Если эта книга об Эдди Диккенсе — первая, попавшаяся вам на глаза, НЕ ПАНИКУЙТЕ!!! В каждой книге рассказывается о каком-нибудь отдельном приключении. Тем не менее те из вас, кто встречался со мной и с Эдди регулярно, начиная с «Беспросветного Тупика» и кончая данной книгой, безусловно, получат дополнительное удовольствие от чтения (по крайней мере, я на это надеюсь). Некоторые читатели — ладно, ладно: многие читатели — спрашивают, почему эта книга об Эдди Диккенсе — последняя и почему бы мне не написать еще десяток-другой подобных историй. Но кто вам сказал, что это последняя книга об Эдди Диккенсе? Да, это последняя книга трилогии, но кто (или что) может помешать мне написать что-то вроде «дальнейших приключений»? Знаете, у меня такое чувство, что я так и поступлю, дайте только срок. А пока вам остается только наслаждаться «Ужасными временами».

Филип Арда

— В Америку? — изумился Эдди Диккенс. — Ты хочешь, чтобы я поехал в Америку?

Его мать кивнула. Это далось ей с большим трудом, поскольку ее шея была стиснута ортопедическим воротником — таким высоким, что он больше походил на те ветеринарные ошейники-раструбы, которые надевают на собак, чтобы помешать им расчесывать раны языком; единственная разница состояла в том, что ее воротник был изготовлен не из пластика, а из китового уса и накрахмаленного льняного полотна.

Пока вы еще не закричали: «Бедный кит!» — и не засели за кляузное письмо с жалобой на автора, я хотел бы обратить ваше внимание на два обстоятельства: во-первых, описываемые события происходили в девятнадцатом столетии, когда все было иначе, чем в двадцать первом; во-вторых, кит, из уса которого был изготовлен каркас воротника миссис Диккенс, умер естественной смертью после долгой и насыщенной событиями жизни в морских глубинах — жизни, в которой было много песен, так как киты, по-видимому, больше всего на свете любят петь.

Я готов признать, что он не сделал официального заявления: «Надеюсь, когда я умру, мой ус используют в медицинских целях», — однако будем справедливы: в него не всадили гарпун в расцвете лет, а дали дожить до старости. (Хотя я называю кита «он», мне неизвестно, какого пола был тот конкретный кит, услугой которого воспользовалась миссис Диккенс. Прошу прощения, если это была дама.)

Поймите меня правильно: я не хочу сказать, что Эдди и его мама думали о подобных вещах в тот холодный зимний день, когда они шли по подъездной дорожке к Беспросветному Тупику. Вовсе нет. Как вы уже поняли, миссис Диккенс только что кинула пробный шар насчет того, не хочет ли Эдди поехать в Америку. Разумеется, я не имею в виду, что она на самом деле кинула шар. Ничуть не бывало. Просто это образное выражение; его используют, когда имеют в виду попытку узнать что-либо об истинных намерениях того или иного человека. Хотя, как это ни странно, миссис Диккенс действительно кинула не так давно предмет шарообразной формы — а именно бомбу. Точнее говоря, не кинула, а уронила, и не бомбу, а пушечный снаряд, начиненный взрывчатыми веществами. Этим и объясняется тот печальный факт, что она носила ортопедический воротник и — увы, я должен сообщить вам и это — передвигалась при помощи костылей.

Ей еще повезло, что она так легко отделалась. К счастью для нее, после того как миссис Диккенс споткнулась, бомба (похожая на большой медный шар или гигантскую круглую пулю), выскользнув у нее из рук, перелетела через невысокую каменную ограду, отделяющую расположенный на возвышенности цветник с розами от низинной части сада. Эта низинная часть и пострадала от взрыва, хотя нельзя сказать, что она была полностью разрушена. Да, там образовалась воронка, все вокруг было завалено землей, а грушевое дерево вырвано с корнем. Но кроме него, мало что пострадало. Если не считать одного из отставных солдат Безумного Дяди Джека, спавшего под ревенем, в тени от его больших листьев. Этого человека разнесло на мелкие кусочки. Мама Эдди пришла в ужас. Она несколько дней чувствовала себя виноватой и больше никогда в жизни не ела ревень, разве что в салате или с майонезом… ну, и еще она продолжала пить прохладительный напиток из ревеня, но только в жаркую погоду.

Безумный Дядя Джек попытался утешить ее: он сказал, что, если бы это был действительно бравый, стоящий солдат, он давно бы уже героически погиб от взрыва в какой-нибудь битве. Кроме того, он подозревал, что этот незадачливый вояка жевал ядовитые листья ревеня, поэтому, по мнению Дяди Джека, он погиб бы в любом случае, независимо от того, перекинула бы миссис Диккенс бомбу через ограду или нет.

Прежде чем вернуться к Эдди и его маме, бредущим по подъездной дорожке к Беспросветному Тупику и обсуждающим вопрос о том, не поехать ли Эдди в Америку, хочу удовлетворить любопытство тех читателей, которые непременно хотят узнать, как и почему у такой в общем-то мирной женщины, как миссис Диккенс, оказалась в руках бомба. Очень просто: потому что она нашла ее в своей шкатулке для шитья. Дело было летом (вы могли бы и сами догадаться об этом по размерам листьев ревеня), и ее изрядно раздражал яркий свет, проникавший через щель между занавесками; вот она и решила сшить их. Вместо того чтобы найти в шкатулке привычные вещи, как то: катушки с нитками, коробочку с булавками, пакетик с иголками и сушеные бобы (рассортированные по размеру), — она не обнаружила в ней ничего, кроме медной бомбы, изготовленной из артиллерийского снаряда.

Вне себя от изумления, она отправилась на поиски мужа, мистера Диккенса, который, как ей было известно, раскрашивал сад.

Мистер Диккенс не раскрашивал сад в том смысле, в каком знаменитый художник-пейзажист Джон Констебл или не менее знаменитый живописец Тёрнер раскрашивали (или, точнее сказать, писали) сухопутные или морские виды кистью на холсте масляной краской. Нет, мистер Диккенс ходил по саду и раскрашивал поблекшие листья, создавая видимость сочной зелени. По мере того как отец Эдди старел — хотя мистера Диккенса нельзя было назвать таким уж стариком, — его зрение ухудшалось, к тому же он стал хуже различать цвета (особенно коричневый и зеленый); вот почему он бродил по саду с ведерком ярко-зеленой краски и кистью из барсучьей щетины. К несчастью, дело с барсуком обстоит еще хуже, чем с китом: я даже не знаю, умер ли этот конкретный барсук естественной смертью. Извините. Мне очень жаль. Честное слово.

Обнаружив бомбу в своей шкатулке для шитья и зная, что ее муж раскрашивает деревья, мама Эдди, естественно, пошла в сад; там она и выронила из рук бомбу.

Есть еще вопросы? Вопросов нет. В таком случае мы можем вернуться (а на самом деле продвинуться вперед, так как то, о чем я собираюсь вам рассказать, произошло позже) к Эдди и его маме, которые бредут к Беспросветному Тупику (причем мама — на костылях) в этот холодный зимний день.

— Ты хочешь, чтобы я поехал в Америку? — изумился Эдди.

Нет, так дело не пойдет. Подождите еще минутку. Мне казалось, что я исчерпывающе объяснил, как произошел инцидент с бомбой, но, как теперь вижу, сделал два непростительных упущения. Во-первых, я не сказал, кто положил бомбу в шкатулку; и во-вторых, вы не знаете, обо что споткнулась миссис Диккенс, прежде чем выпустить бомбу из рук. Оба эти обстоятельства легко объяснимы.

Бомбу подарил Безумному Дяде Джеку местный лавочник, относившийся к нему с неприязнью. Лавочник втайне надеялся, что БДД положит бомбу возле камина и она взорвется от перегрева. Тогда Безумному Дяде Джеку будут обеспечены по меньшей мере две вещи — головная боль и солидный счет от доктора. По мнению лавочника, БДД давно следовало хорошенько проучить: нечего щупать овощи и фрукты, если не собираешься их покупать! Лавочник оказался проницательным психологом: Безумный Дядя Джек действительно положил эту красивую блестящую медную бомбу на одну из каминных полок, в которых не было недостатка в Беспросветном Тупике. Естественно, эта чудесная вещица привлекла внимание его любимой жены, Еще Более Безумной Тети Мод.

Поведение Еще Более Безумной Тети Мод отличалось импульсивностью: она действовала не по расчету, а по вдохновению. Например, едва она увидела чучело горностая, которого впоследствии назвала Малькольмом, как сразу влюбилась в него (в буквальном смысле слова — с первого взгляда), и с тех пор он стал ее постоянным спутником. Несколько лет спустя она увидела за оградой огромную полую корову на платформе — и тоже мгновенно прикипела к ней сердцем и душой; она тут же решила, что будет звать корову Марджори и жить у нее в животе.

Как только она увидела медную бомбу, ей захотелось взять ее себе. Не спрашивайте, зачем. Она сама этого не знала, а я тем более. Мне известно, что я произвожу впечатление всезнайки, потому что часто пишу «он подумал» или «она удивилась»; но это всего лишь фигура речи: я ведь не являюсь штатным экстрасенсом и не умею читать мысли на расстоянии. Единственное, что я знаю, — это то, что она захотела взять бомбу себе. Так она и поступила. Она взяла бомбу очень осторожно, стараясь не запачкать ее руками, так как боялась, что медь утратит тот чудесный блеск, который так ей полюбился. Ей захотелось поскорее спрятать свою находку в каком-нибудь укромном месте. Безумная Тетя Мод зашла в ближайшую комнату и обнаружила там, на тумбочке у окна, шкатулку миссис Диккенс. Шкатулка была не только подходящего размера, но и с удобной деревянной ручкой.

Еще Более Безумная Тетя Мод высыпала содержимое шкатулки на пол и затолкала все эти вещи ногами под старое пианино, а затем положила в шкатулку бомбу. Она уже собралась отнести ее к себе, в брюхо полой коровы Марджори, но вдруг вспомнила, что впопыхах оставила на каминной полке своего горностая Малькольма. Поэтому она ринулась в гостиную, чтобы забрать его, — и надо было такому случиться, что как раз в эту минуту мама Эдди вошла к себе в спальню и нашла в шкатулке бомбу. Ей просто не повезло: она оказалась в ненужном месте в ненужное время. Если бы ей не приспичило сшить занавески, чтобы солнце не проникало в щель между ними, ничего бы не произошло. Все обошлось бы и в том случае, если бы она вошла в спальню чуть раньше и, застав там Тетю Мод, спросила у нее, что она там делает. Ничего страшного не случилось бы и при условии, если бы она вошла в спальню чуть позже: Тетя Мод успела бы забрать Малькольма, а вслед за ним и шкатулку с бомбой. Во всех этих случаях мама Эдди не находилась бы сейчас в столь плачевном состоянии.

Стало быть, мне осталось только объяснить, обо что она споткнулась с бомбой в руках. О пустое ведерко, в котором раньше была зеленая краска. Не думаю, что это обстоятельство требует дальнейших разъяснений.

Услышав взрыв, Безумный Дядя Джек стал поспешно спускаться со своего дерева-дома по лестнице, перешагивая через три ступеньки разом. Эдди, помогавший Доукинсу полировать фамильное серебро, выбежал на улицу через дверь кухни и, обогнув дом, кинулся к каменной ограде. Мистер Диккенс упал с липы, которую красил, а Бормотунья Джейн (их незадачливая горничная без диплома) так и осталась под лестницей. Еще Более Безумная Тетя Мод появилась последней с Малькольмом под мышкой; она все еще пребывала в недоумении, будучи не в силах понять, куда подевалась шкатулка с бомбой.

Безумный Дядя Джек, Эдди и Доукинс побежали помогать миссис Диккенс, а Еще Более Безумная Тетя Мод устремилась к мистеру Диккенсу, который лежал на спине и стонал. Она взяла Малькольма за хвост и стала тыкать мистера Диккенса во все места твердым носом чучела горностая.

— Что за шум, а драки нет? — спрашивала она у отца Эдди.

Тем временем мама Эдди тоже лежала на спине и стонала; ей было совсем худо.

Сейчас для того, чтобы вызвать врача, достаточно позвонить по телефону, — и через несколько минут карета «скорой помощи» остановится у вашего подъезда. В те времена все было не так просто. Пришлось послать Доукинса за врачом в город верхом на лошади, и прошел добрый час, прежде чем они с доктором прискакали в Беспросветный Тупик. К этому времени Еще Более Безумная Тетя Мод сделала ужасное открытие, касающееся отставного солдата. Смерть — неприятная штука, даже в книжках. Она сообщила новость Безумному Дяде Джеку, и тот опознал в погибшем своего солдата (он до сих пор считал всех этих отставников своими подчиненными и заставлял их делать кое-какую работу по дому) по медали — все еще теплой и слегка оплавившейся, — которую нашел на клумбе. На ней было написано:

— Это был Гоури, — тихо проговорил Безумный Дядя Джек. — Не повезло парню.

Доктору Хамплу достаточно было одного взгляда на миссис Диккенс, чтобы заверить ее, что она выздоровеет в самое ближайшее время. Он тут же достал из своей сумки ортопедический воротник и надел его на шею пострадавшей. Затем доктор прописал ей костыли и распорядился об их доставке. Через несколько часов миссис Диккенс уже могла передвигаться самостоятельно. Что касается ее мужа, то ему повезло гораздо меньше. Свалившись с дерева, он повредил себе позвоночник, вследствие чего не мог ни сидеть, ни тем более ходить; ему оставалось только лежать на спине. Вот и сейчас, в начале нашей истории, он все еще лежит в постели, хотя на дворе уже зима.

— У меня создалось впечатление, что автор меня недолюбливает, — процедил он как-то сквозь зубы. — Я заболеваю или получаю какое-нибудь увечье в каждой из книг об Эдди, причем на первых же страницах.

Разумеется, никто из персонажей не понял, что он имел в виду.

Вскоре после инцидента отца Эдди осенило. Он вспомнил, что читал когда-то о знаменитом художнике Микеланджело, которого, как он полагал, звали бы Майк Энджел, если бы он был англичанином; на самом же деле Микеланджело — это только имя художника, у которого была еще и фамилия: Буонаротти. Этот художник знаменит тем, что расписал Сикстинскую капеллу. Мистер Буонаротти покрыл все стены этой капеллы изображениями облаков и ангелов; там нарисованы еще Адам и Ева и многие другие существа подобного рода. Для того чтобы ему легче было расписывать купол, были построены деревянные леса до самого потолка, и художник работал над фресками лежа на спине!

И вот вместо того чтобы лежать, проникаясь все большей жалостью к самому себе, мистер Диккенс заставил оставшихся в живых отставных солдат соорудить деревянные леса на колесах и стал расписывать потолок большого зала Беспросветного Тупика. Ему носили наверх еду и, когда это было необходимо, спускали вниз ночной горшок. Время от времени Бормотунья Джейн взбиралась к нему, чтобы протереть его влажной губкой; его навещали и все остальные обитатели Беспросветного Тупика, чтобы составить ему компанию или помочь размешать краски. Когда он заканчивал расписывать какую-нибудь часть потолка, леса на колесиках просто перевозили по полу в другое место, и он продолжал работать.

Существует такое выражение: «сделать из нужды добродетель»; оно не имеет ничего общего с выражением типа: «сделать шелковый кошелек из свиного уха» (почувствуйте разницу между материальными и идеальными понятиями!). Выражение про нужду и добродетель означает: «извлечь для себя пользу из неблагоприятно сложившихся обстоятельств». Так и собирался поступить мистер Диккенс — заняться творчеством, раз уж он утратил способность заниматься чем-нибудь другим. Беда была в том, что он не мог стать художником даже под страхом смертной казни. Его способностей хватало только на раскрашивание листьев на деревьях ярко-зеленой краской. Это был его потолок (если вы поняли, что я имею в виду). Когда он пытался изобразить на реальном потолке что-нибудь вроде древесного листа, то у него получалось нечто, похожее на лист не больше, чем нарисованные им ангелы напоминали ангелов.

Уже после нескольких дней работы потолок в большом зале превратился в нечто ужасное. Нет, хуже, чем ужасное. Если ни о чем не подозревавший посетитель входил в Беспросветный Тупик через парадную дверь и без предупреждения обращал свой взор на потолок, ему казалось, что тот покрыт каким-то жуткого вида разноцветным грибком. Другим представлялось, что они отравились за обедом (или за завтраком: это зависело от времени посещения) ядовитыми грибами, которые и вызвали у них эти причудливые галлюцинации. Словом, стараниями мистера Диккенса потолок большого зала Беспросветного Тупика превратился в некий кошмар наяву. Впоследствии его живопись замазали несколькими слоями густой белой краски. И, на мой взгляд, поступили очень разумно.

Кстати, эта краска… она ни о чем вам не напоминает? Мне она напомнила о густом белом снеге, по которому Эдди и его мама шли по подъездной дорожке к Беспросветному Тупику, когда она заговорила об Америке.

— В Америку? — изумился Эдди. — Ты хочешь, чтобы я поехал в Америку?

Его мама умудрилась кивнуть головой, несмотря на сдавливавший ее шею ортопедический воротник из китового уса.

— Так больше продолжаться не может. Твой отец находится в таком состоянии, что не в силах самостоятельно зашнуровать себе ботинки. Поэтому я прошу поехать в Америку именно тебя. Ты должен сделать это ради нас. Твой двоюродный дедушка все тебе объяснит.

«Здорово! — подумал Эдди. — Ведь это приключение. Да еще какое!»

Эдди нашел Безумного Дядю Джека в его кабинете: он сидел под дубовым письменным столом, скрючившись в пространстве, предназначенном для колен.

— Здесь очень просторно! — объявил он при виде своего внучатого племянника. — Слишком просторно… Настолько, что я устрою здесь комнату.

Прежде чем Эдди понял, что происходит, Безумный Дядя Джек вскочил на ноги и взмахнул маленьким парадным кортиком. Эдди вспомнил рассказ Безумного Дяди Джека о том, что этот кортик был подарен ему одним сдавшимся иностранным адмиралом; это случилось задолго до того, как Эдди появился на свет.

— Я прорублю окно сзади, установлю дверь спереди — и новая комната готова!

