армянским народом отметить юбилейную дату, воздать дань уважения и любви памяти Александра Спендиарова — замечательного гражданина и вдохновенного, мудрого художника, великого патриота и пламенного поборника братской дружбы народов.
Было это в Москве не то в 1927, не то в 1928 году. Я шел по Арбату с Александром Афанасьевичем Спендиаровым. И вдруг мой спутник, радостно улыбаясь, направился к идущему навстречу Захарию Палиашвили. Оба удивились и несказанно обрадовались.
Собственно, ничего особенного не произошло: встретились двое друзей. Но, хотя с той далекой поры прошло чуть ли не полстолетия, до сих пор я вижу, как заулыбались Спендиаров и Палиашвили, как бросились друг к другу, обнялись, расцеловались. Видели бы вы в ту минуту их лица! Восторженные и оживленные, они светились каким-то лучезарным светом. Радость встречи, глубокое взаимное уважение чувствовались в каждом их жесте, каждом слове.
Я был тогда еще совсем молодым композитором, но о Палиашвили, конечно, знал, хотя не был с ним лично знаком. Александр Афанасьевич представил меня ему. Познакомившись, я деликатно отошел в сторону, продолжая издали наблюдать двух великих музыкантов.
Таким мне и запомнился Захарий Палиашвили — улыбающимся, доброжелательным, с живыми глазами на озаренном лице.
Я часто вспоминаю эту сцену, и даже теперь, когда я сам стал пожилым человеком и мои коллеги, грузинские композиторы старшего поколения, стали пожилыми людьми, я не устаю рассказывать, как два великих представителя двух соседних народов любили и уважали друг друга. Я говорю молодым композиторам:
— Вот величайший пример подлинной дружбы. Пример грядущим поколениям.
Вовсе не случайно начал я с этого воспоминания свой рассказ о Захарии Палиашвили. Для меня дружба между народами, взаимное уважение, взаимная учеба друг у друга всегда играли большую роль. Я родился в Тбилиси, и с самого детства вокруг меня звучали не только армянские, но и грузинские и азербайджанские народные мелодии. Мне было очень приятно, когда однажды знаток закавказской музыки сказал: «Хачатурян сумел за свою творческую жизнь вобрать в себя культуру трех республик».
В детстве я не знал симфонической, профессиональной музыки. Но случилось так, что 14-летним мальчишкой я попал в Тифлисский театр оперы и балета на спектакль «Абесалом и Этери». Тогда впервые я услышал симфонический оркестр. Сидел я далеко от сцены, на галерке, и, когда зазвучал оркестр, я услышал нечто божественное, нечто сверхъестественное. Я напряженно слушал, на глаза навернулись слезы, появилась какая-то внутренняя дрожь. Красота музыки меня ошеломила, совершенно необычный мир предстал передо мной в эти минуты. Таково первое мое впечатление о симфоническом оркестре и классической музыке, и оно связано с оперой Захария Палиашвили «Абесалом и Этери».
Мне хочется сказать и о другой опере Захария Палиашвили — «Даиси», которая наравне с «Абесаломом и Этери» занимает в истории советской оперы одно из первых мест.
Я знаю, что, отмечая юбилей Захария Палиашвили, мои грузинские коллеги не только воздают должное гению великого композитора. Они спрашивают себя: а что сделано нами, деятелями музыкальной культуры Грузии, чтобы быть достойными продолжателями его дела?
Думаю, что сделано много.
Современные грузинские композиторы, начиная со старшего поколения и кончая молодыми, представляют достойную смену своих великих предшественников. За последние десятилетия грузинские композиторы значительно продвинули вперед советское грузинское музыкальное искусство.
Захарий Палиашвили поставил много проблем в своем творчестве, проблем, решение которых композиторы могут воплотить в грандиозных музыкальных полотнах.
Вместе с грузинскими друзьями хочется порадоваться, что все мы соприкасаемся с замечательной музыкой Захария Палиашвили. Будучи национальным грузинским композитором, Захарий Палиашвили стал вместе с тем композитором мирового масштаба.
Шалва Мшвелидзе — один из выдающихся композиторов Советского Союза, старейшина славного отряда грузинских музыкантов. Национальный симфонизм республики известен далеко за ее пределами. Я мог бы назвать здесь много имен, немало сочинений — от симфоний, давно уже всенародно известных, увенчанных наградами, до смелых новаторских опусов молодых авторов. Блестящую плеяду грузинских симфонистов по праву возглавляет Шалва Мшвелидзе.
Он автор произведений и в других жанрах; популярны его оперы «Сказание о Тариэле» и «Десница великого мастера». Но для меня особенно значимы симфонические произведения Мшвелидзе, о них и буду говорить.
Большой национальный художник всегда тесно связан с жизнью народа, ему понятен и близок народный язык. Сокровищница национальных богатств принадлежит ему, и творец распоряжается ими как хозяин. Не растерять, а приумножить народное достояние должен он! И вот — сторицей возвращает подлинный художник взятое «в долг» у родного народа.
Немного найдется у нас композиторов, столь близких к родной природе, столь тесно, неразрывно связанных с нею своими корнями. Когда слышишь музыку Мшвелидзе, явно ощущаешь, какая она чистая, искренняя, бескомпромиссная. Удивляешься смелости его поэтического видения и неповторимо своеобразному колориту рисуемых им широких картин.
Музыка композитора исполнена могучей внутренней энергии, она порождает множество ярких образов. Вот симфоническая поэма «Звиадаури», написанная по мотивам «Гостя и хозяина» Важа Пшавелы. Впервые в грузинской музыке Мшвелидзе обратился к поэзии великого пшавельца. И какая удача! Как рельефны, зримо изобразительны музыкальные картины, воссоздающие драматическую историю, разыгравшуюся некогда в горах. Сочинение Мшвелидзе подобно скульптуре, высеченной из одной каменной глыбы.
Много хорошего можно сказать и о «Миндии». И в этой одночастной, свободно развертывающейся симфонической поэме немало вдохновенных страниц. Мы наслаждаемся богатством тембровой палитры автора — подлинного мастера оркестрового письма.
Хочу сказать и о других симфонических опусах Шалвы Мшвелидзе, особенно о его сюитах — «Полифонической» и «Индийской» (за последнюю грузинский композитор был удостоен, как известно, высокой награды — премии имени Джавахарлала Неру). Было бы очень интересно поговорить, например, об «Индийской сюите». И потому, что это сочинение выполнено с большим искусством. И потому, что Мшвелидзе лишний раз доказал: советский художник не замыкается в своем, узконациональном, его душа открыта для музыкальных сокровищ другого народа.
У Мшвелидзе пять симфоний, и в каждой из них есть замечательные находки. Вот, например, его Третья симфония, известная под названием «Самгори». Удачен ее замысел, удачно и воплощение. Композитор сталкивает прошлое и настоящее: «Пустыня», «В пустыню пришли люди», «Мечты о будущем Самгори», «Праздник в Самгори» — вот заголовки частей, обозначающие, но не исчерпывающие содержание опуса. В этом уже ставшем классическим образце грузинского эпического симфонизма поражает прежде всего глубина размышлений о судьбе народа. Именно народ — главный коллективный герой симфонии, и он охарактеризован в ней с исчерпывающей силой. Красивая музыка — то скорбная, то драматично-напряженная, а в финале — радостно-ликующая! Главное достоинство этой музыки, на мой взгляд, удивительная органичность.
Думаю, что произведения Мшвелидзе долго будут оставаться своеобразным эталоном в сфере эпического симфонизма. На них учились и продолжают учиться, потому что дух народа выражен в них с покоряющей силой.
И здесь я вновь хочу вернуться к заветной для меня мысли. Я имею в виду отношение композитора к фольклору. Мшвелидзе — в полном смысле этого слова национальный композитор. Я знаю, что он обошел всю Грузию, записывая народную музыку, много сил и времени отдал ее изучению и пропаганде. Более того, он первым открыл для симфонического жанра удивительно свежие песенные и танцевальные мотивы Пшав-Хевсуретии. Специфически грузинские ритмы, интонации, гармонии пронизывают все творчество Мшвелидзе.
Но, будучи ярко национальной, эта музыка оказывается нужной всем. Потому что композитор свободно претворяет взятое у народа. Приведу в качестве примера Важа Пшавелу, столь любимого Шалвой Мшвелидзе. Мшвелидзе как-то рассказывал мне, что Пшавела считал преувеличенным мнение критиков о безраздельном влиянии на него народной поэзии. Он говорил: «Мои поэмы построены на двух-трех словах, услышанных в народе». Поэт утверждал, что воспользовался образами и мотивами, рассеянными в преданиях и легендах, но так их переосмыслил и углубил, что они приобрели новое художественное звучание. По-моему, Мшвелидзе сам именно так относится к фольклору, и в этом — сила и притягательность его творческого мира.
Я давно знаком с Шалвой Мшвелидзе. Знаю его как человека подлинно интеллигентного, мудрого. Он скромен и очень обаятелен в общении. Разговаривая с ним, ощущаешь, что композитор постоянно находится в творческих исканиях. И потому я уверен, что большой мастер грузинской музыки еще порадует всех нас, почитателей его дарования, новыми замечательными опусами.
Исполнилось пятьдесят лет со дня рождения замечательного советского композитора — народного артиста СССР Алексея Давидовича Мачавариани. Широта его творческих интересов, его достижения в самых различных жанрах музыкального искусства — от песни и романса до оратории и крупных сценических форм — выдвигают его в первую шеренгу советских художников.
Уже в первой своей симфонии, созданной в 1947 году, А. Мачавариани выступает как мастер, ищущий новых путей в своем искусстве. В 1954 году его творчество обогащается ораторией «День моей Родины» — произведением, глубоко национальным по музыкальному языку и современным не только по своей теме, но и по тому, как автор использует богатейшие возможности родного ему грузинского фольклора.
Творчество А. Мачавариани известно не только в нашей стране. Его Концерт для скрипки с оркестром завоевал заслуженное признание международной аудитории.
Особое место в творчестве А. Мачавариани принадлежит балету «Отелло», одному из лучших достижений советского хореографического искусства. Здесь А. Мачавариани раскрывается во всеоружии своего таланта как композитор, мыслитель, гражданин.
А. Мачавариани полон творческих замыслов, энергии и вдохновения. Истинный мастер, беззаветно любящий свое искусство, он, будучи профессором Тбилисской государственной консерватории имени В. Сараджишвили, много времени и труда отдает воспитанию молодежи.
Хочется пожелать Алексею Давидовичу Мачавариани еще большего расцвета его яркого таланта.
При жизни музыканта, который находится в полном расцвете сил и выступает с блестящими концертами, не принято говорить — гениальный. Но мне сегодня хочется сказать о Святославе Рихтере, что он гениальный музыкант. Каждый концерт этого замечательного пианиста — всегда большое художественное событие. И не случайно его концерты неизменно проходят в переполненных залах с огромным успехом.
Исполнение и построение концертных программ Рихтера глубоко продуманы. Так уметь перевоплощаться, переноситься из одной эпохи в другую, так передавать все стилевые особенности произведения не часто удается музыкантам. У Рихтера убедительно исполнение и классических, и современных произведений. Советскую музыку, и в частности теперь уже ставшую классической музыку Сергея Сергеевича Прокофьева, Рихтер играет совершенно изумительно. Мой любимый и высокочтимый учитель Николай Яковлевич Мясковский, основоположник советского симфонизма, как известно, не был пианистом, но писал и для фортепиано. Я вспоминаю, как была сыграна Рихтером Третья соната Мясковского, подчеркиваю, композитора, казалось бы, не очень «фортепианного». Но как он выявил пианизм Мясковского, как блестяще показал его! Мне, знающему хорошо музыку моего учителя, это исполнение открыло новую страницу в творчестве Мясковского. Прекрасно Рихтер исполняет произведения Шостаковича. Фуги и прелюдии, сыгранные пианистом недавно на концерте, имели огромный успех. Насколько я знаю, и автор был очень доволен этим исполнением.
Рихтер так владеет инструментом, играет с такой страстью, таким темпераментом и виртуозным мастерством, что удивляешься этой воле, этому артистическому динамизму и силе.
Несколько лет назад, возвращаясь из Румынии, я ехал в Москву вместе с выдающимся пианистом современности Артуром Рубинштейном. Рубинштейн должен был дать концерт в Москве, и я видел, как он волновался перед этим концертом. Я спросил его: «Артур Игнатьевич, почему Вы так встревожены, волнуетесь?» — «Ну как же, милый мой, — сказал он мне, — я же еду в Москву... А ведь в Москве живут, работают и выступают Святослав Рихтер и Эмиль Гилельс».
Мне было радостно, что этот артист, объездивший весь мир, чувствовал особенную ответственность за выступление в Москве.
Рихтеру исполняется шестьдесят лет. Большая дата. О современниках трудно говорить, но мне кажется, что Рихтер — это эпоха в пианистическом искусстве, в искусстве советского, русского пианизма. Известно, что школа пианизма в России всегда была очень высокой. Достаточно вспомнить Сергея Васильевича Рахманинова, Александра Николаевича Скрябина и многих других. И несомненно, что в истории советского пианизма имя Рихтера и его искусство будут занимать одно из самых почетных и замечательных мест.
Давид Ойстрах был гениальным скрипачом, изумительным музыкантом, всесторонне развитым человеком. Он был настолько одарен, что поднимался в искусстве выше многих замечательных музыкантов современности.
Я познакомился с Давидом Ойстрахом в 1935 году в Ленинграде. Тогда меня, как молодого композитора, аспиранта Московской консерватории, выдвинули от Армении в члены жюри II Всесоюзного конкурса музыкантов-исполнителей. Возможно, из-за того, что я был в прошлом виолончелистом, меня включили в жюри скрипачей. На этом конкурсе я впервые и услышал Ойстраха, впервые его увидел. До этого я лишь на афишах встречал его имя.
Члены жюри, среди которых были лучшие профессора Советского Союза, в том числе М. Полякин и П. Столярский, имели блокноты и записывали туда впечатления по поводу игры участников конкурса. Но когда начал играть Ойстрах, я заметил, что многие закрыли блокноты и стали слушать. Закрыл свой блокнот и я. Это было такое вдохновенное, зрелое, артистическое исполнение программы, и в частности Концерта Мендельсона, что не хотелось ничего дифференцировать, отмечать, раскладывать «по полочкам», хотелось просто наслаждаться этим выдающимся исполнением. Несомненно, уже тогда была решена судьба первой премии.
Позднее я стал чаще встречать Ойстраха на концертах, слушать его игру, беседовать с ним. Когда я в 1940 году задумал написать скрипичный концерт, у меня в ушах пела скрипка Ойстраха, в особенности вспоминалось изумительное исполнение им Концерта Мендельсона. В свое время финал этого Концерта в интерпретации Ойстраха потряс меня виртуозной легкостью и целомудренной чистотой игры: я был покорен им, и это впечатление сыграло важную роль при создании моего концерта. (Добавлю здесь, что, когда снимался фильм, посвященный моему творчеству, учли этот момент моей биографии и показали исполнение Концерта Мендельсона Ойстрахом. Давид Федорович, несмотря на занятость и утомление, не отказался тогда сняться в фильме, что он делал, надо сказать, не часто.) То, что привлекало меня в исполнении Ойстраха и в ту пору, и позднее, — это богатство исполнительской палитры, эмоциональность, огромная вдохновенность игры, смелая инициатива в трактовке произведения, красота звука, виртуозность феерической техники — все это импонировало мне, было близко. Я поклонник таких черт в исполнительстве.
Написав Скрипичный концерт, я сказал об этом Ойстраху. Он обрадовался, выразил желание послушать это произведение и пригласил меня к себе на дачу. Я сыграл ему весь Концерт, пытаясь дать некий синтез: то играл гармонию левой рукой, а скрипичную партию правой, то напевал отдельные кантиленные места, скрипичную мелодию, показывая полное сопровождение. Ойстрах очень внимательно смотрел в ноты. Концерт ему понравился, и он попросил оставить ноты. Мы условились, что через несколько дней встретимся еще раз.
Очень быстро, уже через два-три дня, Ойстрах приехал ко мне в Дом творчества в Старую Рузу, чтобы сыграть Концерт. Партию фортепиано согласилась исполнить очень хорошая пианистка и композитор Зара Левина. Мой маленький коттеджик был заполнен до отказа. Стояло лето, дверь на террасу была открыта, и там тоже было немало слушателей — моих друзей, композиторов и музыкантов.
И я, и все присутствовавшие были поражены феерическим исполнением Ойстраха. Он сыграл Концерт так, как будто учил его много месяцев, так, как он его играл и впоследствии на больших эстрадах. Лишь каденцию к Концерту он не исполнял. Позднее Ойстрах открыл мне причину: каденция показалась ему длинноватой, и он попросил меня написать другой вариант. Я все откладывал. Тогда Ойстрах написал свою каденцию на темы Концерта. Она мне понравилась. Мне очень приятно, что в клавире помещена не только моя каденция, но и каденция Ойстраха, написанная прекрасно, с большой фантазией, очень интересная в скрипичном отношении. И, кстати, короче, чем у меня, и это очень хорошо, так как и мне пришлось впоследствии сокращать свою каденцию.
Уже в ноябре Ойстрах исполнил Концерт с А. Гауком в Концертном зале имени Чайковского. Во время репетиций в партитуру было внесено много поправок в отношении штрихов, нюансов, где-то даже мы сурдинку надели — все решалось на месте по предложению Ойстраха. Надо сказать, что и перед изданием Концерта Ойстрах бывал у меня дома и мы с ним внимательно проработали скрипичную партию, в частности штрихи, и в партитуре немало страниц, где Давид Федорович предложил очень интересные, с выдумкой штрихи, которые существуют до сих пор.
Концерт имел большой успех, я был счастлив. Ведь когда слушаешь свое сочинение в исполнении большого артиста, то это особое чувство — прежде всего радости и удовлетворения, а кроме того, начинаешь особенно хорошо понимать степень дарования артиста: я был потрясен его гениальностью как исполнителя. Это чувство неизменно присутствовало, когда мне приходилось аккомпанировать ему в качестве дирижера.
Вместе с Давидом Федоровичем мы объездили много городов СССР и давали концерты; он оказал мне честь солировать в моих авторских вечерах. Хотя я и до этого несколько раз пытался брать дирижерскую палочку, но настоящее свое боевое крещение как дирижер получил, аккомпанируя Ойстраху. Когда я начал дирижировать своими концертами, то был еще зеленый дирижер и был горд, когда Ойстрах как-то сказал, что ему со мной очень удобно играть. Но он не осознавал, видимо, что это удобство создавал он сам. У него было такое убедительное, высокохудожественное исполнение, что волей-неволей у меня возникало впечатление: он меня держит «за галстук» и ласково ведет за собой.
И я шел, только шел за ним! Это было очень убедительно, как будто я это так и мыслил, иначе не мог и думать. А я ведь человек инициативный — другие исполнители могут это подтвердить!
Дебютировали мы с Ойстрахом в Рыбинске, затем побывали в Ленинграде, Москве и других городах. Интересно, что у меня в финале Концерта есть небольшой эпизод, где долгое время аккомпанемент идет в одном ритме, а в басу у виолончелей непрерывно повторяется
Мне кажется, что Ойстрах был одним из немногих музыкантов, которые отлично знают партитуру исполняемых ими произведений.
За много лет до начала дирижирования Ойстрах изучал партитуры, знал он наизусть и партитуру моего Концерта. Могу сказать, что знал, наверно, даже лучше, чем я. Это уж такой характер, такой масштаб, такой уровень исполнительства, что иначе у него и быть не могло. Такие исполнители — единицы.
В жизни Ойстрах был очень скромным и обаятельным человеком, мягким и ласковым в обращении. Одновременно он был и очень «светским» человеком и умел держать себя в любом обществе. Меня поражала его скромность. Я ее замечал всегда, но один случай особенно запомнился. Во время моего 70-летия обратились к Ойстраху с просьбой написать обо мне.
В это время он был болен и лежал в больнице, но все же написал большую статью. Меня удивило, что он там пишет, как будто мой Скрипичный концерт сделал известным его имя за рубежом, помог ему. Это сказано с такой скромностью, словно, если бы не было моего Концерта, он не стал бы столь известен. Наоборот, именно Ойстрах своим блистательным исполнением сделал мой Концерт известным и знаменитым и у нас, и за рубежом — благодаря записи на пластинку.
Ойстрах сделал популярными и некоторые другие мои скрипичные сочинения: Песню-поэму, Танец си-бемоль мажор. Нередко в моих авторских выступлениях после исполнения Скрипичного концерта, когда, казалось бы, скрипки уже достаточно, публика его не отпускала и бесконечно вызывала; тогда на сцену выкатывался рояль, и Давид Федорович играл эти пьесы.
Его исполнение было необыкновенно убедительным, вдохновенным, импровизационным по характеру. Скажем, в Анданте Концерта он играет сперва ровные четверти (в медленном трехдольном ритме), но вдруг первую четверть несколько затягивает, вторую и третью ускоряет. Затем опять как бы возвращается в ровный ритм, потом останавливает, перетягивает третью четверть. Эта рубатность игры, всегда у него естественная, была проявлением высшей художественности.
И своих многочисленных учеников он умел научить не только «алгебре» скрипичного искусства, но и «гармонии», той высшей художественности, которая и отличает настоящих артистов. В историю скрипичной игры и скрипичной педагогики Ойстрах вписал целую главу, которую предстоит еще исследовать и изучать.
На всем творчестве Давида Ойстраха, что бы он ни делал — играл, дирижировал, преподавал, лежал особый отпечаток яркого индивидуального стиля, высокой гуманистичности — драгоценных качеств, присущих лишь великим музыкантам.
Д. Ф. Ойстрах. Воспоминания. Статьи. Интервью. Письма. М., 1978, с. 19 — 22
Если вы меня спросите, в чем тайна искусства выдающегося пианиста Эмиля Гилельса, я сразу же отвечу: в труде, который по праву можно назвать титаническим. Гилельс — виртуоз, еще в детстве ошеломлявший всех феерической техникой, — прошел нелегкий творческий путь и достиг вершин искусства, доступных лишь немногим. Да, это поистине титанический труд — в течение более четверти века выдерживать «высокую температуру» неустанного творческого горения. Перед таким артистом хочется склонить голову.
Я мог бы наряду с Эмилем Гилельсом назвать равных ему в этом труде художников — Д. Шостаковича, Г. Уланову, С. Рихтера, Д. Ойстраха, Л. Когана, З. Долуханову, Д. Шафрана, Е. Мравинского и некоторых других.
Об искусстве Эмиля Гилельса написано немало, и вряд ли я смог бы дополнить то, что уже известно о его уникальном пианистическом аппарате, о безграничном владении им звуковой палитрой, о глубине его постижений авторского замысла. Мне хотелось бы сказать только об одной важной черте его исполнительского облика — исключительном чувстве современности.
Всякий большой художник, будь то композитор или исполнитель, имеет свой почерк, свою манеру, свой язык. Мне кажется, нам, композиторам, легче отразить свое ви́дение окружающего мира. Здесь на помощь приходит не только интуитивное начало (одного этого еще мало). Мы берем на вооружение все то новое, что с течением времени поступает в арсенал выразительных средств музыки. Куда труднее исполнителям, в частности пианисту. Если его репертуар включает сочинения творцов разных национальных школ и эпох — от Куперена и Рамо до Прокофьева и Стравинского, он прежде всего должен не потерять самого себя, не утратить своего лица современного художника, иначе вы не услышите в его игре ни Куперена, ни Шумана, ни Бартока, ни любого другого композитора. В интерпретации Эмиля Гилельса всегда ощущаешь подлинник, воспринятый глазами и слухом самого современного художника. И добавлю, Гилельс как раз принадлежит к плеяде музыкантов, у которых есть свое неповторимое лицо. Его могучий исполнительский стиль можно узнать и почувствовать, даже если ты не видишь, кто за роялем.
Настоящая заметка меньше всего претендует на жанр рецензии или творческого портрета — это всего лишь отклик музыканта, для которого концерты Э. Гилельса выливаются в события радостные, волнующие.
Я был недавно на двух концертах Гилельса, и захотелось сказать о нем то, что родилось под впечатлением от его игры.
Он исполнял величайшие произведения фортепианной литературы — сонаты Шумана (Fis), Шопена (b), Листа (h) и в сопровождении Государственного симфонического оркестра СССР под управлением В. Дубровского концерты Бетховена (Es) и Чайковского (b). Я испытал минуты огромного душевного подъема, вызванного несравненным искусством художника. В последней встрече особенно запомнилось, как пианист показался мне вдруг властным всадником, оседлавшим строптивого коня, покорного его воле и его эмоциональной стихии. И если в идеале солист должен быть негласным дирижером оркестра, на что способны лишь избранные, то именно таким был Гилельс.
На концерт, где исполнялись произведения Бетховена и Чайковского, я пришел вместе с сыном. Он не мог слышать юного Гилельса. Но Гилельс зрелый, мудрый остался для меня таким же пылким, задорным, я бы сказал, до-мажорным по силе эмоционального воздействия, каким был в юности. И сейчас таким же воспринял его и мой сын.
Гилельс — художник, искусство которого с годами не утратило своей юношеской свежести.
И еще одно чувство владело мной на концертах Гилельса — чувство гордости за человека, которому выпала честь быть одним из наших первых полпредов искусства за рубежом. Он выступал во многих странах, завоевывая горячие симпатии ко всему советскому искусству. Труд Э. Гилельса — благородный труд знаменосца передовой советской культуры — достоин глубочайшего уважения.
Танцует Галина Уланова... Думаю, что каждый, кому посчастливилось увидеть ее на сцене, запомнил эту встречу на всю жизнь. Удивительным утверждением красоты человеческой явилось ее искусство.
Творчество Улановой — крупнейшее явление современного мирового искусства. Унаследовав лучшие традиции русского классического балета, она стала гордостью советской хореографической школы, по праву заняла одно из первых мест в ряду замечательных советских балерин, покоривших своим мастерством весь мир.
Особенность танца Улановой — в его неповторимой одухотворенности, глубокой искренности. Есть немало танцовщиц, в совершенстве владеющих балетной техникой. Но только очень большой мастер способен полностью, без остатка подчинить всю свою технику и пластику главному — раскрытию образа, идеи, заложенной в музыке. Уланова делала это в совершенстве. Она — не только великая балерина, но и выдающаяся драматическая актриса, органически воспринявшая все лучшее, что выработала русская сцена. Она буквально завораживала зрителей своей верой в реальность создаваемого образа, тонкой передачей всех нюансов человеческой души.
Я помню, как люди плакали на «Жизели», то были слезы потрясения, радости от встречи с гениальным искусством. Блестящую, безупречную технику, удивительную пластическую гармонию танца демонстрировала балерина в этой партии, но зрители забывали об этом — они всецело находились во власти образа, созданного Улановой. Каждое ее движение прежде всего впечатляло своим глубоким искренним чувством, особым душевным очарованием. Казалось, что по сцене распространяется тепло, излучаемое любящим сердцем ее героини. Хрупкая, нежная Жизель побеждала своей любовью смерть, и танец приобретал при этом силу высокого художественного обобщения.
О ней говорили: «Уланова танцует любовь». И это действительно так — жило, торжествовало на сцене удивительное чувство верной Марии («Бахчисарайский фонтан»), пленительной Золушки, сказочной Авроры («Спящая красавица»)... Великий композитор, классик советской музыки С. С. Прокофьев увидел в ней шекспировскую Джульетту и, вдохновленный ее талантом, написал замечательный балет, в котором она станцевала одну из лучших своих партий. Трогательная, проникновенная лирика Джульетты обогатилась чертами высокой трагедии. В ее героине, юной, впервые полюбившей, отчетливо звучали непримиримость, страсть, готовность умереть, но не предать свою любовь.
Особенность танцевального языка Улановой — в «полнозвучности» каждого движения, в удивительной слитности всех отдельных приемов: невозможно уловить, где кончается одно движение и начинается другое, казалось, что они растворяются в самом воздухе... Интересно, что дирижер Большого театра А. М. Пазовский однажды на репетиции потребовал от солиста-певца: «Дайте мне легато Улановой». В строгом классическом танце она сумела добиться ощущения полной свободы, естественности каждого жеста и этим еще раз подтвердила огромные возможности балета, его роль в воспитании красотой.
Очень немногим в хореографии, да и в искусстве вообще, удается создать свой, ни с чем не сравнимый почерк и никогда ему не изменять. Почерк, исполнительская манера Улановой, без сомнения, обогатили современный балет. Сегодня классический танец немыслим уже не только без сложных, насыщенных технических приемов, но и без умения предельно искренне выразить суть, смысл образа, показать его развитие.
Творческую жизнь Улановой отличает необыкновенная дисциплина труда. Каждый день — и в праздники, и в будни — ее можно увидеть в театре, в репетиционном зале. Не случайно американский писатель Альберт Кан, сделавший огромное количество фотоснимков балерины, все их отснял во время репетиций! Сегодня это фантастическое трудолюбие, эту преданность балету, все секреты своего искусства Уланова передает ученикам. Имена многих из них — Е. Максимовой, Н. Бессмертновой, В. Васильева, М. Лавровского — известны всему миру. Творчество этих мастеров современного советского балета привлекает своей глубокой одухотворенностью. Они органически восприняли важнейший принцип искусства Улановой-балерины: единственный путь к красоте — это правда человеческого чувства.
Хочется сказать и об удивительной скромности, душевной отзывчивости балерины. Нет, наверное, ни одного молодого артиста балета, который, обратившись к ней за помощью, не получил бы ее. Уланова часто говорит, что никакую творческую работу не представляет себе без участия художника в общественной жизни, в жизни своего народа. Надо было видеть, с какой страстью, гражданской убежденностью выступала эта хрупкая, мягкая на вид женщина в Париже, на Всемирном конгрессе защиты греческих патриотов. Общественная деятельность балерины разнообразна: она участник, а часто и председатель жюри многочисленных конкурсов и фестивалей, работает в Советском комитете защиты мира.
Творчество балерины несет в себе гуманизм, правду, сердечность истинно русского искусства и созидательный, жизнеутверждающий дух нашей советской эпохи. В каждом национальном искусстве есть выдающиеся мастера, чья деятельность является достоянием истории мировой культуры в целом. К их числу относится и замечательная советская балерина, Герой Социалистического Труда, народная артистка СССР, лауреат Ленинской премии Галина Сергеевна Уланова.
Некоторые фотографии у каждого из нас вызывают самые теплые воспоминания и особенно дороги нашему сердцу. Одна из таких есть и у меня. На ней сняты выдающийся немецкий дирижер Отто Клемперер, автор этих строк и наш выдающийся скрипач Леонид Коган. Точнее было бы сказать Леня, так как рядом с очень высоким Клемперером стоит маленького роста мальчик, которому в то время исполнилось всего лишь двенадцать лет. Снимок сделан четверть века назад, в 1936 году.
Бывший тогда директором Московской консерватории Генрих Густавович Нейгауз знакомил Клемперера с жизнью столичного музыкального вуза, с его преподавателями и учащимися. Я уже был аспирантом и «экспонировался» вместе со своей Первой симфонией. В этот же день дирижеру показывали и совсем юные «экспонаты», и в их числе ученика Центральной детской музыкальной школы при консерватории скрипача Леню Когана. Встретились мы с ним впервые, и меня поразил феноменальный талант этого маленького музыканта, в руках которого скрипка превращалась в чарующий, волшебный инструмент. Тогда, конечно, слишком ощущалась разница возрастов, и она не давала возможности видеться чаще.
Я позволю себе вспомнить другой эпизод, относящийся уже ко времени войны, когда молодой скрипач пришел ко мне за дружеским советом и помощью. Меня очень тронуло, что сложные вопросы своего творческого пути он захотел обсуждать со мной. С тех пор наше знакомство перешло в большую, самую искреннюю дружбу, которая доставляет мне огромную радость. Вот потому-то мне очень дорога карточка, где Коган снят таким, каким я увидел его в первый раз и в день, по-своему памятный для нас обоих. И в знак глубокого уважения к его огромному дарованию, в знак моей теперь уже давней привязанности к этому замечательному артисту я с удовольствием посвятил ему недавно написанную Рапсодию для скрипки в сопровождении симфонического оркестра и с нетерпением жду ее первого исполнения.
Бывает так, что биография многих и многих исполнителей начинается с блестящей «заявки», которая в дальнейшем часто оказывается несостоятельной, принося огорчения и рано увядшему таланту, и его почитателям. Но самому пристрастному биографу Леонида Когана придется отметить удивительно ровный, планомерный рост его дарования. Блестящий виртуоз, еще в детские и юношеские годы владевший огромной техникой, Коган рос и мужал очень гармонично. Он постиг мудрую истину, что самая головокружительная техника и идеал высокого искусства не тождественны и что первая должна пойти в услужение ко второму.
В нем рос и мужал артист, вдохновленный музыкой, художник большого эмоционального накала. Первое «боевое крещение» в Международном состязании скрипачей на Всемирном фестивале демократической молодежи в Праге в 1947 году принесло Когану первую премию (он разделил ее вместе с двумя другими представителями скрипичной школы — И. Безродным и Ю. Ситковецким). Вторая его победа — первая премия на конкурсе имени королевы Бельгии в Брюсселе в 1951 году — заслуженно принесла ему уже мировую славу.
Излишне в рамках настоящего очерка писать о том, как легко и словно бы шутя Леонид Коган преодолевает замысловатые сложности многих произведений мировой скрипичной литературы, о его вдохновенной трактовке таких шедевров музыки, как, например, концерты Бетховена, Мендельсона и Брамса. Всегда переполненные залы на его выступлениях, всегда жадный интерес аудитории к его чудесному, живительному искусству говорят сами за себя.
Слушая игру этого большого артиста, я наслаждаюсь сильным, красивым и сочным звуком его скрипки.
Как всякий художник подобного масштаба дарования, Л. Коган обладает огромнейшим репертуаром: он, вероятно, переиграл все лучшее, что создали композиторы для скрипки. Но о двух артистических подвигах Когана мне хочется сказать: об исполнении им всех двадцати четырех каприсов Паганини в течение одного вечера и о цикле «Развитие скрипичного концерта», данном им в сезоне 1956/57 года, где были представлены самые совершенные образцы этого жанра, а также пьесы для скрипки с оркестром (18 крупных произведений за шесть вечеров) от Вивальди до Прокофьева. Эта исполинская задача по плечу лишь избранным артистическим натурам, таким, как, например, другой выдающийся советский скрипач Давид Ойстрах.
Творческий облик Л. Когана многогранен. Он ведет плодотворную педагогическую работу, участвует в различных камерных ансамблях. Его неутомимая концертная деятельность во многих и многих городах Советского Союза и зарубежных стран достойна восхищения.
Мне посчастливилось провести ряд своих авторских концертов при участии любимого мною скрипача. Они прошли в Москве, Горьком, Ереване, Казани, Ижевске, Рязани и в других городах нашей Родины и за рубежом — в Чехословакии, Франции и в странах Латинской Америки (Куба, Мексика, Колумбия, Венесуэла). Восторженный прием, оказываемый его искусству повсеместно, патетический тон прессы в адрес его несравненной игры бесконечно радовали меня. Полнокровное, жизнеутверждающее искусство Леонида Когана, его мироощущение советского художника, стоящего на самых передовых позициях современности, его исполнительский стиль — мудрый сплав классического и романтического: начала — заслуженно ставят его в ряд первых скрипачей мира.
С Леонидом Коганом я познакомился в 1943 году. Он играл тогда мой Скрипичный концерт. Я был сразу захвачен его исполнением и поражен: откуда в этом маленьком худеньком юноше столько силы! Уже в то время это был вдохновенный артист, обладавший невероятной техникой.
Он играл мне и другие сочинения — концерты Чайковского, Брамса, Мендельсона, скрипичные миниатюры. Будучи тогда руководителем Союза композиторов, я понимал, что передо мной незаурядный талант и на мне лежит ответственность за его будущее, так как был уверен: кончится война и он прославит нашу Родину как музыкант, у него золотые руки.
Я рад, что не ошибся. Вскоре Коган действительно завоевал международную премию и стал знаменитым скрипачом. Сейчас он — один из выдающихся скрипачей мира, музыкант огромного духовного напряжения, философской значительности.
Что мне еще нравится в Леониде Когане — так это фанатическая увлеченность трудом. Мне приходилось встречать немало людей, много работающих, но такие, как Коган, — редкость. Он все время со скрипкой, все время играет, добивается все больших и больших успехов, высот в музыке. оттачивает свое мастерство и — не боюсь сказать — свой талант. И постоянно остается неудовлетворенным собой.
Он развивался бурно и интересно. И сейчас, несмотря на свои пятьдесят лет, находится в таком, я бы сказал, движении, которое свойственно лишь молодой энергии. Это художник, который своим искусством завоевал мир, Его высоко ценят, его любят, им восхищаются. Я много раз был свидетелем и в нашей стране, и за рубежом того, как встречали Когана в концертах. Он действительно народный артист.
Коган играет в разных городах, республиках, выступает перед самыми различными аудиториями, играет классические и современные произведения, умеет находить путь к сердцам людей. Он умеет слушать и слышать время, эпоху, мыслить глубоко и оригинально. Это как раз то, что нужно великому музыканту, каким является сегодня Коган.
Я всегда с удовольствием жду новых выступлений Когана, его новых работ. И надеюсь, что вместе со мной его многочисленные слушатели с большим волнением ждут новых взлетов творческой фантазии нашего замечательного музыканта и человека.
Предисловие к книге: Григорьев В. Ю. Леонид Коган. М., 1975, с. 3 — 4
Я очень рад, что мне предоставлена возможность сказать несколько слов о Борисе Эммануиловиче Хайкине в связи с его 70-летием.
Оглядываясь назад, вспоминаю, как я в первый раз услышал Бориса Эммануиловича. Он выступал в концерте в Малом зале консерватории (не помню, был ли это экзамен, на котором присутствовали профессора, или открытый вечер) и произвел на меня большое впечатление глубиной своего исполнительского искусства.
Я был совсем молодым человеком, еще даже не учился в консерватории, когда Борис Эммануилович ее закончил. О нем уже тогда говорили как о выдающемся музыканте большого таланта, и вся его дальнейшая плодотворная деятельность это, собственно, и доказала. Борис Эммануилович — замечательный дирижер, отличный пианист, великолепный аккомпаниатор, музыкант большой эрудиции, больших знаний, педагог, воспитавший немало дирижеров, общественный деятель. Все это, вместе взятое, свидетельствует о его многогранной и незаурядной творческой личности.
Я вспоминаю, как он дирижировал моей Второй симфонией. Это было во время войны. Первое исполнение большого сочинения, я бы сказал, всегда сложно. Конечно, я волновался. Ведь это было одно из первых моих крупных сочинений, исполняющихся в Москве, в Большом зале консерватории. И вот мне хорошо запомнилось, как внимательно и честно Борис Эммануилович подошел к трактовке моей симфонии (я подчеркиваю, честно, потому что, к сожалению, нередко дирижеры, так сказать, пользуясь талантом или своей техникой, стараются, как выразился один очень известный дирижер, провести исполнение сочинения «крупным помолом»).
Мне помнится, как мы с ним много раз встречались, как он готовился к этому исполнению, как изучил партитуру. Он знал ее прекрасно. Чувство радости и благодарности я испытываю до сих пор. Известны случаи, когда в результате плохого исполнения на премьере сочинение производит посредственное впечатление и его больше не играют, хотя это произведение совсем не плохое и даже хорошее.
Из первых выступлений дирижера Б. Э. Хайкина я хочу отметить удивительно талантливое и яркое исполнение Прелюдов Ф. Листа. Музыкальная Москва заговорила о Б. Хайкине не только как о подающем надежды дирижере, но и как об одном из замечательных, активно и творчески действующих музыкантов; кстати, в те годы музыкальная жизнь была очень интересной и сложной — у пульта стояли такие крупнейшие дирижеры (если начать с дирижеров Большого театра), как В. Сук, сравнительно молодой, но уже очень известный Н. Голованов, С. Самосуд в Ленинграде, А. Пазовский и другие, огромное количество гастролеров — крупнейших дирижеров мира. Однако и на фоне таких мастеров дирижерского искусства Б. Хайкин выделялся.
Не случайно К. С. Станиславский пригласил его в свой театр. Все великие деятели искусства, работавшие с Борисом Эммануиловичем (а с ним работало очень много и замечательных музыкантов, и режиссеров, и деятелей искусства), ценили его творческую незаурядность.
Я живу в Москве с 1921 года, то есть уже 53 года, и на моих глазах вырос этот замечательный музыкант, я знаю, как много он привнес своим искусством, своим талантом, своим трудом в развитие советского оперного театра.
Сколько новых опер он подготовил! Следует особо сказать о его отношении, внимании к советской музыке, к творчеству советских композиторов. Постановка новых опер — это всегда сложный и трудный эксперимент. Бывали и неудачи, вполне естественные в жизни советского оперного искусства. И тем не менее Б. Хайкин с энтузиазмом и с большим старанием брался за это трудное и нужное дело — постановку новых советских опер и исполнение новых симфонических произведений советских композиторов. Он бы мог жить легко, работая над классикой, как, кстати, и делают некоторые дирижеры; и самых высоких слов заслуживает его благородная деятельность по пропаганде современной музыки; многим новым произведениям советских композиторов дал жизнь он.
Борис Эммануилович Хайкин — высококвалифицированный и эрудированный музыкант, у него огромнейшие знания в области музыки, истории, других видов искусства: литературы, живописи, театра. По-моему, дирижер и должен быть именно таким всесторонне развитым человеком.
В общении с людьми он удивительно доброжелателен, держится просто и свободно, а остроумие, находчивость и меткие словечки Б. Хайкина известны всем.
С ним интересно переписываться, в своих письмах, как и в жизни, он никогда не бывает скучным, перемежая серьезные вопросы музыкального искусства шутками.
Доброта, обаяние, интеллигентность в самом высоком смысле этого слова, образованность, остроумие — эти качества вызывают симпатию к нему у всех, кто с ним общается.
Когда отмечалось мое 70-летие, Хайкин выступал с исполнением моей театральной музыки в Москве; оказал мне честь и поехал со мной в Закавказье, где в концертах из моих сочинений одним отделением дирижировал он, другим — я.
Эта поездка оставила глубокий след в моей душе. Сейчас Борис Эммануилович немолод, и сил у нас, пожилых, не так уж много, но, вопреки возрасту, он был чрезвычайно дисциплинирован и прекрасно работал.
Мне хочется рассказать о его особенностях как дирижера.
Вот он репетирует — и вроде бы ничего не получается, как будто все рассыпается. Все это рождает тревогу у автора. Но Б. Хайкин умеет из хаоса частностей собрать целое, и, когда уже в конце работы, на генеральной репетиции, а может быть, даже на самом концерте он встает за дирижерский пульт, когда поднимает руки, он удивительно как-то все вдруг вылепливает, соединяет воедино, цементирует. В результате его исполнение всегда вызывает бурю аплодисментов у публики, а у меня как у автора удовлетворение.
Заканчивая свое слово о Борисе Эммануиловиче, я имею основания верить в то, что он находится сейчас в прекрасной форме, в прекрасном состоянии; он активно действующий артист, дирижер, он не останавливается в своем творчестве, и мы надеемся, что он еще долго будет дирижировать как вдохновенный артист и неизменно будет доставлять нам всем — поклонникам его таланта — большое удовлетворение.
