Я не ждал его. Он пришёл неожиданно, назвал себя инженером Вацлавом Искрой и тут же, задыхаясь, объявил, что хочет сделать очень-очень важное сообщение. Я, разумеется, спросил, почему он выбрал для этого именно меня. Старик ответил, что по роду своих занятий я подхожу ему больше, чем кто-либо. Другие могут не поверить, высмеять и даже, пожалуй, не дослушать до конца.

Я пригласил гостя раздеться и пройти в комнату.

Был ранний зимний вечер. Я сидел дома в полном одиночестве, и мне было немножко грустно. Пусть старик побудет, пусть расскажет. Я налил ему стакан крепкого, горячего чаю и приготовился слушать.

Вначале он что-то бессвязно бормотал о своей травме, то и дело поднося дрожащие пальцы к ссадине на виске. С немалым трудом я разобрал из его слов, что он ушибся дома — поскользнулся и упал на угол стола. Придя в себя, он вдруг всё вспомнил.

Вспомнил давнишнее, случившееся сорок лет назад, но очень-очень важное и понял, что об этом нужно рассказать, причём немедленно, не откладывая, пока память вновь не изменила. Мой московский адрес у него был, он уже с год назад узнал его в одной редакции, собирался навестить меня совсем по другому делу, да всё как-то откладывал. И вот теперь этот адрес пригодился, и он сразу пошёл ко мне, благо тут совсем близко — он живёт от меня через улицу. Произнеся вступительную речь, старик заметно выдохся и на некоторое время умолк. Я осторожно спросил его:

— Вы, должно быть, пережили что-то очень тяжёлое и страшное?

Инженер Искра встрепенулся:

— Страшное? Нет, не то слово… Невероятное! Так будет правильнее. Сорок лет прошло. Прошла вся жизнь… И только теперь вдруг вспомнил. Когда всё расскажу, вы поймёте…

Он снова умолк. Я смотрел на него с некоторой настороженностью и не спешил с вопросами. И тогда, собравшись с силами, инженер Искра стал рассказывать. Погружаясь в воспоминания, он становился всё спокойнее и спокойнее, и речь его понемногу наладилась:

— Задолго до второй мировой войны я приехал в Советский Союз. В конце двадцатых… Бурное, замечательное время!.. Стройки, стройки, стройки!.. В Советскую Россию тогда приглашали иностранных специалистов. Я тоже отправился по контракту на два года. По специальности ведь я геолог. Сколько интересных экспедиций: Урал, Сибирь, Дальний Восток… Но мой рассказ относится к последней: в Среднюю Азию, в предгорье Алайского хребта. Задача была не из простых — найти близ шурабских угольных копей железную руду. В те годы железо для России было так же важно, как хлеб. Да… Это был 1929 год… Представьте себе меня сорок лет назад. Я не был тогда таким обрюзгшим толстяком. Мне было двадцать шесть лет. Молодость, задор, жажда деятельности и приключений… А теперь постарайтесь представить Алай. Могучий горный хребет, связанный с Памиром и мало ему уступающий по высоте своих пиков. Величественное и дикое нагромождение скал, уступов, обрывов, ущелий. И над всем этим — шапки вечнобелых вершин, рисующихся в небе на такой высоте, что не знаешь порой, горы это или тучи… И вот в этом первозданном хаосе, где вода зачастую ценилась на вес золота, где кишели скорпионы, тарантулы и прочая нечисть, где в то время запросто ещё можно было нарваться на остатки басмачей, вооружённых английскими карабинами, где жестокость южного солнца доходила до сорока градусов в тени, в этом страшном и вместе с тем прекрасном аду нам пришлось работать… Состав нашей группы был невелик — всего семнадцать человек. Начальником у нас был инженер Плавунов Николай Фёдорович. Высокий такой, богатырского сложения голубоглазый блондин с окладистой золотистой бородой. Было ему сорок восемь, но выглядел он гораздо моложе. Затем дочь Плавунова, студентка Наташа. Ещё студент Юра Карцев. Вот это был парень! Сгусток солнечной энергии, а не человек. Немножко нескладный и слишком худой, чернявый, но зато какой умница! Какой отличный товарищ! Ну потом, значит, в качестве второго инженера-геолога. Это разведгруппа. Шесть человек охраны, и при них командир, серьёзный парень лет двадцати трёх — Пётр Лапин. Дальше местные жители: четыре погонщика ишаков и проводник Ханбек Закиров с десятилетним сынишкой Расулом — не с кем было проводнику оставить мальчика дома, вот он и таскал его с собой по горам. А бесёнку Расулу это было только на руку. Все взрослые его баловали и называли не иначе, как Расульчиком… М-да… Два месяца бродили мы среди пустынных красно-бурых гор, карабкались на утёсы, проникали в глубокие ущелья, пока нам удалось, наконец, найти богатое железорудное месторождение. А я за это время… да что уж там!.. Я за это время успел по-настоящему влюбиться в Наташу Плавунову и успел даже объясниться с ней… Короче говоря, Наташа стала моей невестой как раз к тому времени, когда мы разбили лагерь у подножия Чёрной Горы…

Инженер Искра увлёкся и рассказывал долго, до глубокой ночи. Я слушал его с интересом, но чем дальше, тем твёрже укреплялся в мысли, что странный гость рассказывает мне либо какой-то свой чудовищно бредовый сон, либо историю, специально для меня сочинённую. Но я ничем не выразил своего неверия, а старик, закончив повествование, совсем успокоился и ободрился. Попросив на прощание, чтобы я обязательно всё записал, он заторопился уходить. Моё предложение проводить его до дому он решительно отклонил.

Я добросовестно записал рассказ инженера Вацлава Искры. Позже, присоединив к рукописи кое-какие полученные от него документы, я сложил всё в синюю папку и упрятал на самое дно ящика в своём столе. Шли годы, и я всё реже вспоминал о странном госте и его удивительной истории. Сам он вскоре после визита ко мне тихо скончался в больнице от кровоизлияния в мозг.

Мне не хотелось предавать рассказ инженера Искры гласности. Я был уверен, что в нём нет ни грана правды. Но прошло пять лет, и вдруг произошло событие, настолько глубоко потрясшее меня, что я разом изменил своё отношение ко всей этой диковинной истории. Это событие… Впрочем, об этом событии потом. Сначала рассказ Искры.

Рукопись, хранившуюся в синей папке, мне пришлось значительно сократить, обработать, придать ей форму небольшой повести. В силу этого я излагаю рассказ инженера Искры не от его имени, как было мною записано, а в третьем лице. Опустив многочисленные подробности об успешных геологических изысканиях в рудном деле Чёрной Горы, я начну прямо с того, что в горы пришла весна.

В горы пришла весна. На угрюмых пустынных склонах там и сям заалели ковры тюльпанов, зазеленели лужайки овсюга.

В середине апреля солнце уже шло в силу. В полдень все обитатели маленького лагеря спешили укрыться в спасительной тени палаток. Отдыхали геологи, успевшие с утра наполнить не один мешок рудными образцами. Отдыхали погонщики, уже сгонявшие ишаков на водопой к бурной горной речушке в трёх километрах от лагеря. Лишь небольшой отряд красноармейцев под командой Лапина неутомимо объезжал дозором окрестные горы. Но вокруг было тихо, безлюдно до изумления. Вероятно, Абдулла Худояр-хан, предводитель изрядно уже потрёпанной, но всё ещё опасной банды басмачей, не проведал пока, что к Чёрной Горе проникли отважные советские геологи.

Однако тишина в горах не приносила успокоения. Она казалась обманчивой. Настроение у обитателей лагеря было тревожное. Вот уже две недели прошло, как в Шураб уехал проводник Закиров, увёз первые наброски карт, первые рудные образцы. Неделю назад он должен был вернуться и привести караван с новым запасом продовольствия, со свежими газетами и дополнительным оборудованием. Почему его нет? Что служилось?

Однажды полдневный отдых в лагере был неожиданно нарушен.

Искра, живший в одной палатке с Юрой Карцевым и маленьким Расулом, слегка задремал. Сквозь густую пелену дремоты до него доносились голоса его беспокойных соседей. Юра донимал Расула расспросами про отца, а мальчик возмущался и отвечал горячо, чуть ли не со слезами в голосе.

— Ты, Расульчик, не можешь знать, что у твоего отца на уме, — говорил Карцев. — Вот ты сам признался, что он знаком с Худояр-ханом. Признался ведь?

— Мой ата — красный джигит! — тонким голосом кричал Расульчик. — Мой ата не так знаком с Худояр-хан, как ты думаешь! Мой ата стрелял бандит Худояр-хан, аркан на шея кидал! Вот как знаком! Только бандит ушёл, стрелял лошадь мой ата и ушёл.

— А он что, один с Худояр-ханом воевал?

— Зачем один? Красный отряд, командир Исмаилбеков знаешь?

— Да, слыхал, слыхал про Исмаилбекова.

— Мой ата был красный джигит у Исмаилбеков!

— Да кто тебе об этом говорил?

— Мой ата говорил!

— Заладил: «ата, ата». Отец тебе и соврать мог.

Такое подозрение вконец расстроило Расульчика:

— Ты дурак, Юрка! Большой, умный, в большой школа ходишь, а дурак! Мой ата никогда не врать! Мой ата — красный джигит! Ты сам, Юрка, басмач!

В это время до спорщиков донеслось частое цоканье конских копыт, и оба разом умолкли. Расульчик с криком «Это ата приехал, мой ата!» — пулей вылетел из палатки. Юра тоже высунулся наружу, чтобы узнать, в чём дело. Он растолкал Искру и сказал:

— Петька Лапин принёсся! Совсем коня загнал! Пойдём, Вацлав!

Через минуту они вслед за Расульчиком вошли в палатку Плавунова. Лапин ещё не докладывал. Он жадно пил воду из железной кружки. Напившись, вытер рукавом гимнастерки красное от загара лицо, скрутил из махорки цигарку и закурил.

— В чём дело, Пётр Иванович? — не выдержал Плавунов.

Лапин захлопал совершенно выгоревшими белёсыми ресницами, заговорил неуверенно:

— Говоря по правде, Николай Федорович, и сам не знаю. Еду это я, на горы посматриваю. Нигде ничего, только ящерки шныряют. На небо глянул, такая синева — аж глазам больно. И тут смотрю: белая точка. Думал, в глазах зарябило. Проморгался — не исчезает, ползёт по небу. А на птицу вроде не похоже… Навёл бинокль. Ах ты, мать моя! Знаете, что я увидел?

— Да уж не иначе как бумажного змея, которого Худояр-хан запустил для нашего удовольствия, — попытался сострить Юра, но Лапин даже не посмотрел в его сторону.

Остальные ничего не сказали, ожидая разъяснений.

— Я увидел белый шар! — торжественно проговорил Лапин.

— Шар? Какой шар? — удивился Плавунов и быстро переглянулся с Искрой. У них одновременно возникла одна и та же мысль — от жары ещё не то бывает!

— Не переглядывайтесь, я не спятил, — веско проговорил Лапин. — Я увидел круглый белый шар. И он не пролетает над нами, а спускается. Похоже, что приземлится где-то вблизи лагеря. Я приказал Егорову с ребятами следить за этой штукой, а сам сюда.

— Ну что ж, пойдём и мы поглядеть…

Прихватив с собой бинокль, Плавунов вышел из палатки. Остальные высыпали за ним. Расульчик вертелся под ногами, дёргал всех за рукава, спрашивал: «Какой шар, зачем шар?»

Пройдя через лабиринт огромных каменных глыб, громоздившихся у подножия Чёрной Горы, они взобрались на площадку, под которой был устроен загон для скота.

— Вон там! — Лапин указал рукой вверх.

В самом деле, на фоне чистейшей синевы полуденного неба даже невооружённым глазом можно было рассмотреть маленький белый шарик. Он искрился в лучах солнца, словно был вылеплен из снега. Плавунов долго рассматривал шар в бинокль.

— Ничего не понимаю, — сказал он, наконец, пожав плечами, и передал бинокль Искре.

Но Искра тоже не смог высказать никой догадки. Биноклем завладела Наташа, а Юра попросил у Лапина. Эти глядели долго, пока не раздался крик вконец обиженного Расульчика:

— Мне тоже надо! Я тоже хочу смотреть такой белый шарик!

Ему тотчас же сунули сразу два бинокля, и он успокоился, повесив один на шею, а другой прижав к глазам.

— Ваше мнение, комсомольцы? — спросил Плавунов.

— Непонятное явление природы, — задумчиво сказала Наташа.

— Сама ты явление природы, — проворчал Юра. — Мне, товарищи, эта штуковина решительно не нравится. Закиров пропал, а над лагерем появляется этот шар. Здесь пахнет чем-то нехорошим. Гондолы при шаре нет, значит, и людей нет. Но чем он начинён, мы не знаем. По-моему, когда он приземлится, его надо просто расстрелять из винтовок.

— Погодите, товарищи, не горячитесь! — сказал Плавунов. — Шар непонятный, но стрелять в него мы пока не будем. Не думаю, что он опасен для нас. Скорей всего он выпущен с какой-нибудь научной целью. Отдых сегодня отменяется. Одевайтесь и седлайте коней. На всякий случай возьмём с собой оружие.

Когда вооружённые всадники прибыли на высокое горное плато, расположенное километрах в двух от лагеря, загадочный шар был уже не более чем в ста метрах от поверхности земли. Здесь их встретил отряд охраны, которому было приказано не спускать глаз с непрошеного гостя. Выбрав удобную позицию, Плавунов приказал спешиться и укрыться за валунами.

Шар спускался всё ниже и ниже, медленно, словно нехотя, приближаясь к земле. Теперь было видно, что размеры у него довольно внушительные. Он был прекрасен в своей безукоризненной белизне и в абсолютном совершенстве своей формы. Великолепный, гладкий, сверкающий шар без единого рубчика, шва или пятнышка. Люди смотрели на него молча, как зачарованные.

— Хорошо, что нет ветра, — тихо, как бы про себя, проговорил Юра. — А то бы мы его только и видели!

— Ты же его расстрелять собирался! — отозвалась Наташа.

На них тотчас же зашикали. И тут же, словно в ответ на опасения Карцева, со стороны белоснежных горных вершин повеяло свежим ветерком. По зелёной лужайке, поросшей овсюгом, пробежали быстрые волны. А шар? Он даже не вздрогнул, не покачнулся, словно ветер не имел в нему никакого отношения.

— Видали! Ветер ему, оказывается, нипочём! — крикнул Юра, но на сей раз ему никто не ответил.

Шар опускался прямо вниз, как бы в заранее намеченный пункт. Вот он коснулся лужайки, мягко оттолкнулся от неё, снова плавно опустился и наконец затих, замер в полной неподвижности.

Люди за валунами молчали и смотрели на шар во все глаза, и тут раздался звонкий голос Расульчика:

— Приехал! Приехал! Вон какой красывый!

Этот возглас восхищённого мальчишки заставил людей очнуться.

— Ну что ж, — сказал Плавунов самым обыденным голосом. — Наш гость себя ведёт вполне прилично. Пойдём посмотрим на него вблизи. Не все, разумеется. Вы, Пётр Иванович, со своими бойцами оставайтесь в укрытии. Ты, Расульчик, тоже останься. Да и тебе, Наташа, не стоит ходить.

Расульчик надулся, но возражать не посмел. Зато Наташа так и вскипела:

— Ну уж нет! Ты, папа, идёшь, Вацлав идёт, а я оставайся? Я тоже иду!

С этими словами Наташа первая покинула убежище за валунами и решительно направилась к шару. За ней бросился Искра, вслед за ним Юра Карцев. Плавунов оказался последним, но ничего не сказал и лишь сокрушённо покачал головой.

К шару подошли вместе и остановились перед ним шагах в десяти.

— Вещь крупная, что и говорить, — заметил Плавунов. — Метров двенадцать в диаметре, а то и больше. Но зачем он?..

Все подавленно молчали.

На Искру вид шара произвёл странное впечатление. Он почувствовал вдруг совершенно беспричинную тревогу и тоску, словно в предчувствии какой-то ужасной, непоправимой беды. По спине его пробежал мороз, волосы на голове зашевелились. Страх сдавил горло. Но одновременно им овладела паническая боязнь показать себя перед Наташей трусом. Страшным усилием воли он заставил себя стоять на месте.

Искре и в голову не пришло, что подобное же состояние охватило и всех его товарищей. Но никто не хотел признаться в этом, стыдясь перед остальными за свою трусость. Так они стояли, не решаясь пошевелиться, боясь заговорить, чтобы не выдать себя дрожью в голосе.

Вдруг Искра почувствовал, как руку его сжали холодные тонкие пальцы. Это была Наташа.

— Мне страшно, Вацлав! Уйдём отсюда! — шепнула она ему.

Не сказав ни слова, Искра взял Наташу за руку и повёл обратно к валунам. За Искрой и Наташей, чуть помедлив, ушёл и Юра Карцев. А Плавунов ещё целые две минуты стоял перед шаром в полной неподвижности.

Этот сильный, бесстрашный человек был поражён, возмущён, обнаружив в себе такую низменную черту характера, как трусость. Он старался подавить страх, изгнать его из сердца, но все усилия его оказались напрасными. Страх сломил его волю и разрастался в его сознании, угрожая превратиться во что-то чудовищное. Ещё несколько секунд — и Плавунов завопил бы от ужаса и обратился бы в позорное бегство. Но он не стал этого ждать. Решительно повернувшись, он быстрыми шагами, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, двинулся к валунам. Искру, Карцева и Наташу он нашёл здесь в нормальном состоянии. Их лица не выражали ничего, кроме изумления и естественной взволнованности. Это ещё крепче убедило Плавунова, что никто, кроме него, не испытал возле шара страха, и убеждение это вместе с глубочайшим презрением к себе самому толкнуло его на целый ряд роковых ошибок.

Кругом по-прежнему царили покой и тишина. Всё так же блистало горячее солнце на чистой небесной лазури, всё так же дремали в его лучах безмолвные горные великаны. Страх миновал, и люди смотрели теперь на удивительный шар с одним только жадным любопытством.

В это время на плато прибыли замешкавшиеся в лагере погонщики. Они пустили своих ишаков лакомиться побегами овсюга, а сами направились к шару. Плавунов замахал им рукой, крикнул: «Сюда! Сюда!» Но таджики то ли не поняли его, то ли сделали вид, что не слышат. Они несколько раз обошли вокруг шара, хлопая себя по ватным халатам и оживлённо о чём-то переговариваясь, и лишь потом направились к валунам.

Вожак погонщиков, весёлый чернобородый Мирза Икрамов, единственный из четверых говоривший немного по-русски, приблизился к Плавунову с озабоченным видом и сказал:

— Ты, началник, умный голова, зачем ходил сюда? Такой балшой нет карашо! Бросай надо! Шайтан сидит, злой шайтан!

— Ну что ты, Мирза, какой ещё шайтан? Успокойся и своим скажи, что бояться нечего. Никакого шайтана нет… — ответил Плавунов устало.

Он вцепился рукой в свою великолепную бороду и глубоко задумался.

— Что же будем делать, товарищи? — спросил он наконец.

— Давайте пальнём в него разок! — снова предложил Юра, которому шар решительно не нравился.

— Нельзя! — резко ответил Плавунов. — Мы должны обращаться с этой находкой осторожно. Я считаю так. Если шар оставить здесь, мы наверняка его потеряем. Пусть он не реагирует на лёгкий ветерок, но ветер посильнее обязательно унесёт его. А здесь недалеко до границы. Шар может попасть в Индию, Китай или Иран. Будет ли это правильным? Думаю, что нет. Предлагаю поэтому доставить шар в лагерь и там его надёжно укрепить.

— Но как вы думаете доставить его в лагерь? — спросил Искра.

— Да ведь он совсем лёгкий! — вскричал Лапин. — Его можно катить, толкать, всё что угодно! Давайте, Николай Фёдорович, я с моими ребятами займусь этим. Мы его в лагерь перетащим!

Тут в разговор снова вступил Мирза Икрамов:

— Ты, началник, слушай, как карашо делай. Бери джигит, иди лагер, делай веровка, аркан крепкий делай, места карашо делай. Этот белый шайтан мы таскал: Мирза таскал, Ахмед таскал, Ибрагим таскал, Рашид тоже таскал. — Он показал на себя и на всех своих товарищей по очереди.

Плавунов посмотрел на Лапина.

— Можно им доверить такую работу, Пётр Иванович?

— А что, пусть тащат, раз им так хочется. Мужики здоровые, управятся. А мы и в самом деле приготовим пока место.

Получив согласие начальника, Мирза Икрамов двинулся со своими товарищами к шару. Плавунов, почувствовавший вдруг какую-то смутную тревогу, хотел уже было крикнуть им, чтобы они не трогали шар, но, увидев, как легко и ловко они принялись за работу и с первого толчка передвинули белую махину на несколько метров, промолчал и велел Лапину отправляться с остальными в лагерь. Сам же он ещё некоторое время наблюдал за работой погонщиков.

Катить шар оказалось невозможным. По-видимому, в нём был всё же какой-то центр тяжести, не позволявший ему переворачиваться. Но зато его без труда можно было приподнимать и толкать. Догадливые погонщики так и поступили. Убедившись, что они действительно справятся со своей работой и что шар им ничем не угрожает, Плавунов сел на коня и тоже поехал в лагерь, оставаясь в глубокой задумчивости.

В лагере уже шла работа по подготовке места для таинственного пленника. Приняв в ней деятельное участие, Николай Фёдорович немного успокоился. Прошло больше часа. Верёвки уже были заготовлены, в расселины между камнями вбиты крепкие колья. А погонщики с шаром всё ещё не появлялись. Плавунов стал нервничать.

— И так из-за этого шара нарушен сегодняшний график… Расул!

Пробегавший мимо Расульчик обернулся и охотно приблизился к начальнику.

— Сбегай, голубчик, вон к той скале до поворота и посмотри, не видать ли Мирзы Икрамова с шаром.

— Бегу, началнык! — весело крикнул Расульчик и во весь дух пустился к скале.

Он добежал до выступа и скрылся за поворотом. Прошла минута, вторая. У скалы снова сверкнула яркая тюбетейка Расульчика. Он бежал обратно ещё быстрее, словно за ним кто-то гнался. Остановившись перед Плавуновым, мальчик выпалил:

— Белый шар видно, началнык, люди нигде не видно! Люди совсем пропал!

Услышавший это донесение Лапин подозвал своего помощника Егорова:

— Возьми-ка ты, Егоров, ребят и ступай помочь этим ротозеям!

— Есть, товарищ командир!

Егоров кликнул пятерых бойцов и быстрым шагом повёл их туда, где по неизвестной причине застрял шар. Минут через десять после этого из-за выступа скалы сверкнул белый круглый бок. Егоров с товарищами легко толкали вперёд почти невесомую серебристую громадину. Когда шар был водворён на отведённое для него место, Егоров подошёл к командиру.

— Ну что там с ними? Где они? — спросил Лапин.

— Они, товарищ командир, бросили шар и улеглись отдыхать. Забрались в тенёчек под скалой и спят. Я Мирзу растолкал, а он только один глаз приоткрыл и говорит, как спьяну: «Сапсем злой шайтан!» И тут же снова повалился на бок и уснул. Так и остались там.

— Странно. Пойду сам на них погляжу. А ты, Егоров, займись с ребятами укреплением шара. Накиньте на него верёвки, привяжите к кольям. Да покрепче! А потом поставь возле него часового с винтовкой, и чтобы никого к нему не подпускал. Ясно?

— Ясно, товарищ командир!

Искра, слышавший весь этот разговор, вызвался идти вместе с Лапиным.

Сильные, здоровые мужчины, с детства привыкшие к тяжёлому труду на любом солнцепёке, лежали неподвижно в тени под утёсом. Они раскинулись в своих цветастых халатах прямо на голых камнях и спали. Лапин с Искрой принялись их расталкивать и громко называть по именам:

Раскалённый солнечный диск опустился за горы, облив серебристые пики багровой лавой. Сразу стало прохладно. Искра и Юра, которого только что сменил на посту Пётр Лапин, отправились разводить костёр и готовить ужин. Вскоре к ним присоединилась Наташа.

Выскребая за ужином свой котелок и облизывая ложку, Юра вполголоса рассуждал:

— А я думаю, что это какая-нибудь новая вражеская выдумка. Если бы это был советский шар, то ему бы не дали летать так просто, без надзора. За ним бы непременно следили самолёты. А этот прилетел чёрт знает откуда и усыпил за здорово живёшь девять человек. Хорошо ещё, что мы все за него не хватались. А то весёленькая получилась бы картина: геологическая экспедиция, погружённая в летаргический сон. Бери её, Худояр-хан, голыми руками!

— Причём тут Худояр-хан? — поморщился Искра. — Может, никакого Худояр-хана и в природе-то не существует. Или ушёл он давно на персидскую сторону…

— Ты, Вацлав, во всём сомневаешься. Вот Закиров без вести пропал, Ты что, и о нём скажешь, что его не существует в природе?

— Закирова я сам видел…

— А Закиров Худояр-хана видел и аркан ему на шею чуть не набросил. Так, по крайней мере, Расульчик рассказывает…

Пока они так переговаривались, стараясь подавить тревогу, на горы навалилась непроглядная ночь, без Луны, лишь с россыпью звёзд на чёрном небе. О сне им и думать не хотелось. Само слово «сон» стало неприятным и подозрительным.

Приблизительно в час ночи со стороны ниши, где был закреплён шар, раздался страшный треск и скрежет. Вслед за ним выстрел.

Искра и Юра со всех ног бросились к шару, уверенные, что с Лапиным что-то случилось. Оружие прихватили с собой.

— Пётр, где ты? — крикнул Искра, добежав до того места, где стоял часовой.

Из темноты появилась фигура Лапина.

— Это ты, Пётр, стрелял?

— Стрелял-то я, а вот треск и грохот — это не я, а наш гость. Свечи есть с собой?

— Есть огарок…

В последующие часы с шаром произошли новые разительные перемены. Он осел в грунт ещё на полметра и снова изменил окраску. Теперь он стал совершенно чёрным, но блестел и искрился так, словно был выточен из огромного куска антрацита.

Искре оставалось стоять на посту не больше часа, но ему совсем не хотелось уходить. Шар притягивал его как магнит. Искра наблюдал за ним несколько часов, поражаясь его беспокойному поведению. Шар всё время ворочался, как живой, терзал скалистый грунт, сгущал окраску своей гладкой поверхности. Но теперь он, кажется, успокоился. Вероятно, достиг какой-нибудь мощной базальтовой плиты и прочно на нее опёрся.

Хорошо бы теперь подойти к этой страшной чёрной громаде и постучать по ней молотком. Если шар переменил окраску и вес, то, возможно, и сонной болезнью больше не угрожает… Но как убедиться в этом?

И вдруг мелькнула мысль: ишак! Животное инстинктивно почувствует опасность и убежит от неё. Но если ишак подойдёт к шару и будет вести себя спокойно, значит, никакой опасности больше нет.

Выбрав в загоне самого захудалого ишачка, Искра погнал его к шару. Впрочем, «погнал» не то слово. Ишачка приходилось и сзади подталкивать, и за обрывок верёвки тянуть. Он не то чтобы именно к шару не хотел идти, он просто никуда не хотел идти. И тут Искра вспомнил, что карманы его набиты сухарями — набрал, когда заступал на пост, а в баклажке ещё довольно воды. Искра решил подкупить ишака сухарями. Он вынул с десяток сухарей и смочил их водой. Один тут же скормил ишачку, остальные цепочкой разбросал по земле от ишака к шару. Последний сухарь упал под чёрный блестящий бок гиганта. Чтобы взять его, ишачок вынужден будет прикоснуться к шару.

Доверчивое животное пошло собирать лакомство без всякого со стороны Искры поощрения. Один сухарь, второй, третий… Ишак спокойно приблизился к шару. Сухари аппетитно хрустели у него на зубах. Последний лакомый кусочек он подобрал, вытянув шею и коснувшись холкой чёрной поверхности шара. Покончив с неожиданным угощением, ишак посмотрел на Искру ласковыми глазами, потёрся о гладкий бок шара, постоял несколько минут в его тени, словно стараясь убедить Искру, что никакой опасности нет, потом, не торопясь, отправился под навес к своим сородичам.

Искра наблюдал за поведением ишака с огромным волнением. Опасность, по-видимому, в самом деле исчезла. Иначе ишак не вёл бы себя так спокойно. Теперь, пожалуй, можно и самому подойти к шару…

Искра вынул из сумки геологический молоток и решительно направился к чёрной громадине. Но не успел он сделать и трёх шагов, как позади раздался спокойный властный голос:

— Вацлав, назад!

Искра вздрогнул и обернулся. В тени огромного валуна стоял Плавунов и в упор смотрел на него.

— Вы, Николай Фёдорович? Я думал, вы спите…

Плавунов подошёл ближе.

— Я видел ваш опыт с ишаком, Вацлав. Весьма остроумно. Но приблизиться к шару я вам всё-таки не позволю. И не возражайте! Полной уверенности у нас всё равно нет, а вы… На вас ведь остаётся Наташа. Дайте-ка лучше мне ваш молоток и отойдите в сторону.

Вначале Искра хотел протестовать, но имя Наташи сразило его. Он молча подчинился требованию Плавунова.

Подойдя к шару почти вплотную, Николай Фёдорович постоял перед ним, погладил рукой чёрную поверхность. После этого обернулся к Искре:

— Внешняя оболочка холодная, идеально гладкая. Создаётся впечатление какого-то металла. Но какого — определить трудно. Судя по всему, неизвестный сплав колоссальной плотности… Попробуем на звук.

Он несколько раз стукнул по шару молотком, сначала легонько, потом всё увереннее, сильнее. Шар отзывался ясным металлическим звоном, более чистым, чем звон серебра. Звуки не обрывались, а протяжно разливались в воздухе, напоминая колокольный перезвон. Плавунов послушал его, покачал в недоумении головой и вернулся к Искре.

— Ваше предположение, Вацлав, подтвердилось. Шар больше не опасен. Но это нас нисколько не приблизило к разрешению загадки. По-прежнему непонятен сон наших товарищей, непонятно поведение и назначение шара. Давайте-ка сядем и потолкуем.

— У меня появилась мысль, дорогой Вацлав, — голос Плавунова дрогнул от волнения, — что шар этот не менее ценная и важная находка, чем вся наша гора высококачественной железной руды. Подождите, не возражайте! Следите за правильностью моих рассуждений. Скажите, Вацлав, каким весом должно обладать тело, чтобы в совершенно спокойном состоянии осесть так глубоко, дробя под собой гранитные плиты? Не знаете? Не трудитесь, не считайте. Я уже подсчитал: его вес должен быть в сотни миллионов тонн!

Жаркий день плыл над горами. В лагере геологов было тревожно, все чего-то ждали.

На пост возле шара, сменив Искру, снова заступил неутомимый Пётр Лапин. Искра отсыпался в пустой палатке погонщиков. Плавунов был у себя. Он пил из кружки холодный зелёный чай, то и дело протирал покрасневшие от бессонницы глаза и при этом диктовал Наташе подробное сообщение в Шураб о прибытии в горы загадочного шара, поразившего болезненным сном девятерых членов экспедиции, и о том беспомощном состоянии, в котором оказалась экспедиция перед лицом явлений непонятных и чреватых любыми неожиданностями. Плавунов просил у шурабских властей помощи и настаивал на немедленной передаче его сообщения в Ташкент или даже прямо в Москву.

А Юра Карцев, выспавшиеся и повеселевший, готовился тем временем к поездке. Он примирился с мыслью, что поездки не избежать.

Узнав, что завтра на рассвете Юра уезжает в Шураб, Расульчик не отходил от него ни на шаг, повторяя одну и ту же настойчивую просьбу.

— Расул кароши джигит, возми Расул в Шураб, Юра! Ата не приехал, ата сильно болной. Расул надо к ата в Шураб, здес на чёрный шар Расул не надо!

— Вот привязался! — в сердцах восклицал Юра. — Ну как я тебя возьму, джигит ты бестолковый! Мне ведь скакать без сна, без отдыха до самого Шураба! Потерпи ещё немного. А за отца не беспокойся. Ничего с ним не случилось. Просто задержался в Шурабе: получает, что нужно, на складах, караван сколачивает, людей нанимает.

Но на Расульчика эти убеждения не действовали.

— Мой ата красный джигит! Зачем долго ходил? Зачем не приехал? Болной, савсем болной, зовёт свой Расульчик! О-о-о, возми, Юра, малчик Расул в Шураб.

— Ну вот, теперь уже мальчик. Ещё расплачься, джигит!

— Расул никогда не плачет. Расул горы знает, дорога знает. Одын Юра савсем пропал, с Расул ден-ночь — и в Шураб приехал!

— Хитёр, джигит, ничего не скажешь! Да только меня на такую удочку не поймаешь! Тут ведь что главное? Тут главное Худояр-хан, басмачи! А ну как нарвусь на них? Ты понимаешь, что тогда будет? Погоня, стрельба! Тут одному-то дай бог унести ноги, а уж вдвоём с тобой мы обязательно попадёмся. А тогда… Пловом нас Худояр-хан не угостит!

Но и басмачей Расульчик не испугался. Он стал горячо уверять Юру, что умеет стрелять и что знает в горах такие тропинки, о которых даже Худояр-хан не догадается. Поняв, что от Расульчика так просто не отделаешься, Юра решил прибегнуть к хитрости.

— Хорошо, джигит, давай с тобой так договоримся. Если чёрный шар до моего отъезда откроется, я беру тебя с собой. Если не откроется — ты остаёшься в лагере и ждёшь своего отца. Ну как, согласен?

Расульчик заколебался. Его чёрные глаза с сомнением уставились на Юру:

— Скажи, правда скажи, чёрный шар надо открылся?

— Ну, конечно, он должен открыться! Как же иначе! Весь вопрос во времени.

Расульчик подумал немного, потом улыбнулся и протянул Юре руку:

— Хоп, Юра, карашо, чёрный шар открылся, Расул-джигит ехал завтра в Шураб!

Юра пожал маленькую смуглую руку.

— Значит, договорились. А теперь топай, не мешай мне собираться!

— Расул тоже пошёл собираться! — весело крикнул мальчик и убежал.

«Этот чертёнок что-то задумал!»— забеспокоился Юра, но, вспомнив, что шар уже не опасен и что возле него стоит часовой, успокоился.

А Расульчик и в самом деле что-то задумал. Но к шару до самого вечера не подходил. Когда стемнело и на небо высыпали звёзды, Расульчик вышел из палатки и, прячась за валунами, бесшумно побежал.

На посту в это время стоял Искра. Запрокинув голову, смотрел на звёзды и мысленно прикидывал, из какого уголка безбрежного моря звёзд мог прилететь удивительный шар. Он не заметил поэтому, как мимо него проскользнула маленькая тень и мгновенно скрылась в нише, где был привязан шар. А уж в тёмной нише да ещё на фоне угольно-чёрного шара Искра и подавно ничего бы не увидел, даже если бы захотел.

Расульчик нежно погладил скользкий бок шара и шепнул ему что-то по-таджикски. Шар оставался немым и неподвижным. Тогда мальчик нащупал один из туго натянутых канатов и полез по нему к верхушке шара, стараясь не дышать слишком шумно. Добравшись до верхушки, Расульчик сел на ней и, не выпуская из рук каната, несколько минут отдыхал. Распластавшись на поверхности шара лицом вниз, он прижался щекой к холодному гладкому металлу и принялся тихо говорить, поглаживая при этом шар обеими ладошками. Он говорил по-таджикски, и смысл его речи сводился к тому, что он упрашивал шар открыться, обязательно открыться этой ночью, потому что иначе Юра не возьмёт его с собой в Шураб. А в Шурабе его ждёт больной отец, храбрый красный джигит Ханбек Закиров, у которого нет на свете никого, кроме сына Расула.

Долго, может, час, а может, и дольше, лежал Расульчик на верхушке шара и упрашивал его открыться.

Он рассказал шару и про уснувших непонятным сном джигитов, и про Юру Карцева, и про всех остальных участников экспедиции. Под конец он скрепил свою просьбу по-русски:

— Ты всё равно надо открылся! Завтра, тепер, какой тебе разниц? А Расулу надо тепер! Сделай, сделай, кароши чёрный шар, чтобы открылся тепер!

После этого мальчик нашарил ручками канат, крепко в него вцепился и стал осторожно скользить вниз по гладкой поверхности. Он достиг уже середины, когда вдруг почувствовал, что в шаре образовался проём. «Неужели открылся?!» — радостно подумал Расульчик. Но в этот момент что-то обхватило его, оторвало руки от каната, обволокло мягким пахучим покрывалом и повлекло за собой. Теряя сознание, мальчик успел лишь тоненько крикнуть и тут же погрузился в темноту.

Услышав крик со стороны шара, Искра вздрогнул, зажёг огарок свечи и поспешил к нише. Сначала он не увидел ничего особенного. Шар был по-прежнему чёрен и тих. Но подойдя к нему вплотную и высоко подняв свечу, Искра сам чуть не закричал от изумления. На боку шара, точно посередине, зияло круглое отверстие метра полтора в поперечнике. Мигом задув свечу, Искра осторожно попятился, а потом повернулся и со всех ног побежал к палатке Плавунова.

Юре снилось, что он скачет по горам, а за ним с рёвом и свистом мчится на бешеных конях банда Худояр-хана. Всё ближе и ближе грохот конских копыт… Но тут над самым его ухом прозвучали слова:

— Вставай, вставай! Шар открылся!

И кто-то сильно толкнул его в бок.

Юра мигом проснулся и сел на тюфяке. В палатке было темно, рядом кто-то тяжело дышал.

— Кто здесь? Что случилось? — крикнул Юра, ещё не оправившись от пережитого во сне страха.

— Тише ты, не кричи! Это я, Вацлав! Шар открылся! Плавунов приказал всем покинуть лагерь! Пошли седлать коней! — отрывисто, приглушённым голосом говорил Искра.

Юра вскочил и молча стал одеваться. В голове у него всё перемешалось.

— Где Расульчик? У Плавунова его нет, — спрашивал в темноте Искра. — Наташа сказала, что он к тебе ушёл ночевать.

Серебристая фигурка оказалась девушкой необыкновенной красоты. Она лежала на камнях, словно сорванный цветок, и глаза её были закрыты. Расульчик сидел возле неё на корточках и плакал. Спешившиеся всадники стояли вокруг и не знали, что делать. Все смотрели на девушку, потрясённые её красотой, и совсем в эту минуту позабыли о Расульчике, о его странном исчезновении и совсем уж невероятном возвращении.

— Ни тебе здравствуйте, ни тебе до свидания! Мне эта Миэль определённо не нравится! — заявил Пётр Лапин, когда все вернулись в палатку Плавунова и расселись, где придётся.

— Да, встреча получилась скомканной, — вздохнул Николай Фёдорович.

— А может, так лучше? — осторожно спросил Искра. — Простые, добрососедские отношения…

— Ещё не известно, что это за соседка, — продолжал ворчать Лапин.

— Она красивая, — сказал Юра.

— Она умная, — добавила Наташа.

— Она добрый-добрый! — звонко крикнул Расульчик.

— Ну ладно, довольно излияний! — остановил их Плавунов. — Пусть Расул нам расскажет, как он попал к этой красивой, умной и доброй Миэль. Рассказывай, Расул, мы слушаем!

Коверкая от волнения слова больше обычного, мальчик рассказал про договор с Юрой и про то, как он вечером побежал просить чёрный шар, чтобы тот открылся. Добравшись до того момента, когда шар в самом деле открылся и взял его к себе, Расульчик смущённо умолк. На вопрос, что же было дальше, он пожал плечами и сказал, что спал и видел сны, а когда проснулся, то увидел, что перед ним стоит Миэль. Она поговорила с ним, потом взяла за руку и вывела из шара. Вот и всё.

А что он видел внутри шара?

Расульчик потупился и, ни на кого не глядя, развел руками:

— Миэль видел, и болше всё. Болше не видел.

Его отпустили, и он убежал на улицу.

Плавунов сказал:

— Через шесть часов мы отправимся с визитом к нашей космической гостье, товарищи. Я дал согласие, что ты придём все. Но думаю, это было опрометчиво с моей стороны. Умная, добрая, это всё хорошо, но осторожность прежде всего. Считаю, что идти должны двое. Чтобы не было по этому вопросу никаких прений, делегацию из двух человек я назначу в приказном порядке. Итак, с визитом к Миэль пойдут двое: Юра Карцев и я.

Наташа резко отвернулась и прикусила губу. Она была уверена, что окажется в числе этих двоих. Но спорить не стала.

Плавунов продолжал:

— Мы с Юрой будем готовиться к визиту. Остальные спать. Подъём через пять часов. Тебе, Наташа, поручаю Расула. Чтобы не было мне больше этой его самодеятельности.

Искра и Лапин ушли молча. Наташа отправилась искать Расульчика, но, откинув полог, повернулась к отцу:

— Это неправильно, товарищ начальник, неправильно!.. — Губы у неё задрожали, и, ничего больше не сказав, она убежала.