Эдди слишком хорошо знал своего двоюродного дедушку, чтобы задать ему напрашивающийся вопрос: куда он денет колени, когда надумает в следующий раз сесть за стол?

— Отличная идея, — сказал вместо этого Эдди.

— Это то, что мне нужно, чтобы взбодриться! — сказал Дядя Джек.

— А почему вам нужно взбодриться? — спросил Эдди.

На его взгляд, БДД был более чем свеж и жизнерадостен — для своего возраста, конечно.

— После того как бедный Гоури погиб, твоя мать ходит на костылях, а отец ездит на деревянных лесах… ты еще спрашиваешь, мой мальчик?

Эта фраза поразила Эдди своей осмысленностью; он ожидал от своего двоюродного дедушки чего угодно, но только не этого. Желая воспользоваться столь нехарактерным для Дяди Джека моментом душевной ясности, он завел речь о том деле, ради которого пришел:

— По словам мамы, вы хотите, чтобы я поехал в Америку…

Но Безумный Дядя Джек его уже не слушал.

Он заполз обратно под стол — на этот раз головой вперед — и начал прорубать окно в его задней стенке парадным кортиком. Штурмуя стенку, он кричал:

— Ураааааааааааааааа!!!

Именно в этот момент (я употребил слово «именно», поскольку подозреваю, что в книгах об Эдди Диккенсе слишком часто использую выражение «в этот момент»; вот я и решил внести некоторое разнообразие) Еще Более Безумная Тетя Мод вошла в кабинет через открытое окно и стала стряхивать снег с подставок для зонтиков в виде слоновьих ног, которые она носила на ногах вместо обуви.

Она увидела выпиравшую из-под стола часть тела своего мужа (которую мы назвали бы филейной) и устремилась — настолько быстро, насколько позволяли ей подставки для зонтиков в виде слоновьих ног, — к камину. Схватив с каминной полки длинную медную вилку для поджаривания хлеба на огне, она вонзила ее в ягодицу БДД. Мне кажется, в левую, хотя впоследствии возникли разногласия на этот счет.

— ГРАБИТЕЛЬ! — заорала она так громко, что ее крик почти заглушил вопль боли и изумления, раздавшийся из-под стола. Представляете, какой шум и гам поднялся в кабинете?!

Строго говоря, она была неправа. Грабители делают свое черное дело по ночам. В дневное время суток подобные особы называются ворами-домушниками. Но в данном случае она была дважды неправа, не так ли? (Не беспокойтесь, не ищите ответа. Ведь это — риторический вопрос. Мы называем риторическими такие вопросы, на которые не ждем ответа. Например, сейчас я не жду, что вы мне ответите. Впрочем, возможно, вы находитесь так далеко от меня, что я все равно не услышал бы вашего ответа.) Безумный Дядя Джек не был ни грабителем, ни домушником. Он был ее мужем! Хотя бывали моменты (вроде этого, например), когда Эдди задавал себе вопрос: «Не лучше ли было бы моему двоюродному дедушке жить в какой-нибудь тихой богадельне?»

Взбешенный Дядя Джек появился из-под стола с раскрасневшимся лицом, в шляпе, измятой, как гармошка (возможно, это не очень оригинальное сравнение, но зато веселое, как и мое любимое — «черный, как побитый банан»).

— ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ? — потребовал он ответа, вытаскивая зубья — или зубцы, если быть более точным, — вилки для поджаривания хлеба на огне из своей ягодицы.

К величайшему изумлению мальчика, Еще Более Безумная Тетя Мод на самом деле устыдилась своего поступка. Эдди ожидал, что она будет отстаивать свою правоту, обвиняя во всем мужа, который неизвестно зачем залез под стол, как натуральный грабитель, чем ввел несчастную женщину в заблуждение. Ничуть не бывало! Видно было, что она искренне раскаивается в том, что вонзила зубья — или зубцы, кому как больше нравится, — вилки в несчастного Безумного Дядю Джека.

— Мой дорогой! — закричала Тетя Мод, содрогаясь от сдерживаемых рыданий; при этом она отбросила Малькольма в сторону и обняла раненого мужа.

К счастью для Эдди, он ухитрился поймать чучело горностая, летевшее, как черствая французская булка, используемая в качестве метательного снаряда, прямо ему в голову. В прошлой книге Эдди своими глазами видел, что происходит с человеком, в которого попадает летящий Малькольм: метко брошенный горностай способен сбить с ног и обезвредить даже опасного беглого преступника.

Объятия Джека и Мод каким-то образом приняли вид клинча: эта сладкая парочка напоминала двух боксеров, которые держатся друг за друга, будучи не в силах продолжать бой. Потеряв на бегу свои ботинки (в качестве каковых служили ей подставки для зонтиков в виде слоновьих ног), Безумная Тетя Мод ухватилась за мужа, чтобы не упасть, в то время как он держался за нее, пытаясь повернуться так, чтобы выяснить, какой ущерб нанесен его ягодице. Каким был результат? Разумеется, упали оба. К счастью, они повалились на медвежью шкуру, расстеленную перед шипящим камином. Я был бы рад назвать этот камин «весело потрескивающим», но ввиду того, что Безумный Дядя Джек проводил большую часть времени в своем доме-дереве в саду, в этом камине редко зажигали огонь. Когда такое случалось, приходилось предварительно переносить из камина в какое-нибудь другое место семейства пребывавших в зимней спячке мышей и ежей. Не знаю почему, но древесина в Бесконечном Тупике всегда была влажной; когда ее поджигали, она дымилась и плевалась.

Если у вас есть опыт разведения огня, вы знаете, что такое плюющиеся поленья. Если же у вас нет такого опыта, вам придется поверить мне на слово: влажные поленья плюются, как рассерженные верблюды, хотя они и не знают сотого имени Аллаха, в отличие от верблюдов, которым — согласно легенде — оно прекрасно известно. Поэтому я не советую вам корчить из себя всезнаек наподобие этих самовлюбленных снобов-верблюдов (хотя как тут не станешь снобом, если тебе известно столь важное и священное имя). Как бы то ни было, влажные поленья (надо отдать им должное) ничего из себя не воображают и сохраняют свойственное им — деревянное — выражение лица.

Только не думайте, что я, заболтавшись, забыл о бедном старом медведе, который кончил тем, что стал ковриком на полу перед камином. В те давние времена коврики из шкур диких животных — львов, тигров, медведей — можно было встретить повсюду. Тогда казалось странным стоять на коврике, который не бегал когда-то под ласковым солнцем, сияя от счастья. Мне не известна история этого конкретного медведя, но с сожалением могу предположить, что скорее всего он погиб от пули, а не умер в собственной постели в берлоге, окруженный чадами и домочадцами. Боюсь, ему не довелось произнести перед смертью: «Я прожил достойную жизнь и ни о чем не жалею…»

Эта трогательная сцена представляет нам прекрасный повод вернуться к Безумному Дяде Джеку, который, лежа на спине на этом самом коврике, пытается перенести центр тяжести своего тела на здоровую ягодицу.

— С вами все в порядке? — обратился к нему Эдди после того, как помог своей двоюродной бабушке подняться на ноги.

— Что я наделала! Что я наделала! — без устали причитала она.

Они оба не могли оторвать глаз от Безумного Дяди Джека, который лежал на полу, беспомощный, как перевернутый жук.

— Я уверен, что он скоро поправится, — проговорил Эдди как можно более бодрым тоном. Он склонился над БДД, взял его под руку и попробовал помочь ему встать.

— Оставь меня, не трать времени даром, — прохрипел БДД на ухо мальчику. — Ты должен передать мои последние слова защитникам форта Гуана.

— Форта Гуана? — переспросил изумленный Эдди.

— Скажи им, что мы будем удерживать мост, пока не подойдет подкрепление… — Он помолчал с минуту, жадно ловя ртом воздух. — Бамболонийцы не пройдут там, где стоим мы! — С этими словами он отвернулся и оказался лицом к лицу с головой медведя, из которого был сделан коврик. — Я вижу, капрал Маггинс не успел выполнить приказ, — вздохнул он. — Жаль. Хороший был солдат. Умел готовить отличный омлет.

Когда Безумный Дядя Джек снова повернулся лицом к Эдди, в его глазах стояли слезы.

— Теперь вся надежда на тебя, мой мальчик… Возьми мою лошадь… — И тут он потерял сознание.

Схватив Малькольма со стола, на который положил его Эдди, Еще Более Безумная Тетя Мод издала крик отчаяния и выбежала из кабинета — воспользовавшись на этот раз дверью, а не окном.

Эдди посмотрел на лежавшего без движения Безумного Дядю Джека и понял, что сегодня ему вряд ли удастся получить дополнительные сведения о своей предполагаемой поездке в Америку.

Как это ни странно, доктор Хамил был более обеспокоен состоянием здоровья Безумной Тети Мод, чем ее мужа. Хорошенько выспавшись за ночь и проглотив несколько больших голубых пилюль доктора Хампла, Безумный Дядя Джек, судя по всему, выздоровел, если не считать легкого покалывания в ягодице, ноющей боли в спине и небольшой царапины на ноге. Вечером доктор уложил БДД в постель в его доме-дереве (построенном из вяленой и опрысканной креозотом рыбы), и тот уже на следующее утро без посторонней помощи спустился по лестнице и стал лепить снежную бабу; он всегда так поступал зимой по утрам, если позволяла погода.

Между тем Еще Более Безумная Тетя Мод, находившаяся внутри своей полой коровы, чувствовала себя совершенно разбитой. Она прижимала к себе Малькольма и тормошила его, беспрестанно повторяя: «Что я наделала? Что я наделала?» Все попытки успокоить ее оказались совершенно бесполезными.

Было время, когда мама Эдди взяла себе за правило регулярно есть сырой лук; когда этот период закончился и она изменила режим питания, Еще Более Безумная Тетя Мод собрала оставшиеся луковицы и подвесила их на ниточках — по одной — к «потолку» живота Марджори на разной высоте, как конские каштаны. Ничто не доставляло ей такого удовольствия, как возможность сидеть дома в тихие темные вечера и стукать по подвешенным луковицам носом Малькольма, напевая при этом популярные мелодии; каждая луковица каким-то образом представляла для нее ту или иную ноту.

Эдди попытался сыграть на них какую-нибудь мелодию при помощи деревянной ложки, чтобы отвлечь внимание Безумной Тети Мод от Малькольма и от угрызений совести. Никакой реакции. Еще более Безумная Тетя Мод продолжала всхлипывать и шмыгать носом. Даже знаменитая комбинация пилюль доктора Хампла — большая голубая, маленькая розовая и среднего размера желтая — не возымела действия. Еще Более Безумную Тетю Мод снедало чувство вины: она не могла простить себе того, что вонзила вилку в своего любимого мужа Джека.

Сам Безумный Дядя Джек зашел ее проведать и заверил жену, что он теперь «свеж как огурчик» (его выражение), если не считать легкого покалывания в ягодице, ноющей боли в спине и небольшой царапины — теперь уже на другой ноге, но и его усилия ни к чему не привели. Его жена была вне себя от горя. БДД, устав после нескольких бесплодных попыток «рассмешить свою Несмеяну» (снова его выражение), печально заковылял по снегу обратно к своему древовидному жилищу.

Доктор Хампл положил руку на плечо мальчику.

— Я нахожусь в замешательстве, — признался он, — поскольку не знаю, как помочь твоей бедной двоюродной бабушке. К счастью для всех нас, Время — великий целитель.

Хотя Эдди слышал слова, сказанные доктором, а не видел их напечатанными на бумаге, как вы сейчас, у него не было сомнений, что доктор произнес слово «Время» с заглавной буквы — таким же манером, каким произносят с заглавной буквы слово «Природа», когда хотят дать понять, что имеют в виду Природу во всеобъемлющем смысле…

Из прошлого опыта — зачастую печального — Эдди знал, что настроение Безумной Тети Мод может измениться мгновенно, не успеешь не только глазом моргнуть, но и бровью повести. Однако он знал также и то, что перемена в ее настроении не обязательно будет к лучшему. И тут его осенило.

— Блестящие предметы! — воскликнул он.

Доктор застыл на месте, прервав процесс сворачивания стетоскопа и укладывания его в шляпу (в те времена врачи хранили свои стетоскопы в шляпах; честное слово, дорогой читатель, я не шучу), и посмотрел на Эдди.

— Что ты подразумеваешь под блестящими предметами, мой мальчик? — спросил он.

— Вы, наверное, помните тот летний день, когда вам пришлось приехать к нам, чтобы надеть ортопедический воротник на шею моей мамы и выписать ей костыли, а папе — корсет для поддержки спины?

— Как я могу забыть такое? — обиделся доктор Хампл. — Они до сих пор пользуются этими принадлежностями. Кроме того, в тот день погиб бедолага Гоури, на свою беду лежавший в момент взрыва под развесистыми листьями ревеня.

— Точно! — обрадовался Эдди. — Вся тогдашняя заваруха началась с того, что Еще Более Безумной Тете Мод очень приглянулся блестящий артиллерийский снаряд.

— Неужели ты хочешь напомнить этой и без того несчастной женщине о ее не вполне благовидной роли в той истории? Ведь это только усилит угрызения совести, которые и так разрывают ей душу. Нет, Эдмунд, с нас хватит и того, что мы имеем! — возразил доктор.

— Нет, вы меня не поняли, — торопливо проговорил Эдди. — Я напомнил вам о том случае только затем, чтобы объяснить, что мы можем отвлечь ее от тягостных мыслей при помощи какого-нибудь блестящего предмета.

— Вот оно что! — присвистнул доктор Хампл, сдвинув шляпу на затылок (со стетоскопом, который уже находился внутри — не головы, а шляпы). — Да, это смелая мысль, — признал он.

— Я, пожалуй, пройдусь по дому и попробую отыскать что-нибудь блестящее, — сказал Эдди. — Как вы на это смотрите?

— Блестящая идея! — одобрил его план доктор. — А я тем временем проверю ее пульс.

Эдди вышел из живота Марджори — как вы помните, она была карнавальной коровой из фанеры — и двинулся по снегу к задней части Беспросветного Тупика.

Он очень удивился, увидев Бормотунью Джейн на улице, возле двери на кухню: она снимала белье с веревки. Будучи несостоявшейся горничной, Джейн проводила все свое время под лестницей, сидя в темноте за вязанием. Когда предыдущий дом Эдди сгорел, ей удалось сберечь из вещей, которые она связала за годы непрерывной работы, только уголок от накидки для чайника; она и теперь носила его на ниточке вместо медальона. Она переехала в Беспросветный Тупик вместе с родителями Эдди и скромным джентльменом Доукинсом и поселилась в шкафу под лестницей; поэтому непривычно было видеть ее даже за столь заурядным занятием, как снятие белья с веревки. Впрочем, это оказалось не таким уж простым делом. Ночью сильно похолодало, и одежда задубела, или, если хотите, задеревенела — словом, стала жесткой, как доска. Если поставить такую рубашку на такие же брюки, возникнет впечатление, что перед вами стоит человек, только очень худой (точнее, плоский).

Бормотунья Джейн, как всегда, что-то бормотала себе под нос, безуспешно пытаясь уложить стоявшую колом одежду в плетеную корзину. Она чувствовала, что проиграет эту битву. Увидев Эдди, она уронила корзину (при этом задубевший выстиранный носок мистера Диккенса вонзился в снег, как колышек) и, продолжая (как вы сами догадались), что-то бормотать себе под нос, вбежала в дом. Когда Эдди вошел в теплую кухню, он услышал, как захлопнулась дверь под лестницей.

Миссис Диккенс, мама Эдди, сидела за кухонным столом, придавая сандвичам треугольную форму при помощи садовых ножниц.

— Здравствуй, Джонатан! — Ее лицо просияло, когда она увидела сына. (Только, пожалуйста, не спрашивайте, почему она назвала его Джонатаном.)

— Здравствуй, мама, — отозвался Эдди.

— Я готовлю завтрак для твоего отца, — сообщила она, указывая на обрезанные сандвичи.

Если вы лихорадочно прикидываете, в какое время это могло происходить, не позволяйте сбить себя с толку упоминанием о завтраке. Главное, не забывайте, что мы в доме у Диккенсов. Завтрак там могли подать в любое время суток (если его вообще подавали); все зависело от того, кто это делал.

— Как чувствует себя папа? — спросил Эдди, который уже несколько дней не поднимался к отцу на леса.

— У него возникли непредвиденные трудности с изображением змея в райском саду, — сообщила сыну миссис Диккенс. — Этот ползучий гад получается похожим на ливерную колбасу.

— Надо же, — вздохнул Эдди. (Сказать по правде, ему казалось, что изображенные отцом Адам и Ева тоже напоминали ливерную колбасу.)

— Не хочешь ли перекусить? — предложила ему мама. — Тут полно обрезков.

Она отстригла угол от очередного сандвича и добавила его к уже солидной кучке из обрезков.

— Нет, спасибо, — сказал Эдди. — Я ищу какую-нибудь блестящую вещицу, чтобы с ее помощью отвлечь Еще Более Безумную Тетю Мод от угрызений совести по поводу того, что она воткнула вилку в ягодицу Безумного Дяди Джека.

— Бедный Джек, — расчувствовалась миссис Диккенс; она положила садовые ножницы на стол и вытерла глаза уголком платка, который хранился у нее в рукаве. — Нам будет очень его не хватать.

— Не хватать? Но он жив и здоров, мама! — возразил Эдди. — Безумный Дядя Джек только что навестил свою жену в Марджори и попытался ее утешить.

— В таком случае на чьих похоронах я присутствовала вчера? — спросила миссис Диккенс, заметно смутившись. По ее красивому лицу пробежала тень неловкости.

На похоронах? Но за минувшее время поблизости не было никаких похорон. Эдди вспомнил, что в последний раз видел гроб в книге «Смертельный номер» (хотя он и не осознавал, что является героем этой — или какой-нибудь другой — книги). Ах да, курица! Как он сразу не догадался?

Доукинс держал кур, которые несли яйца; одну из них очень полюбила Безумная Тетя Мод. К сожалению, эта курица умерла от старости несколько дней назад. Мод настояла на том, чтобы Этель (так звали курицу) была похоронена, и всем членам семьи (человеческой) пришлось присутствовать на траурной церемонии.

— Наверное, ты имела в виду похороны курицы? — спросил у мамы Эдди.