Я горячо поздравляю Бориса Эммануиловича с его славным, 70-летием и 50-летием творческой деятельности. Пройден огромный путь, и прекрасный музыкант может гордиться выдающимися результатами своего вдохновенного труда, направленного на благо развития советского искусства.
Прошло свыше двух десятков лет с тех пор, как на московских афишах впервые появилось имя Эдуарда Грача. Уже тогда игра скрипача привлекла внимание слушателей необыкновенной красотой и благородством звука, безупречной техникой, ярко индивидуальной манерой исполнения. В 1962 году я писал в «Вечерней Москве»: «Мне очень близок по духу талант Эдуарда Грача. Он темпераментен, обладает огромной эмоциональностью».
Сейчас, когда все эти качества, с годами доведенные до высокой степени совершенства, помножены на зрелость, мастерство, огромный концертный опыт, можно говорить, что Э. Грач находится в расцвете своего огромного таланта. Прошла только половина нынешнего концертного сезона, а он уже шесть раз выступил перед московской публикой. Дважды играл артист в Малом зале консерватории (одна программа включала произведения Паганини), в Большом зале он стал участником первого исполнения Симфонии-концерта для скрипки и виолончели Л. Книппера. И, наконец, недавно в Октябрьском зале Дома союзов завершил цикл, посвященный 50-летию образования СССР, в котором была представлена советская музыка.
Уже сама по себе идея этого цикла, три концерта которого явились как бы антологией советской скрипичной литературы, заслуживает самого большого одобрения и поддержки. Многолетняя творческая дружба связывает Эдуарда Грача с выдающимися советскими композиторами. Многие произведения были написаны специально для него и ему посвящены, другие же нашли в нем яркого интерпретатора и пропагандиста. Цикл концертов артиста вызвал интерес не только у слушателей, но и у самих авторов, выступивших в ансамбле с Э. Грачем с исполнением своих сочинений.
В этой заметке нет возможности остановиться на трактовке каждого из них. Но уже простое их перечисление даст некоторое представление о колоссальных масштабах проделанной работы: сонаты С. Прокофьева, А. Эшпая, А. Бабаджаняна, К. Хачатуряна, Н. Ракова, Ю. Крейна, Трио Г. Свиридова, Молдавская рапсодия М. Вайнберга, пьесы Д. Шостаковича, Д. Кабалевского, Нины Макаровой, Р. Щедрина, С. Цинцадзе, В. Ходяшева, М. Скорика.
Великолепное владение стилем и формой, безукоризненное техническое мастерство, богатство звучания, подлинный артистизм позволили Э. Грачу раскрыть многообразие чувств и мыслей исполняемых произведений. Цикл концертов замечательного скрипача еще раз продемонстрировал достижения советского многонационального музыкального творчества.
Недавно группа советских композиторов, в состав которой входил и я, присутствовала на первом пленуме Союза чехословацких композиторов, проходившем под лозунгом: «Композиторы идут с народом». Обилие новых музыкальных произведений, прослушанных на пленуме, свидетельствует, что творчество чехословацких композиторов находится на подъеме. Хотя пленум был посвящен творчеству современных композиторов, программы его концертов включали и произведения классиков чешской музыки — Сметаны, Дворжака, Ферстера, Фибиха, Новака, напоминающие о богатейшем музыкальном наследии Чехословакии.
В музыкальной жизни Чехословакии произошли разительные сдвиги. Это со всей очевидностью продемонстрировал недавний пленум, во время которого был исполнен ряд талантливых произведений чехословацких композиторов, ставших на путь служения народу, утверждающих в своем творчестве позиции реализма.
Из новых крупных произведений, прослушанных на пленуме, наибольшее впечатление производят оратории и кантаты Яна Сейдела и Вацлава Добиаша.
Оратория Яна Сейдела «Люди, будьте бдительны», написанная по мотивам известной книги Ю. Фучика «Репортаж с петлей на шее», является, по-моему, одним из значительнейших произведений современной чехословацкой музыки. Талантливый композитор философски-углубленно подошел к решению патриотической темы оратории, насытил свое произведение огромным драматизмом. К сильным сторонам оратории относятся и прелестные лирические фрагменты.
К числу лучших произведений, показанных на пленуме, относится и кантата «Строй родину — укрепишь мир» одного из крупнейших современных композиторов Чехословакии — Вацлава Добиаша, мастера реалистического искусства, упорно стремящегося приблизить свое творчество к народу. Не случайно Вацлав Добиаш одним из первых чешских композиторов начал работать в области современной массовой песни.
На пленуме были исполнены и произведения, созданные под пагубным влиянием западной формалистической музыки: симфоническая увертюра Болеслава Вомачки «Дукла», симфоническая поэма Дезидера Кардоша «Моя родная» и симфоническое скерцо Шимона Юровского «Радостное соревнование». Можно надеяться, что процесс творческой перестройки, захвативший большинство деятелей музыкальной культуры Чехословакии, приведет и этих композиторов к реализму. Полной противоположностью произведениям Б. Вомачки, Д. Кардоша и Ш. Юровского является исполненный на пленуме реалистический и бодрый симфонический марш «Победа будет за нами». Автор марша — талантливейший композитор Вит Неедлы, находившийся во время Великой Отечественной войны в рядах чехословацкого корпуса, умерший незадолго до дня победы.
Говоря о современной чехословацкой музыке, нельзя не отметить огромную исполнительскую культуру, которой издавна славятся чехословацкие музыканты и которой они блеснули на этот раз.
На пленуме выступило несколько замечательных симфонических оркестров, управляемых выдающимися дирижерами Карелом Шейной и Вацлавом Сметачеком, великолепный духовой оркестр Пражского гарнизона под управлением Р. Урбанца и В. Киралы, самодеятельный хор «Типография» и многие другие музыкальные коллективы.
Отрадно отметить, что значительное место среди исполнителей занимает молодежь. Большой интерес вызвало выступление на пленуме художественного ансамбля самодеятельности пражских вузов под управлением студента Пражской консерватории Яна Таусингера, исполнившего ряд народных песен. Огромный успех имел и ансамбль цимбалистов из Братиславы под управлением Юлиуса Можи. Исполненные ансамблем словацкие рапсодии, фантазии на словацкие народные песни и танцы и словацкий чардаш были горячо приняты публикой.
Большое впечатление произвело на меня выступление детского хора, руководимого Яном Кюном. Хор исполнил детские песни Й. Индржиха, Бартоша, Алоиса Хабы, Р. Рейнера, Я. Рыхлика и других чешских композиторов. Особенно тепло была встречена слушателями детская песня Алоиса Хабы «Мичурин» — мелодичное и ясное произведение.
На пленуме с большим докладом о состоянии чехословацкой музыки выступил генеральный секретарь Союза чехословацких композиторов Мирослав Барвик. В прениях по докладу Барвика приняли участие не только музыканты, но и люди разных профессий — рабочие, педагоги, студенты. Они говорили о необходимости усилить борьбу за реализм в чехословацкой музыке, учиться на примерах лучших произведений советских композиторов, шире использовать неиссякаемые родники народного творчества. С большой речью выступил министр школ, наук и искусств профессор Зденек Неедлы, призвавший композиторов к демократизации их творчества.
Первый пленум Союза композиторов Чехословакии явился важной вехой в истории современной чехословацкой музыки. Победа народной демократии открыла композиторам широчайшие возможности для создания музыкальных произведений, близких и полезных народу. Но процесс избавления от чуждых влияний и приобщения к передовой музыкальной культуре еще далеко не завершен. Пленум убедил чехословацких композиторов в необходимости ускорить процесс творческой перестройки, мобилизовал их на создание музыки, достойной строящего социализм чехословацкого народа.
Мы стоим на широкой арене огромного амфитеатра, ступенями подымающегося ввысь. Около двух тысячелетий насчитывает это гигантское сооружение, потрясающее величием масштабов, несокрушимой мощью каменной кладки, красотой и законченностью архитектурного замысла. Как молчаливые свидетели далекого прошлого, высятся огромные колонны, могучие своды, разрушить которые не смогло даже само время. На этих широких ступенях располагались некогда тысячные толпы римлян, наблюдавших игры и состязания гладиаторов...
Мы возвращаемся под сильнейшим впечатлением от посещения Колизея. Широко раскинулся на берегах Тибра Рим — вечный город, воспетый поэтами всех народов, город-музей, город — памятник великой античной культуры, поражающий великолепием и благородной красотой архитектурных ансамблей, богатством скульптуры, щедро украшающей его улицы и площади, блеском нарядных магистралей, заполненных потоками автомобилей...
Утром 3 декабря небольшая советская делегация, в состав которой вошли академик В. П. Никитин, заместитель председателя Антифашистского комитета советских женщин Н. М. Парфенова, художник Д. А. Шмаринов, секретарь делегации А. С. Малюгин и я, прибыла в Рим. Мы приехали по приглашению общества «Италия — СССР», для того чтобы принять участие в месячнике итало-советской дружбы.
Еще в пути мы с волнением думали о том, как нас встретит Италия, гадали, найдем ли мы наших друзей в вокзальной сутолоке.
Выйдя из вагона, мы увидели большую толпу, запрудившую огромный перрон. Люди стояли плотной стеной, прижавшись друг к другу, оставляя лишь узкий проход вдоль поезда. Нам и в голову не приходило, что эта толпа ждет нашу делегацию. Тем сильней мы были потрясены всем, что произошло в течение последующих минут. Едва мы ступили на перрон, поднялся могучий шквал приветственных возгласов. Мы стояли ошеломленные и взволнованные. Вот кто-то запел «Интернационал», его мгновенно подхватили. Затем послышались звуки «Гимна демократической молодежи» А. Новикова. Пели все, пели с огромным подъемом и энтузиазмом...
Члены нашей делегации посетили ряд крупнейших промышленных и культурных центров Италии, выступали на митингах, пресс-конференциях, встречались с деятелями итальянской культуры. Повсюду мы ощущали самый живой интерес к жизни советского народа, горячее стремление узнать правду о нашей Родине. Во время пресс-конференций советским делегатам приходилось отвечать на сотни самых разнообразных вопросов.
Как оказалось, театральный и музыкальный сезон в Италии в силу главным образом экономических затруднений чрезвычайно короткий. Он начинается после рождества и заканчивается ранней весной. Поэтому мы не имели, к сожалению, возможности достаточно полно познакомиться с музыкальной жизнью страны, с произведениями современных итальянских композиторов, побывать в оперных театрах, послушать прославленных итальянских мастеров.
Одной из неприятных сторон современного итальянского уличного быта, которая нас поразила, является откровенная охота за иностранными туристами с целью любым способом сорвать с них подачку. Стоит только иностранцу показаться в районе, где расположены музеи или памятники старины, как на него буквально набрасываются уличные продавцы всевозможных реликвий и сувениров, безработные гиды, назойливо предлагающие свои услуги.
Существующее представление о том, что «вся Италия поет», сильно преувеличено. Единственный случай, когда я услышал пение на улице, произошел в Помпее. К нам подошли несколько бродячих певцов и под аккомпанемент гитары спели знаменитую серенаду «Санта Лючия». Узнав в нас русских, эти певцы с большим темпераментом и аффектацией запели «Очи черные»...
...Как мне рассказывали, ряды итальянских вокалистов сейчас сильно поредели — настолько, что, как говорят, некоторые итальянские оперные театры порой даже вынужденыпополнять свои труппы иностранными гастролерами. Объясняется это главным образом тем, что из Италии вывозят за океан не только драгоценные реликвии и предметы итальянского искусства, но и лучших итальянских певцов.
Характерным примером может служить судьба 13-летней Марии Альбергетти, уроженки небольшого итальянского города Пезаро. Эту чрезвычайно одаренную юную певицу, обладательницу действительно выдающегося голоса (колоратурное сопрано), услышал какой-то предприимчивый американский импресарио и немедленно вывез в Америку. Сейчас все американские музыкальные журналы посвящают многие страницы восхвалению этой новой звезды, которая, по их уверениям, далеко превосходит своими вокальными данными прославленных Аделину Патти и Марию Малибран. Талантливую девочку в США эксплуатируют, заставляя ее выступать в концертах чуть ли не ежевечерне, что, по словам американских же музыкальных критиков, должно неизбежно привести к гибели ее еще не окрепшего голоса. Но кому до этого дело? Важно выжать из девочки максимум барыша, сделать выгодный бизнес для концертного бюро.
В Милане мы осмотрели помещение знаменитого театра «Ла Скала», недавно восстановленного после разрушений, причиненных ему бомбардировками 1944 года.
«Ла Скала» — огромный шестиярусный театр на 3600 мест. Выстроенное в конце XVIII столетия, это здание по сей день продолжает оставаться одним из самых больших и акустически совершенных оперных театров мира. История этого замечательного театра тесно связана с творчеством великих гениев итальянского народа Россини и Верди.
В репертуаре «Ла Скала» преимущественно оперы итальянских композиторов — Верди, Россини, Доницетти, Беллини, Пуччини, Леонкавалло, Масканьи. Из опер русских композиторов — «Борис Годунов», одна из самых любимых опер в Италии, «Сорочинская ярмарка» и «Князь Игорь». Я с удивлением узнал, что оперы Чайковского и Римского-Корсакова в Италии звучат редко.
К числу лучших современных вокалистов Италии, как мне рассказали, относятся Мария Канилья, обладающая прекрасным голосом (лирическое сопрано) и большим сценическим талантом, Мария Бенедетти (меццо-сопрано), выступающая в драматических партиях («Трубадур», «Аида», «Дон Карлос»); Ферруччо Тальявини, выдающийся лирический тенор, и Франческо Альбанезе, также лирический тенор.
Знаменитый тенор Беньямино Джильи, несмотря на свои 60 лет, еще продолжает с успехом выступать. Среди ведущих баритонов Италии мне назвали имена Тито Гобби, Ренато Капекки и Джино Бекки. К числу крупнейших оперных дирижеров Италии относятся Витторио Гуи, Туллио Серафин, Винченцо Беллеца. Среди симфонических дирижеров выделяются Виктор де Сабата и Витторио Гуи, выступающие и в симфонических концертах, а также известные у нас Вилли Ферреро и Карло Цекки.
Однако, как уже отмечали, многие из этих артистов большую часть времени проводят вне Италии, главным образом в США. В США живет и работает, лишь изредка приезжая на родину, знаменитый Артуро Тосканини, которому в марте этого года исполнится 84 года.
Некогда Италия славилась своими консерваториями. Одна из первых консерваторий в Европе — Болонская — была основана в 1482 году. Почти одновременно с нею возникли консерватории и музыкальные академии в Неаполе, Венеции, Милане, Падуе, Вероне, Сиене, Салерно, Ферраре и других городах Италии. Учреждения эти, являвшиеся важными очагами музыкального образования, сыграли в свое время огромную роль в развитии музыкального искусства не только Италии, но и многих других стран Европы. Такие школы, как консерватория Академии св. Цецилии в Риме, как Миланская консерватория, отличаются хорошим составом педагогов и учащихся.
Я побывал в одном из старейших музыкальных учреждений страны — в римской Национальной академии музыки св. Цецилии (основана в 1566 году). Основателем академии и первым президентом ее был великий Палестрина. Академия обладает большой библиотекой, славящейся богатым собранием редчайших средневековых музыкальных рукописей. Симфонические и камерные концерты, организуемые академией, принадлежат к числу наиболее важных событий музыкальной жизни Рима. При академии имеется государственная консерватория.
На широкой каменной лестнице меня встретил один из директоров академии. После соответствующего обмена любезностями он ввел меня в большую комнату, где сидели профессора консерватории св. Цецилии. Последовал длительный церемониал представления. Когда этот ритуал был наконец завершен, состоялась краткая беседа. Мне сообщили некоторые сведения из истории академии, рассказали кое-что о современном положении дел консерватории, задали ряд вопросов о Московской консерватории. Затем силами учащихся старшего курса был дан небольшой концерт. Почти все студенты играли очень хорошо, тщательно, с пониманием существа музыки. С верным чувством стиля было исполнено мое Трио для скрипки, кларнета и фортепиано.
22 декабря наша делегация присутствовала на симфоническом концерте постоянного оркестра Академии св. Цецилии. В концерте, происходившем в театре «Аргентина», принял участие первый пианист Италии — Артуро Бенедетти-Микеланджели, лауреат брюссельского конкурса имени Изаи, получивший там один из призов после победителей конкурса Гилельса и Флиера. В сопровождении оркестра под управлением дирижера Этторе Грасиаса он исполнил Пятый концерт Бетховена, «Пляску смерти» Листа (в транскрипции А. Зилоти) и в качестве новинки Концерт для фортепиано с оркестром современного итальянского композитора Марио Перагалло. В начале концерта была сыграна небольшая симфония Антонио Сальери — очень приятное произведение в ясном классическом стиле.
Пианист Микеланджели — серьезный музыкант, вооруженный первоклассной техникой. Бетховен и Лист прозвучали под его пальцами хорошо, но несколько суховато. Для меня большой интерес представляло, конечно, произведение М. Перагалло, с которым я уже имел случай встретиться ранее и беседовать о музыке.
Марио Перагалло — уроженец Генуи. Ему 40 лет. Он автор нескольких крупных музыкально-сценических произведений, Концерта для оркестра, струнного октета и т. д. Перагалло пишет преимущественно по 12-тоновой системе Шенберга. Концерт его — это хорошо скроенная техническая конструкция, обильно насыщенная жесткими звучаниями. Композитор, несомненно, многое умеет, он владеет незаурядной оркестровой техникой, и все же в этом произведении мало живой, человеческой музыки.
Интересно было наблюдать, как реагировала на это сочинение публика. Партер принял его как должное и чинно аплодировал. Было ясно, что слушатели абсолютно ничего не поняли, но, соблюдая приличие и этикет, считали нужным похлопать артистам. Иное дело — галерка. Демократическая молодежь, студенты яростно выражали свой протест, кричали, шикали, свистели. Обитатели партера с возмущением пожимали плечами и демонстративно усиливали аплодисменты. С большим интересом я наблюдал это наглядное столкновение двух противоположных точек зрения на искусство, это своеобразное проявление борьбы двух направлений в музыке. Меня обрадовало воинственное, непримиримое отношение демократической итальянской молодежи.
Лишь небольшая часть итальянских музыкантов ясно сознает тяжелое, кризисное состояние современного итальянского музыкального творчества. Эти композиторы много думают о вопросах стиля и музыкального языка, живо интересуются советской музыкой. К сожалению, таких людей в Италии еще очень немного. Среди них в первую очередь следует назвать Ильдебрандо Пиццетти, маститого автора многих произведений для музыкального театра, а также 68-летнего Франческо Малипьеро, с которым я имел удовольствие познакомиться в Венеции. Малипьеро — один из крупнейших представителей современного итальянского музыкального искусства, большой мастер, убежденный в правоте своего творческого пути художник. Вот несколько кратких сведений об этом композиторе. Малипьеро родился в Венеции в 1882 году. Он получил музыкальное образование в венецианском лицее «Бенедетто Марчелло», а затем в Болонской консерватории. Творческий путь Малипьеро был сложен и неровен. Композитор прошел через полосу увлечения импрессионизмом и неоклассицизмом, во многих его произведениях нашла свое отражение тематика католической религии. Малипьеро чрезвычайно продуктивен. В список его произведений входят много опер и балетов, кантаты и оратории, десятки крупных произведений для симфонического оркестра, для всевозможных камерных ансамблей, множество песен. В лучших сочинениях Малипьеро ярко ощущается живительная струя национальной итальянской музыки, обогащающая его творчество образами народного искусства.
Меня поражало пренебрежительное, снисходительное отношение некоторых деятелей итальянского искусства к великой национальной культуре Италии, к замечательным созданиям итальянского национального гения в архитектуре, живописи, музыке. Они рассматривают свое старое классическое искусство как нечто отжившее, как хотя и прекрасное, но мертвое искусство, пригодное лишь для музеев и архивов. Этим людям, как видно, незнакомо чувство патриотической гордости. Многие итальянские композиторы, с которыми мне пришлось беседовать, не видят необходимости глубоко изучать народную музыку. В их понимании композиторское творчество совершенно не ассоциируется с представлениями о народной основе музыки.
В Риме у меня состоялась встреча с несколькими видными композиторами, дирижерами и музыкальными критиками. Наша беседа коснулась ряда животрепещущих вопросов современного музыкального творчества. Мне очень хотелось послушать музыку присутствовавшего на этой встрече известного композитора Г. Петрасси. Однако уговорить его сыграть что-нибудь было нелегко.
«Здесь слишком много народу, — сказал он мне, — какнибудь в другой раз...» Мне пришлось рассказать ему о том, что мы, советские композиторы, всегда стремимся к возможно большей аудитории, что мы не боимся свободной дискуссии и общественной оценки. После этого Петрасси решился наконец и сыграл несколько своих пьес. Его музыка оказалась очень талантливой, мастерской по форме. Я искренне поздравил автора с этими сочинениями.
Во время многочисленных бесед и пресс-конференций, которые проводила наша делегация, мне всегда задавали вопросы о положении музыки и музыкантов в Советском Союзе, об отношении у нас к современной западной музыке, об итальянских операх на сценах советских театров. Излишне говорить, что мой ответ о популярности произведений итальянских авторов на советской сцене неизменно воспринимался аудиторией с большим удовлетворением.
Большое впечатление всегда оставляло мое заявление о том, что в дни исторической битвы под Сталинградом на сцене Большого театра Союза ССР была поставлена опера Россини «Вильгельм Телль» и что постановка эта была удостоена Государственной премии.
Рассказывая итальянцам о большом уважении, которым пользуется в нашей стране итальянская культура, мы в свою очередь интересовались отношением народа Италии к нашей культуре, к нашему искусству. Нужно сказать, что общество «Италия — СССР» немало делает для ознакомления итальянских трудящихся с достижениями советской культуры. Итальянские друзья организуют лекции и доклады, освещающие разные стороны жизни нашей Родины, издают книги и брошюры, переводят и публикуют произведения русских классиков и советских писателей.
Значительно хуже обстоит дело в отношении советского музыкального искусства. В Италии далеко не достаточно знают даже русскую классическую музыку. Представления итальянцев о музыкальной жизни Советского Союза порой носят совершенно фантастический характер. Так, например, на одной из пресс-конференций один видный музыкальный критик задал мне вопрос: «Играют ли в Советской России музыку Баха и Бетховена?»
Некоторые газеты, отмечая мой приезд, считали нужным выразить при этом удивление, что в Италию прибыл тот самый композитор Хачатурян, который после Постановления Центрального Комитета партии большевиков о музыке, «как известно, был сослан в Сибирь».
Произведения советских композиторов в Италии почти не исполняются, за исключением некоторых сочинений Прокофьева и Шостаковича. Объясняется это, между прочим, тем, что в Италии нет оркестровых материалов произведений советских композиторов. Чтобы организовать исполнение советской музыки, необходимо, как это ни странно, обращаться за нотным материалом к американским или английским фирмам, которые владеют обширными прокатными фондами произведений советских композиторов.
Это обстоятельство помешало организации моих выступлений с итальянскими оркестрами. Ни в Риме, ни в Венеции, ни в Милане не нашлось нот моих сочинений. Пришлось ограничиться одним выступлением с оркестром Римского радио, который исполнил под моим управлением сюиту из музыки к кинофильму «Сталинградская битва». Оркестр оказался очень хорошим — дисциплинированный, чуткий, с отлично выровненной звучностью.
Таковы немногие музыкальные впечатления, полученные мною во время пребывания в Италии.
В Милане, в театре «Лирика», состоялся большой митинг, организованный обществом «Италия — СССР».
В Турине советская делегация посетила знаменитый автомобильный завод «Фиат» — огромное предприятие, насчитывающее свыше 60 тысяч рабочих. По всей видимости, администрация завода, разрешив наше посещение, приняла все меры для того, чтобы рабочие не смогли общаться с советскими людьми. Нас посадили в машину и провезли по территории завода, почти не останавливая. На машине мы въезжали в цеха, проезжали вдоль бесконечных конвейеров, за которыми трудились люди в синих спецовках, не обращавшие на нас никакого внимания. Было ясно, что рабочим завода ничего не известно о нашем посещении. Но вот в одном из цехов произошла какая-то задержка и наша машина на минуту остановилась. Член советской делегации Н. М. Парфенова воспользовалась этим для того, чтобы раздать подошедшим к машине рабочим несколько советских значков и фотографий Москвы...
Мы увидели, как засуетились представители заводской администрации, как поторопились они оттеснить от нас рабочих. Наш автомобиль тронулся дальше. Но весть о пребывании советских людей на территории завода с быстротой электрической искры распространилась по всем цехам. Теперь нас повсюду встречали восторженные лица, горящие глаза, приветственные жесты. И чем дальше продвигалась наша машина, тем внушительней и мощней становилась эта молчаливая, но выразительная манифестация несокрушимой пролетарской солидарности.
Мы пробыли в Италии 21 день. Это, конечно, совершенно недостаточный срок для ознакомления со страной, с ее народом, с ее прекрасными городами. Но даже то сравнительно немногое, что мы успели увидеть, оставило огромное, неизгладимое впечатление. Античность, Возрождение, барокко — эти эпохи в истории искусств полно и богато представлены почти в каждом итальянском городе. Мы с восхищением любовались великолепными архитектурными ансамблями улиц и площадей Венеции, Милана, Флоренции, Рима, Неаполя. Часами бродили по грандиозным музеям, на осмотр которых не хватит, кажется, целого года. Мы видели подлинники замечательных картин и скульптур, известных всему миру по бесчисленным копиям и репродукциям. С волнением мы ступали по каменным плитам мертвого города Помпеи... И, конечно, незабываемое впечатление оставили у нас простые люди Италии — темпераментные и искренние, не умеющие скрывать наполняющих их чувств...
Весной 1951 года я посетил в составе делегации деятелей советской культуры Исландию. Наш путь туда лежал через Стокгольм и Копенгаген.
После трех часов полета садимся на шотландском аэродроме Брествик. Направляемся в аэровокзал, чтобы перекусить. В одном из помещений вокзала наше внимание привлекли панно, изображающие панорамы различных городов, в том числе и вид московского Кремля. Кремль предстает на этом панно в окружении жалких, полуразвалившихся хибарок, а вся картина носит сугубо экзотический характер...
Летим дальше. Под нами свинцовые волны Атлантики, безбрежные просторы океана. В шесть часов вечера (десять часов по московскому времени) самолет приземляется на аэродроме вблизи исландской столицы Рейкьявика. Среди встречающих — посланник Советского Союза в Исландии, члены правления общества «Исландия — СССР», деятели культуры и искусства Исландской Республики.
Прежде чем рассказать о своих впечатлениях от пребывания в Исландии, несколько слов об этой своеобразной стране.
Серые и желтые базальтовые скалы, покрытые на вершинах снегом ослепительной белизны, зеленый травяной ковер долин, темная синь вод — такова основная гамма красок исландского пейзажа, обладающего большим поэтическим обаянием и суровой красотой.
Города Исландии немногочисленны и невелики. В этой большой по площади стране живет всего лишь 150000 человек. Исландцы — древний народ со своим языком, отличающимся большим своеобразием, со своей мифологией, литературой, музыкой и обычаями старины. Они гордятся тем, что их парламент — альтинг — является праотцем всех европейских парламентов. В 1930 году Исландия отмечала тысячелетие со дня основания своего парламента, созданного на заре европейской истории древними викингами-мореходами, первыми поселенцами на суровом побережье Исландии— Острова льдов.
Столица Исландии Рейкьявик насчитывает около 60000 жителей. Это маленький городок, расположенный на западном побережье острова. Невысокие каменные дома, чистенькие улицы, миниатюрные площади, на которых находятся правительственные учреждения и общественные здания. Рейкьявик — город без дыма. Отопительная система города снабжается теплом из естественных горячих источников, находящихся в нескольких десятках километров от Рейкьявика. В столице имеются драматический театр, музей, библиотека, картинная галерея, небольшой симфонический оркестр. Единственный в стране университет, находящийся в Рейкьявике, объединяет юридический, экономический, медицинский, философский, филологический, инженерный и теологический факультеты. В университете числится всего лишь 300 студентов.
Приезд нашей делегации в Исландию явился весьма заметным событием в жизни этой страны. Мы были первыми деятелями советской культуры, посетившими Исландию, если не считать случайного пребывания в апреле 1949 года на одном из исландских аэродромов советской делегации, возвращавшейся с Всеамериканского конгресса сторонников мира. А. Фадеев, П. Павленко, С. Герасимов, А. Опарин и Д. Шостакович просидели здесь два дня в ожидании исправления мотора самолета.
...За последние годы все больший вес и значение в политической жизни страны приобретает Социалистическая партия Исландии, проводящая политику дружбы с СССР и странами народной демократии, возглавляющая движение сторонников мира. «Мир» — так сокращенно называется по-исландски общество «Исландия — СССР», если сложить первые буквы его наименования. Это совпадение символично. Ведь мир и дружба с Советским Союзом — единое понятие для миллионов людей нашей планеты.
В состав общества «Мир» входит весь цвет исландской интеллигенции — ученые, писатели, скульпторы, художники, артисты, композиторы, а также рабочие, рыбаки, фермеры и торговцы. Во главе общества стоит известный исландский писатель Халдор Лакснес. Наш приезд совпал с проведением Первого Всеисландского конгресса общества, приуроченного к первой годовщине со дня его основания.
На следующее после прилета утро наша группа, в состав которой вошли писатель А. Первенцев, певица Н. Казанцева, преподаватель истории московской средней школы И. Лопухов, пианист Н. Вальтер и пишущий эти строки, совершила первую прогулку по городу. Несмотря на зимнее время, многие жители Рейкьявика появляются на улице без пальто, в шерстяных свитерах. Народ рослый, красивый. При встрече с нами многие приветливо здороваются. Очевидно, появление новых лиц не может остаться незамеченным для жителей этого небольшого города.
По приглашению местного муниципалитета мы посетили две средние школы, в которых обучаются в основном дети состоятельных родителей. Здания школ просторные и светлые, хорошо оборудованные. Мы побывали в классах и в ремесленных мастерских, которые есть во всех исландских средних школах. Мальчики получают здесь в обязательном порядке профессиональные навыки и знания. Девочки обучаются кулинарии и вышиванию. В каждой школе имеются специальные кухни, где школьницы сами готовят различные блюда. После пробы этих блюд маленькие поварихи получают соответствующие отметки. Присутствовали мы также на уроках хорового пения (обязательный предмет в исландской школе).
Мы познакомились с руководителем местного самодеятельного хора Свейном Кристианссоном. Он инвалид, вынужденный передвигаться в колясочке. Кристианссон пригласил нас посетить одну из репетиций своего хора, что мы и сделали на следующий день.
Свейн Кристианссон является подлинным энтузиастом хорового искусства. Не пользуясь никакой поддержкой со стороны государства, он по своей инициативе организовал и воспитал самодеятельный хоровой коллектив в 45 человек, исполняющий сложные произведения. В составе хора — рабочие и служащие, люди, занимающиеся пением из чистой любви к искусству. У хора нет постоянного помещения для репетиций, нет средств для приобретения нот. Но благодаря энергии своего руководителя и его большому дирижерскому таланту, коллектив живет и работает, представляя собой незаурядное художественное явление даже в масштабах профессиональных требований. Во всем этом мы убедились, посетив занятия хора. С большой свободой, интонационно точно хор спел несколько произведений Моцарта, а также ряд исландских народных песен и революционных гимнов. Поет хор a cappella очень стройно и полнозвучно. В стиле исполнения радует живость, увлеченность...
Свейн Кристианссон умеет пробудить в своих хористах подлинный энтузиазм, творческое отношение к содержанию исполняемых произведений. Помимо народных патриотических и революционных песен — «Что есть лучше родины», «Новое поколение», «Песнь Первого мая», «Красный флаг», хор отлично спел «Интернационал» в интересном и смелом шестиголосном переложении, а также русскую песню «Из-за острова на стрежень». Как оказалось, песня эта чрезвычайно популярна в Исландии. Ее поют взрослые и дети. Мы не раз слышали ее на улицах и в автобусах, в городе и в сельских местностях, распеваемую на два голоса и в унисон.
После окончания занятий состоялась беседа с руководителем хора и с его участниками, живо интересовавшимися музыкальной жизнью нашей Родины, и особенно советской хоровой самодеятельностью. Мы были рады узнать, что многие участники коллектива в период нашего пребывания в Рейкьявике вступили в ряды общества «Исландия — СССР».
Искусство в Исландии не получает поддержки от государства. Все музыкальные учреждения существуют здесь либо на кооперативных началах, либо на пожертвования частных лиц. Единственная в стране музыкальная школа принадлежит Музыкальному обществу, весьма маломощной организации с очень скромным бюджетом. Поэтому преподаватели школы работают буквально за гроши. В школе имеются классы фортепиано, скрипки, виолончели, деревянных и медных духовых инструментов. Первые годы обучения посвящены главным образом развитию слуха детей. Этот процесс объединяется со своеобразной системой ритможестов. С большим интересом мы наблюдали, как восьми-девятилетние малыши свободно и чисто интонировали довольно сложные мелодии, написанные на классной доске, сопровождая каждый тон соответствующим, строго определенным жестом, как бы рисующим мелодическую линию.
Отсутствие государственной помощи приводит к тому, что работники искусств Исландии не могут существовать на доходы от своей профессии. Все они вынуждены либо служить не по специальности, либо заниматься различными ремеслами. Зато прилично оплачивается игра в ресторанных джазах, услаждающих слух иностранных туристов.
Единственная форма музыки, пользующаяся здесь некоторой государственной поддержкой, — это музыка церковная. Во всех исландских кирхах имеются органы. При каждой кирхе — штатный органист. Мы познакомились с органистом главной кирхи Рейкьявика Пёлом Изольфссоном. Это серьезный, хорошо образованный музыкант, исполняющий обширный репертуар от Баха до Регера, а также свои сочинения. Изольфссон является одновременно директором музыкальной школы, руководителем музыкального радиовещания и учителем некоторых местных композиторов. На протяжении нашего пребывания в Рейкьявике мы не раз встречались и дружески беседовали с Изольфссоном. Он аккуратно посещал все наши концерты и репетиции и на прощанье подарил мне несколько своих сочинений с теплой надписью на память об Исландии.
Изольфссон познакомил меня с ценным собранием исландских народных песен. Крупнейшим собирателем и исследователем исландской народной музыки был композитор Биарни Торстейнссон (1861 — 1938). Исландские народные песни очень давнего происхождения. В исландском фольклоре сохранились почти в неприкосновенности многие черты древней кельтской культуры. Отсюда часто встречающиеся в исландской песне архаические лады, нечетные тактовые построения и свободная, нерегулярная метрика. Содержание подавляющего большинства народных песен связано с образами природы, с жизнью моряков. Многие песни носят печальный характер. Иногда встречаются очень красивые и выразительные мелодии, полные глубокого чувства и настроения.
Я не имел возможности достаточно полно ознакомиться с творчеством современных исландских композиторов. В Рейкьявике на 60000 жителей приходится 10 — 12 композиторов-профессионалов. Это, конечно, немалый процент. Из того, что мне удалось услышать из сочинений исландских композиторов, наиболее содержательным и интересным мне показался струнный квартет Хельги Пальссона, написанный с полифоническим мастерством и знанием квартетной инструментовки. Несомненную художественную ценность представляют также произведения уже упоминавшегося Пёла Изольфссона, строгие и выразительные. Весьма продуктивен композитор Хальгримур Хельгассон, автор многих песен, хоров и пьес для фортепиано. Его фортепианная пьеса «Исландский танец» представляет собой вариации на тему старинной народной песни, хотя автор отдает в нем и явную дань современному абстрактному звукотворчеству.
Солидная техническая оснащенность Иона Торариссона, ученика Хиндемита, не помогла ему в бедной мыслями сонате для кларнета с фортепиано. Лучше его песни, написанные с некоторым ощущением народного колорита.
Оркестровые произведения я слышал только двух авторов. Это Третья симфония Иона Лейфса, очень сумбурное и клочковатое произведение, его же «Четыре исландских танца», написанные в более реалистической манере, но все же мало радующие слух, и Сюита для оркестра К. Рюндриссона, представляющая собой образец абстрактной музыки.
После прослушивания мне пришлось высказать собравшимся композиторам несколько откровенных критических замечаний, вызвавших активный обмен мнениями. Это было, кажется, первое в истории исландской музыки открытое обсуждение творческих проблем. Хочется надеяться, что оно послужит толчком к оживлению творческой атмосферы в среде исландских композиторов, многие из которых по-настоящему одарены, вооружены солидной композиторской техникой.
Наличие двух направлений в современном исландском музыкальном творчестве находит свою полную аналогию и в других областях исландского искусства, в частности в живописи. Мы посетили выставку картин художника Вальтура Петурссона, носящую название «Абстрактная живопись». Под полотнами надписи: «Композиция», «Игра цветами», «Ноктюрн», «Мертвая натура», «Чистая форма» и т. п.
В Исландии есть и другие художники. Мне запомнились пейзажи Э. Эйфелса, превосходно чувствующего неповторимую красоту исландских гор и водопадов. Эйфелсе — один из основателей общества «Исландия — СССР». С большим интересом он следит за развитием советского искусства.
На прощанье Эйфелс подарил нашей делегации свою картину, изображающую гору Сулур, одну из красивейших вершин Исландии, и сопроводил этот подарок письмом, заканчивающимся следующими словами: «Как скромную попытку выразить мою благодарность и мои дружеские чувства к Вашей великой миролюбивой нации я прошу Вас принять от меня эту картину. От всего сердца надеюсь, что моя маленькая нация будет иметь в недалеком будущем возможность лучше познакомиться с Вашей национальной культурой и общественной жизнью...»
К числу ярко запомнившихся впечатлений относится посещение Рейкьявикского драматического театра, где мы смотрели «Жанну д’Арк» Бернарда Шоу в хорошей постановке, с отличной актрисой Анной Борг в заглавной роли, а также исключительно интересный документальный цветной фильм «Извержение Геклы», снятый во время последнего извержения вулкана в 1947 году и дающий представление о грандиозности этого события.
Торжественным и внушительным было открытие конгресса общества «Исландия — СССР». В переполненном зале театра собралось около 800 человек; в президиуме на сцене — правление общества и наша делегация. После доклада председателя общества, писателя Лакснеса, было заслушано много выступлений, свидетельствовавших о живейшем интересе к Советскому Союзу, существующем в Исландии, о большом доверии исландских трудящихся к нашей мирной политике.
В заключение состоялся концерт. Н. Вальтер сыграл ряд произведений Чайковского, Шопена и Скрябина, а также мою Токкату и вальс из сюиты «Маскарад». Затем Н. Казанцева пела романсы и песни русских классиков и советских композиторов.
Конгресс и концерт прошли с большим успехом, хотя формы выражения этого успеха здесь значительно отличаются от тех, к которым мы привыкли у нас или в странах народной демократии. В Исландии аплодисменты почти не приняты, поэтому овации по адресу наших артистов, заставлявшие их по три-четыре раза выходить на поклон, были расценены местной печатью как свидетельство весьма благожелательного отношения публики.
Казанцева дала ряд концертов в Рейкьявике и других городах, завоевав себе самые горячие симпатии сдержанных на похвалы исландцев. Ее концерты вылились в яркую демонстрацию теплых, дружественных чувств к нашей Родине.
С большим вниманием отнеслась местная публика к моим концертам. Рейкьявикский симфонический оркестр, объединяющий 48 человек, обладает достаточно сильной группой струнных и деревянных духовых инструментов. Но в оркестре нет арфы, нет исполнителя на бас-кларнете. И все же оркестр вполне удовлетворительно справился с программой, включавшей «Траурную оду Ленину», сюиту из музыки к кинокартине «Сталинградская битва», сюиту из музыки к драме Лермонтова «Маскарад» и четыре танца из балета «Гаянэ».
Ввиду того, что многие желавшие послушать этот концерт не смогли попасть на него из-за ограниченного количества мест в зале, концерт пришлось повторить. Слушали очень хорошо. Программное содержание музыки «Сталинградской битвы», очевидно, дошло до всех и было воспринято должным образом.
С каждым днем пребывания в стране все теплее становились наши встречи с обитателями исландского острова. Особенно это ощущалось при общении с исландской молодежью. Юноши и девушки, встречаясь с нами, радостно приветствовали нас, а порой запевали «Гимн демократической молодежи» или «Песню о Родине».
Сердечная атмосфера царила на прощальном приеме в честь советской делегации, устроенном в советской миссии. На приеме присутствовало около 500 человек, были жаркие дружеские речи, объятия, тосты. Столь же тепло нас провожали и на аэродроме, когда мы расставались с нашими новыми друзьями, представителями талантливого, трудолюбивого и свободолюбивого исландского народа. Кратковременное пребывание в Исландии показало нам, что и в этой далекой стране советский народ имеет много искренних и верных друзей, стоящих на страже мира и демократии.
В июне текущего (1952) года в Болгарии проходил смотр творчества болгарских композиторов, в котором приняли участие музыкальные деятели Советского Союза и стран народной демократии. Делегацию Союза советских композиторов представляли А. Филиппенко и автор этих строк.
Болгарский народ, как известно, очень музыкален. Болгары любят петь, любят веселые, зажигательные танцы-хороводы. Народные песни Болгарии очень своеобразны и колоритны. Хорошо знакомая всем их затейливая ритмическая структура отличается большой сложностью: часто встречаются песни с тактовым размером 7/8, 9/8, 11/8 и т. д.
В стране широко развито самодеятельное искусство. В смотре приняли участие превосходные самодеятельные хоровые коллективы; среди них выделились хор софийских учительниц под управлением Крума Бояджиева, мужской хор «Гусла», которым дирижирует Асен Димитров, отличный пионерский хор «Бодра смяна», которым руководит Бончо Бочев. Репертуар самодеятельных хоров богат и разнообразен, хотя жанр массовой песни представлен в нем далеко не достаточно.
1 июня в самом большом концертном зале Софии «Болгария» состоялось торжественное открытие смотра болгарского музыкального творчества.
В качестве гостей, кроме представителей Советского Союза, присутствовали композиторы Хильда Жеря (Румыния), Иштван Шаркези (Венгрия), Отмар Герстер (Германская Демократическая Республика), музыковед С. Лобачевская (Польша), венгерский музыкальный деятель Миклош Чилаг.
Доклад о музыкальном творчестве в Болгарии за период с 1944 года по настоящее время сделал председатель Союза композиторов, музыкальных деятелей и исполнителей Болгарии Любомир Пипков.
Первые шесть концертов смотра были посвящены показу хоровой музыки. Болгарские композиторы создали немало удачных песен и хоровых сочинений, в том числе хоровые кантаты и сюиты, обнаруживающие глубокое знание народно-песенной культуры, значительное композиторское мастерство, владение хоровой полифонией. В основе многих произведений лежат народные мелодии.
Болгарские композиторы показали несколько интересных произведений вокально-симфонического жанра: кантаты Ф. Кутева, В. Стоянова, Г. Златева-Черкина, ораторию «Партизаны» С. Обретенова и симфонию-кантату «Тот не умирает» А. Райчева. Всем этим произведениям свойственны значительность содержания, реалистическая направленность языка, развитое полифоническое письмо.