— Обиделась… Все обиделись… Ничего, потом поймут… — пробормотал Плавунов.

— Как же мы будем готовиться, Николай Фёдорович? — бодро спросил Юра. — Чиститься, пуговицы пришивать, как солдаты перед смотром?

— Нет, Юра. В порядок мы себя, конечно, приведём. Но не это главное. Самое главное в другом. Мы должны заранее наметить, о чём будем спрашивать. Кто такая Миэль? Откуда она прилетела? Какую цивилизацию представляет? В чём цель её прибытия на Землю? По какому принципу действует летательный аппарат? Вопросов много, с них мы и начнём.

Шесть часов пролетели незаметно. Снова разгорелся жаркий солнечный день. Неподалёку от шара уже стояли все шесть бодрствующих членов экспедиции. Плавунов, с расчёсанной бородой и в свежей рубашке, давал последние указания остающимся на случай, если он и Юра не смогут почему-либо вернуться из шара. Наставление было кратким и заканчивалось словами:

— Паники не устраивать, ничего не предпринимать. Ждать, наблюдать, записывать. Всё! Прощаться не будем… Юра, пора!

— Ни пуха вам, ни пера! — громко крикнул Лапин, но они даже не обернулись.

Подойдя вплотную к шару, Плавунов и Юра встали рядом на том же месте, где накануне стояла Миэль. Они ждали, что вот-вот на них упадёт что-то белое и мгновенно утащит в шар. Им было очень не по себе, но они стояли твёрдо и неподвижно, как солдаты в почётном карауле. Минуты бежали, а белое не появлялось. Они уже хотели отойти, как вдруг увидели, что из отверстия к ним спускается широкая красная лестница. Они посторонились, дали ей упереться в землю.

— Трап подан, Николай Фёдорович, пойдёмте, — тихо сказал Юра.

И они пошли наверх. В самом люке им пришлось согнуться, но зато сразу за ним оказалось высокое просторное помещение, залитое ярким светом. На гладком зеркальном полу розового цвета стояла Миэль в прежней серебристой одежде. Выглядела она гораздо лучше и даже улыбалась. Полились мелодичные слова:

Гигантский космический комплекс населённых миров, выросший в центральной области Галактики, не поддавался точному определению на земном языке. Миэль употребила слово «государство», но Союз Тысячи Планет не был государством в нашем обычном понимании.

Прежде всего поражали его масштабы. Освоенный и организованный космос простирался здесь на сто световых лет. Трудно представить себе размеры такого пространства. Для нас наше солнце — далёкое, недосягаемое светило. А ведь солнечный луч долетает до Земли всего лишь за восемь минут. Восемь минут — и сто лет? Да, чтобы пересечь весь Союз Тысячи Планет от одной границы до другой, солнечному лучу понадобилось бы целых сто лет…

Числом «тысяча» определялось в этом Союзе лишь количество самостоятельно развившихся планет с собственной цивилизацией, собственным разумом. На самом же деле этот космический Союз охватывал тысячи солнечных систем и многие десятки тысяч планет. Это много, это грандиозно, и всё же по сравнению со всей нашей Галактикой, состоящей из сотен миллиардов солнцеподобных звёзд, это капля в море.

Союз Тысячи Планет достиг такого высокого уровня развития, что Миэль затруднялась рассказывать о нём землянам что-либо конкретное. Не было в богатейшем русском языке землян ни соответствующих понятий, ни чего-либо похожего для обратных сравнений.

Миэль попыталась, например, рассказать, как у неё на родине строятся города. Употребила при этом выражения «самопрограммирующаяся материя». Ни Плавунов, ни Юра не поняли этого. Тогда она показала им процесс стройки на экране. Получилось, что грандиозные великолепные здания удивительных форм и расцветок вырастают сами из небольшого, особым образом запрограммированного блока, словно гигантские деревья из семян. Зрелище было потрясающим, но сущность этого процесса так и осталась непонятной. А это всего лишь строительство. Что же говорить о самих людях — о их быте, науке, искусстве? Объединившийся разум, подчинив себе огромные пространства Вселенной, творил такие чудеса, что они просто не укладывались в сознании землян.

Когда Плавунов спросил, на каком принципе действует космический аппарат «Дрион», Миэль ответила, что не знает. И тут же добавила, что ни один из учёных Союза Тысячи Планет не знает этого. Об этом знают четыреста миллионов учёных, вместе взятых, а каждый в отдельности знает лишь ничтожную крупицу этого общего необъятного знания. Эти крупицы объединились в блоках Великого Координатора и породили непостижимую для отдельного человеческого разума идею «Дриона».

Плавунов и Юра, подавленные сложностью чужого, неведомого мира, молча слушали рассказ Миэль, молча смотрели яркие объёмные картины на экране.

Долго продолжался рассказ о Союзе Тысячи Планет. Но вот Миэль перешла к главному — к цели своего прибытия на Землю. Картины на экране исчезли, голос Миэль звучал на фоне спокойной голубой пустоты:

— Велико население нашего космического государства. Оно исчисляется не миллиардами, а десятками триллионов. Все взрослые обязаны мыслить…

Когда голос Миэль умолк, в комнате наступила звенящая тишина. Плавунов и Юра продолжали сидеть неподвижно, не отрывая глаз от бездонной, как небо, голубой стены.

Но вот Николай Фёдорович провёл рукой по лицу, погладил бороду и тихо сказал:

— И кто бы подумал, что где-то люди уже достигли такого! До чего же странно устроен мир…

— Ничего, Николай Фёдорович, ничего! — с жаром ответил Юра. — Не огорчайтесь. Мы ещё покажем себя! Мы ещё не такое соорудим! Дайте только срок. — Он приглушил голос и подался ближе к Плавунову. — А теперь, Николай Фёдорович, знаете, что не помешало бы?

— Что? — удивлённо спросил Плавунов.

— Теперь не мешало бы подкрепиться. Вроде мы в гостях, а угощенья никакого.

— Тише, Юра, стыдно!

— Да я только вам… Есть хочется, и во рту пересохло. Хоть бы кружку воды дала.

— Потерпи, Юра. Миэль, я думаю, уже всё нам сказала и теперь отпустит нас домой…

— Вы не угадали, друг мой! — прозвучал неподалёку голос Миэль.

Плавунов и Юра вздрогнули и разом обернулись. К ним подходила неизвестно откуда появившаяся Миэль. Впереди неё скользил по зеркальному полу странный овальный предмет ярко-оранжевого цвета. По размерам он был не больше стола, да и с виду был похож на стол, только верх у него был не гладкий, а в виде полусферы. Предмет остановился перед Плавуновым и Юрой.

— Вы не угадали, друг мой! — повторил мелодичный голос из прибора на груди у Миэль, в то время как она с улыбкой смотрела на Плавунова. — Я задержу вас ещё часа на три. А чтобы вы не утратили бодрости, я предлагаю вам поесть.

Она провела рукой по поверхности полусферы, и та, расколовшись пополам, бесшумно исчезла в боковых стенках «предмета». Теперь это был настоящий стол, а на столе привычная для геологов, приготовленная на костре и пропахшая дымом пища в привычной жестяной посуде.

Плавунов и Юра переглянулись понимающе, с подчёркнутой горячностью произнесли слова благодарности и дружно принялись за еду. Пока они ели, Миэль продолжала говорить:

— Теперь вы знаете, кто я, откуда и зачем к вам прибыла. Надеюсь, вы поможете мне выполнить мою миссию. Это будет нетрудно. Один из вас должен рассказать о прошлом цивилизации Земли, другой о настоящем и о перспективах на будущее. Без подробностей, коротко.

В глазах Плавунова мелькнула настороженность.

— Вы хотите узнать, Миэль, не больно ли наше человечество гуоллой?

— Да, я обязана это узнать.

— Ясно. В таком случае, если вы не возражаете, о прошлом расскажу я. Мой друг моложе меня, ему больше пристало говорить о будущем.

— Я согласна с вами.

Миэль коснулась рукой «стола». Полусфера сомкнулась и тут же раздвинулась вновь. Посуда исчезла. Теперь на столе стоял сверкающий гранями бокал, наполненный тёмно-бордовой жидкостью.

— Возьмите, друг мой, — обратилась Миэль к Плавунову, — и выпейте без страха. Это только успокоит вас и освободит поток вашей памяти.

Чуть-чуть поколебавшись, но тут же устыдясь своих колебаний, Плавунов взял в руку бокал и даже вздрогнул от неожиданности. Опытный геолог, он сразу, на ощупь, определил, что бокал выточен из цельного куска алмаза.

— Пейте, пейте! — мягко поощрила его Миэль, заметив, с каким удивлением он рассматривает бокал.

Плавунов выпил.

Нет, это было не вино. Скорее, сок каких-то неведомых плодов.

«Стол», накрыв пустой алмазный бокал створками, тихо отодвинулся в сторону. Миэль попросила гостей снова сесть в кресла. На голову Плавунова она надела блестящий металлический обруч из какого-то лёгкого, почти невесомого сплава.

«Как нимб у святого», — усмехнулся Юра, наблюдавший за этой процедурой.

Неотрывно глядя в глаза Плавунову, Миэль произнесла своим мелодичным голосом:

— Закройте глаза, сосредоточьтесь и мысленно вспоминайте обо всём, что вам известно из прошлого вашего человечества.

Плавунов закрыл глаза и тут же почувствовал, как проваливается в какую-то чёрную бездну. Он не потерял сознания, не утратил ощущения себя, но вместе с тем полностью лишился собственной воли. Перед его внутренним взором стремительно пронеслись вдруг картины из далёкого исторического прошлого, и он не смог бы остановить этот поток образов, даже если бы захотел. Он никогда не видел этих картин, но понимал, что они идут из него, что он не придумывает их, а просто помимо своей воли освобождает из каких-то скрытых тайников памяти.

Печальные глаза остановились на Юре, всмотрелись в его взволнованное лицо. Тонкая рука требовательным жестом протянулась к «столу». Тот послушно заскользил по полу и замер перед своей повелительницей. Лёгкое прикосновение пальцев — и створки полусферы распахнулись, исчезли. На столе снова сверкал алмазный бокал, наполненный тёмно-бордовой жидкостью. Не отводя от Юры пристального взгляда, Миэль молча указала ему на бокал.

Пружинистым рывком Юра поднялся с кресла и подошёл к столу. Глаза его горели такой решимостью, что Миэль опустила ресницы и чуть-чуть отступила.

— Не надо мне вашего напитка, — твёрдо сказал Юра. — И обруча вашего не надо. Я вам так обо всём расскажу. Без картинок. Вы согласны, Миэль?

— Это ваше право, друг мой. Садитесь и рассказывайте.

Юра вернулся в кресло. Миэль осталась возле овального стола, который по её велению снова закрылся.

Плавунов посмотрел на Юру с тревогой и удивлением:

— Что ты задумал, Карцев?

— Не беспокойтесь, Николай Фёдорович. Я расскажу то, что надо.

— Смотри, от этого теперь зависит всё…

— Знаю.

Юра глубоко перевёл дыхание и, крепко вцепившись руками в подлокотники кресла, заговорил медленно, тяжело, словно выковыривал слова из густого вара:

— Вас поразило, Миэль, что всё у нас война да война. Вы готовы наклеить на нас свои ярлык с надписью «гуолла». Это понятно. У вас Великий Координатор, который даёт безошибочные советы. Но наш случай особый. Я уверен, что ваш Великий Координатор его не предвидел, да и не мог предвидеть. Я не буду вам рассказывать обо всём, к чему мы стремимся, как хотим переделать наш мир. Это долго. Я расскажу вам про своего отца, про большевика Дмитрия Карцева. Я расскажу вам, как он погиб шесть лет назад. Слушайте, Миэль, внимательно.

— Миэль не поняла нас, нашей жизни…

Этими словами Плавунов закончил свой рассказ о посещении «Дриона» и о переговорах с представительницей Союза Тысячи Планет. В палатке воцарилось глубокое молчание. Даже Расульчик присмирел и лишь тревожно заглядывал в лица взрослых. Его поразило, что взрослые, собравшись в палатке начальника, не послали его побегать, а оставили наравне со всеми. Это могло означать только одно: беда свалилась такая небывалая, что и от детей её решили не скрывать.

Первым тяжёлую тишину нарушил Пётр Лапин. Он встал, одёрнул гимнастёрку и спросил:

— А чем она лечит от этой самой гуоллы, Николай Фёдорович? Ведь людей-то эвона, два миллиарда! Пока каждому сунешь по пилюле, тысяча лет пройдет!

— Причём тут пилюли, Пётр Иванович! Она выпускает в атмосферу планеты какой-то газ. Люди дышат, частички газа мгновенно проникают в клетки организма, и в результате меняется весь характер людей. Они становятся медлительны и благодушны, как черепахи.

— Значит, газом травит, — злобно подвёл Лапин. — А как вы думаете, Николай Фёдорович, что это на ней за одежонка? Пуля её пробьёт или нет?

— Вы к чему это, Пётр Иванович?

— А к тому, что если эту «красивую, умную, добрую» не удастся уговорить по-хорошему, то неплохо бы с ней поступить, как с обычной контрой!

— Не торопитесь, Лапин! — остановил его Плавунов.

Но Лапин продолжал с той же энергией:

— Если пуля — это незаконно и некультурно, то можно и по-другому. Можно просто связать её, чтоб двинуться не могла, кинуть через седло и умчать в Шураб. А уж там с ней разберутся. А «Дрион» этот нашему Советскому государству представим. Как вам такой план?

Опять поднялся шум. Радикальные меры, предложенные Лапиным, не всем пришлись по душе. Тогда он махнул рукой и сел, показывая своим видом, что никто его не переубедил.

Слова попросил Искра.

— Мне понравилась решительность Петра, — сказал он. — Но к Миэль, мне кажется, такие меры не применимы. Возьмёт ли её ещё пуля? Она посетила уже несколько сот планет, и нигде с ней ничего не случилось…

— А у нас случится! — крикнул Лапин.

— Погоди, Пётр, я не кончил. Думаю, что будет правильнее спокойно убедить Миэль в нашей правоте. Она ведь ещё не сказала, что собирается нас лечить. Ведь не сказала, Николай Фёдорович?

— Прямо не сказала, но и так всё понятно. Она нас не понимает.

— Надо сделать так, чтобы поняла. У нас в руках судьба всей планеты.

— Ладно, попробуем…

Все понимали, что это малонадёжное средство, но оно было единственным, и это тоже все понимали.

И вот настал час прихода Миэль. Встречать её послали Наташу, Искру и Расульчика. В палатке Плавунова навели порядок, зажгли свечи. Служившие столом три пустых ящика из-под консервов накрыли чистыми полотенцами.

Кто мог спать в такую ночь, последнюю ночь перед неизбежными переменами? Никто, кроме Расульчика, который хотя и понимал, что «добрая Миэль» готовит людям какую-то большую обиду, но уж, конечно, не имел ни малейшего представления, в чём эта обида заключается. Ну, а Лапин просто не в счёт. Лапин выпал из коллектива экспедиции, как выпали из него и девять спящих мужчин, лежащих уже третьи сутки на тюфяках без движения.

Состояние Лапина не поддавалось никакому описанию. Он знал своё имя, узнавал в лицо всех своих друзей, но он начисто забыл, почему находится в горах, не проявлял ни малейшего интереса ни к чёрному шару, ни к проблемам, терзавшим его товарищей. Вскоре после ухода Миэль он забрался в палатку Искры, завалился на тюфяк и уснул, как младенец. Здесь же устроили на ночь и Расульчика.

Плавунов, Искра, Наташа и Юра коротали ночь в бесплодных разговорах. Они строили самые различные планы, как заставить Миэль отказаться от своего намерения, но тут же отвергали их, понимая, что осуществить их невозможно. Миэль не поверила в реальность грядущих перемен, а убедить её они не смогли. И ничего уже нельзя сделать за такой короткий срок. За двадцать четыре часа если и доскачешь до Шураба, то всё равно ничего, кроме этого, сделать не успеешь.

К полуночи у Плавунова разболелась голова, и он прилёг. Наташа от отчаяния и безнадёжности расплакалась.

— Теперь может помочь только чудо, — сказал Искра.

— А чудес не бывает, — добавил Юра.

И тут, словно в ответ на это утверждение, где-то вдалеке послышался цокот копыт.

— Слышишь? Пойдём! К нам скачет чудо, только неизвестно с чем! — сказал Юра Искре. Достав из-под тюфяков винтовки, они поспешно выскользнули из палатки.

В лагере было темно, потому что свет из «Дриона» больше не подавался, а сам «Дрион» стоял с наглухо задраенным люком, чёрный, неподвижный, страшный.

Цоканье копыт стремительно нарастало. Через минуту в лагерь ворвался всадник. Он осадил коня возле загона, соскользнул с седла и хотел было бежать к палатке Плавунова, как вдруг в темноте лязгнули затворы винтовок и раздался суровый голос:

— Стой! Руки вверх! Кто такой?

Силуэт человека смутно рисовался в темноте, но всё же можно было увидеть, что он сразу поднял руки. И тут же торопливо заговорил:

— Я Закиров, товарыщи! Ханбек Закиров! Веди быстро к началник! Я бежал от Худояр-хан! Этот собак басмач через два-три часы будет здес, со вся банда! Нада готовит встреча! Двадцат сабел ничиво!

Он выговорил это на одном дыхании и разом умолк, тяжело отдуваясь.

— Закиров? Да, кажется, ты в самом деле Закиров.

Когда Закирова ввели в освещённую палатку, Карцев даже охнул от изумления. Закиров был бос, без шапки, а тело его было едва прикрыто какими-то лохмотьями. Лицо его было в кровоподтёках и пятнах ссохшейся крови. На теле сквозь лохмотья виднелись багровые рубцы.

Едва войдя в палатку, Закиров упал как подкошенный на кошму и хрипло проговорил:

— Пит дай, вода дай!

Плавунов налил в кружку воды и подал проводнику. Тот выпил и попросил ещё. И только тогда стал рассказывать.

История его сводилась к тому, что по дороге в Шураб, во время ночёвки, его, сонного, захватили басмачи Худояр-хана. Связанного увезли далеко в горы, где у них было постоянное пристанище в большой пещере. Там его держали две недели, ежедневно подвергая пыткам. Требовали рассказать, что означают найденные у него карты и образцы руды. Закиров упорно молчал.

Но вот к басмачам приехал какой-то мулла. Он сразу определил, что на картах намечено местоположение Железной горы и что образцы сняты с неё. Худояр-хан со своим отрядом немедленно выступил к Железной горе, чтобы уничтожить геологическую экспедицию Плавунова. Пленника басмачи взяли с собой, решив расстрелять его после разгрома экспедиции. Последнюю ночёвку басмачи устроили в трёх часах езды от лагеря, чтобы на рассвете напасть на него врасплох и смять одним ударом. С наступлением темноты Закирову удалось перегрызть верёвки на руках, снять без единого звука часового и, похитив осёдланную лошадь, бежать. Побег его, наверное, уже обнаружен, так что через час, через два басмачи могут нагрянуть в лагерь.

— Сколько человек в отряде Худояр-хана? — спросил Плавунов.

— Двадцат, да ишо сам курбаши, да ишо мулла.

— Какое у них оружие?

— Сабла, карабин, револвер, кинжал.

— Пулемёт есть?

— Йок, пулемёт нету.

— Ты, Закиров, настоящий красный джигит. Спасибо тебе! Поешь, отдохни часок — и в строй. Одежду и винтовку мы тебе дадим.

— Карашо, началник.

Приказав Наташе позаботиться о Закирове, Плавунов сделал знак Юре и Искре следовать за собой и вышел из палатки. Отведя их подальше, он сказал:

— Где тонко, там и рвётся. Похоже, товарищи, нам придётся стоять здесь насмерть. Мы не можем бросить в лагере спящих товарищей. Басмачи их зарежут, не моргнув глазом. Остаётся одно: организовать оборону и держаться до последнего.

— А может быть, вызвать Миэль? — спросил Юра. — Она с этими басмачами живо разделается… По-своему, конечно…

— Просить Миэль и этим признать несостоятельность всех наших доводов против лечения? Нет, Карцев, лично я предпочитаю умереть. А теперь к делу. Оборону устроим вокруг «Дриона». Там много валунов, за которыми можно прятаться. Спящих наших перенесём к самому шару и заслоним от случайных пуль камнями. Если успеем, навалим камней и между отдельными валунами, чтобы получилось хоть какое-то подобие оборонительного рубежа. Воду, продовольствие, оружие, патроны перенесём в это укрепление, чтобы ничто не досталось бандитам. А теперь за дело, времени у нас в обрез!..

Никогда эти трое не работали так, как в эту ночь. Руки у них дрожали от усталости, пот заливал глаза, а они чуть ли не бегом сновали по лагерю, перетаскивая людей и грузы. Лапина и Расульчика разбудили и перевели в нишу возле шара, где уже лежали спящие красноармейцы и погонщики. Что касается Закирова, то ему выдали одежду, оружие и отправили на коне в сторону стоянки басмачей, чтобы он караулил подступы к лагерю и вовремя предупредил о приближении банды.

Миэль сидела в голубой комнате перед выдвинутым из стены пультом координатора, глядела на пустой экран и напряжённо думала. Время от времени экран начинал мигать разноцветными огнями, и комнату наполнял спокойный бархатный баритон:

— Пора делать выводы! Пора готовить приборы к дегуоллизации!

Это координатор «Дриона», обеспокоенный долгим молчанием хозяйки, автоматически включался и напоминал, что пора действовать. Но Миэль лёгким движением руки выключала автоматику, и тогда огни на экране исчезали, а в комнате вновь воцарялась тишина.

Миэль искала выход.

Впервые за своё продолжительное путешествие по неведомым просторам Галактики она столкнулась с разумом, который не укладывался в инструкцию, разработанную Великим Координатором, требовал особого подхода, особого решения. Миэль понимала — формально человечество Земли можно признать больным гуоллой и подвергнуть лечению. Инструкция давала на этот счёт исчерпывающе точные указания. Но вместе с тем в инструкции говориться, что больное гуоллой общество состоит, как правило, из особей, которым свойственны жестокость, себялюбие, агрессивность. А разве люди, посетившие «Дрион», подходят под это определение? Нет, не подходят. Достаточно вспомнить рассказ про учителя, который, ни секунды не колеблясь, отдал жизнь за своих учеников. Если бы этот учитель был человеком жестоким и себялюбивым, он бросился бы в сторону от бомбы, в нём сработал бы инстинкт самосохранения, и бомба взорвалась бы среди перепуганных учеников. Но он не поддался инстинкту самосохранения. Сильнее этого инстинкта в нём оказалась любовь к детям и, значит, любовь к людям вообще. И если такие, как он, руководят обществом, то можно ли вмешиваться в развитие этого общества, можно ли искусственно замедлять его прогресс только потому, что в инструкции Великого Координатора не предусмотрено такое небывалое сочетание противоречивых признаков? Нет, этого делать нельзя. Такое вмешательство будет не помощью, а тяжким преступлением…

А действовать вопреки инструкции?

Тоже нельзя. Как же быть? Посоветоваться с координатором? Но ведь он тоже запрограммирован в полном соответствии с инструкцией!..

Время уходило, а Миэль бездействовала. Она ничего не знала о тревоге, охватившей лагерь геологов, не знала, что её друзьям угрожает опасность. Сообщить ей об этом мог только бдительный координатор, но она не давала ему работать, даже когда он включался автоматически.

Так прошло несколько часов.

Измученная бесплодными поисками правильного решения, Миэль поняла, что контакта с координатором ей не избежать. Надо у него хотя бы спросить, существует ли для неё какая-нибудь реальная возможность обойти инструкцию, поступить вопреки инструкции, по велению собственной совести. До сих пор ей ни разу не приходилось задавать координатору такие вопросы. Она не представляла себе, какие последствия это может вызвать.

Но она знала, что «Дрион» сконструирован Великим Координатором, знала, что Великий Координатор не допускает отступлений от своей инструкции, которую считает верхом совершенства, и беспощадно подавляет волю слабого единичного разума. Что если в ответ на недопустимый вопрос координатор «Дриона» выйдет у неё из повиновения, погрузит её в анабиоз и сам, автоматически, осуществит преступное лечение этой замечательной планеты?

Да, такое возможно. И всё же попытаться надо, потому что другого выхода нет. Координатор и так включается всё чаще и чаще.

Миэль горько вздохнула и опустила руки на пульт управления. Вот ярко-красная клавиша «максимальной загрузки координатора». Она никогда её не касалась. Теперь надо… А может быть, не стоит рисковать? Может быть, сразу нажать вот эту крайнюю чёрную клавишу с магнитным предохранителем? Тогда координатор выйдет из строя: в нём перегорят все блоки, и он не сможет помешать ей действовать так, как она захочет… Нет, нет, это страшно! «Дрион» без координатора — это хуже, чем человек без разума!..

Миэль отбросила опасные мысли и решительно коснулась пальцами красной клавиши. Глаза её при этом были прикованы к экрану. И вот голубая стена перед ней мгновенно превратилась в гигантский сверкающий рубин. Тут же раздался спокойный мягкий баритон:

— Работают все блоки. К заданию особой сложности готов.

Охрипшим от волнения голосом Миэль сказала:

— По инструкции планета Земля подлежит лечению. Формально гуолла есть. Но мною выявлены обстоятельства, требующие отмены лечения. Инструкцией они не предусмотрены. Я хочу знать, существует ли у меня какая-либо возможность действовать по собственной воле в нарушение инструкции. Прошу дать ответ, не принимая никаких мер, так как я не пришла ещё к окончательному решению.

Экран налился багровым светом. Казалось, ещё немного, и он вспыхнет и сгорит в этой вулканической лаве. Так продолжалось с минуту. Потом экран стал меркнуть, и послышался всё тот же мягкий голос:

— Нарушить инструкцию при действующем координаторе нельзя. Такой конфликт предусмотрен. Воля человека должна быть подчинена инструкции любой ценой. Действовать в нарушение инструкции можно только в том случае, если координатор вышел из строя. Однако уничтожать исправный координатор не советую. Это равносильно смерти. Без координатора «Дрион» не найдёт дороги домой, в Союз Тысячи Планет. Без координатора человек погибнет в космической бездне от одиночества и отчаяния. Посмотри, что тебя ждёт, если ты своевольно выведешь координатор из строя…

— Не надо! — крикнула Миэль. — Я ничего не хочу видеть!

Она вдруг с поразительной отчётливостью представила себе, как человек в длинной шинели бросается на бомбу, чтобы своим телом защитить детей, и отбросила всякие колебания. Её тонкая рука метнулась к магнитному предохранителю, сорвала его и с силой ударила по чёрной клавише. Голубые стены отозвались на это скорбным металлическим звуком, словно где-то оборвалась гигантская струна. Пламенеющий на экране рубин исчез. Перед глазами Миэль была снова голубая пустота. Теперь уже навсегда…

Предположения Закирова о скором нападении не оправдались. Вероятно, обнаружив побег пленника, Худояр-хан понял, что внезапного нападения у него не получится, и переменил планы. Как бы там ни было, но наступил рассвет, а банда всё ещё не давала о себе знать.

Без четверти семь в лагерь прискакал Закиров и доложил, что банда показалась.

— Ко мне, товарищи! — крикнул Плавунов, и к нему, бросив возиться с камнями, тотчас же подошли Искра, Карцев и Наташа.

Плавунов сказал:

— Быть может, нам предстоит принять последний бой в истории человечества. Давайте же покажем, что мы не только умеем мечтать о светлом будущем человечества, но, когда надо, умеем за него и сражаться.

Помолчал и уже деловым тоном добавил:

— Патронов не жалеть, их у нас много. Больше чем мы успеем израсходовать. На одной позиции долго не оставаться. После пяти-шести выстрелов перебегать на другую позицию. Пусть враги думают, что нас много… По местам, товарищи!

Плавунов залёг в центре оборонительной линии. Слева от него Искра, справа Закиров. Наташа и Юра расположились на флангах. Расстояние между стрелками было не меньше десяти метров. В этих промежутках были заготовлены запасные позиции.

Из-за скалы выскочили первые басмачи. Это были застрельщики, пятеро самых отчаянных. Они с дикими воплями помчались на лагерь, но на полпути вдруг осадили коней, дали недружный залп из карабинов и тотчас же поскакали обратно. Вслед им загремело несколько выстрелов из крепости. Но басмачи благополучно скрылись за скалой.

Выстрелы разбудили Расульчика и Лапина.

Расульчик вышел из ниши и сразу увидел своего отца. С радостным криком мальчик бросился к нему через площадку. Закиров обернулся, увидел сына и метнулся к нему навстречу. Не останавливаясь, он схватил его за руку и увлёк обратно в нишу. Там он несколько минут что-то возбуждённо объяснял Расульчику по-таджикски. После этого мальчик из ниши не появлялся, а Закиров бегом вернулся на своё место. И вовремя.

Из-за скалы вырвалась вся банда басмачей сразу. С рёвом и свистом, стреляя на скаку из карабинов, два десятка чернобородых головорезов мчались прямо на крепость. Защитники её открыли беглый огонь, благо скученный конный отряд представлял собой отличную мишень, в которую можно было стрелять не целясь.

Результаты этого огня тут же сказались: несколько коней рухнули наземь, о них споткнулись задние, выбросив всадников из седла, несколько чернобородых обвисли в сёдлах, истекая кровью. Атака захлебнулась. Повернув коней, басмачи помчались обратно под защиту скалы. Вдогонку им, не утихая, гремели выстрелы.

Когда басмачи скрылись и выстрелы утихли, Плавунов поднял голову и крикнул:

— Ну что же, товарищи, неплохо! Теперь их осталось семнадцать, а то и меньше, если есть раненые. Ещё три такие атаки, и мы спасены! Держитесь, товарищи!

Но атак в конном строю больше не было. Худояр-хан понял, что в крепости сидит горстка людей и что никакого пулемёта у этих людей нет. Стало быть, нет никакой нужды рисковать своими в лобовой атаке. Куда проще подобраться к крепости перебежками.

И вот на всём пространстве между скалой и крепостью замелькали, то появляясь, то прячась, чёрные папахи басмачей.

— Внимание, товарищи! — крикнул Плавунов. — Худояр-хан переменил тактику. Теперь держи ухо востро и стреляй только прицельно! Они хотят взять нас на кинжалы! Ну что ж, посмотрим!

Снова загремели выстрелы, но уже не такие частые. Со стороны басмачей тоже засвистели пули, с которыми уже всерьёз пришлось считаться…

Положение становилось угрожающим. Басмачи, перебегая от камня к камню, приближались. Огонь из крепости, где помимо Закирова хороших стрелков не было, серьёзного урона им, по-видимому, не причинял. А сами они всё гуще и гуще накрывали крепость роем свистящих пуль. Уже трудно было перебегать от позиции к позиции, не рискуя попасть под пулю. А когда среди защитников появился первый раненый — Закирову начисто срезало левое ухо, — Плавунов поманил к себе Наташу, показывая ей, что надо ползти по-пластунски.

Наташа быстро добралась до отца. Сначала Плавунов приказал ей перевязать Закирова, а когда она это сделала и снова перебралась к отцу, он погладил дочь по русой голове и сказал:

— Скоро конец, Наташенька. Минут через пятнадцать они сюда ворвутся. Надо спасти Расульчика. Помнишь, что говорила Миэль?

— Помню, папа.

— Пусть Расульчик попросит «Дрион» открыться и принять его.

— А спящие, папа, а Лапин?

— Они мужчины.

— Они сейчас беспомощнее детей!

— Знаю. Если бы я своей смертью мог их спасти, я не колебался бы ни единой секунды! Но я не знаю, что для них можно сделать.

Он отвернулся и, припав к винтовке, снова стал стрелять в чёрные папахи. А Наташа глянула на Искру, потом на Юру и, убедившись, что они в порядке, быстро поползла к нише.

Расульчика и Лапина она нашла в горячем споре. Лапин порывался выйти из ниши и посмотреть, что это там так сильно гремит. Расульчик его удерживал, говорил, что там пули, там убьют. В ответ на эти «пули» и «убьют» Лапин принимался весело смеяться и уверять мальчугана, что всё это чепуха, что так не бывает, чтобы человека просто так взяли и убили.

— Расульчик, милый, — подбежав к ним, торопливо заговорила Наташа. — Вот-вот сюда ворвутся басмачи! Они уже совсем близко! Они убьют всех! Начальник приказал, чтобы ты немедленно попросил шар открыться! Шар послушается тебя. Миэль говорила, что послушается!

Расульчик бросил Лапина и, не говоря ни слова, обхватил руками чёрный бок шара. Он стал гладить его, прижиматься в нему лицом и что-то быстро-быстро говорить по-таджикски. Наташа не увидела, как открылся шар. Она увидела лишь, как Расульчика накрыло что-то большое и белое и мгновенно исчезло вместе с ним. Она облегчённо вздохнула и повернулась к Лапину. Но того уже в нише не было.

— Пётр! Петька! Стой! Лапин, стой!

Наташа выбежала из ниши и увидела, как Пётр Лапин идёт по площадке во весь рост и смеётся над пулями, которые со свистом проносятся мимо него. Девушка, не раздумывая, рванулась к нему, но Лапин вдруг остановился как вкопанный, повернулся к шару и с лицом, полным невыразимого изумления, рухнул на камни. Наташа с трудом перевернула его на спину. Пётр Лапин был мёртв.

И тут же её ужалил яростный крик. Она вскинула голову и увидела, что Искра прислонился спиной к валуну и держится за плечо. Оставив Лапина, она быстро поползла к Искре и, думая только о нём, о любимом, не увидела, как у отца её вдруг выпала из рук винтовка. Уже перевязывая плечо Искре, она вдруг услышала крик Юры Карцева:

— Плавунова убили!

— Скорей к отцу! — крикнул Искра Наташе, отталкивая её от себя. Но она не успела сделать ни малейшего движения.

Из-за каменного барьера послышался грозный рёв басмачей. Они бежали к крепости во весь рост, яростно крича и потрясая кинжалами и саблями. Выстрелы Закирова и Юры их уже не могли остановить. Да и пробежать-то им оставалось не более тридцати шагов.

Вот они перевалили через каменный барьер и вдруг… умолкли. Один из бежавших — огромный широкоплечий бородач сделал по инерции несколько шагов, занёс кинжал над Искрой, но тут же замер и выронил его. Несколько секунд он смотрел на Искру с удивлением, а потом тихо опустился на камни.

Догадываясь, в чём дело, Искра поднял глаза на шар и увидел её, Миэль. Она стояла в отверстии «Дриона», как в огромной круглой раме, и смотрела на поле боя. В одной её руке сверкал «фонарик», а другая лежала на чёрной голове Расульчика Вот она наклонилась к Расульчику и что-то сказала. Мальчик кивнул. Тогда Миэль взяла его руку и вложила в неё свой удивительный «фонарик». Расульчик быстро спрятал его за пазуху. Искра нашёл Наташу у барьера. Она со счастливой улыбкой на лице смотрела на горы. Эта улыбка полоснула Искру по сердцу.

— Наташа, что с тобой?

— Ничего… Вот смотрю… Здесь очень красиво.

— Идём скорей к отцу! Николай Фёдорович, кажется, убит!

Она в ответ рассмеялась:

— Как это убит? Разве можно убить человека?..

Искра всё понял. Тот оскаленный басмач, наклонившийся над Искрой с поднятым кинжалом, был обезврежен ценой её превращения. Луч метнулся к басмачу и по пути коснулся головы Наташи.

— Этого я тебе не прощу, космическая благодетельница! — сквозь зубы произнёс Искра, и, придерживая раненую руку, пошёл к неподвижно лежавшему Плавунову.

По пути он покосился на шар, но около шара ни Миэль, ни Расульчика уже не было.

Возле Плавунова стояли Карцев и Закиров. Искра присмотрелся к ним и сразу понял, что Закиров облучён, а Карцев нет. Погонщик плакал, размазывал по лицу слёзы, а Юра стоял, опершись на винтовку, и хмуро его рассматривал. Карцев, обращаясь к Искре, сказал:

— Николая Фёдоровича наповал срезали гады, а этот… ишь, нюни распустил… под луч его угораздило.

— Наташа тоже под луч попала, — с тоской проговорил Искра.

— Наташа?.. Впрочем, не надо, Вацлав, не убивайся. До вечера потерпим, а там и мы… Тебя-то сильно задело?

— Пустяки, в мякоть. Кость цела, а мясо зарастёт… Юра!

— В чём дело, Вацлав? Что ты на теня так уставился?

Искра огляделся.

— Где Миэль? — спросил он глухо. — Возле «Дриона» её нет.

— Должно быть, вместе с Расульчиком осматривают спящих… А что?

Искра произнёс хрипло, с трудом выговаривая слова:

— Пётр был прав… Её нужно убрать… Это наш последний шанс… Я бы сам, да одной рукой не справлюсь… промахнусь… Это должен сделать ты, Юра! Сейчас же1 Немедленно!

Поражённый Карцев отступил от него на шаг:

— Ты что, Вацлав, спятил? Убить Миэль?! Да она же спасла нас!

Дрожа от бешенства, Искра грудью надвинулся на него:

— Спасла? Ты говоришь, спасла? А для чего спасла? Чтобы сделать нас такими, как Лапин, как Закиров, как эти басмачи? Посмотри на них! Разве это полноценные люди? А что говорил Плавунов?! Вспомни, что говорил! Ты веришь ему? Вот он лежит мёртвый! И он сказал, что лучше умрёт, чем попросит помощи у этой… этой… Она не поверила нам! Не поверила, что мы сами справимся, без неё с этой… гуоллой! Или ты боишься? Но чего, чего? Она же не убьёт тебя! Вдруг удастся её обезвредить. Тогда тебе памятник в веках!

Он схватил здоровой рукой Юру за плечо и потянул за собой. Юра не сопротивлялся. Лицо его посерело. Он подчинился Искре, потому что рассудком понимал, что тот прав, но где-то в глубине души оставалось мучительно острое беспокойство.

Залегли рядом за огромным ноздреватым валуном. Действуя, словно автомат, Юра дослал патрон и приготовился. Он весь дрожал, как в приступе жесточайшей лихорадки.

В нише показалась серебристая фигурка Миэль. Она перёходила с места на место, наклонялась, исчезая на мгновение за каменной оградой, потом появлялась снова. Рядом с ней находился Расульчик.

— Успокойся, не спеши. Погоди, когда выйдет. А то ещё в Расульчика попадёшь… — возбуждённо шептал Искра, гладя друга по плечу…

Миэль осматривала спящих красноармейцев и погонщиков, лежавших в нише под сенью черного шара. Лицо её выражало серьёзную озабоченность. Расульчик, не отходивший от неё ни на шаг, взволнованно говорил:

— Это кароши красны джигит, нет басмачи, Миэль. Красны джигит не надо умирал!

Из прибора Миэль послышался тихий голос:

— Не бойся, они не умрут, Послезавтра они проснутся и будут здоровы. «Дрион» должен улететь раньше, чем они проснутся. Их не надо было переносить сюда, под самый «Дрион».

— Как не надо, Миэль! Там басмач Худояр-хан приходил, все красны джигит зарезал! Очен надо сюда носил! — воскликнул Расульчик.

Миэль взяла его за плечи и пристально посмотрела ему в глаза:

— Басмачи… Кто они — басмачи?

— Басмач — болшой бандит. Бедны дехканы убивал, на бедны кишлак огонь пускал, всё отбирал: баран отбирал, ишак отбирал. Всё бай, мулла отдавал. Красны джигит кароши, бай прогонял, басмач прогонял, всё бедны дехканы отдавал. Мой ата красны джигит! — с горячей убеждённостью ответил Расульчик, не опуская своих чёрных блестящих глаз под пронзительным золотистым взглядом Миэль.

— Кто владеет страной, басмачи или красные джигиты? Говори правду, маленький, только правду!

— Страной? — изумлённо повторил Расульчик и даже рассмеялся над таким вопросом. — Ты, Миэль, не знаешь наши страна. Наши страна болшой! О! Как небо болшой! В Ташкент-город месяц на конь бистро-бистро ехать, Москва — город, о-о-о, сама главны город, целы год на конь ехать! Такой болшой наши страна! И много-много красны джигит! Как звёзды на небо! А басмач — злой бандит — мало, савсем мало. Как шакал на горе мало!

— Хорошо, Расул, спасибо. Пойдём, я должна сказать твоим старшим друзьям, что лечение вашей планеты отменяется. Пойдём к ним!

Но Расульчик вцепился в руку Миэль:

— Не надо ходить! Там ещё басмач! Один, два за камен! Будет стрелять, кароши Миэль!

— Если ты боишься за меня, заберись с «фонариком» на какое-нибудь высокое место и понаблюдай за басмачами. Понял?

Расул кивнул и, словно ящерица, пополз по каменной ограде.

Миэль вышла из ниши на площадку, и, освещённая яркими лучами утреннего солнца, остановилась, осматривая окрестности. Она искала Юру и Искру. А те в это время лежали за валуном и готовились совершить непоправимое.