— Разумеется. Какая же я дура! — воскликнула миссис Диккенс и, обрезав последний сандвич, аккуратно разложила треугольники на блюде. — Хотя мне кажется, что это простительная ошибка. Оба были пухлые, в пуху и в перьях.

Эдди еще кое-как сумел себе представить, что волосы Безумного Дяди Джека можно было сравнить с перьями, но как насчет пухлости и пуха? Дядя был чрезвычайно худым. Если бы он похудел еще хотя бы на миллиметр, это был бы уже не человек, а настоящая щепка. Тем не менее Эдди не стал спорить с матерью. Он решил сосредоточить усилия на более полезном деле — поисках чего-нибудь блестящего.

В конечном итоге Эдди нашел то, что искал, в одной из комнат второго этажа, которой давно уже никто не пользовался. Когда-то в ней стояла мебель, зачехленная белой холстиной, предохранявшей ее от пыли. Это было сделано еще в те далекие времена, когда у Безумного Дяди Джека и Еще Более Безумной Тети Мод находилась в услужении целая армия слуг. После того как все они уволились — это случилось задолго до вселения в дом семьи Эдди с Доукинсом и Бормотуньей Джейн в придачу, — в их распоряжении осталась лишь несравненно меньшая армия из отставных солдат (одним из которых был «Лучший из лучших» — рядовой Гоури). На протяжении многих лет Безумный Дядя Джек и Еще Более Безумная Тетя Мод использовали эту мебель под белыми чехлами в качестве дров для камина, а сами чехлы — как капюшоны и накидки для игры в привидения.

Когда Эдди вошел в эту комнату, в ней было белым-бело от чехлов, но как-то пусто и голо: голые стены, голый пол, голый потолок… Хотя нет, потолок нельзя было назвать совсем уж голым. Действительно, на полу не было ни ковров, ни дорожек, на стенах — ни картин, ни бра, но с середины потолка свисала большая люстра, слабо мерцавшая в тусклом свете зимнего солнца, проникавшем через щели в закрытых ставнях.

Люстра была покрыта толстым слоем многолетней пыли, но и сквозь нее угадывался первозданный блеск хрусталя. Внизу люстра заканчивалась хрустальным шаром размером с апельсин. Эдди проникся уверенностью, что это — как раз то, что надо. Если ему удастся дотянуться до шара, отвинтить его и как следует почистить, это и будет тот блестящий предмет, который сможет поразить воображение его двоюродной бабушки и исцелить ее от душевного недуга под названием «угрызения совести». Но как его достать? Эдди огляделся в поисках стула или хотя бы табурета. Ничего подобного в комнате не обнаружилось. И тут он вспомнил о библиотечной лестнице-стремянке, которую его мама держала в ванной комнате, чтобы нырять с нее в воду.

Уже через полчаса Эдди шел по снегу обратно к Марджори, держа в руках хрустальный шар, который блестел и сверкал на солнце, как самый большой в мире алмаз. Эдди был в перчатках, но он надел их не для защиты от холода, а для того, чтобы не запачкать драгоценный шар руками: на руках — он отдавал себе в этом отчет — всегда имелись частицы грязи и пота. Он не хотел, чтобы отпечатки пальцев испортили эффект, который должна была произвести эта блестящая вещь на Еще Более Безумную Тетю Мод.

Когда Эдди стряхивал снег с ботинок, готовясь забраться в брюхо Марджори, он чувствовал, что не может целиком сосредоточиться на лечении Безумной Тети Мод. У него не выходила из головы мысль о поездке в Америку. Ведь ни его мама, ни Безумный Дядя Джек так ничего ему и не объяснили.

В ту минуту, когда Эдди вошел в жилище своей двоюродной бабушки, доктор Хампл давал ей большую голубую пилюлю и стакан воды, чтобы ее запить.

— Что это за пилюли? — поинтересовался Эдди. — Каков их состав?

— Ты имеешь в виду большие голубые?

Эдди кивнул.

— Они состоят преимущественно из голубой краски, — сообщил доктор. — А краски нынче дороги; вот почему эти пилюли столь эффективны… Что это у тебя за драгоценность? — перебил самого себя доктор Хампл, уставившись на хрустальный шар величиной с апельсин, искрившийся в обтянутых перчатками руках Эдди.

— Это блестящий предмет! — воскликнул мальчик, передавая шар доктору.

Доктор Хампл помахал им перед глазами Еще Более Безумной Тети Мод, которая сидела на кровати, обложенная подушками. Больная попыталась схватить шар, но доктор ловко отдернул руку.

— Кажется, твое средство действует, Эдди! — взволнованно шепнул ему на ухо доктор.

— Ах, какая прелесть! — восхитилась Еще Более Безумная Тетя Мод; у нее в глазах появился блеск, не уступавший по яркости блеску хрустального шара.

Она снова потянулась к блестящей вещице, и доктор Хампл опять отдернул руку, на этот раз едва не уронив шар на пол. Он подхватил его другой рукой и бросил мальчику. Эдди поймал его без особого труда. Безумная Тетя Мод, целеустремленная, как сомнамбула, встала с постели, держа Малькольма за хвост и не сводя глаз с блестящего предмета.

Она бросилась к Эдди, который стоял возле входа в полую корову Марджори. Мальчик бросил хрустальный шар в сад, прицелившись в самый глубокий сугроб, чтобы не повредить предмет.

Еще Более Безумная Тетя Мод ринулась за шаром, как собака за брошенным хозяином мячом. Тем, кто читал «Смертельный номер», этот эпизод напомнит об одном беглом преступнике, который вел себя по-собачьи.

— Итак, Эдмунд, мы подняли нашу больную на ноги, — констатировал доктор. — Что дальше?

— Вы врач, вам и карты в руки, — отозвался Эдди.

На глазах у мальчика и доктора Хамила, которые наблюдали за ней из брюха Марджори, Еще Более Безумная Тетя Мод выкопала хрустальный шар из сугроба и с торжеством воздела его к небу.

— Что ж, по-моему, она в порядке, — не совсем уверенно заключил доктор Хампл. — Вполне оправилась от болезни.

— Да, она вернулась в прежнее состояние, — уклончиво согласился Эдди.

Доктор вышел из коровы и обратился к мальчику с предложением:

— Почему бы тебе не поделиться этой радостной новостью с твоим двоюродным дедушкой? И, пожалуйста, скажи ему, что я пришлю счет обычным порядком.

Эдди поспешно направился к дому-дереву Безумного Дяди Джека. Он возлагал на этот визит большие надежды. После того как он сообщит дедушке о выздоровлении Безумной Тети Мод, у него появится благоприятная возможность завести разговор о поездке в Америку и выяснить наконец, в чем там дело.

Подойдя к подножию лестницы, прислоненной к дому в виде дерева, он запрокинул голову и позвал дедушку Здесь не было ни звонка, ни молоточка. Только лезвие бритвы и осколок зеркала, подвешенные на веревочках на разных уровнях. (Безумный Дядя Джек каждое утро брился здесь, возле лестницы, в любую погоду: и в зной и в холод, и под ливнем и под градом.)

— Дядя Джек! — кричал Эдди. — Дядя Джек!

Наконец из окна без стекол высунулся самый острый из клювообразных носов. (А что такое незастекленное окно, если не дыра в стене?)

— Кто тут? — спросил Безумный Дядя Джек.

— Это я, Эдди! — отозвался мальчик.

— Назови пароль! — потребовал его двоюродный дедушка.

Эдди вздохнул. Он довольно часто бывал в гостях у дедушки, и никогда раньше не требовался пароль, чтобы зайти к нему в дом-дерево. С какой стати он понадобился теперь?

— Не знаю! — простонал он.

— Правильно! — обрадовался Безумный Дядя Джек. — Проходи, мой мальчик! Проходи!

Эдди с облегчением вздохнул и поднялся по лестнице.

Было очевидно, что Безумный Дядя Джек искренне рад приходу своего внучатого племянника.

— Заходи и садись, — радушно встретил он гостя. — Думаю, ты пришел, чтобы узнать о поездке в Америку, не так ли?

Безумный Дядя Джек сидел на одной из подставок для зонтиков в виде слоновьей ноги (это были те самые подставки, которые его жена использовала в качестве обуви).

— Да, — подтвердил Эдди, усаживаясь на маленький перевернутый деревянный ящик с этикеткой «МАНГО». За спиной его двоюродного дедушки находилась кровать, а между ними — довольно неустойчивый стол; вот и вся мебель, поместившаяся в доме-дереве. — А еще для того, чтобы сообщить вам, что состояние здоровья Еще Более Безумной Тети Мод больше не вызывает опасений.

— Вот беда, — вздохнул Безумный Дядя Джек. — Мне тяжело это слышать. Искренне жаль. — Эдди не знал, что на это ответить, и поэтому благоразумно промолчал. — Так вот, прежде чем объяснить, для чего мне — то есть нам — нужно, чтобы ты поехал в Америку, мне придется ознакомить тебя с некоторыми эпизодами из семейной истории Диккенсов, — сказал он наконец.

— Хорошо, — кивнул Эдди. Хорошо зная своего двоюродного дедушку, он и не надеялся, что тот обойдется без многочисленных отступлений в сторону.

— Твой двоюродный дедушка Джордж был, наверное, самым знаменитым из Диккенсов, — начал Безумный Дядя Джек, откидываясь на спинку слоновьей ноги. — Он поджег здания Парламента в 1834 году, благодаря чему мы имеем теперь новый комплекс строений в готическом стиле, с Большим Беном, часами…

— Вы хотите сказать, что ваш брат Джордж участвовал в заговоре Гая Фокса? — Эдди разинул рот от изумления.

— Ты имеешь в виду пороховой заговор и все такое? Ничуть не бывало! Разница между ними в том, что Гай Фокс планировал сжечь здания Парламента, но не сделал этого, а мой брат Джордж не собирался сжигать здания Парламента…

— …но сделал это! — подхватил Эдди. — Выходит, он совершил поджог случайно? Наверное, у него были в связи с этим большие неприятности?

— Вовсе нет, — ответил Безумный Дядя Джек.

— Но почему? — спросил Эдди. Ему казалось, что подобное деяние, будь оно совершено преднамеренно или по ошибке, должно повлечь за собой наказание.

— Потому что он не сказал об этом никому из официальных лиц, — пояснил БДД. — Это позволило ему выйти сухим из воды.

— Значит, он знаменит только в кругу своей семьи? Его не упоминают в учебниках по истории?

— Так точно, — отрапортовал его двоюродный дедушка. — Но это не умаляет величия его подвига. Если бы не мой брат, мы не имели бы всех этих зданий, ставших символом Англии. Нам просто нечем было бы гордиться.

— Как же ему удалось случайно поджечь старые здания Парламента? — спросил Эдди. — Неосторожно брошенный окурок сигары? Не вовремя зажженная спичка?

— Слишком усердное поддерживание огня в топке, — ответил Безумный Дядя Джек. — Такое могло случиться с каждым. Дело было в октябре, как раз в день рождения Джорджа. Его приятель тайком провел его в бойлерную Парламента и разрешил поучаствовать в растопке огня в печи. Видишь ли, еще подростком Джордж был без ума от огня. Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как тлеющий на полу ковер или пылающие занавески на окнах. Он не раз поджигал лавки местных торговцев, но не со зла, а для забавы, шутки ради! Однако у представителей низших классов никогда не хватало чувства юмора, и они стали обходить наш дом стороной.

— Зачем в таком случае друг разрешил ему повозиться с печью в доме Парламента? — выразил недоумение Эдди.

— Ведь я уже сказал: это был подарок ко дню рождения Джорджа… Как бы то ни было, мой брат перестарался и разжег печь слишком сильно. Беда в том, что он напихал туда чересчур много учетных палочек.

— Каких палочек? — спросил Эдди.

— Учетных, каких же еще? Вплоть до двадцатых годов при голосовании в парламенте использовались палочки для подсчета голосов. Но к 1834 году эта практика уже умерла, как рядовой Гоури, и их стали использовать в качестве дров…

— И мой двоюродный дедушка Джордж запихнул слишком много этих палочек в печь? — проговорил Эдди, стараясь мысленно воспроизвести картину событий.

Безумный Дядя Джек с трудом подавил смешок.

— Боюсь, что так. Джордж рассказывал, что это было чудесное, ни с чем не сравнимое зрелище: оранжевые языки пламени и черный дым, стелющийся над Темзой от берега до берега.

— Он не испытывал угрызений совести? — полюбопытствовал Эдди.

Безумный Дядя Джек задумался и после короткой паузы утвердительно кивнул головой.

— Испытывал, но недолго. Он вскоре погиб.

— Поджег себя по ошибке?

— Нет. Он действительно погиб в результате несчастного случая, но совсем другого рода. Джордж лишился жизни из-за того, что вообразил себя рыбой, — пояснил двоюродный дедушка Эдди. — Он арендовал большую цистерну на территории Музея мануфактуры и поселился в ней. Однажды — это было в четверг, как сейчас помню, — он отказался всплыть на поверхность и умер от удушья.

Эдди обвел взглядом дом-дерево, построенный из вяленой рыбы, и тут же вспомнил о пруде, выкопанном Безумным Дядей Джеком у себя в кабинете. По-видимому, существовала какая-то глубинная связь между семейством Диккенсов и рыбой. Как известно (теперь уже многим: тиражи моих книг растут как на дрожжах), Безумный Дядя Джек, двоюродный дедушка Эдди, неизменно расплачивался за все товары и услуги вяленой рыбой, а теперь выясняется, что его брат Джордж умер оттого, что представил себя рыбой. Интересно, было ли что-то рыбье (или рыбное?) в привычках Перси, другого брата дяди Джека?

Для тех из вас, кто сомневается в истинности сведений, сообщенных Безумным Дядей Джеком (я отношусь к подобным сомнениям с пониманием: ведь БДД не входит в число наиболее заслуживающих доверия персонажей этой трилогии), замечу, что здания Парламента действительно сгорели в 1834 году; более того, они сгорели оттого, что в печь наложили слишком много учетных палочек. Однако я не могу поручиться за то, что брат двоюродного дедушки Эдди был причастен к этому нарушению правил противопожарной безопасности. Хотя тот факт, что Джордж с детства имел пристрастие к огню, заставляет отнестись к версии Безумного Дяди Джека с должным вниманием.

К счастью, за год до этого инцидента в Лондоне была организована муниципальная противопожарная служба. Раньше огонь тушили только те пожарные, которые работали на страховое агентство, отвечавшее за данный загоревшийся дом. Представьте себе такую картину: у вас в доме пожар, но оказавшиеся рядом пожарные работают не на ваше страховое агентство. В этом случае они и пальцем не пошевелили бы, чтобы потушить пламя, — просто стояли бы на другой стороне улицы и глазели на то, как ваш дом превращается в груду золы и пепла!

Некоторые части прежнего ансамбля зданий Парламента были спасены: уцелели Большой зал и Королевская башня (чему я несказанно рад). Это произошло отчасти благодаря Лондонской муниципальной пожарной команде, а отчасти — благодаря человеку по имени лорд Мельбурн. Нам повезло с ним вдвойне: во-первых, случилось так, что он был в то время премьер-министром Англии; во-вторых, он оказался настолько деятельным и дотошным премьер-министром, что входил во все детали — даже показывал пожарным, куда лить воду. Уцелевшие здания удачно вписались в новый архитектурный ансамбль, который сохранился и по сей день (во всяком случае, он еще стоял на своем месте, когда я писал эти строки).

— Знаешь ли, однажды мне крупно повезло: я встретил Шанса, — сообщил Безумный Дядя Джек, беря с расшатанного стола сушеную меч-рыбу (которую он использовал вместо ножа для разрезания конвертов). Засунув кончик ее носа себе в ухо, он быстро крутанул рыбу, держа ее за хвост. Встретив недоуменный взгляд мальчика, БДД пояснил:

— Чесотка.

— Кем был этот Шанс? — полюбопытствовал Эдди.

— Собакой, служившей в пожарной команде страхового агентства Уэтлинг-стрит, — сообщил Безумный Дядя Джек. — Этот пес был прирожденным спасателем. Его не нужно было дрессировать. Он пулей взлетал вверх по пожарной лестнице, врывался в горящий дом и принимался искать погорельцев. Найдя кого-нибудь, он начинал лаять, давая пожарным знать, где находятся люди, попавшие в беду. Он спас множество жизней. Это был настоящий герой.

Судя по настороженному взгляду Эдди, он отнесся к рассказу своего двоюродного дедушки с изрядной долей недоверия, однако, как ни странно, на этот раз Безумный Дядя Джек говорил чистую правду. Шанс был знаменитостью в свое время; он даже носил специальный ошейник, на котором была выгравирована надпись:

Не останавливай меня и не хватай за хвост. Ведь я не шавка, не барбос, а Шанс, пожарный пес.

Могу сообщить вам по секрету, что образ Шанса оказал большое влияние на авторов исторических костюмных мелодрам, которые показывают по телевидению перед Рождеством. Когда вам в следующий раз доведется увидеть подобный фильм, вы сможете сказать: «Я знаю, у кого киношники украли эту идею: у прекрасного писателя мистера Арды. Они стибрили этого пса из его великолепной книги «Ужасные времена»». Вы поступите разумно, если напишете письмо в телекомпанию и потребуете, чтобы они как следует заплатили мне за идею.

О чем не упомянули ни Безумный Дядя Джек (который, возможно, этого и не знал), ни телекомпании (которые преднамеренно скрыли эту важную информацию), так это о том, что после смерти из Шанса было сделано чучело, которое использовалось на балаганных представлениях во время ярмарок и карнавалов. Согласитесь, это не лучший конец для столь героического пса.

— Но… какое отношение имеет ваш безвременно утонувший брат-поджигатель Джордж к моей поездке в Америку, Безумный Дядя Джек? — спросил Эдди, пытаясь направить беседу в более осмысленное русло.

Должен вам сказать, что пустой ящик из-под манго оказался не самым удобным сиденьем; кроме того, в доме-дереве становилось все более прохладно.

— У моего отца было три сына, — приступил к объяснению Безумный Дядя Джек. — Старшим был мой брат Джордж, средним я (если бы это было не так, он не был бы моим отцом, не так ли?), а младшим — мой брат Перси, который приходится тебе дедушкой.

— В комнате у папы висит его портрет, — вспомнил Эдди.