Кантата Филиппа Кутева «Девятое сентября» — впечатляющее произведение, рисующее страдания и гнев угнетенного фашистами болгарского народа, его борьбу за свободу, его победу. Богато, разнообразно, с большим мастерством написана хоровая партия.
Кантата Веселина Стоянова «Да будет день» также посвящена знаменательным событиям 9 сентября. Сочинение это написано мастерски, с большим подъемом. Несколько спорной, однако, является третья часть кантаты — плакатная, декларативная, что придает ей подчас сухость.
Оратория Светослава Обретенова «Партизаны» — интересное драматическое произведение, в котором умело использованы выразительные возможности хора, солистов, оркестра. С. Обретенов — талантливый композитор, искренне откликающийся в своем творчестве на актуальные темы современности. Большой знаток хора, он является руководителем одного из лучших певческих коллективов Болгарии — Государственного радиохора[16].
Симфония-кантата «Тот не умирает» Александра Райчева — произведение героического содержания, написанное на стихи великого болгарского поэта-революционера Христо Ботева. Это настоящая симфония для хора и оркестра, отмеченная подлинным полифоническим мастерством.
Плодотворно работают в области хоровой музыки композиторы Асен Карастоянов, Георги Златев-Черкин, Тодор Попов, Георги [Петров] Димитров, Димитр Петков.
Достижения болгарских композиторов в области хоровой музыки заслуживают высокой оценки. Однако нельзя не пожалеть, что на смотре прозвучало мало массовых песен на современную тематику — песен, посвященных трудовым подвигам болгарского народа, славящих мир и дружбу народов.
О недостатках в песенном творчестве говорил композитор Г. Димитров, выступивший с докладом о болгарской массовой и хоровой песне. Димитров отметил недостаточную яркость мелодий и в то же время излишнюю сложность некоторых массовых песен болгарских композиторов. Докладчик подчеркнул также, что болгарские композиторы порой слишком нетребовательны к текстам своих песен, к их идейному содержанию. Он напомнил о большом воспитательном значении, которое имеют лучшие массовые песни советских композиторов — Александрова, Соловьева-Седого, Дунаевского, Новикова, Блантера и других.
«Где бы ни звучали советские песни, — сказал Димитров, — они впечатляют своими яркими мелодиями, волнующим содержанием и мастерством композиции. Благодаря этим качествам, советская массовая песня любима не только советскими народами, но и всеми трудящимися мира».
Призывая учиться у советских мастеров песни, Г. Димитров вместе с тем предостерегал болгарских композиторов от механического копирования, нетворческого подражания, указывал, что активное обращение к этому подлинно народному жанру обогатит болгарскую музыку яркими массовыми песнями и, несомненно, поможет композиторам в их работе над крупными формами.
Значительный интерес представили концерты камерной, инструментальной и вокальной музыки болгарских композиторов. Среди прослушанных инструментальных сочинений следует выделить Первый струнный квартет Парашкева Хаджиева, привлекающий и своим поэтичным содержанием и стройностью формы. Выразительной напевностью и большой эмоциональностью отличается мастерски написанный Второй квартет Л. Пипкова. Интересна Соната для скрипки и фортепиано молодого композитора К. Илиева. В произведении для скрипки соло Марина Големинова, к сожалению, увлечение всевозможными техническими приемами происходит в ущерб содержательности музыкального произведения. Надо заметить, что, при высоком профессиональном уровне ряда исполненных на смотре камерных произведений, они отмечены, однако, известным налетом академизма.
Порадовали некоторые романсы Л. Пипкова, М. Големинова, П. Хаджиева, Т. Попова, прозвучавшие в исполнении Райны Михайловой и Нади Афеян. Очень удачны обработки болгарских народных песен для голоса и фортепиано, сделанные Панчо Владигеровым: повторяющаяся мелодия песни в каждом куплете обрамляется новым, гармонически свежим, интересным фортепианным сопровождением. Болгарские народные песни в обработке Владигерова выразительно исполнил одаренный певец Михаил Попов.
В дни смотра была показана опера Л. Пипкова «Момчил», написанная на исторический сюжет эпохи, непосредственно предшествующей установлению турецкого ига. Это весьма интересное, монументальное произведение проникнуто духом народной песенности. Народ является главным героем оперы; массовые народные сцены — самые удачные страницы партитуры.
Мы прослушали и симфонические произведения болгарских композиторов. Наибольшее впечатление произвела «Майская симфония» для струнного оркестра Панчо Владигерова. Отраден самый факт обращения маститого композитора к актуальной тематике. В этом произведении Владигерова есть несомненные достоинства: свежесть, эмоциональность мелодических тем, богатая полифония, блестящая оркестровка. Однако сам программный замысел — Первое мая, праздник международного пролетариата, — воплощен в симфонии недостаточно убедительно. Эмоциональной выразительностью отмечено и другое симфоническое произведение П. Владигерова — «Еврейская поэма».
В концертах смотра были исполнены также Первая и Вторая симфонии Петко Стайнова, свидетельствующие не только об одаренности композитора, но и о его значительном мастерстве. П. Стайнов — знаток болгарской народной музыки и один из горячих ревнителей ее традиций. Это нашло отражение и в его симфониях. Хорошее впечатление в целом оставляет «Молодежная симфония» Ф. Кутева. Вместе с тем хотелось бы большей глубины в воплощении образов новой, современной болгарской молодежи, некоторые эпизоды симфонии излишне плакатны.
Программная симфоническая поэма «Кровавая песня» Веселина Стоянова навеяна произведением писателя Пенчо Словейкова, рисующим восстание болгарского народа в 1876 году, перед освобождением Болгарии русскими войсками. Симфоническая поэма В. Стоянова насыщена драматизмом, но следует отметить и некоторую рыхлость формы, чрезмерно густую инструментовку.
Интересное произведение показал на смотре молодой композитор Георгий Иванов, недавно окончивший Московскую консерваторию по классу Ю. Шапорина. Симфоническая поэма Г. Иванова «Легенда о Лопянской горе» отличается красотой тем, цельностью формы, красочностью инструментовки.
Мне очень понравился Концерт для скрипки с оркестром Л. Пипкова. Это свежее по мыслям, мелодически выразительное сочинение, которое, несомненно, займет свое место в репертуаре скрипачей. Со знанием дела написан Концерт для скрипки с оркестром Веселина Стоянова.
В творческом смотре болгарской музыки приняли участие лучшие исполнительские силы страны — хоры, оркестры, солисты. Недавно созданный Государственный ансамбль народной песни и танца под руководством композитора Ф. Кутева достиг уже хороших результатов. Софийская филармония имеет прекрасный симфонический оркестр, во главе которого стоит высококвалифицированный дирижер Саша Попов. В последние годы созданы симфонические оркестры в городах Пловдиве и Русе. В Софии работают два струнных квартета. Из солистов-инструменталистов следует отметить талантливых скрипачей Бояна Лечева (ученик Д. Ойстраха по Московской консерватории) и Васко Абаджиева.
Многие композиторы и музыканты-исполнители активно работают в Союзе болгарских композиторов. Но Союз еще не стал в полном смысле слова центром творческой музыкальной жизни республики, не завоевал большого авторитета. В Союз слабо вовлекается молодежь, хотя в Болгарии немало талантливых молодых композиторов. Далеко не все одаренные исполнители привлечены к действенной пропаганде современной болгарской музыки. Не налажена связь Союза с общественностью: композиторы редко выезжают на новостройки, в сельскохозяйственные кооперативы, в армейские части, в рабочие клубы.
Такая связь с кипучей жизнью Народной Болгарии должна приблизить композиторов, особенно молодежь, к актуальным, боевым темам современности, должна помочь им в творческой работе.
Пребывание в Болгарии произвело на меня большое, незабываемое впечатление. Я искренне рад тому, что мне удалось близко познакомиться с замечательной культурой Болгарии, с народной музыкой, с творчеством современных болгарских композиторов. Мне хочется высказать самые добрые и самые искренние пожелания дальнейших творческих успехов всем деятелям музыкальной культуры Народной Болгарии, твердо вставшим на путь строительства нового, передового искусства.
Недавно я ознакомился с интересным сочинением видного композитора Германской Демократической Республики Отмара Герстера. Это кантата для трех солистов, смешанного хора, детского хора и симфонического оркестра «Металлургический комбинат «Ост». Кантата посвящена строительству гигантского завода. Текст — поэта Ганса Мархвица.
Произведение это задумано как своеобразное музыкально-поэтическое повествование о народной стройке, рассказ о том, как возрождается индустриальная мощь страны, призванная служить не черному делу захватнических войн, а благосостоянию немецкого народа, делу защиты мира во всем мире.
Воздвигаемый на Одере комбинат «Ост» занимает выдающееся место в пятилетнем плане строительства новой, демократической Германии. Могучим творческим порывом охвачен большой коллектив строителей, с каждым днем множится число стахановцев-ударников, совершающих трудовые подвиги. О комбинате «Ост» слагают стихи и песни, лучшие люди стройки пользуются всенародной известностью в стране.
Композитор и поэт поставили перед собой трудную задачу — раскрыть в простых и убедительных художественных образах величие этой стройки, воспеть пафос мирного труда.
Мне думается, что авторам кантаты удалось во многом осуществить свой интересный замысел и создать серьезное, содержательное произведение. Лучшие страницы кантаты проникнуты подлинной взволнованностью, горячим оптимизмом, в них ощущается живой пульс современности. Это музыкальная публицистика в самом хорошем смысле слова.
В ясных песенных образах композитор и поэт воссоздают динамику труда, неукротимый творческий порыв строителей, преодолевающих трудности. Радость созидания, вера в силы мира и демократии — все это находит убедительное воплощение в ряде эпизодов кантаты.
Очень выразительна вступительная часть кантаты, начинающаяся небольшой оркестровой прелюдией, в которой композитор скупыми, но верными красками рисует мрачную картину разрушения. Но вот откуда-то издалека возникает песня. Вначале у сопрано, потом у тенора, наконец, в хоре звучит простая запоминающаяся мелодия. Это песня строителей. Они пришли на выжженную войной землю, полные решимости строить и бороться за мир.
«Здесь будет построен огромный, могучий завод!» — поет хор. Интонационная основа этого хора, так же как и многих других песенных номеров кантаты, близка немецкой народной песне.
В большом циклическом произведении особенно важно, чтобы каждая часть имела свою выраженную музыкальную мысль. Я нахожу, что в кантате О. Герстера с этой точки зрения есть много удачных находок. Почти каждая часть обладает своими характерными, индивидуальными чертами, проявляющимися в разнообразных интонационно-ритмических, тембровых или жанровых признаках.
Композитор умело сопоставляет разноплановые, контрастирующие части. Здесь и жизнерадостный, динамичный «Марш молодежи», и обличительный монолог против поджигателей новой войны, и мужественные a cappell’ные хоры, и живая жанровая сценка, рисующая облик работницы-ударницы, «нашей Анны», справляющейся с работой не хуже любого мужчины.
Яркое впечатление оставляет финал кантаты, в котором торжественно-патетическое звучание смешанного хора чередуется с нежным и прозрачным пением детского хора.
Кантата в целом написана ясным и простым языком; ее гармоническая ткань естественна и органична. О. Герстер творчески развивает традиционные формы немецкой классической хоровой музыки, умело пользуясь приемами полифонии, свойственными языку баховских и генделевских ораторий.
К недостаткам кантаты следует отнести известную риторичность и сухость отдельных хоровых и речитативных эпизодов, не только не скрашивающих, но еще более подчеркивающих часто встречающиеся в тексте прозаизмы. Мне кажется, что произведение во многом бы выиграло, если бы композитор избежал излишних повторений и стремился к большей лаконичности высказывания. Местами чрезмерно перегружен оркестр, несущий в кантате важную образно-выразительную функцию.
Кантата Отмара Герстера — одно из крупных сочинений прогрессивной немецкой музыки, воспевающей новую, свободную жизнь миролюбивой Германской Демократической Республики. Хочется выразить твердую уверенность в том, что творчески сильный отряд композиторов демократической Германии, активно борющихся за идейность, народность и реализм немецкой культуры, добьется в ближайшее время новых значительных успехов.
Я давно интересуюсь индийской музыкой, всегда с удовольствием слушаю ее по радио. Но вот сейчас, в дни приезда к нам в Москву наших дорогих гостей, деятелей индийского искусства, мы получили возможность ближе ознакомиться с замечательными образцами индийской музыки и пения.
Меня покорило своеобразие индийских мелодий. Их интонационная сфера необычна и оригинальна. Музыка Индии, насколько я могу судить по первому концерту в Большом театре, невероятно богата ритмически. Кое-где мне слышится в ней общность — и ритмическая, и мелодическая — с музыкой народов Закавказья.
Чрезвычайно интересна ладовая структура индийских мелодий. Индийская музыка нередко полиритмична — в ней встречаются сочетания очень сложных ритмических рисунков. Эта ее особенность мне очень импонирует.
Особенно привлекательны в индийской музыке напевные, широко льющиеся мелодии, их форма необычайно богата и сложна.
Большое впечатление произвело выступление композитора Рави Шанкара. На древнем индийском народном инструменте — ситаре — он сыграл собственную пьесу в классическом стиле под аккомпанемент артиста Гиана Гхоша, игравшего на табла (барабан, разделенный на две части — для игры правой и левой руками). В интересной по форме поэме Рави Шанкар рассказывал о больших и сильных чувствах — о любви, о борьбе и торжестве правды над злом. Это яркое и страстное произведение. Мне понравился необычный тембр ситара, и я был бы счастлив услышать этот инструмент.
Меня также увлек своей игрой артист Нараянасвами — виртуоз-исполнитель на народном инструменте вина с трепетно-вибрирующим и нежным тембром. Этот инструмент в руках талантливого музыканта звучит подобно взволнованному человеческому голосу.
Целая поэма предстала перед слушателями во время выступления известного певца Винайякрао Патвардхана. Он пел под аккомпанемент табла (артист Гиан Гхош) и саранги (артист Шакур Хан) и свои чувства передавал не только голосом, но и выразительной жестикуляцией руки. Исполнительской манере этого певца, мне кажется, свойственна импровизационность, характерная не только для индийских музыкантов, но и для танцовщиков.
Потрясающей красоты мелодии с большим мастерством и задушевностью исполнили певец Аса Сингх Мастана и артистки Мира Четтерджи и Суриндер Каур.
Большое впечатление производит органическое взаимодействие вокала, жеста и мелодии. Часто во время концерта смотришь на жест артиста — будь то певец или танцор — и чувствуешь мелодический рисунок, переходящий от пения к движению, как будто артист своим танцем дорисовывает мелодию. Эмоциональная напряженность танца индийских артистов ритмически отражается в музыкальном сопровождении. Несмотря на скромный состав «оркестра» из трех-четырех музыкантов, он очень впечатляет и свидетельствует о высокой музыкальной культуре индийского народа.
Богатейшая сокровищница индийской музыки является залогом того, что в ближайшие годы эта музыка, благодаря вниманию и заботам индийского правительства, получит свое новое развитие. Можно не сомневаться в том, что ее могучий расцвет произойдет очень скоро и чудесные индийские мелодии мы услышим в самых различных жанрах музыкального искусства.
Именно так мне хочется назвать свой краткий отчет о посещении нескольких финских городов, куда я был приглашен продирижировать концертами из своих сочинений.
Поездка эта принесла мне много радости. Чувство благодарности я испытываю ко всем организаторам моих концертов, к людям, окружившим меня дружеской заботой и сделавшим все для того, чтобы наилучшим образом познакомить финскую публику с произведениями советской музыки.
Незабываемы встречи с публикой, проявившей интерес к моему творчеству. Финская концертная аудитория, насколько я могу судить, горячо любит симфоническую музыку и превосходно разбирается в ней. Достаточно напомнить о том, каким уважением и почетом пользуется в стране выдающийся финский национальный композитор Сибелиус, как широко и планомерно пропагандируется его творчество.
Конечно, одно из самых сильных, а может быть, и сильнейшее впечатление на меня произвела встреча с Яном Сибелиусом. Восьмого декабря 1955 года композитору исполнится девяносто лет. Эта знаменательная дата будет отмечаться в Финляндии как национальное торжество, как праздник финской музыки, гордость и славу которой составляет замечательное искусство Я. Сибелиуса, воспевшего родной народ, родную природу.
Ян Сибелиус уже с 1904 года безвыездно живет на своей вилле Ярвенпээ, в сорока километрах от Хельсинки. С волнением я переступал порог скромного двухэтажного дома, красиво расположенного в густом сосновом лесу на пригорке, недалеко от озера. Дорогой я думал о предстоящей встрече с живым классиком, с композитором, чей творческий путь начинался еще в восьмидесятые годы прошлого столетия. Каков он? Как он примет меня? О чем говорить с ним?
Не скрою, я был глубоко растроган той простотой и сердечностью, с какой Сибелиус встретил меня и моих спутников. Он вышел к нам — бодрый, прямой, несколько суровый на вид, но только на вид...
Взяв меня за плечи, он долго смотрел в глаза, как бы желая прочесть в моем взгляде ответ на какие-то свои думы. Крепкое дружеское рукопожатие — и сразу завязался хороший, непринужденный разговор. Конечно, прежде всего о музыке, о музыкантах.
В комнате, где мы сидели, — большой радиоприемник. Сибелиус, видимо, по многу часов проводит у этого приемника, слушая музыкальные передачи из всех стран мира. Он в курсе музыкальных событий нашей Родины, хорошо знает музыку С. Прокофьева, Н. Мясковского, Д. Шостаковича, Д. Кабалевского, Р. Глиэра. В беседе с нами он очень тепло вспоминал о встречах с Д. Кабалевским, Д. Ойстрахом и Э. Гилельсом, посетившими его несколько лет назад.
Вспоминал он и о Петербурге, в котором не раз бывал в начале века, о Чайковском, Глазунове, Римском-Корсакове, которых знал лично. Заговорили о современной западной музыке, о задачах, стоящих перед современными композиторами.
— Кто пишет музыку головой, кто — ногами, а кто — сердцем, — выразительно произнес Сибелиус...
На прощание Сибелиус подарил мне монографию с автографом. А я прислал ему партитуру своей Второй симфонии.
В Хельсинки мне удалось встретиться с финскими композиторами, обменяться с ними мыслями о путях развития новой музыки.
Среди финских композиторов есть одаренные художники. Испытывая благотворное влияние Яна Сибелиуса, они развивают традиции, связанные с народной музыкой.
Мне была предоставлена возможность прослушать на радио несколько симфонических и камерных сочинений финских композиторов в записи. Естественно, что то немногое, что я услышал, еще не может представить картину состояния современной финской музыки. Выбор пьес был случайным. Все же мне удалось услышать и немало интересного.
Если говорить об общем впечатлении, то прежде всего хочется отметить высокий технический уровень большинства произведений. Финские композиторы умело распоряжаются всеми средствами современного оркестра, хорошо чувствуют форму.
По своему стилю близок Я. Сибелиусу композитор Леви Мадетоя, автор нескольких симфоний, симфонических поэм и опер. Я слушал запись его Второй симфонии. Это мастерски написанное произведение с ясно выраженным национальным колоритом. Очень заинтересовала меня четырехчастная Симфония Уно Клами, вдохновленная образами «Калевалы» и очень самобытная по тематическому материалу. У. Клами учился в Париже. На сочинении сказывается известное тяготение к импрессионистской манере письма, особенно в оркестровке.
Живое, содержательное сочинение «Под небом Лапландии» написал композитор Соннинен. Это трехчастная оркестровая пьеса, рисующая картины северной природы и образ человека, борющегося с суровой стихией. В первых двух частях композитор выразительно воплощает свой замысел; тематический материал произведения привлекает свежестью, образностью. Последняя часть написана в форме фуги. Здесь мне не удалось уловить программного содержания...
Прослушал я также «Интраду» для симфонического оркестра Арре Мериканто — одного из виднейших финских композиторов, перу которого принадлежат несколько симфоний, четыре скрипичных концерта, три фортепианных концерта, симфоническая поэма «Лемминкайнен», множество камерных сочинений. Очевидно, услышанная мной пьеса Мериканто не характерна для этого мастера. Бодрая, маршеобразная по характеру музыка показалась мне не слишком глубокой и чрезмерно перегруженной разработочными эпизодами.
С интересом я познакомился с произведениями композиторов Ирьё Кильпинена, Толонена и Э. Энглунда. Различные по своим творческим устремлениям, они являются серьезными художниками, мастерами своего дела.
Отрицательное впечатление произвело на меня творчество композитора Нильса Фукстеда, пишущего, в общем, довольно сумбурную музыку. Огорчило и сочинение Раутавара, завоевавшего недавно первую премию на каком-то конкурсе композиторов в США за свой «Реквием нашего времени».
Раутавара — молодой, несомненно, одаренный композитор (1928 год рождения). Тем досадней его попытки завоевать внимание слушателей модным оригинальничаньем...
Особо мне хочется сказать о симфонии «Хиросима» — интересном сочинении Эркки Алтонена. Композитор поставил перед собой исключительно трудную задачу — воплотить в музыкальных образах трагедию японского города, оказавшегося жертвой первого атомного взрыва. Может быть, в симфонии не все удалось так, как это задумал автор. Но все же многое в симфонии впечатляет, запоминается. Автор этого произведения — скромный музыкант, виолончелист симфонического оркестра в Хельсинки. Хочу от всей души пожелать ему творческих успехов, хочу пожелать всем моим новым друзьям — финским композиторам — новых значительных достижений в создании богатой и многообразной национальной музыки.
Несколько слов о моих выступлениях с финскими оркестрами в Хельсинки, Лахти и Тампере. Очень хорош Городской оркестр в Хельсинки, составленный из отличных музыкантов, среди которых есть несколько солистов, выступающих с самостоятельными концертами. Во главе оркестра стоит знакомый нам по недавним гастролям в Москве и Ленинграде талантливый дирижер Тауно Ханникайнен. Во время моих концертов в Финляндии он был в СССР. Но все же мы с ним успели встретиться. Он был очень доволен своей поездкой в Москву и Ленинград, с восхищением отзывался о наших оркестрах.
Моя работа с Городским оркестром Хельсинки протекала в обстановке живого интереса, в атмосфере сердечности и дружбы. Коллектив оказался на редкость чутким и дисциплинированным. Новую программу оркестр выучил быстро и сыграл ее с увлечением. Мой Концерт исполнял даровитый молодой пианист Тапани Валста, обладающий большой техникой и артистическим темпераментом. Он верно почувствовал характер музыки, и мне почти не пришлось ему делать каких-либо авторских указаний.
Я был очень обрадован приемом, оказанным моим выступлениям финской публикой и прессой.
Финны — добродушный и гостеприимный народ. Большие патриоты своей маленькой страны, они законно гордятся своей национальной культурой, горячо любят родное искусство, свои чудесные народные песни. Встречаясь с представителями разных профессий, с людьми разного общественного положения, беседуя с финскими артистами, учителями, рабочими, музыкантами, я на каждом шагу убеждался в дружеских чувствах финского народа к Советскому Союзу, к советским людям.
В Тампере я побывал в Музее имени Ленина. В 1905 году в этом городе проходила историческая Таммерфорсская конференция РСДРП. Меня глубоко тронула и взволновала сердечность и теплота, с которой трудящиеся Тампере чтут память великого Ленина. Там я присутствовал на торжественном вечере в концертном зале Рабочего дома, посвященном 85-летию В. И. Ленина, слушал доклад о его жизни и творчестве и концерт, организованный силами местных музыкантов и рабочей художественной самодеятельностью. Программа концерта состояла из произведений русской музыки.
Из множества впечатлений, связанных с нашей поездкой в Англию, мною было вынесено одно самое ценное, а именно: английская интеллигенция, как я мог заметить, стремится понять и постичь то, что волнует интеллигенцию Советского Союза, что определяет ее деятельность, горячо интересуется жизнью советских людей. На многочисленных докладах и лекциях о советской музыке в Англии всегда присутствовало большое число слушателей — и тогда, когда они читались в лондонском клубе Гильдии композиторов для специалистов-музыкантов, и тогда, когда они предназначались для более широкой аудитории. Меня расспрашивали о жизни в СССР и структуре Союза композиторов, о быте наших людей и положении молодых музыкантов, о том, как оплачивается работа оркестрантов, нет ли среди них безработных, бывают ли пустые места в наших концертных залах.
Надо ли рассказывать советскому читателю, что на два последних вопроса я всегда отвечал отрицательно, с поправкой на то, что места в концертах у нас пустуют только в одном случае: если повторно исполняется плохое произведение. С удивлением и восхищением слушатели узнавали о материальном и моральном положении музыкантов в СССР; о свободных творческих дискуссиях, о бесплатной переписке нот, о домах творчества композиторов и о многом, многом другом. Все это для нас азбука и стало настолько обычным, что мы не замечаем подчас тех благ, которыми окружены работники культуры в нашей стране.
Подробно рассказывал я о жизни советских людей и во время бесчисленных интервью... Журналисты, почти не слушая моих ответов на первые два вопроса, стремительно начинали заполнять листки блокнотов при ответе на третий. Обычно они пропускали мимо ушей то, что им хотелось пропустить. Жаль, ибо если на первый вопрос: «Как вы себя чувствуете?» — ответ, действительно, мог быть признан не столь уже существенным, то ответ на второй: «Нравится ли вам Англия?» — можно было бы послушать и опубликовать то, что говорит один из советских друзей английского народа.
А говорил я о том, что в Англии меня восхищает многое — от Британского музея до театра «Олд Вик», от Музыкальной академии до «Ковент-Гардена». Но главное — люди, и притом самые различные: студенты, профессора, священники, музыканты, общественные деятели, шоферы, рабочие...
Мне довелось встретиться с одним из старейших и, несомненно, крупнейшим композитором Англии — Артуром Блиссом. Не буду подробно рассказывать о его Фортепианном концерте, опере «Олимпийцы» и других выдающихся произведениях, достаточно широко известных во всем мире. Меня пленила не только музыка, но и сам автор ее. До сих пор, несмотря на свои 64 года, он строен и красив. Это человек с лицом юноши и совершенно седыми волосами; глаза его — ясные, голубые, поразительно чистые и честные. Его неторопливые, спокойные слова вполне искренни, и сам он полон желания узнать обо всем правду. Он говорил как широко образованный человек, принимал нас как самый приветливый хозяин и вслушивался в каждое слово собеседника с пытливостью и стремлением проникнуть в самую суть вещей.
Не скрою, я пожалел, что в обстановке светского приема не разговоришься. Артур Блисс, один из самых уважаемых композиторов Англии, мог бы, наверное, многое поведать о музыкальной жизни своей страны. Как знать, может быть, и то, что сказал бы я, было ему небезразлично. Но я верю, что наша первая встреча не окажется последней и мы еще часто будем толковать на интересующие нас темы.
Кстати, в Англии я услышал немало яркой, интересной музыки. В Лондоне познакомился с оперой «Троил и Крессида» современного английского композитора Уильяма Уолтона, автора великолепного Скрипичного концерта, который исполняют лучшие скрипачи мира. В его опере мне понравились партия героини — красивая и мелодичная, мастерство оркестровки. Автор прекрасно владеет всеми секретами композиторской «технологии», но это, к сожалению, не избавляет от ощущения некоторой бедности вокальной линии оперы и того, что музыка отдельных ее эпизодов недостаточно выразительна.
Значительное эмоциональное воздействие, несмотря на некоторую сухость, производят вторая и третья части Второй симфонии Малколма Арнолда. Композитор виртуозно владеет оркестром.
Обо всем, что нравится и не нравится в творчестве Малколма Арнолда, я рассказал ему самому вполне откровенно, несколько удивив его этим. Говорить так прямо о хорошем и, не таясь, о плохом здесь не всегда принято. Но он оказался на редкость милым и внимательным человеком, который очень спокойно и с явным интересом относился как к приятным, так и к не очень приятным для него словам.
С искренним удовольствием слушал я мелодичный квартет Эдмунда Раббры.
Правда, не все в творчестве английских композиторов мне нравилось. Иной раз приходилось знакомиться с произведениями, где стремление к оригинальности во что бы то ни стало превращалось в пустое оригинальничанье, музыка становилась скучной, абстрактной, лишенной всяких связей как с лучшими музыкальными традициями своего народа, так и с современными светлыми интонациями окружающей нас жизни. Говоря это, я отнюдь не хочу навязывать английским коллегам свою точку зрения на композиторское творчество...
Каждый из нас идет своим путем. Но я страстно хотел и хочу, чтобы советские и английские музыканты лучше понимали друг друга, нашли общий язык, который так необходим всем, кто думает о задачах современной музыки.
Нам надо чаще встречаться, больше разговаривать, взаимно исполнять произведения, стремясь убедить друг друга своим главным оружием — музыкой.
Я уверен — и не раз говорил об этом в Англии, — что подлинный художник, безотносительно к его художественным устремлениям, не может быть безыдейным, не может не быть связанным с окружающей жизнью. Даже подсознательно в его творчестве идея скажется. Художник всегда рассказывает о жизни, увиденной своим оком, и чем острее наблюдает он действительность, тем правдивей, последовательней будет показана жизнь со всем ее многообразием в его сочинениях. И кстати, если он по-настоящему эту жизнь, свою родину любит, то сумеет разглядеть всепобеждающую силу светлого начала, и потому творение его будет правдиво, философски оптимистично.
Мне хочется упомянуть еще о встрече с композитором и профессором Королевской академии музыки Уильямом Олвином — автором хорошей симфонии. Олвин и директор академии Р. Тетчер любезно познакомили меня со своим примечательным учебным заведением. В нем есть все факультеты и классы, как в лучших консерваториях мира. Кроме того, студенты здесь обучаются и драматическому искусству, и постановке речи и голоса, слушают курсы по истории театра, костюма и английской поэзии, по психологии и технике радиопередач. Правда, многие из этих курсов являются дополнительными, и за них надо вносить, помимо ежегодной, особую плату.
В академии организован студенческий оркестр, который при мне репетировал Первый фортепианный концерт Чайковского. Хотя то была черновая репетиция с частыми остановками, рояль и оркестр звучали отлично.
В Бристоле удалось познакомиться с замечательным студенческим хором. Он состоит из учащихся музыкального и других факультетов местного университета. Руководит этим самодеятельным коллективом в пятьсот человек профессор Стэнтон. Я слышал, как хор пел «Реквием» Моцарта. Чистота интонации, музыкальность и выразительность в исполнении сложнейшего произведения не всегда достижимы даже в профессиональном коллективе, а здесь звучание великого творения Моцарта было выше всяких похвал. Надо сказать, что уровень хоровой культуры в Англии вообще очень высок.
Говоря об английских музыкантах-исполнителях, не могу не отозваться с благодарностью и похвалой об оркестре Лондонской филармонии, Халле-оркестре в Манчестере и оркестре Лондонского радио, которыми я дирижировал.
В Ливерпуле мы познакомились с деятельностью Филармонического общества — одной из трех старейших в мире организаций такого типа. Обществу исполнилось в этом году 115 лет. Мастерство ливерпульских оркестрантов очень высоко. Симфонический оркестр Ливерпуля — предмет постоянной заботы и гордости горожан — дает ежегодно в различных городах Англии двести концертов, неизменно проходящих с большим успехом. С оркестром выступает один из лучших английских хоров. Музыканты устраивают также лекции-концерты и концерты для учреждений и предприятий. На такие вечера все места в филармоническом зале продаются по одинаковой цене, доступной трудящимся.
Ливерпульский симфонический оркестр помогает молодежному филармоническому обществу, объединяющему три тысячи человек, среди которых — участники оркестра и хора. Через клуб Ливерпульской филармонии оркестр поддерживает постоянную связь со слушателями, изучает их интересы и, идя им навстречу, нередко исполняет произведения русских классиков и советских композиторов.
Отрадно, что встреча с этим коллективом возбудила взаимную симпатию между советскими и английскими артистами. Наша оживленная беседа затронула многие конкретные вопросы творчества и жизни вообще, что возможно лишь в очень дружеской и сердечной обстановке.
Несмотря на некоторые расхождения во взглядах нашей и английской интеллигенции, у нас немало общего. Нас сближает общность творческого труда, стремление познать друг друга, уважение к духовным ценностям народов...
Британский музей. Здесь можно увидеть и сонеты Шекспира, изданные еще при жизни поэта в 1609 году, и первое собрание его сочинений, вышедшее в свет лишь после его смерти, и шедевры греческого искусства, рукописи, которым от роду две тысячи лет, и еще более древние античные мозаики... Вы ходите по читальному залу, где к услугам читателей в хранилище имеется пять миллионов книг. Здесь, в Британском музее, работали Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Здесь Владимир Ильич Ленин писал «Материализм и эмпириокритицизм».
Бывая в музеях изобразительного искусства в Лондоне, я имел не один случай убедиться в том, что простые люди обладают здоровым и хорошим вкусом. Во всяком случае, наибольшее скопление народа и в Национальной галерее, и в Тейтовской галерее наблюдалось возле шедевров реалистической живописи и скульптуры, а внимание зрителей к произведению художника и есть, по моему разумению, показатель вкуса и предпочтения народа.
Беллини, Рубенс, Рембрандт, Рафаэль, Ван-Дейк привлекают посетителей Лондонской национальной галереи точно так же, как экскурсантов ленинградского Эрмитажа. Всем нормальным людям свойственно чувство прекрасного, и я, например, уже в этом вижу основу для межнационального обмена и ознакомления с величайшими духовными ценностями, которыми располагает каждый народ.
Большое впечатление произвели на меня картины английской школы — полотна Томаса Гейнсборо, Джошуа Рейнольдса, Дж. М. Тернера.
Тейтовская галерея создана сравнительно недавно — в конце прошлого века — принцем Уэльским. Три тысячи произведений английских художников и пятьсот образцов иностранной живописи и скульптуры дают почти исчерпывающее представление о великом и одухотворенном искусстве Тернера и Хогарта. Что касается импрессионистов, то здесь дело представляется несколько сложнее. Глядя на шедевры Дега и Ренуара, я подумал, что некоторые критики не совсем правы, что спор о роли этих художников в истории искусств и, главное, об эмоциональном воздействии их творчества на зрителя, по-видимому, еще далеко не закончен. Не о сомнительных теориях, в изобилии нагороженных вокруг этого течения, идет сейчас речь, а о конкретных произведениях великих живописцев. Их творения светлы, заразительны по настроению, красивы.
Но не скрою, что меня решительно не удовлетворяет «новейшая скульптура», представленная в этой галерее. Возможно, Реджинальд Батлер создавал свою «Женщину» из кованого железа, повинуясь безотчетному «вдохновению»; допустим, Альберто Джакометти, делая из бронзы «Человека указующего», отдавался «требовательному» и «высокому» порыву, который заставляет творца высказаться в своем создании. Но почему все это появляется почти одновременно и столь однотипно именно по идеям отрицания красоты, силы и гармонии человека? Почему так негуманно это «искусство», которое видит лишь одну возможность высказаться — отречься от своего человеческого начала, от всего лучшего, что в нем есть, представить женщину в виде уродливой железной конструкции, а мужчину — диспропорциональным, почти лишенным головы существом?! Откуда это идет? От «свободы» творчества, от «индивидуального» видения мира?
Мне показали картины художника Уистлера — американца, жившего в Англии и во Франции, уверяя, что, дескать, такой импрессионизм в живописи находил прямой отклик и в музыке, что Дебюсси, увидев картины Уистлера, написал свои ноктюрны...
Оптимистической уверенности в настоящем и добром будущем английского искусства в немалой степени способствовал лондонский театр, и прежде всего «Олд Вик», где я видел шекспировского «Макбета». Вдали от шума и оживления фешенебельного театрального района усилиями нескольких энтузиастов, возглавляемых Лилиан Бейлис, был создан этот скромный театр, в котором простой рабочий люд может за умеренную плату посмотреть творения Шекспира, театр, выступление в котором почитают за честь лучшие артисты страны.
Этот театр покорил меня. И если бы надо было одним словом ответить на вопрос «чем?», то слово это было бы «реализм». Реализм игры здесь захватывает и покоряет сразу. Как самый обыкновенный зритель, я был восхищен превосходной игрой актеров, которые умеют передать залу владеющие ими чувства и страсти без всяких видимых усилий.
«Кавалер роз» Рихарда Штрауса идет в «Ковент-Гардене» как реалистический спектакль. Думается, основы для такого решения режиссером Христофором Вестом и отличным дирижером Рудольфом Кемпе были найдены в музыке. Она выразительна, богата по фактуре, полифонична, великолепно оркестрована, в ней — целый поток ярких, впечатляющих мелодий. «Ковент-Гарден» — лучший оперный театр Англии, и то, что именно его спектакли убедили меня в царящем здесь здоровом и хорошем вкусе, дало мне немалое удовлетворение.
В Англии мы повсюду встречали добрых и бескорыстных друзей нашей Родины, друзей мира.
Очень тепло прошла встреча советских артистов с горняками Кардифа. Я уже не говорю о выдающемся успехе И. Петрова и В. Фирсовой, Р. Стручковой и А. Лапаури — наши концерты повсюду проходили при аншлагах. Вспоминается, как во время концерта жены шахтеров за кулисами приготовили для нас чай с бутербродами. Они угощали нас с материнской лаской и заботой, в их словах, вопросах и коротких замечаниях о жизни было столько сердечного тепла и внимания, что мы сразу почувствовали себя среди людей, необыкновенно близких нам по духу, людей, глубоко верящих и твердо знающих, что советские люди — их верные друзья. Та же атмосфера доброжелательности царила и на официальном обеде, который устроил в честь советских артистов в Кардифе доктор Джерман. И те интеллигентные люди, которых я узнал на этой встрече, так же хорошо расположены к нам, советским людям.
Учительница, подвозившая меня на своей машине из Бирмингема в Стратфорд, горячо говорила нам о том, что она не хочет, чтобы на ее город падали бомбы, чтобы школьники росли в подземных убежищах. Учительницу зовут Джоун Лейтон. Она мать двоих детей, муж ее, инженер-электрик, целиком разделяет ее точку зрения. Наш разговор показал, как важен не только общественный, но и личный момент в развитии дружеских отношений между различными народами.
Мы совершали это путешествие в холодную погоду. Продрогнув в машине, мы решили зайти в придорожный бар погреться и перекусить. Нас встретил услужливый и любезный бармэн, с которым мы разговорились о жизни, о торговле, о том, что необходимо для ее развития, и как-то незаметно перешли к острой, волнующей всех простых людей теме — о войне и мире.
— Не хочу, не надо войны! Не надо ни мне, ни вам, ни моей дочке! Вы только подумайте: она росла в бомбоубежище. Первое слово, которое она сказала, было не «па» и не «ма», а «В-в-в-3-3-з-жик!..». Это она показывала, как летят ФАУ-1, которыми гитлеровцы нас обстреливали...
Когда в соборе Бристоля священник, услышав русскую речь, подошел к нам, сияя улыбкой и говоря, что он очень любит музыку и что наш язык кажется ему самым музыкальным из всех ему известных, о том, как он мечтает попасть в нашу страну, — мы не могли не почувствовать живой симпатии к нашей Отчизне и здесь, под торжественными церковными сводами.
В Манчестере мне довелось дирижировать великолепным Халле-оркестром. В его репертуаре немало произведений русских классиков и советских композиторов. В программе концерта среди других произведений исполнялась увертюра «На юге» английского композитора Эд. Элгара, отличающаяся красотой и богатством мелодий.
...Англию мы любим за ее простых и добрых людей — больших тружеников, скромных и стойких. Мы встречались с ними на каждом шагу — и в столице, и у горняков Кардифа, и на приеме у лорд-мэра Бирмингема, и в рабочих кварталах Манчестера. И впечатления от этих встреч остались главными среди всех впечатлений, полученных мною в Англии.
Времена меняются, жизнь идет вперед. Народы хотят мира, и правящим кругам некоторых буржуазных государств приходится считаться с их голосом. Поэтому стали возможны такие выдающиеся события в международной культурной жизни, как выступления Д. Ойстраха, С. Рихтера и Э. Гилельса, завоевавших поистине мировое признание. Их концерты жители Соединенных Штатов Америки слушали с огромным удовлетворением.
Мне довелось побывать во многих странах, и всюду я наблюдал растущий интерес и любовь к советскому искусству, к русской и советской музыке, к советским певцам, артистам балета, музыкантам. Так, я был свидетелем поистине триумфального успеха в Англии артистов Большого театра И. Петрова, В. Фирсовой, В. Борисенко, Р. Стручковой, А. Лапаури, неоднократно представлявших советское искусство за рубежом.
Сравнивая выступления наших и зарубежных мастеров, необходимо отметить, что советский стиль исполнительства имеет свои отличительные черты, как и все советское искусство. Наши певцы поражают прежде всего красотой своего голоса, огромным артистизмом и, безусловно, особой манерой, свойственной советскому исполнительскому искусству. Это — предельная эмоциональность в сочетании с вдумчивостью исполнения, большая внутренняя насыщенность и яркая выразительность.
И еще одно качество отличает наших артистов — скромность на концертной эстраде, большое уважение к зрителям, что весьма подкупает последних.
Система организации гастролей за границей очень четкая. Весь театрально-концертный сезон рассчитан точно по календарю, и план, как правило, выполняется. Но интерес к советскому искусству со стороны зрителей так велик, что часто концерты устраиваются экспромтом вне и сверх всякого плана. При этом билеты на выступления наших артистов расхватываются буквально за несколько часов.
Наши артисты, бесспорно, очень талантливы, однако не только этим объясняется огромный интерес к ним зарубежных зрителей. Зрители видят в них прежде всего представителей советского искусства, и, аплодируя им, они рукоплещут нашей стране, нашему народу, сумевшему поднять на такую высоту свой театр, музыку, балет.
Трудно в краткой беседе обрисовать огромное впечатление, которое произвело на меня ознакомление с искусством других стран.
Всем нам хорошо известно великое искусство Италии. Нет нужды говорить об огромном значении и роли ее замечательных художников, скульпторов, музыкантов в истории развития искусства всего мира...
Среди современных писателей, художников, композиторов, музыкантов, артистов западных стран есть талантливые люди. И с ними следовало бы ближе познакомить советских людей.
Многие деятели зарубежного искусства думают над проблемами искусства, озабочены развитием своего национального творчества. К таким художникам я могу отнести сэра Артура Блисса — крупнейшего современного английского композитора, написавшего ряд интересных произведений в различных музыкальных жанрах (сейчас А. Блисс с успехом гастролирует в Советском Союзе).
Среди одаренных современных композиторов можно назвать и Бенджамина Бриттена, Уолтона (Англия), Пиццетти, Малипьеро, Петрасси (Италия). Немало талантливых композиторов в современной Финляндии, и первый среди них выдающийся Ян Сибелиус...
Высока музыкальная культура Чехословакии. Не много народностей имеют свою национальную музыкальную школу. Чехословакия ее имеет, и среди ее основоположников А. Дворжак, Б. Сметана, 3. Фибих и другие...
Я присутствовал на пленумах Союза композиторов Чехословакии. Круг вопросов, который рассматривался их участниками, характер выступлений свидетельствовали, что чешские композиторы отлично понимают задачи развития своей национальной музыкальной культуры. Появилось много интересных произведений, написанных в различных жанрах. Получает распространение и жанр массовой песни, которым до сих пор чехословацкие композиторы не занимались.