— Стреляй! — возбуждённо прошептал Искра. — Стреляй, пока стоит!

— Не могу, Вацлав!

— Трус, тряпка, слюнтяй! — злобно зашипел Искра и выбросил здоровую руку, чтобы отнять у Юры винтовку.

Но Юра вдруг крикнул отчаянным голосом:

— Миэль, берегись!

И тут же, припав к ружью, почти не целясь, выстрелил в неподвижную серебристую фигурку.

Эхо одинокого выстрела громко разнеслось по горам. Миэль пошатнулась и упала. И в тот же миг раздался отчаянный крик, мелькнул тонкий лучик.

Громко плача, к Искре и Карцеву бежал Расульчик и бил, бил по их головам лучом из «фонарика». И тогда в ответ на плач мальчика Юра Карцев тоже издал громкий вопль, отбросил винтовку, спрыгнул с валуна и бросился к Миэль. Он достиг её в несколько прыжков, подхватил на руки и бегом понёс к шару. Из отверстия «Дриона» вывалилось что-то большое, белое. Оно мгновенно накрыло Юру и его ношу и тут же исчезло вместе с ними.

Расульчик неистово теребил Искру, колотил его своими маленькими смуглыми кулачками и плача кричал:

— Она просил: смотри, маленки, смотри, может, не все басмач приходил! Расул смотрел, где басмач, а басмач Юра, басмач ты, ты! Зачем ты стрелял добри, кароши Миэль?

Искра болезненно морщился, отталкивал Расульчика здоровой рукой и растерянно бормотал:

— Оставь меня, мальчик, не трогай! Мне больно! Я ничего не знаю! Я не понимаю, о чём ты говоришь…

Расульчик перестал плакать и исподлобья поглядел на Искру. Что-то в лице этого человека подсказало ему, что он стал такой же «болшой, глюпий дядя», каким был Пётр Лапин. Только теперь мальчик сообразил, что это работа «фонарика». Он с отвращением посмотрел на блестящую вещицу, хотел её забросить, но передумал и побежал к отцу.

Ханбек Закиров всё ещё стоял над телом Плавунова и плакал. Расул не стал его тревожить. Он сразу понял, что отец его тоже попал под луч волшебного «фонарика», который мгновенно превращает бесстрашных мужчин в робких, плаксивых девчонок. Прежде его отец, этот храбрый красный джигит, никогда не плакал, как женщина.

Увидев у барьера Наташу, Расул бросился к ней:

— Наташа, Наташа, ты видел? Юра, Искра убивал кароши Миэль!

Наташа обернулась и посмотрела на него с тихой, мечтательной улыбкой:

— Успокойся, мальчик. Людей убивать нельзя. Никого и никогда… Посмотри лучше, какое небо над горами!

Расул ничего не ответил и медленно побрёл к шару. Отверстие «Дриона» было ещё открыто. Широко размахнувшись, мальчик бросил в это отверстие «фонарик».

— Бери обратно! Ты плохой! — крикнул он при этом.

«Дрион», словно он только и ждал возвращения «фонарика», тотчас же закрыл люк.

— Стой! — крикнул вдруг Расул. — Отдай обратно Юра! Отдай!

Он бросился к шару и стал его бить кулаками. Но шар никак на это не реагировал: оставался чёрным, глухим, неприступным.

И вдруг Расульчик увидел, что шар начинает резко менять окраску. Из чёрного он стал лиловым, потом стал голубеть, голубеть… Но только одной верхней половиной. Нижнее полушарие, под которым лежали спящие, оставалось по-прежнему чёрным. Мальчику сделалось страшно, и он отбежал от шара подальше.

Никто, кроме маленького Расульчика, не обращал на шар ни малейшего внимания. Басмачи, напевая какие-то заунывные песни, собирали своих убитых и складывали их в ряд в тени огромного валуна. Искра держался за раненую руку и смотрел на басмачей. Наташа продолжала любоваться небом, а Закиров всё ещё оплакивал убитого начальника. Так и получилось, что отлёт «Дриона» с Земли видел единственный человек на свете: десятилетний мальчик Расул Закиров.

Прошла минута, вторая. Верхняя половина шара стала сверкающе белой, словно вылепленной из чистого снега. «Дрион» тронулся и, разорвав канаты, медленно выплыл из ниши. Очутившись под открытым небом, он несколько секунд помешкал и вдруг, мгновенно весь налившись белизной, ушёл в голубую высь и буквально через секунду бесследно в ней растаял.

— Миэль живой! Миэль живой! Прощай, Миэль! Прощай, Юра! — кричал Расульчик, махая вслед шару рукой.

Долго стоял он с запрокинутой головой и смотрел в бездонную лазурь. Потом вздохнул совсем не по-детски и огляделся по сторонам. Постепенно до его сознания стало доходить, что судьба всех этих взрослых людей, собравшихся в лагере под Чёрной Горой, зависит от него и только от него. Но как им помочь, как спасти? Съездить в Шураб и привести сюда других людей? Это долго, слишком долго. Облучённых нельзя оставлять без надзора! Он теперь отвечает за этих больших беспомощных людей. Он должен заставить их погрузить на ишаков имущество экспедиции, раненых, спящих, запастись водой, продовольствием и отправиться в Шураб. Дорогу Расул знает, он доставит караван на место.

Но сначала пусть похоронят убитых: Лапина, Плавунова.

Расульчик отправился к басмачам и громко произнёс имя Худояр-хана. К нему тотчас же подошёл высокий мужчина лет сорока, с небольшой, аккуратно подстриженной бородкой на худощавом смуглом лице. На нём был дорогой бешмет, перетянутый ремнями. У пояса маузер и кривая сабля с серебряной насечкой. На голове огромная белая папаха.

— Я Расул Закиров, — твёрдо сказал мальчуган. — Я говорю тебе, Худояр-хан, что отсюда надо уходить, иначе мы все погибнем. Ты будешь слушаться меня, Худояр-хан?

— Буду, Расул-джан, буду, — охотно согласился басмач…

Через трое суток в Шураб въехал удивительный караван. Впереди на вороном скакуне, принадлежавшем курбаши Худояр-хану, ехал смуглый мальчуган в тюбетейке. За ним на рослом ишаке — вожак погонщиков Мирза Икрамов. Дальше тянулся большой караван из ишаков с грузом. Они везли не только имущество экспедиции, но и мешки с оружием и боеприпасами. Подгоняли этот караван трое: Рашид, Ибрагим и Ахмет. В конце каравана плелись два ишака, между которыми были закреплены мягкие носилки из кошмы. На носилках лежал раненый Искра. Он был в жару и бредил. За ним ехала на лошади Наташа Плавунова. На лице её была отрешённость, на раненого жениха своего она почти не смотрела. В арьергарде каравана двигался смешанный конный отряд из пяти красноармейцев и двенадцати басмачей. Они ехали вперемешку, без оружия. В самом хвосте отряда ехали Абдулла Худояр-хан и Ханбек Закиров.

Население Шураба высыпало из домов и с удивлением смотрело на необыкновенный караван…

Надо ли говорить, что судьба всех участников этой истории сложилась по-разному?

Искру положили в больницу в Исфаре. Он пролежал в ней полтора месяца и после выздоровления немедленно был отправлен в специальную клинику, где долго занимались его странно нарушенной памятью.

О событиях у Чёрной Горы он ничего не мог рассказать. Представители следствия по делу басмачей несколько раз навещали его в Исфаре, но он решительно ничего не помнил. Не мог даже сказать, где и при каких обстоятельствах был ранен. Память его была парализована глубоко и надолго. Вероятно, лучик из «фонарика» Миэль слишком долго гулял по его голове. Наташа тоже ничем не могла помочь следствию. Она «очнулась» два года спустя, когда дело уже давно было закрыто.

Егоров с четырьмя красноармейцами, равно как и Мирза Икрамов со своими тремя товарищами, тоже некоторое время страдали «странностью поведения и отсутствием памяти», но у них это продолжалось недолго. Через месяц они пришли в себя, но пользы от них для следствия было мало. Они вспоминали только какой-то серебряный шар, про басмачей же и про смерть Плавунова и Лапина ничего не знали.

Единственным толковым свидетелем был Расульчик. Но когда он рассказал следователю про Миэль, про «фонарик» и про чёрный шар, который забрал Юру Карцева, его сочли фантазёром и показания его не стали записывать. Юру Карцева не нашли, исчезновение его оставалось загадочным.

А теперь пора открыть, почему я извлёк эту диковинную историю из забытия и решил предать гласности.

Совсем недавно в руки мне случайно попала одна чехословацкая газета. Я стал её просматривать просто так, от нечего делать, и нашёл в ней статью под заголовком: «ТРАГЕДИЯ НАД ВЫСОКИМИ ТАТРАМИ». Вот что я прочёл:

«Вчера в 02 часа 45 минут рейсовый пассажирский самолёт чехословацких авиалиний, пролетая над Высокими Татрами, столкнулся в ночном тумане с крупным воздушным шаром иностранной разведки. Получив серьёзные повреждения, самолёт упал на землю. Экипаж и пассажиры погибли. Их тела были извлечены из-под обломков и опознаны.

Однако неподалёку от места катастрофы был найден в тяжёлом состоянии человек, имеющий, безусловно, прямое отношение к гибели самолёта, но не принадлежащий ни к пассажирам, ни к экипажу. По всей вероятности, неизвестный (личность его до сих пор не удалось установить, так как при нём не найдено никаких документов) попытался спастись при помощи парашюта, но был задет в воздухе обломками самолёта и получил серьёзные ранения. В глубоком беспамятстве он был доставлен в больницу, где после оказания помощи в себя не пришёл, и врачи не ручаются за его жизнь.

Трудно допустить, что этот человек находился на борту погибшего самолёта в качестве безбилетного пассажира. Скорее можно предположить, что он агент иностранной разведки, прибывший на воздушном шаре. Расследование этого дела поручено органам государственной безопасности. На место катастрофы направлена комиссия экспертов.

Фотоснимок неизвестного опубликован на 3-й странице».

Я заглянул на третью страницу и увидел привлекательное молодое лицо с закрытыми глазами. Детские, чуть припухшие губы неизвестного юноши были искривлены гримасой боли. Над снимком была надпись: «Друг или враг?» Под снимком обращение к общественности с просьбой дать сведения об этом человеке, если кто-нибудь его знает или видел.

Уже закрывая газету, я ещё раз невольно посмотрел на снимок. И тут мне показалось, что я уже где-то однажды видел это лицо. Но где, когда?.. И вдруг меня словно током ударило: да ведь это лицо есть на фотокарточке среди документов, переданных мне инженером Искрой пять лет назад.

Спрятав газету, я бросился домой. У меня даже во рту пересохло от волнения. Дома я выхватил из ящика стола синюю папку. И вот в моих руках любительская фотокарточка. На ней изображён весёлый с худощавым лицом парень лет двадцати. На обороте фиолетовыми чернилами написано: «Другу Вацлаву от Юрки Карцева. Ура! Чёрная Гора наша! 28 марта 1929 г.».

Я разворачиваю газету и сличаю снимки. Сомнений нет, это один и тот же человек! Но ведь это чушь! Этого не может быть! Снимок неизвестного сделан недавно, на прошлой неделе, а снимок Юры Карцева датирован 1929 годом! Если бы Карцев был жив, ему было бы сейчас шестьдесят пять лет. Этот неизвестный юноша в газете мог бы быть не только сыном, а даже внуком Карцева! Случайное сходство? Да, да, скорей всего случайное сходство…

И тем не менее, стоило мне всмотреться в оба снимка, как во мне вновь вспыхивала уверенность, что это и один и тот же человек.

Оставалось одно: позвонить в редакцию газеты и узнать хоть какие-нибудь подробности.

Сотрудник редакции, ведающий рубрикой происшествий, оказался человеком на редкость общительным. Нужны подробности об этой катастрофе над Высокими Татрами? Пожалуйста, их немало. Что-нибудь исключительно странное? И такое есть. Вот запись последних слов пилота: «Серебряный шар! Прямо по курсу серебряный шар! Свернуть не успеем! Не успе…» После этого удар, скрежет, и связь оборвалась. Ещё такое. Неизвестный, который до сих пор не пришёл в себя, был одет в серебристый костюм очень странного покроя. Конструкция его парашюта тоже поставила в тупик всех специалистов. Такие парашюты не делаются ни в одной стране мира. Ещё?.. Нет, довольно.

Я поблагодарил словоохотливого редактора и тут же, не отходя от стола, внимательно прочёл рукопись из синей папки. И там, и здесь серебряный шар, серебристая одежда… У меня даже дух захватило от мелькнувшей догадки. Но я взял себя в руки. Нет, нет, не надо пока никаких догадок! Сначала нужно рассказать всем о том, что случилось у Чёрной Горы сорок пять лет тому назад. А потом… потом придётся ждать, пока неизвестный, найденный в Высоких Татрах, не придёт в себя. Редактор, кажется, говорил, что положение его уже не считают безнадёжным. Ну что ж, подождём, потерпим.

«Дриону» было приказано приступить к поискам ближайшего чёрного прохода, постепенно наращивая скорость и придерживаясь направления к центру Галактики.

Юра спросил:

— Как это «Дрион» может выполнять мысленные и устные приказы без координатора? Он что, сам устроен на манер координатора?

Миэль охотно ответила:

— Теперь, когда вы стали моим спутником и другом, Юрий, я могу вам открыть правду о «Дрионе».

— Правду? Значит, то, что вы говорили Плавунову и мне…

— Не удивляйтесь, Юрий. Тогда я сказала то, что обязана была говорить по инструкции. На самом деле это тайна, Юрий, непостижимая тайна! Слушайте! Природа, создавшая такой совершенный вид материи, как разум, далеко не исчерпала этим своих творческих возможностей. Область познания, доступная разуму, очень велика. Чтобы всю её охватить, нужны не тысячи, а десятки тысяч лет. Это долгий и захватывающе интересный путь от открытия к открытию, от изобретения к изобретению. Наша цивилизация прошла весь этот путь. И вот тут, охватив всю доступную область познания, мы столкнулись с невероятным. Постарайтесь понять, Юрий! Исчерпав весь огромный внешний комплекс доступных для нас знаний, мы вышли на рубежи, за которыми лежало непостижимое. Великий Координатор считает, что область непостижимого практически безгранична. Здесь хранятся глубинные тайны природы, её главные творческие силы.

— Какой же в них толк, если ими нельзя овладеть?! — удивлённо воскликнул Юра.

— Не спешите с выводами, — улыбнулась Миэль. — Изучить и понять эти глубинные силы природы наш разум, разум нашей цивилизации действительно не может. Но, зная, что они есть, разум может научиться пользоваться ими…

— Пользоваться чем-то, не зная, что это такое?

— Вот именно. И не надо удивляться. В этом нет ничего нелогичного. Разум человеческий так устроен. И в области доступных знаний он обычно начинал с того, что использовал то или иное явление природы себе на благо и только потом, исподволь, постигал сущность этого явления. Так было с огнём, водой, ветром, электричеством, гравитацией и многими иными явлениями природы. Оказавшись лицом к лицу с глубинными силами природы, Великий Координатор сначала остановился и стал готовиться к штурму, полагая, что это просто очередной барьер в познании. Но, убедившись, что этот барьер непреодолим, он не капитулировал, а пошёл по иному пути: по пути использования неведомых сил природы. Начав с малого, он проникал всё глубже и глубже в бездонный океан тайны. Он заставил работать на людей такие силы природы, о каких не подозревала даже самая изощрённая фантазия наших учёных.

— Но что это за силы, Миэль? Как они себя проявляют?

— Не спрашивайте, Юрий. В вашем языке не существует нужных понятий. Даже такие словосочетания, как «силы природы» или «тайны природы», лишь схематически намечают суть этих явлений. На самом же деле тут другое. Мы сами не одно тысячелетие лишь молча изумлялись непостижимому, не находя слов для его определения.

— Значит, «Дрион» сделали эти непостижимые силы природы?

— Да, они. Пока что это вершина в нашем умении пользоваться тайнами, не раскрывая их.

— Вершина… А вот рассказать, как эта вершина возникла, вы можете?

— Могу лишь сказать, к каким результатам стремились наши учёные, чего они хотели добиться. Субстанция субстанций… Нет, не то. Вещь всех вещей… Вещь в себе… Лучше всего такое словосочетание: вещь вещиссима… Итак, должна была возникнуть вещь вещиссима, способная по мысленному или устному приказу превращаться в любой из предметов, созданных разумом человека и самой природой. О том, как задание было передано глубинным силам, я не знаю. Процессы происходили в космическом пространстве, потом на поверхности горячей звезды, наконец, в недрах особо отобранной планеты. Так родился первый «Дрион».

Из какого вещества сделаны «Дрионы», никто не знает. На каком принципе действуют — тоже. Но «Дрионы» безотказно послушны человеку, и это самое главное. Многие свойства эта вещь вещиссима приобрела не по заданию, а как бы по собственной инициативе. Например, способность развёртывать и свёртывать пространство. Этого не было в задании и оказалось для нас сюрпризом.

Юра спросил:

— Вот вы говорите: «Дрион» может всё. Почему же он не создал новый координатор?

— «Дрион» может создать координатор. Но этот координатор всё равно не будет обладать нужной информацией для прокладки пути. Уничтоженный мною координатор не был творением «Дриона». Как инородное тело, он мог действовать вопреки воле человека и даже отдавать приказы «Дриону». Вот почему мне пришлось вывести его из строя.

…Юра пользовался каждым удобным случаем, чтобы побеседовать с Миэль. Он впитывал в себя знания, как сухая губка впитывает влагу. Его интересовало всё: и миллиар, и дегуоллизация, и чёрные проходы, и подвалы Вселенной.

Когда «Дрион» набрал скорость около пяти тысяч километров в секунду и дальнейшее ускорение должно было нарастать стремительными скачками, Миэль и Юра легли в установки «келл» и погрузились в бездонную чёрную нирвану.

Два белых шара медленно опускались на необъятное, теряющееся за горизонтом тёмно-лиловое поле космодрома Ариулы. Идеально гладкая, словно отполированная поверхность его тускло поблёскивала в ярких лучах солнца — жёлтой звезды Данибы, удивительно похожей на Солнце Земли. Воздух был чист и прозрачен, на голубом небе ни облачка…

Поражало безлюдье. Казалось, шары опускаются на вымершую или покинутую людьми планету.

Когда до поверхности космодрома оставалось не более ста метров, шары разошлись и поплыли в разные концы поля. Над невидимыми точками они замерли, словно прицеливаясь, и стали осторожно снижаться по вертикали. И тут, словно заранее уступая их будущей колоссальной тяжести, лиловое покрытие под ними стало проваливаться, образуя сначала подобие круглой чаши, потом воронки и, наконец, глубокой, уходящей под землю шахты, диаметр которой точно соответствовал размерам шара. «Дрионы» погрузились в эти шахты, и лиловое покрытие космодрома над ними сомкнулось.

В установке «келл» автоматически включились восстановители. В течение десяти часов они обрабатывали сжатые тела людей питательными газами и регенерационными растворами, возвращая им натуральные габариты и жизненную эластичность. В заключение лёгкие наполнились живительной смесью, а чуткие электронные импульсаторы разбудили спящие сердца. И тогда установки вышли из стен и открылись.

Юра сразу пришёл в себя. Преодолев сонную истому, Юра выбрался из углубления и проделал несколько гимнастических упражнений. Кровообращение ускорилось, мускулы окрепли. Тогда он подошёл ко второй установке.

Миэль лежала с открытыми глазами в полной неподвижности. Лицо её было бледно, губы плотно сжаты.

— Вам помочь, Миэль? — участливо спросил Юра.

В ответ она лишь молча покачала головой. Он оставил её в покое и принялся ходить взад и вперёд по отсеку. Мысли его при этом сосредоточивались на двух главных вопросах, вызывавших тревогу: долго ли продолжалось состояние «келл» и где сейчас находится «Дрион»?

Через полчаса он снова подошёл к установке Миэль. Космолётчица улыбнулась ему. Он помог ей встать.

Осторожно поддерживая Миэль под руку, он повёл её через овальные проёмы. Вот и голубой экран. Миэль взмахнула рукой и произнесла несколько слов на своём языке. К ним выплыл из стены стол-полусфера. Створки его на ходу раскрылись, поднеся им на столешнице два больших сверкающих бокала.

— Нужно восстановить силы, — сказала Миэль.

Удалив полусферу с пустыми бокалами, Миэль вызвала кресла. Опустившись в одно из них, она несколько минут сидела с закрытыми глазами. На лице медленно проступал румянец.

Подняв руку, она снова заговорила по-своему. В тот же миг стены «Дриона» исчезли, словно растаяли.

Юра увидел огромный зал с лиловым потолком и бесконечные ряды похожих на «Дрион» чёрных шаров. По широкому проходу между шарами суетливо бегали большие, величиной с сорокаведерную бочку, разноцветные «пауки». Их длинные членистые ноги работали с поразительной быстротой, а глаза непрерывно вспыхивали переливами всех цветов радуги. «Пауки» явно занимались каким-то делом — в их движениях видна была чёткая слаженность и организованность. Через несколько минут удивительная картина исчезла по короткому приказу Миэль. Вокруг снова были обычные стены «Дриона».

— Миэль, что это было? — вскричал Юра.

Миэль смотрела на него со странным волнением. Губы её дрожали, из глаз по разгоревшимся щекам катились слёзы.

— Мы спасены, Юрий! Мы дома! Это космодром Ариулы! Приветствую вас в Союзе Тысячи Планет!..

Счастливое заплаканное лицо Миэль потрясло Юру. Он увидел вдруг, что перед ним не бесстрашная волевая космолётчица, не всемогущая спасительница поражённых гуоллой миров, а обыкновенная девушка, полная простых человеческих чувств и совершенно беззащитная в своей доброте и непосредственности. Он сказал со свойственной ему прямотой:

— Миэль, я рад за вас, я поздравляю, но… Мы ведь совсем не готовы, мы ни о чём не договорились! Скажите хотя бы одно: Великий Координатор уже слышит нас?

Она покачала головой.

— Нет, Юрий. Если бы координатор «Дриона» был исправен, он уже передавал бы наши мысли за пределы шара. Но раз координатора нет, мы в «Дрионе» полностью изолированы от внешнего мира. Но Великий Координатор уже зафиксировал, что от меня не поступает никакой информации. Скоро к нам должны явиться киберы — контролёры, чтобы выяснить, в чём дело. Думаю, нам следует самим открыть «Дрион» и встретить киберов в первом отсеке.

— Кто такие «киберы»?

— Самостоятельно действующие машины-автоматы. Вы только что видели их. Они похожи на пауков.

— Хорошо, пусть киберы. И всё же раз мы пока изолированы, нам нужно разработать план действия. Предлагаю: будем оба утверждать, что координатор «Дриона» испортил я. Другое дело — дегуоллизация. Но и это я целиком беру на себя! Вы хотели выполнить свой план, а я помешал. Я ведь стрелял в вас, Миэль! А теперь я нарочно прилетел, чтобы всё объяснить. Великий Координатор снова пошлёт «Дрион» на Землю, кого-нибудь другого пошлёт. Значит, надо убеждать. И тут мне одному будет легче. Я буду отстаивать своих, и это каждому должно быть понятно. А на вас будут смотреть как на отступницу. Да и на самом деле, если разобраться, всё из-за меня получилось. Вот и выходит, что вам надо остаться в стороне. А теперь быстро решайте, годится такой план или нет!

— Вы благородный человек, Юрий. Но то, что вы предлагаете, не осуществимо. Нас с детства приучают давать правдивую информацию. Я просто физически не могу утверждать то, чего не было. Надо обо всём рассказать правдиво. Вы тоже не пытайтесь искажать информацию. Это опасно. Передача ложной информации считается у нас самым тяжким преступлением.

Юра помрачнел и опустил голову.

— Что за правду стоите, это, конечно, хорошо. Мы тоже за правду. Но ведь бывают ситуации…

— У нас таких ситуаций не бывает, — перебила она решительно. — Выбросьте эти мысли из головы. Это очень опасные мысли. Будьте правдивым и честным до конца.

Она встала и решительно пошла вперёд. Юра последовал за ней.

Когда они вошли в первый отсек, то увидели, что «Дрион» уже был открыт. У люка стоял синий «паук». Вблизи кибер больше походил на осьминога, чем на паука. Впрочем, вид его, как ни странно, не вызвал у Юры отвращения.

Миэль спокойно смотрела на синего контролёра и ждала. Тот с минуту молчал, поворачиваясь во все стороны и усиленно при этом мигая «глазами». Потом замер, уставился на Миэль и вдруг заговорил мелодичным женским голосом на местном языке.

Когда он кончил, Миэль посмотрела на Юру с тихой грустью:

— Нам придётся расстаться, Юрий. Меня вызывают к командору Аркассу в Центр Управления Дегуоллизацией Галактики. Аркасс — великий ариулянин, от него многое зависит. Вызывает он меня одну, хотя и знает о вашем прибытии. Знает он и о поломанном координаторе. Мы, оказывается, не сами нашли дорогу, нас привёл другой «Дрион», встреченный в космосе. Теперь Аркасс хочет выслушать меня. Вам приказано остаться в «Дрионе». Как видите, Юрий, пора держать ответ. Прощайте!

Она уже шагнула к люку, но Юра быстро схватил её за руку. Он был потрясён таким неожиданным поворотом. Он и мысли не допускал, что ему придётся расстаться с Миэль.

— Почему не вместе?..

— Не знаю, Юрий. Кибер сказал, что для чистоты информации. Остальное узнаю там, у Аркасса.

— Но мы ещё увидимся? Мы должны увидеться!

— Не знаю, Юрий. Ждите. Будьте благоразумны.

Он отпустил её. В этот момент она показалась ему чужой и бесконечно далёкой, словно синий контролёр заморозил в ней живую человеческую душу и оставил один холодный, ко всему безразличный рассудок. Миэль спокойно посмотрела на Юру и пошла к люку. Синий кибер посторонился, пропустил её и побежал вслед за ней. Люк тотчас же закрылся.

Юра остался в Дрионе один.

Большая нервная нагрузка сразу после выхода из длительного анабиоза настолько утомила Юру, что он проспал целых двенадцать часов. К тому времени, когда он проснулся, поверхность экрана уже стала безмятежно голубой. Процесс накопления предметной информации, по-видимому, закончился.

Юра вскочил и бросился к пульту управления. Но не успел он нажать клавишу «проверка знания», как экран замигал вдруг разноцветными огнями и густой бас пророкотал:

— Уже несколько часов допуска в «Дрион» добивается женщина! Советую взглянуть и вынести решение. Даю прозрачность!

Сердце Юры дрогнуло от радости: «Неужели Миэль?» Он подошёл к стене, которая тут же перед ним растаяла. Он увидел Миэль. Лицо у неё было строгое и усталое. Юра со всех ног бросился в первый отсек. Здесь он поднял руку и крикнул:

— «Дрион», приказываю! Открой вход и впусти женщину! Впусти Миэль! Но только одну её! Кто бы за ней ни попытался проникнуть в люк, всех отбрасывай! Действуй!

Люк открылся. Белый магнитный подъёмник в мгновение ока перенёс растерявшуюся от неожиданности Миэль в первый отсек.

— Я рад, что вы вернулись! Очень рад!.. Ну, идёмте, расскажете, какие у вас новости! — обратился Юра к Миэль.

Она посмотрела на Юру сурово и холодно:

— Я простояла перед «Дрионом» несколько часов. Что это значит, Юрий?

Он виновато улыбнулся:

— Я спал, Миэль. А координатору не было приказано будить меня. Уж вы меня простите!

— Что вас толкнуло на злоупотребление нашим доверием, нашим гостеприимством? Как вы посмели заблокировать «Дрион», подчинить его своей воле? Вы действовали так, словно «Дрион» принадлежит вам одному и словно весь Союз Тысячи Планет вам враждебен! Аркасс возмущён вашим поведением и всю ответственность за ваши поступки возлагает на меня! Немедленно освободите «Дрион»! Лишь после этого я смогу простить вас!

С лица Юры исчезло выражение простодушной радости. Он нахмурился и, отступив на шаг, осмотрел Миэль настороженным взглядом. Перед ним снова была та неподкупная и властная целительница миров с горящими золотистыми глазами, которую он видел в палатке Плавунова. С такой Миэль надо быть осторожным.

Глядя ей прямо в глаза, Юра твёрдо ответил:

— Мне странно слышать ваши упрёки, Миэль. Не вы ли совсем недавно вели себя на нашей Земле как хозяйка, собирались вопреки нашей воле оказывать нам сомнительное благодеяние ужасной дегуоллизацией. Нам стоило немалого труда убедить вас, что нас следует оставить в покое. А смерть Плавунова, Лапина! Разве не вы виноваты в ней? Вы говорите «доверие», «гостеприимство». А обо мне вы подумали? Могу ли я с полным доверием отдать себя во власть людям, которые способны не считаться с волей целых миров? Я не в гости к вам прибыл. Я прибыл отстаивать интересы своей планеты. Это налагает на меня большую ответственность, зато даёт и большие права. Я не пленник и не гость. Я — полпред другого мира. Я хочу, чтобы уважали мою цивилизацию. Да, я подчинил «Дрион» своей воле и не сниму с него этого приказа, пока не выполню свою миссию в вашем мире.

— Выходит, Аркасс был прав. Вы считаете нас врагами!

— Я не знаю, кто вы. Но я убедился, что вы способны на многое. Это и заставляет меня быть осторожным.

— Но на что вы рассчитываете, Юрий? Вы даже представить себе не можете могущество нашего космического государства!

— Знаю. Вы разгуливаете по Галактике, как по собственному приусадебному участку. Ваше могущество не поддаётся никакому определению. Оно так велико, что с одним человеком вы не станете и возиться. Вы не станете меня преследовать за то, что я захватил ваш «Дрион». Это слишком для вас мелко. Но вы снизойдёте до внимательной беседы со мной, чтобы поскорее от меня избавиться.

Миэль подумала и холодно сказала:

— Аркасс и без того собирался выслушать вас, Юрий. Захватом «Дриона» вы только усложнили своё положение.

— Ничего! Вот подтвердят ваши власти, что вы, Миэль, поступили правильно, оставив нашу Землю в покое, я тут же верну ваш «Дрион» без каких-либо новых условий. А теперь решайте, Миэль, можете вы считать меня своим другом при таких условиях или нет!

Его решительность и бесстрашие, его чувство собственного достоинства, его готовность пожертвовать собой ради родной планеты — всё это произвело на Миэль очень большое впечатление. Она мысленно сравнила большого, красивого, невозмутимого Гуатиля с этим худощавым, гибким юношей, в котором жизнь кипит во всей своей первозданной красе, и сравнение оказалось не в пользу жениха-ариулянина.

Разве умный, дальновидный Гуатиль вступил бы в единоборство с такой несокрушимой силой, как Союз Тысячи Планет? Он спокойно подчинился бы неодолимой власти и спокойно принял бы свою участь как нечто неизбежное. А Юрий вступил в единоборство с несокрушимой силой. И не потому, что не понимает, с кем имеет дело, а потому, что в груди его бьётся горячее сердце.

Для соотечественников Миэль правда стала естественной принадлежностью жизни. Они отвыкли бороться за неё. А Юрий не может не бороться, потому что борьба за правду является самой сущностью его жизни, его человеческого сознания. К тому же правда, которую он с такой отчаянной решимостью теперь защищает, это не только его правда. Это в такой же мере и её правда.

Глаза Миэль потеплели, черты смягчились, на губах появилась улыбка. Она сказала:

— Да, Юрий. Я согласна быть вашим другом при таких условиях.

У стола с раскрытыми створками полусферы, сидели в креслах трое: Юра, Миэль и Лагрим. Перед ними стояли три бокала с золотистой жидкостью. Бурная радость встречи отца и дочери, не видавшихся несколько лет, была уже позади. Теперь она осталась лишь в сияющих взглядах, которыми они то и дело обменивались. А разговор уже шёл деловой.

Сначала Лагрим внимательно выслушал историю конфликта, возникшего из-за самовольного решения Миэлъ не подвергать планету Земля дегуоллизации. После того как Юра сообщил об ультиматуме Аркасса, Лагрим откинулся на спинку кресла и поднял обе руки в знак того, что ему всё ясно.

— А теперь, дети мои, послушайте, что я вам скажу.

Лагрим отпил несколько глотков из бокала и продолжал:

— Ситуация сложилась необыкновенно трудная. Великий Координатор тяготеет своим непреклонным авторитетом над всем населением Союза Тысячи Планет. Все уверены, что мнение Великого Координатора выражает мнение подавляющего большинства. Никто не заметил, как из органа, координирующего возникающие идеи и деятельность человечества, Великий Координатор превратился в своеобразный супермозг, подавляющий всякое свободное творческое мышление. Ему с самого начала была дана обратная связь с людьми. Это считалось нужным, чтобы каждый человек мог в любой жизненной ситуации получить высококвалифицированный совет. Учёные, экономисты, плановики, даже деятели искусства считали это величайшим благодеянием. И правильно считали. Прежде на сотнях наших планет неизбежно происходили многократные повторы открытий, изобретений, творческих идей. Поток неуправляемой информации захлестнул людей и превратился в стихийно растущий океан знаний. С наступлением эры Великого Координатора хаос прекратился. Но прошло несколько тысячелетий — и супермозг стал не благом, а проклятием нашего космического государства. Накопив информацию практически беспредельного объёма, Великий Координатор стал влиять на умы людей, внушать им свои собственные, идеи, которые хлынули из него неудержимым потоком. Так, между прочим, возникла идея всегалактической дегуоллизации. Вступать с Великим Координатором в борьбу, убеждать его в своей правоте — занятие бессмысленное и заранее обречённое на провал. Коль скоро он поставил перед собой какую-то цель, он добъётся своего. Он решил, что планета Земля должна быть подвергнута дегуоллизации, и он выполнит это решение любой ценой.

Лагрим умолк. Юра сидел бледный, подавленный. Миэль опустила голову.

Лагрим окинул своих собеседников пронзительным взглядом.

— Юрий, Миэль, я хочу вам доверить величайшую тайну.

— Тайну, отец? — Глаза Миэль широко раскрылись от удивления — Ты употребил страшное слово. Тайна! Как странно это звучит.

— Ты права, Миэль. Уже несколько тысячелетий у нас не было тайн. Даже самые сокровенные мысли наши становились достоянием Великого Координатора… Но я, твой отец, воскресил это слово. И не только слово. Я создал тайну, большую тайну, о которой Великий Координатор даже не подозревает. Началась она здесь, на Фабиоле…

И Лагрим рассказал им о своей тайне.

Фабиола была единственной из пригодных для жизни планет, которую не заселили, превратив в заповедник. Сюда лишь изредка наведывались небольшие группы избранных ариулянских учёных для наблюдения за «созреванием» в многочисленных глубоких тайниках новых «Дрионов» или для их извлечения и передачи в эксплуатацию. Не милькои и прочие уникальные создания Фабиолы побудили Великого Координатора объявить эту планету заповедной, а тот особый, единственный в своём роде «климат» её недр, в котором быстро и безотказно «созревали» космические заготовки будущих «Дрионов».

Во главе комиссии учёных, которым было доверено производство «Дрионов» и эксплуатация «глубинных сил Природы», десятки лет стоял потомственный ариулянин Лагрим.

Мышление людей, прилетавших на Фабиолу, уходило временно из-под контроля Великого Координатора.

Десять лет назад здесь, на Фабиоле, Лагрим неожиданно для себя открыл идею создания риоля. Это был изумительный творческий порыв гениального мозга, освободившегося от пагубного влияния и контроля.

Вместе с этим открытием пришло и понимание того факта, что Великий Координатор себя изжил и нуждается в коренной перестройке.

И тогда свободолюбивая душа благородного ариулянина воспылала гневом и поднялась на борьбу против «угнетателя мыслей и пожирателя идей». Тут же, на Фабиоле, он привлёк на свою сторону десятки единомышленников. Так возникло тайное общество. Члены этого общества называли себя оранами. За десять лет численность оранов возросла до пяти тысяч. Освободившись от влияния Великого Координатора, ораны совершили сотни новых открытий за «барьером познания», создали тысячи новых изобретений, которые держали пока в секрете, чтобы о них не проведал деспотический супермозг.

Закончив свой рассказ о великой тайне, Лагрим сказал:

— За вашим «Дрионом» направлено десять специальных космолётов-наблюдателей. В настоящее время они кружат на различных орбитах вокруг Фабиолы. Это обстоятельство и заставило меня прибегнуть к риолю. Я переместился на Фабиолу мгновенно, так что наблюдатели не успели зафиксировать моё прибытие. Через час вслед за мной сюда переместится с Ариулы один оран, мой ученик и помощник. Он доставит особую установку связи собственного изобретения. Действие этой установки недоступно контролю Великого Координатора. Через него я свяжусь с тайным центром нашего общества на Ариуле и в случае надобности вызову сюда столько оранов, сколько потребует обстановка.

— Отец, как зовут орана, которого ты ждёшь сюда?

— Ты знаешь его очень хорошо, дочь моя. Это твой друг Гуатиль.

— Гуатиль? Гуатиль — оран? Гуатиль прибудет сюда?! — взволнованно воскликнула Миэль. Лицо её выражало величайшее смятение.

— Ты не должен был брать Гуатиля на Фабиолу, отец!

— Успокойся, Миэль. Гуатиль достоин прямоты и честности. Он ждал тебя долгие годы.

Миэль побледнела и опустила голову.

— Нам обязательно надо встречаться с Гуатилем, Лагрим? — спросил Юра.

— Выслушайте сначала мой план, Юрий.

— Я слушаю, Лагрим.

— Борьба с Великим Координатором методом убеждения невозможна. Я решил прибегнуть к силе. Сто пятьдесят оранов я вызову сюда для того, чтобы захватить «созревшие» «Дрионы». В тайниках на Фабиоле заложено более двухсот заготовок. Не менее семидесяти должны быть готовы. Их мы и захватим. Имея собственную эскадру «Дрионов», мы сможем заблокировать все чёрные проходы, ведущие на просторы Галактики. Великий Координатор не сможет тогда осуществить свою угрозу — направить «Дрион» или несколько «Дрионов» для дегуоллизации вашей планеты. Недавно я закончил изобретение, которое нам поможет остановить и захватить любое количество «Дрионов». Мы вырвем у Великого Координатора обещание оставить Землю в покое. Ну а решений своих он никогда не меняет. К ближайшему отсюда тайнику «Дриона» мы с Гуатилем отправимся вместе. К сожалению, обстановка не позволяет нам воспользоваться клеоном — нас могут заметить наблюдатели. Придётся идти пешком. Путь недалёк, в три дня доберёмся…

Вы серьёзный человек, Юрий. И я готов доверить вам главную идею моего плана. Для нас, оранов, спасение Земли от дегуоллизации — дело нужное, но отнюдь не основное. Конфликт из-за Земли — это удобный случай, дающий нам возможность покончить с Великим Координатором. Мы ждали такого случая много лет. Да, Великий Координатор не способен менять решения. На этом и построен весь наш план. Если мы загоним его в логическую ловушку да выставим ему вдобавок приманку из нашей тайны, которая по объёму информации для супермозга лакомый кусочек, Великий Координатор изменит своё решение и тут же выйдет из строя. Это ведь в конце концов всего лишь машина, хотя и невообразимо сложная.

Юре это понравилось. Но мысль о Гуатиле продолжала беспокоить его. Он вздохнул и спросил:

— А если вы не пойдёте, Лагрим, Гуатиль справится без вас с тайником?

— Почему без меня? Я обязательно с ним пойду. Все ораны идут к тайникам парами.

— Мне хотелось бы пойти с Гуатилем.

Лагрим пристально посмотрел на Юру, а потом на Миэль.

— Он прав, отец! — вмешалась Миэль.

Отказать дочери Лагрим не решился. Он понимал, что сложный мир эмоций, возникший в сердцах этих двух, не допускает вмешательства даже его — отца.

— Хорошо, — сказал он, подумав. — Конечно, Гуатиль посвящён. Он уже дважды присутствовал при извлечении. Он справится. Но в таком случае вам придётся переменить костюм. Для путешествия по Фабиоле нужна такая одежда, как на мне или на Миэль. Она очень удобна и практична. В ней тело свободно дышит, и вместе с тем она служит надёжной бронёй. В холод она греет, в зной охлаждает. Микроорганизмы обходят её на десятки метров. Если вы согласитесь, «Дрион» мгновенно её приготовит.

— Одежда?! — воскликнул Юрий. — Да я бы и сам давно сменил свою одежду на вашу, мне просто в голову не приходило…

— Тогда всё в порядке. Готовьтесь. Через два часа Гуатиль прибудет на дрионодром.

Второй прилёт Юрия Карцева на Ариулу резко отличался от первого. В тот раз его прибытие рассматривалось чуть ли не как преступление. А теперь он был признан законным послом Земли, и командор Аркасс устроил ему встречу, какая полагалась представителю инопланетной цивилизации.