Теперь его родители занимали не ту комнату, в которой поселились, когда въехали в Беспросветный Тупик. Та комната была разрушена при взрыве газа. Хотя впоследствии она была отремонтирована, не следует забывать, что ремонтом занимались преданные отставные солдаты Безумного Дяди Джека, поэтому слово «ремонт» следует понимать в данном случае весьма условно. Вот почему мистеру и миссис Диккенс пришлось переехать в другую, меньшего размера комнату. Там, над туалетным столиком, и висел портрет дедушки Перси.

Он был достойным представителем самой бородатой эры правления королевы Виктории. Борода Перси Диккенса полностью затмевала все остальные черты его лица. На портрете можно было при большом желании различить его глаза и что-то вроде носа, но вы зря потратили бы драгоценное время, если бы стали искать на нем рот (хотя он, безусловно, должен был находиться где-то в зарослях между бородой и усами). Благодаря бороде дедушке Перси не обязательно было носить воротник и галстук, поскольку вся верхняя часть его тела (примерно до пояса) была скрыта за густыми волосами. И вот что удивительно: несмотря на то, что для других черт на его лице оставалось не так уж много места, он умудрялся производить впечатление очень строгого и, может быть, даже грозного человека. Я склонен считать это большим достижением с учетом того, что он располагал весьма ограниченными средствами для выражения строгости. Когда Эдди смотрел на этот портрет, он всегда представлял себе одну и ту же сцену: в ответ на любое обращение его дедушка отвечал: «Нет!» Это было лицо человека, не способного отнестись к чему — и тем более кому — бы то ни было одобрительно.

— Что это был за человек, Безумный Дядя Джек? — спросил Эдди.

БДД печально покачал головой.

— Перси был очень странным мальчиком. Он не выказывал ни малейшего интереса ни к рыбе, ни к армии. Его невозможно было заставить играть в те игры, которые увлекали нас с Джорджем. Он всегда утыкал свой нос в книгу. Только не подумай, что он интересовался чтением. Я имею в виду другое: его нос всегда утыкался в книгу… в одну и ту же, между одними и теми же страницами. И так на протяжении тридцати двух лет. Он даже спал, уткнувшись носом в книгу, что сделало его предрасположенным к чиханию. Представь себе, что случалось, когда он подхватывал простуду! А как тут не заболеешь, если никогда не дышишь свежим воздухом?

— Но почему он так поступал? — спросил Эдди.

«Интересно, был ли в этой семье хоть один нормальный человек? — подумал он про себя. — Похоже, все они в той или иной мере чокнутые».

— Я не имею об этом ни малейшего понятия, мой мальчик, — сказал Безумный Дядя Джек. — Мне ни разу не пришло в голову спросить, зачем он это делает.

Эдди вздохнул. Почему взрослые никогда не задают вопросов, которые наверняка задал бы любой ребенок?

— Вы не помните, что это была за книга? — спросил он.

Двоюродный дедушка Эдди откинулся на стенку слоновьей ноги и прислонился затылком к стене из вяленой рыбы, опрысканной креозотом.

— Конечно, помню! Что за вопрос?! — В его голосе прозвучало искреннее возмущение. Но вместо того чтобы назвать книгу, он впал в молчание. (Почему люди впадают в молчание, а, например, не входят в него? Это один из тех вопросов, которые давно не дают мне покоя. Вот еще один занимающий меня вопрос подобного рода: по какой причине увеличивается количество вешалок в гардеробе? Скажем, вы насчитываете в нем шесть вешалок, закрываете дверцу, а когда открываете ее через месяц, их уже четыреста двадцать восемь!)

Эдди терпеливо ждал, когда же Безумный Дядя Джек соизволит сообщить ему название книги. Но тот как воды в рот набрал.

— Так как она называлась? — спросил мальчик минут через семь, когда его терпение полностью истощилось.

— «Старый Компендиум Всевозможных Знаний. Том Третий», — выпалил Безумный Дядя Джек на одном дыхании. — Конечно, я не знаю, о чем эта книга, потому что невозможно было вырвать ее из рук Перси. Ведь он постоянно утыкался в нее носом.

Эдди стал размышлять об этом поколении Диккенсов. Перед его мысленным взором возникли фигуры трех братьев: Джордж — поджигатель; Джек — чокнутый во всех отношениях; и, наконец, Перси — человек, раз и навсегда уткнувшийся носом в книгу…

Что думали о них соседи? Как их терпели в приличном обществе? Сказать по правде, очень многие (если не все) представители высшего общества были в те времена малость не в себе; но поскольку они принадлежали к правящему классу, их называли не чокнутыми, а «эксцентричными». Казалось бы, не все ли равно, какое выражение употребить? Ан нет! Когда люди слышат слово «сумасшедший», они вспоминают о психушке, а когда в их присутствии произносят слово «эксцентричный», они думают: «Ну, стало быть, все в порядке, так и надо».

Между тем в доме-дереве снова воцарилось молчание. В очередной раз потеряв терпение, Эдди спросил:

— Зачем вы мне все это рассказали, Безумный Дядя Джек? Какое отношение имеют ваши братья Джордж и Перси к моей поездке в Америку?

— Хороший вопрос! — воскликнул дядя Джек, снова беря со стола сушеную меч-рыбу; правда, на этот раз он почесал ею не ухо, а спину. — Действительно, вопрос что надо! Видишь ли, наш отец доктор Мальконтент Диккенс имел многочисленные деловые связи с Америкой. Это была зона его интересов. Кроме всего прочего, он был владельцем американской газеты, которая не боялась говорить правду: она не подтасовывала новости, а рассказывала все как есть. «Мы говорим все, что знаем» — таков был ее девиз. Эта газета называлась — и сейчас называется — «Ужасные времена»; как мне сказали, она необычайно популярна на Восточном побережье.

Эдди понятия не имел, где расположено Восточное побережье, поэтому задал соответствующий вопрос своему двоюродному дедушке, который, как выяснилось, тоже этого не знал.

— По моему представлению, это берег на востоке, но только очень большой, — сказал он. — В Америке все большое, не то что у нас. Мне рассказывали, что мыши там размером с наших крыс, а их крысы не уступают по размеру нашим собакам.

— А как насчет собак? — спросил Эдди. (Действительно, какого размера должны быть американские собаки, чтобы их не спутали с американскими крысами?)

— Что тебя интересует насчет собак? — не понял Безумный Дядя Джек.

— Да так, ничего, — отмахнулся Эдди, быстро сообразив, что направлять разговор в боковое русло не в его интересах. — Вы начали рассказывать об «Ужасных временах».

— Правда? Что ж, тогда слушай. Сначала эта газета принадлежала моему отцу, затем, когда он был убит из пушки, заряженной человеческим снарядом, она перешла к нам, трем его сыновьям. Джордж не был женат, поэтому после того, как он погиб в цистерне, его доля была поделена пополам и перешла ко мне и моему младшему брату Перси; таким образом, каждому из нас досталась половина газеты. Затем, когда твой дедушка Перси умер, его доля перешла к твоему отцу.

— Значит, вы и мой папа — владельцы выходящей в Америке ежедневной газеты под названием «Ужасные времена»? — спросил Эдди, сделав в памяти заметку спросить когда-нибудь о человеческом пушечном снаряде; он не стал выяснять этот вопрос сейчас, поскольку это было связано с риском отклониться слишком далеко от темы.

— Точно так, — кивнул Безумный Дядя Джек; Эдди заметил краем глаза, какую интересную тень отбросил при этом клювообразный нос его дедушки на стену дома-дерева.

— То есть вы имеете в виду не какой-нибудь номер или экземпляр старой газеты, а компанию, которая издает газету каждый день? — переспросил Эдди на всякий случай.

— Кроме воскресенья, — уточнил его двоюродный дедушка.

— И это та газета, которую читает огромное число жителей Восточного побережья?

— Да, к какой бы местности ни относилось это название, — подтвердил Безумный Дядя Джек.

— К какой бы местности ни относилось это название, — задумчиво повторил за ним Эдди. — Но мы точно знаем, что это побережье находится в Америке?

— Точно так, мой мальчик! Точно так! — воскликнул Безумный Дядя Джек. — На протяжении многих лет все шло своим чередом: два раза в год издатель присылал письма с отчетом о положении дел, а также чеки на сумму доходов, которую мы делили пополам с твоим отцом. Но в последнее время связь с ним прервалась. Нужно, чтобы кто-нибудь из членов нашей семьи поехал в Америку и выяснил, в чем там дело. Твой отец не может этого сделать из-за боли в спине. Твоя мать едва передвигается на костылях; кроме того, она женщина, как и твоя двоюродная бабушка. Значит, остаемся мы с тобой. Я не могу поехать, потому что у меня, мягко говоря, не все в порядке с головой. Как ни крути, ехать придется тебе. Короче говоря, мы хотим, чтобы ты поехал в Америку как представитель семейства Диккенсов и выяснил, что происходит с газетой «Ужасные времена».

Эдди не смог сдержать ликующего возгласа. Какое это будет великолепное приключение!

Когда Эдди был совсем маленьким, существовала мода посылать детей к морю с целью «подтянуть» их, особенно в тех случаях, когда они «плохо себя вели». Родители Эдди тоже как-то раз послали своего маленького сына к морю — иными словами, работать на корабле, — но не потому, что хотели «подтянуть» его таким образом, а по ошибке. На самом деле они собирались послать на корабль для переправки в Америку сундук с типографской краской, а Эдди — в школу для самых маленьких учеников-джентльменов (он был тогда слишком мал, чтобы поступить в обычную школу). Как бы то ни было, дело кончилось тем, что Эдди оказался на корабле, а сундук с краской — в школе. Таким образом, этот сундук получил образование, посредственное для мальчика, но первоклассное для сундука. Он сидел в классе на задней парте, не проронив ни единого слова и не совершив ни одного поступка; иными словами, это означало, что он не допустил ни одной ошибки. В связи с этим учителя любили его больше, чем других учеников. Этот сундук получал самые лучшие отметки и характеристики; поэтому родители Эдди понятия не имели, что их сын не учится в школе (ведь это была школа-интернат, из которой детей не отпускали домой даже на каникулы).

Между тем Эдди рос среди матросов на торговом судне. Конечно, моряки прекрасно понимали, что он не сундук (если не считать начальника хозяйственной части, который заявил, что раз Эдди поступил на корабль в качестве сундука и был соответствующим образом оформлен в инвентарной книге, значит, он и есть сундук), но они были в открытом море и не собирались причаливать к берегу только для того, чтобы высадить на него Эдди. Поэтому мальчик провел свои ранние годы среди скрипучего такелажа и привык спать в гамаке, орошаемом брызгами морских волн, питаться невероятно жестким мясом, густо пропитанным солью и хранящимся в бочках. По какой-то причине в этом мясе было полно гусениц или долгоносиков (или гусениц и долгоносиков), но их наличие не смущало мальчика, поскольку оно придавало некоторое разнообразие пище и давало организму дополнительные — и столь необходимые ему — протеины.

Эдди так и не довелось побывать в Америке — в пункте назначения учившегося в школе сундука, — но служба на корабле многое ему дала: мальчик полюбил жизнь моряка. По морям, по волнам, нынче здесь, завтра там. Он провел на борту корабля в общей сложности восемь лет и к концу службы научился с закрытыми глазами завязывать умопомрачительные морские узлы и узнавать направление по компасу. Он провел на палубе (которую все время приходилось драить) больше часов, чем вы за телевизором. Словом, он знал корабль как свои пять пальцев — от верхушки главной мачты до самого днища.

По одной из тех странных прихотей Бога или Матери-Природы, при помощи которых Он или Она желают убедить нас в наличии у них чувства юмора, Эдди сошел на берег на английскую землю как раз в тот день, когда сундук закончил курс обучения в школе для самых маленьких джентльменов, и они вернулись домой одновременно. Эдди, который был в восторге от службы на корабле, взахлеб рассказывал родителям (ставшим для него малознакомыми людьми) о своих скитаниях по морям и океанам. Мистер и миссис Диккенс слушали сына вполуха, из вежливости, поскольку прекрасно знали, что мальчик на самом деле провел все это время в школе; они решили, что у их сына слишком буйное воображение.

Что их действительно удивило — так это возвращение сундука, который они считали без вести пропавшим в море. Мистер Брокенфельд, издатель газеты «Ужасные времена», прислал письмо, в котором говорилось, что он так и не получил посланную ими типографскую краску. И вот теперь, после стольких лет, эта краска каким-то образом возвращается к ним в дом (который впоследствии сгорел дотла, о чем можно узнать из увлекательной книги «Беспросветный Тупик»).

Еще одним последствием этой странной путаницы было то, что, когда Эдди доводилось встречаться с бывшими учениками школы для самых юных джентльменов, они узнавали его (поскольку к сундуку, как вы помните, в школе всегда обращались как к Эдмунду Диккенсу), но говорили, что он очень изменился.

Например, один из выпускников этой школы как-то сказал ему: «Я помню, в юности ты был гораздо сундуковее… то есть квадратнее и шире в плечах».

Намечавшееся путешествие в Америку с целью выяснить истинное положение дел в издательстве «Ужасных времен» давало Эдди шанс припомнить славное прошлое и вновь приобщиться к столь милой его сердцу жизни моряка. В те времена путешествие из Англии в Америку занимало около двух недель — в том случае, если дул попутный ветер и если с вашим клипером (так называлось быстроходное парусное торговое судно) не случалось чего-нибудь непредвиденного типа кораблекрушения. Пароходы ходили тогда медленнее парусных судов, да и билеты на них стоили дороже; кроме того, время от времени они взрывались. Эдди грезил о путешествии. Он жаждал новой встречи с морем всеми фибрами своей души и очень боялся, как бы оно не сорвалось по той или иной причине. Мальчик отыскал в библиотеке Беспросветного Тупика старинный атлас и часами сидел над ним, прочерчивая маршруты, по которым корабль мог бы пойти из Англии в Америку.

Но как-то раз он был вынужден прервать это занятие, поскольку в его спину уперся какой-то острый предмет. Обернувшись, Эдди понял, что это был нос Малькольма, чучела горностая. Еще Более Безумная Тетя Мод держала своего любимца под мышкой. Она была в ночной рубашке и в тапочках, покрытых снегом, который, тая, образовывал лужу на полу библиотеки.

— Чем ты занимаешься? — спросила она.

— Пытаюсь начертить маршрут корабля, который повезет меня в Америку, — объяснил он, с энтузиазмом взмахивая огромным атласом.

— Тебя повезут в Америку на корабле? — с явным недоверием в голосе проговорила Еще Более Безумная Тетя Мод.

— Надеюсь, — ответил Эдди. — Если я поеду туда, то на корабле.

— А сейчас мы где находимся? Тоже на корабле? — спросила Еще Более Безумная Тетя Мод, выглядевшая немного растерянной.

— Нет, — возразил Эдди. — Но я скоро на нем буду.

— Тогда зачем ты мне солгал? — возмутилась его двоюродная бабушка. — Видимо, ты находишь очень забавным вводить в заблуждение пожилую леди?

— Извините, я вовсе не нахожу этого забавным, — стал оправдываться Эдди. — Я не имел в виду…

Еще Более Безумная Тетя Мод подняла Малькольма за хвост и замахнулась им. Угроза была достаточно очевидной. Ее жест означал примерно следующее: «Заткнись, щенок, или я так тресну тебя по голове этим чучелом, что мало не покажется».

— Мне не нравится, когда меня дурачат, — заявила она. — Я еще не забыла тот случай, когда ты нарядился, изображая из себя дерево, и набросился на меня!

Эдди начисто забыл об этом случае. Точнее говоря, он не только не помнил об этом событии, но и подозревал, что если оно действительно произошло, то не имело к нему никакого отношения.

— Я не думаю, что когда-нибудь изображал из себя дерево, Еще Более Безумная Тетя Мод, — возразил он.

— Ах, вот оно что! — разбушевалась его двоюродная бабушка; ее голос напоминал по звучанию вонзающееся в бетонную стену сверло скоростной дрели. — Ты не думаешь! Ты не думаешь. Что ж, возможно, если бы ты подумал, прежде чем покрывать себя корой и листьями и набрасываться на несчастную пожилую женщину, тогда бы ты этого не сделал. — Она демонстративно отвернулась от Эдди и со словами: «Пойдем, Малькольм», — вышла из библиотеки.

Эдди слишком хорошо знал свою двоюродную бабушку, чтобы не понимать, что у него не было никаких шансов доказать свою невиновность. Поэтому он вернулся к изучению атласа. Через некоторое время у него возникло ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Он огляделся по сторонам. В дверном проеме стояла совершенно незнакомая ему женщина в роскошном наряде.

— Господин Диккенс? — обратилась она к нему.

— Да, это я, — вежливо произнес Эдди.

— Меня зовут Бастл, леди Констанция Бастл, — представилась она. — Ваш отец попросил меня поехать с вами в путешествие в качестве компаньонки.

Компаньонки? До сих пор Эдди не приходило в голову, что его родители могут побояться отпустить его в Америку одного. Он привык к жизни на морских просторах, но упустил из виду, что его родители этого не знали.

— Я очень рад знакомству с вами, леди Констанция, — сказал Эдди. Она протянула ему обтянутую перчаткой руку, и мальчик поспешил приблизиться к посетительнице и поцеловать ее запястье. — Значит, вы уже говорили с моим отцом?

— Да, — подтвердила леди Констанция. — Я только что спустилась с лесов. Сейчас он пишет ангела, играющего на арфе, хотя должна признаться, что приняла его за земледельца, который держит в руках очень большой плод, сидя на связке ливерных колбасок.

— Судя по вашему описанию, он сидит на облаках; так уж у папы получаются облака, — заметил Эдди.

— У меня мелькнуло такое подозрение, — сообщила леди Констанция.

У нее было яркое лицо. Я не хочу этим сказать, что ее лицо сверкало, как новый шестипенсовик, но вы наверняка выделили бы его в толпе, хотя эту женщину трудно было назвать красивой в привычном смысле слова.

— Мой отец — не лучший в мире художник, — признал Эдди. — Но он относится к живописи с большим энтузиазмом. Кстати, вы упомянули плод. Как, по-вашему, что это был за фрукт?

— Скорее овощ. По-моему, брюссельская капуста, — сказала леди Констанция. — Хотя если бы она была такой большой в реальной жизни, ею можно было бы накормить семью из четырех человек. — Она засмеялась собственной шутке; это был фыркающий смех, наподобие лошадиного.