Большим успехом пользовались у нас в Советском Союзе выступления одаренных болгарских певцов, музыкантов, артистов. Произведения таких болгарских композиторов, как П. Владигеров, А. Райчев, Л. Пипков, П. Хаджиев, очень интересны и известны советскому слушателю.
Культурное сотрудничество между народами все ширится и растет. Очень отрадным является то, что в этом большом прогрессивном деле начинают участвовать народы Востока, которые еще в недавнем прошлом были скованы цепями колониализма.
Для того, чтобы уважать друг друга, надо чаще встречаться, чаще смотреть друг другу в глаза, чаще жать друг другу руки, знакомиться друг с другом и творчески спорить.
Из тяжелой бандероли, украшенной сургучными печатями и яркими марками, выпали нотные листы. Это известный итальянский композитор Валентино Букки прислал мне свою новую балетную сюиту. Мы подружились в Вене, где вместе были в жюри творческого конкурса VII Всемирного фестиваля. Этот привет друга напомнил мне дни, проведенные в «столице музыки».
В Вене я был два раза. Первый — лет восемь назад, проездом в Италию. Было раннее утро. Еще не проснувшееся солнце додремывало на закрытых ставнях, от бульваров веяло ночной свежестью. И казалось странным, что город, который в нашем представлении должен звенеть от музыки, мирно спит.
Зато в дни фестиваля Вена действительно звенела от песен, которые раздавались отовсюду: из открытых окон, на перекрестках, на бульварах...
Жюри, в состав которого я вошел вместе с престарелым австрийским композитором Йозефом Марксом, директором Римской филармонии Валентино Букки, профессором Берлинской музыкальной академии Эрнстом Майером, композитором Клаудиу Санторо и самым молодым среди нас — французом Сержем Ниггом, приступило к работе. Мы должны были из многочисленных музыкальных произведений, присланных на конкурс VII Всемирного фестиваля, отобрать лучшие и присудить несколько премий. Задача, прямо сказать, не из легких. Трудности нас поджидали на каждом шагу. Оказалось, что в музыкальной Вене очень сложно найти подходящую студию, где можно было бы прослушивать магнитофонные ленты. После долгих поисков нам наконец предоставили маленькую комнату, где были рояль, магнитофоны, проигрыватели...
Мы слушали музыку по десять часов в сутки.
Каждое новое произведение переносило нашу маленькую студию то в опаленную солнцем Бразилию, то в Скандинавию с ее суровыми, неприступными скалами, а то в рязанскую березовую рощу...
Музыка объединяет людей, создает какую-то удивительную доброжелательную обстановку. Может быть, поэтому среди членов нашего жюри царила атмосфера полного взаимного понимания и дружбы. Конечно, случались споры, но это были плодотворные дискуссии, полезные для дела. Несмотря на разнообразие творческих индивидуальностей, разницу в возрасте, национальные особенности, мы сходились в самом главном: музыка должна быть талантливой, содержательной, оригинальной, вдохновенной, с ярким национальным колоритом. Этот принцип стал основным критерием оценки музыкальных произведений, присланных на конкурс.
Все произведения молодых композиторов рассматривались по пяти группам: «Песни фестиваля», «Лирические песни», «Кантаты», «Камерная музыка» и «Танцевальная музыка».
По первой группе первые премии были присуждены австрийскому композитору Марселю Рубину, болгарину Сархизову и нашему земляку Александру Холминову. По группе конкурса «Лирические песни» первую премию получил молодой москвич Александр Флярковский за цикл романсов на слова Сергея Есенина «Тебе, о Родина!». Он недавно окончил Московскую консерваторию по классу профессора Шапорина. И эти лирические романсы — первая его крупная победа в искусстве.
По группе «Кантаты» первую премию получил Ванг Киутанг за кантату «От берегов Счастливой реки». Впервые на творческом конкурсе фестиваля первая премия была присуждена китайскому композитору. Помню, десять лет назад, на Первом Всемирном фестивале в Праге, среди произведений, присланных на конкурс, вообще не было китайских. А теперь из многочисленных кантат лучшей оказалась кантата Ванг Киу-танга...
Пройдет еще несколько дней, и мелодии 18 стран, которые мы слушали в нашей маленькой студии, бурным потоком разольются по всей фестивальной Вене.
[Из выступления на совместном совещании композиторов и музыковедов СССР и ГДР]
Дорогие друзья, я беру слово для того, чтобы высказать несколько мыслей по глубоко волнующим меня проблемам. Прежде чем обратиться к этим проблемам, мне хочется отметить дружескую и глубоко искреннюю атмосферу, в которой протекает наша работа, хочется подчеркнуть глубокую принципиальность высказываний по кардинальнейшим вопросам современной музыки.
За сорок два года существования Советского Союза наш народ, наши художники выработали основные принципы строительства социалистической культуры и искусства. Эти принципы неразрывно связаны с нашей жизнью и борьбой, они глубоко восприняты советскими художниками и служат им путеводной нитью в творческой деятельности.
Коснусь одного из кардинальнейших вопросов — национальной принадлежности музыки. На Западе нередко слышны голоса, утверждающие, что музыка не должна иметь национальной родословной, национальной принадлежности. Нужно ли говорить о том, как глубоко неправы люди, стоящие на подобных позициях? Я убежден, что нет и не может быть подлинного искусства вне национального начала, нет и не может быть вненациональной культуры.
Мне не раз приходилось вести беседы с западными музыкантами на эти темы. Многие из них понимают национальное в искусстве узко этнографически, в фольклорном плане.
В нашей стране народная музыка пользуется высоким уважением и любовью. Огромное внимание уделяется развитию музыкальной самодеятельности, всевозможным ансамблям народной песни и пляски. Однако, говоря о национальном начале в музыке, я имею в виду нечто большее, чем фольклор. Речь идет о глубоких корнях искусства, заложенных в самой толще народных масс, в истории нации, в образе ее жизни, мышления, в обычаях и характере людей. Национальная музыка развивается вместе с жизнью нации и через многогранную национальную специфику приобретает общечеловеческую значимость, выходит за пределы одной нации и вливается в мировую сокровищницу искусства. Именно так следует рассматривать историю немецкой музыки. Гении немецкого народа Бах, Гендель, Бетховен, Шуман, Брамс каждый по-своему выражали дух и характер нации. Они создали школу, прославившую национальный гений немецкого народа в общечеловеческих масштабах. Величайшими национальными художниками являлись, как известно, также Моцарт и Шуберт, Верди и Россини, Шопен и Сметана, Лист и Берлиоз, Глинка и Чайковский. И мне думается, нет никаких оснований считать, что в наше время роль национального начала в музыке стала менее значительной.
Несколько слов о народности музыкального языка. Я понимаю народность музыки очень широко — от прямых заимствований народных мелодий до глубоких обобщений элементов народного искусства в крупных произведениях философского склада. Если композитор искренен в своем творчестве, если он беззаветно предан своему народу, своей Родине, если он глубоко переживает события окружающей действительности и если он при этом по-настоящему талантлив, его произведение будет народным по всему своему складу, будет близким народу по духу.
Советские художники убеждены, что искусство должно нести людям передовые идеи, воспитывать в них гуманизм, стремление к свету, к правде. Хотя многие представители буржуазной идеологии и пытаются защищать принципы абстрактного искусства, якобы развивающегося вне идеологии, в действительности такого искусства не существует.
Было время, когда композиторы обращались к узкому кругу слушателей, когда музыка была достоянием только аристократических кругов. Сейчас перед нами многомиллионная аудитория, границы которой могут и должны быть еще более расширены. Я не верю, что на земле живет настоящий композитор, который не мечтал бы о такой аудитории.
Мы не смеем забывать о своем слушателе, мы не должны сочинять для неких абстрактных слушателей грядущих веков; наше искусство обращено к современникам, к народу, который нас воспитал, который строит окружающий нас мир. Вот почему один из коренных вопросов творчества — вопрос о том, на каком языке композитор обращается к своим слушателям. Если перевести этот вопрос на профессиональнуюпочву, это проблема интонационного языка, гармонии, полифонии и всех элементов композиции.
В некоторых музыкальных кругах Запада нас, советских композиторов, пытаются третировать, как людей отсталых, чуть ли не консервативных в своих художественных устремлениях...
Однако именно в творчестве лучших советских композиторов продолжается историческое развитие мирового симфонизма. Мы гордимся тем, что эстафету бетховенского симфонизма через великого Чайковского и других русских классиков, по-своему, по-русски обогащающих симфонизм, приняли композиторы Советского Союза...
...На нас с вами, товарищи, лежит большая ответственность перед искусством, перед народом и историей. Мы обязаны бороться за чистоту нашего искусства, отстаивать художественную правду. И эту борьбу мы должны вести не только творчеством, но и словом и всей своей деятельностью.
Я верю, что недалеко то время, когда мы с вами и с композиторами многих других стран сядем за один большой круглый стол и поведем откровенный и серьезный разговор о судьбах современного музыкального искусства в мировом масштабе. Это будет битва за правду, за прогресс. И я глубоко убежден, что восторжествует истина. А истина эта — в утверждении искусства идейного, вдохновенного, искусства, нужного людям, живого и прекрасного.
Очень важно, что мы с вами, расходясь, возможно, в оценке отдельных явлений искусства, тем не менее стоим на единых принципиальных позициях по кардинальным вопросам современного творчества. Повторяю, отдельные спорные вопросы, возникающие между нами, нисколько не мешают этому единству. И в среде советских музыкантов мы далеко не всегда и обо всем судим одинаково. Так, например, я никак не могу согласиться с той резко отрицательной оценкой творчества Пауля Хиндемита, которая была высказана одним из ораторов. Мне представляется, что в числе наших союзников в борьбе против извращений нам не следует проходить мимо таких выдающихся мастеров, как Хиндемит, Бриттен, Орф, Копленд, Гаррис, не говоря уже о таком гениальном художнике, как Бела Барток.
Мы должны не только соглашаться друг с другом, но и много и горячо спорить. У нас всегда найдутся темы для хороших дружеских споров. Но мы никогда не должны при этом забывать о конечной цели творчества — о служении своему народу, делу прогресса человечества. Впереди у нас еще немало трудных боев за новую музыку. Никто не может ожидать, что идеи подлинного прогресса быстро и легко найдут себе путь к сердцам заблуждающихся музыкантов. Кстати, мне приходилось не раз встречаться с композиторами авангардистского толка. Они играли свои произведения, написанные в пуантилистском духе. И тут же показывали свои пьески иного характера, очень банальные по языку, примитивные по форме. Из беседы с ними выяснялось, что пьесы в додекафонном стиле создавались для «избранных», а банальности — для народа. Я утверждаю, что такого рода подход к творчеству является безнравственным, такое раздвоение у подлинного художника трудно оправдать!
Напомню о нашем великом современнике — Сергее Прокофьеве. Начиная от массовых песен и маршей для духового оркестра и кончая крупнейшими симфоническими и ораториальными полотнами, Прокофьев всегда Прокофьев. Конечно, он хорошо знал требования жанра и формы, но его отношение к своему искусству было всегда высоко принципиальным и единым. Тот же подход характеризует всех композиторов-классиков.
Позвольте мне закончить мое выступление горячим призывом к единению всех прогрессивных сил современной музыки, к хорошей и плодотворной творческой дружбе композиторов Советского Союза и Демократической Германии.
Я с особым волнением принял приглашение быть членом жюри в соревновании пианистов на конкурсе имени Энеску в Бухаресте[17]. С творчеством этого великого румынского музыканта связаны яркие, незабываемые воспоминания моей жизни. Уже давно познакомился я с произведениями Энеску и полюбил их. А вскоре после войны, в 1946 году, мне выпало счастье лично встретиться с изумительным музыкантом. Он приезжал тогда в Москву и выступал как дирижер[18], пианист и скрипач. В один из вечеров Энеску великолепно исполнил и мой Скрипичный концерт.
С тех пор прошло много времени — около двух десятилетий; популярность творчества Энеску и на его родине, и за рубежом с каждым годом растет. Одно из свидетельств этого — успех первых двух фестивалей и конкурсов его имени, проведенных по инициативе правительства СРР в 1958 и 1961 годах. Вот почему меня привлекала перспектива еще ближе познакомиться с творчеством Энеску.
Вообще должен заметить, что меня, как и многих других советских музыкантов, связывает с румынскими коллегами прочная многолетняя дружба. Один из виднейших румынских композиторов среднего поколения Анатоль Виеру учился у меня в Московской консерватории. И мне приятно было узнать о его успехах, о том, что недавно он получил в Женеве первую премию на композиторском конкурсе[19]. Занимались у меня и другие талантливые представители румынской композиторской молодежи. Наконец, румынские исполнители включают в свой репертуар мои произведения и отлично их исполняют.
С этими мыслями, в радостном ожидании интересных встреч с друзьями я и отправился в Бухарест. К моему глубокому прискорбию, первые дни пребывания в румынской столице были омрачены печальным событием. Музыкальная культура Румынии понесла тяжелую утрату. Накануне нашего приезда ушел из жизни выдающийся дирижер, мой большой друг Джордже Джорджеску[20]. Больно было смотреть на программы и афиши фестивальных концертов, где еще значилось его имя, и сознавать, что уже никогда не увидишь его за пультом. Сразу по приезде мы отдали дань памяти Джорджеску, побывав на его могиле. И на торжестве, посвященном открытию фестиваля, музыканты из десятков стран почтили память всемирно известного дирижера минутой молчания. Но, как ни велика потеря, утешает мысль, уверенность, что настоящее и будущее румынской музыки находится в верных руках достойных продолжателей традиций Энеску и Джорджеску.
Торжественное открытие праздника состоялось в великолепном Большом зале Дворца Социалистической Республики Румынии. Выступавшие отмечали растущий международный авторитет фестиваля, говорили о расцвете музыкальной культуры Румынии за двадцать лет, прошедших со дня освобождения страны. И нужно сказать, что эта годовщина наложила отпечаток особой праздничности на всю атмосферу фестиваля. После торжественного открытия состоялся большой концерт оркестра Государственной бухарестской филармонии, которая носит имя Джордже Энеску. Здесь прозвучали Первая симфония Энеску и Тройной концерт Пауля Константинеску для скрипки, виолончели и фортепиано с оркестром. Солистами выступили Ш. Георгиу, Р. Алдулеску и В. Георгиу. Дирижировал Мирча Басараб.
Так начался этот большой музыкальный праздник, длившийся более двух недель. Ежедневно в лучших залах Бухареста давались симфонические и камерные концерты, оперные и балетные спектакли. Одновременно шли конкурсные прослушивания. В нынешнем году соревнования проходили по трем специальностям: фортепиано, скрипка и вокал. Мне довелось быть членом жюри конкурса пианистов, и поэтому, естественно, я более подробно остановлюсь на нем.
Оценивать игру молодых музыкантов собрались виднейшие мастера из многих стран. Некоторые из них уже знакомы москвичам по конкурсу имени Чайковского. Так, я встретился здесь с итальянским пианистом Гвидо Агости, Магдой Тальяферро из Бразилии, де Гонто Бироном из Франции. Вместе с ними за столом жюри находились замечательный пианист современности Артур Рубинштейн, виднейший французский педагог Надя Буланже, пианисты Э. Хажек (Югославия), Ли Мин-чан (КНР), И. Антал (Венгрия) и румынские музыканты — С. Тодуцэ, О. Дримба, Г. Халмош, Т. Чортя. Председательствовала Флорика Музыческу (Румыния).
По числу участников пианистический конкурс был наиболее многочисленным. В нем выступило около пятидесяти молодых музыкантов из многих стран — СССР, Соединенных Штатов Америки, Бразилии, Румынии, Австрии, Польши, ГДР, Кубы, КНР и других. Конкурсные требования были очень высоки. В частности, каждый конкурсант во втором туре должен был исполнить Первую фортепианную сонату Энеску — произведение очень сложное и с технической точки зрения, и по музыкальному содержанию. Мне хотелось бы, подводя итоги конкурса, особенно подчеркнуть несомненные достижения румынской пианистической школы, которая очень выросла за последнее время.
Прослушивания пианистов отнимали очень много времени. Так, во время третьего тура жюри работало с десяти часов утра до семи вечера с небольшим перерывом. Естественно, что я не мог достаточно хорошо ознакомиться с ходом скрипичного и вокального конкурсов. И об этом остается только пожалеть, потому что и там было немало интересного. На конкурсе вокалистов большого успеха добились «хозяева»: первые премии завоевали румынские певцы Марина Крыловичи (сопрано) и Ион Бузя (тенор). Лауреатами стали и советские певцы — солист Одесского театра оперы и балета бас Евгений Иванов (вторая премия) и солистка Киевского театра оперы и балета имени Шевченко колоратурное сопрано Надежда Куделя (пятая премия).
С искусством победительницы скрипичного конкурса семнадцатилетней французской скрипачки Клэр Бернар мне удалось познакомиться поближе. Я слушал эту талантливую девушку на третьем туре конкурса, где она играла мой Скрипичный концерт. И должен сказать, что ее своеобразное и темпераментное исполнение произвело на меня самое приятное впечатление. После конкурса я получил предложение продирижировать оркестром на записи этого концерта в исполнении Клэр Бернар. Так что мне предстоит новая встреча со скрипачкой в Бухаресте в январе, когда намечено осуществить эту запись.
Состав финала конкурса скрипачей оказался своеобразным по своему географическому представительству: все места оспаривали посланцы трех стран — Советского Союза, Румынии и Франции. И здесь наша молодежь достойно поддержала честь советской скрипичной школы. Александр Мельников был удостоен второй премии, Олег Каган — четвертой, Лев Тушин получил почетный диплом.
Как ни насыщенны были дни членов жюри конкурса, все же я не мог отказать себе в удовольствии побывать на концертах и спектаклях фестиваля, встретиться со своими зарубежными коллегами. Я старался использовать каждый свободный вечер и действительно услышал немало интересного.
Бухарестский театр оперы и балета показал в дни фестиваля ряд спектаклей своего репертуара, в том числе «Свадьбу Фигаро» Моцарта, «Севильского цирюльника» Россини, «Бориса Годунова» Мусоргского (с участием выдающегося югославского певца М. Чангаловича, исполнившего партию Бориса на русском языке), «Пеллеаса и Мелизанду» Дебюсси, «Эдипа» Энеску. Последняя постановка, несомненно, выдающееся явление в музыкальной жизни Румынии. Я прослушал ее с огромным интересом. Еще в то время, когда Энеску приезжал в Москву, он знакомил нас с музыкой своей оперы. Но в оркестровом звучании все ее музыкальные богатства предстали более рельефно.
Музыка оперы привлекает интеллектуальной глубиной — четкая и ярко выраженная мысль всегда на первом плане. В. то же время это ничуть не приглушает эмоционального накала. Оркестровая и вокальная фактура исключительно богата, красочна. И вместе с тем для выражения огромных страстей, острых ситуаций автор всегда использует скупые, лаконичные выразительные средства. Кстати говоря, этому соответствует и строгость художественного оформления спектакля.
«Эдип» звучит в великолепном исполнении очень ровного состава солистов, которым мастерски руководит дирижер Михай Бредичану. Мне трудно выделить кого-либо из певцов: под стать исполнителю заглавной роли Д. Оханесяну его партнеры — Д. Иордэкеску, Л. Конья, Е. Черней, З. Палли и другие. Все они не только замечательные вокалисты, но и первоклассные актеры.
Из других спектаклей нельзя не отметить оперу «Пеллеас и Мелизанда» Дебюсси; ее премьера была специально подготовлена к фестивалю. Опера поставлена на языке подлинника, которым румынские артисты владеют в совершенстве. Важную роль в спектакле играет световое оформление, как бы сливающееся с музыкой Дебюсси.
Концертные программы фестиваля блистали множеством крупнейших имен. В Бухарест приехали Герберт фон Караян с оркестром Венской филармонии, наши старые знакомые Андре Клюитенс и Зубин Мета; среди солистов были Артур Рубинштейн и Джон Огдон, скрипач Генрик Шеринг, виолончелист Гаспар Кассадо, певец Ким Борг. С большим успехом прошли выступления балетной труппы Большого театра, показавшей «Лебединое озеро», «Каменный цветок» и концертную программу. Кстати говоря, многие из гостей, а также лауреаты конкурса гастролировали и за пределами столицы — в Клуже, Яссах, Плоешти и других городах страны. Это расширило рамки фестиваля, сделало его поистине общенациональным, тем более что в фестивальных концертах приняли участие все лучшие артистические силы Румынии. Среди них были симфонические оркестры филармонии, радио и кинематографии, хоры, певцы и инструменталисты.
Каковы наиболее яркие впечатления? На этот вопрос даже трудно ответить, так много было интересного и запомнившегося. С большим вниманием слушал я произведения румынских композиторов, которые включались почти во все программы. Каждое исполненное произведение Энеску обогащало наше представление об этом классике румынской музыки. В концертах прозвучали его симфонии и сюиты, знаменитые рапсодии и камерные произведения. Из сочинений современных авторов я хотел бы прежде всего отметить блестяще инструментованную и увлекательную по музыке сюиту из балета «Возвращение из глубин» патриарха румынской музыки Михая Жоры. Очень интересной показалась мне также Симфониетта Иона Думитреску, порадовал богатством мысли и мастерством в своем Концерте для виолончели с оркестром Анатоль Виеру; успех сопровождал и исполнение Дивертисмента для струнного оркестра и двух кларнетов Думитру Капояну.
Посещение фестивальных концертов почти каждый раз доставляло мне большое художественное наслаждение. Я с восхищением вспоминаю одухотворенное исполнение Шерингом Скрипичного концерта Чайковского, встречи с тонким артистом и замечательным человеком Гаспаром Кассадо, любимца москвичей Джона Огдона, с блеском сыгравшего «Рапсодию на тему Паганини» Рахманинова. Стоит ли рассказывать об артистических триумфах Артура Рубинштейна и Герберта Караяна! Ведь получилось так, что они сразу же после фестиваля выступили в Москве.
Мне хочется воспользоваться случаем и еще раз поблагодарить румынских артистов — скрипача Штефана Руху, дирижера Пауля Попеску и симфонический оркестр кинематографии за исполнение моего Концерта для скрипки с оркестром.
Встречи и беседы происходили на заседаниях жюри, в концертных и театральных залах. Этой осенью в Бухаресте собралось очень много крупных музыкантов. Кроме участников жюри фортепианного конкурса (их я назвал выше), здесь были композиторы Жорж Орик, Анри Ганьебен, Жан Абсиль, певцы Ева Бандровска-Турска и Христо Брымбаров, дирижер Энрике Гонсалес Мантичи, пианистка Моника Аз, скрипач Реми Принчипе и многие другие — как в качестве членов жюри, так и в качестве почетных гостей. И конечно, много часов провели мы вместе с румынскими друзьями, обсуждая проблемы современного музыкального творчества и вопросы дальнейшего укрепления творческих контактов между нашими композиторскими организациями. Румынские музыканты принимали нас, советских гостей, очень тепло.
Фестиваль и конкурс имени Джордже Энеску вызвали огромный интерес румынской общественности. По утрам в дни конкурсных прослушиваний и каждый вечер во время концертов и спектаклей залы Бухареста и других городов были заполнены до отказа. Большое внимание музыкальному празднику уделяла и печать. В дни фестиваля в бухарестских книжных и музыкальных магазинах появились интересные новинки — книги, ноты, пластинки. Среди них — книга П. Брынкуша и Н. Кэлиною «Музыка в Румынии после 23 августа 1944 года» (она рассказывает о большом пути, пройденном румынским музыкальным искусством после освобождения страны), пластинки с записью многих симфонических и камерных произведений Энеску. Специально к фестивалю фирма «Электрекорд» выпустила полную запись оперы «Эдип», к которой приложена брошюра, написанная академиком М. Жорой.
Своеобразным эпиграфом к нынешнему фестивалю кажутся мне слова Джордже Энеску: «Человечество должно научиться быть счастливым; художник раскрывает человечеству путь к гармонии, которая дает счастье и мир».
Очень приятно видеть в Москве одну из известнейших во всем мире труппу американского театра «Нью-Йорк сити балет». В первой программе, показанной на сцене Большого театра 9 октября, представлены балеты на музыку П. Чайковского и И. Стравинского, М. Гулда и Ю. Кэя.
Первое впечатление от спектакля наших американских гостей — безукоризненная классическая техника, которой блестяще владеют артисты. Видимо, это результат серьезной школы классического танца, прививаемой артистам американского балета их руководителем Джорджем Баланчиным.
Кстати, он является воспитанником русской школы классического танца и окончил Ленинградское хореографическое училище.
На мой взгляд, самая удачная постановка у Баланчина — балет «Серенада» (музыка Чайковского), поставленный в традициях классической романтики. В «Серенаде» наиболее ярко выражена индивидуальность балетмейстерского почерка, творческая фантазия Баланчина.
Другой балет — «Игры» (музыка М. Гулда) — поставлен балетмейстером Д. Роббинсом. Это как бы своеобразные игры американской молодежи — озорные, шаловливые, пронизанные юмором. Танцы балета динамичны, одно сложное движение сменяется другим, еще более трудным.
С чистой классикой соседствует и легковесное зрелище — «Симфония дальнего Запада» (музыка Ю. Кэя). Хорошо ли, что на танцевальных движениях в основном эстрадного характера строится несколько вольных картин, которые, по мысли их постановщика Д. Баланчина, передают своеобразие жизни западных провинций США с ковбоями и «герлс»? Разнохарактерность репертуара вызывает некоторое удивление.
Руководитель американского балета Д. Баланчин отказывается от практики выделения и выпячивания «звезд» в своей труппе. Поэтому мы и не даем оценки отдельным крупным мастерам танца. Этот метод, по моему композиторскому мнению, заслуживает внимания. Музыка в балете беспрерывно течет, сохраняя логику своего развития. Д. Баланчин в своей творческой практике придерживается принципа бессюжетности. Однако, мне кажется, без сюжета не может быть подлинного эмоционального искусства.
Москвичи так же радушно встретили первый спектакль наших гостей из США, как горячо и радушно американцы встречают у себя в эти дни балет Большого театра.
География моих выступлений обширна. Нью-Йорк и Чикаго, Вашингтон и Канзас-Сити, Детройт и Индианополис, 16 концертов. Я исполнял свои произведения, в том числе Первую и Вторую симфонии; солисткой в Рапсодии для виолончели с оркестром была молодая Каринэ Георгиан.
Запомнился концерт в Вашингтоне, где присутствовали многие музыкальные деятели, видные представители творческой интеллигенции. Приходилось часто выступать на пресс-конференциях. Вопросы задавали самые разные, в основном интересовались музыкальным образованием в нашей стране, развитием национальной культуры в советских республиках.
Много встреч было у меня и с соотечественниками, проживающими в Соединенных Штатах Америки. На одной из них я увиделся с давно знакомым всем нам кинорежиссером Рубеном Мамуляном, там же были известные певцы, актеры, музыканты, журналисты. Они проявляли глубокий интерес к Советской Армении, к ее культуре.
Вспоминаются интересные встречи с такими выдающимися деятелями американского искусства, как дирижер Л. Стоковский, композиторы С. Барбер и А. Копленд, пианисты А. Рубинштейн, В. Клиберн, хореограф Дж. Баланчин. В театре у Баланчина я с удовольствием посмотрел в его постановке «Дон-Кихота» с новой музыкой Н. Д. Набокова. Дж. Баланчин обратился ко мне с просьбой написать грузинскую сюиту для его труппы.
Среди памятных встреч — прием у генерального секретаря ООН У Тана, устроенный в связи с моим приездом, на котором мы говорили о высокой миссии искусства, в частности музыки, объединяющей людей доброй воли, утверждающей идеалы гуманизма и дружбы между народами. У Тан попросил меня написать сочинение, в котором нашли бы отражение эти темы. Мне хочется выполнить пожелание, тем более что эти идеи близки сердцу советского народа.
Несмотря на занятость концертами, мне удалось многое увидеть, побывать во многих музеях. Конечно, многообразные и пестрые впечатления еще не улеглись. Среди наиболее ярких впечатлений — посещение Бостонской картинной галереи, Библиотеки конгресса в Вашингтоне, выставки современной живописи.
С удовлетворением хочу отметить, что поездка прошла успешно. Я встретился с глубокими ценителями музыкального искусства, которые знают и любят нашу советскую музыку. Американская публика очень чуткая, тонкая, и я с благодарностью вспоминаю своих слушателей.
— Наши гастроли в странах Южной Америки прошли с большим успехом; нас принимали очень радушно и тепло. Билеты на все концерты раскупались заранее, — рассказал А. Хачатурян. — За три месяца я дал в Уругвае, Аргентине и Бразилии двенадцать концертов, включив в программы такие свои произведения, как Вторая симфония, концерты для фортепиано, для скрипки, для виолончели с оркестром, сюиты из «Спартака», «Гаянэ», «Маскарада». Нина Владимировна Макарова в пяти авторских концертах исполняла свои сочинения на фортепиано. Солистами выступали уругвайский пианист Уго Бальсо, австрийский пианист Александр Еннер, получивший премию на Международном конкурсе пианистов в Рио-де-Жанейро, аргентинский скрипач Карфи, виолончелист Адольфо Однопосов.
Надо сказать, что народ Южной Америки проявляет огромный интерес к советской культуре, к советскому искусству. Там отлично знают, что если выступают советские артисты, значит, это хорошо. Советское искусство в своем поступательном движении завоевало симпатии многих любителей музыки и театра.
Огромный успех имели молодые пианисты С. Доренский и М. Воскресенский, отличившиеся на конкурсе пианистов в Рио-де-Жанейро, и П. Серебряков, член жюри этого конкурса. Искусство нашего балета — приехавшей в Южную Америку группы артистов балета Большого театра Союза ССР во главе с Р. Стручковой и А. Лапаури — оценивалось критикой как подлинное чудо. В Буэнос-Айресе власти были так встревожены успехами артистов советского балета, что не допустили их в здание театра «Колон», сцена которого предоставляется для выступлений самых знаменитых артистов. А когда в газетах появились сообщения о запуске первого советского спутника Земли — внимание к нам удесятерилось.
...Еще в Москве было оговорено, что мои концерты в Буэнос-Айресе должны проходить в зале «Колон». Но здесь состоялся лишь первый концерт. Прошел он с успехом, и я остался очень доволен оркестром театра «Колон», которым мне пришлось дирижировать: это лучший оркестр Южной Америки. Так как цены на билеты были непомерно высоки, то публика собралась в основном состоятельная. А мне, конечно, очень хотелось встретиться с массовым слушателем. Вот почему особенно приятно вспомнить о концерте, состоявшемся в закрытом спортивном зале стадиона «Луна-парк». На этот раз цены были доступные, и собралось 25 000 человек — аудитория поистине грандиозная! Обычный авторский концерт неожиданно вылился в подлинную демонстрацию дружбы по отношению к советским людям. Народ выкрикивал приветствия, лозунги. Зал «на всякий случай» окружила полиция, может быть, для того, чтобы демонстрация дружественных чувств не выплеснулась на улицы...
Необычайно торжественно, с военным оркестром принимали советских артистов в Бразилии. Президент камары (совета города) устроил в нашу честь заседание, а губернатор дал обед.
В Южной Америке мы были не только артистами, приехавшими на гастроли. Как и все советские люди за рубежом, мы представляли нашу Родину, выступали с докладами, отвечали на многочисленные вопросы о жизни Советской страны.
Часто меня расспрашивали об условиях жизни наших композиторов, музыкантов. Надо сказать, что в Южной Америке профессиональным музыкантам приходится очень нелегко. Даже высококвалифицированные артисты лучших оркестров вынуждены ради дополнительного заработка выступать в разных ансамблях, играть в кафе и в ресторанах.
В творчестве аргентинских и бразильских музыкантов довольно отчетливо проявляются авангардистские тенденции. Но есть талантливые композиторы, стремящиеся развивать и традиции национальной музыки. Они широко используют в своих произведениях национальный фольклор, в котором смешались музыкальные культуры испанцев, индейцев, негров. В южноамериканском музыкальном фольклоре, мне кажется, есть даже нечто общее с музыкой народов наших среднеазиатских республик.
Среди видных композиторов Аргентины необходимо назвать Хуана-Хосе Кастро (он также первоклассный дирижер). Я познакомился с его сюитой для фортепиано из четырех танго. Подобно самбо и карнавалитам, танго отличаются многогранностью настроений, поэтических образов и бесконечным разнообразием ритмов. Использовав форму национального танца, Кастро написал отличное фортепианное сочинение.
Творчество известного аргентинского композитора Альберто Хинастеры также близко национальному фольклору. Я слушал два фрагмента из его балета «Эстансья»: прелестный медленный мужской танец, легко и со вкусом инструментованный, и второй — «Маламбо», мужской танец со шпорами, написанный в острых ритмах, — темпераментное, прекрасно звучащее сочинение. Слушал я и его отличный квартет. Композитор не может, однако, прожить на доходы от своих музыкальных сочинений — ему приходится заниматься частной педагогической практикой.
Луис Жаннес — аргентинский композитор старшего поколения, директор государственной консерватории. Мне довелось познакомиться с его струнным квартетом — произведением, написанным с большим мастерством.
В Бразилии глубоко чтут прославленного композитора Эйтора Вила Лобоса, которому недавно исполнилось 70 лет. Яркую, колоритную музыку пишет композитор Камарго Гуарньери. Придавая чрезвычайно важное значение связи композиторов с народным творчеством, он считает, что вне национальной принадлежности музыки не существует.
В кафе, ресторанах — всюду исполняют национальную музыку, и везде звучит народный инструмент — гитара. Красочно одетые музыканты одновременно и играют, и отбивают ритм, и танцуют...
В Южной Америке народ любит музыку и очень музыкален. Музыкантами являются люди самых различных профессий: днем, например, человек стоит за прилавком в магазине или работает архитектором, а вечером он же играет в ансамбле на скрипке, на виолончели.
В странах Южной Америки знают русскую классическую музыку. Из русских классиков наиболее популярен Мусоргский, из советских композиторов известны Прокофьев, Шостакович, некоторые сочинения Кабалевского. Встречаясь с коллегами, с любителями музыки, я по возможности старался знакомить их с советской музыкой. Нашим музыкантам, едущим за границу, обязательно надо брать с собой ноты, пластинки с записями произведений советских композиторов, чтобы наши зарубежные друзья могли получить представление о многообразии музыкальной культуры СССР.
Радиостанции в странах Южной Америки принадлежат государству, но часы вещания продаются частным компаниям или отдельным лицам. Любой предприниматель может передавать в эфир в течение оплаченного им времени объявления, рекламные стихи, музыку — все, что ему заблагорассудится...
Однажды во время беседы на Аргентинском радио мне задали вопрос о свободе творчества художника в Советском Союзе: «Сами ли вы выбираете темы сочинений, когда пишете, или вам диктуют, что и как писать?»
— А как пишут композиторы в Аргентине? — спросил я.
— Да как хотят, — ответил мой интервьюер.
— Ну и у нас в СССР композиторы вольны писать, как им хочется. Так именно и написаны все мои сочинения...
Мой ответ поставил его в тупик. А многочисленные слушатели, присутствовавшие в радиостудии, смеялись и аплодировали моим словам...
— Талантливому драматургу Алехандро Касоне мы привезли советские афиши и портреты исполнителей его пьесы «Деревья умирают стоя», которая с успехом идет во многих наших театрах, — сообщила Нина Макарова. — Очень интересна новая пьеса Алехандро Касоны — «Дом с семью балконами». Мы были рады познакомиться с поэтессой Лили Герреро, которая много делает для популяризации советской литературы в Аргентине; пьеса Горького «Егор Булычев и другие» в ее переводе идет теперь в Буэнос-Айресе. Мы были в гостях у известных испанских друзей Советского Союза — поэта Рафаэля Альберти, Марии Тересы Леон и их дочери.
С большим интересом смотрела я в Аргентине постановку пьесы выдающегося испанского поэта Гарсиа Лорки «Марьяна Пинеда», которая идет у нас в Москве на сцене цыганского театра «Ромэн» с музыкой, написанной мною.
Во время поездки по странам Южной Америки, — сказала в заключение Нина Макарова, — нам довелось услышать много чудесной музыки. Ощущение талантливости, музыкальной одаренности народов Южной Америки было одним из самых ярких впечатлений, которое мы вынесли из этой поездки. Хочется думать, что своими выступлениями мы в какой-то степени способствовали укреплению дружеских культурных связей советского народа с народами Аргентины, Бразилии, Уругвая.
...Недавно я вернулся из Кубы, куда ездил с авторскими концертами. Специально к приезду советских музыкантов кубинцы построили концертный зал. Еще не были сняты строительные леса, еще от здания веяло сыростью, но мы уже играли для строителей этого сооружения. Красивые люди в рабочих костюмах пришли на бесплатный концерт. Они расположились на строительных лесах, обнаженных балках.
Кубинцы подарили советским музыкантам свою искреннюю признательность. Каждое выступление они награждали громовыми овациями.
Кубинцы очень музыкальны. Они любят своего вождя Фиделя Кастро. В честь его, в честь революционного дела они слагают стихи, поэмы, песни. Музыкальный фольклор Кубы очень богат и разнообразен.
Хорошо знаком с народными песнями этого отважного маленького народа Эрнест Хемингуэй.
Мы беседовали с Эрнестом Хемингуэем о музыке, о том, какое громадное влияние оказывает природа общества на характер, на самое содержание музыки, о том, что музыка в конечном счете та же политика.
Хемингуэй, этот всемирно известный писатель, красивый старик с синими глазами и бородой, похожей на примятый мох, приветствует кубинскую революцию. По его мнению, революция еще скажет новое слово в музыкальном творчестве народа. Я как композитор полностью разделяю это мнение...
Думаю, и к музыканту в полной мере относится девиз нашего времени, который можно выразить так: «Идет человек непроторенными путями — «зеленую улицу» ему!»
Уважаемый Президент Освальдо Дортикос Торрадо!
Дорогие друзья и товарищи!
Я счастлив, что мне выпала честь от имени Союза советских обществ дружбы, Советской ассоциации дружбы и культурного сотрудничества со странами Латинской Америки, от имени всей интеллигенции столицы сердечно приветствовать Вас и в Вашем лице весь героический кубинский народ.
В прошлом году мне вместе с группой советских артистов довелось быть на Кубе. Я побывал во многих странах Европы, Америки, Африки, и все же я скажу: редко где встречал такую красоту природы, как на Кубе.
Я видел немало городов, но могу смело сказать, что на свете нет второй такой красавицы, как Гавана. Но как бы мягок и ласков ни был воздух вашей страны, еще прекрасней и неповторимей та атмосфера революционного энтузиазма, в которой ныне живет кубинский народ...
Свободу и счастье кубинскому народу принесла очистительная буря революции. Впервые на землю Латинской Америки пришли свобода — подлинная, а не формальная, независимость — действительная, а не мнимая, труд — радостный, а не подневольный, культура — всенародная, а не подражательная.
Революционная Куба стала знаменосцем, вдохновителем и примером в борьбе за свободу целого континента.
Сбывается предвидение великого кубинца Хосе Марти, который говорил: «Мы боремся на Кубе за то, чтобы вместе с нашей независимостью отстоять независимость всей Латинской Америки».
Как президент Советской ассоциации дружбы и культурного сотрудничества со странами Латинской Америки, я особенно радуюсь тому, как бурно расцветают культурные связи между советским и кубинским народами. В развитии этих культурных связей сыграла свою роль и наша ассоциация.
Помню, как мы, будучи в вашей стране, дали концерт во вновь отстроенном здании, и по хорошей нашей, советской традиции в первую очередь для строителей. Это были самые чуткие, внимательные и благодарные слушатели. Наш концерт вылился в яркую демонстрацию дружбы кубинского и советского народов.
Дорогие кубинские друзья!
Вы приехали в нашу страну в замечательные дни: советский народ готовится к историческому XXII съезду партии, который примет величественную программу строительства коммунизма.
С глубоким чувством гордости за Коммунистическую партию, нашу социалистическую Родину восприняли мы, работники искусства, вся советская интеллигенция нашей страны, проект Программы родной партии, которую образно называют гимном человеческого разума, Коммунистическим манифестом наших дней.
Этот документ, как мощный прожектор, освещает путь советскому человеку в его движении вперед, укрепляет в каждом уверенность в победе великого дела коммунизма, который утверждает на земле Мир, Труд, Свободу, Равенство и Счастье всех народов.
Сейчас в Москве день, а на Кубе — раннее утро. Я мысленно вижу, с какой радостью идут на работу, на заводы и в кооперативы, ныне принадлежащие народу, люди, которые раньше годами гнули спину на хозяев, как стойко стоят на страже воины революционной армии, как старики берутся за карандаши, учась грамоте, как весело бегут в школы дети.
И пусть само солнце с особой радостью всходит над первой свободной страной Америки!
Да здравствует крепкая и нерушимая дружба между советским и кубинским народами!
Да здравствует мир во всем мире!
По старому кубинскому обычаю, чтобы быть счастливым, надо съесть в ночь под Новый год хоть одну виноградинку. На Кубе нет своего винограда. Его привозили из других стран. И все же счастья не было.
Но однажды оно пришло в дом кубинцев в первый же день Нового года. Это было 1 января 1959 года. В тот день завершилась победой вооруженная борьба народа. Был свергнут диктаторский режим Батисты. Пламя революции разгорелось из искры, брошенной в горах Сьерра-Маэстра Фиделем Кастро. Все три года, прошедшие со дня победы, оно разгоралось все сильнее.
...Я был на этом необыкновенном острове. Жизнь каждого кубинца подчинена лозунгу: «Учеба, работа, винтовка». Как-то заехав в одно министерство, мы извинились за поздний визит. На нас удивленно посмотрели и просто сказали: «Здесь работают двадцать четыре часа в сутки». Сотрудница библиотеки выдает вам книгу, поправляя на поясе пистолет. А начальник склада, куда свозится имущество сбежавшей знати, прерывает с вами встречу, отправляясь на учебу...
Иногда сон заменяет чашечка-другая крепчайшего черного кофе, который так любят кубинцы. Усталость? «Мы еще не насытились нашим счастьем, — сказал мне как-то 60-летний инженер-строитель, покинувший после революции Гавану и воздвигающий сейчас на Кубе сельские школы и больницы, и он же добавил: — А счастье ведь беспредельно».
Возраст кубинской революции легко исчислять не только потому, что она очень молода. Каждому году кубинцы дают свое название. Первый год был назван «годом победы революции», второй — «годом аграрной реформы», третий — «годом просвещения». И вот, отрывая последний листок календаря 1961 года, кубинцы навсегда срывают унизительный ярлык — «страна, где почти половина населения неграмотна». Весь этот третий год революции на острове шла битва за то, чтобы каждый кубинец умел читать и писать. В ней участвовало сто тысяч юношей и девушек школьного возраста, которые разъехались по крестьянским хижинам, чтобы зажечь там свет знания. Битва выиграна: 700 тысяч человек научились читать и писать. Куба стала в один ряд с самыми передовыми странами в мире по грамотности.
Не успела закончиться кампания по ликвидации неграмотности, а на острове началась новая битва. С 1 января 1962 года Куба начинает жить по первому разработанному плану развития народного хозяйства.