Юра всем этим был глубоко смущён, но держался с достоинством. По настоянию Миэль он сменил походную серебристую одежду на торжественное облачение посла. Оно было сделано из багряно-золотистой, искрящейся материи свободного, не стесняющего движений покроя. Когда Юрий и Миэль поднялись из ангара на поверхность, Аркасс проводил их к своему личному клеону — небольшому синему шару для местных перелётов.

— Мой клеон доставит вас к высокочтимому Лагриму, который ждёт вас в башне Центрального Информатория. Счастливого пути вам, Миэль и Юрий! — сказал командор и почтительно склонил свою гордую голову.

Когда клеон поднялся в воздух и помчался над лесами Ариулы, Миэль вдруг засмеялась и тронула Юру за плечо:

— Ты слыхал, Юрий? Центральный Информаторий! А ты знаешь, что это такое?

— Нет, Миэль, не знаю.

— Это бывший всемогущий Великий Координатор, которого мы с тобой победили. Теперь это просто Центральный Информаторий! Даже не верится, что мы с тобой на Ариуле, мчимся в клеоне Аркасса и думаем, о чём хотим и как хотим.

Она тихо рассмеялась и прижалась щекой к его плечу.

Время полёта промельнуло для них, как одно мгновение. Но вот леса под клеоном разомкнулись, и открылась огромная глубокая чаша, а точнее — гигантская, в сотни километров чашеподобная впадина на бескрайней равнине Ариулы. Гладкая, словно покрытая позолотой поверхность чаши ослепительно сияла в лучах Данибы.

— Какой он большой и великолепный! — восхищённо сказала Миэль.

— Кто он? — не понял Юра.

— Бывший Великий Координатор, ныне Центральный Информаторий. Раньше здесь нельзя было пролетать. Это была запретная зона. За нарушение полагалась кара — пожизненнное умиротворение. Как и ты, Юрий, я вижу это впервые в жизни.

— Да-а-а, большое сооружение. Внушительное. А что под этой золотой поверхностью?

— Бесценная информация, накопленная за пять тысяч лет…

Когда клеон пролетел над чащей около трёхсот километров, показалась башня, по форме напоминающая летящую вниз каплю. Башня была такая же синяя, как и небо, и поэтому создавалось впечатление, что она только что сорвалась с небосвода и упала в центр золотой чаши. Клеон круто пошёл вниз и вскоре сел у самого подножия башни, где уже стояло десятка три разноцветных клеонов.

И тут Миэль и Юрий увидели Лагрима.

Торжественное облачение посла вызвало на лице Лагрима улыбку. Он отвесил Юрию шутливый поклон и сказал:

— Вы теперь высокий гость Ариулы, Юрий, а я волею моих друзей стал Главным Командором Верховного Совета Оранов, иными словами главой всего Союза Тысячи Планет. Мне подобает устроить вам торжественный приём. Но если вы не возражаете, я приму вас в рабочей обстановке.

— Конечно… — смущённо пробормотал Юра.

Миэль, поддерживая шутку отца, тоже церемонно поклонилась и сказала:

— О, досточтимый Главный Командор Верховного Совета Оранов, от торжественного приёма мы, разумеется, отказываемся, но просим уделить нам полчаса для беседы.

— Зачем же так скромно? Я могу вам уделить целый час. Ваш приезд для меня большая радость. — Он ласково посмотрел на дочь. — Ты выбрала себе достойного друга, Миэль. Пройдут века, и имя Лагрима исчезнет в бездонном потоке информации, а имя Юрия Карцева останется для народов нашего Союза вечно живым и дорогим. Его прибытие к нам, его пример мужества помогли нам совершить величайший и счастливейший переворот в нашей истории…

Он повёл их в башню, продолжая говорить:

— Пока что глава государства вынужден работать, как простой инженер. Что делать! Никто, кроме меня, не разберётся в этой сложной махине. А Центральный Информаторий необходимо ввести в строй как можно скорее. Без него наступит хаос, распад Союза на отдельные, изолированные миры. А это нас отбросит на многие тысячелетия назад…

В просторном высоком зале Лагрим остановился.

— Это самая маленькая и самая уютная комнатка в бесконечном лабиринте гигантских информячеек Великого Координатора, — сказал он и провёл их к длинному столу, заваленному кипами чертежей.

— Прости, отец, что мы отвлекаем тебя от большого и важного дела, — сказала Миэль. — Но у нас тоже есть маленькая забота. Никто, кроме тебя, не даст нам правильного совета.

— Готов и даже обязан, — улыбнулся Лагрим. — Я ведь теперь заменяю Великого Координатора!.. — Но тут же стал серьёзным: — Говорите, я постараюсь помочь вам.

Выслушав желание Юры и Миэль совершить путешествие на Землю, Лагрим нахмурился:

— Выходит, Миэль, мы снова с тобой расстаёмся на долгие годы. Мне нелегко принять это. Но я не хочу мешать твоему счастью. Лишь одно меня успокаивает: теперь ты будешь не одна, и высадки на неведомых планетах тебя не ожидают. И всё же Земля — это так далеко!.. Вас, Юрий, я прошу об одном: будьте осторожны, будьте осмотрительны. Не пытайтесь совершать посадку и выходить из «Дриона», если это будет сопряжено с какой-либо опасностью.

— О чём вы, Лагрим? Мы ведь отправляемся ко мне на родину! — удивлённо воскликнул Юра.

— Всякое может случиться, Юрий. Ваше отсутствие на родине исчисляется десятилетиями по земному времени… Не забывайте об этом. По остаткам выброшенного «Дрионом» координатора я довольно точно определил уровень естественной радиоактивности на Земле. Если ваш новый координатор покажет её резкое повышение, ни в коем случае не приземляйтесь и не выходите из «Дриона». Немедленно ложитесь на обратный курс.

— Вы пугаете меня, Лагрим!

— Нет, я только предупреждаю… Я верю в правильность решения, принятого на Земле Миэль. То, что я говорю вам, почти исключено. Это не более, чем моя отцовская тревога за Миэль, за её счастье. «Дрион» и его координатор надёжны и безошибочны. Полагайтесь во всём на них.

После этого Лагрим обнял Юру, обнял Миэль, пожелал им счастливого пути и проводил до выхода из синей башни.

Это был самый мрачный период немецкой оккупации…

В первой половине января на Прагу обрушились все стихии сурового севера. Черепичные крыши скрылись под плотными пластами снега. По Вацлавской площади бушевали настоящие сибирские метели. На окнах блестели фантастические морозные узоры. Красавица Влтава оделась в ледяную броню.

Но пражане не испугались этого небывалого разгула зимы. Они мобилизовали все свои жиденькие макинтоши, плащи, накидки, свитеры и лишь быстрее сновали по своим делам лабиринтами узких улиц. Им было не до капризов зимы. Хмурую тревогу и настороженность вызвало на их осунувшихся лицах иное бедствие.

По оккупированной стране проходила волна жесточайшего террора.

Ежедневно на всех заборах, плакатных тумбах и стендах расклеивались новые объявления чрезвычайного имперского суда. Это были широкие листы дешевой бумаги кроваво-красного цвета. Черными буквами на них были отпечатаны (слева по-немецки, справа по-чешски) списки граждан протектората Чехия и Моравия, казненных за “измену великой Германской империи”.

Объявления висели всюду: рядом с афишами театров, рядом с рекламными плакатами торговых домов, рядом с напыщенными воззваниями марионеточного правительства протектората. Куда ни повернись, они везде бросались в глаза, кричали о крови, о новых тысячах жертв. Прохожие останавливались, торопливо просматривали списки, ища имена родственников и знакомых, и отходили, пряча лица в воротники то ли от холода, то ли от бессильной ненависти…

И только метель с грозным весельем носилась над городом, швыряла в зловещие листы пригоршни снега, срывала их и крутила по улицам…

Немецкие солдаты не прятались от холода. Они подставляли ветру багровые лица и презрительно поглядывали на горожан. Ходили они всегда целой ватагой, стуча коваными каблуками по промерзшим тротуарам, разговаривали громко, уверенно — хозяева!..

В середине января вдруг наступило резкое потепление. Снег растаял и растекся хлюпкой жижей. С крыш хлынула обильная капель. На улицах суматошно загомонили воробьи. Всюду блестели лужи, а в синем умытом небе радостно засверкало настоящее весеннее солнце.

Но оттепель не смягчила оккупантов. Они с прежним упорством и методичностью продолжали кровавое дело, не щадя ни стариков, ни женщин, ни детей. У них была цель: во что бы то ни стало слемить в порабощенном народе неукротимую волю к сопротивлению…

Пражское гестапо занимало дворец миллионера Петчека, в самом центре города. Почему это мрачное здание называлось дворцом, неизвестно. С виду оно, скорее, напоминало казарму или тюрьму. Тяжелое, из гигантских каменных глыб, с устрашающими чугунными решетками, оно как нельзя более соответствовало своему новому назначению. Пражане его называли коротко: “петчкарня”. О подземных казематах и пыточных камерах этой “петчкарни” ходили в народе самые ужасные слухи…

Штурмбанфюрер Кребс, начальник одного из отделов гестапо, внешностью своей далеко не отвечал идеалу арийской расы. Приземистый, с короткой шеей, он производил впечатление уверенного в своей мощи зверя. Его жесткие черные волосы торчали, как проволока. Челюсть казалась каменной. В запавших глазах светилась непреклонная воля. Взгляд его, казалось, проникал в самую душу.

Сознавая свое волевое превосходство, штурмбанфюрер никогда не кричал на подчиненных. Когда за час до обеда к нему явился руководитель оперативной группы его отдела шарфюрер Вурм и доложил, что арест инженера Яриша ни в коем случае нельзя откладывать до ночи, Кребс даже бровью не повел и не задал ни одного вопроса. Он лишь вперил в долговязого шарфюрера тяжелый взгляд, и тот немедленно принялся излагать причины:

— Только что звонили из “Юнкерса”, господин штурмбанфюрер. Начальник конструкторского бюро инженер Кляйнмихель сообщил, что у него есть все основания подозревать Яриша в съемке копий с секретных документов. Кляйнмихель очень взволнован. Он просит немедленно задержать Яриша. В противном случае он опасается, что преступник успеет вынести снятые копии за пределы завода или передать их своим сообщникам…

— Кляйнмихель осел, — в бешенстве проскрежетал Кребс. — Уже неделю назад ему было строго-настрого приказано не допускать Яриша к подлинным секретным документам. Нам нужен не один Яриш, а вся эта шайка грязных заговорщиков и шпионов…

— С вашего разрешения, господин штурмбанфюрер, я поставил инженеру Кляйнмихелю на вид это обстоятельство. Он путается в объяснениях, ссылается на срочные военные заказы и на перебои в работе бюро… Одним словом, он умоляет немедленно взять Яриша.

Кребс задумчиво уставился мимо шарфюрера на портрет Гитлера в позолоченной раме и сказал:

— Ну что ж, шарфюрер, придется имена сообщников вырывать из глотки этого Яриша… Кстати, вам известно, почему мы производим аресты преимущественно ночью?

— Так точно, господин штурмбанфюрер!

— Почему же мы так поступаем?

— По инструкции, господин штурмбанфюрер! Инструкция предписывает применять ночные аресты и облавы, чтобы, застать преступника врасплох, взять его с сообщниками или, во всяком случае, со всей его семьей!..

— Именно со всей семьей. Правильно… А что нам это дает?

Шарфюрер замялся, растерянно заморгал белесыми ресницами и еще сильнее выпятил грудь.

— Не знаете? — равнодушно спросил штурмбанфюрер. Он зевнул, затем внимательно осмотрел неподвижную фигуру подчиненного и тоном наставника произнес: — Зарубите себе на носу, молодой человек. Семья преступника — жена, дети, мать, отец и так далее — нам нужна не просто для полноты впечатления, а для того, чтобы быстрее провести дознание. Видя своих близких в смертельной опасности, преступник делается мягче воска и выдает с головой себя, своих сообщников, всю свою банду. Вот для чего мы берем семьи. Вам понятно, шарфюрер?

— Так точно, господин штурмбанфюрер, понятно! Кребс помолчал.

— Разрешение на немедленный арест инженера Яриша я вам даю, — проговорил он минуту спустя. — Но вы, шарфюрер, ручаетесь мне головой, что все члены семьи преступника будут взяты сегодня же. Вам ясен приказ?

— Так точно, господин штурмбанфюрер! Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Шарфюрер молодцевато вскинул руку в нацистском приветствии и, четко повернувшись, покинул кабинет начальника.

Пожилая женщина в стареньком потертом пальто и в платке, приспущенном до самых глаз, беспокойно металась в воротах дома. Она то и дело выглядывала на улицу, окидывала ее торопливым тревожным взглядом и снова испуганно скрывалась за воротами. Забившись в темный угол, она крепко, до боли, прижимала руки к груди и прерывисто шептала:

— Господи боже!.. Пресвятая дева Мария, что же это будет?.. Неужели я, старая дура, прозевала его?! Да нет же, нет, не может этого быть!..

И она снова высовывалась за ворота и напряженно всматривалась в редких прохожих.

Проходившие мимо немецкие солдаты вызывали в ней нестерпимые приступы страха, смешанного с острой ненавистью. Она еще крепче сжимала худые руки и шептала:

— Господи, пронеси их, окаянных, чтоб они сдохли, изверги проклятые!..

Было два часа пополудни, и женщина уже совсем измучилась: лицо ее посерело, глаза слезились от напряжения. Но уйти она не могла. Ей во что бы то ни стало нужно было дождаться. И она дождалась…

На противоположной стороне улицы появился худощавый паренек лет шестнадцати. Нескладный, по-мальчишески неуклюжий, он медленно брел по тротуару, щурясь на блестящие лужи. На его впалых щеках горел ровный румянец. Верхнюю губу и подбородок покрывал первый золотистый пушок. Одет был паренек в светло-коричневый макинтош. Синий берет был слегка сдвинут на левое ухо. В правой руке он нес потертый кожаный портфель, беспечно помахивая им в такт шагам.

Увидев его, женщина всплеснула руками и крикнула:

— Мирек!

Паренек оглянулся. Заметив женщину, он широко улыбнулся и направился к ней через улицу.

— Добрый день, пани Стахова. Вы, кажется, звали меня? Но женщина не ответила на его приветствие. Она судорожно схватила его за рукав и потянула за собой в подворотню.

— Ой, не добрый! Ой, совсем не добрый этот день, Мирек!.. Идем скорее! — бормотала она при этом.

Растерянный Мирек пошел за ней. Поведение женщины было настолько странным и пугающим, что он не догадался даже спросить, что же, собственно, случилось, почему пани Стахова, дворничиха из его дома, так расстроена и куда она ведет его.

В темной подворотне было холодно и сыро. Пани Стахова увлекла Мирека в самый глухой угол, остановилась и тихо заплакала.

— Что с вами, пани Стахова? — всполошился Мирек. — У вас несчастье?

— Тише, мой мальчик, тише! — горячо зашептала женщина, подавив рыдания. — Не у меня горе, а у вас в семье. Тебе нельзя идти домой! Там гестаповцы! Твоего отца взяли на заводе и приехали за матерью и за тобой. Пани Яришева, к несчастью, оказалась дома!.. Всю вашу квартиру гестаповцы перевернули вверх дном. Теперь двое ждут тебя там, а один поехал за тобой в гимназию… Ты должен бежать, скрыться куда-нибудь!..

Мирек был совершенно оглушен этим неожиданным ударом.

— Куда бежать? — шепотом спросил он.

— Не знаю, мой мальчик!.. — И женщина снова расплакалась, беззвучно глотая слезы.

У Мирека задрожали губы. Постепенно он начал сознавать всю тяжесть и непоправимость свалившегося на него горя. Перед его внутренним взором промелькнули образы отца и матери, почему-то из далекого детства — песчаный пляж, лазурная поверхность Махова озера. Отец посадил его к себе на плечи и бежит в воду. Мирен визжит от восторга и страха. “Не утопи его, сумасшедший!” — встревоженно кричит им мать. Она лежит на песке под большим ярко-желтым зонтом. Отец оборачивается: “Ничего! Он мужчина! Пусть закаляется!..”

— А что будет с ними? С отцом, с мамой?

— Не знаю, дорогой… — вздохнула пани Стахова. — Но бог милостив. Может, и обойдется еще все и вы снова соберетесь вместе… — Она всхлипнула и сунула ему в карман макинтоша какие-то бумажки. — Тут сто крон, Мирек, и продуктовые карточки… На хлеб, на мясо… Все, что могла… А теперь беги! Тебе нельзя попадаться на глаза этим палачам! И родителям твоим будет легче, если они будут знать, что ты на свободе. Помни это!.. Дай-ка я поцелую тебя на прощанье… Будь мужчиной!..

Она дрожащими руками нагнула к себе его голову и торопливо расцеловала в обе щеки. Затем почти насильно вывела его за ворота.

— Беги, Мирек, беги!..

Ее страх передался ему. Очутившись на залитой солнцем улице, он еще раз обернулся, глянул на пани Стахову широко раскрытыми глазами и, дико вскрикнув, бросился бежать.

— Беги, мой хороший, беги, беги… — шептала пани Стахова, глядя ему вслед.

Когда паренек скрылся за ближайшим поворотом, она облегченно вздохнула, затянула потуже платок и, сгорбившись, поспешно засеменила в противоположную сторону.

Несколько кварталов Мирек пробежал, ничего не соображая, ничего не видя вокруг себя. В мозгу его кричало и билось одно только слово: “Беги!”

И он бежал…

Прохожие удивленно оглядывались, качали головами. На одном из поворотов Мирек с разбегу врезался в группу немецких солдат. Они грубо обругали его, а один даже ткнул кулаком в шею. Но Мирек вырвался от них и побежал еще быстрее.

Вскоре, однако, острое покалывание в боку заставило его перейти на шаг, а потом и вовсе остановиться. Тяжело дыша, он осмотрелся и понял, что бежит к своей гимназии. Но почему к школе? Разве там можно укрыться? Его мозг встрепенулся и лихорадочно заработал. Нет-нет, в школу нельзя1 В школе его тоже ждут гестаповцы!..

Надо… надо… Оленька! Как он мог забыть о ней?.. Ведь всего час назад он прощался с ней перед гимназией. Он успел незаметно шепнуть ей: “Сегодня в четыре на нашем месте!” Она засмеялась, кивнула головой в меховой шапочке и убежала догонять подружек.

Но она кивнула. Значит, придет!.. Оленька, смешливая черноглазая Оленька, — единственный близкий человек на свете, которого можно еще увидеть, не думая об опасности…

Мирек немного успокоился. Мысли его потекли более упорядоченно. У него появилась цель — “наше место”, — а это в его положении было самое главное.

Он свернул в глухой переулок и далеким окольным путем зашагал к Вышеграду…

Пустынные аллеи Вышеградского парка, расположенного на высоком холме, с крутыми обрывами в сторону Влтавы, встретили Мирека глубокой тишиной. Снег здесь таял не так быстро, как на городских улицах. Он лежал еще на аллеях и на газонах среди голых деревьев нетронутым влажным покровом и ослепительно сверкал на солнце. С деревьев капало. Какие-то взбудораженные пичуги радостно перекликались среди черных сучьев. Высоко в небе кружили стаи ворон. Пахло размокшей корой…

Мирек отыскал одинокую скамью на крутом склоне холма. Здесь он уже два раза встречался с Оленькой… На скамье лежал тяжелый мокрый снег. Мирек сгреб его на землю и устало опустился на скамью.

Тотчас же со всех сторон на него надвинулась давящая тишина. Она обхватила его, словно стальными тисками, заставила заново пережить весь ужас безвыходного положения.

Мирек вспомнил рассказы о чудовищных застенках гестапо, вспомнил кроваво-красные объявления чрезвычайного имперского суда и так ярко, до ужаса реально представил себе имена отца и матери в черных списках смерти, что, схватившись за голову, глухо застонал и упал на скамью. Только теперь, прижавшись лицом к холодной коже портфеля, он дал волю своему отчаянию и горько заплакал.

Шарфюрер Вурм переоценил свои силы. Он вернулся с задания ровно через три часа и предстал перед своим шефом с видом далеко не геройским. Лицо его было бледно, растерянно, а рука, вскинутая для приветствия, заметно дрожала.

— Разрешите доложить, господин штурмбанфюрер? Голос Вурма предательски дрогнул. Кребс двинул каменной челюстью.

Путаясь и сбиваясь, шарфюрер принялся докладывать о ходе операции. Он пространно поведал о блестяще выполненном аресте инженера Яриша на заводе, об удачном аресте его жены Ярмилы Яришевой на квартире, о результатах обыска и… замялся.

Вдавленные в череп глаза начальника недобро сверкнули.

— Младшего Яриша, господин штурмбанфюрер, задержать не удалось, — поспешно заговорил Вурм. — Он почему-то не вернулся из школы домой. Дополнительные поиски ни к чему не привели. Мальчишка исчез бесследно. Я лично ездил в школу, господин штурмбанфюрер. Установил, что Мирослав Яриш был на уроках до конца занятий и ушел домой в самом безмятежном настроении. Значит, в школе он, во всяком случае, никем предупрежден не был. Возможно, что по дороге домой он как-то узнал…

Шарфюрер запнулся и судорожно проглотил слюну. Кребс пристально смотрел на него, играя желваками своих тяжелых челюстей.

— Но, если господин штурмбанфюрер позволит, — упавшим голосом продолжал Вурм, — я осмелюсь доложить свое мнение… На мой взгляд, дальнейшие хлопоты по поимке ни к чему не причастного подростка не оправдают расходов. У нас есть жена Яриша, и это гарантирует нам…

Кребс остановил шарфюрера брезгливой усмешкой, заговорил сам. Заговорил тихо, ровно, даже несколько задумчиво:

— Вы берете на себя слишком много, шарфюрер. Вам не положено рассуждать о целесообразности той или иной операции. Я с предельной ясностью и четкостью обрисовал вам всю важность и ответственность порученного вам дела. Я особо подчеркнул, что семья преступника должна быть задержана полностью. Но вы не оправдали моего доверия, шарфюрер, и провели операцию спустя рукава. Это очень плохо. Для вас… Сколько лет этому мальчишке, который вас так ловко провел?

— Мирославу Яришу, господин штурмбанфюрер, шестнадцать лет два месяца и четыре дня!

— Семнадцатый год. В таком возрасте он мог быть сообщником отца. Плохо, совсем плохо, шарфюрер. Это неизмеримо увеличивает вашу вину.

— Я готов…

— Молчите! Мирослава Яриша необходимо поймать. Он мне нужен. Могу вам дать время до утра. Для вас, шарфюрер, это последний шанс. Если завтра к восьми ноль-ноль мальчишка не будет взят, я немедленно отчисляю вас в действующую армию на Восточный фронт. В эсэсовской дивизии вас научат порядку. Не такое сейчас время, чтобы нянчиться с растяпами и ротозеями. Все. Можете идти.

Шарфюрер Вурм вылетел из кабинета начальника как ошпаренный. Созвав молодчиков своей оперативной группы, он устроил им небывалый разнос. Он дал им шесть часов на поимку “проклятого мальчишки” и пригрозил, что всех собственноручно перестреляет. Затем он бросился к телефону и принялся обзванивать городские отделения чешской полиции, железнодорожную охрану, комендатуру СС, радиокомитет и даже почтамты, всюду требуя помощи и содействия.

Штурмбанфюрер Кребс помял ладонями щеки и с хрустом потянулся. Интересно, как этот идиот справится с таким сложным заданием? Он-то, Кребс, знает, как трудно поймать на мушку напуганного убегающего зверя. Мальчишка, конечно, не стоит трудов, которые придется на него затратить, но приказ есть приказ, а инструкция есть инструкция. И Яриш-младший должен быть взят любой ценой!..

Стражмистр Йозеф Кованда вернулся с дежурства в половине четвертого. Настроение у него было прескверное. Он молча разделся, огромную черную шинель повесил на крюк, широкий ремень с пустой пистолетной кобурой швырнул в угол. Грузно опустившись на табурет, принялся, кряхтя, стаскивать мокрые сапоги.

Из кухни выглянула его жена Марта, полная сорокалетняя брюнетка со спокойным красивым лицом.

— Ты сегодня явился словно дух святой. И не слышно тебя даже! — сказала она, удивленно вскинув брови.

— Здравствуй! — буркнул Кованда, продолжая трудиться над сапогом.

— Здравствуй, здравствуй! — проговорила нараспев пани Ковандова и, выйдя в переднюю, плотно прикрыла за собой дверь. — Что случилось, Йозеф? Почему ты не в духе? — тревожно спросила она.

— Ничего, Марта, не случилось. Просто осточертело все… — Покончив с сапогом, он выпрямился на табурете. — Оленька дома?

— Дома, но собирается уходить. Говорит, что к подруге — делать уроки.

Кованда задумался, глядя перед собой. Затем хлопнул себя по колену и приказал:

— Пошли ее ко мне в столовую.

— Зачем?

— Спросить кое-что.

— А при мне нельзя?

— Можно. Только сначала я хочу поговорить с ней с глазу на глаз. Тебе я потом расскажу.

— Что-нибудь случилось, Йозеф?

— Да нет, пустяки…

— Ну смотри.

Марта удалилась на кухню, а Кованда сунул ноги в теплые туфли и прошел в столовую.

Здесь было холодно и неуютно. Из-за нехватки угля квартира почти не отапливалась.

За окном сгущались ранние зимние сумерки, но было еще довольно светло, а над противоположным домом даже виднелась яркая полоса голубого неба, чуть тронутая нежным розоватым оттенком, брошенным последними лучами заходящего солнца.

Скрипнула дверь, вошла Оленька. Она была в синем пальто с беличьим воротником и в маленькой шапочке, отороченной тем же мехом. На ее смуглом скуластом личике сверкали из-под густых бровей большие лукавые глаза.

— Здравствуй, папа! Ты звал меня?

— Звал. А ты, я вижу, уходить собралась?

— Я только к Зденке, папа. У нас сегодня такая уйма уроков!.. Ты недолго задержишь меня?

— Не бойся, ненадолго… Ну, как дела в школе? Все благополучно?

— Все хорошо. Сегодня меня вызывали по новой немецкой истории, и я все отлично ответила. Вопрос попался такой легкий-прелегкий: биография фюрера. Я так все отчеканила, что наша историчка прямо удивилась… Да ты меня не слушаешь, папа!

Оленька стояла сбоку дивана и, крутя перчатку, с недоумением смотрела на отца. А он рассеянно посасывал трубку и пристально следил за быстро блекнувшей блестящей полоской неба за окном.

— Слушай, Оленька. — Кованда вынул изо рта трубку и повернулся к дочери: — Мирослав Яриш с тобой в одном классе?

Вопрос был столь неожиданный, что застигнутая врасплох Оленька вздрогнула и залилась густым румянцем. Помолчав, она робко сказала, глядя в пол:

— Ну… со мной… А что?

От Кованды не ускользнуло ее смятение. В другое время он не преминул бы воспользоваться случаем и отпустить в адрес дочки несколько добродушных шуток. Однако теперь он был слишком серьезно настроен и сделал вид, что ничего не заметил.

— Вот что, доченька. То, что я сейчас скажу тебе, нужно сохранить в полном секрете. Ты понимаешь, что это значит?

— Да, папа…

— Ну так вот… Сегодня в час пополудни гестапо арестовало Богуслава Яриша и Ярмилу Яришеву. Это родители твоего одноклассника Мирека. Его тоже должны были взять, но он почему-то не вернулся из гимназии домой. Скорей всего, его кто-то по дороге успел предупредить. Теперь его ищут по всему городу. Гестаповцы впрягли в это всех, кто носит хоть какую-нибудь форму: железнодорожников, почтальонов, кондукторов трамваев, не говоря уж о нас… Тебе понятно, что я хочу сказать?

— Да, папа-Девушка была бледна как смерть.

— Если его смогли только предупредить, а надежного убежища для него не сыскали, он все равно попадется, — тихо продолжал Кованда. — Деваться ему некуда. То, что его до сих пор не схватили, чистейшая случайность. Гестапо в таких делах не останавливается ни перед какими расходами. Ночью Мирека непременно поймают…

— Папа!!!

Оленька закричала так громко, что Кованда вскочил с дивана:

— Тише! Ради бога, тише!

— Папочка, миленький, спаси его! Ты ведь это можешь! Я знаю, что можешь!.. — горячо зашептала Оленька и, судорожно схватив большую красноватую руку отца, прижалась к ней лицом.

Он обнял ее за плечи и усадил рядом с собой на диван.

— Успокойся ты, глупышка! Успокойся! — гудел он ей в ухо и гладил ее рассыпавшиеся из-под шапки волосы. — Разве можно так кричать о таких делах? Ведь даже у стен есть уши!.. “Спаси”!.. Да ты понимаешь вообще, о чем просишь?

— Ты боишься, папа?

— Тише, не серди меня! При чем это тут — боюсь я или нет. Сообрази, что говоришь. Как его спасать-то? Ведь кто его знает, где он теперь блуждает, перепуганный да голодный…

— А если бы знал, где он, спас бы? — Оленька обхватила обеими руками отца за шею и старалась заглянуть ему в глаза. — Ну скажи, папа, спас бы, а?

Кованда слегка отстранился от дочери, крепко потер подбородок и сказал неопределенно:

— Посмотрим… Посмотрим… Ступай-ка, принеси мне табаку. А то голова что-то совсем не работает…

Оленька быстро сбегала на кухню за табаком. Мать встретила и проводила ее встревоженным взглядом. Но Оленька не обратила на это внимания.

Кованда набил трубку горьким самосадом, раскурил ее, выпустил облако едкого дыма и сказал:

— Хорошо. Допустим, что я мог бы для Мирека кое-что сделать. Но где найти его?

— Я знаю, где найти! — воскликнула Оленька.

— Ты? Откуда же ты можешь знать? — Кованда притворился крайне удивленным и озадаченным.

— Об этом, папа, потом! Это сейчас неважно. Я знаю, где он находится именно сейчас, в эту минуту. Только надо спешить. Он может уйти!..

— Понятно. Мы немедленно пойдем туда вместе! — решительно сказал Кованда.

— Вместе нельзя! — всполошилась Оленька.

— Почему? Ты не веришь своему отцу, Ольга? — В голосе Кованды послышались строгость и горечь.

— Нет, папа, я верю тебе. Но Мирен испугается и убежит, если увидит тебя вдруг, без предупреждения. Он ведь знает, где ты служишь…

— Правильно. Ты у меня умница. Говори, где мне ждать вас.

— Под Вышеградом, у железнодорожного моста.

— Подходит. Ну, беги. А я переоденусь в штатское и сейчас же поеду к мосту. К пяти часам я буду уже на месте.

— Бегу, папа!..

И Оленька выбежала из столовой. В передней она столкнулась с матерью.

Пани Ковандова схватила дочь за руку и сунула ей кошелку.

— Держи! Здесь термос с горячим кофе и свежие оладьи с повидлом… Тоже мне заговорщики! Галдят на весь дом, а о том, что мальчонка не ел с утра, и не подумают!

— Ой, мамочка! Милая! — Оленька крепко обняла мать, но вдруг отскочила от нее и бросилась обратно в столовую.

Подбежав к отцу, она умоляюще заглянула ему в лицо:

— Папа, только ты смотри!..

Кованда нахмурился и гневно сверкнул глазами:

— Сейчас же выбрось из головы эту грязную мысль и никогда не смей такое думать! Твой отец не был и не будет предателем! Ступай и выполняй свой долг!

Оленька поцеловала его и через минуту уже стремительно бежала по сумеречной улице с кошелкой в руке.

Похолодало. К ночи обещал быть изрядный мороз. Электрические часы на углу показывали ровно четыре…

На Прагу опускались синие сумерки. Город погружался в темноту.

Со стороны Вышеградского парка, раскинувшегося на крутом косогоре, открывался широкий вид на белую ленту замерзшей Влтавы, на железнодорожный мост, на Смиховский район с шеренгами темных, уже окутанных сизой дымкой пяти-шестиэтажных домов. Оттуда доносились приглушенные шумы, рокот, далекие звонки невидимых трамваев, короткие гудки автомобилей.

Здесь, на древнем Вышеграде, уже царила глубокая тишина. Седые развалины старой чешской крепости и более поздние, еще вполне сохранившиеся высокие крепостные стены с давно ненужными бойницами и амбразурами погрузились в сон…

Мирек сидел на скамье неподвижно, в глубокой задумчивости. Берет его был натянут на уши, воротник макинтоша поднят, руки глубоко засунуты в карманы. Мороз пронизывал его насквозь, но он не замечал этого. Не хотелось ни двигаться, ни думать о спасении.

Повзрослевший за несколько часов, осунувшийся и даже похудевший, он смотрел на сумеречный город остановившимся взглядом и безучастно слушал его отдаленные, словно подземные, шумы.

Он чувствовал себя абсолютно чужим этому городу, чужим и ненужным. Он был уверен, что, если он, одинокий и затравленный, замерзнет здесь до утра или будет схвачен на этой скамье гестаповцами, городу это будет в высшей степени безразлично…

Шестнадцатилетнее сердце не ведает страха смерти. Решив не сопротивляться судьбе и умереть, Мирек, однако, не вычеркивал себя окончательно из будущей жизни. Его воображению представлялось, как утром в парке обнаружат его окоченевший труп; как люди будут жалеть его, говорить: “Такой молодой и такой несчастный!”; как заплачет Оленька, узнав о его гибели. Да, она заплачет и всю жизнь будет терзаться мыслью о том, что могла еще раз увидеться с ним, могла хотя бы попрощаться с ним, но не сделала этого, не пришла на свидание. Пусть же плачет, пусть терзается!.. Он живо представил себе плачущую обманщицу, увидел ее слезы, и это послужило ему некоторым утешением в его безысходном горе.

В половине пятого, когда он совсем уже потерял надежду на встречу с подругой и весь отдался мрачным мыслям о близкой смерти, в отдаленной аллее послышались быстрые легкие шаги.

Он с трудом повернул голову и в густеющих сумерках увидел знакомый силуэт.

Оленька остановилась шагах в десяти от скамьи и, прерывисто дыша, молча смотрела на него. Горло его сжалось. Каким-то образом по одному ее виду, по кошелке в ее руке, по ее молчанию и нерешительности он мигом понял, что она все знает.

— Здравствуй, Мирек, — тихо сказала она, немного отдышавшись. — Вот, я принесла тебе покушать. Мама посылает…

— Спасибо, — шевельнул он закоченевшими губами.

Пока он ел оладьи с повидлом и, обжигаясь, запивал их горячим кофе из термоса, она тихо, словно мышка, сидела рядом с ним и не спускала с него широко раскрытых глаз, в которых смешались и любовь, и страх, и жалость.

Горячая пища согрела его и вернула к жизни. Он почувствовал могучий прилив бодрости и уверенности в своих силах. Мрачные мысли о смерти, подавленность, обреченность и отчаяние — все это мгновенно улетучилось.

— Спасибо, Оленька! — сказал он. — Большое спасибо! И маме своей передай, что я очень благодарен ей. Теперь мне снова хорошо, и я готов за себя постоять!

— Что ты собираешься делать, Мирек? Куда ты пойдешь? — робко спросила она.

— Еще не знаю. Но живым я им не дамся! — ответил он и, подумав немного, добавил: — В Праге мне оставаться нельзя. Буду пробираться в горы, к партизанам!

— А как ты найдешь их?

— Как все. Отец мне как-то рассказывал, что в последнее время партизанских отрядов сильно прибавилось. Они появляются в Крконошах, в Изерских горах, на Шумаве, не говоря уж о словацких Татрах, где в любом ущелье можно встретить партизана. Вот только оружие себе раздобуду и двинусь. С оружием меня скорее примут в отряд!

Он говорил уверенно, даже с некоторой небрежностью, будто приобрести оружие и отыскать партизан было для него самым обычным делом. Но Оленька не поверила этой напускной беспечности. Она грустно сказала:

— Партизаны — это хорошо, Мирек. Даже очень хорошо. Я уверена, что ты будешь драться с немцами, как лев. Но ведь для этого нужно прежде всего выбраться из Праги. А как ты выберешься, если на каждом шагу тебя подстерегают ловушки? На вокзалах, на дорогах — всюду гестаповские заставы. Тебе опасно показываться даже на улицах. Тебя мигом схватят!

— Ночью как-нибудь проскользну. Ночью меня не заметят. А за Прагой, где-нибудь на маленькой станции, залезу в товарный вагон и укачу на Моравскую возвышенность, в Бескиды или в Словакию, в Татры. Там я не пропаду…

— Тебе только кажется, что это так легко. На самом деле все гораздо труднее и опаснее, чем ты думаешь. Папа говорит, что если у тебя нет надежного убежища, тебя наверняка до утра арестуют…

— Твой отец? — насторожился Мирек.

— Да, это говорил мой папа. И он согласен тебе помочь. Это он рассказал мне, что твоих родителей забрало гестапо и что тебя теперь ищут по всему городу. Он согласился помочь тебе. Я еще не знаю как, но уверена, что он поможет тебе скрыться. Только надо спешить. Он обещал ждать нас внизу, у железнодорожного моста. Идем скорее!..

— Погоди… — пробормотал он изменившимся голосом и отодвинулся от нее. — Ведь твой отец служит в полиции!

— Ну и что же? Он все равно честный человек! — возразила она.

— Честные люди не служат в полиции протектората! Честные люди гниют за решеткой! Их пытают и расстреливают!

— Не говори так, Мирек! Моему отцу можно верить! Разве я сказала бы ему, где тебя найти, если бы он мог… — Слезы мешали ей говорить. Она расплакалась от обиды.

Но молодость беспощадна. Она не знает снисхождения. Она либо признает и верит, либо отрицает и ненавидит. Образ полицейского Кованды теперь, после ареста родителей, мигом обрел в его воображении чудовищные черты предателя и палача. Вскочив со скамейки, Мирек схватил свой портфель и крикнул:

— Ты сказала ему, где меня можно найти?! Ты выдала ему наше место! Ты могла…

— Мирек, не надо! Постой! Он же поможет тебе!

Она тоже вскочила. Но он отпрянул от нее, как от прокаженной:

— Не подходи! Ты подослана отцом! Он хочет выслужиться перед немцами! А я — то, дурак, раскис и чуть не попался на приманку! Хороши были оладьи и кофе, только дешево твой папаша меня задумал взять. Может, он уже где-нибудь тут, поблизости?!

— Мирек, милый, успокойся! Здесь никого нет! — всхлипывала Оленька.

— Врешь! — крикнул он, продолжая пятиться. — Ты предательница! Я ненавижу тебя!..

И, охваченный новым приступом страха, он бросился бежать прочь, в темноту.

— Мирек! — отчаянно крикнула она. — Мирек! Яриш! Вернись!

Шаги его стремительно удалялись, пока не замерли вдали.

Она знала, что он бежит навстречу неминуемой гибели, так как снова найти его будет уже невозможно. Она плакала, но не от обиды, а от отчаяния и острой жалости…

Большой грузный Кованда в штатском пальто и в шляпе шел по темной набережной, понурив голову. Он был подавлен, удручен и растерян. Нет, не обидное недоверие перепуганного подростка так расстроило его. Эту неудачу он воспринял как нечто вполне естественное. Пожалуй, он даже заранее знал, что необдуманная попытка спасти Мирека окончится чем-нибудь в этом роде. Но рядом шла Оленька и, глотая слезы, говорила ему слова, горше и больнее которых ему в жизни не приходилось слышать.

— Это ты, ты во всем виноват! — шептала дочь, неистово дергая рукав отцовского пальто. — Зачем ты служишь в полиции? Зачем? Теперь, в такое время, это значит помогать убийцам и грабителям, а не бороться с ними! Мирек сказал, что честные люди сражаются против немцев. В горах и везде… Честные люди томятся в тюрьмах и подставляют грудь под пули палачей! Мирек сказал, что честные люди не могут служить в полиции протектората! Почему же ты?.. Или ты хуже других?! А я — то, я — то всегда была уверена, что мой отец самый сильный, самый хороший, самый добрый, самый честный и справедливый! Но оказалось, даже в беде, даже в смертельной опасности человек не принимает твоей помощи, потому что видит в тебе предателя, изменника родины… Хорошо, если Миреку удастся выбраться из Праги и найти в горах партизан. А если нет? Если его поймают и замучают? Тогда ты один будешь в этом виноват! Ты один, и больше никто!

Слов этих было много, до ужаса много. Прерываемые всхлипываниями и вздохами, они бежали бесконечной вереницей, жалили, кололи, кусали. И что было самым невыносимым — Кованда чувствовал, что не смеет остановить их. Он брел по темной набережной, сам не зная куда, и молчал, молчал…

Наконец ему стало совсем невмоготу. Он остановился и сказал умоляюще:

— Хватит, Оля, перестань!

— Не перестану! Ни за что не перестану! Может, ты бить меня собираешься? Или в гестапо отведешь? Ну что ж, веди! Лучше уж в концлагере пропадать, чем жить с таким…

— Довольно, детка! Слышишь, довольно! Я прошу тебя…

Он крепко сжал ее руку. Услышав в его голосе не угрозу, которой она ожидала, а мольбу о пощаде, она растерянно умолкла.