Эдди улыбнулся.

«Если уж нельзя обойтись без компаньонки в предстоящем морском путешествии, — подумал он, — так леди Констанция — далеко не худший вариант».

— Как получилось, что мой отец выбрал именно вас моей компаньонкой? — полюбопытствовал Эдди (который никогда в жизни не слышал об этой женщине).

— Я откликнулась на объявление, — объяснила она. — В последнее время я была компаньонкой одной старой леди, но она умерла.

— Мне очень жаль, — сказал Эдди, потому что эту фразу принято произносить, когда ваш собеседник упоминает о чьей-нибудь смерти (особенно о смерти близкого ему человека).

— Мне нет, — отозвалась леди Констанция. — Она была кислой, как дюжина лимонов. Я испытала облегчение, когда перила на пароме разъехались и ее инвалидное кресло на колесиках свалилось в воду.

Эту даму-инвалида звали Уинифред Снаффлбаум, и ее безвременная кончина вызвала всплеск не только в реке, но и в местной печати (даже не знаю, какой из них был более громким). В одной газетной заметке говорилось, что очевидцам с трудом удалось удержать леди Констанцию. Впрочем, нашлись и другие очевидцы; так, один из них сообщил, что некая женщина, похожая на леди Констанцию как две капли воды, пронеслась мимо него с гаечным ключом в руках за десять минут до того, как перила таинственным образом «разъехались».

— Значит, вы профессиональная компаньонка? — спросил Эдди.

— Да, — кивнула она. — До старой леди я была компаньонкой одной француженки. Она повесилась на дверной ручке.

— Какой ужас! — всплеснул руками Эдди.

— Да, это была большая неприятность, — согласилась леди Констанция. — Мне очень нравилось жить в Париже.

— Думаю, вам довелось встречаться с самыми разными, в том числе и интересными, людьми, — высказал предположение Эдди.

Она снова кивнула.

— Хотя я происхожу из знатного рода, но ко времени моего появления на свет наша семья оказалась очень большой, а ее состояние — очень маленьким. Сказать по правде, это было уже не состояние, а набитый мелочью чулок, лежавший под кроватью моего отца. И его еще следовало разделить на тринадцать частей, поскольку у меня двенадцать сестер. Так что мне пришлось самой пробиваться в жизни. Конечно, я могла попытаться выйти замуж за какого-нибудь богатого маркиза или баронета, но мне больше нравится путешествовать по свету в качестве компаньонки. Эта профессия предоставляет человеку больше свободы. Просто мне не повезло с этой старой гусыней. Хотя она завещала мне все свое состояние, что было очень мило с ее стороны.

— Я уверен, что мы получим массу удовольствия по пути в Америку и обратно, — сказал Эдди. Он был очень хорошо воспитанным подростком.

— Однако я должна вас предупредить об одном обстоятельстве, пока не забыла, — проговорила леди Констанция. — Я больна дальтонизмом. Вы слышали о такой болезни?

Эдди кивнул.

Дальтон приобрел известность благодаря трем обстоятельствам. Во-первых, он прославился в связи с теорией атома, разработанной им в 1841 году. В этой теории утверждается, что если вы начнете разрезать какой-нибудь предмет на все более мелкие кусочки, то рано или поздно доберетесь до такого кусочка, от которого ничего уже нельзя будет отрезать; этот кусочек он и назвал атомом. На самом деле он был неправ, потому что любой атом можно раздробить на еще более мелкие мини-частицы. Было бы терпение. Вы еще не заснули? Вот и отлично! Но теория атома Дальтона, несмотря на отдельные недостатки, опережала свое время. Она заставила людей, которые думали о подобных вещах, думать о них несколько иначе — всех, кроме маленького человечка из Эльфристона, графство Сассекс, который, заткнув оба уха пальцами, громко гудел, как клаксон, замолкая время от времени только для того, чтобы крикнуть: «Ничего не хочу слышать!»

Во-вторых, Дальтон прославился благодаря тому, что стал каждый день записывать данные о погоде в своей округе. Не спрашивайте, для чего он это делал. Он просто записывал, и все тут. Если, например, ему приходила в голову такая блажь: узнать, шел ли дождь в его саду в среду двадцать пять лет назад, — то для удовлетворения своего болезненного любопытства ему достаточно было заглянуть в эти записи.

В-третьих, Дальтон изучал проблемы зрения. Он, что называется, «не различал цветов», и ему захотелось разобраться, в чем тут дело. Он даже подарил свои глазные яблоки науке. Для проведения исследований… после его смерти, разумеется. Вот почему людей, не различающих цвета, стали называть дальтониками. Видите, как интересно получается? Вы начинаете читать книжку, потому что вам понравилась картинка на обложке, и в результате узнаете кое-что полезное о чудаке, который умер в 1844 году. Попробуйте сказать после этого, что сюрпризы не подстерегают нас на каждом шагу!

В следующий четверг Безумный Дядя Джек созвал семейный совет внутри Марджори, полой коровы. Сначала планировалось провести его в библиотеке главного дома, гораздо более подходящего для этой цели, чем карнавальная корова на платформе, стоящая среди розовых кустов. Я уже не говорю о том, что с потолка этой коровы свисают луковицы на веревочках! Однако Еще Более Безумная Тетя Мод простудилась из-за того, что вспотела, выкапывая из сугроба сверкающий хрустальный шар, и лежала теперь в постели, а ее муж посчитал присутствие тети Мод на совете совершенно необходимым.

В брюхе коровы собрались: сам Безумный Дядя Джек, мистер и миссис Диккенсы, их сын Эдди, леди Констанция Бастл (которой никогда раньше не приходилось бывать внутри полой коровы) и Доукинс, скромный джентльмен, который был приглашен, чтобы обслуживать гостей, то есть подавать им напитки и все такое… Ах да, был еще и Малькольм, конечно, если вы привыкли приплюсовывать к числу присутствующих чучела горностаев. Бормотунья Джейн, неудавшаяся горничная, осталась дома; можете не сомневаться, что она сидела в шкафу под лестницей и бормотала себе под нос.

— Объявляю семейный совет открытым! — провозгласил Безумный Дядя Джек и стукнул сушеной меч-рыбой по кровати Еще Более Безумной Тети Мод, призывая присутствующих соблюдать тишину.

Удар пришелся по находившимся под шерстяным одеялом коленям его жены, и та издала панический крик:

— Собака на кровати! Собака на кровати!

В результате простуды у нее поднялась температура и она слегка заговаривалась. Если учесть, что Еще Более Безумная Тетя Мод и без того была малость не в себе, можно сказать, что теперь она заговаривалась на всю катушку.

— Где? — спросил БДД, поднимая одеяло в надежде найти собаку.

Отец Эдди поднял руку.

— Пожалуйста, не обращайте внимания на бедную тетю Мод, дядя, — попросил он. — И давайте перейдем к обсуждению семейных проблем. Вы согласны?

— Что? Да, конечно… — сказал Безумный Дядя Джек, опуская край одеяла. — Мне хотелось бы, чтобы мы обсудили план поездки Эдди в Америку. Кто-то должен навести порядок в редакции «Ужасных времен». Хочу представить вам компаньонку, которая будет сопровождать Эдди: леди Констанция Бастл. Прошу любить и жаловать.

Леди Констанция выступила вперед, раздвинув болтавшиеся над ее головой луковицы жестом, каким кубинские крестьяне раздвигают стебли сахарного тростника.

— Рада приветствовать всех вас, — сказала она с легким поклоном.

Еще Более Безумная Тетя Мод села в своей постели.

— Вы безобразны, как мопс! — взвизгнула она (для тех, кто не разбирается в породах собак: мопсы считаются не самыми красивыми из данного вида четвероногих).

— Простите мою жену, — радостно засмеялся Безумный Дядя Джек. — У нее дурная привычка говорить то, что она думает.

Леди Констанция, оказавшаяся неготовой к такому приему, слегка опешила.

— Ходячая пара ноздрей! — проскрипела Еще Более Безумная Тетя Мод.

Мистер Диккенс, который находился между кроватью своей тети и предполагаемой компаньонкой Эдди, решил разрядить обстановку.

— Несказанно рад встрече с вами, леди Констанция. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее обтянутую перчаткой руку, но промахнулся.

— Держитесь подальше от кровати, леди! — прокричала Еще Более Безумная Тетя Мод с едва сдерживаемой яростью. — Вы напугаете моего горностая!

Она подняла Малькольма высоко над головой и замахнулась им.

— Я очень рада, что мой сын попадет в ваши надежные руки, — проговорила мама Эдди.

Здесь автор вынужден сделать кое-какие пояснения. Когда тетя Мод принялась оскорблять благородную компаньонку Эдди, миссис Диккенс очень разволновалась. Желая успокоиться, она засунула в рот то, что оказалось у нее под рукой, — кисточку ночной рубашки Еще Более Безумной Тети Мод. Поэтому произнесенная ею фраза прозвучала следующим образом: «Лучшая награда — взять вас на поруки».

Отец Эдди привык к тому, что его жена говорила, набив рот самыми причудливыми и неожиданными вещами (например, кубиками льда в форме знаменитого генерала, антипаническими пилюлями или желудями), и научился ее понимать; однако все остальные поняли ее совершенно превратно. Кроме всего прочего, присутствующие не могли отвести глаз от рта миссис Диккенс, из которого торчала ниточка от кисточки ночной рубашки Еще Более Безумной Теги Мод, похожая на недоеденную змею.

Если у леди Констанции Бастл и возникло желание поскорее оказаться как можно дальше от этой карнавальной коровы, чреватой самыми непредвиденными неприятностями, ей удавалось очень хорошо это скрывать. Возможно, сказывалось светское воспитание. Но не исключено, что за этим крылось что-то другое.

— Леди Констанция представила самые лучшие рекомендации, — сообщил присутствующим отец Эдди. — Я уверен, что если бы все они не умерли, никто из ее прежних нанимателей не отпустил бы такую прекрасную компаньонку.

Список прежних нанимателей леди Констанции действительно производил сильное впечатление. Среди них числились: сэр Адриан Картер, писатель, который погиб при посещении Королевского зоопарка вследствие того, что леди Констанция, поскользнувшись на банановой кожуре, случайно затолкнула его в клетку со свирепой гориллой; философ и передовой мыслитель Джон Ноксфорд Джон, который сварился в супе во время экскурсии по знаменитой Суповой фабрике-кухне Барнума вследствие того, что леди Констанция из-за внезапного спазма в ноге (возможно, вызванного паром, поднимавшимся от супа) столкнула его со смотровой площадки в гигантский бурлящий котел; княгиня Андербридж, которая разбилась насмерть в собственном доме, не заметив, что леди Констанция убрала ведущую на второй этаж лестницу, «чтобы ее почистить». Это был очень длинный список, поэтому я вынужден ограничиться приведенными примерами.

Кроме того, что все прежние наниматели леди Констанции были знаменитыми или богатыми людьми, у них была одна общая черта. Согласно письмам и завещаниям, представленным после их безвременной кончины безмерно опечаленной леди Констанцией, все они завещали свое имущество — часто небольшое, иногда весьма значительное — своей преданной компаньонке. Существовала и еще одна черта, общая для всех нанимателей леди Констанции: все эти письма и завещания были написаны одним почерком.

— Я уверен, что Эдди попал в надежные руки, — сказал Безумный Дядя Джек.

— В руки безобразного мопса! — прокричала с кровати Еще Более Безумная Тетя Мод.

— Может быть, послать кого-нибудь за доктором? — предложила леди Констанция.

— Может быть, послать кого-нибудь за сумкой для твоей головы? — выдвинула контрпредложение Еще Более Безумная Тетя Мод.

Ее слова могли бы показаться чересчур грубыми даже по теперешним стандартам; во времена же Эдди подобные выражения считались АБСОЛЮТНО НЕДОПУСТИМЫМИ.

— Примите мои самые искренние извинения за поведение жены дяди моего мужа, — сказала миссис Диккенс. — Когда она выздоровеет, ей самой будет стыдно за свое поведение.

Не буду передавать, как на самом деле прозвучали ее слова для всех, кроме ее мужа.

При слове «стыдно» кисточка ночной рубашки Еще Более Безумной Тети Мод выскочила у мамы Эдди изо рта и стукнула леди Констанцию по ее яркому (и/или безобразному, как у мопса) лицу.

Ушибленная леди зарычала — да, именно зарычала — и ударила миссис Диккенс муфтой по лицу.

Если вас так и подмывает спросить, с какой стати леди Констанция таскала с собой короткую металлическую трубку для соединения цилиндрических частей машин и механизмов, то должен вам заметить, что вы на неверном пути. Речь идет о совсем другой муфте. Та муфта, от которой пострадала мама Эдди, представляла собой меховой, открытый с обеих сторон мешок цилиндрической формы, употреблявшийся в те времена хорошо воспитанными женщинами для согревания рук.

Из этого следует, что нападение леди Констанции не нанесло миссис Диккенс реальных повреждений, однако мама Эдди была им глубоко шокирована. Ведь она извинилась перед этой леди за грубость тети ее мужа, а то, что в этот момент из ее рта выскочила кисточка ночной рубашки тети Мод, было чистой случайностью. И что она получила вместо благодарности? Пощечину — как в физическом, так и в метафорическом смысле. И чем? Муфтой!

Положение осложнялось еще и тем, что в полутьме, царившей в брюхе полой коровы Марджори, Еще Более Безумная Тетя Мод приняла меховую муфту леди Констанции Бастл за своего любимого горностая Малькольма.

— Как вы смеете так обращаться с моим Малькольмом? — возопила она, хватая первую попавшуюся под руку вещь (которая оказалась настоящим Малькольмом, отдыхавшим на ее подушке) и бросая ее во вторую попавшуюся под руку вещь… которая — впрочем, это была уже не вещь, а человек — оказалась бедным старым Безумным Дядей Джеком. Именно БДД пал жертвой атаки своей жены: он в буквальном смысле — и с жутким криком — повалился на пол полой коровы Марджори.

Между тем леди Констанция принесла извинения миссис Диккенс.

— Простите, что ударила вас в лицо, — сказала она. — Это было рефлекторное движение моей правой руки, явившееся результатом попадания кисточки ночной рубашки мне в нос. Ударить меня по носу — это все равно что нажать кнопку. После этого моя правая рука непроизвольно выбрасывается вперед, как рычаг. Мне остается только радоваться тому, что я ударила вас муфтой, а не кулаком. — Она произнесла последнее слово так выразительно, будто вопрос об ущербе, который способен нанести ее кулак, не был для нее чисто теоретическим допущением.

— Мы понимаем, мы все понимаем, — поспешно проговорил мистер Диккенс. — Мне очень жаль, что моя жена нанесла вам удар первой.

Эдди, помогавший своему несчастному двоюродному дедушке подняться на ноги, с опасливым интересом посматривал на леди Констанцию. У него возникли подозрения, что эта женщина не так проста, как кажется.

Я не могу сказать точно, какая часть тела Безумного Дяди Джека была повреждена ударом Малькольма; по-видимому, весь его организм испытал нешуточное потрясение, однако вряд ли дядя получил существенные увечья, поскольку он вскоре оправился. Тем не менее собравшиеся сочли нецелесообразным продолжать семейный совет; было решено, что леди Констанция переночует в Беспросветном Тупике, а на следующее утро они вновь соберутся для обсуждения вопроса о поездке Эдди в Америку.

А теперь настало время отделить сообразительных читателей (я считаю таковым любого, кто достаточно умен, чтобы читать такую великолепную книгу, как эта) от очень сообразительных читателей. Если вы задались вопросом, каким образом мистер Диккенс оказался способным присутствовать на семейном совете в брюхе Марджори, если еще несколько страниц назад он проводил все свое время, лежа на спине на верхней площадке лесов, то вы попадаете в категорию очень сообразительных. Если же вы упустили из виду эту деталь, не расстраивайтесь. Это легко объяснимо и, стало быть, простительно. Дело в том, что я пишу такую чудесную прозу, что все ваши силы ушли на восхищение стилем; а находясь в состоянии безудержного восторга, человек теряет способность обращать внимание на такие пустяки, как вопрос о том, каким образом кто-то попал куда-то. Впрочем, это не такая уж большая тайна; сейчас я вам все объясню.

Безумный Дядя Джек, придававший большое значение семейному совету, посвященному обсуждению поездки Эдди в Америку, счел необходимым присутствие на нем всех без исключения членов семьи Диккенсов; поэтому скромный джентльмен Доукинс и неудавшаяся горничная Бормотунья Джейн были посланы на леса с заданием: привязать мистера Диккенса к деревянной доске и спустить его на пол с помощью лебедки, которая использовалась ранее для циркуляции ночного горшка. Когда мистер Диккенс был спущен на пол, его расположили строго вертикально (не отвязывая от доски) и поставили на двухколесную тележку с высокой спинкой (такой тележкой пользуются до сих пор для перевозки багажа, например, в аэропортах); затем его подвезли через сад к полой корове. Конечно, нам легко говорить; что же касается Доукинса и Бормотуньи Джейн, то им пришлось изрядно попотеть, прежде чем они доставили своего господина к месту назначения. При этом Доукинс толкал тележку, в то время как Бормотунья Джейн бежала впереди и, бормоча что-то себе под нос, расчищала дорогу от снега совком для угля.

Вот мистер Диккенс и провел в таком положении — стоя на двухколесной тележке, привязанный к доске в строго вертикальном положении, — весь семейный совет, о ходе которого я вам уже сообщил. Если вы подумали: «Да это просто смешно», — придется напомнить вам, что в конце XX века чуть ли не во всех кинотеатрах шел фильм под названием «Молчание ягнят»; это экранизация одноименного романа, написанного Томасом Харрисом. В фильме (который я смотрел) и, возможно, в книге (которую я не читал) одного плохого человека (роль которого исполняет очень хороший актер, родившийся в Уэльсе) везут в одном из эпизодов на тележке, натянув ему при этом какую-то дурацкую маску на лицо! И все воспринимают происходящее на полном серьезе. С учетом вышесказанного вы можете понять, почему в XIX столетии, отличавшемся вежливостью и корректностью, леди Констанция Бастл не позволила себе захихикать или ехидно спросить: «Что это за чучело?» Что же касается остальных членов семейного совета, то они просто восприняли все происходящее как должное. Чтобы не попасть впросак, читатель ни на секунду не должен упускать из виду, что мы ведем речь о семействе Диккенсов (а не о ком-нибудь другом).