Нет, революции не экспортируются ни на штыках, ни на ракетах. Об этом ясно свидетельствует пример Кубы. Но этот же пример убедительно говорит о другом: враги Кубы пытаются экспортировать на штыках контрреволюцию. Минувший год был для Кубы не только «годом просвещения», но и годом интервенции с территории США. И прежде чем одержать победу в битве за грамотность, кубинский народ разгромил интервентов на Плая-Хирон.
Команданте Фидель Кастро в минувшем году был награжден Международной Ленинской премией мира. Этой премии достоин весь народ Кубы. Он на первом рубеже, лицом к лицу с американским империализмом, и многие кубинцы встретят Новый год на боевых постах с оружием в руках. И где бы они ни несли в эту ночь вахту — на улицах ликующей Гаваны или в тихом городке Баракоа, в окопах близ американской базы Гуантанамо или у нефтеперерабатывающих заводов, — с ними миллионы верных друзей, которые провозгласят новогодний тост за них, за героический кубинский народ, его революционную страстность, несгибаемый героизм и мужество.
...Если бы из счастья, которое завоевал кубинский народ, мог родиться виноград, то в цветущем саду Кубы появилась бы гигантская гроздь. И она росла бы и множилась.
На всю жизнь останется воспоминание об этом грандиозном событии. Всемирный конгресс за всеобщее разоружение и мир как бы вновь всколыхнул силы, готовые сказать решительное «нет» поджигателям новой войны.
Вспоминаю сейчас первый день конгресса... Море впечатлений. Неожиданно мне предложили здесь же, в зале, выступить перед микрофоном «Последних известий» и поделиться своими чувствами и мыслями с радиослушателями. Сначала я растерялся. Зашел в радиорубку и еще не знал, о чем буду говорить. Но за стеклом рубки открылась замечательная панорама, вдохновившая меня на выступление. Я испытал невыразимое волнение — мне показалось, что в Кремлевском Дворце съездов собрался весь мир. Необычайное разнообразие костюмов, цветов кожи, очертаний лиц. Сюда и вправду приехали самые разные люди, придерживающиеся различных взглядов на многие вопросы, но объединенные одним желанием — бороться за счастливое будущее всего человечества.
Именно бороться... Иногда кое-кому кажется, что всем без всяких слов ясна необходимость борьбы за мир. Это неверно. Мы обязаны убеждать и убеждать, ибо немало еще есть людей на земле, которые не осознают угрозы делу мира.
Я, как президент общества «СССР — Латинская Америка», часто встречаюсь с людьми из-за океана. Мне было радостно видеть, что на конгресс приехали многие представители стран далекого континента. Это тем более отрадно, что и там есть еще люди, не осознающие грозящей опасности. В дни конгресса я встретился с одним из таких людей — врачом из Бразилии. Он как раз и задал мне вопрос: «Зачем нужно бороться?» В свою очередь я спросил: разве он не борется за то, чтобы его идеи в области медицины были максимально направлены на благо людей? А затем невольно вспомнил его соотечественника, замечательного композитора Эйтора Вила Лобоса, который боролся за утверждение национального искусства и не ждал, пока все сделается само собой. Наш разговор был продолжительным. В конце его мой собеседник пожал мне руку. Думается, что в чем-то он согласился со мной.
Мне было приятно встретиться в дни конгресса с зарубежными коллегами. Во время этих неофициальных встреч мы не произносили речей, не вели протоколов, а просто беседовали, порой за чашкой чая, рассказывали друг другу о творческих планах. Здесь высказывалось немало интересных предложений. Я, например, горячо поддерживал мысль об организации фестивалей прогрессивной современной музыки в странах социализма. Это помогло бы передовым художникам всех стран возвысить свой голос в защиту гуманизма и мира.
Я много гастролирую за рубежом. Побывал в 28 странах. Много видел, многое запомнилось. Но случаются встречи особенные.
...Буэнос-Айрес. Представьте себе спортивный зал на 25 тысяч человек. Друзья попросили меня выступить в пользу общества «Аргентина — СССР». Задолго до начала площадь перед залом была запружена народом. Всюду полиция, конная и пешая. В толпе, как я потом узнал, какие-то типы раздавали листовки. Одна из них у меня сохранилась. Вот она. Читайте: «Бойкотируйте красного Хачатуряна. Не ходите на концерт советской музыки». И тут же клевета на нашу страну.
Но зал набит битком. Исполняют одно произведение, другое. Встречают все горячее. И вдруг такой гром аплодисментов, что они заглушают оркестр, я не слышу инструментов рядом с собой. Возгласы: «Дружба! Да здравствует Советский Союз!» Концерт превратился в митинг. После таких встреч ощущаешь огромную внутреннюю силу, радость от того, что твоя музыка обретает новое, общественно-политическое значение.
Поездки за границу считаю очень важным делом. Концерты, встречи способствуют пропаганде советских принципов искусства, укрепляют дружбу между людьми разных стран. Расскажу об одном случае. В Колумбии не существовало общества дружбы. Простые люди этой страны имели самое смутное представление о Советском Союзе. После концертов состоялись встречи с местными деятелями культуры, беседы с простыми слушателями. Среди них оказалось немало истинных друзей нашей страны. В результате этих встреч, бесед и было организовано общество дружбы «СССР — Колумбия». Я горжусь, что вместе со своими коллегами смог увеличить число друзей нашей страны. Чем больше друзей у нас, тем меньше врагов. А находить друзей — долг каждого из нас.
В Латинской Америке горячий отклик вызывает наш тезис о том, что искусство должно быть национальным. Он близок этим народам еще и потому, что в странах Латинской Америки, да и в других зависимых странах, национальное искусство стоит на втором плане.
Тут мне хочется остановиться на соотношении в искусстве «родного» и «чужого». История показывает, что вненациональной культуры никогда не существовало. Искусство всегда было национальным. Только это надо понимать в широком смысле. Часто слова «национальное» и «народное» употребляют в этнографическом плане, когда речь заходит об ансамбле песни и пляски или народных инструментов. Национальным является все искусство. Что же касается музыки, то народность здесь находит свое выражение в интонации, тембре, ритме, форме. Наиболее чистой линией армянской музыки я считаю линию Комитаса.
Вообще, о чем бы ты ни писал, «вытравить» из себя национальные черты невозможно. Во время работы над «Спартаком» я старался придать балету некое «общее» звучание. Но этого не получилось: видно, что «Спартака» написал армянин. Обращаясь к любой теме, композитор кладет «свое», национальное в основу произведения. Только через национальное можно прийти к общечеловеческому искусству...
Это было удивительное и радостное зрелище — II студенческий фестиваль музыки, песни, танца и поэзии народов Латинской Америки, в течение двух недель проходивший в Доме дружбы с народами зарубежных стран.
На сцене звучит лирическая, спокойная старинная песня. Ее сменяет темпераментный, полный огня и четкого ритма современный танец; звучные стихи читает молодой поэт.
Мексиканский ансамбль. Юноша в живописном национальном костюме исполняет тихую, протяжную народную песню, аккомпанируя себе на гитаре, а остальные плавно движутся по сцене в такт музыке.
Своеобразные ритмы, подчас непривычные для московского слушателя, мелодическое богатство и разнообразие, оригинальная манера исполнения незабываемы.
Участники фестиваля — студенты разных стран, обучающиеся в московских вузах. Еще утром они слушали лекции, склонялись над пробирками и колбами, делали обход в больничных палатах, а вечером начинали состязание за право называться лучшими исполнителями песен и танцев Латинской Америки.
Как будет прекрасно, если такие фестивали станут традицией, привлекут еще большее количество участников. Это поможет нашим народам еще лучше узнать друг друга.
Музыкальная культура Грузии стоит на высоком уровне. Достаточно послушать грузинские народные песни, чтобы убедиться, насколько хоровая культура Грузии многообразна, необычна и богата. Кто слышал песни Грузии, в особенности гурийские, тот не мог не заметить их исключительную оригинальность.
Естественно, что вековая вокальная культура грузинского народа отразилась в творчестве современных грузинских композиторов. Создавая крупные музыкальные формы, они прежде всего взялись за оперы.
Одним из основоположников грузинской оперы является Мелитон Баланчивадзе. Он написал также несколько романсов, из которых многие стали популярными. Неутомимый собиратель и пропагандист народных песен, М. Баланчивадзе в 1897 году пишет большое произведение — оперу «Дареджан Цбиери» («Коварная Дареджан»), в которой с большим умением и тактом широко использует народные мелодии Западной Грузии. Первоначально опера была одноактной. Позже композитор увеличил ее до трех актов. Настоящее признание опера получила только после Октябрьской социалистической революции и сейчас справедливо пользуется большой популярностью.
Отдельные арии и песни из этой оперы поет народ. С первых дней советизации Грузии М. Баланчивадзе становится одним из руководителей музыкального образования. По его инициативе открыты музыкальные учебные заведения в Батуми и Кутаиси.
Опера М. Баланчивадзе «Дареджан Цбиери» написана на сюжет драматической поэмы классика грузинской литературы Акакия Церетели. Действие происходит в XVII веке в Западной Грузии. Автор, изобразивший на фоне пышности царского двора все ничтожество и моральную опустошенность дворянской знати, противопоставил им образ поэта Гочи — сторонника свободы, независимости и счастья народа. После неудавшегося заговора против коварной и кровожадной царицы Дареджан, Гоча, приговоренный к смерти, восклицает перед лицом царя:
В другом месте Гоча, гневно отвергая. любовь царицы, говорит:
Основная идея поэмы А. Церетели — показать любовь и преданность к своей родине и смелую борьбу лучших ее представителей за счастье народа. Эта идея поэмы А. Церетели была очень близка умонастроениям грузинского народа, находившегося в тисках самодержавия, и понятно, почему М. Баланчивадзе облюбовал именно этот сюжет.
Музыка оперы — бесконечный поток мелодий, и в этом ее основная ценность. Наиболее интересным по музыке является второй акт, и в особенности первая и вторая картины. Эти картины отмечены необыкновенной теплотой, искренностью и напевностью. Замечателен женский хор (в начале второго акта), воспевающий красоту царицы. Не менее прелестна и колыбельная песня, которую поет Цира. С большим интересом также смотрятся танцы. Танцы в грузинских операх занимают большое место. Надо сказать, что они подаются настолько темпераментно и красочно, что всегда вызывают восторг зрителей. Несколько уступает, на наш взгляд, музыка во втором акте, в сцене прихода Нико, и некоторые места в третьем акте. На сцене совершаются события большого драматического напряжения. Хочется, чтобы музыка соответствовала этой драматической ситуации.
Могучее русское музыкальное искусство влияло на музыку многих народов. Под этим влиянием находились и грузинские композиторы. Некоторые из них, как и М. Баланчивадзе, учились непосредственно у Римского-Корсакова. Традиции русской школы в Грузии прививал и М. М. Ипполитов-Иванов.
Если грузинский фольклор положительно влиял на творчество русских композиторов, то их приемы обработки этих мелодий переняли в свою очередь и грузинские композиторы.
В грузинских операх особое место занимают хоры. Они, без преувеличения, могут быть поставлены наравне с лучшими образцами хоровой литературы. Многоголосный склад хоров в опере «Дареджан» и их совершенное исполнение привлекут к себе внимание самого требовательного, профессионального музыканта.
Следует особо отметить музыку увертюры оперы. Заслуга М. Баланчивадзе в том, что эту небольшую увертюру он сумел насытить чертами подлинного симфонизма. Грузинским композиторам, работающим над симфонической музыкой, необходимо учесть этот значительный факт.
Молодые композиторы Грузии должны создавать крупные симфонические полотна. Не следует забывать, что вершиной музыкального творчества является не только опера, но и симфония. Вопрос техники композиторского письма надо выдвинуть в первую очередь. Без высокой техники, без большой культуры трудно создать настоящее большое и правдивое произведение.
Это стало прекрасной традицией: каждый год национальные республики Советского Союза демонстрируют в Москве богатства народного искусства. У всех нас в памяти чудесные спектакли грузин, казахов, узбеков. Присутствуя на этих спектаклях, мы как-то особенно, по-новому, ярко и остро ощущали всю глубину, силу и значение великой ленинской национальной политики, открывшей широкую дорогу развитию социалистической культуры народов СССР.
Знакомясь с искусством народов СССР, мы словно познаем их замечательную, полную творческого труда жизнь. Декады народного искусства — прекрасное и могучее средство непрерывного творческого обмена опытом, взаимного обогащения национальных музыкальных культур.
Великая русская музыкальная культура имела громадное влияние на мировую музыкальную культуру. Такое же значение для мировой музыкальной культуры приобретает народное музыкальное творчество расцветающих советских республик. Наша советская музыкальная культура создается на основе синтеза всех культур многонационального Советского Союза.
Мелодическое богатство и многообразие азербайджанской народной музыки свидетельствует о многовековой, технически развитой и совершенной культуре. Поражает мудрая законченность, исключительная отточенность ритмики азербайджанских мугамов, этих прекрасных народных поэм.
Смело и мастерски используют азербайджанские композиторы сокровища музыкального фольклора. Смело вводят они в симфонический оркестр народные инструменты. Тар и кеманча значительно обогатили звучание симфонического оркестра в азербайджанских операх. Мне кажется, что веками сложившийся симфонический ансамбль будет теперь все время пополняться новыми народными инструментами, и, конечно, советские композиторы учтут эту интереснейшую творческую возможность. Очень смело и интересно расширяет звучность оркестра Узеир Гаджибеков. Это подлинно народный художник, в творчестве которого наиболее полно и красочно отразился чудесный мелос его родины.
Советским композиторам следует многому поучиться у такого мастера, как Р. М. Глиэр. Его работа по созданию азербайджанской оперы — пример вдумчивого творческого подхода советского художника к национальному материалу.
Еще в 1918 году Р. Глиэр начал знакомиться с азербайджанской музыкой. Он детально изучал первоисточники — песни и инструментальную музыку талантливого азербайджанского народа. Его учителями были ашуги и народные музыканты. В результате этого длительного изучения азербайджанского музыкального фольклора появилась опера «Шахсенем».
Особенно интересна увертюра к этой опере. Написанная в широко развитой сонатной форме — целиком на материале народной музыки, — увертюра передает основной драматуртический замысел оперы; она, по существу, является законченным симфоническим произведением.
Много ярких страниц в музыкальной драме «Нэргиз» М. Магомаева и в острой живой музыкальной комедии «Аршин мал алан» Уз. Гаджибекова.
Незабываемое впечатление оставил большой заключительный концерт азербайджанского искусства.
Симфонический концерт грузинской музыки в Большом зале Московской консерватории явился значительным событием нашей музыкальной жизни.
На прошедшей в ноябре 1937 года декаде советской музыки творчество композиторов братских республик было представлено очень скупо и случайно. Но то немногое, что нам удалось услышать, свидетельствовало о необычайном росте музыкальной культуры, о больших творческих победах национального искусства Страны Советов.
Наиболее интересным произведением в концерте грузинской музыки следует признать симфоническую поэму крупнейшего грузинского композитора-орденоносца Г. Киладзе «Гандегили» («Отшельник»), написанную к юбилею поэта И. Чавчавадзе (по его одноименной поэме).
Основная мысль поэмы — призыв к светлой, радостной жизни. Первая тема рисует образ человека, ушедшего от жизни в монастырскую келью. Песня пастушки, звучавшая вдали, нарушает душевный покой отшельника. Его одолевает внутренняя борьба, разрешающаяся торжественным утверждением жизни.
В своей симфонической поэме Г. Киладзе широко использовал особенности грузинского народного мелоса. Поэма «Гандегили» — произведение национально самобытное и вместе с тем индивидуально-яркое. Можно только упрекнуть автора в некоторой рыхлости формы.
Г. Киладзе — мастер инструментовки. Его поэма радует своей яркой, колоритной и вместе с тем очень легкой, прозрачной инструментовкой.
Фортепианный концерт молодого композитора А. Баланчивадзе — произведение большого творческого диапазона. Основанный на народном грузинском мелосе, лирически-светлый и искренний Концерт Баланчивадзе еще раз показал, какое огромное значение имеет для композитора связь с народным творчеством.
А. Баланчивадзе хорошо использует все возможности фортепиано. Отрицательной стороной Концерта является перенасыщенность, грузность инструментовки.
«Симфонические фрагменты» Ш. Мшвелидзе глубоко связаны с творчеством грузинского народа. Наиболее интересен фрагмент «Азар» — абхазская народная песня, исполняемая обычно перед скачками-соревнованиями.
«Фрагменты» отлично инструментованы — празднично и колоритно.
Заслуженный деятель искусств, орденоносец И. Туския — большой мастер театральной музыки. Им оформлено большинство постановок Театра имени Руставели (в Тбилиси). Исполненная в концерте сюита из музыки к кинофильму «Роте фане» — яркое, запоминающееся произведение.
Во время декады грузинского искусства в Москве мы восхищались грузинской оперой. Концерт, о котором идет речь, продемонстрировал большие достижения грузинской симфонической музыки. Мы ждем дальнейших успехов музыкального творчества Грузии, новой демонстрации творческих побед талантливейшего грузинского народа.
В Доме культуры Армении состоялся показ творчества младшего поколения армянских композиторов — воспитанников Ереванской консерватории.
Семнадцатилетний Арно Бабаджанян — студент Ереванской консерватории по классу В. Тальяна.
Бабаджанян не только многообещающий композитор, но и отличный исполнитель, хорошо владеющий фортепиано. Его сочинения, лаконичные по форме, насыщенные интонационным многообразием армянской народной песни, представляют несомненный интерес в смысле пианизма. Наиболее ярко лирическое дарование Бабаджаняна проявилось в «Круговом танце», в Анданте и в «Восьми вариациях», свежих и своеобразных.
Восемнадцатилетний Котик Арутюнян[22] (также ученик В. Тальяна) несколько более зрелый композитор, сочинения его отличаются драматизмом, богатством музыкальной фантазии.
Конечно, первые композиторские попытки и А. Бабаджаняна и А. Арутюняна следует рассматривать еще только как ученические работы. Но эти работы показывают, что в скором времени авторы их вырастут в настоящих мастеров-композиторов, крепко связанных с замечательным искусством армянского народа.
Более старший по возрасту, также воспитанник Ереванской консерватории, Т. Ованесян учится сейчас в Ленинградской консерватории (у проф. Кушнарева). У Ованесяна несомненное мелодическое дарование. Но ему еще не хватает композиторской техники.
В ближайшем будущем Дом культуры Армянской ССР организует новые показы творчества молодых армянских композиторов.
Победоносная Красная Армия наступает. Вечным памятником славы стал Сталинград. Очищены от фашистских полчищ необъятные просторы донских степей. Весь мир восхищен подвигами Красной Армии, освободившей Ростов-на-Дону, Харьков и другие города Советского Союза. Мощной лавиной, преследуя по пятам врага, движется Красная Армия на запад.
Советское искусство, советские художники неразрывно связаны со всей жизнью Красной Армии. Наши композиторы с первых дней войны стали на службу фронту. Немало боевых походных и строевых песен создано за дни войны. Некоторые из них вошли в быт Красной Армии, служат ей в походе, на отдыхе, в часы досуга и даже тогда, когда войска идут в бой.
Заслуженную популярность в армии приобрели песни, полные героического подъема и мужества, такие, как «Священная война» А. Александрова, «В бой за родину» З. Компанейца, удалая и веселая строевая песня В. Кручинина «Русская душа», задушевно-лирическая «Песня о Днепре» М. Фрадкина, «Два Максима» С. Каца и др.
Интересным и содержательным откликом на оборонную тематику явились песни В. Белого «Партизаны в лесах», «Песня о доваторцах» В. Мурадели.
За дни войны наши оркестровые профессиональные и самодеятельные коллективы обогатились множеством маршей Иванова-Радкевича, Чернецкого, Чемберджи и других.
Советские композиторы чутко откликнулись на огромную потребность народа в лирике. Мы говорим, разумеется, о лирике мужества, о лирике больших чувств, которыми живут советские люди, советские воины. Любовь к родине, к родной земле, к завоеванному на ней счастью составляет главное содержание этой лирики. Нельзя не отметить прочно вошедшие во фронтовой быт лирические песни В. Соловьева-Седого — «Играй, мой баян», «Вечер на рейде», «Как за Камой за рекой», Т. Хренникова — «Прощание», М. Блантера — «До свиданья, города и хаты», лирические песни А. Новикова, Дм. и Дан. Покрассов, К. Листова и Ю. Милютина.
Вера в счастливое личное будущее, во встречи с близкими — все это неотделимо от несокрушимой веры в победу над врагом. Эту основную мысль, которой живут фронт и тыл, музыка должна выразить с предельной полнотой. Не случайно в обиход армии вошли известные стихи К. Симонова «Жди меня». Не случайно также и то, что на этот текст написано множество песен и композиторами-профессионалами, и музыкантами-фронтовиками.
Плодотворно сказалось на творчестве наших композиторов содружество с поэтами из воинской среды. Так, на слова младшего политрука Ивана Кармазина была написана «Песня о доваторцах» В. Мурадели. Стихи командиров-гвардейцев Ф. Луцевича, В. Заводчикова, поэтов-красноармейцев Никандрова, Александрова, Краснова послужили текстами для песен, написанных нашими композиторами.
Фронт обогащает каждого творческого работника, который имеет возможность общаться непосредственно с нашей армией. В практику композиторов вошли систематические поездки на фронт. Именно здесь, в боевой обстановке, зреют у композиторов замыслы крупных произведений, которые должны запечатлеть великую правду нашей борьбы. Таково происхождение оперы Д. Кабалевского «Под Москвой», «Героической поэмы» Н. Чемберджи, оперы И. Дзержинского «Надежда Светлова» и вокально-симфонической поэмы «Песня Тараса» В. Белого.
Советское оперное искусство обогатилось новым интересным произведением Сергея Прокофьева «Война и мир» (по роману Толстого), одноактной оперой Р. Глиэра «Рашель» (по новелле Мопассана «Мадемуазель Фифи»), патриотической оперой ленинградского композитора В. Волошинова «Сильнее смерти».
Героическая эпопея Ленинграда нашла талантливое отражение в музыке композитора Б. Майзеля «Поэма о Ленинграде» и в опере Л. Ходжа-Эйнатова «Три встречи».
Нет нужды еще раз повторять, каким глубоким, вдохновенным произведением, гениально обобщившим великие идеи освободительной борьбы против фашизма, является Седьмая симфония Д. Шостаковича. Крупные симфонические полотна, отразившие героику борьбы и мужества, создали наши крупнейшие композиторы Н. Мясковский, Р. Глиэр, молодой ленинградский композитор В. Желобинский, Т. Хренников, Н. Иванов-Радкевич, В. Золотарев, Д. Кабалевский в своей оратории «Народные мстители».
Стремясь раскрыть и запечатлеть в музыке глубочайший смысл происходящих событий, наши композиторы сумели горячо и вдохновенно откликнуться в самых разных жанрах на животрепещущие темы боевых дней. Но наряду с крупными работами, мы ни на минуту не должны забывать о создании песен, которые нужны армии каждый день. Сегодня это особенно важно. В песнях нужно запечатлеть и победы Красной Армии, ее наступательный порыв, и ликующую радость освобожденных от фашистского ига советских людей.
В советской музыке имеется своего рода образец творчества композитора, посвятившего всю свою деятельность Красной Армии, — песни композитора А. Александрова, такие, как «Священная война», «Гимн партии большевиков», «За великую землю советскую». Эти песни, которые по праву стали музыкальными памятниками нашей героической эпохи, крепко полюбила армия.
Победоносная Красная Армия, совершающая героические подвиги, которыми восхищается весь мир, обязывает музыкантов и поэтов отразить мысли и чувства в новых, совершенных произведениях советского песенного искусства.
Дадим же фронту песни гнева и ярости, песни мести, песни победы, песни славы, достойные советских воинов-героев!
Товарищи! Мы открываем наш пленум в значительные и волнующие дни, когда наша доблестная Красная Армия в неслыханно тяжелых условиях весенней распутицы одерживает величайшие победы, очищая украинскую землю от фашистских оккупантов, в дни, когда передовые части Красной Армии вступили на государственную границу СССР. Вся страна, весь советский народ восторженно приветствуют победы Красной Армии, и народ, воодушевленный этими победами, еще больше напрягает свои силы, чтобы укрепить мощь страны, чтобы обеспечить Красной Армии все необходимое ей для окончательного разгрома врага.
Мы, советские художники, работающие в области духовного вооружения нашего народа, в эти исторические дни, как никогда, чувствуем и осознаем ответственность за нашу работу, за близость нашего творчества народу, за действенность и жизненную правдивость нашего искусства.
За годы войны наша советская музыка выросла и возмужала. Композиторы стали острее и глубже воспринимать жизнь. Тематика наших героических дней нашла в большом количестве произведений свое достойное выражение. Весьма значительным, характерным для природы нашей советской культуры фактом является то, что советская музыка за годы войны продолжала развивать великие традиции русской музыкальной культуры, стремясь к созданию произведений большого монументального искусства, произведений, высоких по своему идейному содержанию и по мастерству воплощения.
Советская музыка имеет немало общепризнанных достижений почти во всех жанрах музыкального творчества. Но мы не можем и не должны удовлетворяться достигнутым. Есть еще много трудностей на нашем пути. Не всегда еще замыслы и добрые желания композиторов находят убедительное воплощение. Еще много предстоит нам сделать для того, чтобы каждый из нас, советских композиторов, мог в полной мере отвечать тем представлениям о морально-этическом облике советского художника, которые существуют в нашем народе. Мы не можем терпеть в нашей среде творческую самоуспокоенность, дилетантизм, равнодушно-ремесленное отношение к творчеству, какими бы стилистическими ярлыками это ни прикрывалось, ибо в конечном счете это есть равнодушие к жизненным явлениям, что создает опасность искаженного отображения действительности.
Советское искусство развивалось, развивается и будет развиваться под знаменем преемственности завещанных нам традиций великого русского искусства. Опыт гениев русской музыки — Глинки, Бородина, Мусоргского, Чайковского, Римского-Корсакова — показывает, что национальное и общечеловеческое значение их музыки теснейшим образом связано с близостью их к истокам народного творчества, к музыкальным интонациям крестьянских и городских масс.
Именно это в синтезе с лучшими достижениями мировой профессиональной музыкальной культуры обеспечило их творчеству проникновение в широчайшие народные массы. Никакие споры о методах или индивидуальных способах конкретного воплощения народно-музыкальных интонаций не должны увести нас в сторону от главных задач, не должны притупить внимание и чуткость советских композиторов к своей родной, национально-народной музыкальной культуре.
За годы войны в области музыкального творчества накопилось немало вопросов, требующих своего обсуждения. Это, во-первых, вопрос о стилистических направлениях советской музыки.
Стилистическое многообразие советской музыкальной культуры неоспоримо является свидетельством ее многогранности. Задача здесь не в какой-либо абстрактной борьбе творческих направлений, а в объединении всех действительно жизнеспособных, отмеченных сильной творческой индивидуальностью направлений в процессе развития советской музыкальной культуры. Мы не можем ставить вопрос о музыкальном языке того или иного композитора абстрактно, вне связи с жизненным содержанием его творчества, с его идейными стремлениями, вне общественной роли, которую играет его творчество.
На нашем пленуме, несомненно, большое место займут вопросы о народности, о национальном характере нашего музыкального творчества. Существуют различные взгляды на формы и методы конкретного воплощения идеи народности в музыкальном творчестве. Нужно надеяться, что пленум значительно расширит наш опыт и понимание этих вопросов.
Основное место в докладах и содокладах пленума займет творчество советских композиторов 1943 года. Это естественно, так как творчество 1943 года дает много интересного материала для обобщений и выводов о творчестве эпохи Великой Отечественной войны.
Однако обсуждение произведений 1943 года неразрывно связано не только с творческим опытом первых двух лет войны, но и с опытом довоенного этапа развития советской музыки. Это нашло свое отражение в характере и построении докладов и содокладов, отнюдь не ограничивающихся в своих выводах и сравнениях произведениями, написанными в 1943 году.
Мы очень хотели, чтобы программа нашего пленума широко охватила музыкальное творчество наших братских республик. Однако нам пришлось ограничиться обсуждением произведений москвичей, ленинградцев, украинцев и белорусов, исполненных в сезоне 1943/44 года в Москве, реально прозвучавших, ибо иначе обсуждение не было бы достаточно полноценным.
К сожалению, декада среднеазиатской музыки, на которой широко было представлено творчество композиторов Средней Азии, была отложена, состоялась лишь в последние дни, и поэтому серьезный доклад о декаде не мог быть включен в повестку дня. Мы надеемся, что в прениях товарищи, принимавшие участие в декаде, выступят с характеристикой и оценкой творчества композиторов Средней Азии.
С сожалением приходится констатировать, что показ в Москве творчества композиторов Грузии, намеченный в январе, перенесен на апрель месяц. Это также сузило наши возможности.
Оргкомитет принял решение продолжить практику выездных пленумов в братские республики, для того чтобы наиболее полно ознакомиться с музыкальным творчеством нашего Советского Союза, наших республик.
Осенью намечен выездной пленум в республики Средней Азии.
Товарищи! Мы открываем наш пленум, который должен явиться важнейшей вехой в развитии советского музыкального творчества и советской музыкальной критической мысли.
Мы собрались здесь, объединенные любовью к нашему родному искусству, и глубоко заинтересованы в его судьбе.
Мы знаем и чувствуем, что за нашей работой, за нашим творчеством следят широкие слои советского народа, который радуется нашим успехам. От нас ждут новых опер, симфоний, песен, которые стали бы близкими, дорогими и необходимыми сердцу советских людей.
Будем же стремиться достойно оправдать высокое доверие нашего народа.
Сегодня мы предполагаем заслушать три основных доклада нашего пленума.
Слово для доклада на тему «Творческие итоги 1943 года» предоставляется Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу.
В недавнее время мне удалось совершить двухмесячную поездку по шести районам Армении (Эчмиадзинскому, Кироваканскому, Микояновскому, Сисияновскому, Горисскому и Кафанскому). За это время довелось побывать в колхозах, совхозах, на рудниках, в школах и т. д. Маршрут не ограничивался только районными центрами; он охватывал около двух тысяч километров. Это была не просто туристская поездка — она имела серьезные творческие цели. Хотелось воочию увидеть грандиозную стройку, развернувшуюся в Армении, ощутить трудовой подъем, которым охвачен весь армянский народ.
Зангезур — горный район Армении. Люди там смелые и решительные. В годы Отечественной войны отличилось немало зангезурцев, среди них есть Герои Советского Союза, прославленные боевые генералы. Чарующее впечатление производит своей суровой красотой природа Зангезура.
Трудно забыть, например, маленький районный город Горис. Дорога к нему скучная и унылая. Кругом одни голые, раскаленные солнцем камни, застывшие потоки лавы древних вулканов. И вдруг с вершины горы взору путешественника внезапно открывается картина незабываемой красоты. Прямо очерченные улицы, стройные тополи, одноэтажные каменные дома, утопающие в зелени. При спуске к городу путника окружают широко раскинувшиеся фруктовые сады.
Зангезур знаменит своими рудниками. Глубоко под землей ведется добыча медной руды. Прежде эта работа была очень опасной для жизни и здоровья рабочих из-за огромного количества выделяющейся медной пыли. Теперь изобретен и применяется такой способ добычи руды, при котором вся образующаяся пыль немедленно поглощается водой.
Кировакан — небольшой районный городок, но жизнь его очень богата и разнообразна. Все люди здесь — энтузиасты своего района, своего дела. Будь то директор завода, директор совхоза чернобурых лисиц или председатель колхоза — все рассказывают о своих делах с увлечением. Девиз у всех один: не успокаиваться на достигнутом — добиваться большего.
Можно было бы привести много примеров, но мне, вероятно, потому, что я музыкант, хочется вспомнить музыкальную школу имени А. И. Микояна, которая на днях отмечала свое 15-летие. Дети в этой школе обучаются и общеобразовательным предметам.
Путешествуя по Армении, на каждом шагу видишь, как много сделано за годы Советской власти. Армения прекрасно электрифицирована, даже в самых глухих деревнях горит электрический свет. Построено немало больших и малых электростанций, а строится еще больше.
Природа щедро одарила Армению родниковой водой. Нужно горячо благодарить тех, кому принадлежит идея архитектурного оформления родников по всей стране: в любом селении встречаются прекрасные фонтаны и источники. В этой трогательной заботе об источниках нашло выражение большое, глубокое чувство народа.
Во время поездки по Армении состоялись встречи с колхозниками, с героями Отечественной войны, рабочими, шахтерами, студентами. Прекрасное впечатление оставили сельские комсомольцы и комсомолки. Женщины трудятся не только наравне с мужчинами, но часто опережают их, являясь одной из ведущих сил армянской колхозной деревни.
Кроме ряда официальных встреч, были и беседы дружески-задушевного характера. У наших собеседников проявлялись значительные познания и интерес к вопросам истории, политики, культуры и искусства. В домах колхозников можно видеть книги на армянском и русском языках, в том числе политическую литературу, произведения армянских и русских классиков и т. д. Во многих районах, например в Микояновском, есть отличные библиотеки.
Во время поездки пришлось услышать много песен и посмотреть много плясок в исполнении народных певцов, музыкантов и танцоров.
В Зангезуре я слышал произведения ашуга Ашота, которым справедливо гордятся его земляки. Это чрезвычайно даровитый композитор-мелодист, сочинивший множество песен. Ашуг Ашот горячо и талантливо воспевает новую жизнь. Популярность его исключительно велика, его приглашают в другие районы и даже соседние республики. При мне он был приглашен в Карабахский район Азербайджанской ССР, причем непосредственно представителями народа.
В одном из горных районов мы познакомились с пятнадцатилетним ашугом Максимом Галустяном. Этот мальчик, сочиняющий и музыку, и стихи, достоин всяческого поощрения и поддержки. Тематика его песен — военная и трудовая.
На встречах с народом удалось послушать немало других музыкантов. Эти встречи были обычно чем-то вроде диспутов-концертов. Вначале выступали местные активисты, они говорили, чего ждут от советского искусства, и от музыки в частности. После речей нескольких ораторов наступал мой черед. Повсюду люди проявляли громадный интерес к жизненным вопросам развития советской музыки.
Свои выступления я заканчивал музыкой. Играл танцы из «Гаянэ», те, в которых использованы народные мелодии, играл детские пьесы для фортепиано, пел свои песни, в том числе и написанные во время поездки. Для меня было большой радостью узнать о популярности в народе песни из кинофильма «Пэпо». Некоторые слушатели удивлялись, что у этой песни есть автор, они считали ее народной.
Иногда встречи заканчивались пением Государственного гимна Армении. В это время я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле и проникался чувством глубочайшей благодарности к нашему народу, взрастившему и воспитавшему меня. Только при Советской власти я смог стать музыкантом и удостоиться чести быть автором Государственного гимна союзной республики.
Мне удалось после поездки по Армении также написать четыре песни. Первая — «Песня о Родине», написанная для четырехголосного хора с сопровождением большого симфонического оркестра. Вторая — «Песня о Ереване», предназначенная для ансамбля песни и пляски. «Песня о Родине» и «Песня о Ереване» вскоре после написания были исполнены.
Поездка по Армении, близкое общение с народом снова напомнили мне, что художник, не связанный крепкими узами со своим народом, гибнет, что к интернациональному искусству приходят через развитие национальных особенностей. История русской музыки является ярким примером того, как может искусство, оставаясь национальным, в то же время стать общечеловеческим, интернациональным.
Советский Союз находится в авангарде славной армии сторонников мира и демократии, и весь советский народ стоит на священной вахте мира. На борьбу за мир поднимаются люди всех национальностей, профессий и возрастов. В нее вовлекаются и работники искусства, своей активной общественной деятельностью и своим творчеством вносящие вклад в общее дело. На мою долю также выпала высокая честь выступать на многих митингах и собраниях среди рабочих и студентов, ученых и артистов, защищая дело мира и свободы.
Как композитор-гражданин, я счел своим долгом создать новую массовую песню, призывающую к борьбе за мир. Она называется «Песня гнева» и начинается обращением ко всем простым людям мира:
Но не только массовые песни, непосредственно посвященные теме мира, являются вкладом в общее дело борьбы за мир. Каждое новое глубоко идейное музыкальное произведение, отражающее нашу социалистическую действительность, жизнь и подвиги советских людей, также должно прозвучать как призыв к миру, к борьбе за лучшее будущее трудящихся. Каждое подобное произведение вновь и вновь доказывает моральное превосходство миролюбивого Советского Союза.
Работая сейчас над циклом армянских массовых песен на слова талантливого армянского поэта Ашота Граши, я их шутя так и называю «уличными», так как хочу, чтобы их действительно пели на улицах. Пять песен этого цикла из задуманных восьми уже готовы. Одна из них — «Ереван» — действительно поется на улицах городов и сел Армении, этим народ оказал мне самую высокую честь. Песней «Ереван» я в то же время выполнил свои обязательства перед моими слушателями. В 1949 году, совершая большую поездку по Армении, я познакомился со многими рядовыми слушателями далеких местечек и горных селений. Некоторые из них знали и пели мои армянские песни из кинофильмов «Пэпо» и «Зангезур», написанные еще в тридцатых годах. Тогда же я обещал моим дорогим друзьям написать для них новые современные песни, которые также сами «долетели» бы до них, как песни из кинофильма «Пэпо». Мне радостно сознавать, что это обещание в какой-то степени уже выполнено новой песней — «Ереван».
С болышим волнением я работаю над новым балетом «Спартак», который думаю закончить весной 1951 года. Либретто балета написано Н. Волковым. Предполагается, что балет поставит на сцене Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова балетмейстер Игорь Моисеев, над декорациями будет работать С. Вирсаладзе.
Имя античного героя Спартака, вождя римских рабов, стало в сознании человечества символом борьбы угнетенных народов за свою свободу против хищных поработителей. Мне кажется, что тема Спартака созвучна и близка нашему времени, когда свободолюбивые народы Кореи и Вьетнама проливают кровь за свою независимость, когда все прогрессивное человечество борется за мир. Мужественные борцы за мир и свободу выдвигают из своей среды героев, во многом напоминающих Спартака, вождя древних повстанцев. Именно поэтому тема о Спартаке так трогает и волнует, и я буду глубоко счастлив, если балет найдет отклик в сердцах советских зрителей.
В мои творческие планы входит также обязательство создать новые песни для Краснознаменного ансамбля песни и пляски Советской Армии. После балета собираюсь написать сонату для виолончели и фортепиано.
Весьма значительное место в моей творческой жизни занимает общественная деятельность в Союзе советских композиторов. Композиторской общественностью и секретариатом ССК мне доверен ответственный участок творческой жизни Союза — руководство камерно-симфонической секцией, через которую проходит почти половина всей новой советской музыки — симфонической, кантатно-ораториальной и камерной. Все заседания нашей секции проходят чрезвычайно оживленно и вызывают большой интерес широкой общественности. Мы прослушиваем сочинения композиторов всех поколений — от молодых авторов, студентов музыкальных вузов, как, например, Е. Светланов, до маститых композиторов.
Наша секция является одновременно творческой лабораторией и школой: в ней не только рождаются и шлифуются новые произведения, но и совершенствуется наша замечательная молодежь, профессионально растущая в общении с опытными композиторами. В нашей секции были показаны талантливые произведения молодых композиторов: Г. Галынина, С. Цинцадзе, Марг. Кусс, Д. Львова-Компанейца, И. Иордан и других. Из новых работ композиторов, прослушанных за последнее время на творческих совещаниях, оставили большое впечатление «Концертный вальс» Р. Глиэра, «Поэма» Я. Солодухо, посвященная Зое Космодемьянской, Симфониетта Л.Книппера, Симфониетта В. Шебалина, высокоталантливая программно-симфоническая сюита с хором «Зимний костер» С. Прокофьева, рисующая быт советских пионеров (стихи С. Маршака), и ряд других. С нетерпением мы ждем, когда будет сыгран и обсужден на нашей секции новый, 4-й струнный квартет Д. Шостаковича.
Работа в секции не только помогает ближе знакомиться с новыми произведениями моих товарищей, но и широко раскрывает радостные перспективы развития реалистической советской музыки и роста нового поколения композиторской молодежи. Наш отряд советских композиторов, непрерывно пополняющийся новыми, свежими силами, с каждым годом все более крепнет и мужает. Наша благородная задача — создание новых высокохудожественных музыкальных произведений, отражающих социалистическую действительность, величайшие стройки коммунизма, высокий пафос творческого, созидательного труда советского народа, образы простых и замечательных советских людей нашей эпохи. В своем творчестве и общественной деятельности все мы — граждане великого Советского Союза, и наша, советских художников, высокая обязанность — стоять в авангарде борцов за мир и счастье на земле. Мы должны противопоставлять искусству буржуазного мира свое глубоко идейное, полнокровное творчество.
Пленум прослушал большое количество новых произведений, созданных композиторами за последний год. Среди них я прежде всего должен отметить новую кантату Д. Шостаковича «Над Родиной нашей солнце сияет». Она, на мой взгляд, должна быть признана несомненной удачей композитора. Внутри каждого из трех разделов кантаты — много разнообразных приемов, использованных композитором для выразительного воплощения слова, чувства, настроения. К сожалению, критика, прозвучавшая на пленуме в адрес этой кантаты, не всегда носила принципиальный характер.
Особого внимания заслуживает, по-моему, и исполненная на пленуме Седьмая симфония С. Прокофьева. Характерной чертой ее является богатая мелодичность, ощутимый национальный, русский колорит музыки. В новой симфонии нашли отражение традиции русской национальной классики. В ней особенно отчетливо видно, как прочно стоит С. Прокофьев на позициях правдивого, реалистического искусства.
Дм. Кабалевский выступил на пленуме с Концертом для фортепиано с оркестром, заключающим цикл его инструментальных концертов, посвященных советской молодежи. В новом произведении выявлены лучшие черты творчества Дм. Кабалевского — большое мастерство и высокая культура сочинения.
Очень свежо прозвучал на пленуме и другой Концерт для фортепиано — талантливого композитора А. Баланчивадзе. Этот Концерт привлекает нас своеобразным творческим претворением в музыке интонаций грузинской народной песни. Следует отметить также Тринадцатую симфонию Л. Книппера, который широко использует традиции русского симфонизма.
Шестой пленум правления Союза композиторов показал нам новые успехи творческой молодежи, в том числе и тех, чьи имена стали уже заслуженно известными советским слушателям. Появилось немало и новых имен. На всесоюзную трибуну вышли композиторы, еще только овладевающие мастерством. Уже в программе первого концерта прозвучала кантата «Песнь труда и борьбы», написанная студентом Ленинградской консерватории В. Чистяковым. В этой кантате, повествующей о великих творческих планах советского народа и его борьбе против поджигателей войны, радует эмоциональность и богатство выразительных средств, которыми владеет молодой композитор. Жаль, однако, что не все части кантаты одинаково равноценны — первая часть значительно слабее остальных.
Отрадное впечатление произвела на нас кантата «Сердце Картли» молодого грузинского композитора А. Чимакадзе. Это серьезный музыкант, чрезвычайно требовательный к своему творчеству, и можно надеяться, что в ближайшие годы он порадует нас еще более совершенными произведениями.