Минут десять они стояли над белой рекой. Увидев, что дочь немного успокоилась, Кованда заговорил с грустью:

— Ты во многом права, Оленька. Но во многом и жестоко несправедлива ко мне. Рассуди сама, разве я мог бы узнать об аресте Яришевых и сделать попытку спасти Мирека, если бы не служил в полиции? Конечно, нет. Значит, есть в моей службе какая-то доля хорошего, полезного для наших людей. Это опасная работа, о которой никто не знает, но которую, я уверен, делают по мере сил многие из моих сослуживцев…

— Но ведь ты не спас Мирека! — упрямо возразила Оленька. — Наоборот, ты напугал его еще больше и вдобавок рассорил со мной!

— Это другое дело. Мы оба с тобой допустили ошибку. Вероятно, потому, что не было времени все обдумать и взвесить. Скорей всего, мне следовало применить насилие. Явиться на Вышеград в полной форме и попросту арестовать Мирека. Тогда он притих бы, и его было проще отвести затемно в какое-нибудь укрытие. Впоследствии он и сам разобрался бы, что к чему. Но разве я мог предложить тебе такой план? Разве ты поверила бы мне?

— Нет, наверное, не поверила, — призналась девушка.

— Ну, вот видишь! Я согласился ждать вас у моста и этим фактически погубил все дело. Тут, если хочешь, действительно моя вина. Я опытней тебя, мне и нужно было взять все на себя и действовать более решительно.

— Я понимаю, папа. Я все теперь понимаю, хотя и не согласна с тобой насчет твоей службы. Но об этом потом. Теперь о Миреке. Неужели ты ничего не можешь сделать для него?

Кованда курил и медлил с ответом.

— Неужели мы сделали уже все и теперь со спокойной совестью пойдем домой?

— Мы с тобой, детка, ничего уже больше не можем сделать, — хмуро ответил наконец Кованда. — Но есть люди, которые могли бы еще помочь Миреку…

— Кто они, эти люди?

— Те, с кем, вероятно, были связаны родители Мирека.

— Но что это за люди? Как их найти? Он наклонился к ее уху и прошептал:

— Эти люди — подпольщики, коммунисты.

— А ты знаешь хоть кого-нибудь из них, папа?

— Нет, дочка, не знаю. Фашисты считают их своими самыми заклятыми врагами и уничтожают без пощады. Те, в свою очередь, платят фашистам той же монетой, но при этом так скрытно работают, что добраться до них, не имея связи, совершенно невозможно.

— Значит, все… Значит, Мирек погиб… — упавшим голосом промолвила Оленька.

Кованда сделал глубокую затяжку и, выпрямившись, поглядел за реку, на окутанный мраком противоположный берег.

— Мне кажется, Ольга, — проговорил он неуверенно, — что я знаю одного из этих людей…

— Папа!

— Спокойно! Я еще не все сказал. До войны этот человек был наверняка в их партии. Я даже, помнится, пометил его резиновой дубинкой во время одной демонстрации. Но имеет ли он к ним отношение теперь, этого я не знаю. Он затих еще до войны. Забился, как сурок в нору, совсем порвал с политикой. В прошлом году я случайно узнал, что и теперь, при немцах, он не скрывается, живет себе с семьей, держит сапожную мастерскую…

— Едем к нему, папа! — не задумываясь, решила Оленька.

— Ишь ты какая прыткая! А вдруг ошибемся? Ведь это опасно.

— Почему?

— Экая ты наивная… Тут и объяснять-то нечего. Бывший коммунист, а живет при немцах открыто, и никто его не трогает. Нетрудно догадаться, что он, может быть, связан не с подпольщиками, а наоборот, с гестапо.

— Все равно едем! Другого выхода у нас нет. Посмотрим и решим на месте, стоит ему доверять или нет.

Кованда выколотил трубку о каблук и спрятал ее в карман.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет по-твоему. Я готов пойти на риск, лишь бы убедить тебя и молодого Яриша, что я не бесчестный человек… Пошли!

Минуту спустя отец и дочь, скользя по обледеневшему тротуару, шагали к стоянке такси.

Штурмбанфюрер Кребс сидел в полутьме своего кабинета и задумчиво следил, как небо за окном медленно наливалось густой синевой. Рабочий день штурмбанфюрера кончился, но ему не хотелось уходить. Он отдыхал и лениво думал.

Болван Вурм! Придется подать рапорт о его отчислении. Этого сопляка… как его… да, Яриша, он, наверное, не поймает. Уже совсем темно… В любом дворе, под любым кустиком можно укрыться… Тут нужны тысячи людей и сотни собак-ищеек. Впрочем, черт с ним, с мальчишкой, да и с этим ротозеем Вурмом тоже. Вечер… Где бы провести вечер? Только не дома со скучной Вильмой, которая вечно ревнует, вечно хнычет и вечно чем-то недовольна…

Тишину кабинета расколол пронзительный телефонный звонок. Кребс вздрогнул: какому черту приспичило так поздно? Но его рука привычно спустила на окно плотную бумагу затемнения, включила свет и взяла трубку аппарата.

— Говорит фон Вильден! Добрый вечер, дорогой штурмбанфюрер! Извините, что беспокою так поздно! Но тут на нас наседает один… ваш подчиненный. Взбудоражил всю комендатуру. Требует помочь ему в поимке какого-то важного государственного преступника. Это по вашему распоряжению он так неистовствует?

Обершарфюрер СС барон фон Вильден питал к Кребсу нечто вроде дружеских чувств. Гестаповцу весьма льстила эта дружба. Барон был знатен, богат, со связями. От фронта уклонился, всю войну околачивается по комендатурам, а Железный крест как-то выслужил.

Зубы Кребса блеснули в любезном оскале:

— Добрый вечер, милейший барон! В любое время к вашим услугам. Мой подчиненный? Это, вероятно, шарфюрер Вурм. Из моего отдела. У него действительно ответственное задание, но я не уполномочивал его обращаться в комендатуру СС. Он надоедал вам?

— Надоедал? Да он просто приказывал! Дайте ему две роты, и никаких разговоров! Я взял на себя смелость его оборвать…

— Правильно сделали, мой барон. Я тоже одерну этого малого!

— Вот и отлично. Благодарю вас, дорогой штурмбанфюрер!.. А где вы намерены быть вечером? У вас есть на сегодня какой-нибудь план?

— По совести говоря, никакого. Как раз сижу и думаю, куда бы пойти развлечься. Часов до десяти я буду еще занят. А после десяти… Право, не придумаю. В “Стеллу”, может быть? Там, говорят, новая программа…

— Видел я ее, эту программу. Чепуха! Приезжайте лучше к “Патрону”! Кстати, мне очень нужно с вами поговорить, очень нужно!

— Всегда рад… Значит, после десяти у “Патрона”.

— Я вас жду, дорогой штурмбанфюрер! Непременно!.. Сервус!

— Сервус, дорогой барон!

Итак, в перспективе — приятнейший вечер. Штурмбанфюрер пружинистым шагом подошел к платяному шкафу и облачился в кожаное пальто. Мягко поскрипывая сапогами, пошел по пустынному коридору. Перед комнатой шарфюрера Вурма задержался, взглянул на часы и без стука приоткрыл дверь. Шарфюрер кричал в телефон охрипшим от напряжения голосом:

— Что?! Да вы что… Я приказал выставить весь личный состав! Даже больных, черт побери! Это приказ! Как вы смеете? Выполнять! Я говорю, не рассуждайте, а выполняйте!

Трубка с размаху ударилась о рычаг. Вурм поднял глаза, увидел шефа, вскочил и принялся торопливо застегивать китель.

— Вы, господин штурмбанфюрер?

— С кем это вы так бесцеремонно, Вурм? — спросил Кребс, брезгливо оглядывая взлохмаченного шарфюрера.

— С префектом чешской полиции, господин штурмбанфюрер. Очень непонятливый господин. Никак не может взять в толк…

— …что ответственный работник гестапо не в силах самостоятельно справиться со своим заданием? Так, что ли?

Вурм растерянно заморгал.

— Ну что ж, действуйте, как найдете нужным, — сказал Кребс. — Только не превышайте власти. Комендатуру СС беспокоить по этому поводу не следовало. Да и на помощь чешской полиции особенно не полагайтесь. Помните, что на фронте вам придется рассчитывать только на собственную смекалку… Утром доложите о результатах. Хайль!

Часовой у крыльца четко взял на караул. Холодный вечерний воздух приятно хлынул в легкие Кребса. Шофер ловко подвел машину к самым ступенькам…

На дверях подвальной квартиры была прибита небольшая дощечка с надписью:

Кованда водил по картонке лучом карманного фонарика и невнятно бормотал:

— Карел Рогуш, Карел Рогуш, Карел Рогуш…

— Ну что, папа, он? — с нетерпением спросила Оленька.

— Не знаю, детка… Никак не припомню, как его звали…

— А в лицо ты его узнаешь?

— Еще бы! Конечно, узнаю. Он должен быть одноглазым…

— Тогда нечего раздумывать!

Оленька решительно нажала кнопку звонка. Звонок не работал.

— Стучи! — сказала Оленька.

Кованда привычной рукой энергично забарабанил в дверь. Тотчас послышались торопливые шаги, и женский голос тревожно спросил:

— Кто там?

Кованда чуть было не брякнул: “Полиция!” — но вовремя спохватился и ответил:

— К мастеру!

Щелкнул ключ в замке, дверь распахнулась, и гости вошли в скупо освещенную прихожую. Они поздоровались с пожилой худощавой женщиной, затем Кованда спросил, дома ли мастер Рогуш. Женщина подозрительно оглядела громоздкую фигуру переодетого полицейского, но присутствие юной Оленьки, видимо, успокоило ее, и она ответила:

— Дома, дома, проходите, пожалуйста…

Из прихожей Кованда и Оленька попали в скромно обставленную, но чистую и уютную кухню. У стола, покрытого старенькой клеенкой, сидели двое: пожилой человек и юноша. Пожилой был сухопар, смугл, с черной повязкой на глазу. Он набивал табаком папиросные гильзы. А вихрастый и тоже смуглый паренек читал какую-то затрепанную книгу.

Когда гости вошли, одноглазый сразу же прервал свое занятие и встал. А паренек поднял голову от книги и уставился на Оленьку.

— Вы пан Рогуш? — спросил Кованда одноглазого.

— Да, я Рогуш. Чем могу служить, пан стражмистр?

При слове “стражмистр” женщина, отошедшая было к печке, вздрогнула и быстро обернулась.

— Вы меня узнали? — смущенно улыбнулся Кованда.

— А как же! Вас, пан стражмистр, я до смерти не забуду, — спокойно ответил сапожник и как-то странно подмигнул единственным глазом. — А вот с девушкой я не знаком…

— Это Ольга, — пояснил Кованда. — Моя дочь.

— Ваша дочь, пан стражмистр? — удивился сапожник. — Что ж, очень приятно. Большая у вас дочка и красавица… А вот это, если позволите, мой наследник Ян, ученик слесаря на заводе “Юнкерс”. — Он указал на смуглого парня с книгой и тут же сделал ему строгое замечание: — Стыдно, Гонза! Встань, предложи девушке раздеться и подай ей стул. Нельзя быть таким увальнем! А это, — обернулся он к женщине у печки, — моя супруга. Прошу любить и жаловать.

Произошло неловкое знакомство со взаимным пожиманием рук и со смущенным бормотанием приличествующих случаю фраз: “Очень приятно, извините за беспокойство”. Вихрастый паренек в ответ на замечание отца немедленно вскочил и, залившись краской, принялся неловко ухаживать за Оленькой.

Одноглазый предложил Кованде стул, но тот отказался:

— Я не хочу у вас долго засиживаться, пан Рогуш. Я ведь к вам по очень важному делу, которое не терпит отлагательства…

— Тогда тем более нужно сесть, пан стражмистр. Как же мы будем говорить о деле стоя?

— Но мне бы хотелось поговорить с вами наедине, пан Рогуш. Не найдётся ли у вас укромный уголок, где мы с вами могли бы побеседовать с четверть часика?

— Найдется такой уголок, пан стражмистр. У меня в мастерской нам никто не будет мешать. Только по вечерам мы в ней не топим…

— Ничего. Авось не замерзнем… Оленька, побудь пока здесь.

— Папа, ведь мы хотели… — начала было Оленька. Но Кованда ее остановил:

— Помолчи. Я поговорю с паном Рогушем, а ты подожди меня здесь. Надеюсь, молодой человек не даст тебе скучать.

Одноглазый сапожник и Кованда ушли из кухни, а Оленька, которую Гонза заставил снять пальто, опустилась на стул и приготовилась молча ждать. Но молчать ей не пришлось, во всяком случае, больше одной минуты.

Жена сапожника, пани Рогушева, была не из тех, что равнодушно проходит мимо чужих секретов. Тем более, если эти секреты касаются ее семьи. Воспользовавшись отсутствием Кованды и мужа, она немедленно приступила к делу. В несколько минут она завоевала Оленькино доверие и вскоре узнала печальную историю Мирека Яриша. И, пока Кованда осторожно прощупывал своего одноглазого собеседника, Оленька уже облегчила сердце и плакала в объятиях пани Рогушевой, а Гонза метался по кухне, ерошил вихры, потрясал кулаками и гневно восклицал:

— Нет, нет! Это так оставить нельзя!..

Когда Оленька успокоилась и вытерла слезы, Гонза остановился перед нею и твердо сказал:

— Слушай, девушка, все, что ты сказала, очень и очень правильно. Человека нельзя покидать в беде, особенно в нынешнее тяжелое время. Миреку обязательно надо помочь. Об этом и говорить не приходится. Только зря ты впутала в это наших стариков. Старики в таком деле — одна помеха. Я уверен, что они не договорятся, даже если до утра будут мерзнуть там, в мастерской. Мой папаша глаз на политике потерял — вышиб какой-то фараон резиновой дубинкой в тридцать шестом году, во время первомайской демонстрации, — и с тех пор он ни о чем, кроме подметок, слышать не хочет. А твоему отцу и подавно нельзя встревать в такую заваруху. Полицейский ведь, что там ни говори! Ему за такое в случае чего верная пуля… Ты лучше сама скажи: хочешь вправду выручить этого Мирека Яриша?..

— Хочу! Конечно, хочу!

— Тогда брось киснуть и разводить сырость. Надевай пальто, и айда. Пойдешь со мной?

Оленька была озадачена таким решительным натиском и растерянно посмотрела на пани Рогушеву.

— Не дури, Гонза! — прикрикнула та на сына. — Чего зря баламутишь девчонку? Куда она пойдет, на ночь глядя? Да и тебе нечего петушиться! Ишь какой герой нашелся! Рано тебе с огнем заигрывать. И сам пропадешь, и тому парнишке не поможешь.

— Постой, мама. Я ведь не собираюсь лезть на рожон!

— Как же не собираешься? Этого парнишку Яриша ищут гестаповцы и полиция по всему городу. На каждом шагу для него расставлены ловушки. Задерживают наверняка всех мальчишек его возраста. Ты, Гонза, и двух кварталов пройти не успеешь, как тебя схватят и отведут в участок!.. Что ты тогда в драку с ними полезешь, что ли?..

— Зачем же в драку? Дай мне сказать и не перебивай меня!

— Ну, говори. Только я знаю, что ничего путного…

— Хорошо, хорошо. Ты все-таки послушай! Я рассуждаю так. Ближайшие два-три часа Мирек обязательно проведет в парке. Если не на Вышеграде, то где-нибудь поблизости. В город он не пойдет. Как он ни напуган, а сообразить он должен, что в городе его моментально накроют. Однако гестапо не знает, где он был час назад, а мы знаем. Значит, нам будет гораздо легче его разыскать. И мы разыщем его. Разыщем и спрячем его!..

— А зачем ты тянешь за собой девчонку? — не сдавалась пани Рогушева.

— Как — зачем? Да тут и объяснять-то нечего! Во-первых, Мирек Оленьку знает, хотя он сгоряча и не поверил ей. Я бы на его месте, пожалуй, тоже не поверил, но теперь-то он уже, наверное, все обдумал и понял, что ошибся. Если она придет со мной, без отца, он поверит ей окончательно, а значит, поверит и мне. Ну, а во-вторых, гестаповцы ищут одного перепуганного гимназиста. В этом отношении они всегда строго придерживаются инструкции: раз одного, значит, одного. На влюбленную парочку они, скорей всего, просто не обратят внимания. Таким образом, с помощью Оленьки мы и доставим Мирека куда нужно. Верно, Оленька?..

— Да, конечно! В самом деле, пани Рогушева, отпустите нас! Честное слово, мы будем очень осторожны, и все обойдется хорошо!

Оленька заразилась уверенностью Гонзы и тоже стала поспешно натягивать пальто. Не успела пани Рогушева придумать новое возражение, как Гонза и девушка были уже одеты и готовы исчезнуть.

— У отца бы хоть спросила, — вздохнула женщина. — Что отец-то скажет?

— Папа не будет сердиться, — заявила Оленька. — Он будет доволен, что все так отлично устроилось. И вы, пани Рогушева, не волнуйтесь!..

— Ну, мы пошли, мама! — нетерпеливо произнес Гонза. — А ты не беспокойся. Все будет в порядке. До полуночи мы наверняка управимся. Потом я провожу Оленьку до ее квартиры и тоже явлюсь домой. Так ты и старикам передай, чтобы зря не волновались. До свиданья!..

— До свиданья, пани Рогушева! — Оленька обняла женщину и поцеловала.

— Ладно уж, упрямцы, ступайте! Ни пуха вам ни пера! Да смотрите, делайте все с оглядкой!..

Пани Рогушева проводила их до прихожей. Вернувшись в кухню, она присела к столу и принялась смотреть на старинные ходики с кукушкой, висевшие на стене. Когда кукушка прокуковала семь раз, пани Рогушева встала и отправилась в сапожную мастерскую.

Разговор Кованды с одноглазым сапожником затянулся. Кованда старательно прощупывал собеседника, но тот не поддавался ни на какие уловки. Был ли он членом Коммунистической партии Чехословакии? Да, был, и пан стражмистр должен это знать лучше, чем кто-либо иной. Ведь это пан стражмистр сделал его одноглазым калекой. У пана стражмистра очень тяжелая рука. Он, Рогуш, это на всю жизнь запомнил. Урок не прошел для него даром. Потеряв глаз во время первомайской демонстрации, он перестал интересоваться политикой, ушел из партии и занялся своим ремеслом… Остались ли у него связи с кем-нибудь из старых товарищей? Ровным счетом никаких! Да он и не старался поддерживать опасные связи. Немцы его уже два раза допрашивали по этому поводу: в тридцать девятом, вскоре после их прихода, а затем в сорок первом, когда началась война с Россией. Он и немцам ничем не мог быть полезен по этой линии, и они в конце концов оставили его в покое… Как он относится к новому порядку? Так же, как и все добропорядочные чехи, к которым пан стражмистр наверняка себя относит… Что он думает о войне? Ничего. Это его не касается. Раз господа немцы воюют, значит, так нужно…

Рогуш сидел за своим низеньким сапожным столиком и одну за другой курил набивные папиросы. Кованда же восседал на высоком табурете и, облокотившись на заваленный колодками и разбитыми башмаками небольшой прилавок, раздраженно попыхивал своей трубкой-носогрейкой.

— Трудно с вами говорить, пан Рогуш! — со вздохом заявил наконец Кованда.

— Почему трудно? — удивился одноглазый. — Я, пан стражмистр, очень простой и легкий человек. Не могу я только взять в толк, что вам, собственно говоря, от меня нужно.

— Скользкий вы человек, пан Рогуш, — уныло продолжал полицейский. — Я ведь уже сказал, что пришел к вам неофициально. Потому и дочку с собой прихватил, чтобы вы не косились на меня и забыли на время, что я служу в полиции.

— Этого мне забывать не положено, пан стражмистр. Да и вам я не советую забывать об этом. Не ровен час, узнает ваше начальство про ваши неофициальные визиты к бывшему коммунисту, по головке вас за это не погладят…

Кованда торопливо изменил направление беседы:

— Вы правы, пан Рогуш. Безусловно правы. Я ведь только так сказал о доверии. Как бы испытать вас хотел. На самом же деле у меня к вам совершенно лояльное и для властей приятное предложение. Я убедился, что вы полностью свой человек и что с вами можно говорить начистоту… Правда, я не отрицаю, что пришел к вам, так сказать, по собственной инициативе, но тут важно — с какой целью. А цель у меня правильная. Я предпринимаю этот шаг, если можно так выразиться, из служебного рвения. Вы меня понимаете?..

— Не совсем, пан стражмистр. Но ваши чувства безусловно похвальны.

— Да, да, именно похвальны. Это вы отлично подметили! — подхватил Кованда. — Остальное я немедленно вам разъясню. Дело вот в чем…

Тут он глубоко перевел дыхание и, стараясь не выдать смятения, принялся не спеша чистить и вновь набивать трубку. Сердце его ныло, мысли путались. Он понимал, что своей откровенностью может погубить Мирека. Но навык полицейской работы диктовал ему именно этот шаг. Если Рогуш окажется гестаповским агентом, то, даже узнав о Миреке, он не ухудшит безнадежного положения несчастного парнишки. А если сапожник все же связан с подпольщиками, он обязательно поможет Миреку. Именно такие соображения заставили Кованду пойти на откровенность. Раскурив трубку, он выпустил облако едкого дыма и продолжал:

— Сегодня днем на заводе “Юнкерс” арестован некто Яриш, заподозренный в государственной измене. Как вам известно, пан Рогуш, гестапо в таких случаях задерживает не только самого преступника, но и всю его семью. Жену Яриша удалось взять на квартире. Оставался сын, мальчишка лет шестнадцати. Он в это время был в школе. Меры, принятые для его поимки, ни к чему не привели. Мальчишка как в воду канул. Вероятно, какой-нибудь негодяй успел предупредить его. Одним словом, этот парень до сих пор бродит где-то по Праге, и гестапо не в силах разыскать его…

— Откуда вы знаете, что он где-то бродит? Вы что, видели его? — в упор глядя на полицейского, спросил сапожник.

Кованда побагровел и усиленно задымил трубкой.

— Я не знаю, точно… Я не видел… Но гестапо предполагает…

— Какое мне дело до того, что там предполагает гестапо! И вообще, я отказываюсь понимать, пан стражмистр, с чего это вы вздумали поверять мне свои служебные секреты. Ведь я человек на подозрении!

Кованда всполошился:

— Ну что вы, пан Рогуш! Какие тут секреты! Об этом знают даже кондуктора трамваев!..

— И все-таки мне непонятно…

— Подождите! Одну минутку! Я все вам объясню. За поимку малолетнего преступника Мирослава Яриша гестапо назначило премию. Мне лично эта премия не нужна. Но я бы не прочь получить повышение в чине. Вот я и подумал, что хорошо бы нам с вами обделать это дело. Почему я выбрал именно вас? Это ясно как день! Вы — бывший коммунист, но тем не менее немцы вас не трогают. Значит, вы оказываете им разные услуги в этом роде, оставаясь для обывателей своим человеком. Я же нуждаюсь как раз в таком помощнике, который легко проникнет в самую гущу населения, не вызвав ни малейших подозрений, и все как следует разузнает. Премию я, конечно, целиком предоставлю вам. С меня довольно будет благодарности начальства и повышения по службе… Что вы на это скажете?

— Я скажу вам, пан стражмистр, что вы негодяй! — резко сказал сапожник. — Мало того, вы самый настоящий государственный преступник! Я вижу вас насквозь! Думаю, что гестапо будет не прочь познакомиться с вами поближе!

Кованда побелел. В груди у него что-то оборвалось, горло перехватило от страха. А Рогуш вперил в Кованду свой единственный глаз и весь дрожал, словно приготовился к прыжку.

Долгая, невыносимая тишина воцарилась в тесной мастерской. И вдруг раздался скрип двери. Мужчины вздрогнули и, словно по команде, повернули головы. На пороге стояла пани Рогушева. Она пристально всмотрелась в суровое лицо мужа, потом в растерянную физиономию Кованды и, видимо, сразу поняла, что ни до чего хорошего эти двое не договорились.

— Кончайте болтать! — сказала она спокойно и презрительно. — Вижу, вы уже готовы вцепиться друг другу в горло. А дело-то проще простого, и дети наши уже отправились выполнять его.

Рогуш и Кованда вскочили одновременно.

— Какое дело? Кто отправился?! — крикнул сапожник.

— Куда? Почему? Кто позволил? — еле выдавил из себя полицейский.

— “Кто, куда, почему”! — передразнила пани Рогушева. — Кажется, я по-чешски вам говорю. Наши дети, то есть ваша дочь Оленька, пан стражмистр, и наш с тобой сынок Гонза, уважаемый мастер, четверть часа назад пошли спасать Мирека Яриша, которого ловит гестапо. Теперь понятно?

Потрясенные, мужчины переглянулись. Известие оглушило их обоих в одинаковой мере. Разгоревшаяся было смертельная вражда неожиданно исчезла, улетучилась, превратилась если не в дружбу, то, во всяком случае, в общую тревогу…

Первым опомнился Рогуш. Он протянул Кованде руку. Тот с готовностью схватил и пожал ее. Сапожник сказал:

— Маху мы дали, пан стражмистр! Оба мы с вами оказались в дураках. Пошли обратно на кухню… Там и продолжим нашу интересную беседу. Теперь нам есть о чем поговорить!..

К ночи мороз усилился. Неожиданная оттепель превратилась в опасную гололедицу…

По улице, скупо освещенной замаскированными фонарями, шли молодой парень и девушка. Крепко прижимая к себе ее локоть, он осторожно вел ее по обледеневшим плитам тротуара. Лиц их в темноте не было видно, но они, наверное, светились счастливыми улыбками. Их приглушенных голосов не было слышно, но о чем могли болтать эти едва оперившиеся птенцы, кроме как о своем маленьком и простеньком счастье!.. Молодость сильнее войны и невзгод!

В темном подъезде, переминаясь с ноги на ногу, зяб один из молодчиков шарфюрера Вурма. Проводив парочку завистливым взглядом, он отвернулся и снова принялся внимательно разглядывать темные силуэты прохожих. Гонза Рогуш и Оленька Ковандова так и не заметили агента гестапо.

— Куда мы идем, Гонза? — тихо спросила Оленька. — Ведь если к Вышеграду, то нам нужно в другую, сторону. А лучше всего выйти на главную улицу и сесть на трамвай…

— Погоди ты с Вышеградом! — досадливо прошептал в ответ Гонза. — Прежде нужно все подготовить, а потом уж и действовать!

— А что тут готовить? Ведь ты сам говорил, что мы должны идти к Вышеграду. Или ты струсил? Тогда так прямо и скажи.

— Не понимаешь, так лучше помолчи. Матери я наговорил первое, что взбрело в голову, лишь бы поскорее удрать. А на самом деле у меня другой план, и выполнять его будем не только мы с тобой, а еще большая группа людей… Это не так просто, как тебе кажется.

— Какая группа? О чем ты говоришь?

— О деле говорю. Только вот не знаю еще, как быть с тобой, — замялся Гонза.

— Говори сейчас же, в чем дело, а то я никуда с тобой не пойду! — заявила Оленька и отняла руку.

— Идем, идем! Не время теперь фокусы показывать! — Он снова подхватил ее под руку и, немного подумав, спросил: — Ты, Оленька, умеешь держать язык за зубами?

— Умею, когда надо. А что?

— А то, что в нашем деле это особенно важно. Хочу я тебе доверить одну серьезную тайну. Только ты должна поклясться, что никому и ни при каких обстоятельствах ее не выдашь. Ни отцу, ни матери, ни подругам. Клянешься?

— Клянусь, Гонза!

— Даже под пытками не выдашь?

— Даже под пытками…

— Ну смотри. Я тебе верю. Верю прежде всего потому, что ты сама теперь идешь на опасное дело. Значит, ты девчонка крепкая и надежная.

Гонза немного помолчал, словно собираясь с мыслями. Оленька терпеливо ждала, хотя и сгорала от любопытства. Наконец Гонза наклонился ниже к ее уху:

— Слушай. Я изложу тебе все в двух словах… Это еще до войны началось. Мы тогда лопоухими мальчуганами были и придумали это, чтобы побыстрее собирать свою ватагу. Играли, одним словом. Каждый вызывал из дому двоих, каждый из этих двух вызывал других двоих, и так далее, по цепочке. Таким образом наша компания мигом собиралась в нужном месте. Когда пришли эти фашистские гады, мы сохранили игру и постепенно превратили ее в… организацию такую. Ты понимаешь?

Оленька молча кивнула. Гонза продолжал:

— Сначала нас было всего десятка три, а теперь нас много, очень много. Это все ребята четырнадцати — шестнадцати лет, ученики пражских ремесленников, от слесарей до трубочистов. Ребята верные, дружные. Есть и гимназисты, но… А впрочем, пока никаких “но”. Вот, больше тебе, пожалуй, сейчас знать и не нужно. Ну, понятно?

— Понятно, — не без робости прошептала Оленька. — Только что же вы делаете?

— Всякое, — ответил Гонза. — Вот сейчас попробуем заняться твоим Мирославом Яришем.

— А куда мы идем?

— Куда? Первым делом нужно созвать ребят и разработать план. На это уйдет не больше часа. А потом… Думаю, к девяти часам Мирека будут искать сотни отборных пражских парней. Вот тогда и посмотрим, чья возьмет. Руку даю на отсечение, что к одиннадцати часам Яриш будет с нами!

Оленька была потрясена. Тайная организация, разработка планов, сотни бесстрашных парней! У нее даже дух захватило.

— Ой, какие же вы молодцы, Гонза! — воскликнула она восторженно и тут же озабоченно спросила: — А девочек вы принимаете?

— Есть у нас и девчонки… — небрежно ответил тот.

Они свернули в совершенно темный переулок. Пройдя шагов тридцать, Гонза остановился у подъезда.

— Подожди меня здесь, Оленька! — скороговоркой зашептал он. — Я мигом обернусь. Мне нужно только вызвать одного, а потом еще другого, который живет неподалеку отсюда. А потом я поведу тебя дальше. Подождешь?

— Подожду, — шепнула в ответ Оленька. — Беги!

Вернувшись, Гонза поехал с Оленькой на трамвае в центр города. Они вышли на Вацлавской площади. Здесь было еще людно и шумно.

До войны эта главная артерия города сияла потоками электрического света, переливалась разноцветными огнями неоновых реклам… Теперь же она была окутана мраком, который лишь кое-где пронизывали скудные лучи замаскированных фонарей. Фасады домов казались слепыми. Очертания крыш сливались с ночным небом. Лишь кинематографы, кабаре и ночные бары были освещены более сильно, и в них буквально кишели разные подозрительные типы и крикливо разодетые женщины.

Гонза и Оленька поспешно пробрались через людской поток и свернули в примыкавшие к Вацлавской площади узкие и темные улочки Старого Города. Оленька, коренная пражанка, конечно, не раз бывала в этом районе, но она даже днем всегда путалась в лабиринте тесных переулков, неожиданных тупичков и сложной системы проходных дворов. В темноте она сразу потеряла ориентировку и уже через минуту понятия не имела, куда Гонза ее ведет. А он шел уверенно, без колебаний сворачивал в самые немыслимые щели меж черными громадами старинных домов, пересекал пустые дворы.

— А ну-ка, скажи, — обратился Гонза к девушке, — где мы теперь с тобой проходим?

— Не представляю себе… — смущенно призналась Оленька.

— Это хорошо, что не представляешь, — удовлетворенно сказал Гонза. — По правилам мне следовало завязать тебе глаза.

— Зачем?

— Да все затем же. Но раз ты здесь впервые, да еще в такой темноте… Ты и так все время спотыкаешься. Осторожно, теперь сюда…

Они вошли в темные ворота и, миновав их, очутились в глухом дворе, напоминавшем холодный каменный мешок. Гонза остановился.

— Вот мы и пришли. Теперь нужно вести себя тихо…

С минуту он чутко прислушивался, затаив дыхание. Во дворе стояла могильная тишина. Стены домов уходили ввысь и мрачно щурились слепыми глазницами узких черных окон. В бездонном провале неба одиноко трепетала маленькая звездочка. Сюда не доносились даже обычные городские шумы.

— Все в порядке. Идем…

И Гонза повел Оленьку к черной стене дома.

У стены Гонза остановился, пошарил в кармане, затем послышалось легкое царапанье железа по железу. Что-то два раза щелкнуло, и раздался скрип отворяемой двери.

— Заходи! — чуть слышно шепнул Гонза.

Оленька зажмурилась и храбро шагнула в еле видимый черный дверной проем. Гонза последовал за ней, не выпуская ее руки. Шаг, другой… Он остановил ее:

— Стой, не двигайся! Дальше будет лестница. Упадешь с нее — костей не соберешь… Нужно еще закрыть и запереть дверь.

Девушка замерла на месте в непроглядной, кромешной тьме. Она услышала, как Гонза прикрывает тяжелую дверь, как он осторожно нащупывает ключом замочную скважину. Щелк-щелк… Затем послышался еще один щелчок, но более мягкий, и Оленька невольно зажмурилась от яркого света. Правда, ярким он показался ей только в первую минуту. Горела маленькая запыленная лампочка.

Не успела девушка осмотреться, как Гонза вновь подхватил ее под руку и повел по каменным ступеням лестницы, круто уходящей в подземелье. Воздух здесь был сухой, теплый, хотя и затхлый.

— Что это тут? Котельная? — спросила она шепотом.

— Нет. Откуда здесь быть котельной, в таких средневековых хоромах? Здесь просто глубокий подвал, а дальше будет склад всякой старой рухляди.

— Чей склад?

— Не все ли равно, чей? Старьевщика одного… Или, если хочешь, антиквара…

— А он знает, что вы тут собираетесь?

— Вот еще! Конечно, не знает.

— И вы не боитесь?

— Ох, до чего же ты любопытная девчонка! — воскликнул Гонза укоризненно. — “Знает, не знает”!.. Да разве мы полезли бы сюда, если бы это место не было самым безопасным в Праге? Хозяин склада и не подозревает о нашем существовании. Но у хозяина есть дочка твоих лет, смелая девчонка. Вот она и оборудовала для нас в тайном папашином складе штаб-квартиру. Отец ее тут спрятал самые ценные антикварные вещи, чтобы фашисты не скупили их и не утащили в свой фатерлянд. Торгует он сейчас всякой ветошью, а склад бережет до окончания войны и оккупации. Так что пока мы тут в полной безопасности. Ну, а после войны это убежище нам больше не понадобится…

Они спустились с лестницы и двинулись по узкой сводчатой галерее, в конце которой оказалась еще одна железная дверь. Гонза отомкнул ее другим увесистым ключом, вошел и щелкнул выключателем. Несколько ступенек за дверью вели прямо в помещение склада…

Тусклая лампочка над входом озаряла мягким светом ближайшие предметы. Дальше все тонуло в полумраке.

Сразу перед ступеньками Оленька увидела двух рыцарей, закованных в латы. Несмотря на толстый слой пыли, покрывавшей их плечи, они производили впечатление настоящих живых стражей. Широко расставив ноги, они опирались металлическими руками на устрашающего вида алебарды. Прямо перед рыцарями стоял большой секретер старинной работы, весь в затейливых инкрустациях. На нем в беспорядке громоздились бронзовые и мраморные статуэтки, настольные часы под стеклянным колпаком, тяжелые резные чернильницы, разнообразные пресс-папье и стопки толстых книг в кожаных переплетах с медными застежками. На почерневших от времени каменных стенах, плавно переходивших в высокий сводчатый потолок, висело старинное оружие, картины в массивных рамах, охотничьи трофеи. Под потолком тянулись вереницы хрустальных люстр. В полумрак уходили ряды шкафов, шифоньеров, диванов, трюмо, кресел, заваленных грудами всевозможных вещей, начиная с фарфоровой посуды и кончая богато расшитыми седлами и рулонами тяжелых ковров. Все было в пыли, паутине. Сухой воздух был насыщен крепкой смесью непонятных запахов.

Оленьке казалось, что она попала в какое-то заколдованное царство.

— Ну, как тебе нравится наша нора? — спросил Гонза.

— Прямо чудеса! — отозвалась она, не в силах оторвать взгляд от всех сокровищ.

— Никаких чудес. Все это старый, никому не нужный хлам, — заявил Гонза. — Пошли!

Оленька хотела возразить, что он ничего не понимает, но побоялась его обидеть. Гонза узким проходом повел ее к дальней стене помещения. Там, в углу, шкафами была отгорожена небольшая площадка, посредине которой стоял круглый стол на витых ножках. На столе красовался тяжелый бронзовый канделябр с толстыми свечами. Вокруг теснились старинные кожаные кресла.

Свет слабой электрической лампочки сюда почти не доходил. Гонза вынул спички и зажег свечи.

— Садись, Оленька, — сказал он. — Вот хотя бы в это кресло. Оно самое удобное. На нем когда-то сиживал сам князь Шварценберг.

Но Оленька не успела ни рассмотреть кресло князя Шварценберга, ни расположиться в нем. Заскрипела железная дверь, и в проходе послышались осторожные шаги. Через минуту из-за шкафов вышли двое парней. При виде их Оленька вскрикнула и спряталась за Гонзу.

Это были парни как парни — один в поношенном пальто, другой в куртке с замками — “молниями”. Никакого оружия при них не было. Но лица их были закрыты платками. Виднелись только глаза, поблескивавшие из-под надвинутых на лоб кепок. Это придавало им зловещий, разбойничий вид.

— Испугалась? — рассмеялся Гонза. — Это свои. Не бойся…

— А почему у них закрыты лица? — тревожно спросила Оленька.

— Потому что так нужно, — ответил Гонза. — Я сказал им о тебе и велел замаскироваться платками. Не обижайся, но ты ведь еще не наша, и тебе нельзя знать в лицо этих ребят… Правильно я говорю, товарищи?

Пришедшие молча кивнули и продолжали стоять поодаль, с любопытством разглядывая Оленьку. Гонза подошел к ним, и они о чем-то зашептались. Мало-помалу Оленька успокоилась и села на мягкое кресло князя Шварценберга.

Вновь загремела железная дверь, и на площадке у круглого стола появились еще четверо. Они тоже пришли с закрытыми лицами и вместо приветствия лишь кивнули Оленьке. Один из них сразу же привлек ее внимание. Это был стройный невысокий мальчик в большом, не по росту, плаще-накидке. Голову его украшала широкополая шляпа, лицо было скрыто под настоящей черной маской. Что-то отличало его от остальных парней — не то мягкость движений, не то манера держаться. “Да ведь это девушка! — догадалась вдруг Оленька. — Конечно, это девушка, и она, вероятно, и есть хозяйка штаб-квартиры…”

Девушка уверенно приблизилась прямо к столу и с минуту бесцеремонно рассматривала Оленьку. Затем она разложила на столе план Праги. Гонза и остальные ребята заняли места в креслах. Совещание началось…

Оленьку настолько захватили романтические подробности ее неожиданного приключения, что на какое-то время она не то чтобы забыла, а как-то перестала ощущать свою главную заботу — заботу о спасении друга.

Но едва за круглым столом зазвучали простые, строгие слова, как наваждение мигом улетучилось. Страх за судьбу Мирека с новой силой овладел Оленькой. Более того, ей даже подумалось, что все приготовления идут слишком медленно, что напрасно теряется драгоценное время. С досадой и нетерпением стала она следить за ходом совещания.

Говорил один Гонза. Остальные лишь слушали, изредка подавая реплики явно измененными голосами. Вероятно, это тоже делалось по приказу Гонзы для конспирации. Оленька догадалась, что Гонза тут, очевидно, самый главный, и мысль, что она знакома именно с ним и что он один перед ней не скрывается, очень ее обрадовала.

Гонза рассказал своим товарищам историю Мирека со всеми подробностями. Закончив рассказ, он обратился к Оленьке:

— Правильно я все изложил, товарищ Ковандова?

— Правильно, — вздохнула Оленька и тихо добавила: — Только ты не сказал, Гонза, что я тут кругом виновата. Даже больше всех. Я ведь видела Мирека и говорила с ним и не сумела убедить его…

— Ты и не могла убедить его, — спокойно заметил Гонза. — У тебя нет опыта в такой работе…

Он склонился над планом города Праги и указал пальцем на зеленые полоски Вышеграда:

— Здесь Мирек находился три часа назад. Здесь надо искать особенно тщательно. Сколько человек мы можем вызвать из местных вышеградских ребят?

— Сорок пять! — быстро отозвалась хозяйка.

— Сорок пять? Это мало, — сказал Гонза. — Придется им подкинуть человек сто из соседних районов. Но в этих районах тоже нужно искать. Если Мирек все-таки попытается уйти из Праги, он скорей всего пойдет либо через Подоли и Браник на Модржаны, либо через Нусли и Крч в Крчский лес.

— А Новый Город? — искусственным басом спросил один из парней.