По завершении собрания мистера Диккенса отвезли обратно в Беспросветный Тупик, сняли с тележки, снова подняли на леса, отвязали от деревянной доски, которую затем вытянули из-под него, и оставили в привычной для него позе — на спине под потолком. В тот период он работал над фреской «Иосиф и его братья». Человек, которому довелось увидеть эту фреску, признался мне по секрету, что принял Иосифа и всех его братьев за мутантов с ливерными колбасками вместо пальцев. Вы заметили? Почти все, что рисовал мистер Диккенс, так или иначе напоминало ливерную колбасу!

Безумный Дядя Джек, который все еще неважно себя чувствовал, вернулся в свой дом-дерево. Еще Более Безумная Тетя Мод вскоре заснула, и ей всю ночь снился мопс с гигантскими морщинистыми ноздрями. А Эдди и его мама решили поужинать на кухне.

— Я сама сварила суп, — похвасталась миссис Диккенс.

— Из чего? — поинтересовался Эдди, внимательно разглядывая содержимое своей тарелки. Жидкость была совершенно прозрачной; кроме небольшого листочка, в ней плавало нечто, напоминавшее дохлую муху.

— Все ингредиенты, из которых приготовлен этот суп, найдены мною в саду, — сообщила она, сияя от гордости.

— А мне казалось, что почва еще слишком твердая, чтобы выкапывать овощи, — заметил Эдди. — Как-никак мороз на дворе.

Он попробовал суп. На вкус он ничем не отличался от горячей воды.

— Я использовала растаявший снег, — сказала миссис Диккенс. — Ты только посмотри, что я нашла! — Она вынула что-то изо рта. — Это одна из медных пуговиц рядового Гоури. — С этими словами мама Эдди положила пуговицу на край тарелки.

Эдди издал тихий вздох. Как жаль, что он еще не в Америке!

Эдди часто представлял себе эту сцену: он прощается с матерью на причале, а затем поднимается по трапу на корабль. Когда время наступило — а оно, как ни странно, наступило, — только Безумный Дядя Джек провожал Эдди и леди Констанцию на пристань; корабль стоял на причале в устье реки, на глубоком месте. Попасть на судно можно было лишь одним путем: добраться до него на гребной лодке и подняться на борт по веревочной лестнице.

Когда Эдди встретился с Безумным Дядей Джеком впервые, тот передвигался почти повсюду — как дома, так и на улице — на лошади. Но затем, после побега Эдди из сиротского приюта, лошадь его двоюродного дедушки понесла при виде гигантской полой коровы, которая известна нам под именем Марджори. Когда это бедное испуганное животное (я имею в виду лошадь, а не корову) удалось наконец поймать, это была уже совсем не та лошадь. Если раньше она беспрекословно выполняла все указания Безумного Дяди Джека, то теперь постоянно била копытом и категорически отказывалась скакать галопом вверх по лестнице и перепрыгивать через трубочистов на крыше. Поэтому БДД стал ходить преимущественно пешком.

В это же время он приобрел другую лошадь — ту, которая вывезла Марджори (а с ней и укрывшихся в ее брюхе детей) из Приюта для благодарных сирот имени святого Вурдалака, управлявшегося мистером и миссис Жестокосердыми. Как выяснилось, супруги Жестокосердые лучше заботились о своих лошадях, чем о сиротах, находившихся у них на попечении; по этой причине Диккенсы не были расположены вернуть животное таким отвратительным владельцам. Короче, они оставили лошадь у себя. Строго говоря, это была кража, но, как заметил впоследствии один остроумный философ, любая собственность — это кража. (Мне кажется, стоит об этом подумать. Вы не обязаны соглашаться с этим утверждением. Просто обдумайте его на досуге.)

Эта лошадь (которую они назвали Эдгаром) настолько привыкла к тепличным условиям, что проводила почти все время за кружкой вишневого бренди, читая книгу «Конные заводы и гончие псы».

По этой причине Безумный Дядя Джек, Эдди и леди Констанция поехали в порт не на лошади, а на поезде.

Поезда были в то время гораздо более впечатляющим видом транспорта, чем сегодня. Паровозы издавали восхитительный рев и выпускали клубы дыма из сверкающих труб; на площадке рядом с машинистом стоял кочегар и лихорадочно кидал лопатой уголь в топку, чтобы выработался пар, заставляющий колеса крутиться.

В те времена — я имею в виду эру паровозов — самым знаменитым машинистом в мире был американец Кейси Джонс. О нем слагали песни, его именем называли железнодорожные станции; о нем не забыли даже в XX веке: на телевидении был снят бесконечный сериал о его героических деяниях. Признаться, это кажется мне немного странным, когда я вспоминаю о том, что на самом деле он пустил под откос свой поезд, «старый 638», и погиб в результате крушения, которое произошло исключительно по его вине — из-за того, что он не отреагировал должным образом на сигнал флажка. Странно, не правда ли? Но я отвлекся. Вернемся к поезду, на котором ехали Эдди и его спутники.

В те времена существовали вагоны не только первого и второго, но и третьего класса; вагоны третьего класса были забиты неопрятными людьми с сумками, мешками и баулами с живыми цыплятами. Возможно, в начале путешествия они не были такими уж неопрятными, но, приходя в соприкосновение с другими пассажирами, они неизбежно становились неряхами. Кроме того, у некоторых пассажиров третьего класса оказывалось к концу поездки больше цыплят, чем было вначале. Формально говоря, эти люди становились «ворами».

БДД, Эдди и леди Констанция ехали в вагоне первого класса; там все было по-другому. Например, вагон-ресторан первого класса был украшен инкрустированными озерцами, в которых стояли на одной ноге розовые фламинго. На окнах вагонов первого класса были ставни, занавески и портьеры (в то время как пассажиров третьего класса от яркого света защищала только копоть, скопившаяся на стеклах), а стены были обиты панелями из сверкающего металла или прекрасно отполированного дерева. По сути дела, условия жизни в вагонах и вагонах-ресторанах первого класса были лучше, чем в большинстве жилых домов!

Дорожный сундук Эдди был слишком велик, чтобы поместиться в купе, не говоря уже о полке для багажа; поэтому его затащили в багажный вагон. Эдди, однако, повезло меньше, чем его сундуку. Безумный Дядя Джек настоял на том, чтобы он провел большую часть времени, лежа на багажной сетке, натянутой над сиденьями.

— Это необходимо для того, чтобы ты привык к жизни на море, мой мальчик, — объяснил он. — Видишь ли, на кораблях нет кроватей, там спят в гамаках.

Эдди попытался объяснить своему двоюродному дедушке, что он накопил большой опыт жизни на океанских волнах. Так нельзя ли ему в связи с этим посидеть на сиденье, как все люди? Но Безумный Дядя Джек остался непреклонным.

Багажная сетка была крайне неудобной сама по себе, но когда леди Констанция поставила под ней свой зонтик от солнца острым концом вверх, поездка превратилась для Эдди в настоящую пытку. Однако ничто не могло отравить ему радость от сознания того, что он едет в Америку, чтобы выяснить, как идут дела у издателей газеты «Ужасные времена».

Когда они наконец приехали в порт и Безумный Дядя Джек разрешил Эдди слезть с багажной сетки, вся одежда бедного мальчика, а также его лицо и руки оказались клетчатыми.

— Тебе идет, — шепнула ему леди Констанция.

Эдди застенчиво улыбнулся. Бедный доверчивый ребенок! (Я имею основания так говорить, потому что, в отличие от вас, мои дорогие читатели, знаю, что произойдет дальше.)

Носильщик ухитрился — хотя и с трудом — за один рейс вывезти со станции на тележке огромный сундук Эдди, над которым он разместил и багаж леди Констанции. Его тележка была похожа на ту, которую использовали Доукинс и Бормотунья Джейн для транспортировки отца Эдди к полой корове Марджори и обратно. Они проехали вдоль длинного ряда торговцев, продававших все, что только можно, от газет и фруктов до знахарских снадобий (которые приносят облегчение не столько больному, сколько его кошельку). Когда они добрались до проезжей дороги, Безумный Дядя Джек решил нанять кеб. Как вы могли догадаться, он сделал это в своей экстравагантной манере. Порывшись в кармане пальто, он извлек из него вяленую собаку-рыбу и изо всех сил бросил ее в проезжавшего мимо извозчика, сбив тому шляпу с головы.

— Черт побери! — воскликнул извозчик, останавливая кеб. Боюсь, что из меня вырвались бы словечки и покрепче, если бы вяленая собака-рыба попала в меня. — Кто это сделал? — спросил взбешенный извозчик.

— Я, — отозвался Безумный Дядя Джек. — Сдачи не надо.

Человеку, который хорошо знал дядю Джека, его поведение показалось бы вполне осмысленным. Он имел обыкновение расплачиваться за все вяленой рыбой, и по его представлению собака-рыба имела довольно высокую стоимость. Разумеется, люди, хорошо знавшие дядю Джека, знали и то, что полученную от него рыбу следовало запечатать в пакет и отослать отцу Эдди мистеру Диккенсу, который выслал бы взамен соответствующую сумму денег. Людям же, не знавшим дядю Джека с его своеобразными привычками, могло показаться, что он либо издевается над ними, либо просто сошел с ума. Или то и другое вместе. Неудивительно, что именно такое впечатление сложилось и у разъяренного извозчика, остановившего кеб у края тротуара.

— За кого вы меня принимаете? — проскрежетал извозчик. — За безнадежного дурака или круглого идиота?

— Я принимаю вас за извозчика, который нуждается в пассажирах. А мы пассажиры, нуждающиеся в извозчике. — С этими словами Безумный Дядя Джек благодушно потрепал по холке лошадь извозчика.

Пока двоюродный дедушка Эдди разговаривал с извозчиком (вряд ли их беседу можно было назвать спором, поскольку в споре участвуют две равноправные стороны, а дядя Джек полностью взял инициативу в свои руки), его внучатый племянник открыл дверцу кеба, и леди Констанция заняла место внутри экипажа, после чего Эдди сел рядом с ней. Проявив недюжинную силу, какой не ожидаешь от человека его комплекции (как вы помните, он был худ, как щепка), Безумный Дядя Джек помог носильщику снять с тележки тяжеленный сундук Эдди и поставить его на крышу кеба. Затем он переправил наверх и багаж леди Констанции.

Очевидным образом признав свое поражение, извозчик без лишних слов помог Безумному Дяде Джеку забраться в кеб.

— Куда поедем, командир? — спросил извозчик (как я слышал, в учебных заведениях, где готовят извозчиков и шоферов такси, до сих пор советуют обращаться к клиенту именно таким образом).

— К «Почтенной Свиноматке», — отозвался БДД. — Сегодня день ее отплытия.

— В Америку, — возбужденно добавил Эдди.

— Ага! — воскликнул извозчик, довольный тем, что ему представился случай проявить свою осведомленность. — У этой шхуны слишком большое водоизмещение, чтобы она могла зайти в порт; поэтому капитан приказал бросить якорь в устье реки. Я довезу вас до берега Грязного пролива, а там вам придется нанять лодку.

Извозчик встряхнул поводьями, и они двинулись в путь.

— Какое страное название у этого пролива, — заметил Эдди.

— Оно происходит от слова «грязь», — с видом знатока пояснил извозчик.

И действительно: Грязный пролив представлял собой водное пространство, заполненное грязью. Она напоминала ту жидкую грязь, которую так любят орнитологи, ведущие полевые наблюдения за птицами; что касается остальной части человечества, то она недолюбливает подобную жижу (и вообще слякоть). Готов побиться об заклад, что в наше время этот пролив был бы объявлен научным заповедником, который выпускал бы ежеквартальный бюллетень, где объяснялось бы, почему так важно сохранить это гиблое место в первозданном виде, а не построить там современный аэропорт с четырьмя взлетными полосами или пятизвездочный отель. К этому времени снег уже растаял, так что грязи было хоть отбавляй, всем на загляденье.

— Это безобразие, что столько грязи пропадает зря, безо всякой пользы, — возмутился Безумный Дядя Джек, выйдя из кеба и оценив обстановку. — А ведь если разложить ее по искусно оформленным коробочкам и обвязать каждую шелковой лентой с красивым бантиком, она пользовалась бы большим спросом у модниц.

— Но что стали бы делать модницы с грязью? — выразил недоумение Эдди, расплачиваясь с извозчиком нормальными деньгами из тех, которые ему дали на поездку: ему не хотелось, чтобы вопрос об оплате вяленой рыбой вновь всплыл на поверхность и окончательно выбил беднягу-извозчика из колеи. Вскоре багаж был снят с крыши кеба и опущен на землю.

— А что они делают с вещами наподобие китайских вееров, брелоков и всяких там сувениров? — развивал свою мысль Безумный Дядя Джек. — Они разбрасывают их по комнатам и засоряют помещения. Чем коробочки с грязью хуже всех этих безделушек, от которых нет никакой пользы, а лишь один беспорядок?

— Вы забываете о коже, — сказала леди Констанция, стирая пыль с крышки сундука Эдди носовым платком, вынутым из рукава, прежде чем сесть на него и поправить платье.

— Что вы имеете в виду? — полюбопытствовал Эдди.

— Пользу для кожи, — пояснила леди Констанция. — Говорят, некоторые виды грязи очень полезны. Известно, что многие знатные дамы носят грязевые маски на лице. В высшем свете встречаются люди, которые верят, что грязевые ванны оказывают реабилитирующее воздействие на весь организм.

Эдди не имел ни малейшего понятия о том, что такое «реабилитирующее воздействие», но ему не улыбалась перспектива принять грязевую ванну. Во всяком случае, вид Грязного пролива не располагал к этому, равно как и его берег, который выглядел вязким и топким. Не говоря уже о том, что от него несло вонью. Редкие стебельки, местами торчавшие из заболоченной почвы, напомнили мальчику о волосках, которые Еще Более Безумная Тетя Мод выдергивала из ноздрей своего горностая.

— Я не могу вообразить свою достойную супругу с грязевой маской на лице, — проговорил Безумный Дядя Джек с брезгливой миной на тощей физиономии.

Эдди же, напротив, с легкостью представил себе эту картину.

— Бедная миссис Ривередж задохнулась в грязевой маске, которую я ей приготовила, — сообщила леди Констанция.

— Это была одна из ваших нанимательниц? — спросил Эдди.

Леди Констанция кивнула, утирая платком несуществующие слезы.

Между тем извозчик приподнял шляпу и, распрощавшись, оставил их на берегу пролива. Только когда кеб скрылся из виду, Безумному Дяде Джеку пришло в голову, что ему придется как-то возвращаться на железнодорожную станцию после того, как он проводит своего внучатого племянника и его компаньонку на корабль «Почтенная Свиноматка».

— И что дальше? — спросил Эдди. — Полагаю, теперь мы должны переправиться на судно, не так ли?

— На корабль, — уточнила леди Констанция.

— Какая разница? — удивился Эдди.

Компаньонка так и не успела объяснить мальчику, в чем состояла разница между кораблем и судном, потому что была сбита с мысли громким свистом.

— Посмотрите! — воскликнул Безумный Дядя Джек, с волнением указывая на пролетавшего над их головами воробья. — Альбатрос! — Двоюродный дедушка Эдди никогда не был силен в идентификации представителей фауны (как, впрочем, и флоры); достаточно сказать, что однажды он принял хорька за младшего капрала своего взвода. — Я мог бы узнать этот крик даже с закрытыми глазами!

— Но это был не крик, а свист, — уточнил Эдди.

— Донесшийся не сверху, а со стороны гребной лодки, — продолжила его мысль леди Констанция, указывая на направлявшееся к ним маленькое суденышко.

Когда лодка начала садиться на мель, гребец в высоких резиновых сапогах соскочил в воду и подтянул ее к берегу.

— Леди Констанция Бастл и мистер Эдмунд Диккенс? — спросил он нараспев, на манер того, как говорят моряки в историях про пиратов.

— Да, — сказал Эдди, приходя в возбуждение.

— Это мы, — подтвердила леди Констанция.

— Я Веселый, — сказал моряк.

— Я и сам люблю повеселиться, — отозвался двоюродный дедушка Эдди, подмигивая моряку. — Несмотря на то, что почти все члены моей семьи больны или покалечены.

— Вы меня не так поняли, сэр, — сказал моряк. — Меня зовут Веселый.

— Вот оно что, — понимающе кивнул Безумный Дядя Джек. — Но в таком случае это не имя, а фамилия. Сдается мне, что ваше имя начинается на букву «Б». Вас зовут Брайан?

— Нет, сэр; видите ли…

— Бенджамин?

— Нет, я…

— Бенедикт? Бернард? Бальтазар?

— Я…

— Билл?

— Нет, меня…

— Ну конечно! Как я сразу не сообразил?! Если бы вас звали Биллом, то ваше полное имя начиналось бы на букву «У», а не на букву «Б», потому что оно звучит «Уильям»…

— РОДЖЕР! — выкрикнул пришедший в отчаяние моряк.

— Прошу прощения? — выразил недоумение Безумный Дядя Джек.

— Такое уж у меня имя, сэр. Меня зовут Роджер, но товарищи называют меня Веселым.

— Понимаю, — просиял Эдди. — Потому что флаг с черепом и перекрещенными костями называется «Веселый Роджер»!

— Вы совершенно правы, юный джентльмен! — подтвердил моряк, ухмыльнувшись беззубым ртом.

— Надеюсь, «Почтенная Свиноматка» не пиратское судно! — пошутила леди Констанция.

— Я не посоветовал бы вам, леди, произносить что-либо подобное в присутствии капитана Скримшенка, — сказал Веселый. — Он гордится своей преданностью Ее Величеству. Он даже возит с собой ее портрет. Повсюду.

— Что касается меня, — проговорил Безумный Дядя Джек, — то я тоже повсюду ношу с собой портреты членов своего семейства. — Он распахнул свое клетчатое пальто и показал ряд миниатюрных портретов, каким-то образом прикрепленных к его жилетке, а также торчавший из внутреннего кармана пальто хвост вяленой меч-рыбы, используемой им для прочистки ушей. Эдди впервые увидел эти портреты, когда его двоюродный дедушка прибил их к стене при посещении их дома, впоследствии сгоревшего дотла.