Мне особенно приятно отметить «Албанскую рапсодию», написанную талантливым композитором Кара Караевым (Азербайджан). Я должен попутно сказать, что азербайджанская музыка переживает сейчас подлинный расцвет: за последние годы эта республика дала целую плеяду талантливых молодых композиторов. На примере Азербайджана мы видим, как в результате глубокого изучения русской музыкальной культуры поднимается музыкальная культура братских республик.
Заметным явлением в камерной музыке стало Трио для фортепиано, скрипки и виолончели молодого армянского композитора Арно Бабаджаняна, творчество которого уже отмечено Государственной премией СССР. Новое произведение говорит о том, что А. Бабаджанян, в отличие от некоторых других композиторов, которые после первых успехов почили на лаврах, упорно и настойчиво работает над совершенствованием мастерства. Новое Трио Бабаджаняна по достоинству оценено нашими крупными мастерами-исполнителями и, несомненно, станет достоянием народа.
Весьма темпераментно прозвучала на пленуме небольшая симфоническая картинка «Сачидао» молодого грузинского композитора Р. Лагидзе. Заметен творческий рост студента Московской консерватории композитора Е. Светланова. Его симфоническая поэма «Латышские песни» — свидетельство немалого мастерства и таланта автора. Это произведение при небольшой доработке привлечет внимание исполнителей.
Следует отметить успех узбекского композитора М. Бурханова, создавшего многоголосные хоры, имеющие принципиально важное значение для развития музыкальной культуры среднеазиатских республик. М. Бурханов один из первых в узбекской музыке ставит и в какой-то степени разрешает проблему полифонического письма.
На VI пленуме мы были свидетелями возросшего мастерства женщин-композиторов. Среди них, безусловно, особое место принадлежит студентке Ленинградской консерватории кореянке Мун Ген Ок. Ее героическая увертюра «К победе» — новое проявление дарования молодого композитора. Мне бы хотелось также весьма положительно отметить произведения двух азербайджанок — А. Султановой и Э. Назировой — и цикл романсов Марг. Кусс.
Однако все эти и некоторые другие творческие удачи композиторов не могут заслонить от нас нерешенные проблемы. Мало у нас программных сочинений, эмоционально рассказывающих о волнующих событиях сегодняшнего дня, о героических людях нашей замечательной эпохи.
Особую тревогу по-прежнему вызывает состояние оперного творчества. До сих пор еще слишком узок круг людей, которые работают над созданием опер. Мало привлекается к оперному творчеству и наша талантливая молодежь.
Пленум выявил большие недостатки в нашем песенном творчестве. За исключением двух-трех песен, все остальные оставили слушателей равнодушными. Основная причина этого явления, как мне кажется, заключается в том, что некоторые композиторы, хорошо показавшие себя в прошлом, выработали штампы и повторяются, к сожалению, уже на гораздо более низком уровне, чем тот, которого им удавалось достичь прежде. Нередко наши композиторы-песенники не вникают в сюжет и тему, на которые пишут. Интонации, мелодии, вся манера письма часто находятся в грубом противоречии со стихотворным содержанием песни. Многие песни настолько схожи между собой, что, если бы мы поменяли фамилии авторов, это осталось бы незамеченным, — мы перестаем узнавать творческий почерк композиторов-песенников. Я глубоко убежден, что узкая специализация в области песни ограничивает диапазон и творческую фантазию композитора. Человек, работающий в области песенного жанра, обязательно должен обращаться к соседним жанрам, через которые он сможет, уже обновленным, вернуться в область песни.
Серьезный недостаток работы пленума — в том, что в выступлениях участников творческой дискуссии мы мало слышали принципиальных критических замечаний в адрес Союза композиторов, в адрес отдельных композиторов и критиков. Мы сплошь и рядом равнодушно проходим мимо серьезных недостатков в нашем творческом быту. Отмалчивание или же высказывания в самых общих чертах без упоминания конкретных виновников зла очень пагубно влияют на развитие творчества. Нелицеприятная и смелая критика — священная обязанность каждого художника. Без этого непременного условия мы не сможем решить те задачи, которые поставлены перед советскими композиторами, призванными активно участвовать в коммунистическом воспитании советских людей.
Подобно песне, которую создает сам народ, танец также рождается и шлифуется народом, выражает его думы и чаяния. В этом можно было убедиться еще раз, присутствуя на премьере новой программы Государственного ансамбля народного танца Союза ССР.
Программа называется «Мир и дружба». В нее включены танцы народов одиннадцати стран. Заслуга художественного руководителя ансамбля И. Моисеева не только в том, что он постоянно ищет все новые и новые танцы. Новаторство балетмейстера состоит и в том, что он, не отходя от принципа народности искусства, на подлинно народной основе, не боясь подчас даже прямого «цитирования», создает не фотографию, а, если можно так сказать, творческий портрет народного танца, обогащая его своей фантазией взыскательного художника и придавая танцу черты образного обобщения. Именно поэтому, глядя на выступления ансамбля, мы как бы знакомимся с тем народом, который нам показывают в его танцевальном образе, мы лучше узнаем тот или иной народ.
Мы видим танец во всех его конкретных деталях, и в то же время нам показывают то общее, что присуще творчеству всех ныне свободных народов: красоту здоровых чувств, жизнеутверждение, оптимизм. Яркая и завершенная форма делает эти танцы необычайно доходчивыми. Безмолвным, но выразительным языком народного танца, понятным каждому, ансамбль владеет в совершенстве.
Мы видим все время перевоплощающихся советских русских артистов. И это не только внешнее перевоплощение, достигнутое благодаря замечательным костюмам (главный художник Н. Лаков) и гримам, а умение каждого танцовщика и танцовщицы вжиться в образ представителя то одной, то другой национальности, умение раскрыть его внутренний мир. Программа открывается хореографической картиной «Праздник в колхозе». Покоряет юмор вечно «ссорящихся» культработника (артист В. Аристов) и завхоза (Н. Волков), слаженность танца двух подруг (И. Чагадаева и З. Ефимова)...
На празднике колхоза участники самодеятельности дают концерт. И лучшее в нем — трогательная и юмористическая сценка, которая изображает мать-героиню, встречающую и провожающую своих сыновей.
При всем этом первое отделение несколько выпадает по стилю из всего концерта. Это ощущение разнобоя усиливается еще и внешним оформлением. Подчеркнуто бытовые сценки и костюмы не вяжутся с общим характером оформления двух других отделений.
Быть может, ради большей стройности спектакля в целом стоило бы начать и без того очень большую программу не обширной картиной праздника в колхозе (эта картина может явиться отличным началом и для следующей программы), а несколькими лучшими танцами, которых множество в сокровищнице самобытного искусства народов нашей страны.
Танцы, показанные ансамблем, созданы на основе личных впечатлений артистов во время их зарубежных гастролей. Большую роль в подготовке этих танцев сыграла помощь зарубежных балетмейстеров и композиторов, которые ставили и консультировали многие номера новой программы. В создании «Болгарской сюиты», например, участвовало семь балетмейстеров и консультантов из Болгарии (Г. Абрашев, К. Дженев, П. Захарьев, Л. Заркуков, Т. Кючуков, Х. Цонев, К. Харлампиев); их ассистентом был один из талантливейших артистов ансамбля — Л. Голованов; музыку написал болгарский композитор Д. Петков.
Полный целомудрия и свежести корейский Пастушеский танец (В. Пак и В. Никитина), поставленный учащейся в СССР корейской балериной Ан Сон Хи; изящные танцы Венгерский (постановка И. Моисеева) и Словацкий (его автор — чехословацкий балетмейстер Л. Гинькова); великолепный по динамике, юмору, экспрессии румынский танец «Бриул», созданный И. Моисеевым; вызвавший восхищение зрителей албанский танец «Зерчан» в постановке Г. Перкун (музыка албанского композитора Т. Дайя); «Понтозоу» в постановке венгерского балетмейстера М. Рабаи, отличающийся сложнейшей ритмикой и мужественной грацией; Монгольский танец наездников — трудно отдать предпочтение одному из этих номеров: каждый из них своеобразен, красив, безупречен стилистически.
Третье отделение спектакля открывается китайской пантомимой «Санчакоу» («На перекрестке»). Зрители живо реагируют на все изображаемые события, любуются отработанностью каждого движения, которое синхронно совпадает со звуками ударных инструментов. Зал горячо аплодировал исполнителям (Л. Голованов, В. Савин и В. Носков).
Китайский танец с лентами, исполненный двенадцатью артистами ансамбля, привлекает своей виртуозной завершенностью и красотой.
Говоря о музыке новой программы Ансамбля народного танца, необходимо отметить, что главный дирижер ансамбля композитор С. Гальперин бережно подходит к обработке народных мелодий, и тот успех, которым пользуются, к примеру, «Бриул» и «Понтозоу», в немалой степени объясняется и музыкальной их обработкой. Очень удачна музыка Е. Авксентьева к корейским танцам. Хочется пожелать музыкальной части ансамбля, чтобы в дальнейшем при отборе и обработке народных мелодий было проявлено больше смелости и творческой фантазии: при обязательном сохранении народной основы музыки надо ее возможно больше разнообразить, делая ее форму богаче, а содержание глубже.
Программа «Мир и дружба» — свидетельство большого творческого роста Ансамбля народного танца Союза ССР. Нет сомнений в том, что эта новая работа коллектива с интересом и удовлетворением будет принята советским зрителем.
Уважаемый товарищ редактор! Сейчас, когда прошло почти полтора месяца моего пребывания в Армении, когда я подвожу итоги моей творческой и общественной деятельности начала осени 1954 года, я с чувством любви и горячей признательности вспоминаю всех, кто своим словом, делом или советом помог мне в осуществлении моих творческих планов.
Уезжаю из Армении обогащенным. Я сохраню в своей памяти и дорогие лица моих слушателей, и встречи на поле с девушками, поющими чудесные армянские песни, и огневые краски осени Араратской долины, и произведения юных композиторов, создавших свое первое творение; я увожу с собой уже в ярких контурах встающие передо мной, приобретающие плоть и кровь новые произведения. Они рождены на богатейшей музыкальной почве родной моей Армении, как материнским молоком, вспоены ею; прекрасный ее облик всегда стоит передо мною.
Вдохновение, черпаемое в народе, — неиссякаемо. Самым большим университетом для художника является народ. Эта поездка в родные места вдохновила меня на создание новых произведений, важнейшим из которых, по моему мнению, является опера.
Окончательное решение ее замысла пришло ко мне здесь, в родном краю. Если мои новые произведения удовлетворят взыскательных слушателей — колхозников, рабочих и интеллигенцию Советской Армении — я буду счастлив. Это значит, народ, вдохновивший меня, примет мои сыновние дары.
Я низко кланяюсь родному народу: колхозникам и колхозницам Мргашата, Двина, Октемберяна, Арташата, рабочим заводов и фабрик Еревана, Кировакана и Ленинакана, большим мастерам советской культуры — Аветику Исаакяну, Мартиросу Сарьяну, севанским рыбакам и инженерам Гюмушгаса, строителям Еревана, Эчмиадзина и Аштарака — за ту взыскательную любовь, которая сопровождала меня на каждом шагу в Армении.
Особую благодарность мне хочется выразить моим коллегам, со мною вместе осуществившим всю программу моих концертных выступлений, талантливому коллективу симфонического оркестра Армянской филармонии, который проявил много умения, старания, вдохновения и терпения в проведении моих авторских концертов по Армении.
Декада белорусской музыки, свидетелями которой мы были, явилась крупнейшим событием в культурной жизни Белоруссии. Не будет преувеличением сказать, что значение проходившего в Минске смотра достижений белорусских композиторов и исполнителей выходит далеко за пределы республики. Успехи белорусской музыки ярко отражают правильность и огромную жизненную силу художественной политики в нашей стране, проявляющей повседневную заботу о расцвете в союзных республиках национальной по форме и социалистической по содержанию культуры.
Декада белорусской музыки была юбилейной. Она посвящалась 40-летию Советской власти. В действительности же белорусские композиторы отчитывались за более короткий срок, так как подлинное развитие белорусской музыки началось примерно четверть века назад. Однако и за этот, сравнительно короткий срок они многого достигли. Ныне белорусская музыка находится на высоком подъеме. Если еще нельзя говорить о полном завершении становления белорусской музыкальной школы, а это процесс длительный, то, несомненно, становление этой школы сейчас идет в полной мере.
Прежде всего обращает внимание многообразие произведений, представленных на декаде. Белорусские композиторы смело пробуют свои силы во всех жанрах музыки.
Известно, что до Великого Октября Белоруссия не имела своей профессиональной музыки. Создание произведений крупных форм полностью является заслугой белорусских композиторов, которых воспитала и вырастила Советская власть. Белорусские композиторы, создавая свою музыку, широко используют богатое народное творчество. Отличное впечатление произвела на меня опера Е. Тикоцкого «Михась Подгорный». Хочется отметить талантливую музыку, прекрасное звучание оркестра, яркую музыкальную характеристику основных персонажей. Все это говорит о том, что опера «Михась Подгорный» — хорошее произведение. Несколько меньше понравилась мне вторая опера Тикоцкого — «Девушка из Полесья», хотя и в ней есть ряд удачных музыкальных моментов.
Известных творческих успехов достиг в опере «Маринка» композитор Г. Пукст. Вокальная сторона произведения довольно богата и разнообразна, есть свежесть в музыкальных эпизодах сна Маринки.
Положительным следует считать, что в репертуаре театра много и других опер и балетов, созданных на национальном материале белорусскими композиторами. Это «В пущах Полесья» А. Богатырева, «Цветок счастья» А. Туренкова, «Кастусь Калиновский» Д. Лукаса, балеты «Соловей» М. Крошнера и «Князь-озеро» В. Золотарева.
Настойчиво работают белорусские композиторы над развитием симфонической музыки. В программу декады было включено большое количество произведений этого жанра. Уже один тот факт, что многие белорусские композиторы все чаще и чаще обращаются к симфонической музыке, не может не радовать советского слушателя. Еще более отрадно, что среди исполнявшихся произведений значительное число отличается большой музыкальностью и высокой идейностью.
Из прослушанных на декаде произведений хочется приветствовать Четвертую симфонию Н. Аладова. В ней видны смелые поиски нового, чувствуется творческое волнение. Эта симфония написана на довольно высоком техническом уровне.
Займет, несомненно, достойное место в истории белорусского симфонизма Четвертая симфония Е. Тикоцкого. Анданте (медленная часть) его симфонии привлекает внимание слушателей мелодичностью и лиризмом настроений. Жалко, что в симфонии, вместо подлинной конфликтности и столкновения различных настроений, дана схема.
Пятая симфония Г. Пукста начинается лаконичным вступлением. После коротенькой экспозиции следует такая же коротенькая разработка, которая приводит, к сожалению, к точной репризе. Было бы желательно, чтобы реприза была чем-либо освежена и в ней появилось бы новое качество. Очень напевна и приятно-ласкова вторая часть симфонии. Третья ее часть — танцевальная — близка по характеру национальной белорусской музыке. Финал написан в традиционном плане. Несмотря на то, что в симфонии чувствуется благородство и чистота стиля, мне бы хотелось услышать в дальнейшем в музыке Пукста больше терпкости, остроты, больше страстности и взволнованности.
Концерт для скрипки с оркестром П. Подковырова начинается с соло скрипки, в котором в медленном темпе, как бы в увеличении, звучит первая, основная тема. Она сразу же после вступления проходит в естественном натуральном темпе. Эта выдумка автора заслуживает внимания. Общий характер музыки светлый и жизнерадостный. Партия скрипки интересна и насыщена хорошей технической изобретательностью. Необходимо отметить красоту и певучесть второй части, ритмическую и метрическую оригинальность финала.
Каденция скрипки, поставленная композитором во второй части, мне кажется искусственной и неудачной. Подковырову надлежит внимательно подумать, в какой части и как должна быть решена проблема каденции. После решения этой задачи Концерт может и должен стать репертуарным произведением для наших лучших скрипачей.
Очень хорошее впечатление, несмотря на некоторую наивность и прямолинейность подачи программности, оставила симфоническая поэма «Нарочь» В. Оловникова своей искренностью и подлинным композиторским темпераментом. Композитор Оловников сейчас находится, на мой взгляд, в стадии роста. Желаем ему побед в этом движении вперед.
С глубоким удовлетворением слушали мы и первый в истории белорусской музыки Виолончельный концерт Д. Каминского.
В общем подъеме белорусской музыки одно из самых ярких мест занимает Фортепианное трио А. Богатырева, характеризующее вместе с Четвертой симфонией Аладова и некоторыми другими произведениями белорусских композиторов начало нового этапа в белорусской музыке. Это прекрасное сочинение Богатырева, а также его сонеты на слова Шекспира являются достижениями не только автора, но и всей белорусской музыки.
В общем, произведения белорусских композиторов отличаются напевностью, большой музыкальностью, насыщенностью народными мелодиями и интонациями. Композиторское мастерство в них гармонично сочетается с богатством народного творчества, хотя обилие в них созерцательности и повествовательности утомляет слушателя. Симфонизм, выражающий глубокие мысли и чувства, требует острых столкновений, драматических коллизий. Композитор, создающий симфонию, должен быть, я бы сказал, музыкальным драматургом. Этому великому симфонизму нас учат русские классики. Хотелось бы, чтобы белорусские композиторы в своем творчестве повседневно обращались к их бессмертным произведениям, учились у них мастерству.
Сегодня можно с полной убежденностью сказать, что белорусская симфоническая музыка уже вышла на широкую дорогу. Важно, однако, чтобы композиторы не почивали на лаврах, а с еще большей настойчивостью развивали ее, развивали, если можно так выразиться, вглубь и вширь.
Давно мне не приходилось близко сталкиваться с белорусской музыкой. На декаде мне впервые представилась возможность познакомиться с ней в чрезвычайно широком плане — от песен до симфонической и оперной музыки. И первое, что бросается в глаза, — это значительный рост основной группы белорусских композиторов, достигших заметных успехов как в совершенствовании мастерства, так и в идейной направленности своих произведений.
К сожалению, на декаде почти не были представлены молодые композиторы. Если судить по исполнявшимся произведениям единственного молодого автора Е. Глебова, то в Белоруссии растет достойная музыкальная смена. Четыре танца для фортепиано Глебова написаны свежим гармоническим языком, имеют богатую фортепианную фактуру. Ясность мысли в музыке, композиторский темперамент, мастерство, с которым написаны произведения, свидетельствуют о несомненном таланте автора.
Декада белорусской музыки явилась творческим отчетом не только композиторов, но и исполнителей. Мне думается, что успех многих произведений был в немалой степени обеспечен высоким мастерством их исполнения. Нас, москвичей, поразило мастерство солистов Белорусской филармонии. Мне не удалось прослушать всю многообразную программу декады, но из тех, кого я прослушал, хочется в первую очередь назвать народного артиста БССР И. Болотина, который с блеском спел песню В. Оловникова «Отчизна моя дорогая», Г. Галушкину, замечательно исполнившую вокальный цикл Д. Лукаса «Мелодии» на слова Леси Украинки, молодого и способного скрипача Л. Горелика, вдохновенно исполнившего Концерт для скрипки с оркестром П. Подковырова, и талантливую пианистку Е. Эфрон, убедительно передавшую интересные Танцы для фортепиано Е. Глебова.
Пять лет назад мне довелось дирижировать симфоническим оркестром Белорусской филармонии во время авторских концертов. Оркестр, который мы сейчас слышали, гораздо сильнее, чем был пять лет назад. В оркестре много способных музыкантов. Прекрасно звучат группы деревянных, медных, духовых и струнных инструментов. Оркестр имеет хороший строй. Мне кажется, следовало бы только увеличить группу струнных инструментов, чтобы создать большее равновесие звучания. Нельзя забывать, что для создания симфонического оркестра требуется не один год и к воспитанию его музыкантов нужно подходить очень бережно. Белорусская филармония обладает сейчас хорошим симфоническим оркестром, и это несомненная заслуга дирижеров В. Дубровского и Б. Афанасьева.
На большой высоте находится и другой коллектив — оркестр народных инструментов под руководством народного артиста БССР И. Жиновича.
Прекрасное впечатление оставляет Государственная академическая капелла БССР под управлением выдающегося музыканта Г. Ширмы. Воспитанный им коллектив показал глубокую любовь к советской музыке. Прекрасные голоса, четкость дикции, выразительность пения — вот что неизменно характеризует капеллу. Трудно назвать хотя бы одну песню в ее исполнении, которая бы нам не понравилась.
Подводя некоторые итоги декады, мне хотелось бы высказать ряд пожеланий белорусским композиторам. Прежде всего, не успокаиваться на достигнутом, стремиться вперед, поднимать идейное содержание и художественное мастерство создаваемых произведений.
Нужно всегда помнить, что за ростом нашей советской музыкальной культуры с большим вниманием следит весь советский народ и миллионы наших друзей за рубежом. В этом я неоднократно убеждался во время поездок за границу. На лучших образцах советской музыки учатся многие композиторы за рубежом.
Для того чтобы создавать произведения высокого качества, композиторы должны и впредь твердо стоять на позициях социалистического реализма, требующего от художника глубокой партийности творчества, неразрывной связи с жизнью, образного воплощения животрепещущих проблем современности, правдивого отображения действительности в ее революционном развитии. Необходимо постоянно обогащать язык музыки, стремиться, чтобы он был свежим и выразительным. Надо изгонять штамп и ординарность, вырабатывать свой, индивидуальный почерк. Композитор должен уметь по-хозяйски, творчески отбирать все лучшее из кладезя народного творчества. Он должен заботиться о развитии национальных особенностей родной музыки. Обогащение музыкальной фактуры требует от композитора владения полифонией. В некоторых произведениях белорусских композиторов утомляет тональное однообразие. Хочется пожелать: будьте более оригинальными и более щепетильными в отборе музыкального материала.
Мы, московские композиторы, побывавшие на декаде музыки, радуемся успехам наших белорусских товарищей по труду. Мы видим, что они стоят на широком пути к дальнейшему расцвету музыкальной культуры республики.
Симфонические концерты советской музыки под управлением авторов начинают занимать все большее место в нашей музыкальной жизни. Недавно нам представилась возможность совершить концертную поездку, необычную уже тем, что она захватывала города, где нет своих симфонических оркестров.
Вначале мы вылетели в Новосибирск, а затем наш путь лежал через города Кузбасса — Юргу, Кемерово, Ленинск-Кузнецкий, Прокопьевск, Новокузнецк — и завершался на Алтае — в Павловске и Барнауле.
Концертами, разумеется, не ограничивалось содержание нашей поездки. Мы встречались и беседовали на многие темы с большим числом людей самых различных профессий. Мы были рады, когда могли помочь в вопросах, в которых были компетентными, стремились увидеть и познать то, что нас самих обогащало.
Надо ли говорить, что вернулись мы наполненные множеством ярких жизненных впечатлений. Большая их часть, естественно, связана с музыкой, но за простыми, казалось бы, «музыкальными фактами» порой открываются явления значительно большие и уже далеко выходящие за пределы лишь музыки.
Вот, например, перед нами газета «Знамя шахтера», выходящая в Междуреченске — юном, только что появившемся на карте шахтерском городе в Кузбассе. И в двух номерах этой газеты напечатана статья Дм. Шостаковича «Знать и любить музыку». Да ведь за таким «музыкальным фактом» кроется целый новый мир!..
А как нас глубоко взволновало и обрадовало то, что в Прокопьевске по просьбе шахтеров наши концерты состоялись не только в самом городе, но и непосредственно в рабочем клубе одной из больших шахт!
Накануне в Ленинск-Кузнецком мы были на шахте имени С. М. Кирова. Спустившись на глубину, равную высоте сорокаэтажного дома, а потом еще чуть ниже, мы ходили по бесконечным подземным коридорам, смотрели, как работает знаменитый угольный комбайн, знакомились с особенностями нелегкой работы шахтеров. И нам показалось, что все, с кем мы здесь встретились, — от главного инженера до гардеробщицы, снаряжавшей нас в подземное путешествие, — понимали: не из праздного любопытства пришли мы к ним, а потому, что каждое новое жизненное наблюдение и впечатление помогает нашей творческой работе. И за эту чуткость мы были им благодарны. Встречи с шахтерами, пришедшими затем на концерт послушать нашу музыку, стали для нас поэтому особенно дорогими...
С новой для нас аудиторией познакомились мы и в конце поездки, в Павловске, районном центре на территории недавно освоенных целинных земель. И от обоих этих концертов мы получили огромное удовлетворение. Мы шли на них с горячим желанием увлечь слушателей, доставить им возможно большую радость своей музыкой. И мы чувствовали, что сердцем и душой слушатели восприняли то самое сокровенное, о чем мы хотели рассказать им своими произведениями.
В зале заседаний горисполкома Новокузнецка собрался актив интеллигенции города. В дружеской беседе, когда возник разговор о музыкальных делах города, собравшиеся единодушно поддержали наше обращение к председателю горисполкома с просьбой предоставить музыкальной школе, с хорошей работой которой мы перед тем познакомились, такое помещение, в котором она могла бы нормально развернуть свою деятельность. Насколько мы поняли, наше обращение не останется без результатов.
О музыкальных школах следует сказать подробнее. Превосходное впечатление произвела на нас школа в Прокопьевске — чудесный, светлый дворец с колоннами. Два зала — концертный на триста человек и учебный на сто пятьдесят. Двадцать восемь классов. В школе более пятисот учащихся, занимающихся на всех инструментах. Из детей составлено пять оркестров: симфонический, духовой, русских народных инструментов и два оркестра баянистов. Исполнение ребят свидетельствует о хорошем уровне преподавания. За один лишь последний учебный сезон школа дала городу более пятидесяти концертов. Популярность школы в городе очень велика. При школе есть курсы общего музыкального образования для взрослых и пять филиалов в рабочих районах города. Да за такую школу следовало бы премировать тех, кто способствовал ее созданию, как премируют у нас за лучшие достижения в социалистическом строительстве!
Отличное впечатление осталось у нас и от школы в Юрге, пользующейся в городе хорошей репутацией и вниманием. Помещение поскромнее, чем в Прокопьевске, но неплохое. А ребята, которых мы послушали, играли просто очень хорошо.
Надо сказать, что во всех школах, в которых мы были, учащиеся и педагоги производят самое хорошее впечатление. Но, к сожалению, часто музыкальные школы, так же как и музыкальные училища, работают в трудных условиях.
Наши наблюдения и беседы в музыкальных школах и училищах снова показали нам, какое огромное число ребят и молодежи в любом уголке страны тянется к музыке. Но вот до сих пор мы не можем навести порядок в деле музыкального воспитания детей в общеобразовательных школах, что заметно отражается не только на развитии профессионального музыкального образования, но и на музыкальной самодеятельности.
Нам довелось побывать на смотре рабочей самодеятельности в Кемерове. В программе выступлений были неплохие солисты — певцы и инструменталисты, хорошие хореографические коллективы. Но главное в музыкальной самодеятельности — хоровое пение — занимало ничтожно малое место. А ведь опыт уже показывает, что с исчезновением хора исчезает и основа самодеятельного репертуара — народная музыка. А на смену ей идут всякие пошленькие песенки с доморощенными квазиаргентинскими ансамблями и квазимексиканскими танцевальными парами. Все это оттого, что в школе, в детские и юношеские годы не были заложены основы хорошего эстетического вкуса или хотя бы привиты элементарные музыкальные навыки. И нелегко при этом даже опытным руководителям создавать отличные самодеятельные коллективы.
Нелегко, но все же возможно! В этом мы убедились, послушав в рабочем клубе на одном из сибирских заводов хоровой коллектив (руководитель Н. Корольков), оркестр народных инструментов (руководитель В. Петров) и увидев танцевальный ансамбль (руководитель Л. Беззубик). Скажем без преувеличения: самодеятельные по своему происхождению и организационным формам, коллективы эти, особенно оркестр и хор, по художественному вкусу, репертуару и техническому мастерству стоят на высоком уровне профессионализма.
Отличное впечатление осталось у нас от знакомства с Новосибирским театром оперы и балета и консерваторией. Самая молодая из всех наших консерваторий, она стоит, видимо, на хорошем пути и обещает скоро превратиться в крупный музыкальный центр. Необходимо поскорей открыть в консерватории композиторское отделение.
Широкой известностью далеко за пределами Новосибирска пользуется Сибирский хор русской народной песни, руководимый композитором В. Левашовым. Сейчас мы познакомились с некоторыми ранее неизвестными нам номерами богатого репертуара этого коллектива и были буквально потрясены такими, например, песнями, как «Сронила колечко», «Что горит, горит» или «Уж ты, поле». Нам представляется, что этот отличный коллектив должен быть шире показан и в нашей стране, и за границей, — это настоящий образец подлинно национального искусства...
Наконец, особо мы должны сказать о симфоническом оркестре Новосибирской филармонии. Оркестр молодой, ему всего два года, он во многом еще несовершенный. Однако при более требовательном отношении к своей работе, повышении творческой дисциплины, что в значительной мере зависит от главного дирижера и художественного руководителя, нетрудно предсказать этому коллективу отличное будущее: в нем много одаренных музыкантов, и уже сейчас он достигает порой очень хороших художественных результатов. С этим оркестром мы проделали весь наш путь, делили радость встреч с новыми слушателями.
Один радиокорреспондент спросил нас: «Учли ли вы при составлении программ, что будете играть для значительно более широкой аудитории, чем играли до сих пор?» Мы ответили: «Не сочтите это за нескромность, но мы всегда стремились сочинять музыку так, чтобы она выдерживала строгий суд критиков-профессионалов и в то же время была понятна, интересна самому широкому кругу слушателей. И сейчас мы не «упрощали», не «облегчали» своего репертуара».
Первые концерты мы дали в Новосибирске. Они послужили счастливым началом нашей поездки. О себе, о своих выступлениях не принято говорить, и если мы все же решаемся на это, то лишь потому, что отношение слушателей к нашим концертам характеризует их отношение к симфонической музыке вообще. Мы вновь убедились, что она вызывает в самых разных кругах слушателей настоящий, живой интерес. Все концерты прошли при переполненных залах, слушались с исключительным вниманием. Не в каждом филармоническом зале ощущали мы такую тесную связь с аудиторией, какую чувствовали здесь, в залах Дворцов культуры, рабочих клубов. Мы ощутили какое-то особое, уважительное отношение слушателей к музыке их современников, к музыке своих композиторов.
И единственное, о чем мы не раз пожалели, — это о том, что нам еще не хватает дирижерской смелости для исполнения сочинений своих товарищей, особенно молодых.
Что же самое главное, самое важное из всего, что отложилось после этой поездки в нашем сознании, в наших сердцах? Это — чувство глубокой и искренней благодарности слушателям и всем тем, с кем мы встречались, за их отношение к нашему искусству, за ту неоценимую помощь, которую принесли нам встречи с ними и которую мы будем ощущать в дальнейшей нашей творческой работе.
Большую радость испытали мы в дни этой поездки. Это — ни с чем не сравнимая радость общения с народом, для которого мы творим и у которого мы черпаем силы и вдохновение для своего творчества.
Балет «Маскарад». В самом сочетании этих слов есть нечто необычное. Если бессмертное произведение Лермонтова редко появляется даже на драматической сцене, то осуществление «Маскарада» в балете представляется делом исключительной сложности. Можно ли передать в хореографическом спектакле философскую обобщенность образов, музыкальность и гармонию поэтической речи — все, чем дорог и близок каждому «Маскарад» Лермонтова?
Показанный в дни узбекской декады спектакль Театра оперы и балета имени Алишера Навои разрешил сомнения в возможности осуществления драмы Лермонтова на балетной сцене. Радостные находки, которыми изобилует спектакль, убедили даже скептиков в том, что наш балет способен воплотить одно из величайших созданий русской классической литературы.
Так же, как без полноценной пьесы не создашь драматического спектакля, как бы талантливы ни были режиссер и актеры, так не создашь балет без полноценной музыки. Я глубоко убежден в том, что «хозяином» балетного спектакля, человеком, объединяющим весь постановочный коллектив, является композитор. Успех или неуспех работы определяется в большой мере качеством музыки, характером взаимоотношений композитора и постановщика. В данном случае перед нами — счастливый пример содружества: Лев Лапутин и Игорь Смирнов оказались единомышленниками. Они одинаково видят эпоху, одинаково воспринимают характеры драмы. Поэтому музыка и хореография спектакля воспринимаются в нерасторжимом единстве.
Сочинение Лапутина — не только первый балет на тему «Маскарада», но к тому же дипломная работа молодого композитора. Уже в дни защиты это произведение было исполнено в Новосибирске. Надо обладать настоящей творческой смелостью, чтобы первому взяться за столь трудную задачу и решить ее так талантливо, чтобы еще до окончания консерватории осуществить свой замысел на сцене.
Произведение Лапутина обладает многими достоинствами. Основные — юношеская чистота, непосредственность, искренность. Думая сейчас о «Маскараде», я невольно вспомнил недавний пленум Союза композиторов, посвященный творчеству молодежи. Выступающие там отмечали, что некоторые молодые композиторы стремятся в первую очередь озадачить слушателя. Такое стремление, продиктованное желанием показаться необычным, оригинальным, ни к чему, кроме пустой претенциозности и позы, принести не может. К счастью, в музыке Лапутина абсолютно отсутствует такая псевдооригинальность, претенциозность. Композитор не поражает, но убеждает. Убеждает ясностью, простотой, естественностью.
Надеюсь, что эти качества будут сопутствовать всему дальнейшему творчеству композитора. Думая о его будущем, не могу не высказать соображения, возникшие у меня при прослушивании балета. Прежде всего — о музыкальном языке. Любой из нас, обращаясь к исторической теме, избирает либо путь сочинения музыки, стилизованной в духе эпохи, либо язык современных звучаний, современных образов, воплощая избранный исторический сюжет современными выразительными средствами. Прием раскрытия исторической темы присущим индивидуальности автора и вместе с тем современным композитору музыкальным языком превратился уже в традицию, связанную с именами великих композиторов прошлого и настоящего.
В «Маскараде» Лапутин стремится претворить эту традицию. Мне кажется, что он больше достигает цели во второй половине балета. Но все же его сочинению свойственна известная стилизация, продиктованная, вероятно, стремлением приблизиться к характеру музыки времен Лермонтова. Может быть, этим объясняется некоторая разность первой и второй половины балета. Впрочем, это качество я склонен приписать молодости Лапутина. Ведь студент, сочиняя дипломную работу, вряд ли осознает всю важность стилевого единства произведения. Полагаю, что в недалеком будущем Лапутин в совершенстве овладеет всеми приемами музыкального языка, будет пользоваться ими осознанно и свободно.
Не менее важно остановиться на вопросах музыкальной драматургии. Я уже имел случай сказать, что автор балета отлично представляет себе законы музыкальной драматургии. Но драматургия музыки — столь обширная область, что изучение ее законов может быть бесконечным для каждого, тем более для начинающего композитора. Лапутину удалось претворить многие черты лермонтовской драмы. Это особенно относится к великолепному финалу с хоралом и видением бала. Но претворение могло бы стать еще более полным, еще более близким к литературному первоисточнику.
Вот, например, самый важный для последующего развития действия момент — Нина теряет браслет. Здесь начало трагедии. Композитор не только может позволить себе акцентировать этот эпизод, он должен это сделать так, как этого требует драматургия. Сейчас сцена потери браслета не существует в своей истинной трагичности и значительности.
Хотелось бы также, чтобы композитор подумал и о темах, лейтмотивах, о музыкальных характеристиках персонажей своего балета. Удачно найденные, сами по себе выразительные темы, они пока что несколько разобщены и статичны. Думаю, что тенденция к известной статичности тем преодолима. Ведь любую из этих тем можно показать в различных ракурсах, в различных ситуациях. Если светлая, лирическая тема любви Нины и Арбенина будет не только сопутствовать их дуэтам, но возникать, скажем, и в момент появления Неизвестного, то драматизм произведения обострится и конфликтность, с таким совершенством выраженная Лермонтовым, обозначится особенно ясно.
Думаю, что сейчас, когда композитор пишет новый вариант балета для ленинградской сцены, недочеты, естественно, устранятся, и сочинение Лапутина станет еще ближе к лермонтовскому «Маскараду».
Что же касается ташкентского спектакля, то все лучшие качества музыки донесены постановщиком талантливо, бережно, изобретательно. Игорь Смирнов — балетмейстер молодой. Быть может, потому и оказалось таким удачным его содружество с композитором, тоже только что начавшим свой творческий путь? Быть может, потому с такой свободой, таким богатством воображения, без оглядки на некие балетные каноны поставил он спектакль?
Как бы далеко он ни отходил от текста драмы, как бы ни «нарушал» он ремарки «Маскарада», все его поиски направлены к одной цели — наиболее полному и глубокому воплощению драмы Лермонтова. В этих поисках ему, несомненно, помогает удачное либретто О. Дадишкилиани в редакции Театра Навои.
Балет насыщен эпизодами, отсутствующими в драме: весь первый акт, за исключением сцены проигрыша Звездича, внешне не имеет никакого отношения к Лермонтову, вы не встретите в пьесе ни одного события, изображенного и во втором действии балета. Между тем и первый и второй акты выглядят абсолютно оправданными. Они оправданы постановщиком хореографически. В танцевальности Смирнов видит секрет убедительности всего происходящего на сцене. Потому и досадны некоторые хореографические «пустоты», пока существующие в первом действии. Мне кажется, что не только музыка, но и намерения постановщика диктуют непосредственно танцевальное начало спектакля. Такое начало заменит излишние и ничего не говорящие зрителю мимические сцены съезда гостей. Видимо, и Звездичу надо сочинить вариацию до сцены в игорной комнате. Сейчас несколько наивным и прямолинейным выглядит возникновение его первой вариации: она воспринимается как благодарность Арбенину за отыгранные деньги. Пока что первые две сцены спектакля — начало бала и игорная комната — слишком изолированы от всех последующих картин именно из-за недостатка танцевальности.
Что касается второго акта, то в рецензиях высказывалось мнение о его ненужности и неорганичности. Не могу согласиться с этим. На мой взгляд, второй акт спектакля удачен — он необходим и композитору и балетмейстеру, его закономерность последовательно доказана авторами спектакля. С точки зрения верности изображения эпохи это действие безупречно. Чрезвычайно юмористически выглядит чинная прогулка петербургских аристократов на фоне пышущего весельем и неподдельным юмором народного гулянья. С точки зрения интересов музыки и хореографии второе действие своей контрастностью идет на благо спектаклю. Именно второй акт дает возможность разнообразить музыкальный и танцевальный колорит, привнести в балет на первый взгляд неожиданные, но интересные и эффектные краски, прибегнуть к своего рода «отступлению», для того чтобы в последующих действиях еще сильней и свежей зазвучали главные темы спектакля.
Кстати, о главных темах и главных героях: ведь и в этом плане второй акт логически соединяется с остальными действиями, так как он несет большую сюжетную нагрузку — здесь происходит свидание Нины с Арбениным. Здесь Арбенин дарит Нине браслет, сыгравший такую роковую роль в судьбе героев драмы. Я уж не говорю о том, что танцевальное воплощение сцены свидания превращает второй акт в настоящее украшение спектакля. Адажио Нины и Арбенина, с его прозрачностью, нежностью, чистотой, — один из красивейших дуэтов, которые мне когда-либо приходилось видеть в балетном театре.
Вообще прочтение партии Нины Б. Кариевой безукоризненно по точности совпадения с образом, созданным Лермонтовым. Постановщик свободно переносит лермонтовскую героиню в иные «предлагаемые обстоятельства». Мы видим Нину с восхищенной и застенчивой улыбкой девочки, впервые узнавшей свет, мы видим, как возникает ее любовь к Арбенину, и потому нас еще больше убеждают эпизоды, непосредственно воспроизводящие события лермонтовской драмы: возвращение с маскарада, Романс, финальная картина.
Балетмейстер понимает, что выразительность поэтического текста, не звучащего в спектакле, должна восполниться выразительностью хореографии. Потому его мысль работает живо и целеустремленно. Танцы Нины в первых двух актах вызывают вполне определенные ассоциации со всем кругом образов юношеской поэзии Лермонтова. Следовательно, постановщик тонко уловил самый характер не только героини «Маскарада», но и всей лермонтовской лирики, воплотив его в образе Нины.
Постановщик смело сталкивает в дуэтах эмоции, диаметрально противоположные. В этом смысле особенно показательна картина возвращения с маскарада. Начинающаяся кокетливой вариацией Нины, шутливым приглашением к вальсу, переходящая в страстное адажио, сцена эта вдруг прерывается паузой: Арбенин узнает о потере браслета. Не только эта пауза, но и весь предваряющий ее танец, точность поз и движений резко оттеняют решенную в совсем иной тональности вторую половину картины. Кокетливая ребячливость Нины вдруг превращается в детскую беспомощность, полные женственной грации па внезапно сменяются напоминающими сломанный цветок позами. Отсюда логически возникает в следующем акте Романс — с его поющими, мелодическими движениями.
Партия Нины — свидетельство многокрасочности палитры постановщика. Он стремится к богатству танцевальных «интонаций». Дуэты и монологи главных героев носят ярко выраженную не только музыкой, но и танцем интонационную окраску. В финальном дуэте выразительность танца достигает такой силы, что все нюансы текста — и леденящий страх смерти, и мольбы о помощи, и трагедия позднего раскаяния — находят непосредственное пластическое раскрытие.
Последний акт представляется самой большой удачей спектакля. Здесь особенно ясно, что воплощение «Маскарада» на балетной сцене интересно и благодарно отнюдь не как повод к постановке эффектных бальных танцев. В четвертом акте мы видим пример глубоко осмысленного воплощения «Маскарада». Танцы кордебалета — геометрически строгие, почти безжизненные линии полонеза, внешняя бравурность мазурки — противопоставлевы глубокой человечности трагического монолога Нины — Романса. Кордебалет, подобно хору, подхватывает тему Романса, возникающую в движениях траурного черно-белого вальса.
Танцы кордебалета поставлены так, что нам ясна исключительность, незаурядность Нины, чуждой этому окружению. Потому четвертый акт особенно близок к Лермонтову. Видимо, такой же контрастности следовало добиваться и в сценах первого бала, и в картине маскарада, пока выглядящей несколько неопределенным дивертисментом. Ведь именно в этих двух картинах и можно было бы не внешне воспроизвести, а образно воплотить общество, живущее на страницах лермонтовской драмы. Общество, слагающееся из множества образов — от мистического Неизвестного до последнего игрока за карточным столом. Видимо, здесь предстоят поиски танцевального выражения замысла драматурга, столь же точного, как в решении сольных партий балета.
Роли Арбенина, на мой взгляд, можно было бы также придать бо́льшую танцевальность. Но вообще задача невероятной сложности — исполнение роли Арбенина на балетной сцене — решается Раджабом Тангуриевым с подлинным мастерством. От первого появления в бальном зале и сцены за игорным столом, от трогающего до глубины души дуэта с Ниной до смятения ревности и трагического прозрения в финале — Тангуриев проводит партию с изумительной легкостью, блеском, чувством меры, глубокой искренностью и явным благоговением перед великим созданием Лермонтова. Я думаю, что артист завоевал право на то, чтобы его имя стояло рядом с именами лучших исполнителей роли Арбенина на драматической сцене.