В Новый Город он пойдет только в том случае, если захочет пробиться к какому-нибудь из центральных вокзалов. Будем надеяться, что такая сумасшедшая мысль ему не пришла в голову, так как в Новом Городе его могут схватить в любую минуту. Это, конечно, не значит, что в Новом Городе вообще искать не нужно. Но там мы вполне можем обойтись силами местных ребят. Сколько их там у нас?

— Тридцать четыре человека, — немедленно ответила хозяйка склада.

— Более чем достаточно, — удовлетворенно сказал Гонза и продолжал: — В других районах города, даже самых отдаленных, вызовем тоже всех. Надо учитывать, товарищи, что после встречи с Оленькой на Вышеграде Мирек из страха облавы мог убежать в любом направлении. Три часа — немалый срок. За такое время можно перебраться в другой конец города. Возможно, что Мирек находится сейчас где-нибудь в Коширжах, в Либоце или в Трое. Одним словом, искать будем везде… А теперь о некоторых деталях. Прежде всего — о транспортировке. В каком бы районе мы ни обнаружили Мирека, нам придется доставить его сюда, в штаб-квартиру. Более надежного убежища нам не придумать. Конечно, он останется здесь лишь на очень короткое время.

С последней фразой Гонза обратился к хозяйке. Та согласно кивнула. Гонза продолжал:

— Довести его сюда пешком будет трудно: и долго и опасно. Трамвай и такси отпадают сами собой. Остается велосипед. В каждом районе нужно приготовить и держать на условленных местах велосипеды. Значит, у кого из ребят они есть, пусть их непременно прихватят с собой. На задание выходить в рабочих спецовках. Всем трубочистам, пекарям, малярам… Это очень важно. Первым делом, после того как Мирек будет найден, его необходимо переодеть в любую рабочую одежду. Конечно, самой подходящей была бы спецовка пекаря или трубочиста. Тогда Миреку можно выпачкать лицо мукой или сажей. А у пекарей есть еще и то преимущество, что они развозят свои булки на велосипедах и на них даже ночью никто не обращает внимания. На худой конец, сойдет и одежда маляра или просто рабочая блуза. Как я уже сказал, доставить Мирека нужно сюда, в штаб. Местные ребята могут проводить его до Староместской площади. Сопровождающих — не более двух человек. Один пусть едет на велосипеде впереди и выискивает самую безопасную окольную дорогу, а второй — на некотором расстоянии сзади, для прикрытия. На Староместской площади, возле памятника Яну Гусу, буду дежурить я сам. Оттуда я лично провожу Мирека в штаб. Связных посылать тоже к памятнику. Пароль для этой операции будет “Ольга”, ответ — “Верность”… Ты, товарищ Ковандова, и ты, — он повернулся к хозяйке, — останетесь здесь и приготовите все необходимое для Мирослава Яриша…

Оленька молча кивнула, а хозяйка сказала:

— Есть приготовить помещение, товарищ командир!

Гонза обвел всех взглядом и, немного подумав, сказал:

— Ну вот, кажется, и все. Вопросы есть?

— Есть! — прохрипел парень с искусственным басом.

— Давай, коли есть!

— Что делать, товарищ командир, если наши ребята обнаружат Мирека как раз в тот момент, когда его будут хватать гестаповцы?

Гонза нахмурился и с минуту молча ковырял спичкой в оплывшем с канделябра мягком стеарине. Парни с закрытыми лицами уставились на него из-под кепок разгоревшимися глазами. Оленька насторожилась. Наконец Гонза откашлялся и тихо произнес:

— Мы не имеем права рисковать, товарищи. У нас нет оружия. Я лично считаю нелепым терять наших ребят и ставить под угрозу всю организацию ради спасения одного человека.

— Это нечестно! — не удержавшись, вскричала Оленька.

— Не согласны!.. Не имеем права бросать его!.. Это подло!.. Будем драться!.. — возбужденно заговорили парни, позабыв о необходимости изменять голос.

Только хозяйка молчала и пристально смотрела на Гонзу.

— Погодите! Зачем шуметь? — Гонза поднялся со своего кресла. — Покуда я командир и вы признаете меня своим командиром, я отвечаю за организацию и за любого ее члена. Я не могу допустить ненужного ухарства. Это не только мое право, но и мой долг. Но это не значит, что я вообще запрещаю какое бы то ни было вмешательство, если Мирек будет обнаружен в подобную критическую минуту. Решать в таких случаях нужно будет на месте и с молниеносной быстротой. Если обстановка позволит вмешаться без особого риска, то я, конечно, не возражаю. Но я решительно запрещаю вступать с гестаповцами в открытую, драку. Это плохо кончится и для Мирека, и для нас… А теперь довольно разговоров. Время не ждет. Предлагаю немедленно приступить к операции. Сколько на твоих часах, Власта?..

— Двадцать сорок три, товарищ командир! — весело ответила хозяйка и вдруг сдернула с лица свою черную маску.

Оленька увидела миловидное бледное лицо с тонкими чертами и задорные голубые глаза.

— Ты зачем это? — опешил Гонза.

— Считаю, что для меня это совсем лишнее!

— Почему?

— Потому что ты сам раскрыл, что я не мальчишка, и назвал мое имя. Это раз. Потому что с маской на лице мне неудобно будет здесь работать. Это два. А в-третьих, я считаю, что друзьям нужно доверять, товарищ командир! — Она повернулась к Оленьке и протянула через стол руку: — Давай знакомиться. Я Власта Нехлебова.

Девушки крепко пожали друг другу руки. Гонза взъерошил свои вихры, хотел что-то возразить, но передумал и только махнул рукой. Затем он крепко нахлобучил на голову кепку и, повернувшись к пятерым парням, коротко бросил:

— Айда, ребята!

Не сказав больше ни слова, он быстро направился к выходу. Парни вскочили и молча двинулись за своим командиром.

— Желаю удачи! — крикнула им вдогонку Власта.

В ответ ей лязгнула железная дверь. Девушки остались одни на диковинном складе…

Гнев сильнее страха. Возмущенный чудовищным предательством Оленьки, Мирек долго блуждал по пустынным аллеям Вышеградского парка, отдавшись новым мучительным переживаниям. В нем крепло негодование, подавляя все остальные чувства. Прижав к груди свой портфель с учебниками, он шагал с опущенной головой, не разбирая дороги, сворачивая на первые попавшиеся дорожки, занесенные снегом, и бормотал:

— Гнусное полицейское отродье! Подлая, мерзкая тварь! Лицемерка проклятая! Нет, погоди, я отомщу тебе! Я жестоко накажу тебя! Накажу!.. Ты еще узнаешь меня! С оладьями подъехала, с помощью! А сама собиралась к своему отцу заманить! Выдать этому палачу-предателю!.. Нашла дурака! Меня не так просто взять, как ты думаешь! Я еще постою за себя! А тебе не миновать расплаты! Нет, не миновать! Наступит время, когда я все тебе припомню!..

Бастионы, собор, могилы и черные деревья внимали бессильным угрозам оскорбленного юноши и молчали. А мороз все крепчал, все беспощаднее вгрызался в лицо, в дрожащие от усталости колени. Надвигающаяся ночь готовила тысячи опасностей…

Спасаясь от холода, Мирек зашел в один из бастионов. В их мрачных полуобвалившихся казематах, заваленных всяким мусором, было еще холоднее и тоскливее, чем под открытым небом. Постояв немного в темноте под черными сводами, Мирек подумал, что неплохо было бы бросить здесь портфель с учебниками. К чему его таскать с собой, раз он больше никогда не понадобится?.. Но бросить учебники было нестерпимо жаль. Миреку казалось, что тогда оборвется последняя связь с нормальной жизнью. Он не бросил портфеля и, покинув негостеприимные развалины, снова стал кружить по заснеженным аллеям парка…

Шел час за часом. Незаметно для себя он все ближе подбирался к месту свиданий с Оленькой, к их “заветному месту”.

Взглянуть в последний раз?.. Он сделал широкий круг и другой стороной вышел к косогору, круто спускавшемуся к набережной.

Стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы не скрипел под ногами снег, уже подернутый корочкой льда, часто останавливаясь и прислушиваясь, напряженно всматриваясь в темноту, он приблизился к одинокой скамье. Несколько минут он неподвижно стоял за кустами, затаив дыхание… Кругом царила глубокая тишина. Тогда он вышел из укрытия. Пусто. Ни души.

Ушла! Ушла совсем?.. Или, может, она уловила шорох его осторожных шагов и затаилась вместе со своим отцом где-нибудь поблизости? Нелепая мысль! Как она могла знать, что он вернется сюда?.. Более правдоподобно, что ее папаша уведомил гестапо о месте его пребывания и теперь на него готовится облава! Парк, наверное, будут прочесывать. Только бы не вздумали натравливать на него собак. Нет, надо все-таки уходить, пока не поздно, пока не захлопнулась окончательно эта вышеградская западня!

Тишина стала казаться обманчивой, предательской. Тьма ощерилась тысячами ружейных стволов. Только город в отдалении продолжал равнодушно шуметь и тяжело вздыхать, засыпая…

Насторожившись, с нервами, натянутыми до предела, Ми-рек, крадучись, пошел прочь.

Из Вышеграда можно выйти по многим направлениям. Можно извилистыми тропками спуститься к набережной Влтавы, можно через улочку в крепости пробраться в район Нусли, можно через несколько аллей и дорог выйти прямо в Новый Город. Мирен выбрал самые глухие тропинки, выходящие на улицу Люмира на границе Нуслей и Нового Города.

Он торопливо шагал, избегая открытых мест и истоптанных тропок, на которых можно было встретить случайных запоздалых прохожих. На пути ему попалась заброшенная, полуразвалившаяся беседка. Он хотел укрыться в ней, чтобы немного отдохнуть (ноги у него уже ныли от многочасовой ходьбы), но передумал и пошел дальше. — Беседка осталась за спиной, когда впереди вдруг послышался разговор и скрип чьих-то тяжелых шагов. Навстречу шли люди.

Мирек замер на месте с бешено стучащим сердцем. Что делать? Шаги приближались, грубые мужские голоса становились все явственнее. Размышлять было некогда. Он повернулся и побежал назад. Снег предательски скрипел у него под ногами. Достигнув беседки, Мирек бросился в нее прямо через кусты. Он забился в темный угол, затаился, как зверек, с ужасом сознавая, что те, неизвестные, не могли не слышать его бегства — скрипа снега, хруста ломаемых кустов, — что они, если пожелают, без труда найдут его в этом ненадежном убежище…

Шаги неизвестных приближались. Хруп, хруп, хруп! Мирек крепко зажмурился, но тут же снова раскрыл глаза: опасность нужно видеть, тогда не так страшно! Через дыры в стене беседки можно было разглядеть белую полосу аллеи. Мирек уставился на нее.

Минута, другая… На аллее показались два темных силуэта. Мирек с ужасом увидел полицейские каски.

“Начинается! — мелькнула отчаянная мысль, а за ней, как молния, мелькнула другая: — Вот она, работа проклятой предательницы! Уж не ее ли папаша один из этих? Тогда не жди пощады…”

Мирек до боли в суставах сжимал ручку портфеля. В эту минуту, перед лицом настоящей опасности, он еле владел собой и чуть себя не выдал…

Полицейские остановились перед беседкой. Они находились не более чем в двадцати шагах, так что Мирек отчетливо слышал каждое произнесенное слово.

— Это был, наверное, он! — сказал один полицейский. — Кому другому взбредет в голову бродить здесь в темноте и шарахаться от людей… Ты слышал, как он задал стрекача?

Говоривший нетерпеливо переступал с ноги на ногу и энергично жестикулировал. Спутник же его был, видимо, человек спокойный и рассудительный. Он ответил лениво и равнодушно:

— Слышал. Ну и что же?

Первый взмахнул резиновой дубинкой и указал на беседку:

— По-моему, он залез вот в эту клетушку. Обыщем?

— Не стоит, — возразил второй. — Я уверен, что это была просто бродячая собака… А впрочем, пусть даже и не собака. Нам-то какое дело! Служи, лови всяких отчаянных прохвостов, а оружие — дубинка да пустая кобура. Тьфу!..

Он сплюнул и закурил сигарету.

— Ты думаешь, он вооружен? — беспокойно спросил первый.

— Все может быть. Ты как хочешь, а я не намерен таскать для господ гестаповцев каштаны из огня голыми руками. Задания давать они умеют, а паршивый пистолет доверить боятся. Ну что хорошего, если из этой беседки в тебя влепят порцию свинца? Да я и не верю, что этот Яриш где-нибудь шляется. Он, наверное, не дурак парень, коли сумел от гестаповцев уйти. С чего бы ему околачиваться в городе и ждать, когда его заметят и схватят? Я бы на его месте знаешь куда пошел?

— Куда?

— На вокзал Масарика.

— По самым людным улицам?

— Вот именно. Где много людей, там один всегда затеряется, как капля в море.

— Ну хорошо. А как бы ты пробрался на вокзал и к перронам? Там ведь железнодорожная охрана в оба смотрит, да и тайных агентов хоть пруд пруди…

— А я бы и не пошел через здание вокзала. Ты ведь знаешь, что со стороны улицы Флоренции территория Масарикова вокзала огорожена кирпичной стеной. Так вот, в самом конце этой стены, там, где улица сворачивает налево, есть маленькая калитка, вроде как бы черный служебный лаз для путейцев. Эта калитка никогда не замыкается, ни днем ни ночью. Через нее можно пройти прямо к железнодорожному полотну. А там забраться в темноте в собачий ящик вагона или забиться в теплушку с какими-нибудь мешками — проще простого…

— Ну, не всякий про эту калитку знает и не всякий решится идти, когда его ловят, через многолюдные улицы.

— Тот парнишка мог бы отважиться. Ему ничего другого не остается, может и рискнуть… Холодно как становится к ночи. Пошли, что ли?

— Может, заглянем все-таки?

— Как хочешь. А я пошел.

— Ладно. Пойдем.

Они размеренным шагом двинулись прочь. Вскоре их шаги затихли в отдалении. Это ошеломило Мирека. Ему было абсолютно ясно, что в поведении рассудительного полицейского сказывались не только недостаток служебного рвения и нежелания получить порцию свинца. Было в нем что-то другое, безусловно хорошее и человеческое. Как ловко он запугал товарища, которому явно хотелось выслужиться, как подробно рассказал про калитку в стене вокзала! А ведь он тоже полицейский, тоже служит правительству протектората и немецким оккупантам… Значит, не все они предатели. А вдруг и Кованда?.. Ведь и Кованда может быть таким!.. Но это значит, что зря он, Мирек, не поверил Оленьке, зря так жестоко оскорбил ее!

Мысль о том, что Оленька не предательница, что и она и ее отец с риском для себя хотели помочь ему, хлестнула Мирека прямо по сердцу. Он весь горел от стыда за свою неблагодарность и обругал себя мысленно самыми последними словами. Мирек снова вышел на аллею. Теперь у него был совершенно ясный план действий. Стараясь согреться, он быстро двинулся вперед. На хруст снега под ногами он больше не обращал внимания. Темнота не казалась ему страшной. Всем существом своим он отдался новому радостному чувству — близости к людям, веры в их доброту, честность, дружбу.

Нет больше одиночества и обреченности! Нет чужого равнодушного города! Есть родная Прага, которая не выдаст! Есть преданная Оленька, готовая ради него на любые жертвы!.. Стоит жить и бороться, когда знаешь, что ты не одинок…

Мирек пересек весь Вышеград, спустился с него по извилистой дороге, петляющей среди высоких стен старинной крепости, и через Братиславову улицу вышел в район Нового Города.

Он твердо решил воспользоваться калиткой в стене вокзала и выбраться из Праги на поезде.

В половине десятого Миреку оставалось около трети пути до вокзала Масарика. Он шел самой прямой дорогой, не избегая ни людской толпы, ни подслеповатых фонарей. Шел и размышлял о том, как он до утра будет ехать в товарном вагоне, как выскользнет из него незаметно на далекой глухой станции и пойдет через леса, через снега в горы, к партизанам. Сама собой возникла мысль, что на дорогу не мешало бы основательно подкрепиться или, на худой конец, прихватить с собой что-нибудь съестное. Он вспомнил о деньгах и продуктовых карточках, переданных ему заботливой пани Стаховой, и решил зайти в ресторан.

В те времена Прага изобиловала всякими кабачками, трактирчиками, пивнушками. Они попадались буквально на каждом шагу. В них подавали жидкое пиво, лимонад, подслащенный сахарином, подозрительные блюда из всяких эрзацев.

Мирек выбрал тихий кабачок в темном переулке. В лицо ему пахнуло кислым запахом пивных испарений, едким табачным дымом, но самое главное — теплом. Народу здесь было немного: несколько рабочих, два-три старичка и полная женщина в поношенном платье. За стойкой возвышался грузный хозяин с красной склеротической физиономией и усами. На Мирека почти никто не обратил внимания. Только хозяин при виде его слегка вздрогнул, кашлянул в кулак и подкрутил усы.

Подойдя к столику, за которым сидела женщина, Мирек робко спросил:

— Тут не занято? Можно мне присесть?

— Садись, птенец! Не занято.

Мирек опустился на стул. Портфель с учебниками он поставил у себя в ногах. Его промерзшее, закоченевшее тело постепенно отогревалось. Ему казалось, что никогда в жизни он не сидел на таком удобном стуле, в такой уютной и светлой комнате.

Подошел пожилой официант в лоснящемся от жирных пятен черном смокинге, с грязным полотенцем под мышкой.

— Что угодно молодому пану?

— Что-нибудь поесть…

— А как у вас с карточками?

Мирек поспешно сунул руку в карман и выложил на стол розовые листочки.

— Вот на мясо, на хлеб.

— А жиры?

— Жиров нету…

— Гм… Ну ладно. Отрежем вместо жиров мясо. Есть отварная говядина с картофелем и соусом или свиной бок с кнедликом. Супу тоже?

— Да, тоже… А на второе говядину.

— Пива?

— Можно и пива…

Приняв заказ, официант удалился. Когда он проходил мимо стойки, хозяин поманил его к себе и шепнул что-то на ухо. Но Мирек не видел этого, так как в этот момент женщина неожиданно обратилась к нему:

— Ты кто же будешь, хлопчик? Студент или гимназист?

— Студент…

— Молоденький ты студент, совсем молоденький. А чему же ты учишься?

Мирек залился краской, но продолжал врать без запинки:

— На юридическом.

— Ага, адвокатом, значит, будешь. Молодец. А мой сынок в официанты подался. Здесь учится. Должно быть, сейчас на кухне где-то. Вон тот, толстомясый, — хозяин его. Да не столько он тут учится, сколько мучится… С виду он не моложе тебя, но по годам, наверно, моложе. Ты ж ведь студент уже!.. А у моего жизнь трудная. Гоняют с утра до ночи. И подай, и помой, и прибери. А голова у него светлая, у Франтика моего. Тоже бы, поди, мог на адвоката учиться…

Мирек не знал, что ответить, и упорно глядел в стол.

Снова подошел официант. Он поставил перед Миреком тарелку и налил в нее из чашки теплой водицы с желтыми блестками маргарина и с тремя нитками вермишели. Мирек поспешно взялся за ложку, чтобы избежать беседы со словоохотливой соседкой.

В эту минуту в комнате появился худощавый большеротый парнишка в черном засаленном пиджачке. Увидев Мирека, он широко раскрыл глаза и на мгновение замер у стойки с полуоткрытым ртом.

— Держи пиво, чучело, и неси вон тому молодому пану! — рявкнул хозяин.

Парнишка опомнился, закрыл рот и, подхватив кружку с пивом, со всех ног бросился к Миреку.

Поставив кружку на фарфоровое блюдечко, он выхватил из-под мышки тряпку и принялся усердно вытирать и без того сухой стол.

— Стараешься, Франтик? — улыбнулась сыну женщина.

Но Франтик не ответил и даже не взглянул на нее. Было видно, что он чем-то крайне взволнован. Несколько мгновений он молча тер стол, словно собираясь с духом, и вдруг быстро-быстро затараторил приглушенным, охрипшим от волнения голосом:

— Если ты Мирек Яриш, тебе нельзя оставаться здесь ни одной минуты. Наш обер уже куда-то звонит по телефону. Ему хозяин приказал. Определенно в полицию. О том, что ты здесь. Если ты в самом деле Мирек Яриш, пей пиво и молчи. Я скажу тебе все остальное…

Парнишка вздохнул и продолжал тереть стол, не глядя на Мирека. Женщина с изумлением смотрела на сына. Мирек же был совершенно оглушен. Сильно побледнев, он уставился на паренька, как на выходца с того света. Однако все же схватил дрожащей рукой кружку с пивом и отпил несколько глотков.

Франтик продолжал тереть стол и, глядя прямо в глаза своей матери, снова зачастил чуть слышной скороговоркой:

— Мирек Яриш, немедленно уходи отсюда. Брось все и уходи. Моя мать заплатит за твой суп и пиво. Иди скорей на Вышеград. Там, на паперти собора Петра и Павла, тебя ждут двое верных ребят. Пароль — “Ольга”, ответ — “Верность”. Эти ребята проводят тебя в надежное убежище. Все.

Паренек сунул тряпку под мышку, выхватил из-под носа у Мирека тарелку с недоеденным супом и убежал с нею на кухню.

Миреку казалось, что все это происходит во сне. Он поднял глаза на женщину. Та ответила ему перепуганным бессмысленным взглядом и беззвучно зашевелила побелевшими губами. Мирек быстро оглядел посетителей. Они спокойно распивали пиво, громко разговаривая о своих делах. Тогда Мирек метнул осторожный взгляд на хозяина заведения и, встретившись с его угрюмыми медвежьими глазками, тотчас же опустил голову. Он понял, что Франтик прав. Этот усатый толстяк явно что-то замыслил. Мирек решил действовать без промедления. Взяв одной рукой кружку пива, он другой нащупал под столом ручку портфеля. Выпив пиво до дна, он медленно поставил кружку на блюдечко и вдруг, рывком поднявшись, метнулся к выходу. Он услышал, как яростно закричал хозяин, как взвизгнула от испуга женщина. Через несколько секунд он уже мчался по темному переулку.

На первом же углу Мирек остановился и, тяжело дыша, прислушался. Погони не было. Вероятно, хозяин решил, что ему при его комплекции не угнаться за проворным мальчишкой, а из посетителей никто не поддержал его. Отдышавшись, Мирек обошел несколько кварталов и с другой стороны направился к площади Карла.

Его била нервная дрожь, но чувствовал он себя превосходно. Пережитое приключение необыкновенно взбодрило его. Он еще раз убедился, что в городе у него много друзей, каким-то чудом узнавших о его беде и готовых протянуть ему руку помощи. Но своего первоначального плана он менять не хотел. Перспектива уехать из Праги на поезде казалась ему слишком заманчивой. Он уже свыкся с мыслью о путешествии в товарном вагоне в горы, к партизанам, и ничто на свете не могло его заставить отказаться от этой идеи. Правда, вспомнив о пароле “Ольга”, Мирек немного заколебался. Уж слишком близким и дорогим было для него это слово. Неужели Оленька?! Нет, только не может быть. Это случайность. Неизвестно, что с ним будет на Вышеграде и что за верные ребята ждут его на паперти собора. Лучше идти вперед, к вокзалу, к заветной калитке.

Отбросив таким образом все колебания, Мирек решительно вступил на просторную, с густым парком посредине, темную площадь Карла…

На оживленном перекрестке, под самым фонарем, стоял ночной ларек с поджаренными колбасками.

Их аппетитный запах ударил Миреку в ноздри и заставил его остановиться.

“Надо же все-таки запастись на дорогу”, — подумал он и направился к ларьку.

Подойдя вплотную к узенькому прилавку, он сунул в карман руку и только теперь сообразил, что все свои продуктовые карточки оставил на столике в ресторане. При нем осталась одна только бумажка в сто крон. Мысленно обругав себя ротозеем, он обратился к продавцу и спросил, можно ли получить две порции колбасок без карточек. Он согласен уплатить вдвое или впятеро дороже, так как забыл карточки дома. Продавец, давно привыкший к подобным просьбам, лишь отрицательно помотал головой и буркнул:

— Проходи! На черта мне нужны твои деньги!..

Мирек вздохнул и хотел уже было идти дальше, но тут его хлопнули по плечу. Он стремительно обернулся. Перед ним стоял настоящий бродяга: оборванный, небритый, в помятой шляпе и в длиннополом латаном пальто. Он подмигнул Миреку, вытер мясистую физиономию ладонью и спросил:

— Что, парень, жрать, поди, хочешь, а?

Глаза у бродяги были маленькие, заплывшие.

— Да нет, не особенно, — стараясь говорить спокойно, ответил Мирек и, поспешно отвернувшись, шагнул в сторону.

Но бродяга остановил его за рукав макинтоша:

— Брось крутить носом, братец! По глазам вижу, что без этих колбасок тебе жизнь не мила…

Не выпуская рукав Мирека из своих крючковатых грязных пальцев, он другой рукой выудил из своего кармана деньги и карточки, бросил их на прилавок и крикнул продавцу повелительно:

— Две порции молодому пану и два куска хлеба!

Продавец выхватил из жаровни две колбаски, кинул их на бумажку, шлепнул к ним ложку желтой горчицы и все это накрыл сверху двумя ломтиками хлеба.

Соблазн был слишком велик, и Мирек поддался ему. Приняв угощение, он робко предложил бродяге деньги. Тот решительно отказался:

— Лопай! Все уплачено!

К ларьку подошли трое молодых рабочих. Видно, они шли со смены, так как под рваными куртками на них были грязные спецовки, а руки и лица были основательно выпачканы сажей и какой-то бурой смазкой. Они вынырнули из темноты, как черти из преисподней, и, блестя белками глаз и крепкими зубами, заказали себе по одной колбаске без хлеба. Затем они отошли в сторонку и молча принялись за еду.

Помня о необходимости иметь запас, Мирек съел только одну колбаску. Другую вместе с хлебом завернул в бумажку и спрятал в карман.

— До свиданья, — сказал он затем бродяге. — Спасибо за угощение.

— Зачем до свиданья? — удивился бродяга. — А может, нам с тобой по пути? Ты куда теперь?

Мирек неопределенно махнул рукой в сторону парка.

— Вот и мне туда же… Вдвоем всегда веселее. Пошли!

У Мирека заныло сердце. Как отвязаться от этого непрошеного благодетеля? Как ему дать понять, что его компания нежелательна, но не показать себя при этом грубым и неблагодарным? Мирек вздохнул и двинулся прочь от ларька в сопровождении бродяги, который бесцеремонно взял его под руку. Через минуту они были уже под спасительной сенью темного парка.

Не желая выдавать бродяге свои намерения, Мирек поневоле шел через площадь Карла обратно к Вышеграду. В аллеях царила темнота, на скамейках не было ни души. Юноша усиленно придумывал какой-нибудь подходящий предлог, чтобы отвязаться от назойливого спутника. А бродяга вцепился в него, как клещ, и в довершение всего начал приставать с очень опасными вопросами:

— Ты пошто по улицам шляешься в такой холод? Ночь ведь уже. Таким цыплятам спать давно пора… Есть у тебя фатера-то али нету? Да ты не бойся меня, не шарахайся! Я ведь не съем тебя… Может, общество мое не нравится? Так ты прямо и скажи… Я ведь кто такой есть? Вольношляющийся, бродяга бездомный. А ты барчук. При портфельчике. Ишь ты! Совсем гимназист, да и только… Что в портфельчике-то у тебя? Мирек подумал, что бродяга — вор и зарится на его портфель. Он поспешил вывести его из заблуждения:

— В портфеле у меня книги, учебники…

Бродяга восхитился:

— А ну покажь! В жисть свою не видел взаправдашных учебников.

Мирек открыл портфель и показал содержимое, надеясь, что в темноте бродяга все равно ничего не разглядит.

— И впрямь книги! — восторженно воскликнул бродяга. Вдруг он проворно запустил в портфель руку и вытащил один из учебников. — Это про что?

— Не видно. Может, зоология, а может, алгебра, — ответил Мирек, которому поведение наивного бродяги начинало казаться забавным.

— “Может, может”! А вот мы сейчас посмотрим!

Прежде чем Мирек успел помешать ему, бродяга выхватил из кармана электрический фонарик и осветил обложку книги. Яркий лучик ударил в синюю обертку книги с белым ярлыком, на котором было четко написано: “Алгебра, ученик 6-го класса Мирослав Яриш”.

Фонарик потух. Мирек с трудом застегнул портфель дрожащими пальцами. Он понял, что совершил большую оплошность, но все еще не видел в бродяге прямой опасности. А бродяга, спрятав фонарик, еще крепче схватил Мирека за руку и молчал, словно что-то обдумывая.

— Ну, я пойду домой, — сказал Мирек, которому это зловещее молчание начинало не нравиться. — Пустите меня!

Он попытался освободить руку, но бродяга держал его мертвой хваткой.

— Пустите! — прошептал Мирек, чувствуя, как грудь его наполняется холодным ужасом. Он рванулся изо всех сил.

— Стой! Не валяй дурака! — сказал бродяга насмешливо. — Попался, так нечего ерепениться! Я за тобой с пяти часов охочусь. Думал уже забросить это дело, ан ты сам набежал на огонек. Иди теперь смирно, куда поведу, и не вздумай брыкаться, а не то я живо тебя утихомирю!..

— Пустите! Чего пристали?! — закричал Мирек во все горло и принялся бешено вырываться. Отчаяние удесятеряло его силы.

Рука, в которой он держал портфель, была еще свободной. Он ударил “бродягу” портфелем по голове. Тот выругался и выхватил из кармана наручники. Но надеть их в темноте было не так-то просто. К тому же Мирек не стоял смирно, покорно ожидая своей участи. Он рвался, кусался, пинал противника ногами, бил портфелем. “Бродяга” изрыгал самые гнусные ругательства, а Мирек дрался молча, тяжело дыша и вскрикивая от ужаса и ненависти.

Неизвестно, чем бы кончилось их единоборство, если бы в дело не вмешались новые действующие лица. Ни Мирек, ни “бродяга” не заметили, как из-за темных кустов внезапно вынырнули три тени. Без звука и шороха, словно призраки, они обступили дерущихся, и вдруг на голову, шею, спину “бродяги” обрушились три пары крепких кулаков. “Бродяга” взвыл от боли, выпустил Мирека и, прикрываясь руками, опрокинулся навзничь. Мирек со всех ног бросился бежать, и двое парней немедленно пустились за ним вдогонку. Третий замешкался, всматриваясь. “Бродяга” перевернулся, встал на четвереньки и вытащил из кармана свисток. Темноту разрезала пронзительная трель. И тотчас же захлебнулась: сильный удар буквально вбил свисток в зубы предателя. Через секунду на пустынной аллее уже никого не было. Только мнимый бродяга ползал по обледеневшему асфальту, плевался кровью и сипло орал, призывая полицию…

Неожиданные помощники легко настигли Мирека, который бежал из последних сил, стремясь поскорее выбраться из парка и укрыться в смежных переулках. Поравнявшись с ним, неизвестные не стали его обгонять, хотя на площади уже заливалось не менее трех полицейских свистков, а позади слышался топот кованых сапог, громкие крики и яркими светляками мелькали огоньки электрических фонариков. Парни вели себя так, словно опасность угрожала одному только Миреку. Когда Мирек, споткнувшись, упал и выронил портфель, они мгновенно поставили его на ноги, а один подхватил портфель и уже не выпускал его из рук. Они поддерживали Мирека, показывали, куда бежать, подбадривали его:

— Держись, Мирек Яриш! Уже скоро! Осталось совсем немного!..

— Вы… вы… знаете… меня?..

— Знаем… Мы все слышали… Мы были за кустами…

— Значит, вы… вы… “Ольга”?..

— “Верность”! — откликнулись парни все разом, а тот, что нес портфель, добавил: — Еще метров двести! Держись!..

До крови закусив губу, Мирек собирал последние силы. Виски у него сдавило, легкие разрывались на части, сердце билось о грудную клетку, стремясь вырваться наружу. Но он продолжал бежать, продолжал работать одеревеневшими ногами, ничего уже не видя, ничего не соображая. Все окуталось мраком, лишь одна последняя слабая искра горела и билась в его сознании: “Бе-ги, бе-ги, бе-ги!”

Они миновали площадь и ворвались в темный переулок. Потом свернули направо, налево, еще раз направо. Свистки, крики, погоня — все осталось далеко позади. Спутники Мирека пыхтели, словно маленькие паровые машины. Они тоже изнемогали от быстрого бега, но, как и прежде, не думали о себе. И когда Мирек вдруг остановился и повалился на тротуар, они подхватили его под руки и волоком потащили дальше. Из безмерной дали до него донеслось:

— Прибыли!

Это слово почему-то смешалось с душистым запахом свежевыпеченного хлеба, само превратилось в этот запах, ворвалось Миреку в ноздри, в легкие, оглушило и смяло его мягкой, теплой волной…

Ночной бар “У Патрона” представлял собой небольшой, но комфортабельно оборудованный винный погребок, приятно освещенный, с круглыми столиками, уютными боксами, мягкими коврами. Когда-то здесь собирались сливки пражской буржуазии. В годы оккупации здесь обосновались немецкие офицеры. “У Патрона” можно было почитать свежие берлинские газеты, поговорить с сослуживцами о положении на фронтах, написать письма родным и даже при желании просто погрустить о какой-нибудь далекой Кетхен или Лотхен под журчащую музыку радиолы. Тут все дышало немыслимой чистотой, скрупулезной размеренностью, изысканностью. Шелестели газетные листы, приглушенно гудели мужские голоса, позванивали бокалы. Черными тенями шныряли официанты.

Когда штурмбанфюрер Кребс вошел в бар, его черный гестаповский мундир был встречен угрюмыми взглядами. Впрочем, эти взгляды быстро прятались за газетные листы или погружались в бокалы с вином.

Барона фон Вильдена Кребс нашел в одном из боксов. Приятели молча обменялись рукопожатием, после чего штурмбанфюрер, извинившись, занялся изучением меню, ибо чувствовал изрядный голод. Официант, записав пожелания высокого гостя, бесшумно удалился. Кребс потер руки и с любопытством посмотрел на своего собеседника. Барон курил дорогую сигару и пил маленькими глотками белое вино, причем его бледное холеное лицо искажалось такими гримасами, словно это было не вино, а яд.

— Итак, дорогой барон, — заговорил Кребс, — вы изволили выразить желание видеть меня и говорить со мной. Хотите начать разговор теперь же или подождете, пока я подкреплюсь ужином?

— Как вам угодно, штурмбанфюрер, — медленно, словно нехотя, прокартавил фон Вильден. — Могу и сейчас. Тем более что тема разговора вам очень близка, и я уверен, она не испортит вам аппетита.

— Начало интригующее. Я вас слушаю, дорогой барон.

— Я жаловался вам по телефону, штурмбанфюрер, на вашего неистового сотрудника. На шарфюрера… как его…

— На шарфюрера Вурма!

— Да, Вурма. — Фон Вильден отпил вина и, скорчив очередную гримасу, продолжал: — Как вы знаете, он просил у меня помощи. Ему было категорически отказано. Не мной отказано, а моим начальством. Лично я отнесся к просьбе этого Вурма с большим сочувствием. Я обо всем расспросил его, и он поделился со мной своим горем во всех подробностях. История мальчишки, сумевшего вырваться из сетей гестапо, чрезвычайно заинтересовала меня… Вы удивлены, мой дорогой штурмбанфюрер? Вижу по вашему лицу, что удивлены…

— Удивлен? Нет, это не то слово, барон. Правильнее сказать — разочарован, — ответил Кребс. — Я не ожидал, что вы собираетесь говорить со мной на эту скучную тему. Я мечтал отдохнуть в вашем милом обществе от всех дел.

— А вы не спешите с заключением, штурмбанфюрер. Я ведь еще ничего не сказал вам.

— Хорошо, продолжайте.

— Я начну несколько издалека. Вы знаете, штурмбанфюрер, что я человек со странностями, что служба в эсэскомендатуре для меня скучна. Я рвусь всем сердцем в самую гущу великих событий, на поля исторических сражений. Но начальство меня почему-то бережет и на фронт не пускает. Для меня такое положение просто ужасно. Однако что поделаешь! Я привык подчиняться дисциплине. Я служу, где прикажут, но унять свою натуру я не в силах. Приходится искать разрядку в ином. Да, так вот. Для своих личных дел, на которых сейчас не стоит останавливаться, я приспособил одного человечка из местных жителей. Существо так себе, совершенно никчемное и подлое. Но ведь вы, штурмбанфюрер, лучше меня знаете насколько упряма, своенравна и несговорчива эта богемская нация, с которой нам с вами приходится иметь дело. Выбирать тут решительно не из чего. Поэтому Бошек — так зовут этого моего добровольного агента — мне вполне пришелся ко двору. Он холуй чистейшей воды и подлец до мозга костей. Но в своем роде он настоящий артист, и я на него не жалуюсь. Служит он в чешской полиции и имеет самый заурядный чин. Как я его выкопал, рассказывать не буду. Ну-с, дальше. Когда ваш неистовый помощник потерпел неудачу в нашей комендатуре, я вспомнил про моего Бошека и предложил шарфюреру использовать его. А Бошек, скажу я вам, стоит в таких делах двух эсэсовских рот. Шарфюрер, правда, не выразил особого восторга, но помощь принял. Я немедленно вызвал Бошека и дал ему экстренное задание: поймать до полуночи мальчишку во что бы то ни стало. Бошек нарядился бродягой и пошел шнырять по городским улицам. Перед уходом он поклялся мне, что, если мальчишка не покинул города, он до полуночи лично доставит его в гестапо… Как вам это нравится, дорогой мой штурмбанфюрер?

Лицо Кребса выражало сильнейшее недоумение. Не отрываясь от ужина, который ему тем временем подали, он косо посмотрел на знатного эсэсовца и произнес невнятно, но очень сурово:

— Вам совсем не нужно было ввязываться в это дело, барон. Гестапо располагает достаточными кадрами, чтобы самостоятельно справляться со своей работой. Если вы подсунули своего Бошека только для того, чтобы развлечься такой необыкновенной охотой, где роль дичи играет политический преступник, а роль гончей собаки — ваш личный агент, то, простите, вы напрасно рассчитываете на мое сочувствие…

— Ах, что вы, штурмбанфюрер! О каком развлечении тут может быть речь? Я искренне, от всего сердца хотел оказать услугу вашему ведомству!..

— Искренне? От всего сердца? — насмешливо переспросил Кребс. — В таком случае, я окончательно перестаю вас понимать, дорогой мой барон. Во всем этом не хватает лишь одной детали: мотивировки. Разрешите мне не верить вашей нежной любви к моему ведомству. Скорее всего, вы чего-то не договариваете. Я чувствую, что у вас есть совершенно определенное намерение. Если вы окажете мне честь своим доверием, я с удовольствием выслушаю вас.

— Я поражен вашей проницательностью… — пробормотал фон Вильден, сильно сконфузившись и стараясь скрыть свое замешательство за облаком табачного дыма. — Да-да, штурмбанфюрер, я просто поражен… Я уже говорил вам, что рвусь на поля великих сражений, а начальство меня не пускает…

— Понятно! — бесцеремонно перебил его Кребс и, глядя в упор на барона, добавил: — Вас отправляют на фронт, да?

Фон Вильден молча кивнул.

— На Восточный?

Еще кивок и сокрушенный вздох.

— И вы по сему случаю предлагаете гестапо свои услуги?

Теперь барон кивнул торопливо, с подобострастием и, весь подобравшись, выпрямился в своем кресле.

Кребс окинул его холодным взглядом и, ничего не сказав, занялся своим ужином. В уютном боксе воцарилось неловкое молчание. Покончив с едой, гестаповец залпом выпил бокал вина, вытер губы салфеткой и поднялся.

— Разрешите оставить вас на пять минут, барон. Мне нужно позвонить по телефону.

По дороге к телефонной кабине Кребс размышлял о том, что предложение фон Вильдена пришлось весьма кстати. Шарфюрера Вурма так или иначе придется отчислить из-за полной бездарности. Фон Вильден не умнее Вурма, но он богат и знатен. Иметь такого подчиненного и приятно и выгодно.

Тщательно прикрыв дверь кабины, штурмбанфюрер набрал номер своего отдела. Его немедленно соединили с Вурмом.

— Как у вас дела, шарфюрер? — спросил Кребс.

— Блестяще, господин штурмбанфюрер! — возбужденно затараторила трубка. — Я как раз собираюсь выехать на место, где происходит заключительная фаза операции. Нашему агенту удалось схватить Мирека Яриша на площади Карла. Правда, какие-то неизвестные субъекты сумели отбить преступника и временно с ним скрыться, но место их пребывания засечено. Площадь Карла наглухо закрыта нарядами полиции и гестапо. Обыскивается дом за домом. Я уверен, что через час преступники будут задержаны…

— Как звать агента, который опознал и задержал мальчишку?

— Его фамилия Бошек, господин штурмбанфюрер. Он из местных.

— Один момент! В каком состоянии этот человек?

— Неизвестные избили его, но он до конца остался на своем посту.