Моряк Веселый внимательно посмотрел на портреты членов семьи дяди Джека. Потом на хвост вяленой рыбы. Затем на лицо самого Безумного Дяди Джека.

— Я думаю, нам пора отчаливать на «Почтенную Свиноматку», — сказал он, переводя взгляд на сундук Эдди. — С этим сундуком лодка сильно осядет, — предсказал он.

С помощью Веселого они быстро погрузили весь багаж в лодку.

Прощание было коротким, и через несколько минут Безумный Дядя Джек видел уже не лодку, а маленькую точку вдалеке. Полчаса спустя Эдди поднимался по веревочной лестнице вслед за леди Констанцией. А вот он уже и на палубе корабля, который доставит его к далеким берегам неведомой страны.

* * *

Не в пример тем восьми годам, которые Эдди провел в море, ночуя в закутке под палубой, теперь у него была персональная каюта, отделенная от каюты леди Констанции лишь внутренней перегородкой с дверью. У него была даже собственная кровать, а не гамак, которым стращал его БДД.

По словам первого помощника капитана мистера Спартакуса Бриггса (который приветствовал их сразу по прибытии и провел по кораблю для общего ознакомления с обстановкой), на борту, кроме них, был лишь один пассажир, с которым им еще только предстояло встретиться. Этот рейс мало напоминал прогулочный круиз и еще меньше — рейс корабля, переполненного иммигрантами, которые мечтают начать новую жизнь на сказочно новой земле Америки (хотя и не такой уж новой для ее аборигенов-индейцев, которых, впрочем, ни о чем таком и не спрашивали). Это был — прежде всего и преимущественно — торговый корабль с грузом для Америки, намеревавшийся затем загрузить трюмы в Новом Свете новыми партиями товаров и вернуться с ними в Британию. Пассажиры, платившие за проезд, были дополнительным источником дохода (ох уж эти деньги!) для владельцев корабля.

Когда Эдди увидел наконец пассажира, о котором упомянул мистер Бриггс, он не поверил собственным глазам. Ужас зародился у него где-то в пятках, а потом неудержимым жарким потоком растекся по телу Эдди, охватив его целиком. «Это просто невозможно», — тщетно пытался убедить он самого себя. Но с фактом не поспоришь.

На палубе стоял человек, который во время их последней встречи был одет в робу из ткани в стрелочку (то есть в форменную одежду заключенного) и носил гирю на цепи, прикованной к его колену. Это был не кто иной, как беглый преступник Гробс.

Глаза этого человека с нависшими веками встретились с глазами мальчика. У Эдди не было ни тени сомнения в том, что Гробс тоже узнал его. Да и как он мог его забыть? Ведь Эдди сравнительно недавно помог полиции задержать одного из его товарищей — главаря шайки; поэтому рассчитывать на особую симпатию со стороны этого человека было бы, мягко говоря, наивным.

Эдди особенно смущало то обстоятельство, что теперь они находились даже не на болоте, а на борту корабля в открытом море. Отсюда некуда было бежать…

Как Еще Более Безумная Тетя Мод оказалась в дорожном сундуке Эдди, — этого никто не может объяснить и по сей день. Данный вопрос неоднократно обсуждался в семье Диккенсов, и на протяжении многих лет было выдвинуто немало различных теорий и предположений на сей счет; свои версии имели даже те члены семейства Диккенсов, которые в то время еще не родились, но Еще Более Безумная Тетя Мод унесла эту тайну с собой в могилу на 126-м году своей многострадальной жизни, то есть почти через четверть века после поездки Эдди, леди Констанции и самой тети Мод в Америку.

Достоверно известно только то, что Еще Более Безумная Тетя Мод была обнаружена на борту «Почтенной Свиноматки» лишь спустя неделю после отплытия корабля, поскольку, выбравшись из сундука (а также из каюты) сразу по прибытии, она передвигалась по судну тайком и ночевала в самых укромных уголках — от котла в камбузе до вороньего гнезда наверху главной мачты.

По кораблю начали распространяться слухи о странном существе, которое бродит по судну, воруя продукты и блестящие предметы, но Эдди имел возможность на собственном опыте убедиться в том, что моряки — люди суеверные и к тому же пьющие слишком много рома; поэтому их вряд ли можно считать самыми надежными свидетелями, когда дело касается вещей, имеющих отношение к потустороннему миру. Только после того, как Эдди обратил внимание, что во всех этих рассказах упоминалось чучело какого-то животного, возможно, хорька, с которым не расставалось привидение, фигурировавшее в рассказах под именем «морской ведьмы» или «водяной карги», мальчик начал опасаться самого худшего — того, что его двоюродная бабушка с Малькольмом под мышкой каким-то образом попала на борт корабля.

Обитателям Беспросветного Тупика понадобилось примерно столько же времени, чтобы заметить исчезновение Еще Более Безумной Тети Мод. Этому не следует особенно удивляться, принимая во внимание тот факт, что мистер Диккенс все время находился на лесах, Бормотунья Джейн — в шкафу под лестницей, Безумный Дядя Джек — в доме в виде дерева, миссис Диккенс хлопотала по хозяйству, а бедный старый Доукинс, скромный джентльмен, прислуживал всем обитателям Беспросветного Тупика. Если Безумную Тетю Мод не заставали внутри полой коровы Марджори, считалось, что она пошла подышать свежим воздухом с Малькольмом под мышкой. Когда же выяснилось, что она действительно ИСЧЕЗЛА, никто не мог даже приблизительно представить себе, куда она подевалась. В те времена не было ни телефона, ни телеграфа, ни радио, а словосочетание «электронная почта» никому ни о чем не говорило; поэтому с борта «Почтенной Свиноматки» не имели возможности сообщить, что она жива и здорова. Короче говоря, обитатели Беспросветного Тупика были в полном замешательстве. Казалось, Еще Более Безумная Тетя Мод растворилась в воздухе.

Безумный Дядя Джек пошел в местное отделение полиции, чтобы заявить о пропаже жены. Будучи знакомым с инспектором-детективом со времени совместного участия в событиях, описанных в предыдущей книге (см. «Смертельный номер»), двоюродный дедушка Эдди захотел встретиться с ним лично. Зная Безумного Дядю Джека как совершенно невменяемого джентльмена, живущего «в большом доме», дежурный сержант, стоявший за входной стойкой, провел его прямо в кабинет инспектора. Входная стойка была недавним нововведением, и сержант, еще не успевший утратить к ней интереса, стремился отделаться от посетителя, чтобы как можно скорее вернуться на исходную позицию. Дело в том, что он купил на свои деньги баночку пчелиного воска (а ведь зарплата у него была, как вы понимаете, невысокая, так что он действовал абсолютно бескорыстно) и теперь намеревался покрыть воском и отполировать стойку во время обеденного перерыва, который по какой-то необъяснимой причине длился всего 45 минут.

— Этот сумасшедший хочет вас видеть, сэр, — сказал сержант, вводя БДД в кабинет инспектора.

Полицейский детектив сидел за столом на кипе географических справочников. Этот человек был настолько грузным, что стул, на котором он обычно сидел, недавно развалился под его тяжестью. Инспектор-детектив с трудом поднялся на ноги, чтобы поприветствовать посетителя.

— А, Безумный Мистер Диккенс, — сказал он. — Чем могу быть полезным?

Безумный Дядя Джек порылся в кармане и достал из него вяленую камбалу.

Камбала, как известно, самая плоская из рыб, так что писать на ней удобнее всего (если у вас есть склонность писать именно на рыбах).

— Моя жена исчезла, — сообщил он. — Я сделал кое-какие заметки относительно ее последних перемещений.

— Исчезла, говорите? — переспросил инспектор.

— Исчезла, — подтвердил БДД. Он подошел к столу и вручил инспектору вяленую камбалу.

Инспектор не умел читать, поэтому он решил, что это просто рыба со странной окраской. Он воспринял вручение ему рыбы как дружеский жест посетителя — примерно так, как мы с вами могли бы воспринять получение от кого-нибудь гамбургера с картошкой и сыром. Не откладывая дела в долгий ящик, инспектор попытался откусить кусок рыбы — и едва не сломал себе зуб.

— Что это вы делаете? — спросил Безумный Дядя Джек, не в силах понять, почему детектив решил съесть его тщательно составленные заметки.

— Нет, что вы сделали? — спросил его в ответ инспектор, не в силах понять, почему ему всучили совершенно несъедобное угощение.

(Вяленая рыба Безумного Дяди Джека была тверже камня, и хотя она могла считаться условно съедобной, поскольку рыбу вообще-то едят, однако человек, находящийся в трезвом уме, не стал бы без особой нужды ломать об нее зубы.)

— Я хочу, чтобы вы прочли мои заметки, а не съели их! — выразил протест Безумный Дядя Джек.

Он опросил всех обитателей дома, выяснил, когда каждый из них видел Еще Более Безумную Тетю Мод в последний раз, и тщательно записал их показания. И что же? Теперь на камбале появились следы зубов детектива, и его слюна размыла некоторые важные записи. А он так гордился своим предварительным расследованием!

Инспектор рассердился не меньше, чем его посетитель.

— Возможно, я и не умею читать, — сказал он, — но всегда могу отличить лист бумаги от вяленой рыбы, и мне не нравится, когда из меня пытаются сделать дурака!

— Вы не умеете читать? — изумился Безумный Дядя Джек. — Кто-нибудь слышал об инспекторе полиции, который не умел бы читать?!

— Я, например, — вступил в разговор сержант, который вернулся в кабинет, чтобы взять тряпку для полировки стойки. — Наш инспектор не умеет читать, а между тем во всей окрестности нет детектива лучше него.

— Благодарю вас, сержант, — сказал инспектор, снова садясь за стол на кипу географических справочников.

— Это потому, что во всей окрестности нет другого детектива! — воскликнул взбешенный Безумный Дядя Джек.

— А вот и неправда! — возразил детектив и потянулся за картой, на которой были отмечены все близлежащие полицейские участки, но в последний момент передумал. Он положил вяленую камбалу на стол перед собой и сложил руки на животе. — Пожалуйста, садитесь, Безумный Мистер Диккенс, и расскажите мне все об исчезновении вашей дорогой жены.

Надо сказать, что сержант был совершенно прав: хотя инспектор и не умел читать, он был очень хорошим детективом. Внимательно выслушав рассказ БДД, он тут же выдвинул предварительную гипотезу, основанную исключительно на достоверных фактах.

— Судя по всему, никто не видел вашу жену с тех пор, как ваш двоюродный племянник Эдмунд и леди Констанция отправились на корабль «Почтенная Свиноматка», — сказал инспектор. — И это наводит меня на мысль, что она либо исчезла в тот краткий период времени, когда вы провожали путешественников, либо каким-то образом поехала вместе с вами.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что она «поехала вместе с нами»? — спросил после длительной паузы Безумный Дядя Джек, поднимая голову; он задумался так глубоко, что и не заметил, как в усах у него застрял нос торчавшей из нагрудного кармана меч-рыбы.

— Ваша супруга могла пристроиться к экипажу сзади или снизу, но скорее всего она каким-то образом забралась в багаж вашего двоюродного племянника, — пояснил инспектор.

Его слова могли бы показаться бредом, если бы они не относились к Еще Более Безумной Тете Мод. Детектив уже встречался с ней и составил довольно точный психологический портрет этой женщины: особа, от которой можно ожидать чего угодно.

— Хорошо, — неуверенно проговорил Безумный Дядя Джек. — По зрелом размышлении я должен согласиться, что такая возможность не исключена. Вскоре после того как мы поженились, она приклеилась к животу выступавшего в передвижном цирке африканского слона. Когда цирк переехал в другой город, она стала выступать там как дрессировщица. Правда, впоследствии Мод уверяла меня, что это произошло по ошибке… Она действительно замечательная женщина.

— Замечательная, — повторил за ним инспектор; однако он произнес это слово тоном, не оставлявшим сомнений в том, что лично он охарактеризовал бы бесследно исчезнувшую супругу БДД несколько иначе.

— А как насчет другой возможности? Если я вас правильно понял, вы не исключаете, что она могла исчезнуть за время моего отсутствия? — спросил БДД, отправляя вяленую меч-рыбу обратно в карман.

— Это было бы случайное совпадение, — заметил детектив. — Такой вариант не исключен, но маловероятен. Вот если бы она исчезла в то время, когда из тюрьмы Гримпен сбежали опасные преступники, тогда я посчитал бы, что ей грозит опасность. Но все беглецы, кроме одного, давным-давно пойманы, а тот, кто улизнул, наверняка старается держаться подальше от наших мест. Нет, поверьте моему профессиональному чутью: ваша жена скорее всего находится на борту «Почтенной Свиноматки».

— Если моя жена просто пристроилась к экипажу сзади или снизу, она могла свалиться на землю в районе железнодорожной станции до того, как мы сели на поезд, — заметил Безумный Дядя Джек.

— В таком случае кто-нибудь — либо она сама, либо любой встретивший ее прохожий — уже давно связался бы с вами, — возразил инспектор, — потому что у нее… как бы это сказать… очень неординарная внешность, не говоря уже о манере поведения.

На самом деле он имел в виду, что женщина с чучелом горностая под мышкой выделялась бы в любой толпе, как пирамида в египетской пустыне.

— Но что заставляет вас с такой уверенностью говорить, что она на борту корабля, на котором мой двоюродный племянник направляется в Америку? — спросил Безумный Дядя Джек.

— Именно тот факт, что никто не известил нас о встрече с нею, — ответил детектив. — Если она на «Почтенной Свиноматке», ни она, ни команда корабля не имеют возможности связаться с нами, пока не высадятся на берег. А первая остановка корабля после Ирландии — это сама Америка. — Он снова с усилием поднялся на ноги. — Для того чтобы держать ситуацию под контролем, я прикажу сержанту каждое утро докладывать мне обо всех сообщениях об экстраординарных встречах, с особым прицелом на женщину с горностаем. Он будет также составлять ежедневные письменные рапорты о пропавших лицах. Конечно, мне они ни к чему. Я держу всю необходимую информацию вот здесь.

С этими словами он постучал себя костяшками пальцев по правой стороне головы, и из его левого уха вывалился и покатился по полу маленький круглый мятный леденец.

Инспектор был изумлен еще больше, чем Безумный Дядя Джек, который попросту решил, что голова детектива начинена леденцами. А случилось вот что: инспектор посасывал леденец, когда незаметно для себя задремал, сидя за столом и подперев голову руками. Леденец завалился в ухо, и когда инспектор был разбужен сержантом, постучавшимся в дверь его кабинета, он резко выпрямился и не заметил, что в его ушной раковине приютился леденец.

— Если что-нибудь узнаете, пожалуйста, сообщите мне немедленно, — попросил Безумный Дядя Джек. — Вы всегда можете застать меня в моем доме-дереве.

— А если вы что-нибудь узнаете, пожалуйста, сообщите мне немедленно, — отозвался инспектор. — Вы всегда можете застать меня в моем доме-дереве.

— У вас есть дом-дерево? — изумился Безумный Дядя Джек.

— Нет, — признался инспектор. — Сам не знаю, почему я это сказал. Извините.

Безумный Дядя Джек покинул полицейский участок, пройдя мимо стойки сержанта, который не сводил глаз с циферблата висевших на стене часов. Он ждал обеденного перерыва, чтобы достать баночку с воском и начать полировать свою стойку.

Первое, что пришло в голову Эдди после того, как он увидел на борту «Почтенной Свиноматки» беглого преступника Гробса, — это сообщить о нем леди Констанции.

— Ты уверен, что это был именно он? — спросила она, когда мальчик рассказал ей всю историю.

— Абсолютно, — кивнул Эдди; он был бы рад, если бы у него осталась хотя бы тень сомнения на этот счет.

— Гробс его настоящее имя?

Эдди глубоко задумался.

— Думаю, это сокращение от фамилии Гробман, которая, в свою очередь, является прозвищем.

— Не тот ли это Гробман, который вернулся из Австралии? — нахмурила лоб леди Констанция.

— Точно! — воскликнул Эдди. — Теперь я вспомнил. Он получил свое прозвище, потому что был сослан в Австралию пожизненно с группой преступников, но каким-то образом оказался снова в Англии… только для того, чтобы быть посаженным в тюрьму за новое преступление и снова сбежать. На этот раз на болото.

— А сейчас он, судя по всему, намеревается сбежать в Америку, — высказала предположение леди Констанция.

— Так что же нам делать? Рассказать обо всем капитану? — спросил Эдди. — Возможно, этот человек очень опасен.

— Ты знаешь, за что сидел Гробс? — спросила компаньонка Эдди.

— Нет, — признался мальчик.

— В таком случае не исключено, что он человек безобидный, — заметила леди Констанция. — Я слышала истории о людях, которых посадили в тюрьму за кражу куска хлеба. Ведь не думаешь же ты, что вор, укравший кусок хлеба, представляет для тебя большую опасность?

— Он может стать опасным, если испугается, что его схватят! — возразил Эдди. — Да и откуда мы знаем, кто он? Может быть, Гробман — убийца?!

Они разговаривали в каюте Эдди; мальчик сидел на своей кровати, а леди Констанция — на стуле. Она встала, села рядом с ним и взяла его за руку.

— Эдди, — сказала она, — ты даже не знаешь его настоящего имени. Не знаешь, за что его посадили, и в конце концов, как ты докажешь, что он беглый преступник? Он будет все отрицать, и что получится? Твое слово против его слова! Не кажется ли тебе, что в данной ситуации лучше промолчать?

— Я… Я… — Эдди не находил слов. Он совершенно не ожидал от своей компаньонки такого совета.

— И вот еще что. Он не станет причинять тебе неприятности, если хочет благополучно добраться до Америки. В его же интересах вести себя благопристойно и быть тише воды ниже травы. Если он начнет приставать к людям с угрозами, то только привлечет к себе внимание. Но уж если такое случится, мы тут же пойдем к мистеру Бриггсу или к капитану Скримшенку. Договорились? — спросила леди Констанция.

— Договорились, — вздохнул Эдди.

В глубине души ему хотелось как можно скорее проинформировать обо всем капитана.