Бернара Кариева — Нина — одно из интереснейших явлений в балетном театре наших дней. С безупречной восприимчивостью и точностью передает она задуманный балетмейстером рисунок роли. Кариева наделена обаянием юности, но не только возрастным совпадением объясняется ее близость к лермонтовской Нине. Следуя за постановщиком, сочинившим для нее многокрасочные, полные тонкого психологизма танцы, Кариева не только танцует на сцене. Она думает в танце, и эта осмысленность составляет секрет достоверности создаваемого ею образа. Вспомните, как меняется выражение ее лица, нет, не только лица, но и всей повадки — походки, манеры наклонять голову, улыбаться, смотреть, когда она впервые видит Арбенина. Вспомните, как в сцене адажио второго акта она с испугом смотрит на проходящих мимо фланеров и светских дам, будто предчувствуя обреченность своего светлого, чистого чувства. Вспомните, какими «интонациями» отчаяния и надежды «звучит» ее Романс, и вы поймете, что перед нами актриса и балерина исключительной одаренности. Музыкальное, хореографическое, исполнительское решение образа Нины составляет главную удачу спектакля, и это уже немало для одной из первых попыток балетной интерпретации «Маскарада».
Вместе с композитором и постановщиком над созданием лермонтовского балета трудился художник Владимир Мамонтов. Холодный, мертвенно серый дом Арбенина, траурный занавес спектакля, ландшафт зимнего Петербурга во втором действии — таковы самые удачные декорации спектакля. Они хороши своей музыкальностью, последовательностью в осуществлении раз избранного приема, пониманием того, что внимание зала должно сосредоточиваться на музыке и танце. Что же касается сцен первого бала, маскарада и финального бала, вероятно, следовало решать их более обобщенно и лаконично. Сейчас они выглядят слишком эклектичными и, несмотря на свою красочность и насыщенность деталями (особенно в третьем акте — в картине маскарада), несколько прозаическими в сравнении с остальным оформлением спектакля. Вполне корректные и профессиональные, эти декорации могли бы появиться и в «Евгении Онегине», и в «Пиковой даме», и во многих музыкальных спектаклях, где ремаркой предусмотрен «бальный зал». Видимо, в дальнейшем молодому талантливому художнику следует стремиться к максимальному соответствию с характером музыки и драматургии, соответствию, уже в известной мере достигнутому.
Как бы мы ни оценивали спектакль, какими бы недостатками или достоинствами он ни обладал, для меня знакомство с этой постановкой было очень отрадным. Не только потому, что я услышал музыку своего талантливого ученика в отличном исполнении оркестра под управлением умелого дирижера Бахрама Иноятова. Не только потому, что я увидел, как интересно воплощена эта музыка в хореографии.
То, что балет осуществлен узбекской труппой — одним из самых юных хореографических коллективов страны, коллективом, взращенным в республике, обладающей великолепным танцевальным фольклором, но не знавшей раньше классического балета, то, что центральные партии исполнены молодыми узбекскими танцовщиками, представляется особенно радостным.
Ташкент, в последнее время превратившийся в один из международных культурных центров, в место встречи кинематографистов и литераторов Азии и Африки, — город богатой и разнообразной театральной культуры. Недаром в дни декады мы с волнением смотрели прозвучавшую на узбекском языке трагедию Шекспира «Юлий Цезарь» и переведенную на русский язык драму Хамзы «Тайны паранджи», убеждаясь в том, как разнолико и профессионально искусство сегодняшнего Узбекистана. Одно из доказательств неисчерпаемых возможностей узбекского театра — воплощение драмы Лермонтова на балетной сцене.
Люблю Азербайджан, люблю Баку, люблю эту солнечную страну, ее природу, горы, небо, фрукты, цветы! Музыканты Азербайджана сделали очень много для родной культуры, а тем самым внесли свою огромную лепту в общечеловеческую культуру.
В музыкальном искусстве Азербайджана совершен потрясающий скачок. По первой декаде азербайджанского искусства мы хорошо помним произведения У. Гаджибекова, М. Магомаева и других. С тех пор прошло двадцать лет.
Ныне в Азербайджане трудится большая плеяда композиторов среднего и молодого поколения. Эти талантливые композиторы отлично вооружены композиторской техникой, они активно участвуют в историческом процессе становления национальной музыкальной школы. Такие композиторы, как Кара Караев, Джевдет Гаджиев, Фикрет Амиров, Афрасияб Бадалбейли, Султан Гаджибеков, Сулейман Алескеров, Джангир Джангиров и многие другие, делают неизмеримо много для развития национальной музыкальной культуры.
Какое обилие жанров! Еще двадцать лет назад азербайджанская профессиональная музыка была представлена главным образом вокальными произведениями. Сейчас же, можно сказать, нет ни одного жанра, в котором не были бы созданы яркие произведения.
Мне хочется особенно подчеркнуть вклад талантливого Фикрета Амирова в бурное развитие не только оперного искусства, но и инструментальной и симфонической музыки. Уже давно пора начать большой разговор об азербайджанском симфонизме в связи с появлением выдающихся произведений, созданных композиторами Азербайджана.
Сегодня мне хочется сказать о двух выдающихся музыкантах — композиторе Кара Караеве и дирижере Ниязи.
Кара Караев — один из крупнейших современных советских композиторов, ученик одного из самых выдающихся композиторов современности Дмитрия Шостаковича. Он сумел перенять от своего учителя его великое мастерство, и в то же время он один из немногих учеников Шостаковича, преодолевших влияние своего учителя и сумевших создать свой собственный стиль.
Я очень люблю этого композитора, он мне импонирует всем своим творческим обликом. Особенно мне милы те страницы его творчества, где он выступает как национальный композитор. Радостное явление, что Кара Караев обращается к темам не только своего народа — он написал великолепную, темпераментную музыку к фильму «Дон-Кихот», он создал замечательный балет «Тропою грома».
Высокая внутренняя культура, большое профессиональное мастерство, собственный почерк отличают Кара Караева от многих современных композиторов. Хочется привести пример. Чайковский, создавший «Ромео и Джульетту», «Манфреда», «Франческу да Римини», писал эти произведения как русский композитор; Берлиоз, создавший «Ромео и Юлию», до конца оставался французом. Так и Караев. Во всех своих творениях он — азербайджанский композитор.
Я не ставлю своей задачей разбирать музыку «Семи красавиц» и «Тропою грома». Я хочу еще раз сказать, что Кара Караев внес значительный вклад в историю хореографической музыки.
Я считаю, что Кара Караев возглавляет современную азербайджанскую музыку, и это накладывает на него огромную ответственность.
Хочется сказать и о талантливом советском дирижере Ниязи. Я наблюдаю за ним около четверти века. Я не могу вспомнить такой период его творческой жизни, когда он остановился бы в своем развитии. Ниязи — ищущий художник, он не успокаивается на достигнутом, все время идет вперед. Он дирижер огромного темперамента, необыкновенной внутренней культуры и большой художнической интуиции. Все прослушанные концерты и спектакли под его управлением доставили огромное удовлетворение.
Ниязи является одаренным композитором, и я жалею, что в последнее время он почти не уделяет внимания композиции. Если бы он так же интенсивно сочинял музыку, как он дирижирует, то дирижер и композитор Ниязи взаимно обогащали бы друг друга.
Овладение сокровищами духовной культуры, участие в развитии культуры у нас в стране не только право, но и высокая моральная обязанность каждого человека. Трудно сказать, идет ли музыка впереди других родов искусств, но она, конечно, занимает сегодня далеко не последнее место в нашей жизни. Такое убеждение выросло и укрепилось во мне во время многочисленных поездок по стране.
Еще можно нередко услышать мнение, что симфоническая музыка сложна для восприятия широкого слушателя. Между тем огромный интерес к нашим гастрольным концертам, полные залы свидетельствуют о другом. Чуткое внимание, каким награждают нас шахтеры, металлурги, студенты, говорит яснее слов о том, что этот слушатель вполне «дорос» до серьезной музыки. И требует он этой музыки значительно больше, чем представляют ему наши концертные организации на сегодняшний день. Во время одной из недавних поездок я много беседовал с молодежью. Это были те же шахтеры, металлурги, журналисты, техническая интеллигенция. Вопросы задавали разные: почему так мало широко популярных советских опер? Каковы музыкальные течения на Западе? Что такое легкая музыка? В одной из маленьких шахтерских газет я видел статью Д. Шостаковича, перепечатанную из центральной прессы. В городах Кузбасса я бывал в отличных детских музыкальных школах. Любовь к музыке, тяга к ней велики; наш долг — сделать их еще более страстной, непреложной духовной потребностью советского человека.
Не каждый может быть художником, повторим мы вслед за выдающимся русским композитором А. Серовым, но знать и понимать искусство могут и должны все. А чтобы знать искусство своего времени, нужно изучить и его историю.
Классическая музыка, как и классическая литература, живопись, — это то, что выкристаллизовывалось веками, самое лучшее, самое драгоценное, что было создано человеческой культурой. Нельзя считать себя образованным человеком, не зная Первого концерта для фортепиано с оркестром Чайковского или «Лунной» сонаты Бетховена, не зная того, что сделали Пушкин в литературе, Глинка в музыке. До Глинки и рядом с ним были в России талантливые композиторы: Верстовский, Варламов, Гурилев; но Глинка своим огромным гением сумел все созданное до него обобщить и открыть не только своим современникам, но и потомкам путь в будущее музыки. Чайковский нашел очень точное, образное выражение, сказав, что в симфонической фантазии Глинки «Камаринская», как дуб в желуде, содержится вся будущая симфоническая музыка русских композиторов[24].
Русская музыка обладает ярким своеобразием. И вместе с тем наши композиторы всегда относились с чутким вниманием к национальной культуре других народов. Уже среди произведений основателя русской школы Глинки мы находим «Арагонскую хоту», романсы «Венецианская ночь» и «Песнь Маргариты» (на слова Гете), персидский хор и восточные танцы в опере «Руслан и Людмила». Можно вспомнить «Половецкие пляски» из оперы Бородина «Князь Игорь», «Шехеразаду» Римского-Корсакова. В симфоническом творчестве Чайковского получили гениальное отражение трагические образы Шекспира («Ромео и Джульетта», «Буря», «Гамлет»), Байрона («Манфред»), Данте («Франческа да Римини»). Нет и не может быть музыкальной классики вне национальной культуры.
Но если классика — это вершина, наиболее полное, совершенное отражение в искусстве своей эпохи, то и нынешние, современные композиторы ищут способы выражения в музыке сущности нашего времени. Могучий философский симфонизм Бетховена был подхвачен и глубоко, осмысленно претворен в произведениях Бородина, Чайковского, Глазунова, Рахманинова. Опираясь на классические традиции, продолжая и развивая их, советские композиторы создают шедевры современной музыки. Таковы симфонии Мясковского, Прокофьева, Шостаковича.
Советской музыке свойственно широчайшее многообразие жанров. И в этом многообразии свое законное и очень значительное место занимает песня. Мы богаты талантливыми композиторами-песенниками. Это — Дунаевский, Соловьев-Седой, Александров, Захаров, Блантер, Новиков, Мурадели. И, конечно, нельзя считать случайным тот глубоко волнующий факт, что в списке лауреатов Ленинской премии за 1959 год стоит имя композитора В. Соловьева-Седого, много и плодотворно работающего в жанре песни.
Наша песня звучит всюду: в комнате и в клубе, на концертной эстраде и в поле; ее любовно собирают, изучают энтузиасты из самодеятельности и ученые-фольклористы, обрабатывают советские композиторы. Полузабытые напевы, мелодии далекого района становятся достоянием всех. Любовь к народной песне — это не просто дело музыкального вкуса, это то, что характеризует нравственный облик человека. Нельзя не любить песню своего народа, как нельзя не любить цветы, природу, небо, воздух. Человек, в котором не живет эта любовь, черств.
Говоря о песнях и танцевальной музыке, будь то народные мелодии или сочинения профессиональных композиторов, хотелось бы коснуться вопроса, который часто возникает, особенно в беседах с молодежью. Можно ли любить, наряду с серьезными симфоническими или оперными произведениями, музыку легкую? Да, безусловно, можно и нужно. Ведь легкая музыка, если это действительно хорошая музыка, без кавычек, точно так же доставляет эстетическое удовольствие. Почему же все-таки ее называют «легкой»? Просто потому, что эта музыка не ставит глубоких философских проблем, она светла и легка по характеру. Понятие легкой музыки очень обширно. В него входят, наряду с обычной песенно-танцевальной музыкой, и широко известные мелодии из балетов Чайковского, оперетт Оффенбаха, Легара, Кальмана, Дунаевского, Милютина и других композиторов.
Бывает и хорошая джазовая музыка. Неправильно протестовать против джаза как определенного состава оркестра или против саксофона как музыкального инструмента. Дело вовсе не в этом. Важно, что играет джаз, и очень важно — как! Активный протест против джаза возникает тогда, когда вместо мелодии и ритма возникают стук, грохот, визг, истерия, исступление. Такой джаз не может нравиться человеку с нормальным эстетическим вкусом. И я глубоко уверен, что любителей такой «легкой музыки» у нас все же немного. Наша эстрада уже кое-что сделала для пропаганды хорошей джазовой музыки, но мы еще недостаточно энергично боремся против пошлости, против всякого рода низкопробных песенок.
Конечно, легкая музыка более доступна для понимания, чем симфония, опера, кантата, оратория. Содержание оперы, кантаты, оратории, в свою очередь, постичь проще, чем содержание симфонии. Здесь присутствует слово, помогающее понять сюжет, а также мысли и чувства, которые заключены в произведении. Труднее, когда слушатель встречается с чисто инструментальной музыкой — симфонической, камерным инструментальным произведением. Но и здесь часто заглавием, коротким объяснением композитор приходит на помощь, раскрывает свой замысел. Такие названия, как «Ночь на Лысой горе», «Кикимора», вызывают определенные ассоциации. «Шехеразада» воскрешает в памяти Восток «Тысячи и одной ночи»; в «Тиле Уленшпигеле» Рихарда Штрауса, «Франческе да Римини» с музыкой связаны не только определенные образы, но и широко известные сюжеты. А в монументальной Третьей («Героической») симфонии Бетховена или Одиннадцатой симфонии Шостаковича глубоко раскрыты крупнейшие события истории. Программные произведения составляют существенную часть инструментальной музыки, и, как показал опыт, они также находят путь к чуткому, внимательному сердцу слушателя.
Во время многочисленных поездок по стране мне часто приходилось слушать выступления коллективов и солистов художественной самодеятельности. И, говоря сегодня о музыке и ее слушателях, я не могу не вспомнить впечатления от этих встреч.
Первое и, пожалуй, самое главное — это огромное развитие, и количественное, и качественное, которое за сравнительно недолгое время испытала музыкальная самодеятельность, как и все другие области народного искусства.
Неизмеримо выросла культура исполнения, обогатился репертуар. Если еще совсем недавно в клубах звучали в основном баян и другие народные инструменты, то сейчас все чаще в руках артистов самодеятельности появляются скрипка, виолончель. Да и репертуар стал несравнимо обширнее, разнообразнее. Исполнение на клубной сцене оперных арий, произведений Чайковского, Моцарта стало обычным явлением.
И сегодня очень хотелось бы помечтать о том, может быть, и не столь уж далеком будущем, когда «ножницы» между самодеятельным творчеством и искусством профессиональным значительно уменьшатся.
Занятия музыкой, активное приобщение к ней сделают человека если не отличным исполнителем, то, во всяком случае, отличным слушателем, что откроет для него множество источников эстетического наслаждения, что ведет к овладению культурой, к многогранному, гармоническому развитию человека будущего.
Вспоминаю встречу с членами бригад коммунистического труда в Люберцах. Признаюсь, хотя это была отнюдь не первая моя встреча со слушателями, я волновался, особенно когда, придя в клуб, услышал громкие звуки духового оркестра, под который, ожидая начала нашей встречи, танцевала молодежь. Найдут ли эти молодые рабочие в себе желание оторваться от танцев, слушать сосредоточенно, отдаваясь всем сердцем, симфоническую музыку? Оказалось, что мои опасения были напрасны! Слушали так, как может только того желать композитор.
И, видя это, я как-то особенно остро почувствовал, что для этих людей общение с искусством, с музыкой стало органической потребностью. То, о чем веками мечтали лучшие люди искусства и о чем думает каждый советский художник, — быть близким и нужным своему народу — в наше время стало прекрасной действительностью.
«Сампо» — история о чудо-мельнице, выкованной кузнецом Илмариненом и его соплеменниками; творение человеческих рук было похищено злой волшебницей Лоухи и вновь возвращено на землю народом. «Сампо» — не просто сказка. Для народа Карелии предание о чудо-мельнице, составляющее один из эпизодов знаменитого эпоса «Калевала», с давних времен являлось символом мира и изобилия, воспринималось как высокая поэма о трудолюбии людей, об их борьбе за счастье и свободу.
И вот сейчас, в дни декады искусства и литературы Карельской АССР, герои и события «Калевалы» ожили на сцене. Им посвящен хореографический спектакль, созданный композитором Г. Синисало, балетмейстером И. Смирновым, дирижером И. Шерманом, художником А. Шелковниковым и исполненный балетным коллективом Музыкально-драматического театра. Эта хореографическая труппа — одна из самых молодых в нашей стране.
В спектакле дебютировали не только бывшие воспитанники Московской и Ленинградской хореографических школ, не только недавние участники самодеятельности. «Сампо» — дебют Гельмера Синисало в крупном музыкально-сценическом жанре, первый в истории карельской музыки балет. Мне кажется, что этот дебют интересен и значителен.
Даже при первом прослушивании понимаешь, как близко и дорого автору все, о чем он говорит в своем произведении. Героические сцены сражения калевальцев со сворой Лоухи, фантастические картины обольщения Лемминкяйнена дочерью Лоухи, взволнованное лирическое адажио Илмаринена и его невесты — в музыке органично и естественно сочетаются контрастные по характеру и настроению эпизоды.
Музыка отмечена неповторимостью национального колорита, высоким уровнем композиторской техники, многие ее страницы по-настоящему волнуют. Убедителен оркестр, подчас, правда, излишне перегруженный звучанием медной группы.
Можно смело сказать, что музыка Г. Синисало симфонична. В этом отношении композитор плодотворно развивает традиции, свойственные русской балетной классике. Особенности авторской партитуры отлично поняты дирижером И. Шерманом. Было очень приятно видеть вновь за пультом этого талантливого мастера, много лет проработавшего в оперных театрах страны.
Приветствуя первый карельский балет, хочется пожелать композитору более настойчиво обновлять музыкально-выразительные средства. Новизна и оригинальность бесспорно появляются у Синисало там, где он свободно, творчески обращается к использованию подлинных народных мелодий. Национальной самобытностью привлекает чудесная тема невесты Илмаринена, монологи матери Лемминкяйнена, ожидающей своего сына, жизнерадостные пляски калевальцев. Здесь Г. Синисало еще раз доказал, каким неисчерпаемым источником поисков и открытий является для каждого из нас народное творчество.
Не случайно и балетмейстер И. Смирнов смело обращается к танцевальному фольклору, удачно соседствующему рядом с приемами хореографической классики. Обряд свадьбы в первом действии с оригинальными по рисунку танцами «Мельницы» и «Лучинки», задорная пляска «Ристу-кондра» в финале — все эти подлинные народные танцы, привнесенные в балетный спектакль, стали его истинным украшением. Интересно сочинены постановщиком дуэтные и сольные танцы (к лучшим из них относятся сцена обольщения Лемминкяйнена и два адажио Илмаринена с невестой).
Народный быт, пейзажи скромной природы Севера тонко переданы в лаконичных по изобразительным приемам декорациях художника А. Шелковникова.
Есть в постановке и отдельные просчеты. Весьма безучастны к происходящему на сцене группы кордебалета в первой картине, излишне загромождены батально-иллюстративными эпизодами танцы своры Лоухи. Будет хорошо, если балетмейстер вернется к этим сценам, добиваясь большей содержательности и выразительности как в постановке самих танцев, так и в актерском их исполнении.
Присутствуя на балете «Сампо», мы знакомились не только с первым сценическим произведением талантливого карельского композитора Г. Синисало. Мы знакомились с новым балетным коллективом. Почти всем исполнителям, среди которых отмечу В. Мельникова, С. Губину и С. Степанову, немногим больше двадцати лет. Их жизнь в искусстве только начинается. Она начинается с трудной и серьезной работы, лишенной претензий, чуждой помпезности, иногда свойственной нашим декадным постановкам. Дух серьезности, скромности, трудолюбия — вот что отличает этот спектакль. Мне хочется, чтобы в коллективе, только начавшем свою жизнь, коллективе, которому еще предстоит овладение подлинным и совершенным профессионализмом, сохранились и развивались эти качества. В них — залог будущих успехов юного карельского балета.
С большой радостью я согласился встретиться с молодежью, поделиться планами, поговорить о проблемах, которые их волнуют, узнать от молодежи многое.
Очень важное, широкое понятие — народность музыки. Говоря коротко, это использование народных мелодий. Часто слушатели узнают куски, цитаты народных мелодий в произведениях композиторов. Музыкальное произведение может быть и без цитат, но в нем ярко выражены народные интонации, вся мелодия будто соткана из них. Знать, уважать, уметь использовать народные мелодии, быть хозяином всего, что создал народ, —очень важно для каждого композитора.
Правдивость, талантливость музыкального произведения всегда обеспечивают понимание его народом.
Мне непонятно, когда люди заявляют: «Я не музыкант, я не понимаю, не разбираюсь в музыке». Совсем не надо знать «бухгалтерию», технику работы композитора, чтобы понимать музыку. Другое дело, когда какое-то произведение не сразу принимается. Надо не раз «прочесть» его, то есть прослушать. И радостно сообщить, что, где бы я ни был — в Донбассе, Сибири, на Юге, везде встречал людей, глубоко понимающих и знающих музыку.
Кардинальный вопрос в музыкальном творчестве — его идейность. И дело не в названии произведения, а именно в музыкальном значении. Музыка ведь может и поднимать настроение, и угнетать человека, быть оптимистичной, вызывать светлые, радостные чувства, может и прививать дурной вкус.
Советская власть дала широкую возможность расти талантам, серьезно и глубоко изучать музыку, заниматься музыкальным творчеством. Музыкальные школы, училища, консерватории предоставляют такую возможность.
У нас в стране равноправны все жанры музыки, так же как и композиторы, пишущие в различных жанрах. Большой популярностью пользуются наши композиторы-песенники. Но надо, чтобы и в жизнь народа равноправно входили все виды музыкального искусства.
Вы, комсомольские вожаки, в первую очередь лично должны показывать в этом пример. Молодежь должна видеть вас не только в театрах оперетты, на эстрадных концертах, но и на концертах симфонической музыки, в залах филармонии, на оперных спектаклях. Необходимо уделять внимание всем жанрам музыкального искусства.
Многое могут сделать комсомольские комитеты по пропаганде лучших музыкальных произведений, музыкальному образованию в школах.
Я проехал почти весь Советский Союз, и меня радует размах нашей самодеятельности, тяга к музыкальному образованию, творчеству. Это громадное подспорье и радость для композиторов. Пожалуй, сегодня можно уже ставить вопрос о всеобщем музыкальном образовании.
В последнюю декаду ноября в столичных залах шли симфонические и камерные концерты, «хозяевами» которых была наша композиторская молодежь. Итоги Всесоюзного смотра известны, и теперь, немного отойдя «в сторону», я хотел бы поделиться с читателями газеты «Советская культура» мыслями о прошедшем смотре.
1200 — число произведений, с которыми надлежало ознакомиться зрительно, просмотрев нотный текст, и прослушать на всех стадиях смотра. А сочинений крупной формы (симфония, концерт, оратория) оказалось более ста пятидесяти. За этим кроется огромная созидательная работа целой армии молодых авторов — и профессионалов, и так называемых самодеятельных, число которых с каждым днем неуклонно растет в нашей стране.
Мы часто говорим о том, что тяга к музыке, музыке хорошей, музыке, облагораживающей и возвышающей людей, велика в нашей стране; но иной раз частые повторы делают эту фразу будничной, стирают ее торжественную сущность. А ведь это действительно большой праздник — я имею в виду не торжественный акт раздачи премий и дипломов и теплые слова в адрес победителей, а то множество людей во всех союзных республиках великой Страны Советов, которое было вовлечено в прошедший смотр, и какой резонанс он, несомненно, получит в ближайшем будущем.
Плеяда талантливых молодых композиторских кадров в национальных республиках — результат мудро воплощенной национальной политики Коммунистической партии, завещанной ее бессмертным создателем В. И. Лениным. Я достаточно знаком с музыкальной жизнью Запада. Как бы ни были интересны и прогрессивны некоторые творческие успехи его молодых представителей, они ничтожно малы по сравнению с размахом творческой работы советской молодежи. Перед моим мысленным взором проходит множество сочинений, показанных на смотре. Несмотря на их художественную неравнозначность, в подавляющем большинстве случаев я с огромным удовлетворением видел стремление авторов поведать слушателям о самом значительном, самом важном, стремление языком музыки рассказать, чем живет сейчас страна. Тема мира и дружбы народов становится насущной потребностью нашего искусства.
Нет необходимости останавливаться на чисто профессиональных вопросах: поисках новых форм и новых стилистических средств выразительности, вопросах симфонической драматургии и фольклора в творчестве молодых, их смелых и подчас очень интересных оркестровых «экспериментах» и других, не менее важных сторонах нашей профессиональной технологии. Молодежь, несомненно, продемонстрировала большую силу и талантливость, а в ряде случаев и оправданную смелость и дерзновенность. Кстати, разделяя мысли авторов ряда статей, недавно появившихся в периодической печати и посвященных вопросам воспитания молодых композиторов, я склонен считать, что в целом композиторское образование движется у нас по верному пути, что и подтвердили итоги смотра.
Несколько критических замечаний. Любой творец, особенно начинающий, нуждается в критике — доброй, сердечной. Пусть так ее и примут мои молодые коллеги. Оговорюсь, что эти замечания не только мои личные: уверен, что их разделяют и члены жюри, и многие композиторы старшего поколения.
Учиться у такого крупнейшего художника современности, как Д. Шостакович, должно и нужно. Влияние его творчества на многих молодых — явление вполне закономерное. Но концепции симфонизма Шостаковича проявляются у молодых композиторов часто лишь во внешних, сугубо фактурных приемах. Ибо если музыка тебя захватывает и убеждает, будит глубокие мысли и чувства, никогда не подумаешь о подражательности, о копировании. Но философичность в музыке, как и во всяком искусстве, всегда кажется смешной, если ее автор не способен высказать свое — пережитое и глубоко прочувствованное.
О музыке бытовой, легкой, эстрадной, так называемой джазовой, в последнее время справедливо много говорят и пишут. Думается, прошедший смотр мог бы показать в этой области результаты более отрадные. Ведь кому, как не молодежи, близки такие бытовые музыкальные формы, как,например, песня и танец! Но, к сожалению, нередки случаи, когда молодые авторы смотрят на легкую музыку свысока. А ведь в миллионной массе своей любитель музыки сталкивается гораздо чаще с песней и танцем, чем с ораторией и квартетом. И разве не молодежь в первую очередь должна создавать нашу советскую легкую музыку — веселую, остроумную и задушевную?! И потому следует решительно возразить против тех сочинений наших молодых, где творческий поиск подменяется прямым подражанием музыке Запада. Здесь наши общие усилия должны идти не по линии хорошего, даже «авторизованного перевода», а по линии действительно смелых поисков нового, своего, советского слова.
Несколько слов о национальной природе произведений нашей молодежи. Все они хорошо знают знаменитые высказывания наших классиков о роли народной музыки, о том, что к фольклору надо относиться бережно, любовно, что следует не «фотографировать», а глубоко проникать в народный мелос, который, как живой родник, питает нашу фантазию. Тем обиднее слышать сочинения, где есть фольклорные цитаты, но отсутствует подлинное национальное лицо. Кажется, что автор такого произведения готов продемонстрировать серьезные познания решительно во всех областях композиторского искусства, а вот свое национально-творческое лицо робко скрывает. Подобная «стеснительность» не делает чести никому, а молодежи особенно. К эпохе коммунизма мы идем, развивая и обогащая наши национальные художественные традиции, нашу народную музыку, и долг каждого молодого композитора — помнить, что в искусстве коммунистического общества не может быть вненациональной музыки.
Наконец, хочу обратиться к организациям, от которых зависит во многом судьба молодых авторов, — к радио, телевидению, филармониям, издательствам, фабрикам звукозаписи. Пока шли заключительные концерты Всесоюзного смотра композиторов, радио, телевидение и филармония окружили их вниманием. Но пусть это внимание не остывает. Ведь творчеству молодых необходима серьезная, глубоко продуманная пропаганда. Необходимы систематические творческие встречи молодых композиторов республик и городов. А главное — и самим участникам Всесоюзного смотра следует помнить, что с его окончанием их дела не окончились, что будни требуют не меньшего напряжения сил, чем праздничные концерты.
Первыми премиями награждены композиторы Э. Тамберг (Эстония) за балет-симфонию, Э. Оганесян (Армения) за симфонию, Л. Грабовский (Украина) за четыре украинские песни, Н. Вацадзе (Грузия) за струнный квартет, В. Тормис (Эстония) за хоровые циклы.
Мне приятно сообщить читателям «Московского комсомольца», что достойную оценку на смотре получило творчество молодых москвичей. Первой премии удостоена Александра Пахмутова за песни «Геологи» и «Старый клен». Имя А. Пахмутовой уже широко известно в нашей стране. Ее песни, исполненные мужественной романтики, хорошо знает и любит молодежь.
Каждый день я достаю из своего почтового ящика пачку писем. Они приходят из разных уголков нашей Родины от друзей, знакомых и незнакомых, но одинаково горячо преданных искусству. Письма эти передают пульс нашей жизни, они — огромной силы заряд для работы.
Школьники маленького украинского села Тарасовки рассказывают о работе своего пионерского оперного театра, который вот уже четвертый год существует в селе. Старых друзей из Горловки волнуют проблемы деятельности созданной там народной филармонии. Балтийские моряки зовут к себе в гости, интересуются моими творческими замыслами, члены «Общества друзей искусства» из неизвестного мне поселка Нигаш Красноярского края просят рекомендаций по музыкальной литературе.
Советские художники живут не узкопрофессиональными интересами, а многогранной жизнью советского человека, нашего общества, государства. Своей работой мы стараемся заслужить высокое звание помощников нашей партии.
Я часто встречаюсь с рабочими и тружениками села, часто бываю в университетах культуры. Очень радостно констатировать огромный интерес к искусству, к познаниям в этой области у самых широких слоев общества.
Недавно у меня была встреча с московскими станкостроителями. Свыше двух часов продолжался наш большой, интереснейший разговор. Я получил из зала, где собрались рабочие, техники, конструкторы, инженеры, около сотни записок с вопросами. Люди, по профессии своей далекие от музыки, спрашивали: «Каково соотношение интеллектуального и эмоционального в современной музыке?», «Чем объяснить Ваш отказ от трехчастного построения в концертах-рапсодиях для скрипки и виолончели?», «Как понимать стиль в музыке, искусстве?» и т. д. Я был потрясен глубиной и диапазоном интересов аудитории, ее высоким интеллектом и совсем не дилетантской осведомленностьо в вопросах, не связанных с привычной сферой деятельности. Разве не чудесная это примета времени? Когда встречаешь такое, радостно сознаешь, что не зря живешь, и думаешь о великом счастье творчества и великой своей ответственности художника.
Живому, непосредственному общению с людьми, участию в общественной жизни страны я отдаю, как деятель советской культуры, подавляющую часть своего времени. Ибо это главный капитал художника, истинное неисчислимое богатство его жизни, которым горжусь и которое стараюсь умножать.
Новые времена — новые песни. В этом афоризме — великая мудрость. С течением времени меняются чувства человеческие и художественные вкусы, становятся иными и песни. Но национальное начало будет жить, пока живет народ. Национальные черты музыкального искусства проявляются в мелодии. А мелодия — это душа музыки.
Трудно писать о современности, ведь настоящее — это обязательно новое, хотя и имеющее корни в прошлом, а о новом нельзя писать по-старому. Ценность произведений некоторых молодых композиторов состоит именно в умении свежо раскрыть в музыкальной форме нашу эпоху великих свершений. Поэтому так понятны напряженные поиски нового стиля, новых реалистических средств выразительности. Без этих поисков невозможно представить себе советского художника...
...За последние 10 лет наблюдается огромный рост молодых советских композиторов. Примечательно, что много талантливых композиторов появилось в самых отсталых в прошлом республиках. К примеру, в Азербайджане 30 лет назад был один У. Гаджибеков — основоположник профессиональной музыки. Теперь там выросла целая плеяда высококвалифицированных композиторов среднего и младшего поколения: автор балета «Тропою грома» Кара Караев, Ф. Амиров — автор нескольких опер, Д. Гаджиев, Д. Джангиров, А. Бадалбейли и другие.
Творческие искания — вот главная примета нынешнего роста нашей молодежи. Д. Тер-Татевосян, будучи студентом, написал симфонию, проявив большое дарование. Теперь он смело входит в жизнь, овладевая богатством национальной культуры. Подлинный художник не может расти без постоянного изучения лучших художественных образцов своего времени и классического наследия предшествующих эпох, а также без знания жизни, умения из нее черпать материал. Так, к примеру, Грант Григорян после окончания Московской консерватории несколько лет плодотворно работал в Якутии. Он изъездил вдоль и поперек эту республику, изучил язык и быт и вместе с народом успешно создавал музыку различных жанров.
Другой молодой композитор Г. Окунев, воспитанник Ленинградской консерватории, поехал в Киргизию. Живя там, он написал яркие произведения, разрабатывая киргизскую народную музыку в симфонической форме. Нельзя не чувствовать живой поток идей и образов в произведениях Родиона Щедрина и дагестанского композитора Кажлаева, который за свою «Лезгинку» для симфонического оркестра был удостоен первой премии на венском конкурсе в дни VII фестиваля...
Я глубоко убежден, что как настоящее, так и будущее принадлежит подлинной музыке — искусству большого общественного содержания. Большое счастье наслаждаться музыкой! Счастье в том, что, ощущая красоту искусства, люди становятся лучше.
О чем думает любой человек, когда умолкает последний звук любимой его симфонии или народной песни? Я твердо убежден: он думает о себе, о своих переживаниях, делах, мечтах. Наслаждаться музыкой — это не самоцель, а путь к внутреннему совершенствованию во имя жизни, во имя ее улучшения.
Музыка, как и всякое искусство, смотрит в будущее, ведет людей вперед. Мечта там, где есть дали.
Я понимаю композитора как творческую личность, как сына своего народа, человека своей эпохи, которому есть что сказать и который знает, как сказать. Жить и творить в наше время — великое, ни с чем не сравнимое счастье!
Прежде всего мне хотелось бы сравнить две цифры: в Первом конкурсе имени П. И. Чайковского участвовал 61 исполнитель из 21 страны, в нынешнем, в Третьем, — 242 из 38 стран. Кроме того, на этот раз мы услышим и вокалистов. О масштабе конкурса, который станет, безусловно, крупнейшим в мире, говорит и состав жюри, представленный выдающимися музыкантами из 12 стран.
Значительность конкурса, который является уже событием в мировой музыкальной жизни, говорит о том, как растет авторитет нашего искусства во всем мире — искусства, несущего гуманистические идеи, воспевающего дух созидания и творчества, братство и солидарность людей. В этом смысле наш конкурс, как это уже бывало и прежде, далеко перерастет рамки чисто музыкального события.
Примечательно, что этому соревнованию всегда сопутствует атмосфера дружбы, сердечности, взаимного уважения и симпатии. Я с удовольствием вспоминаю свою работу в жюри на Первом и Втором конкурсах. Общение с выдающимися музыкантами мира, деловые обсуждения и дружеские встречи с ними доставили мне большую радость и глубокое духовное удовлетворение.
Наш конкурс, на котором будут представлены страны и континенты, — знаменательное явление в современном мире. Мы ощутим, как прекрасен человек, как неисчерпаемы его творческие возможности. Мы услышим музыку, объединяющую людей.
И очень хорошо, что миллионы людей на всем земном шаре, благодаря интервидению, будут свидетелями этого благородного состязания.
Естественно, мне известны советские исполнители. Большинство из них — студенты или воспитанники консерватории, где я преподаю. Но мне не хотелось бы сейчас, накануне конкурса, кого-то из них выделять. Всем в равной мере я от всей души желаю успеха.
Легко представить себе волнение, надежды и молодых зарубежных исполнителей. Мне и моим коллегам приходилось часто встречаться за границей с музыкальной молодежью, и я знаю, как велико их желание учиться в Москве. Московская консерватория стала своего рода «музыкальной Меккой» — так велик авторитет советской исполнительской школы. Мне приятно сказать сейчас, что студенты из Латинской Америки, Ливана, Японии, которых я рекомендовал Московской консерватории, успешно занимаются и некоторые из них будут участвовать в конкурсе.
У конкурса имени Чайковского есть счастливая особенность — открывать таланты. Москва уже дала путевку в большую артистическую жизнь многим, теперь всемирно известным исполнителям. Не сомневаюсь, что вскоре мир узнает новые имена и полюбит новых музыкантов, чье искусство будет доставлять радость, волновать, тревожить...
Приятно также отметить, что в обязательную программу второго тура конкурса войдут произведения советских композиторов.
Не сомневаюсь в успехе соревнования талантов, которые доставят большую радость всем любителям музыки.
Неделя советской музыки в Москве, начавшаяся 17 октября, — своего рода итог музыкальной жизни страны. Во всех республиках были проведены юбилейные пленумы, где отмечались достижения национальных музыкальных культур. В столицах республик и крупных городах прошли фестивали, программы которых составлены из лучших произведений советских композиторов, созданных за 50 лет во всех жанрах. Состоялись конкурсы на лучшие музыкальные спектакли и произведения музыкально-театральных жанров, программно-симфоническое и вокально-симфоническое произведение, сочинения массовых жанров — песни, хоры, пьесы и концерты для оркестров народных инструментов и духовых. На протяжении четырех месяцев в Москве проходили Дни культуры и искусства всех республик, продемонстрировавшие в столице множество интересных явлений.
Главное внимание композиторов было сосредоточено на создании новых произведений, посвященных 50-летию Октября. Эти произведения принадлежат авторам разных поколений. Круг жанрово-стилистических и тематических интересов композиторов весьма широк. На первом плане — события Октябрьской революции, героические дни гражданской и Великой Отечественной войн. В сочинениях на современную тему ощущается стремление к всестороннему раскрытию духовного мира человека, глубинных черт его души, к постановке в искусстве значительных проблем действительности.
Неделя советской музыки предложила слушателям сочинения патриархов советской музыкальной культуры: Сергея Прокофьева — «Кантата к 20-летию Октября», основоположника советского симфонизма и воспитателя многих музыкантов Николая Мясковского — Двадцать седьмая симфония, «Торжественная увертюра» Рейнгольда Глиэра, первого советского композитора, протянувшего руку творческой помощи среднеазиатским республикам.
Дмитрий Шостакович выступил с симфонической поэмой «Октябрь». Тема революции не нова для композитора. Он обращался к ней во Второй симфонии, в Одиннадцатой и Двенадцатой, в музыке к кинотрилогии о Максиме, в хорах на слова революционных поэтов... «Октябрь» — прямое продолжение этой линии в творчестве Шостаковича. Поэма невелика, и образы ее обобщенны, но в строе музыки, в сопоставлении и развитии ее ярких, выпуклых тем — дыхание далеких и грозных революционных дней.
Были исполнены «Курские песни» Георгия Свиридова, композитора, идущего в творчестве от старинного русского распева, от народного музыкального источника. «Курские песни» — это скупое по средствам, но неисчерпаемое по эмоциональности содержания произведение. Тихон Хренников представил Скрипичный концерт, Дмитрий Кабалевский — Второй виолончельный.
Наша композиторская молодежь не отстает от «маститых». В дни Недели впервые прозвучали многие произведения. Трудно назвать имена всех достойных участников праздника, но я скажу о ряде работ. Впервые была исполнена Вторая симфония очень одаренного композитора Бориса Чайковского. Это талантливое произведение, в нем автору удалось выразить с поразительной глубиной свой замысел.
Талантливые ленинградцы Андрей Петров и Борис Тищенко также выступили в Москве с новыми сочинениями. Симфоническая «Поэма» Петрова посвящена памяти жертв блокады Ленинграда. Тема сочинения определила роль трагических образов, грозных, напряженных нарастаний. Здесь ощущается интерес композитора к выразительности необычных звучаний, оригинальной тембровой окраске. Борис Тищенко — мастер крупной формы — показал москвичам Скрипичный концерт — интересное сочинение, целеустремленное в своем развитии, органичное по материалу. Второй фортепианный концерт Родиона Щедрина прозвучал в Большом зале консерватории в исполнении автора и Большого симфонического оркестра Всесоюзного радио и телевидения под управлением Геннадия Рождественского. Это — виртуозное и новаторское по композиторским приемам сочинение.
Впервые были также исполнены в Москве сочинения литовца Юлюса Юзелюнаса — Третья симфония «Лиру человеку» на слова Эдуардаса Межелайтиса, белоруса Евгения Глебова — Вторая симфония, дагестанца Мурада Кажлаева — вторая картина балета «Горянка», грузина Сулхана Цинцадзе — Квартет № 6, эстонца Анти Маргусте — Десять миниатюр для духовых и ударных, грузина Александра Квернадзе — Концерт для фортепиано с оркестром... Будут исполнены также романсы Юрия Шапорина, Шесть картин для фортепиано Арно Бабаджаняна, Квартет № 3 Эдгара Оганесяна, произведения Анатолия Александрова, Власова, Животова, Василенко, Георгия Майбороды, Губаренко, Мейтуса...
Я написал к юбилейным торжествам Три концертные арии для высокого голоса с оркестром на тексты армянских поэтов, Концерт-рапсодию для фортепиано с оркестром. Для Краснознаменного ансамбля песни и пляски на слова Михаила Цуранова написана песня «В завидное время, друзья, мы живем».
В вокальных вечерах Недели музыки выступят виднейшие солисты Большого театра. В Концертном зале имени Чайковского пройдет показ песенного творчества. С новой программой выступит Государственный русский народный хор имени Пятницкого, Краснознаменный имени А. В. Александрова ансамбль песни и пляски Советской Армии исполнит ораторию Бориса Александрова «Солдат Октября защищает мир», новые песни к 50-летию Октября.
Продолжением и своего рода развитием Недели музыки станут большие праздничные концерты во всех концертных залах Советского Союза, а также показ оперных и балетных спектаклей советских композиторов на сценах театров.
Можно с уверенностью сказать, что композиторы и музыканты нашей страны достойно подготовились к встрече великой даты — 50-летия Октябрьской социалистической революции.
Замечательные традиции нашего отечественного балета недаром снискали ему прочный авторитет. Традиции эти плодотворно развиваются. За последние годы наша хореография ищет творческие контакты со смежными искусствами — в частности, в эту область вновь пришли композиторы-симфонисты. Мне хочется рассказать о новом балете Эдгара Оганесяна «Антуни».