— Что он сообщил о людях, которые на него напали? Кто они?

— Молодые рабочие, господин штурмбанфюрер! Парни лет семнадцати. Кстати, разрешите доложить, господин штурмбанфюрер! Во время операции наши агенты на каждом шагу сталкивались с мальчишками, которые в этот вечер прямо наводнили Прагу. Я никогда не видел, чтобы по городу в такое позднее время шлялось столько желторотых сорванцов. Это сильно затруднило операцию, так как часто наводило на ложный след. Но теперь, господин штурмбанфюрер, Яриш в ловушке. Разрешите мне отбыть к месту операции!..

— Поезжайте. Возможно, что я тоже туда подъеду. Хайль!

Вернувшись в бокс, Кребс обратился к приятелю начальственным тоном:

— Поздравляю, обершарфюрер! Ваш Бошек отлично оправдал себя. Беру вас вместе с вашей гончей. А теперь едем наблюдать за ходом операции, которой руководит ваш незадачливый предшественник.

— О, благодарю вас, господин штурмбанфюрер! — воскликнул фон Вильден и тут же бросился искать официанта, чтобы уплатить за себя и своего нового шефа.

Через пять минут приятели покинули гостеприимный погребок и помчались на машине к площади Карла.

Обморок Мирека продолжался недолго. Очнувшись, он почувствовал, что к его телу прикасаются чьи-то жесткие, шершавые руки. Прикосновения были ритмичные и довольно крепкие. К прежнему хлебному запаху примешивался аромат мяты.

Мирек открыл глаза и увидел, что лежит в одних трусах на деревянном ларе в тесной, полутемной каморке. Кругом стояли мешки с мукой, на полках виднелись бесчисленные ряды банок, бутылок, кульков. Прямо перед собой он увидел по пояс обнаженного старичка в белой шапочке. Старичок наливал в ладонь спирт, настоенный на мяте, и старательно растирал Миреку ноги, руки, грудь. В каморке было жарко. По морщинистому лицу старичка катились крупные капли пота. Его костлявые плечи то поднимались, то опускались.

Растирания вернули Миреку бодрость. Его кожа приятно горела, по всему телу разлилось ощущение легкости. Старичок, не прерывая работы, то и дело посматривал на лицо своего пациента. Заметив, что паренек пришел в себя и открыл глаза, он удовлетворенно фыркнул и, прекратив растирания, выпрямился. Мирек сел, спустив с ларя ноги. В голове у него еще чуть-чуть шумело, но мысли уже были ясные, четкие. Он мигом вспомнил все, что произошло на площади Карла. Глаза его метнулись по каморке в поисках замечательных парней, которые вырвали его из лап гестаповского агента. Но в каморке не было никого, кроме старичка.

— Скажите, пожалуйста, где я? — обратился к нему Мирек.

Старичок улыбнулся всеми тысячами морщинок своего лица и отрицательно покачал головой.

— Не знаю, милок, ничего не знаю, — проговорил он в ответ тихим, надтреснутым голосом. — Ни я тебя не знаю, ни ты меня не знаешь. Никто никого не знает, но все друг друга уважают и жалеют. Так-то оно правильней, милок… Меня попросили, и я потрудился. Теперь ты снова молодец, и не нужно ни о чем спрашивать. Ногами-то двигать можешь?

— Могу.

— А ну-ка пройдись, я погляжу.

Мирек спрыгнул с ларя и сделал несколько осторожных шагов. Тотчас же икру его левой ноги скрутила жестокая судорога. Он вскрикнул и заковылял обратно на ларь.

— Что, милок, судорога? — участливо спросил старичок.

— Да, в левой ноге.

— Ну что ж, милок, приляг еще на минутку. Сейчас мы ее разотрем…

Мирек лег на ларь животом вниз и вытянул ноги. Старичок снова принялся растирать его мускулы спиртом с мятой.

— Где моя одежда? — спросил Мирек.

— Не знаю я ни о какой одежде, милок, — кряхтя от усилий, ответил старичок. — Знаю только одно: тебя нужно привести в человеческий вид, одеть пекарем и отправить куда-то с корзинкой свежих булочек. Ты поедешь на велосипеде с поклажей на спине. Ездить-то хоть умеешь?

— Умею. У меня есть велосипед… то есть он был у меня еще сегодня утром.

— “Есть”, “был”! Главное — что умеешь. Ну что, болит еще?

— Нет, уже прошло. Спасибо вам.

— Ну, попробуй пройдись.

Мирек осторожно слез с ларя и сделал по каморке несколько шагов.

— Все в порядке! — улыбнулся он старичку.

— А ты еще, еще походи, милок. Вдруг она, проклятая, снова вгрызется в ногу. Тебе ведь сейчас же ехать надо!

Мирек принялся расхаживать все быстрее и уверенней. Ноги его слегка подламывались, но судорога не возобновлялась.

— Ну вот, теперь вижу, что ты молодец. Закусить хочешь?

— Нет, спасибо. Я недавно ел.

— Как хочешь. А вот это вот все-таки выпей. Это не повредит!

Старик отлил из банки в стакан красного сиропу и плеснул в него спирту. Мирек выпил жгучую липкую жидкость и сразу почувствовал, как от желудка по всему его телу разлился приятный огонь.

— А теперь, милок, давай одеваться…

Старичок извлек откуда-то из-за мешков и бросил на ларь старые штаны, заляпанные мукой и тестом, латаную рубаху, ветхий свитер, куртку, покрытую коркой ссохшегося теста, рваные носки и стоптанные ботинки. Мирек все это молча напялил. Когда он был готов, старичок придирчиво осмотрел его и, видимо, остался доволен:

— Пекарь, милок! Настоящий пекарь!.. Только еще мучицы надо добавить!..

С этими словами он поддел из мешка пригоршню муки и обсыпал ею Мирека с головы до ног. Переодетый в заскорузлое тряпье и весь в белой мучной пыли, Мирен действительно был неузнаваем. В довершение ко всему старичок достал с полки белую шапочку и нахлобучил ее Миреку на голову.

— Теперь можешь ехать, милок, куда угодно. Пойдем!

— Погодите! — Мирен взволнованно схватил старичка за узловатую руку.

— Ну, что еще? — спросил тот ласково.

— Вы так много для меня сделали, а я вас совсем не знаю. Как мне отблагодарить вас?

— А зачем тебе благодарить, милок? Ты человек — я человек. Ты чех — я чех. Вот тебе и весь сказ. Ну, пойдем. Там уж, вероятно, заждались тебя.

Они вышли из каморки и очутились в пекарне. Воздух здесь был раскален. В огромной печи гудело пламя. Двое полуголых потных парнишек быстро и умело плели из теста крендели и кидали их на широкие листы. Они лишь мельком взглянули на Мирека. Весело засмеялись и снова занялись своим делом. Старичок погрозил им пальцем и, не останавливаясь, вывел Мирека из пекарни в прохладный, сумрачный коридор. Здесь на пустых ящиках сидели двое парней в синих рабочих блузах. Они поднялись навстречу Миреку. По скованности их движений, по настороженным взглядам Мирек сразу догадался, что это не те парни, которые помогли ему убежать с площади Карла. Он недоверчиво покосился на них и остановился в нерешительности.

Тогда один из них подошел к нему вплотную и тихо сказал:

— “Ольга”!

— “Верность”! — поспешно ответил Мирек.

— Как самочувствие?

— Отлично!

— Тогда едем!..

Старичок быстро шмыгнул в пекарню и вынес оттуда корзину со свежими булочками. Парни подняли ее и помогли Миреку продеть руки в помочи. Корзина плотно легла Миреку на спину.

— Не тяжело тебе, милок?

— Нет, что вы! Совсем не тяжело!..

— Ну, тогда топай! Ни пуха тебе ни пера! — сказал старичок и тотчас же скрылся в пекарне.

Парень, назвавший пароль, обратился к Миреку:

— На велосипеде ездить умеешь?

— Да, умею.

— Вот и хорошо. Поедешь за мной на расстоянии двадцати — тридцати шагов. А где светлее, и того дальше. Смотри в оба. Куда сверну я, туда сворачивай и ты. За тобой, в некотором отдалении, поедет вот этот товарищ. Если сзади появится опасность, он свистнет тебе. Если впереди будет что-нибудь неблагополучно, я мигну тебе фонариком. В обоих случаях сворачивай, не раздумывая, в первый попавшийся переулок и пробирайся самостоятельно к Староместской площади. Там, у памятника Гусу, тебя ждут. Скажешь пароль и получишь дальнейшие указания. Ясно?

— Ясно, — кивнул Мирек.

В конце коридора стояли три велосипеда. Ребята взяли их и по одному вывели на улицу. В лицо Миреку снова пахнуло морозным воздухом…

Первый парень огляделся по сторонам и, махнув Миреку рукой, покатил вниз по переулку. Мирек, с корзиной на спине, перекинул ногу через седло велосипеда, оттолкнулся, несколько секунд неуверенно балансировал передним колесом, потом выровнял его, налег на педали и поехал за маячившим впереди вожаком. Третий парень немного подождал и тронулся вслед за ними.

Переулок спал глубоким сном. Морозная январская ночь медленно плыла над темным городом, добродушно мигая далекими блестками холодных звезд…

Гестаповская машина бешено мчалась по набережной. Сидевший рядом с шофером штурмбанфюрер Кребс угрюмо молчал. Сзади втихомолку ликовал барон фон Вильден.

Ему очень хотелось выразить свои восторги вслух. Но он понимал, что прежние приятельские отношения с Кребсом кончились. Раньше барон не стеснялся с этим выскочкой-гестаповцем из бывших мясников. Он даже позволял себе иногда третировать его. Но теперь все это надо забыть. Штурмбанфюрер превратился для него в сурового начальника, которого нужно уважать и всячески ублажать. Черт с ним! Уважать так уважать!.. Он, барон, знает все слабости этого мрачного гестаповца и наверняка сумеет угодить ему.

Впереди из переулка выехал на набережную велосипедист. Машина промчалась мимо него и тут же едва не налетела на другого велосипедиста, который вынырнул из того же переулка. Шофер увидел перед собой совершенно белое лицо и наполненные ужасом глаза. Рванув машину в сторону, он до предела нажал на педаль тормоза. Раздался противный скрежет. Машина проползла юзом по обледеневшей мостовой и остановилась в трех шагах от незадачливого велосипедиста. Тот, стараясь избежать столкновения, тоже в последнюю секунду круто свернул к тротуару и упал. Из корзины за его спиной на мостовую посыпались румяные свежие булочки.

Кребс только скрипнул зубами от злости и повернул к барону свое каменное лицо. Фон Вильден не ждал приказаний. Он рывком раскрыл дверцу и выскочил из машины.

— Проклятый ротозей!

Он подбежал к парнишке, который неуклюже поднимался, потирая ушибленное колено, и схватил его за шиворот.

— Идиот! Как ездишь?! Вот тебе… вот… учись смотреть на дорогу!

Барон отвесил юному пекарю несколько пощечин и, оттолкнув от себя, вернулся в машину.

— Разносчик булочек, господин штурмбанфюрер! — доложил он Кребсу. — Должно быть, уснул на своем велосипеде…

— Вижу, что разносчик, — ответил Кребс и кивнул шоферу: — Вперед, Ганс!

Машина с ревом промчалась мимо пекаря, давя колесами рассыпанные булочки.

А бедный пекарь еще минут пять собирал свою пострадавшую кладь обратно в корзину. Сзади и спереди, затаившись в отдаленных подъездах, за ним с тревогой наблюдали двое других велосипедистов. Собрав булки, пекарь осмотрел свою хрупкую машину, неуклюже взгромоздился на нее и поехал своей дорогой.

Когда машина гестапо выехала на площадь Карла и остановилась неподалеку от ларька с колбасками, Кребс неожиданно повернулся к фон Вильдену:

— Интересно, куда ехал этот разносчик? Магазины ведь еще закрыты…

— Должно быть, в больницу, господин штурмбанфюрер! — немедленно ответил барон.

— Разве что в больницу… А все-таки… — Не договорив, Кребс молча задвигал челюстями. Затем коротко приказал: — Разыщите, обершарфюрер, агента Бошека и доставьте его сюда!

— Слушаюсь, господин штурмбанфюрер!

Барон покинул машину и побежал в парк. Через полчаса он вернулся в сопровождении грязного, взлохмаченного “бродяги”. Кребс опустил в дверце стекло и мрачно уставился в распухшее, окровавленное лицо оборванца. Тот вытянулся в струнку.

— Вы агент Бошек?

— Так точно, господин начальник! — прохрипел “бродяга” на ломаном немецком языке и еще сильнее выпятил грудь.

— Это вам удалось опознать и задержать Мирослава Яриша?

— Так точно, господин начальник, мне!

— Но потом вас избили неизвестные люди и бежали вместе с преступником?

— Так точно, избили и убежали!

— Вы доложили шарфюреру Вурму, что преступника нужно искать в пределах площади Карла?

— Так точно, доложил!

— Это ваше подлинное мнение?

“Бродяга” захлопал глазами.

— Я вас спрашиваю, что вы об этом думаете на самом деле. Не бойтесь, говорите правду!

— Если по правде, господин начальник, то преступникам нечего было оставаться на площади. У них было время убежать очень далеко…

— Вы уверены в этом?

— Так точно!

— Хорошо. Благодарю за верную службу. Завтра в девять явитесь ко мне. Все. Можете быть свободны!

— Хайль Гитлер! — “Бродяга” вскинул свою грязную лапу и, повернувшись, быстро исчез в темноте.

Кребс посмотрел ему вслед и затем обратился к барону:

— Садитесь, барон. Едем спать. Здесь нам больше делать нечего. А завтра в восемь я жду вас у себя в канцелярии.

Фон Вильден забрался на заднее сиденье, и машина, развернувшись, ушла с площади Карла, на которой молодчики Вурма продолжали трудиться до самого рассвета, обшаривая дом за домом.

Деревянная кукушка высунулась из своей будочки на ходиках и, судорожно дергаясь, прокуковала десять раз.

Пани Рогушева ответила ей тяжелым вздохом и поднялась со стула.

— Пойду прилягу. Голова что-то разболелась… — сказала она и тихо вышла из кухни.

Кованда и одноглазый, сидевшие у стола, ничего ей не ответили и даже не пожелали покойной ночи. Знали они, что все равно бедная женщина не будет спать, пока не дождется сына. Ведь она и из кухни ушла только потому, что слишком тяжело ей было смотреть на напряженные лица мужа и гостя, слишком невыносимой стала для нее гнетущая тишина с медленным тиканьем часов…

После ухода пани Рогушевой мужчины немного оживились. Присутствие строгой хозяйки связывало их: ни покурить сколько хочется, ни поговорить по душам. Три бесконечно долгих часа просидели они под ее надзором, не смея поделиться своими тревогами, перебрасываясь пустыми фразами и томясь мучительным ожиданием. Выкурили они за это время самую малость. Теперь другое дело.

Первым, подавая пример, задымил набивной папиросой одноглазый сапожник. За ним расшуровал свою носогрейку Кованда. Кухня быстро наполнилась сизыми облаками дыма.

— Вы, пан Рогуш, не сердитесь. Вижу, что надоел я вам за весь вечер. Но домой я, право, не могу пойти. Что я жене скажу про Оленьку? Что?

— А я ведь не гоню вас, пан стражмистр. Сидите. Мне все равно ждать нужно… А Гонзу своего проучу за самовольство, крепко проучу! Ишь, стервец! Мало того, что сам полез куда не надо, так еще и девчонку потянул за собой!..

— Э-э, оставьте, пан Рогуш, не говорите так. За что его наказывать-то? Парень поступил правильно. Сделал то, что нам самим следовало сделать… Ольгу он не уводил. Та, наверно, сама вызвалась идти вместе с ним. Она у меня знаете какая! Да что тут говорить… Только бы все обошлось! Только бы они вернулись живы да здоровы!..

— Балуем мы их слишком, воли много даем! Оно, конечно, время такое. Война, оккупация и прочее. Дети слишком быстро вырастают, слишком рано начинают понимать… Пытаются сами решать. А силенок-то мало, головы-то чересчур горячие. Мы и сами еле справляемся…

— Не согласен я с вами, никак не согласен! — с неожиданной резкостью возразил Кованда.

— В чем же вы не согласны со мной, пан стражмистр? — ухмыльнулся одноглазый.

— В том и не согласен, что придерживать нужно нашу молодежь да направлять! Не всегда это хорошо, пан Рогуш, и не всегда правильно. Взять хотя бы мою Ольгу. Я ведь как на нее до сегодняшнего дня смотрел? Девчонка, егоза, наряды там, зеркало, подружки, то да се. Думал, что она и не сознает, в какой живет обстановке, не понимает, что теперь происходит в мире. А на поверку оказалось, что сознает даже лучше меня: и видит, и понимает, и чувствует, и расценивает острее, правильнее, чем я. Вы бы послушали, как она отчитывала меня за Мирека Яриша, за службу мою проклятую! Предателем обозвала, изменником родины! Слыхали такое? А Мирек? Возьмите Мирека. Он ровесник моей Ольги. Мальчишка! А забрали у него родителей, — думаете, скис? Ничуть не бывало! Как он с Оленькой говорил! Оружие, говорит, раздобуду, к партизанам в горы уйду! А вы — “придерживать, направлять”!.. Не согласен я с вами! У таких детей, как ваш Гонза, как Мирек Яриш да Оленька моя, нам с вами учиться следует. Да, пан Рогуш, учиться!

Сапожник с интересом вслушивался в сбивчивую речь полицейского. Он курил частыми затяжками, и глаз его разгорался от скрытого веселья. Ему хотелось раззадорить Кованду как следует, и он сказал насмешливо:

— “Учиться”! Скажете тоже, пан стражмистр. Все это одни слова! А до дела от них далеко. Ой, как далеко! Учиться!.. А ну попробуйте, поучитесь у Мирека Яриша. Бросьте свою уютную квартиру в Праге, свою доходную государственную службу с обеспеченной под старость пенсией, бросьте все свое прочное положение и пуститесь куда-нибудь в горы к партизанам, на смертельные опасности. Разве разумный человек пойдет на такой риск? Променяет ни с того ни с сего спокойную, обеспеченную жизнь на сумасшедшую авантюру, на полную неизвестность? Конечно, нет. И вы, пан стражмистр, на это не пойдете, потому бросьте говорить красивые слова. Ни к чему они. А дочку свою уймите, чтобы впредь ей неповадно было пускаться в подобные опасные авантюры.

Кованду настолько поразили слова сапожника, что он забыл на минуту о своей трубке и глядел на одноглазого с непомерным удивлением, с укором и даже со страхом. Новые мысли и чувства, разбуженные упреками Оленьки, целиком охватили его, и все, что шло с ними вразрез, казалось ему теперь порочным и недостойным.

— Эх вы, а еще бывший коммунист! — сказал он с глубокой горечью. — Послушать вас, пан Рогуш, так и не поверишь, что это вам я в тридцать шестом выбил глаз на первомайской демонстрации… Если хотите знать, я не пустые слова говорю. Мне уже давно все это осточертело. А дочка мне окончательно глаза раскрыла. Я бы завтра же бросил все и ушел в горы! Только как уйти? Кто мне, полицейскому, поверит?! А если и поверят, разве их сам найдешь, партизан этих?

— Так бы вот взяли и ушли, пан стражмистр? Врете! А семья? Вы думаете, жену вашу и дочку по головке погладят, если вы бросите службу и удерете в горы бить немцев?

— Знаю, что не погладят, — вздохнул Кованда. — В этом вся и загвоздка. Были бы у меня связи, были бы верные люди, они бы и уладили все эти вопросы. А так… — И он уныло опустил голову.

Сапожник молчал, зорко всматриваясь в огорченное лицо Кованды. Потом он встал из-за стола и принялся расхаживать по кухне. Полицейский продолжал неподвижно сидеть у стола, подперев голову кулаком, погруженный в тяжелые думы. Несколько минут были слышны только мягкие шаги сапожника и монотонное тиканье ходиков.

Вдруг одноглазый подошел к Кованде и, став за спиной, положил ему на плечо руку:

— Брось хандрить, товарищ! — тихо сказал он.

Кованда даже вздрогнул от этого неожиданного обращения.

Сапожник продолжал:

— Я тебе верю. Сиди спокойно и слушай. Чтобы бороться, не обязательно уходить в горы к партизанам. Здесь, в городе, тоже нужны смелые люди. Здесь тоже ведется борьба, еще более сложная и опасная, чем открытые бои в горах. Ты будешь полезен и там, где теперь находишься… Согласен ты, товарищ Кованда, помочь в нашей борьбе?

— Да я, пан Рогуш… да я, если хотите знать! — вскричал Кованда в смятении и рывком поднялся на ноги, опрокинув стул.

Они стояли друг перед другом: огромный, плечистый полицейский, багровый от радостного возбуждения, и худой смуглый сапожник с лицом строгим и четким, словно вычеканенным из меди.

— Так вот вы какой, пан Рогуш! — бормотал Кованда. — А я и впрямь принял вас за фашистского прихвостня. Нет, теперь я вижу, что мои первые мысли о вас были правильные! Значит, теперь все будет как надо, все будет хорошо!..

— Погоди ты изливаться! — строго сказал сапожник. — Ответь сначала на мой вопрос: согласен ты остаться в полиции и посвятить свою жизнь делу борьбы с немецкими оккупантами?

— Согласен! Конечно, согласен! — заорал Кованда и, схватив руку сапожника, стиснул ее изо всех сил. — Ты знаешь, братец, как ты меня осчастливил?! Даже и выразить тебе этого я не сумею! Теперь гора с плеч! Все пойдет по-новому!.. Эх, Оленьке бы рассказать!

— Не смей даже думать про такое!

— Знаю, что нельзя! Сам знаю. Я только так, что, мол, хорошо бы было порадовать дочку. Ну, да все равно. Я и так стал теперь другим человеком!..

— Ты уверен в этом?

— Абсолютно! — твердо ответил Кованда.

— Ну, довольно ломать мне пальцы. Больно ведь… Садись лучше, я расскажу тебе кое-что о твоей новой работе. Кстати, о дочке ты не беспокойся. Гонза не подведет.

Они снова уселись за стол, и началась увлекательная беседа. Над их головами гуще заклубились облака табачного дыма. Пришпоренное время помчалось бешеным галопом. Они даже не слыхали, как деревянная кукушка прокуковала одиннадцать раз…

Несладко стоять в морозную ночь на открытой площади, пусть даже и при полном безветрии. За три часа дежурства Гонза продрог до самой печенки. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног, а рот раскрывал лишь с большим усилием. Он мог хотя бы слегка согреться быстрыми движениями. Но здесь нельзя было ни ходить, ни прыгать, ни размахивать руками. По Староместской площади то и дело проходили полицейские патрули. Его могли заметить и спросить, что он, собственно, делает возле памятника Яну Гусу в такой поздний час. Поэтому Гонза двигался лишь в том случае, если полицейские проходили слишком близко от него. Тогда он осторожно обходил памятник и прятался за ним.

Полчаса назад связной от группы ребят из Нового Города сообщил ему, что Мирек найден на площади Карла, что в самую критическую минуту его отбили у переодетого агента и что теперь он находится в надежном укрытии — в маленькой частной пекарне. Больше никаких сообщений не поступало. Только из разговора двух запоздалых прохожих, торопливо протрусивших возле самого памятника, Гонза узнал, что на площади Карла происходит какая-то большая облава.

Гонза нервничал. Теперь, когда главное было выполнено, он боялся, как бы неожиданный пустяк, какая-нибудь непредвиденная мелочь не провалила почти законченную операцию.

“Чего они там копаются? Почему так долго не едут?” — думал он с беспокойством, напряженно всматриваясь в темную площадь. Оттуда, из-за старой ратуши, со стороны малой площади, должны появиться велосипедисты…

И они появились.

Первым из-за ратуши выехал ведущий. Он быстро оглядел пустынную площадь и, пригнувшись к рулю, помчался через нее к памятнику. Подъехав к Гонзе, он резко затормозил и сказал вполголоса:

— “Ольга”!

— “Верность”! — ответил Гонза, еле шевеля одеревеневшими губами, и тут же спросил с нескрываемой тревогой: — Ну как? Порядок?

Парень мотнул головой:

— Порядок. Едет за мной…

Из-за ратуши действительно показался новый велосипедист. Не озираясь по сторонам, он поспешно пересек площадь. Но по скорости он значительно уступал первому. В его движениях сказывалась большая усталость. Подъехав к памятнику, он тоже сказал пароль и, услышав ответ, слез с велосипеда. Его обсыпанная мукой одежда белела на фоне черного памятника, белое лицо казалось странной маской. Он горбился под тяжестью корзины, висевшей у него за спиной.

Гонза смотрел на юного пекаря с нескрываемым восторгом. Его сердце пело и плясало от радости… Вот он, Мирек Яриш! Вот он, тот самый беглец, из-за которого была поставлена на ноги вся пражская полиция, которого искали лучшие ищейки немецкого гестапо. И не нашли, не поймали! Под самым носом у них перехватили добычу. И кто же? Обыкновенные шестнадцатилетние парнишки! Заводские ученики!.. Значит, организация способна выполнять сложные, ответственные задания, коли с честью выдержала такой трудный экзамен!

Гонза мигом забыл про холод. Ему вдруг стало жарко и очень весело. Захотелось тут же ласково намять бока ведущему, этому славному парню, который стоял сейчас перед ним со своим велосипедом, скромно ожидая дальнейших указаний. Вид этого парня напомнил Гонзе, что ему, командиру организации, нельзя предаваться телячьим восторгам.

К памятнику подъехал третий велосипедист. Он уже не назвал пароля, а просто поздоровался.

— Молодцы, ребята! — сказал Гонза. — От имени штаба я объявляю вам благодарность! Вы отлично справились с заданием. Происшествия были?

— Были, — ответил ведущий. — По дороге Мирек чуть не попал под машину, в которой ехали немцы, кажется гестаповцы. Мирек упал и рассыпал свои булки. Эсэсовец выскочил из машины и избил Мирека. К счастью, у них не было времени с ним возиться. Они, вероятно, спешили к площади Карла, где в это время началась облава на Мирека и наших ребят. Словом, разносчик булок не вызвал у них подозрений. Значит, маскировка удалась. Дальше мы ехали без происшествий.

— Молодцы! Ваша работа на сегодня закончена. О подробностях операции доложите позже. Велосипед, одолженный Миреку, будет возвращен завтра. А теперь жарьте домой. О дальнейшем я позабочусь сам. Наздар!

— Наздар! — ответили парни и, вскочив на свои велосипеды, укатили с площади в разные стороны.

Тогда Гонза повернулся к Миреку:

— Слушай, друг. Нам предстоит сделать короткий переход. Ноги у тебя целы? Не расшибся, когда упал?

— Колено немного ушиб, — ответил Мирек. — Но это ничего, идти я могу.

— Вот и хорошо, что можешь. На велосипеде тебе дальше ехать нельзя: и темно, и дорога плохая. Поведешь его с собой только для маскировки. Я первым пойду через площадь и подожду тебя на углу Тынской улицы. Дальше пойдем вместе. Понятно?

— Понятно.

Гонза внимательно осмотрел площадь и пошел прочь от памятника Яну Гусу, с удовольствием разминая затекшие ноги. Мирек подождал, пока он скроется в темноте и, тоже осмотревшись, повел за ним свой велосипед…

В подземном складе антиквара было холодно, как и во всяком глубоком подвале. Оленьке только поначалу, сразу после улицы, показалось, что тут тепло и уютно. Но вскоре она убедилась, что это далеко не так. Толстые стены подземелья не прогревались, вероятно, ни зимой, ни летом. От них несло вековой стужей.

Штаб поручил девушкам приготовить для Мирека место. Они сделали это с женской тщательностью и основательностью. Выбрав самую удобную старинную тахту, они стянули с нее пыльный чехол и приготовили на ней поистине княжеское ложе. Для этого Власте несколько раз пришлось отлучиться, чтобы доставить простыни, подушки и перины. И она ни на минуту не расставалась со своей шляпой и широким черным плащом.

— Неужели ты в этом наряде выбегаешь на улицу? — удивленно спросила Оленька.

— А зачем мне на улицу? — ответила Власта. — Я ведь живу здесь, в доме. Из подвала есть ход прямо на лестничную площадку, а там на втором этаже наша квартира.

— Но ведь на лестнице тебя может увидеть кто-нибудь из жильцов!

— В нашем доме нет жильцов. Раньше были, а теперь нету. Дом такой старый, что в нем никто жить не хочет. А мы живем. Мой отец ни за что не согласен выезжать из него. Этот дом купил еще его прадедушка в начале прошлого века. С тех пор все Нехлебы так и живут в нем, и все из поколения в поколение занимаются антикварным делом. Нашему магазину уже сто лет стукнуло…

Последнее сообщение Власта сделала без всякой гордости. Напротив, в голосе ее прозвучала грустная нотка. Она чуть-чуть призадумалась, но тут же снова улыбнулась и, взмахнув своей шляпой, сказала:

— Погоди, Оленька, я еще раз домой сбегаю. Надо Миреку что-нибудь на ужин принести. Да и нам с тобой не мешает перекусить.

Власта снова убежала и на этот раз не возвращалась довольно долго. Оленька уже начала беспокоиться, не вмешался ли в операцию отец, хозяин столетнего магазина. Почему-то она представляла его себе большим, толстым, угрюмым и страшно сердитым, вроде тех мрачных, закованных в латы рыцарей, что неподвижно стояли у дверей склада. Но опасения оказались напрасными. Власта вернулась, волоча за собой объемистую сумку, наполненную различной снедью. Тут были хлеб, колбаса, плавленый сыр, искусственный мед и даже масло. Среди свертков с продуктами стояли три термоса с горячим чаем.

— На всех хватит! — заявила Власта, раскладывая яства на круглом столе. — Давай подкрепляться, товарищ Ольга!

Оленька с удовольствием взяла чашку. Девушки уселись за стол и занялись чаепитием. Чай был, правда, не настоящий — так, настой из различных травок и листьев, именуемый “целебной смесью”, — но Оленьке, которая давно уже забыла вкус настоящего чая, он показался изумительно вкусным. Утолив первый голод, девушки разговорились.

— Как это ты, Власта, сумела сюда столько принести? — спросила Оленька. — Неужели ни отец, ни мать не спросили тебя, зачем тебе понадобилось тащить в подвал столько подушек, перин и такую кучу еды?

По бледному лицу под широкими полями шляпы скользнуло печальное облачко.

— У меня нет мамы, — сказала Власта тихо, и губы ее слегка дрогнули. — Давно уже нет. Она умерла, когда я была совсем еще маленькой. Умерла из-за этого старого дома, из-за этого проклятого магазина. От чахотки… Здесь все женщины умирают молодыми от чахотки. И бабушка моя так умерла, и прабабушка. И я, наверно, тоже умру, если… — Она не договорила и тихонько вздохнула. Помолчав и мельком взглянув на притихшую и смущенную Оленьку, она продолжала: — А папа мой ничего не замечает, кроме своих гроссбухов да разных там накладных. Он у меня такой старенький, сгорбленный и седой-седой, хотя лет ему еще не так много: всего только сорок восемь. Его тоже дом и магазин изнуряют. А бросать он их не хочет, ни за что не хочет. Я уже сколько раз просила, да все напрасно…

— А кто же тебе готовит, кто вообще за вашим хозяйством смотрит?

— Нянька моя за всем смотрит, — сразу оживилась Власта. — Она у меня знаешь какая, нянька моя! Просто замечательная! Ее ничто не берет, никакие болезни. Сколько я помню ее, она никогда ничем не болела. Такая здоровячка! Большая, толстая и добрая-предобрая! Мы с ней душа в душу живем, и никаких у нас секретов не бывает. Она и про организацию нашу знает, и про штаб здесь на складе. Ей все можно доверить: могила!.. Только ты, Оленька, не говори об этом Гонзе, а то он съест меня за это. Не скажешь?

— Ну вот еще! Конечно, не скажу!

— Ну смотри. Гонза у нас такой строгий командир, просто беда! Вообще он чудесный!.. Правда, Гонза чудесный?

— Гонза очень симпатичный. Мне он сразу понравился. Иначе разве я пошла бы с ним ночью невесть куда…

— Но ведь ты из-за Мирека пошла?

— Ну конечно, из-за Мирека! А ты думала из-за чего? — вспыхнула Оленька.

— Я ничего плохого не думала, я так только спросила… — тоже сильно смутившись, проговорила Власта.

Девушки умолкли, чувствуя неловкость. В наступившей тишине лишь чуть слышно потрескивало пламя свечей в массивном бронзовом канделябре.

По каменному полу стелилась ледяная стужа. От нее не спасала никакая одежда. Оленька сняла с рук перчатки и принялась греть над свечой закоченевшие пальцы. Власта молча собирала со стола остатки ужина и складывала их в сумку.

— Ты сердишься на меня, Оля? — спросила она.

— Ну что ты! За что мне на тебя сердиться? Ты ведь просто неправильно выразилась, — ответила Оленька.

— Неправда! — взволнованно возразила Власта. — Я сказала именно то, что хотела сказать. И все-таки я прошу тебя не сердиться… Ну как ты не понимаешь?..

Оленька удивленно посмотрела на хозяйку. Из-под шляпы блестели широко раскрытые голубые глаза.

— Неужели ты такой наивный человек? Ну скажи, скажи сама, только по правде, по совести, почему ты так хлопочешь о спасении Мирека Яриша? Почему? Неужели только потому, что он твой одноклассник? Неужели из-за одной только дружбы?..

Оленька молчала, чувствуя, как по лицу ее разливается предательская краска.

— Что же ты не отвечаешь? А впрочем, чего тут отвечать… И так все понятно. Ты любишь этого Мирека!.. Правда, любишь?

Оленька кивнула.

— Ну, вот и умница! — обрадовалась Власта. — Я тоже люблю Гонзу. Я бы ради него тоже ничего не побоялась. Он смелый, сильный, умный. И добрый тоже… Он спасет меня от этого старого, мрачного дома, где все пропитано чахоткой. Он не даст мне погибнуть в пыльной лавке… Знаешь, о чем я мечтаю?

— О чем?

— О том, как кончится это жуткое время: война, фашисты, казни… О том, как наступит новая, радостная жизнь, без страха, без тревог, без опасностей… Ведь может быть такая жизнь, когда везде все хорошо и человеку ничего не нужно бояться! Я уверена, что такая жизнь придет. И люди тогда будут веселыми-превеселыми и будут строить большие, светлые дома… И мы с Гонзой станем жить в одном из таких красивых новых домов… Хочешь, я расскажу тебе, как я познакомилась с Гонзой?

— Расскажи.

— Только сначала знаешь что? Сначала давай заберемся на Мирекову постель, под перину. Нам там будет удобнее и теплее. А то пока ребят дождемся, совсем превратимся в ледышки!

Оленька охотно согласилась.

Девушки прошли за шкафы, где стояла тахта. Сбросив туфли, они улеглись и плотно закутались в перину. Власта прижалась к Оленьке и, мечтательно глядя на вереницы тускло поблескивающих люстр, начала вполголоса рассказывать о своих сердечных переживаниях…

Уютное гнездышко посреди холодного подземелья, загроможденного причудливыми изделиями давно минувшей старины, таинственный безмолвный полумрак — все это подействовало на Оленьку и расположило ее к откровенности. Она тоже рассказала о своих немногих встречах с Миреком в Вышеградском парке, о сокровеннейших мечтах и надеждах…

Внезапно громко лязгнула железная дверь. Девушки вздрогнули и, соскочив с тахты, поспешно обернулись.

— Идут! — не то радостно, не то испуганно сказала Власта. По проходу среди мебели застучали шаги двух человек.

Оленька и Власта кинулись им навстречу.

И вот они встретились. Встретились посреди склада, в темной узкой щели между какими-то комодами… Сначала Оленька увидела Гонзу. За ним стоял кто-то весь в белом… Кто? Неужели Мирек?! Гонза тут же рассеял все сомнения. Он посторонился и весело сказал:

— Разрешите представить вам героя сегодняшней ночи, товарища Мирослава Яриша! Поздравьте его с благополучным завершением всех опасностей и с прибытием в это гостеприимное и надежное убежище. Подношение цветов и крики “ура” отставить!..

Мирек неловко, но совершенно серьезно поклонился девушкам и невнятно пробормотал:

— Добрый вечер!..

Он не мог разглядеть лица Оленьки. Он не узнал ее. Да и мог ли он ожидать, что встретится с ней здесь! Диковинная обстановка подземелья, рыцари у входа, Властина мушкетерская шляпа — все это было слишком неожиданно и удивительно. Мирек не знал, как ему следует держаться, а потому стоял молча, понурив голову.

— Мирек!.. Мирек! Ты не узнаешь меня? Ведь это я, Оленька Ковандова!

Вздрогнув, как от удара, он вскинул голову:

— Оленька?.. Ты?.. Ты здесь?

Он протянул руки и шагнул вперед. Девушка бросилась к нему навстречу. Их руки соединились в крепком пожатии. Мирек попытался что-то сказать, но никак не мог справиться с волнением.

— Оленька… Оленька… ты… — твердил он, словно в бреду.

— Ну я, конечно, я! Неужели не узнал еще?.. Ну, пойдем туда, к столу. Там светло. Пойдем.

И она повела его по проходу. Гонза с Властой пошли за ними.

С Мирека сняли ненужную большую корзину с булочками, усадили в самое удобное кресло, в то самое, в котором когда-то сиживал князь Шварценберг, и принялись наперебой угощать ужином, расспрашивать и рассказывать. Мирек уже пришел в себя. Он смеялся вместе со всеми, отвечал на вопросы, пил горячий настой “целебной смеси”, но при этом не отрываясь смотрел на Оленьку, словно, кроме нее, тут никого и не было. Гонза заметил это и, лукаво подмигнув Власте, сказал:

— Нам с тобой, товарищ Власта, надо еще кое о чем поговорить. Давай-ка пойдем к рыцарям! — И, обратившись к Оленьке, добавил: — Не беспокойся, товарищ Ковандова, мы ненадолго. На четверть часа, не больше. Я знаю, что тебе пора домой и что я обязан тебя проводить.

— Хорошо, Гонза, — рассеянно сказала Оленька.

Оставшись наедине с Оленькой, Мирек снова почувствовал себя ужасно неловко. Ему хотелось сказать ей так много, но слова почему-то застревали у него в горле.

— Ты сильно измучился? — тихо спросила Оленька.

— Нет, не очень… А ты?

— Ну вот еще!.. Я же не пережила такое, как ты…

— Оленька… — Ну что?

— Ты… ты простила меня за то, что я там, в парке…

— Не смей даже говорить об этом!

Она решительно закрыла ему рот рукой. Мирек тихонько поцеловал ее холодные пальцы. Оленька быстро отдернула руку и засмеялась.

— Значит, пароль “Ольга”? — спросил он, не отрывая от ее лица сияющего взгляда.

— “Верность”, — чуть слышно ответила она.

— Товарищ Ковандова, пора! — прогудел под сводами голос Гонзы.

Оленька и Мирек стали прощаться…

Пани Рогушева так истомилась ожиданием, что внезапный звонок в передней отозвался в ее сердце болезненным уколом. Гонза!.. А вдруг кто-нибудь чужой с ужасной вестью о непоправимой беде?! Она поспешно выбежала из спальни и, включив в прихожей свет, кинулась к двери.

— Гонза, ты?

— Я, мама. Открывай!

Пани Рогушева открыла дверь и впустила сына. На сердце у нее отлегло: ее Гонза был цел и невредим. Правда, он слегка осунулся, но вид у него был очень бодрый и веселый.

— Ну, как вы там?.. — спросила она, пока Гонза снимал куртку.

— Все в порядке! — улыбнулся Гонза и вдруг насторожился, прислушиваясь.

До его слуха донеслись возбужденные голоса отца и полицейского Кованды. Они, видимо, не слышали, как он пришел.

— Пожар у них там, что ли? — изумилась пани Рогушева. — Гляди, Гонза!

Гонза распахнул дверь. В лицо ему хлынули такие густые клубы табачного дыма, что он закашлялся и невольно остановился. Голоса говоривших мгновенно умолкли. Кованда и отец обернулись к двери и уставились на Гонзу. Тот ожидал, что они накинутся на него с расспросами. Но они молчали, да и смотрели они не на него, а на стоявшую позади него мать, лицо которой не обещало ничего хорошего.

— Молодцы, нечего сказать! — сурово проговорила пани Рогушева. — Дышать нечем!..

— Да, накурили, пожарных вызывать впору!.. — смиренно признался Кованда.

— Не сердись, мать, — виновато сказал сапожник. — Это мы нечаянно. Увлеклись мы тут с паном стражмистром интересной беседой… Ну что, герой, вернулся из похода?.. Проходи, садись и все выкладывай. Прежде всего: где Оленька?

— Оленька дома, — ответил Гонза, усаживаясь за стол. — Сам ее проводил до квартиры и передал с рук на руки пани Ковандовой.