Спектакль Ереванского театра оперы и балета имени Спендиарова «Антуни» — это эпическое произведение о судьбах народа, о его силе и непоколебимости. В центре — обобщенный образ художника, чья жизнь неотделима от жизни народной. Партитура Оганесяна несет на себе печать яркой творческой индивидуальности, ей свойственна сила и глубина мысли, пластическая красота и одухотворенность музыкальных образов. Композитор влюблен в искусство своего народа, поэтому его творчество всегда отмечено подлинным национальным колоритом.
Музыка «Антуни», насыщенная ароматом бессмертных комитасовских мелодий, увлекает широким симфоническим размахом, яркой картинностью жанровых сцен и острым психологизмом в обрисовке ведущих героев. Благодаря своему драматизму, конфликтности и симфоническому развитию партитура имеет право на концертное исполнение и как симфония с хором.
Постановщик и автор либретто Максим Мартиросян ведет эмоциональный разговор со зрителем на современном языке хореографии и в то же время на языке народного танца. Единство традиций и новаторства делает спектакль зрелищно интересным.
Один из равноправных соавторов спектакля — художник А. Минас в своих декорациях создал как бы обобщенные художественные образы радости и печали, трагедии и возрождения.
В заглавной роли «Антуни» вновь продемонстрировал высокое мастерство Вилен Галстян — танцовщик, получивший признание не только в Советском Союзе, но и за рубежом на международных конкурсах. В его исполнении Антуни — мыслитель-гуманист, борец.
Глубокое проникновение в дух музыки и спектакля отличает работу симфонического оркестра, балетной труппы и хора. По-новому звучат хоры, динамические краски оркестра впечатляют (дирижер А. Восканян).
Словом, мне кажется, что «Антуни» — одно из примечательных музыкально-хореографических произведений, созданных за последнее время.
Государственному заслуженному ансамблю народного танца Грузии исполнилось 95 лет. По всем творческим показателям его коллектив занимает одно из первых мест среди первоклассных советских художественных коллективов.
Глубоко национальная музыкальная и сюжетная основа грузинских танцев в постановке хореографов, народных артистов СССР Нино Рамишвили и Илико Сухишвили, использующих благородные и прекрасные перлы народного творчества, завоевали ансамблю любовь и признание в Советском Союзе и за рубежом. Необычайное, виртуозное исполнительское мастерство танцоров и танцовщиц ансамбля, воспитанных создателями этого коллектива, принесло ему всенародное признание и любовь зрителей. Ансамбль народного танца Грузии всегда находится в превосходной творческой форме, он способен решать самые смелые и интересные творческие задачи, поставленные перед ним его талантливыми хореографами.
Помню и люблю музыку народных грузинских танцев, оставивших во мне неизгладимое впечатление. И вот теперь, несколько десятилетий спустя, я снова вижу эти танцы, сценически преображенные творческой фантазией и мастерством блестящих хореографов — Нино Рамишвили и Илико Сухишвили. Музыка этих танцев оставила во мне глубокий след, и под ее влиянием мною написано несколько сочинений.
Музыка сопровождает нас на протяжении всей жизни, начиная с колыбели. Вольно или невольно она становится одним из важных факторов воспитания, формирует нравственность человека, его духовный мир... Она способна пробуждать эмоциональные переживания уже тогда, когда мы еще не умеем выразить свои чувства словами.
Часто меня спрашивают: как рано я почувствовал влечение к музыке и когда начал ею серьезно заниматься? Боюсь, что мой рассказ о себе многих разочарует.
Родители мои никакого отношения к музыке не имели, но были от природы очень музыкальны, любили народные песни. Если я к этому прибавлю, что детство мое проходило в таком «поющем» городе, как Тбилиси, то тем самым отвечу на первую часть вопроса. Я знал много мелодий: армянских, грузинских, азербайджанских, любил их петь, аккомпанируя себе на народных ударных инструментах. Но на этом, собственно, и кончалось мое соприкосновение с музыкой.
Что же касается второй части обращенного ко мне вопроса, то учиться музыкальной грамоте я начал лишь с 19 лет, когда вместе с группой армянской молодежи приехал в Москву. До этого я не имел представления ни о симфонии, ни об оперной музыке. Только позже понял, как много от этого потерял.
Мои родители не признавали музыку как специальность и хотели, чтобы я стал инженером. Выполняя их желание, я поступил на физико-математический факультет университета. Но тяга к музыке была так велика, что уже через год я не выдержал и начал в Училище имени Гнесиных обучаться игре на виолончели.
На всю жизнь сохранил я чувство глубокой благодарности к моему первому педагогу Михаилу Фабиановичу Гнесину. Это он первый обратил внимание на мою склонность к творчеству и стал усиленно заниматься со мной музыкально-теоретическими предметами. А позднее, уже в Московской государственной консерватории, выдающийся композитор-симфонист Николай Яковлевич Мясковский много сил отдал, чтобы помочь мне наверстать упущенное и подвести к освоению важнейших достижений русской и мировой музыкальной культуры, к овладению композиторским мастерством.
Когда вспоминаю себя в те годы, невольно думаю о том, как это важно — все делать своевременно и какое счастье — встретить в жизни внимательных, чутких и доброжелательных учителей. Конечно, у моего отца, скромного переплетчика, обремененного большой семьей, не было возможностей учить меня музыке, да и мечталось ему видеть своих детей с более верными, по его представлениям, специальностями в руках.
Теперь у нас в стране любому ребенку, у которого есть склонность к музыке и проявились музыкальные способности, родители могут дать соответствующее образование. Но главное не это. Речь идет о художественно-эстетическом воспитании юношества вообще, и в частности о воспитании музыкой, которое надо начинать с самого раннего детства. И такие возможности есть.
Нынешняя программа воспитания в детских садах предусматривает регулярные музыкальные занятия. Это очень большое и нужное дело. Убежден, что детей дошкольного возраста можно и нужно знакомить не только с той музыкой, которая пишется специально для них, — простой, элементарной. Ребенок может и должен слушать Бетховена и Моцарта, Шумана и Равеля, Чайковского и Римского-Корсакова. Конечно, в меру.
Убедиться в том, как много значит музыка для детей, я имел возможность на собственном опыте. В студенческие годы я работал в одном из детских садов, вел музыкальные занятия. Создавал там шумовые оркестры. Слава о них распространилась в Москве, и нас приглашали выступать в другие детские сады. Я писал музыку для детских представлений, придумывал музыкальные игры, которые сопровождал импровизациями. Ребята слушали музыку с большим интересом и отлично понимали то, что я хотел сказать ею. Работа с детьми, в свою очередь, дала и мне очень много. Она будоражила фантазию, заставляла находить точные краски для характеристики образа, выражения мысли.
Некоторые из тех ребят, с которыми мне довелось тогда заниматься, стали впоследствии музыкантами-профессионалами. Может быть, как раз именно мне удалось заронить в них первые зерна будущего увлечения. Среди них — Арно Бабаджанян. Я обратил на него внимание, проверяя слух у малышей в одном из детских садов, и посоветовал родителям учить сына музыке...
К сожалению, школа не всегда углубляет и развивает дальше то, что ребенок получает в детском саду. Уроки музыки в школе, музыкальные кружки помогли бы приобщать молодежь к музыкальной классике, способствовали бы формированию у нее эстетического вкуса. Часто посеянное в детском саду не расцветает, а постепенно увядает, когда ребенок становится школьником. Его дальнейшие представления о музыке формирует двор, улица, вкус родителей, далеко не всегда высокий. Всему этому, казалось бы, школа и должна противостоять. Именно недооценка музыкального воспитания в школе приводит к тому, что наши подростки порой слишком восторженно принимают «эффектный» примитив, увлекаются легковесной музыкой, которую культивируют на эстраде некоторые ансамбли. Эта молодежь введена в заблуждение вульгарными аранжировками на западный манер классических и современных советских произведений.
Противостоять этому одними разъяснениями невозможно. Привить любовь к настоящей музыке можно только самой музыкой. И позаботиться об этом должна в первую очередь школа. К услугам педагогов — проигрыватели и грамзаписи, магнитофоны. Для учащихся можно организовывать концерты, на которых они смогут услышать произведения великих композиторов. Долг педагогов — приучить молодежь к регулярному посещению филармонических концертов, консерваторий, оперных театров, заинтересовать ее музыкальными лекториями, слушанием музыкально-образовательных передач по радио и телевидению. Большую роль в этом должен сыграть, разумеется, личный пример самого воспитателя. Если он не любит музыку, не проявляет к ней интереса — такими же глухими к ней могут остаться и его питомцы. Никакие разговоры о том, что я, мол, не музыкант и поэтому могу в музыке не разбираться, не служат оправданием невежества.
Особенно значительное место музыка призвана занять в работе преподавателей литературы, потому что она помогает раскрыть внутренний, духовный мир человека. С помощью музыки можно лучше донести до учащихся всю глубину и прелесть поэтического произведения. Сравнивая художественные возможности слова и музыки, известный композитор и критик А. Н. Серов писал, что музыка дополняет поэзию, досказывает то, что словами нельзя или почти нельзя выразить, что она является непосредственным языком души.
Проблемы интеллектуального воспитания молодежи не могут быть решены без привлечения ее к музыкальной классике. Нельзя мириться с таким положением, когда девушек и юношей интересуют только эстрадные концерты, а на музыку они смотрят как на источник легкого и бездумного развлечения. Хочу напомнить слова моего друга — композитора Д. Д. Шостаковича, обращенные к нашей молодежи:
«Любите, изучайте великое искусство музыки. Оно откроет вам целый мир великих чувств, страстей, мыслей. Оно сделает вас духовно богаче, чище, совершенней. Благодаря музыке вы найдете в себе новые, неведомые вам прежде силы. Вы увидите жизнь в новых тонах и красках. Музыка еще больше приобщит вас к тому идеалу современного человека, который является целью нашего коммунистического строительства».
Пусть же молодежь уносит в сердце своем из стен школы чувство признательности и благодарности к тем людям, которые открыли им чудесный мир музыки, научили понимать ее и любить.
Абаджиев Васко 275
Абрашев Г. 355
Абсиль Жан 309
Авксентьев Е. Г. 356
Агаян М. Л. 108
Агаян Хазарос 108
Агости Гвидо 306
Аз Моника 309
Аладов Н. М. 360
Алдулеску Р. 305
Александров Ал. В. 41, 177, 273, 337, 339, 382
Александров Ан. Н. 71, 402
Александров Б. А. 211, 402
Александрова Н. Г. 121
Алескеров Сулейман 378
Алтонен Эркки 285
Альбанезе Франческо 256
Альбергетти Мария 256
Альберти Рафаэль 318
Амиров Фикрет 55, 57, 378, 396
Анисимова И. 131
Ан Сон Хи 355
Антал И. 306
Аракишвили Д. И. 65
Аргутинская-Долгорукая С. В. 107, 108, 109
Аренский А. С. 173
Аристов В. 355
Арнолд Малколм 289
Арутюнян А. Г. 41, 45, 62, 336
Асафьев Б. В. 11, 14, 29, 208
Афанасьев Б. И. 363
Афеян Надя 274
Афонин Б. М. 120
Ашот (ашуг) 345
Бабаджанян А. А. 41, 57, 248, 336, 402, 408
Бадалбейли Афрасияб 378, 396
Байрон Джордж 381
Балакирев М. А. 55, 58
Баланчивадзе А. М. 41, 334, 335, 350
Баланчивадзе М. А. 6, 329—331
Баланчин (Баланчивадзе) Джордж 311—313
Бальмонт К. Д. 66
Бальсо Уго 315
Бандровска-Турска Эва 309
Барбер Самюэл 57, 313
Барвик Мирослав 253
Барток Бела 18, 24, 30, 44, 57, 58, 65, 149, 160, 235, 252, 302
Бартош Ян Зденек 252
Басараб Мирча 305
Батиста 322
Батлер Реджинальд 292
Бах Иоганн Себастьян 29, 34, 42, 54, 261, 267, 301
Беззубик Л. 367
Безродный И. С. 240
Бейлис Лилиан 292
Бекки Джино 257
Бек-Назаров А. И. 76, 78
Белинский В. Г. 29, 30
Беллеца Винченцо 257
Беллини Джованни 291
Беллини Винченцо 256
Белый Андрей (Бугаев Б. Н.) 120
Велый В. А. 15, 337, 338
Бенедетти Мария 256
Бенедетти Микеланджели Артуро 258
Берг Альбан 18, 160
Берлиоз Гектор 42, 54, 75, 301
Бернар Клэр 306
Бессмертнова Н. И. 237
Бетховен Людвиг ван 10, 29, 34, 42, 54, 143, 235, 240, 258, 261, 301, 381, 383, 407
Бизе Жорж 30
Бирман С. Г. 120
Бирюков Ю. С. 180
Блантер М. И. 177, 273, 338, 382
Блисс Артур 57, 288, 296
Блок А. А. 120
Богатырев А. В. 360, 361
Богданов-Березовский В. М. 212, 213
Болотин И. И. 362
Бор Модеста 63
Борг Анна 269
Борг Ким 308
Борис Эммануилович см. Хайкин Б. Э.
Борисенко В. И. 295
Борисяк А. А. 122, 175
Бородин А. П. 32, 42, 54, 64, 74, 160, 164, 341, 381
Ботев Христо 272
Бочев Бончо 271
Бояджиев Крум 271
Брамс Йоганнес 55, 240, 242, 301
Бредичану Михай 308
Бриттен Бенджамин 18, 57, 296, 302
Брымбаров Христо 309
Брынкуш П. 310
Брюсов В. Я. 66, 120
Будагян Г. Е. 215
Бузя Ион 306
Букки Валентино 298
Буланже Надя 306
Бурханов М. М. 352
Бычков С. Ф. 122
Вавилов С. И. 141
Вагинак см. Хачатурян Вагинак
Вагнер Рихард 55, 176
Важа Пшавела 223, 225
Вайнберг М. С. 248
Валста Тапани 285
Вальтер Н. Г. 265, 269
Ванг Киу-танг 299
Ван-Дейк Антонис 291
Варламов А. Е. 381
Василенко С. Н. 11, 41, 64, 402
Васильев В. В. 237
Вахтангов Е. Б. 10, 116, 120
Вацадзе Н. М. 393
Верди Джузеппе 29, 54, 55, 256, 301
Верстовский А. Н. 381
Вест Христофор 293
Вивальди Антонио 241
Виеру Анатоль 22, 63, 304, 309
Вила Лобос Эйтор 57, 317, 324
Вильямс П. В. 187
Винайякрао Патвардхан 281
Вирсаладзе С. Б. 348
Витол Язеп 63
Владигеров Панчо 274, 297
Власов В. А. 64, 402
Волков Н. 355
Волков Н. Д. 133, 348
Волошинов В. В. 338
Вомачек Болеслав 252
Восканян А. 404
Восканян Арус 117
Воскресенский М. С. 315
Вуд Генри 184
Габуния Н. К. 63
Гагарин Ю. А. 129
Гаджибеков Султан 378
Гаджибеков Узеир 33, 41, 55, 333, 378, 396
Гаджиев Ахмед Джевдет Исмаил оглы 45, 378, 396
Гайдн Франц Йозеф 55
Галстян Вилен 404
Галустян М. 346
Галушкина Г. 362
Гальперин С. 356
Галынин Г. Г. 45, 349
Ганьебен Анри 309
Гансиорский 113, 114
Гарнакерян Ашот 128
Гаррис (Харрис) Рой 302
Гарсиа Лорка Ф. 318
Гаук А. В. 231
Гейнсборо Томас 291
Гендель Георг Фридрих 29, 301
Георгиан Каринэ 313
Георгий Эдуардович см. Конюс Г. Э.
Георгиу В. 305
Георгиу Ш. 305
Герасимов С. А. 264
Герреро Лили 318
Герстер Отмар 271, 277—279
Гершвин Джордж 57
Гёте Иоганн Вольфганг 381
Гиацинтова С. В. 120
Гилельс Э. Г. 228, 234, 235, 258, 283, 295
Гинькова Л. 355
Гладков А. К. 205
Глазунов А. К. 11, 129, 136, 164, 176, 216, 283, 381
Глебов Е. А. 362, 402
Глинка М. И. 13, 29, 30, 32, 42, 50, 52, 54, 74, 93, 136, 137, 140, 149, 160, 164, 212, 301, 341, 381
Глиэр Р. М. 5, 11, 41, 64, 71, 175—178, 183, 283, 333, 338, 339, 349, 400
Гнесин М. Ф. 5, 9, 12, 127, 158, 169—171, 406
Гнесина Евг. Ф. 122, 169, 175
Гнесина Ел. Ф. 5, 121, 167—169, 175
Гнесина Елиз. Ф. 123
Гобби Тито 257
Гоголь Н. В. 10, 29
Големинов Марин 273, 274
Голованов Л. 355, 356
Голованов Н. С. 245
Голубев Е. К. 180
Гонсалес Мантичи Энрике 309
Гонто Бирон де 306
Горелик Л. 362
Горький М. 84, 204, 207, 318
Готовцев В. В. 120
Грабовский Л. А. 393
Грасиас Этторе 258
Грач Э. Д. 247, 248
Граши Ашот 347
Григ Эдвард 24, 55
Григорьев В. Ю. 243
Григорян Грант 397
Гуарньери Камарго 57, 317
Губаренко В. С. 402
Губина С. 387
Гуи Витторио 257
Гулд М. 311
Гурилев А. Л. 381
Гусин И. Л. 213
Гхош Гиан 280, 281
Давид Федорович см. Ойстрах Д. Ф.
Давиденко А. А. 15
Дадишкилиани О. 373
Дайя Т. 355
Данте Алигьери 381
Дворжак Антонин 30, 55, 251, 296
Дебюсси Клод 24, 30, 42, 55, 292, 307, 308
Дега Эдгар 292
Демирчян Дереник 117
Державин К. Н. 131
Держановский В. В. 12, 158
Джакометти Альберто 292
Джангиров Джангир 378, 396
Дженев К. 355
Джерман 293
Джильи Беньямино 257
Джорджеску Джордже 305
Дзержинский И. И. 338
Дикий А. Д. 120
Димитров Асен 271
Димитров (Петров) Георги 273
Дмитрий Борисович см. Кабалевский Д. Б.
Дмитрий Дмитриевич см. Шостакович Д. Д.
Добиаш Вацлав 251, 252
Долматовский Е. А. 198
Долуханова З. А. 234
Доницетти Гаэтано 256
Доренский С. Л. 315
Дортикос Торрадо Освальдо 320
Дримба О. 306
Дубровский В. П. 235, 363
Думитреску Йон 308
Дунаева С. М. 118
Дунаевский И. О. 41, 78, 177, 273, 382
Дютийе Анри 20
Евгения Фабиановна см. Гнесина Евг. Ф.
Евтушенко Е. А. 201
Егиазарян Г. Е. 41
Екатерина II 84
Елена Фабиановна см. Гнесина Ел. Ф.
Елизавета, королева Бельгии 73
Елизавета Фабиановна см. Гнесина Елиз. Ф.
Еннер Александр 315
Есенин С. А. 120, 299
Ефимова З. 355
Жак-Далькроз 121
Жаннес Луис 317
Желобинский В. В. 339
Жеря Хильда 271
Животов А. С. 402
Жиганов Н. Г. 57
Жинович И. И. 363
Жоливе Андре 18, 20
Жора Михай 308, 310
Завадский Ю. А. 136
Заводчиков В. 338
Заркуков Л. 355
Захаров В. Г. 382
Захаров Р. В. 187
Захарьев П. 355
Зилоти А. И. 258
Златев-Черкин Георги 272, 273
Золотарев В. А. 339, 360
Зубов К. А. 135—136
Зыкина Л. Г. 210
Иванов Г. 275
Иванов Евг. 306
Иванов Я. А. 21
Иванов-Радкевич Н. П. 337, 339
Игумнов К. Н. 10, 11, 168
Изольфссон Пёл 267
Илиев К. 273
Индржих Й. 252
Иноятов Бахрам 377
Иоанн XXIII, римский папа 73
Иордан И. Н. 352
Иордэкеску Д. 308
Ипполитов-Иванов М. М. 11, 41, 331
Кабалевский Д. Б. 21, 39, 41, 49, 57, 58, 148, 149, 153, 183, 207—209, 248, 283, 317, 338, 350, 401, 405
Каган О. 307
Кажлаев М. М. 397, 402
Казанцева Н. А. 265, 269
Кальман Имре 382
Каминский Д. Р. 361
Кан Альберт 237
Канилья Мария 256
Капанакян Степан 117
Капекки Ренато 257
Капояну Думитру 309
Капп Э. А. 41
Караев К. А. 21, 41, 50, 55, 57, 65, 351, 378, 379, 396
Карастоянов Асен 273
Караян Герберт фон 308, 309
Кардош Дезидер 252
Кариева Бернара 374, 376
Кармазин Иван 338
Карфи 315
Касона Алехандро 318
Кассадо Гаспар 308, 309
Кастальский А. Д. 11
Кастро Рус Фидель 319, 322, 323
Кастро Хуан-Хосе 57, 317
Каур Суриндер 281
Кахидзе Д. И. 140
Кац С. А. 339
Квернадзе А. А. 402
Кемпе Рудольф 293
Киладзе Г. В. 334
Кильпинен И. 284
Кирала В. 252
Клами Уно 284
Клемперер Отто 239
Клиберн Ван 313
Клюитенс Андре 308
Книппер Л. К. 14, 149, 247, 349, 350
Кнушевицкий С. Н. 124, 129
Коган Л. Б. 124, 141, 234, 239— 243
Козловский О. А. 84
Комитас Согомон Геворгович 216, 326
Константинеску Пауль 305
Константиновский А. И. 133
Конья Л. 308
Конюс Г. Э. 5, 172—175
Копленд Аарон 18, 302, 313
Корольков Н. 367
Косенко В. С. 41
Космодемьянская Зоя 349
Краснов 338
Крейн А. А. 12
Крейн Ю. Г. 248
Кристианссон Свейн 265—266
Крошнер М. Е. 360
Кручинин В. Я. 337
Крыловичи Марина 306
Куделя Надежда 306
Куперен Франсуа 234, 235
Кусс М. И. 349, 352
Кутев Ф. 272, 274,275
Кушнарев Х. С. 336
Кэй Ю. 311
Кэлиною Н. 310
Кюн Ян 252
Кючуков Т. 355
Лавровский М. Л. 237
Лагидзе Р. И. 351
Лагина Н. Л. 152
Лаков Н. 354
Лакснес Халдор 264, 269
Лапаури А. А. 293, 295, 315
Лапутин Л. А. 370—372
Левашов В. С. 368
Левина З. А. 230
Левон см. Хачатуров Л. И.
Легар Ференц (Франц) 382
Лейтон Джоун 294 Лейфс Ион 268
Ленин В. И. 9, 11, 68, 85, 134, 286, 291, 390
Ленька 183
Леон Мария Тереса 318
Леонкавалло Руджьеро 256
Лермонтов М. Ю. 136, 269, 370—375, 377
Лечев Боян 275
Либаков М. В. 120
Ли Мин-Чан 306
Лист Ференц 55, 121, 160, 235, 245, 258, 301
Листов К. Я. 338
Лобачевская С. 271
Лопухов И. 265
Лукас Д. А. 360, 369
Луначарский А. В. 116
Луцевич Ф. 338
Львов-Компанеец (Компанеец) Д. Л. 349
Лядов А. К. 160, 169
Лятошинский Б. Н. 21
Магомаев Абдул Муслим Магометович 333, 378
Мадетоя Леви 284
Мазманян 123
Майборода Г. И. 402
Майер Эрнст 298
Майзель Б. С. 338
Макаренко А. С. 207
Макарова Н. В. 180, 189, 248, 315, 318
Макаров-Ракитин К. Д. 180
Максимова Е. 237
Малер Густав 20
Малибран Мария 256
Мальпьеро Джан Франческо 259, 296
Малюгин А. С. 954
Мамиконян А. С. 117, 118, 121, 168
Мамонтов В. 376
Мамулян Рубен 313
Маргусте Анти 402
Марджанов (Марджанишвили) К. А. 120
Марецкая В. П. 95
Маркс Йозеф 298
Маркс Карл 131, 291
Марти Хосе 320
Мартину Богуслав 57
Мартиросян Максим 403
Мархвиц Ганс 277
Маршак С. Я. 349
Масканьи Пьетро 256
Мастана Аса Сингх 281
Махарадзе 109
Мачавариани А. Д. 57, 226
Маяковский В. В. 9, 37, 71, 120, 197
Медведев А. 164
Межелайтис Э. 401
Мейерхольд Вс. Э. 10, 120, 136
Мейтус Ю. С. 402
Мельников Александр 307
Мельников В. 387
Мендельсон-Бартольди Феликс 229, 230,240, 242
Мериканто Арре 284
Мета (Мехта) Зубин 308
Мийо Дариус 18
Милютин Ю. С. (Г. С) 78, 338, 382
Минас А. 403
Мирзоян Э. М. 21, 57, 58, 62
Михаил Фабианович см. Гнесин М. Ф.
Михайлова Райна 274
Можи Юлиус 252
Моисеев И. А. 133, 348, 354, 355
Мопассан Ги де 338
Мосолов А. В. 12
Моцарт Вольфганг Амадей 29, 54, 55, 265, 290, 307, 383, 407
Мравинский Е. А. 189, 197, 234
Музыческу Флорика 306
Мун Ген Ок 352
Мурадели В. И. 41, 183, 337, 338, 382
Мусоргский М. П. 13, 29, 34, 42, 55, 58, 64, 65, 307, 317, 341
Мухатов Вели 45
Мшвелидзе Ш. М. 21, 41, 223—225, 335
Мясковский Н. Я. 5, 11—18, 21, 32, 40, 41, 57, 58, 63, 64, 69, 71, 136, 140, 157—166, 170, 178, 180, 183, 191, 196, 208, 227, 283, 339, 382, 400, 407
Набоков Николай 313
Назирова Э. М. 352
Нараянасвами 280
Неедлы Вит 252
Неедлы Зденек 253
Нежданова А. В. 11
Нейгауз Г. Г. 205, 239
Немирович-Данченко Вл. И. 10, 116, 120, 189, 204
Неруда Пабло 73
Нигг Серж 298
Никандров 338
Никитин В. П. 254
Никитина В. 358
Николаев Алексей Александрович 57
Николаев Л. В. 11
Николай Яковлевич см. Мясковский Н. Я.
Ниязи (Таги-заде Гаджибеков) 378, 379
Новак Витезслав 251
Новиков А. Г. 41, 255
Носков В. 356
Оборин Л. Н. 71, 124, 129, 168, 189
Обретенов Светослав 272
Ованесян Т. 336
Оганесян Э. С. 21, 63, 393, 402, 403
Огдон Джон 308, 309
Однопосов Адольфо 315
Ойстрах Д. Ф. 124, 129, 229—233, 234, 241, 275, 283, 295
Окунев Г. 397
Олвин Уильям 289
Оловников В. В. 361, 362
Онеггер Артур 18, 20, 54, 57
Опарин А. 264
Орик Жорж 309
Орлов Н. А. 121
Орф Карл 18, 57, 302
Островский А. Н. 10
Оффенбах Жак 382
Оханесян Д. 308
Павленко П. А. 264
Паганини Никколо 240, 247, 309
Пазовский А. М. 186, 237, 245
Пак В. 355
Палестрина Джованни 257
Палиашвили З. П. 41, 114, 147, 221, 222
Палли Зенаида 308
Пальссон Хельга 267
Парфенова Н. М. 254, 262
Пастернак Евгения 136
Патти Аделина 256
Пахмутова А. Н. 393
Пейко Н. И. 64
Перагалло Марио 258
Первенцев А. А. 265
Перкун Г. 355
Персон Д. М. 6
Петков Димитр 273, 355
Петр Ильич см. Чайковский П. И.
Петрасси Г. 260, 296
Петров А. П. 401
Петров В. 367
Петров В. М. 85
Петров И. И. 293, 295
Петров Н. А. 124
Петурссон Вальтур 268
Пипков Любомир 272, 273—275, 297
Пиццетти Ильдебрандо 259, 296
Подковыров П. П. 361, 362
Покрасс Даниил 78, 338
Покрасс Дмитрий 78, 338
Половинкин Л. А. 14
Полякин М. Б. 229
Попеску Пауль 309
Попов Г. Н. 14
Попов Михаил 274
Попов Саша 275
Попов Тодор 273
Принчипе Реми 309
Прокофьев С. С. 13, 16—18, 21, 24, 30, 35, 36, 41, 45, 49, 57, 58, 63, 64, 65, 69, 70, 74, 124, 137, 140, 151, 160, 178, 179— 187, 191, 196, 204, 208, 227, 234, 237, 241, 248, 261, 283, 303, 317, 338, 349, 350, 382, 400
Протазанов Я. А. 80
Пукст Г. К. 360, 361
Пуленк Франсис 18, 54, 57
Пуччини Джакомо 256
Пушкин А. С. 381
Рабаи М. 355
Раббра Эдмунд 289
Равель Морис 24, 29, 30, 42, 407
Рави Шанкар 280
Райчев Александр 272, 297
Раков Н. П. 247
Рамишвили Н. 405
Рамо Жан Филипп 42, 234
Раутавара Э. 284
Раухвергер М. Р. 64
Рафаэль Санти 291
Рахманинов С. В. 10, 38, 42, 140, 162, 164, 228, 309, 381
Ревуцкий Л. Н. 41
Регер Макс 267
Рейнгольд Морицевич см. Глиэр Р. М.
Рейнер Карел 252
Рейнольдс Джошуа 291
Рембрандт Харменс ван Рейн 291
Ренуар Огюст 292
Римский-Корсаков Н. А. 11, 13, 30, 32, 42, 55, 58, 63, 64, 160, 164, 169, 208, 256, 283, 335, 341, 381, 407
Рихтер С. Т. 227, 228, 234, 295
Роббинс Д. 311
Рождественский Г. Н. 401
Роллан Ромен 130
Ромм М. И. 80, 81, 83, 92, 97, 98, 136
Россини Джоаккино 256, 260, 301, 307
Рубин Марсель 299
Рубинштейн Артур 228, 306, 308, 309, 313
Рублев Г. 347
Руха Штефан 309
Рыхлик Я. 252
Рюндриссон К. 268
Рязанов П. Б. 71
Сабата Виктор де 257
Савин В. 356
Сазандарян Т. Т. 215
Сальери Антонио 258
Самосуд С. А. 245
Санторо Клаудиу 298
Сархизов 299
Сарьян Мартирос 3, 59
Сафонов В. И. 121, 167
Светланов Е. Ф. 349, 351
Свиридов Г. В. 41, 49, 248, 401
Себастьян Георг 203
Сейдел Ян 251
Сен-Санс Шарль Камиль 42
Серафин Туллио 257
Сергей Сергеевич см. Прокофьев С. С.
Серебряков П. А. 315
Серов А. Н. 380, 409
Сибелиус Ян 42, 55, 282—284, 296
Сигети Жозеф 179
Симонов К. М. 338
Симонов Р. Н. 120, 136, 215
Синисало Гельмер-Рейнер 385, 386
Ситковецкий Ю. Г. 240
Скорик М. М. 248
Скрябин А. Н. 24, 59, 164, 228, 269
Скултэ А. П. 41
Словейков Пенчо 275
Сметана Бедржих 42, 55, 251, 296
Сметачек Вацлав 252
Смирнов И. В. 370, 372, 385, 386
Смирягин 109
Смышляев В. С. 120
Собинов Л. В. 11
Соловьев-Седой В. П. 41, 78, 177, 273, 337, 382
Солодухо Я. С. 349
Соннинен Ахти 284
Спартак 131, 134, 254, 348
Спендиаров А. А. 11, 41, 65, 214—220, 221
Станиславский К. С. 10, 116, 120, 245
Стайнов Петко 274
Степанова С. 387
Стоковский Леопольд 313
Столярский П. С. 229
Стоянов Веселин 272, 275
Стравинский И. Ф. 18, 24, 30, 57, 69, 160, 234, 311
Стручкова Р. С. 293, 295, 315
Стэнтон 290
Сулержицкий Л. А. 116
Сук В. И. 245
Султанова А. Б. 352
Сундукян Г. И. 76
Сурен см. Хачатуров С. И.
Сурен Ильич см. Хачатуров С. И.
Сухишвили Илико 405
Сушкевич Б. М. 120
Таиров А. Я. 10, 120
Тактакишвили О. В. 21, 41, 45, 57
Тальявини Ферруччо 256
Тальян В. Г. 336
Тальяферро Магда 306
Тамберг Э. М. 45, 57, 58, 393
Тангуриев Раджаб 375
Танеев С. И. 160
Таусингер Ян 252
Терахара 63
Тернер Дж. М. 291, 292
Тер-Татевосян Д. Г. 396
Тетчер Р. 290
Тикоцкий Е. К. 359, 360
Тихон Николаевич см. Хренников Т. Н.
Тищенко Б. И. 401
Тодуцэ С. 306
Толонен 284
Толстой Л. Н. 17
Торариссон Ион 268
Тормис В. Р. 393
Торстейнссон Биарни 267
Тосканини Артуро 257
Туманян Ованес 117
Туския И. И. 335
Тушин Л. 307
Уильямс Ралф Воан 20
Уистлер 292
Украинка Леся 362
Улавова Г. С, 130, 212, 234, 236—238
Уманц Л. 66
Уолтон Уильям 288, 296
Урбанец Р. 252
У Тан 313
Утесов Л. О. 100
Ушаков Ф. Ф. 83, 85
Фаворский В. А. 120
Фадеев А. А. 65, 264
Файер Ю. Ф. 133
Фере В. Г. 64
Ферреро Вилли 257
Ферстер Й. Б. 251
Фибих З. 251, 296
Филиппенко А. Д. 271
Фирсова В. М. 293, 295
Флиер Я. В. 258
Флярковский А. Г. 299
Фрадкин М. Г. 337
Фукстед Нильс 284
Фучик Юлиус 251
Хаба Алоис 252, 253
Хаджиев Парашкев 273, 274, 297
Хажек Э. 306
Хайкин Б. Э. 244—246
Халмош Г. 306
Хамза Хаким-заде (Ниязи) 377
Ханникайнен Тауно 285
Харлампиев К. 355
Хачатуров Л. И. 103, 105, 106, 107, 117, 118, 123
Хачатуров С. И. 10, 103, 107, 110, 115—120, 123
Хачатурян Вагинак 103, 110
Хачатурян Егия (Илья) 102, 103, 104, 107
Хачатурян К. А. 153, 235
Хачатурян К. С. 118, 248
Хачатурян Кумаш 103
Хельгассон Хальгримур 267
Хемингуэй Эрнест 73, 319
Хинастера Альберто 317
Хиндемит Пауль 18, 20, 57, 160, 268, 302
Хогарт П. 292
Ходжа-Эйнатов Л. А. 338
Ходяшев В. А. 248
Холминов А. Н. 299
Хренников Т. Н. 3—4, 21, 41, 49, 57, 78, 148, 180, 203—206, 338, 339, 401
Цекки Карло 257
Церетели Акакий 329, 330
Цимбалист Е. А. 138
Цинцадзе С. Ф. 41, 45, 248, 349, 402
Цонев Х. 355
Цуранов Михаил 402
Чавчавадзе И. Г. 334
Чагадаева И. 355
Чайковский Б. А. 41, 45, 58, 401
Чайковский П. И. 13, 29, 30, 38, 34, 38, 42, 54, 58, 62, 65, 75, 124, 129, 138, 140, 143, 149, 160, 164, 173, 235, 242, 256, 269, 283, 290, 301, 302, 309, З11, 341, 379, 381, 382, 407
Чангалович М. 307
Чаплин Чарлз Спенсер 73
Чемберджи Н. К. 15, 337, 338
Черней Е. 308
Чернецкий С. А. 337
Четтерджи Мира 281
Чехов М. А. 116, 120
Чилаг Миклош 271
Чимакадзе А. И. 351
Чистяков В. П. 41, 45, 351
Чортя Тудор 306
Чухрай Г. Н. 95
Шакур Хан 281
Шант Левон 118
Шапорин Ю. А. 41, 183, 275, 299, 402
Шаркези Иштван 271
Шафран Д. Б. 234
Шебалин В. Я. 14, 18, 21, 41, 71, 203, 349
Шейна Карел 252
Шекспир, Вильям 136, 291—293, 361, 377, 381
Шелковников А. 385, 386
Шенберг Арнольд 160, 258
Шеринг Генрик 308, 309
Шерман И. Э. 385, 386
Шехтер Б. С. 15
Ширма Г. Р. 363
Шмаринов Д. А. 254
Шнеерсон Г. М. 123, 189
Шнитке А. Г. 58
Шопен Фридерик 29, 42, 54, 121, 235, 269, 301
Шостакович Д. Д. 12, 16, 17, 18, 21, 24, 35, 36, 41, 44, 45, 49, 57, 58, 59, 64, 65, 69, 70, 74, 78, 88, 124, 140, 149, 151, 153, 166, 183, 188—202, 204, 227, 234, 248, 261, 264, 283, 317, 338, 343, 349, 350, 365, 379, 380, 382, 383, 391, 401, 409
Шоу Бернард 269
Штейнберг М. О. 71
Штраус Рихард 293, 383
Шуберт Франц 54, 301
Шуман Роберт 54, 160, 235, 301, 407
Щедрин Р. К. 21, 45, 57, 58, 149, 210, 248, 397, 401
Щербачев В. В. 71
Эйнштейн Альберт 138
Эйфелс Э. 268
Элгар Эд. 294
Эллингтон Эд. Кеннеди (Дюк Э.) 100
Энгельс Фридрих 131, 291
Энглунд Э. 284
Энеску Джордже 57, 58, 149, 304, 305, 307, 308, 310
Эрлих Р. И. 175
Эрнесакс Г. Г. 41
Эфрон Е. 362
Эюпай А. Я. 21, 45, 57, 58, 248
Юзелюнас Юлюс Александро 401
Юровский Шимон 252
Юрьев Ю. М. 136
Юткевич С. И. 136
Якулов Г. Б. 120
Яначек Леош 65
Яров 113, 114
Кумаш Хачатурян — мать композитора
Егия (Илья) — отец композитора
Профессор М. Ф. Гнесин (в центре) с учениками. Стоит седьмой слева Арам Хачатурян
Арам Хачатурян в Музыкальном техникуме имени Гнесиных
Профессор Н. Я. Мясковский с учениками консерватории. Сидят: А.Хачатурян, Н. Я. Мясковский, Нина Макарова
Дома — с женой Н. В. Макаровой и сыном Карэном
А. И. Хачатурян в Тбилиси около дома, в котором он провел первые годы своего детства и юношества
Дирижер К. С. Сараджев и А. И. Хачатурян в период подготовки к постановке балета «Счастье» в Армянском театре оперы и балета имени А. А. Спендиарова (1938)
А. И. Хачатурян в классе с учениками (Московская консерватория)
За дирижерским пультом
Сцена из балета «Гаянэ». Государственный академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова (1945)
Наталия Дудинская — первая исполнительница заглавной партии Гаянэ в одноименном балете. Государственный академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова (1945)
Сцена из балета «Спартак» в первой постановке на сцене Большого театра СССР (1958)
Аскольд Макаров — первый исполнитель партии Спартака в одноименном балете. Государственный академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова (1957)
После первого исполнения Третьей симфонии. Дирижер Е. А. Мравинский
В мастерской художника П. П. Кончаловского
С. С. Прокофьев
Т. Н. Хренников
Д. Д. Шостакович
С Кара Караевым
В Доме творчества «Иваново»: Р. М. Глиэр, Д. Д. Шостакович, А. И. Хачатурян
Давид Ойстрах — первый исполнитель Концерта для скрипки А. И. Хачатуряна
С Артуром Блиссом (второй справа)
С Самюэлем Барбером
Игорь Стравинский, Леонид Коган, Арам Хачатурян
Ян Сибелиус
С Жоржи Амаду
С Пабло Нерудой
За автографами (за рубежом)
С Че Геварой
С Гербертом фон Караяном
Анатоль Виеру, А. И. Хачатурян, Джордже Джорджеску в дни Третьего фестиваля и международного конкурса музыкантов имени Джордже Энеску в Будапеште в 1961 г.
С королевой Бельгии Елизаветой
С папой Иоанном XXIII
Художник Мартирос Сарьян
С армянскими композиторами: А. Бабаджанян, А. Арутюнян, А. Хачатурян, Э. Мирзоян
Встреча в Азербайджане: Ф. Амиров, А. Хачатурян, А. Гаджиев, С. Гаджибеков
С грузинскими музыкантами. В первом ряду: Г. Киладзе, А. Хачатурян, И. Туския, Г. Кокеладзе. Во втором ряду: А. Мачавариани, П. Хучуа, крайний справа М. Бахтадзе
С Юрием Гагариным
Асафьев Б. Композиторы, поспешите. — В журн. «Современная музыка», 1924, сб. 6, с. 146 — 149.
См. подробнее ниже, в статье «Несколько мыслей о Прокофьеве».
Прокофьев С. Из записной книжки, 1937. — В кн.: С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. М., 1956, с. 96.
«Советская музыка», 1952, № 3
Отметим, что в настоящее время эта опера под названием «Безродный зять» с успехом идет во многих театрах Советского Союза.
Имею в виду, например, его превосходную Рапсодию на русские темы, почему-то совершенно недостаточно известную широкому слушателю.
Вскоре после премьеры симфонии (30 дек. 1943 г.) порядок следования ее частей был изменен: место второй части заняло Скерцо, а Анданте стало третьей частью.
Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 39, с. 77.
См. подробнее в статье «Музыка в кинофильме».
Народный университет создан при Центральном Доме культуры учащихся профессионально-технических учебных заведений РСФСР и объединяет учащихся трех московских индустриально-педагогических техникумов профтехобразования. А. И. Хачатурян возглавлял университет с 1970 г.
Гнесин М. Начальный курс практической композиции. М., 1962, с. 23.
Речь идет об одном из 10 дуэтов для двух виолончелей (ор. 53), написанных Глиэром в 1911 г. и посвященных Рудольфу Ивановичу Эрлиху.
Прокофьев С. Расцвет искусства. — В кн.: С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. М., 1956, с. 98.
Прокофьев С. [О советской музыке и рабочем слушателе]. — В кн.: С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания, с. 90.
Ныне Болгарская хоровая капелла имени С. Обретенова.
Речь идет о Третьем фестивале и конкурсе, проходившем в Бухаресте с 5 по 20 сентября 1964 г.
Исполнил несколько своих сочинений, в том числе знаменитые Румынские рапсодии.
В 1963 г. А. Виеру получил на Международном конкурсе в Женеве первую премию за Концерт для виолончели с оркестром.
Дж. Джорджеску скончался 1 сентября 1964 г.
Статья вышла за подписью: А. Харитонов.
Александр Григорьевич Арутюнян (р. 23 сентября 1920 г.).
Статья написана совместно с Д. Б. Кабалевским.
Мысль П. И. Чайковского А. И. Хачатурян изложил своими словами. У Чайковского в дневниковой записи 1888 года сказано, что вся русская симфоническая школа «в «Камаринской», подобно тому как весь дуб в желуде! И долго из этого богатого источника будут черпать русские авторы, ибо нужно много времени и много сил, чтобы исчерпать все его богатство».
Указатель и альбом иллюстраций составил Д. М. Персон.