— Спасибо тебе, Гонза! — с чувством сказал Кованда и торопливо спросил: — А про меня жена спрашивала?

— Спрашивала. Я сказал, что вы у нас и тоже скоро придете домой.

— Ну, что я вам говорил, пан стражмистр? Чем не деловой парень! — воскликнул сапожник с довольным видом и снова вперил свой глаз в сына. — А как то дело? Получилось у вас что-нибудь?

— Еще бы! Конечно, получилось! — не без важности ответил Гонза.

Рогуш быстро обменялся с Ковандой понимающим взглядом и, тряхнув сына за плечо, вскричал:

— Да ты рассказывай все по порядку и со всеми подробностями! Чего ломаешься?!

— А что рассказывать-то? Тут и рассказывать нечего. Ну, разыскали мы с Оленькой Мирека и доставили его в надежное убежище. Вот и весь рассказ… А теперь я есть хочу и спать!

— Ну и вредный же ты, ну и скрытный! Весь в отца! — восхищенно произнес сапожник. — Только от меня, брат, нелегко отделаться! Разыскали, говоришь? Так вдвоем с Оленькой и разыскали?

— А то с кем же еще? Ясно, вдвоем. Больше с нами, помнится, никто отсюда не пошел. Мама вот набивалась, да мы не взяли ее!..

— А ехидный ты, Гонза, ну прямо вылитая мать! — проговорил одноглазый.

— Ладно, вылитая или нет, не приставай к мальчику! — вмешалась пани Рогушева, задетая замечанием мужа. — В самом деле, почему он будет тебе все рассказывать? Ты ведь с паном стражмистром, не в обиду ему будь сказано, все это время лясы точил, пока наши дети большое и опасное дело делали. Ну и не приставай теперь с пустыми вопросами!..

— Я не с пустыми вопросами, — серьезно возразил сапожник. — Найти человека и спрятать его от гестаповцев — это, слов нет, большое дело. Но это еще не все. Пока Мирек находится в Праге, над ним постоянно висит угроза ареста. Тебе это понятно, конспиратор ты безусый?

— Понятно, — нехотя согласился Гонза.

— Слава богу, понимать начинаешь! Ну, а коли так, то поймешь и дальнейшее. Мирека нужно сегодня же ночью или, во всяком случае, рано утром увезти из Праги. Любое дело, Гонза, нужно доводить до конца, а не бросать на половине. Ты можешь выполнить такую работу со своими загадочными помощниками (что без помощников тут не обошлось, в этом я уверен) или не можешь?

Гонза немного подумал и честно признался:

— Нет, отец, не могу… Точнее говоря, увезти его мы, то есть я… ну, да все равно! Словом, увезти было бы можно. Не этой, конечно, и не следующей ночью. Но вся штука в том, что для этого нужно место придумать, людей там подыскать… А это история долгая. Мы… то есть я тоже думал увезти его, только не сегодня и не в ближайшие дни, а этак недельки через три…

— Ого! Прямо на глазах ты, брат Гонза, умнеешь! Совсем толково заговорил. Итак, сами вы не осилите такой задачи. А ждать три недели опасно. И для Мирека опасно, и для тебя с Оленькой, да и для всех твоих таинственных помощников. Вот тут, значит, и пригодится одноглазый папаша, который только и знает, что подметки ставит да лясы точит.

— Ты, отец?

Гонза удивленно уставился на отца, словно впервые его увидел. Лицо парня постепенно озарялось широкой счастливой улыбкой. Он вдруг все разом понял.

— Да, я, сынок, — твердо сказал Рогуш и поднялся. — Эту ночь тебе не придется спать. Завтра отсыпаться будешь. А теперь быстро ужинай, и пойдем вместе доводить твое дело до конца… Давай, мать, корми своего героя!

Пани Рогушева тоже смотрела на мужа с изумлением. На мгновение ей почудилось, что она видит перед собой своего прежнего Карела, молодого, непреклонного и решительного, каким он был пятнадцать лет назад, в лучшую пору своей деятельности в партии. И радостно было ей видеть такое чудесное превращение, и страшно… Не сказав ни слова, она суетливо бросилась подавать сыну на стол.

Кованда попрощался со всеми за руку и отправился восвояси. В подворотне он наклонился к вышедшему проводить его сапожнику и шепотом спросил:

— Обойдешься сегодня без меня, товарищ Рогуш?

— Обойдусь, товарищ Кованда, — также шепотом ответил одноглазый и добавил: — Когда понадобишься, пришлю человека. Явочный девиз: “Все мы дети одной матери”. Ответ: “И руки у нас чисты”. Запомнишь?

— Запомню. “Все мы дети одной матери”, “И руки у нас чисты”.

— Ну, ступай… Привет Ольге!

— Спасибо…

Кованда еще раз от всего сердца пожал сапожнику руку и вышел на улицу. Шаги его гулко простучали по тротуару и постепенно затихли в отдалении…

Через полчаса одноглазый сапожник Рогуш и его сын Гонза тоже вышли из дома и поспешно зашагали в темноту ночи…

…Тревожная ночь миновала. Над проснувшимся городом в сизом мареве позднего зимнего рассвета зарождался новый день. Он нерешительно выплывал на еще заспанный сероватый небосвод, но уже было видно, что он обещает быть таким же голубым, солнечным, по-весеннему теплым, как и вчерашний. Воробьи в ожидании первых ласковых лучей уже возились на карнизах домов и нетерпеливо покрикивали. С седоватых от снега черепичных крыш, украшенных сталактитами ледяных сосулек, начали падать звонкие капли. Детвора с портфелями и ранцами разбегалась по школам, жуя на ходу бутерброды и не пропуская ни одной лужи без того, чтобы не проломить на ней каблуком хрупкую ледяную корку. Тысячи окон поднимали угрюмые веки затемнения, прозревали всеми своими стеклами, недоверчиво всматривались в наступающий день. Каков он будет? Какие радости или печали принесет с собой?..

В мрачном здании гестаповской “петчкарни” уже вовсю кипела работа. Сновали следователи с делами под мышкой, машинистки трещали на бесчисленных “ундервудах”, конвоиры выводили на допросы из подземных казематов бледных, измученных узников.

Штурмбанфюрер Кребс сидел в своем кабинете и считывал два только что отпечатанных на машинке рапорта: один — об отчислении шарфюрера Вурма в действующую армию, в эсэсовскую дивизию “Мертвая голова”, другой — о предоставлении в его, Кребса, распоряжение обершарфюрера СС барона фон Вильдена.

Определяя судьбы этих двух людей, посылая одного из них на верную гибель, а другого спасая от этой гибели, гестаповец не ощущал решительно никаких эмоций. Он подписал оба рапорта с одинаковым безразличием. Но в тот момент, когда он уже поднес руку к кнопке звонка, чтобы отправить рапорты по назначению, в дверь его кабинета быстро и настойчиво постучали. Отдернув руку от звонка, Кребс строго посмотрел на дверь и крикнул:

— Войдите!

На пороге появился младший гестаповский чин из оперативной группы шарфюрера Вурма. Лицо его было перекошено от ужаса. Забыв о предусмотренном уставом приветствии, он до отказа вытянулся перед начальником и едва выдавил из себя дрожащими губами:

— Раз… разрешите доложить, господин штурмбанфюрер! Только что у себя в кабинете застрелился руководитель нашей группы шарфюрер Вурм! Сотрудники ждут… ваших распоряжений…

Ни один мускул не дрогнул на каменном лице Кребса. Он раздельно произнес:

— Не знаете устава! Убирайтесь вон!

Младший чин затрепетал и выпучил глаза. Он хотел что-то сказать, но опомнился, щелкнул каблуками и, вскинув руку, исчез без единого звука.

Кребс продолжал смотреть на дверь. Известие о самоубийстве Вурма ошеломило его. Впервые за свою многолетнюю службу в гестапо он почувствовал странную неуверенность в себе. Почва под его ногами заколебалась, всегдашнее душевное равновесие нарушилось…

Вурм застрелился!.. Конечно, он был трус и дурак… Но все же, почему он покончил с собой? Почему?.. Неужели из страха перед Восточным фронтом? Неужели там, за Одером, за Вислой, за Бугом, готовится страшное, неотвратимое возмездие? Неужели оно придет даже сюда, в Прагу, и настигнет его, штурмбанфюрера Кребса? Придет?.. Да ведь оно и теперь уже таинственным образом доходит до Праги и неумолимо карает. Убило же оно шарфюрера Вурма!..

По спине гестаповца пополз противный холодок. Его передернуло. Он оторвал взгляд от двери и уставился на портрет Гитлера. Он боялся пошевелиться, боялся отвести глаза от портрета, словно ждал от него каких-то указаний. Но портрет молчал, и его остановившийся безумный взгляд не выражал ничего.

— Хорошо, мой фюрер, хорошо! — прошептал наконец Кребс. — У нас есть еще время. Мы еще покажем себя!..

В восемь часов Кребсу доложили о бароне фон Вильдене. Штурмбанфюрер велел ему подождать. В девять явился в полной парадной форме чешский полицейский Бошек. Штурмбанфюрер и его не принял. До самого полудня он просидел в полном одиночестве, тщетно пытаясь вернуть себе утраченную самоуверенность и прежнюю железную непреклонность.

В полдень он дрожащими пальцами разорвал оба рапорта и бросил их в мусорную корзину. Обрекая трусливого барона на скорую встречу со страшным возмездием, он как бы отдалял это возмездие от себя самого. Эта мысль его немного утешила и одновременно ожесточила.

Первым он принял барона, который совершенно извелся длительным ожиданием. Не пригласив приятеля даже сесть, штурмбанфюрер холодно заявил ему.

— Обстоятельства изменились, господин барон. Я не могу воспользоваться вашими услугами!

— Но ведь я слышал, господин штурмбанфюрер, что ваш сотрудник Вурм… — начал фон Вильден.

Но Кребс резко оборвал его:

— Мне некогда объяснять вам причины! Я занят. Извольте удалиться!

Барон позеленел и, пошатываясь, как пьяный, вышел из кабинета.

Тогда Кребс приказал позвать полицейского Бошека. Тот бодро вбежал в кабинет и, вскинув руку, щелкнул каблуками:

— Младший стражмистр Бошек явился по вашему приказанию, господин штурмбанфюрер!

Кребс изучающе осмотрел его и сказал:

— Вы получите у себя на службе отпуск. Это я улажу. Затем примете любое обличье и займетесь поисками Мирослава Яриша. Не только в Праге, но и на всей территории протектората. Документы вам оформят в моем оперативном отделе. Через месяц явитесь с докладом. Все. Можете идти.

— Слушаюсь, господин штурмбанфюрер!

Покончив с этими делами, Кребс вызвал конвоиров и приказал доставить к себе в кабинет арестованных Богуслава и Ярмилу Яришевых. Первый допрос родителей неуловимого мальчишки он решил провести лично.

В тот же час холодного рассвета, когда в “петчкарне” глухо щелкнул пистолетный выстрел, оборвавший жизнь незадачливого шарфюрера Вурма, со стороны Тынской улицы на Ста-роместскую площадь вышел тяжелый десятитонный грузовик. Кузов его был закрыт брезентом, под которым громоздились ящики с заводским клеймом “Юнкерса”. Если бы можно было опустить левый борт грузовика и потянуть за третий ящик от кабины в нижнем ряду, то оказалось бы, что он ничуть не придавлен верхней массой груза и легко выдвигается. Позади него обнаружился бы лаз в темную клетушку, искусно оставленную при укладке ящиков, а в ней, в этой клетушке, можно было бы найти живое человеческое существо.

Но про выдвигающийся ящик, про пустоту под грузом и про затаившегося пассажира не знал никто, кроме двух пожилых рабочих, которые сидели теперь в кабине грузовика — один за баранкой, другой рядом. Им было дано задание, и они добросовестно выполняли его, нисколько не интересуясь ни личностью загадочного пассажира, ни причинами, заставившими его покинуть Прагу. В их обязанности входило: 1) подготовить в кузове грузовика убежище, 2) привести машину в определенное время к такому-то дому на Тынской улице, 3) принять по такому-то паролю в кузов одного человека, 4) высадить этого человека в такой-то точке по пути следования. Вот и все. Первые три пункта они уже выполнили и теперь вели свой ревущий стосильным мотором левиафан к окраине города.

На городских улицах их несколько раз останавливали полицейские патрули, усиленные двумя-тремя зловещими молодчиками в штатском. Молодчики хмуро требовали документы, заглядывали в кузов под брезент. Увидев на ящиках клеймо военного завода, они прикладывали к шляпам два пальца и пропускали машину… Но вот последнее пражское строение осталось позади. Вокруг шоссе раскинулись заснеженные поля, холмы, перелески. Грузовик взревел еще громче, рванулся вперед и помчался на предельной скорости.

Загадочным пассажиром, укрытым под грудами ящиков, был Мирослав Яриш. Рано утром Гонза пришел разбудить его, принес ему новую теплую одежду и, еще заспанного, почти не отдохнувшего, вывел из подземного склада. Чужие неразговорчивые рабочие помогли ему забраться под ящики в кузов грузовика, где он нашел ворох суконных одеял.

Лежа в кромешной темноте, он чутко прислушивался ко всем внешним звукам. Он отчетливо слышал голоса полицейских и агентов гестапо, и сердце его всякий раз начинало бешено стучать. Потом, по изменившемуся реву мотора, по рывку, с которым грузовик увеличил свою скорость, Мирек понял, что Прага осталась позади.

Это сознание и обрадовало его, и наполнило грустью. Обрадовало потому, что закончились для него все опасности; опечалило потому, что в Праге остались в беспощадных лапах гестапо несчастные отец и мать, остались беззаботное детство и короткая тревожная юность, осталась Оленька…

Мирек мысленно прощался с родителями, почти не веря, что когда-нибудь их снова увидит. Он клялся жестоко отомстить за них. По щекам его текли горькие слезы, а в сердце горела жгучая ненависть к палачам. Он твердо решил, что, если его друзья будут лишь оберегать его жизнь в разных безопасных убежищах, он воспротивится им, будет требовать оружия и зачисления в действующий партизанский отряд. Он должен сражаться! Он должен убивать фашистских гадин! Месть! Месть за мать, за отца, за Прагу…

Мотор монотонно гудел, машина мчалась вперед, мягко покачиваясь на колдобинах. Утомленный горькими мыслями, убаюканный победным пением могучего мотора, Мирек постепенно забылся и вскоре уже спал крепким сном.

Счастливого тебе пути, Мирек! Больших тебе удач в боях за свободу родины и долгой счастливой жизни после победы над всеми врагами! Будь всегда смелым, стойким, мужественным, непреклонным, таким, как твой народ, как твой родной город, который ты оставил, но который не забудет тебя!

В Тарольгу ехать — семь перевалов одолевать. Да каких перевалов! На ином так закружит снежная круговерть, что не знаешь, куда и податься. Про все забудешь: и в какую сторону ехать забудешь, и что внизу, в долине, персики зреют, тоже забудешь. Крут бывает “поднебесный Ардилан”, крут и капризен.

Никогда в жизни не думал мастер Кальдис Бронк, что придется ему на старости лет посетить Бриксольскую долину и расположенное в ней горное селение Тарольгу. А вот пришлось.

Геологи два года шныряли по всему Ардилану и в результате черными крестами на карте припечатали Бриксольскую, долину: здесь бурить сверхглубокие скважины. И поползли через перевалы сотни тягачей, потащили оборудование, горючее, рабочих… Давно это было, больше года назад. Четырнадцать скважин пробурил за это время мастер Бронк, четырнадцать ран по десять километров каждая нанес покрову родной планеты, и все напрасно. Маху дали геологи! Начальство это поняло, но пятнадцатую, последнюю по плану скважину все же приказало довести до конца.

Большинство рабочих и основное оборудование уже увезли. Оставили самое необходимое. Инженеры тоже уехали. Последнюю скважину мастер Бронк бурил самостоятельно. Интереса к ней особого он не испытывал — знал, что и эта будет пустышкой. Спешил докрутить последний километр и убраться из Бриксольской долины, пока не проснулись осенние муссоны. Не успеешь проскочить через перевалы — сиди потом всю зиму в Тарольге. Хорошо, если позволят бросить до весны оборудование и вывезут людей на вертолетах. А если не позволят? Зимуй тогда с тарольгцами в этой богом забытой Бриксольской долине!

От такой перспективы у мастера разыгрывалась печень и надолго портилось настроение.

Разных людей повидал на своем веку мастер Бронк: и угрюмых лесовиков Варенги, и веселых удальцов-рыбаков Марабранского побережья, и охотников Бористанских дебрей. Много их прошло перед его глазами — пахарей, золотоискателей, лесорубов, шахтеров, скотоводов. Но таких, как жители Бриксольской долины, нигде не встречал. И откуда они только взялись посреди такой великолепной и благодатной природы!

Дикие, злые, вредные люди собрались в Тарольге. Сами себе добра не желают. Грызутся между собой, как собаки. бездомные. Что ни день — в селении драки, поножовщина, крик, вой. И как не надоест людям! Право, хоть не ходи в эту проклятую Тарольгу. А ходить надо: то продовольствие прикупить, то подсобных рабочих нанять. Да мало ли что…

Но хуже всех действовал на больную печень мастера старик Пханд Сум-Иркей, владелец участка, на котором бурили последнюю скважину. Ох и вредный же этот Пханд, чтоб ему пусто было! Ведь заплатили ему за убытки, да еще как заплатили! За всю жизнь он не выжал из своего паршивого каменистого поля столько суремов, сколько ему зараз отвалили за скважину. Так нет же, мало ему! Ходит, надоедает, ворчит, даже ружьишком своим допотопным грозится. Сына у него, видите ли, сманили! Да кто сманивал? Арголь сам напросился на работу. Парень ловкий, сильный, смышленый — почему не взять? А папаша Пханд все ходит, все зудит… Хорошо еще, что мастер Бронк шагу не сделает без верного своего друга Тора, а то бы не миновать беды…

Мастер Бронк проснулся чуть свет, вышел из палатки.

На буровом участке привычно грохотал движок. Ажурная вышка четко рисовалась на фоне синего неба. Верхушку ее украшал султанчик легкого сизого пара… Все как нужно.

Умывшись в ручье, мастер сунул в карман ломоть хлеба с сыром и кликнул Тора. Огромная ардиланская овчарка дымчато-серой масти вылезла из-за груды ящиков, сладко зевнула и степенно подошла к хозяину.

— Гулять пойдем!

Тор махнул хвостом и облизнулся.

Сначала пошли на буровую. Старший рабочий смены, широкоплечий, никогда не унывающий здоровяк Огр, доложил:

— Все нормально, ведеор мастер. За ночь прошли двадцать метров. Ничего нового, сплошной базальт…

— Еще бы! Тут везде базальт… Ну, валяйте дальше. Будешь передавать смену, никаких остановок. Надо спешить. Не снимемся через неделю — застрянем. Ясно?

— Ясно, ведеор мастер!

Бронк посмотрел для порядка на глинистый раствор и тяжелым шагом побрел к лесу на склоне горы.

“Разомнусь, грибов поищу…” — устало думал он.

Не доходя до горы, оглянулся на усадьбу Сум-Иркея. На хуторе уже, видно, тоже поднялись: из трубы над черепичной крышей валил дым. Во дворе кто-то возился с мотоциклом. Присмотревшись, мастер узнал Арголя Сум-Иркея.

“Смена у него послеобеденная, в Тарольгу, должно быть, нацелился. Заказать разве что-нибудь… — Подумал и тут же прогнал эту мысль: — Сам схожу, если надо будет. Невелико расстояние — семь километров…”

Вошел в лес. Тор зарыскал по кустам, весь охваченный охотничьим азартом. Грибы попадались редко. Медленно, шаг за шагом, мастер поднимался все выше в гору.

А вот и знакомая поляна на середине склона. Отсюда отличный вид на всю Бриксольскую долину. Вон сады и красные крыши Тарольги, вон хутор Станса, где бурили весной седьмую скважину, вон веселая горная речушка Бриксоль с тремя мельницами, а вон и дорога в горы, на перевалы…

Тор оглушительно залаял и бросился в заросли орешника.

— Назад, Тор! Назад!

Пес послушно вернулся к ноге хозяина, но продолжал рычать со вздыбленной на загривке шерстью.

В кустах зашуршало. На поляну вышел старик — этакий разлапистый пень с куском бурой коры вместо лица. Из-за плеча торчит длинный ствол старинного ружья.

“Боже мой, каналья Пханд! Ну, значит, опять весь день испорчен!” — с отвращением глядя на старика, подумал мастер. А вслух сказал:

— С добрым утром, ведеор Сум-Иркей!

Не отвечая на приветствие, старик проскрипел, словно дерево под напором ветра:

— Собаку держите на поводке, мастер Бронк. А то пристрелю когда-нибудь невзначай!

— Чем вам собака-то помешала?

Мастер не был расположен к ссоре, говорил миролюбиво.

— Собака? Собака тут ни при чем. Собака глупый зверь. А вот вас и всю вашу компанию я с удовольствием бы начинил свинцом! И рука бы не дрогнула…

Бронк поморщился, словно его заставили жевать лимон.

— Ну и кровожадны же вы, папаша Пханд! С чего бы это?..

— С чего? Землю всю испоганили, сыну голову задурили… Изверги вы, а не люди! Перестрелять бы вас сразу, и делу конец!

На сей раз мастер хотел резко осадить старика, но Пханд вдруг протянул корявый палец, показал куда-то вниз и злорадно прокаркал:

— Доигрались, мерзавцы! Вишь, что творится!

Мастер Бронк обернулся, глянул в указанном направлении и схватился за сердце.

Из буровой вышки, которая была отсюда видна как на ладони, хлестал мощный фонтан какого-то странного розового газа. Он собирался в плотное облако, увеличивавшееся с поразительной быстротой на высоте в 200–300 метров. Солнце, еще спрятанное за горой, доставало до облака лучами и высекало из него ослепительную россыпь розовых искр. Под вышкой виднелись суетящиеся фигурки людей. Разрастаясь, облако медленно оседало. Через две — три минуты оно неизбежно накроет людей.

Мастер бросился вниз по склону. Тор огромными прыжками мчался впереди. Их сопровождал злорадный смех старого Пханда, который остался на поляне.

Облако стремительно расползалось по всей долине, спускаясь все ниже и ниже. Скоро оно накроет не только вышку и хутор Сум-Иркея, но даже Тарольгу и самые отдаленные хутора Бриксольской долины.

Это был не газ, а какой-то странный розовый туман, состоящий из мельчайших, как пыль, капелек неизвестной маслянистой жидкости. Одежда от нее становилась тяжелой и мягкой, кожа на теле смуглела, приобретала непривычную эластичность и упругость. Зеленые растения становились голубыми или фиолетовыми.

Мастер Бронк даже не подумал, что розовый газ может быть опасен для жизни, — хотелось поскорее добраться до вышки. Спускаясь по склону неуклюжими прыжками, он с разбегу погрузился в розовый туман и лишь через несколько мгновений остановился, ослепленный и полузадохшийся. Ему казалось, что легкие его залиты водой.

Его качнуло. Взмахнув руками, он вцепился в подвернувшийся ствол дерева и только поэтому не упал. Тор скулил и чихал, прижавшись к его ноге.

Только теперь мелькнула мысль: “А вдруг эта розовая мерзость смертельна!”

Сердце сжалось. Захотелось броситься назад, вверх по склону, но тут же подумалось: “Поздно. Надышался. Теперь уже все равно…” От этой мысли стало вдруг спокойно. Сердце замедлило удары, дыхание уравновесилось.

Розовый туман заслонял все вокруг. Однако, привыкнув, в ней можно было кое-что различить: неподвижные силуэты деревьев, темное пятно — собаку. Вверху, над головой, на фоне неба, туман был ярок, искрился всеми оттенками розового цвета.

Подождав, не приближается ли его кончина, и убедившись, что она не наступит, во всяком случае, в ближайшее время, мастер Бронк ощупью двинулся вниз, к буровой.

Пока он добирался до вышки, рабочим общими усилиями удалось приладить на трубу клапан и остановить розовый фонтан. Но воздух еще был полон розового тумана, и видимость поэтому была очень плохая.

— Где Огр! Позовите Огра! — крикнул мастер, тяжело ог-дуваясь.

Из розовой мглы вынырнула рослая фигура старшего рабочего. Он был тут, поблизости, и услышал, что его зовет мастер.

— Огр, ты бурил без предохранительного клапана?!

— Да, ведеор мастер. Прошу прощения, но вы сами приказали спешить, а установка клапана отнимает полчаса.

— Я приказал спешить, но я не разрешал тебе нарушать правила безопасности!

— Ну кто мог подумать, ведеор мастер? Да и не случилось ничего. Все в порядке, никто от этого газа не околел…

Лица Огра не было видно, но мастеру показалось, что он смеется. Он заорал, срывая голос:

— Идиот! Еще неизвестно, чем все это кончится! Лучше бы ты сам околел, чем подводить под удар всю бригаду!

Резко повернувшись, мастер направился к себе в палатку. Но он не сделал и пяти шагов — дикий вопль и тупой удар заставили его обернуться. В чем дело? Он бросился назад и тут же наткнулся на безжизненное тело.

Гигант Огр лежал на земле, широко раскинув руки. Глаза его выкатились из орбит, челюсть отвисла, грудь была неподвижна.

Мастер упал на колени, принялся тормошить его, громко призывая на помощь. Сбежались рабочие. Огра перенесли в палатку. Все попытки привести его в чувство оказались напрасными. Огр был мертв.

Смерть Огра перепугала рабочих. Ее, конечно, приписали действию розового газа. Каждый в ужасе ожидал своей очереди. Все разбрелись по палаткам и затихли. У тела Огра остался один мастер.

Тор забился за ящики и принялся жалобно выть. Его никто не сдерживал. Считали, что пес чует беду и потому воет.

Но прошел час, второй, туман полностью осел на землю, открыв яркое голубое небо, и никто не последовал за гигантом Огром в небытие смерти. Все были живы, здоровы и чувствовали себя превосходно. Это вселило надежду. Рабочие вновь собрались у тела Огра.

— Что будем делать, ведеор мастер?..

— Бедняга Огр… Это не от газа? Как вы думаете, ведеор мастер?

Вопросы сыпались со всех сторон. Тор продолжал выть.

Мастер Бронк провел ладонью по лбу и внимательно всмотрелся в лица рабочих. Что-то в них изменилось. Они и прежде были загорелыми от жаркого летнего солнца, но теперь к их загару примешался какой-то новый, красновато-бурый оттенок. Они стали похожи на индейцев.

— Огра отвезем в Тарольгу. Пусть его посмотрит доктор Фоск. Но сначала приказываю всем помыться. Основательно, с мылом, чтобы этой дряни не осталось на теле и следа. Идемте!

Всей толпой направились к ручью. Разделись догола и принялись старательно тереться мочалками.

Но красновато-бурый цвет с кожи не смывался.

— Быть нам, братцы, до смерти индейцами! — мрачно пошутил один рабочий.

Шутку никто не поддержал. В души людей снова прокралось тревожное сомнение.

Тор продолжал выть. Мастер позвал его и попытался успокоить ласковыми словами. Но пес не желал покидать свое убежище и не умолкал ни на секунду. Пришлось его оставить в покое.

Для перевозки покойника взяли грузовик. Тело положили в кузов и накрыли брезентом. Водитель включил мотор. Прежде чем сесть в кабину, мастер еще раз позвал Тора. На сей раз пес послушался и, прекратив вой, подбежал к хозяину.

— Поедешь со мной. Прыгай!

Тор прыгнул в кабину. Мастер забрался вслед за ним и приказал трогать.

Ехали молча, на малой скорости. С удивлением смотрели на голубые кустарники и деревья, на фиолетовые луга. Миновав деревянный мост через Бриксоль, повстречали мотоциклиста. Увидев машину, мотоциклист резко затормозил и принялся отчаянно махать руками. Мастер узнал Арголя.

— Стой! — приказал он водителю.

Грузовик остановился. Арголь бросил мотоцикл у обочины и подбежал к кабине. Мастер открыл дверцу.

— В чем дело, Арголь?

Лицо юноши было красновато-бурого цвета, глаза полны испуга.

— Беда, ведеор мастер, страшная беда! Этот газ… Все надышались, все стали медного цвета, и уже трое мертвых!

— Что? Трое мертвых?!.

— Да, мастер! В Тарольге паника! Мужчины собираются на площади с ружьями, палками, ножами — хотят идти громить вышку и расправиться с вами! Не ездите туда, ведеор мастер!

— Погоди, Арголь. Кто умер?

— Один ребенок, одна женщина и один старик. Аб Ганолиус служит в храме заупокойную мессу по всем жителям Тарольги. Но там одни старухи… А что на площади творится, подумать страшно!..

Мастер нахмурился.

— Вот что, Арголь. Поезжай на буровую и предупреди рабочих. Пусть садятся в машины и в случае опасности пробиваются в горы, к перевалам. А сам потом приезжай за мной. Я буду у доктора Фоска. У нас тоже беда: умер Огр.

— Огр! Великан Огр?!

— Делай, что приказано! — крикнул мастер и захлопнул дверцу.

Грузовик пошел дальше, в Тарольгу, а мотоциклист помчался к буровой.

Понимая, что ехать через площадь Тарольги рискованно, мастер приказал обогнуть селение и подъехать к дому врача с другой стороны.

Над Тарольгой разносился медленный погребальный звон. К нему примешивались шум и крики, которые слышались со стороны площади. Взбивая тучи пыли, грузовик мчался мимо садов, сараев и выгонов для скота. Наконец свернули в проулок, миновали несколько приземистых домишек, еще раз свернули и остановились возле двухэтажной виллы Фоска.

Оставив Тора и водителя в машине, мастер бросился к калитке. Она оказалась открытой. На крыльце дома стояли люди — мужчины, женщины, дети. Слышалась громкая ругань, плач, причитания. Мастера Бронка встретили угрозами и взмахами кулаков. Он с трудом пробился в приемную. Здесь тоже было полно народу. Тут же метался худощавый, длинноногий доктор Фоск. Он что-то объяснял, разводил руками. Увидев мастера, сразу бросился к нему:

— Какое несчастье, ведеор Бронк! Ваша буровая…

— Минутку, доктор. Мне необходимо поговорить с вами.

— Пойдемте, пойдемте!

Фоск провел мастера в кабинет. Сели.

— У нас умер старший рабочий Огр, — сказал Бронк без всякого вступления.

— У нас умерло уже двенадцать человек! — крикнул доктор.

— От газа?

— Черт его знает! Наверно, от газа. Но прямая причина смерти во всех случаях одна и та же: инфаркт миокарда. Даже у детей!

— Вы можете посмотреть Огра, доктор? Он здесь, в машине.

— Могу. Заранее, впрочем, уверен, что и он умер от инфаркта.

Врач покинул кабинет и пошел к машине. Минут через пять он вернулся.

— Какой гигант! Ему бы еще жить да жить!

— Отчего он?..

— Как я и думал: инфаркт миокарда. По-видимому, ваш газ не только окрашивает кожу в бурый цвет, но и губительно действует на артерии.

— Доктор, меня мучает одна мысль. Возможно, это нелепость, но… Скажите, при каких обстоятельствах произошли эти смертные случаи в Тарольге? Вы не расспрашивали об этом очевидцев?

— Еще бы! Конечно, расспрашивал. Одна женщина крикнула своему пятилетнему ребенку, который не в меру расшалился: “Чтоб ты сдох, поросенок неумытый!” — и ребенок тут же упал и умер.

Мастер насторожился.

— А в других случаях тоже кричали что-нибудь подобное? Я хочу сказать, не происходит ли смерть всякий раз, когда кто-нибудь кому-нибудь пожелает смерти? С Огром ведь знаете как было…

Он торопливо и сбивчиво рассказал, как было с Огром. Доктор выслушал его и, не сказав ни слова, бросился в приемную. Вернувшись через полчаса, он устало опустился на стул.

— Вы правы, мастер Бронк. Во всех случаях смерть наступала после пожелания, высказанного в той или иной форме.

— Значит, розовый газ, доктор…

— Да, да, выходит, что розовый газ не ослабляет организм человека, а, напротив, дает человеку силу убивать простым словом. Такая сила в человеке опаснее любой эпидемии холеры, любой атомной войны. Тут возможно полное самоистребление людей… Мы должны немедленно известить об этом всех жителей Бриксольской долины!

— Как мы их известим?

— Пойдем к старосте, он что-нибудь придумает…

К старосте Тарольги, жившему на центральной площади, отправились пешком. Водителя мастер оставил в машине, Тора прихватил с собой.

Староста Марвейл уже знал о стихийном бедствии, свалившемся на Бриксольскую долину. К приходу врача и мастера Броика он успел созвать всех членов Совета старейшин. Не хватало только старого Пханда Сум-Иркея, который представлял в совете два самых отдаленных хутора. Хотели за ним послать, но тут как раз подоспел на своем мотоцикле Арголь, искавший мастера.

Юноша сказал, что на буровой все в порядке, рабочие сидят в машинах, но новых жертв среди них нет. На вопрос старосты об отце, Арголь сказал, что отца с раннего утра нет дома и никто из домашних не знает, куда он ушел.

Мастер вспомнил, что рано утром видел старика Пханда на горе близ хутора.

— Некогда его искать по лесам! — заявил староста Марвейл и открыл заседание Совета старейшин.

Прежде всего было выслушано сообщение мастера Бронка о том, как но неосторожности Огра розовый газ вырвался из-под земли. Потом один из стариков перечислил жертвы среди населения Тарольги и предложил немедленно арестовать мастера Бронка и всех его рабочих. Тут же взял слово доктор Фоск. Он огласил страшную догадку мастера Бронка о том, что неведомый подземный газ сделал людей способными убивать друг друга одним лишь усилием воли, одним лишь пожеланием смерти, высказанным в любой словесной форме.

Члены Совета старейшин зашумели, никто не хотел верить такой неслыханной чепухе. Больше других возмущался аб Ганолиус:

— Это абсурд, ведеоры! Бог со дня сотворения определил силу человека. Ее нельзя ни увеличить, ни уменьшить! Если бы люди, вопреки воле божьей, обрели столь чудесный дар, они истребили бы друг друга в течение нескольких дней. Это был бы конец света! А что касается жителей нашей богоспасаемой Тарольги, то им для полного самоистребления понадобятся считанные часы!

— Так оно и будет, если их вовремя не предупредить, — веско заметил мастер.

— Предупредить можно. Но ведь нас подымут на смех! Слышите, какой шум на площади? Там собралось все мужское население Тарольги. У них ружья, ножи! Я не рискнул бы вы-ступать перед ними с таким нелепым заявлением… Да и чем вы докажете, мастер Бронк, что ваша догадка правильна? — сказал староста Марвейл.

Мастер поднялся и хмуро посмотрел на старосту:

— Может быть, я должен пожелать смерти вам, ведеор староста?

— Нет, нет, что вы! И думать об этом не смейте!

— А может быть, вам, ведеор аб?

— Бог с вами, мастер, не надо!

— В таком случае, что же делать? Ждать новых жертв? Совет старейшин ответил настороженным молчанием.

— Ничего, я сумею убедить вас, ведеоры старейшины! — мрачно сказал мастер и, выглянув в коридор, крикнул: — Тор, ко мне!

Пес стремглав бросился к хозяину, стуча когтями по деревянному полу. Бронк вывел его на середину комнаты.

— Ведеоры! Я очень люблю эту собаку. Очень люблю! Она мне дороже, дороже…

Он задохнулся и умолк. Старейшины смотрели на него во все глаза. Собравшись с силами, мастер продолжал:

— Но пусть лучше умрет эта ни в чем не повинная собака, чем будут новые человеческие жертвы. Смотрите! Этот зверь живее, чем можно себе представить. Смотрите, как он ласкается ко мне, какой у него прекрасный вид! А теперь смотрите…

Мастер Бронк погладил собаку и вдруг крикнул:

— Тор, умри!

Пес замер, покачнулся, медленно опустил голову, захрипел, упал на бок и, дернувшись несколько раз, затих навеки.

— Доктор Фоск, прошу вас засвидетельствовать смерть ардиланской овчарки Тора, — чуть слышно проговорил мастер и тяжелыми шагами прошел на свое место.

Доктор Фоск недолго осматривал Тора.

— Собака умерла от разрыва сердца, — сказал он. Потрясенные старейшины еще долго молчали…

По хуторам разослали нарочных. Тарольгу оповестили по радио. Перед микрофоном один за другим выступили все члены Совета старейшин. Они заклинали жителей прекратить распри и обращаться друг с другом вежливо и деликатно.

— Матери! Не желайте своим детям смерти в порыве гнева! Не делайте этого ни ради красного словца, ни в шутку! Ваше слово может убить их! Так умер пятилетний сын Аладисов! Так умерли и другие дети!.. Соперники в делах, соседи и соседки и все враждующие между собой! Прекратите ссоры и перебранки! Не желайте друг другу смерти! Высказать такое пожелание теперь равносильно убийству и будет караться по закону как убийство! Слово убило на буровой рабочего Огра, слово убило ведрис Аною Лоркен, слово убило престарелого жителя Тарольги ведеора Таролиса Триска и многих других! У нас на глазах слово убило ардиланскую овчарку Тора!.. Будьте осторожны! Будьте благоразумны!

Репродукторы гремели на всех перекрестках Тарольги. Похоронный звон умолк. Воинственная толпа, собравшаяся на площади и готовившаяся громить буровую, тихо рассеялась. Люди спрятались по домам, закрыли ставни, замкнули двери. Тарольга опустела.

И тут старейшины увидели в окно, как через площадь ковыляет Пханд Сум-Иркей. Он размахивал руками и кому-то грозил.

— Этот сумасшедший старик может черт знает что натворить! — с беспокойством сказал мастер Бронк.

Не успели ему ответить, как старый Пханд уже ворвался в помещение Совета старейшин. Он тяжело дышал и смотрел па всех маленькими, налитыми кровью глазками.

— Значит, можно убивать словом? — прохрипел он со злорадством.

— Успокойтесь, ведеор Сум-Иркей! — крикнул староста Марвейл.

— Не мешай, а то и тебе достанется! — огрызнулся Пханд. — Пока мне нужен только мастер Бронк!.. Ну что, мастер, рассчитаемся, что ли, за все сразу?

— Негодяй! Я мог бы опередить тебя, но я не хочу убивать! Слышишь? — в бессильной ярости прорычал мастер, с ненавистью глядя на старика.

— Не хочешь? Ха-ха-ха! А я хочу! Хочу! Хочу!

Сум-Иркей бесновался с пеной у рта. Его никто не унимал. Староста Марвейл и старейшины стояли, не смея шелохнуться.

Бронк пошел на старика, засунув руки в карманы брюк.

— Ну, чего ж ты медлишь? Давай, говори свое слово!

— Не подходи! — Пханд попятился к двери и вдруг рявкнул: — Сдохни! Околей сейчас же!

Мастер остановился. Все с ужасом смотрели на него, ожидая, что он вот-вот грохнется на пол замертво. Но он стоял.

— Сдохни, проклятый! Сдохни! — еще раз проревел Пханд Сум-Иркей.

И тут мастер вдруг расхохотался во все горло. Потом он показал пальцем на лицо старого Пханда и крикнул:

— Смотрите! Его лицо не изменило окраски! Он просидел на горе, пока облако газа не рассеялось! Он не дышал розовым газом! Он не может убивать словом! Ха-ха-ха!

Все старейшины тоже расхохотались, крича наперебой:

— Он не может убивать! Он не дышал газом! Ха-ха-ха!

Выкрикнув какое-то проклятие, старик выбежал из дома и засеменил через площадь, поминутно оглядываясь и грозя кулаком.

Ночью Пханд Сум-Иркей тайно покинул Бриксольскую долину и ушел в сторону перевалов. Он не мог оставаться среди людей, получивших от природы грозную и опасную силу слова. Лишенный из-за собственной осторожности этого чудесного дара, он возненавидел лютой ненавистью всех меднолицых жителей Бриксольской долины, не исключая жены и сына. Добравшись до столицы, старик рассказал властям о неслыханном происшествии в родной долине в расчете, что против меднолицых будут приняты самые крутые меры. Но его надежды не оправдались.

Узнав о происшествии в Бриксольской долине и удостоверившись в его правдивости, правительство ограничилось тем, что строжайше запретило всем, кто надышался розового газа и приобрел способность убивать словом, покидать пределы долины. На перевалах были поставлены воинские кордоны. Бриксольскую долину назвали Долиной Смерти и порвали с ней всякую связь. Правительство решило подождать, пока опасные люди полностью истребят друг друга, и лишь после этого заняться изучением розового газа.

Но правительство просчиталось. После смерти ардиланской овчарки Тора в Бриксольской долине больше никто не умирал. Сильные великодушны, сильным не нужно убивать себе подобных. Козни, раздоры, убийства — это удел слабых, безвольных, завистливых.

Мастеру Бронку так и не пришлось больше преодолевать опасные перевалы “поднебесного Ардилана”. Он навсегда остался в Тарольге и нисколько не жалел об этом…