А вот когда Эдди сообщил леди Констанции о своих подозрениях (а на самом деле — о своем убеждений), что на борту корабля каким-то образом очутилась еще и Безумная Тетя Мод, реакция его компаньонки оказалась совершенно другой.

— Мы должны предупредить… то есть сказать об этом мистеру Бриггсу незамедлительно. Нам нужно найти твою двоюродную бабушку до того, как она навредит самой себе или, возможно, «Почтенной Свиноматке». Кто знает, на что она способна с этим своим остроносым горностаем на пару?

И они отправились на поиски первого помощника капитана. Спартакус Бриггс был обнаружен ими на малой верхней палубе, там, где торчала эта штуковина, при помощи которой рулят кораблем (извините, я полный профан в морских терминах; да, вот мне подсказывают, что эта штуковина называется штурвалом); помощник находился рядом с взъерошенным молодым матросом, который обычно стоял за штук… за штурвалом.

— У нас есть основания полагать, что на борту находится неучтенный человек, вышедший из-под контроля, — обратилась к помощнику капитана леди Констанция, удивительным образом поводя при этом бровями.

— Неужели, леди Констанция? — отозвался первый помощник капитана, вытягиваясь по стойке смирно. Молодой и стройный, он выглядел очень импозантно в своей отутюженной офицерской форме. — У вас есть предположения, кто это может быть?

— Двоюродная бабушка мистера Эдмунда, — ответила леди Констанция.

Мальчик, стоявший за штурвалом (а за штурвалом стоял именно мальчик), скользнул беглым взглядом по Эдди. На нем была изорванная матросская форма с чужого плеча; когда он улыбнулся, Эдди заметил, что у него во рту недостает двух-трех передних зубов. Этот мальчик был похож на сироту — одного из тех, кому Эдди помог в свое время сбежать из Приюта для благодарных сирот имени святого Вурдалака.

Мистер Бриггс выглядел разочарованным.

— Ваша двоюродная бабушка? — переспросил он, переключая внимание на Эдди.

— Боюсь, что так, мистер Бриггс, — подтвердил мальчик. При первом знакомстве первый помощник капитана настоял на том, чтобы при обращении к нему пассажиры не употребляли слова «сэр». — Она и есть та морская ведьма с хорьком, о встречах с которой так любят рассказывать матросы вашего корабля. Только она не ведьма, а просто Еще Более Безумная Тетя Мод; и она держит под мышкой не хорька, а своего любимого горностая Малькольма, точнее — его чучело.

— Понимаю, — сказал мистер Спартакус Бриггс, хотя было совершенно очевидно, что он ничего не понял. Эдди всегда испытывал трудности, пытаясь объяснить кому-нибудь поведение своих родственников (если этот «кто-нибудь» не сталкивался с ними лично). — А как, по-вашему, она попала на корабль?

— Должно быть, она залезла в мой дорожный сундук, — пояснил Эдди. — Он был очень тяжелый, пока мы не прибыли на корабль, но когда я открыл его у себя в каюте, там оказался только огрызок яблока, завернутый в носовой платок.

— А почему вы не сообщили об этом сразу? — поинтересовался мистер Бриггс. Подумав немного, он добавил: — И почему вам не пришло в голову, что вас, например, обокрали?

— В сундуке была, или, точнее, должна была быть, в основном моя одежда, — сказал Эдди. — Кому она могла понадобиться? Кроме того, я слишком хорошо знаю своих родственников: для них вполне естественно распаковать то, что я упаковал.

— Диккенсы — очень необычная семья, — пришла ему на помощь леди Констанция. — Надеюсь, единственная в своем роде.

Эдди добавил:

— Теперь для меня уже очевидно, что Еще Более Безумная Тетя Мод вытащила из сундука все его содержимое и залезла в него сама.

— Но зачем она перешла, так сказать, на нелегальное положение и скрывается на корабле? — спросил мистер Бриггс. — И знает ли она, что мы идем в Америку?

— Я не думаю, что она преднамеренно решила добраться до Америки в качестве безбилетного пассажира, — сказал Эдди, изумленный тем, что первый помощник заподозрил его двоюродную бабушку в способности запланировать что-то разумное, хотя бы и преступное. — Скорее всего она увидела сундук и решила, что там ей будет удобно капельку соснуть или что-нибудь в этом роде.

— Понимаю, — сказал мистер Бриггс. — Я хочу задать вам еще только два вопроса, прежде чем доложить о случившемся капитану.

— Пожалуйста.

— Во-первых, нет ли у вас какой-нибудь идеи относительно того, как мы могли бы выманить вашу двоюродную бабушку на открытое место?

— Простите, не понял…

— Он хотел сказать: не знаешь ли ты, как ее изловить? — объяснила своему спутнику леди Констанция.

Широкая улыбка заиграла на лице Эдди. Ему в голову пришла великолепная мысль. Это было так очевидно! Почему он сразу об этом не подумал? Он мог бы справиться с этой задачей и в одиночку.

— Блестящие предметы! — воскликнул он. — Это уже сработало однажды, сработает и теперь. Блестящие предметы!

— Блестящие предметы? — переспросил стоявший за штурвалом мальчик, похожий на сироту.

— Молчать! — приказал ему первый помощник. — Твое дело — рулить.

— Да, сэр, — отозвался мальчик и опустил голову с выражением покорности на лице.

— Блестящие предметы? — переспросили мистер Спартакус Бриггс и леди Констанция в один голос.

Эдди кивнул.

— Моя двоюродная бабушка немного похожа на сороку-воровку… — начал было Эдди.

— Но это у твоего двоюродного дедушки нос как у птицы, — возразила леди Констанция (признаться, некоторые ее реплики казались Эдди не вполне уместными в устах леди).

— Я имею в виду, что в последнее время она увлекается, так сказать, коллекционированием блестящих предметов. Например, прошлым летом ее внимание привлек блестящий пушечный снаряд. Недавно ее удалось вылечить при помощи хрустального шара от люстры. Она ничего не может с этим поделать: это сильнее ее.

— Значит, если мы поставим что-то вроде мышеловки с блестящим предметом в качестве приманки у вас в каюте, — размышлял мистер Бриггс, — это избавит нас от ненужной огласки. Я думаю, можно считать, что план поимки вашей двоюродной бабушки уже готов. Поздравляю!

— Все это очень хорошо, мистер Бриггс, — снова вступила в разговор компаньонка Эдди. — Но есть ли у вас на борту что-нибудь особенно блестящее?

— На корабле всегда можно найти секстант, — сказал мистер Бриггс.

— Что-что? — спросила леди Констанция.

— Мистер Бриггс имеет в виду угломерный прибор, предназначенный для измерений высот небесных светил, по которым определяют местонахождение корабля, — объяснил Эдди, к изумлению обоих своих собеседников. — Его часто делают из полированной меди. (Вы не забыли, что этому мальчику приходилось служить на корабле?)

— Точно! — подтвердил мистер Бриггс; расчувствовавшись, он похлопал Эдди по плечу. — Отлично сказано, друг мой. — Эдди едва удержался на ногах. Ну и ручища у этого морского волка!

— Не хотелось бы портить вашу приятную беседу, — прервала их леди Констанция, — но вы наверняка уже пользовались этим вашим секстантом во время поездки.

— Ну и что? — выразил недоумение мистер Бриггс.

— А то, что он не привлек внимания старой леди до сих пор. Так почему вы думаете, что это случится теперь? — встрял в разговор мальчик, похожий на сироту, и тут же получил затрещину от помощника капитана.

— Пошел вон, малец! В камбуз! — приказал мистер Бриггс; по правде говоря, он не выглядел таким уж рассерженным.

Мальчик проскочил у него между ног и мгновенно скрылся из виду, а первый помощник капитана сам встал за штурвал.

— Не кажется ли вам, что он слишком молод, чтобы управлять таким большим кораблем? — спросила у него леди Констанция.

Мистер Бриггс улыбнулся.

— На самом деле он помощник кока, и его место — у котла. Но он сообразительный парень, без конца докучавший мне просьбами ввести его в курс дела.

— Вы добрый человек, — пропела леди Констанция, снова необычным образом поводя бровями.

— Мне понравилась ваша идея с секстантом, — сказал Эдди. — Но надо подумать, не найдется ли на корабле что-нибудь еще более блестящее, способное наверняка привлечь внимание Еще Более Безумной Тети Мод и выманить ее из укрытия.

Держа одну руку на штурвале и всматриваясь в горизонт (не в буквальном смысле, конечно; иначе они давно сели бы на мель или напоролись на какой-нибудь риф), первый помощник капитана почесал подбородок и после продолжительного раздумья произнес:

— У меня есть на примете одна вещица. Самая блестящая, какую только можно себе представить. Она наверняка поможет… Но сначала я должен поговорить с капитаном Скримшенком.

— Вот и отлично! — воскликнула леди Констанция.

— А какой ваш второй вопрос? — поинтересовался Эдди.

— Прошу прощения? — не понял мистер Бриггс.

— Вы сказали, что хотите задать мне два вопроса, прежде чем доложить о случившемся капитану, но задали только один.

— Ах, да, — вспомнил первый помощник капитана. — Я хотел спросить, почему на вас нет одежды?

Конечно, Эдди нельзя было назвать голым в точном смысле этого слова, поскольку на нем было нижнее белье. Тем не менее в те времена человек — тем более пассажир, оплативший проезд, — разгуливающий по кораблю в нижнем белье, представлял собой весьма необычное зрелище.

— Как я уже сказал, мистер Бриггс, все мои вещи, уложенные в сундук, пропали. У меня осталась только та одежда, которая была на мне, когда я поднялся на борт вашего корабля. Леди Констанция оказала мне любезность, постирав эти вещи, потому что они начали… немного…

— Немного подванивать, — пришла ему на помощь профессиональная компаньонка, которая без особого затруднения нашла нужное слово. — Сейчас эти вещи сохнут на такелажном канате. — Она мотнула головой в направлении мачты, на которой висела одежда Эдди, развеваясь, как флаг на ветру.

— Замечательно, — сказал мистер Бриггс. — Вы проявили бездну смекалки. А теперь прошу меня извинить: я должен передать штурвал Веселому, чтобы затем проконсультироваться с капитаном по поводу нашего плана.

Невзирая на свои многочисленные недуги и повреждения, нанесенные ему вилкой для поджаривания хлеба, Безумный Дядя Джек каким-то образом взобрался на самый верх лесов, сооруженных в большом зале Беспросветного Тупика для его племянника. Мистер Диккенс, как и следовало ожидать, лежал лицом кверху и рисовал нечто, подозрительно напоминавшее… вы уже догадались — ливерную колбасу.

— Мы должны найти ее и вернуть обратно, — сказал Безумный Дядя Джек. — Я не могу жить без нее так долго.

— Я знаю, — отозвался мистер Диккенс.

— Она может жить в полой корове, а я в доме-дереве, — продолжал БДД, — но, находясь по соседству, мы всегда ощущаем близость друг друга. Она моя любовь, моя радость, смысл моей жизни. Я не могу жить без ее скрипучего голоса и яростных словесных нападок, а то и физических нападений.

— Я тебя понимаю, — сказал мистер Диккенс, вытирая кисть о пеструю тряпицу; затем он окунул ее в краску другого цвета на палитре, которая лежала у него на груди. — Но что, если инспектор ошибся, Безумный Дядя Джек? Что, если Еще Более Безумная Тетя Мод находится не на борту «Почтенной Свиноматки», а на каком-нибудь поезде и катается из конца в конец железнодорожной линии? А может быть, она живет на болоте, питаясь клюквой? На нее, как ты знаешь, произвела сильное впечатление местность, где мы приземлились в свое время на воздушном шаре.

Здесь мне легко было бы поддаться искушению и снова упомянуть одну из предыдущих книг об Эдди Диккенсе, но я пишу этот эпизод в воскресенье, и мне почему-то не хочется этого делать. Однако мой редактор Сьюзи, возможно, будет читать это место в будний день; в таком случае она скажет: «Не робей! Упомяни название! Будешь потом себе локти кусать, если не упомянешь». Что ж, остается только подождать, поживем — увидим.

— Я не могу смириться с мыслью, что моя любимая находится на борту «Почтенной Свиноматки», а я ничем не могу ей помочь, — сказал Безумный Дядя Джек.

Тут его внимание привлекла та часть фрески, которую отец Эдди написал вчера. Если бы на это изображение посмотрел душевно здоровый человек, он решил бы, что это человеческий мозг, состоящий из… правильно — ливерных колбасок. Но не таков был дядя Джек.

— Моисей со скрижалью, содержащей Десять заповедей? — тут же догадался он.

— Да, — подтвердил мистер Диккенс, сияя от гордости. — Но, насколько я понимаю, нет никакой надежды догнать корабль Саймона, не так ли? — Под Саймоном он, конечно, имел в виду своего сына Эдди. — Ведь они отплыли неделю назад.

— У меня есть план! — воскликнул Безумный Дядя Джек, взмахивая растопыренными руками. Поскольку он сидел на жердочке лесов, широкий жест стал для него роковым: он свалился вниз.

У Бормотуньи Джейн защемило сердце, когда она услышала стук упавшего с высоты предмета, и несостоявшаяся горничная вылезла из-под лестницы, чтобы узнать, что это за шум.

В этот же день, но чуть позже Эдди и леди Констанция были приглашены в каюту капитана. На самом деле капитан Скримшенк занимал целую анфиладу комнат, из которых самой большой была столовая, где Эдди и леди Констанция заодно и поужинали с самим капитаном и его первым помощником.

Ранее им удалось побывать в этой комнате только один раз — в первый день пребывания на борту, когда их представили капитану Скримшенку как пассажиров, оплативших свой проезд. Столовая напоминала кабинет: стол был завален географическими атласами и картами; компас лежал на чем-то вроде гироскопа, с тем чтобы он всегда — даже когда корабль давал сильный крен (это слово употребляют моряки, когда хотят сказать, что их судно наклонилось… то бишь накренилось) — оставался в строго горизонтальном положении; кроме того, повсюду были разбросаны и другие матросские принадлежности — от увеличительного стекла до астролябии. Стены каюты были заставлены книжными полками, а в углу, у двери, стоял маленький сейф. Позади стола располагалось самое большое на корабле окно (в то время как в каютах под палубой вообще не было ни окон, ни даже иллюминаторов).

Капитан Скримшенк записывал что-то в амбарной книге с этикеткой «Судовой журнал», когда мистер Бриггс, постучав в дверь, ввел в каюту Эдди и леди Констанцию. Капитан был одет, как всегда, с иголочки, но сегодня форма, прекрасно скроенная и великолепно отутюженная, выглядела на нем особенно свежей.

До сих пор Эдди случалось видеть капитана Скримшенка только на разных палубах; он прохаживался, заложив руки за спину, в то время как подчиненные отдавали ему честь, кивали, рявкали: «Здравия желаю, капитан», — или делали то, и другое, и третье одновременно. Надо признать, он выглядел просто классно. Эдди легче было представить его капитаном военно-морского флота Ее Величества, чем командиром клипера — невзрачного торгового корабля.

Много лет назад, когда Эдди перепутали с сундуком (не с этим, походным, а с другим, наполненным типографской краской) и он впервые попал на море, корабль, на котором ему довелось служить, был сделан целиком из дерева. Хотя «Почтенная Свиноматка» тоже, на первый взгляд, производила впечатление деревянной, она (нравится нам это или нет, но в те времена все морские суда носили женские имена и о них говорили исключительно в женском роде; ситуация изменилась лишь совсем недавно, в 2002 году, когда владелец судостроительной компании Ллойд из Лондона сломал эту традицию) была, что называется, «композитной»: иными словами, ее металлический каркас был обшит деревянными панелями.

Если вам кажется странным, что Эдди и леди Констанция путешествовали на парусном судне (которое отдавало себя на волю ветров и течений) в то время, когда давно уже были изобретены пароходы, примите во внимание, что хороший парусный клипер легко делал от 16 до 18 узлов в час («узел» — это мера расстояния, а не только нечто, связанное с веревками), тогда как самые быстроходные пароходы могли делать не более 12 узлов; к тому же они нуждались в огромных запасах угля, который приходилось загружать в трюмы тоннами.

— Мистер Бриггс сказал мне, что вы знаете, как выманить вашу странствующую двоюродную бабушку из ее убежища, — сказал капитан Скримшенк, поднимаясь со стула и отвешивая легкий поклон леди Констанции; он не преминул воспользоваться при этом возможностью полюбоваться на себя в круглом зеркале, прикрепленном к стене каюты. — И что для этого вам нужен какой-нибудь блестящий предмет.

— Чем больше блеска, тем лучше, капитан, — заметил Эдди, который был все еще в нижнем белье, потому что его высохшая одежда таинственным образом исчезла.

Капитан расстегнул верхние пуговицы своего мундира и вытянул из-за пазухи большой ключ, висевший у него на шее на золотой цепочке. Он отстегнул ключ и протянул его Спартакусу Бриггсу.

— Сделайте одолжение, дорогой мистер Бриггс, — обратился капитан к своему первому помощнику. Пока тот открывал сейф, капитан Скримшенк продолжал вести беседу. — Знаете ли вы, какой груз мы везем в Америку на этом корабле? — спросил он.

— Судя по тому, что я слышал от ваших матросов, весь груз состоит из ботинок, — ответил Эдди.

— Из ботинок на левую ногу, — уточнила леди Констанция.

— Совершенно верно, — подтвердил капитан. — Ноттингемская обувная фабрика столкнулась с серьезными трудностями при реконструкции. Как выяснилось, поставленное им новое оборудование было предназначено для производства ботинок только на левую ногу. Это привело бы к большим финансовым потерям и даже к необходимости уволить многих квалифицированных работников, если бы не блестящая идея сына владельца фабрики, мистера Данкла Младшего (которого называли так, чтобы отличить от его отца, мистера Данкла Старшего). Мистер Данкл Младший узнал о том, что в Бостоне, штат Массачусетс, открылась специальная больница для инвалидов, потерявших конечности вследствие несчастных случаев. Он заключил эксклюзивный контракт на поставку ботинок для одноногих пациентов, сохранивших только левую нижнюю конечность. В результате все остались довольны: пациенты получили ботинки самого модного фасона; больница, поторговавшись, приобрела обувь по довольно низкой цене; а Ноттингемская обувная фабрика избежала банкротства.

— Как это интересно, — выдавил из себя Эдди.

По правде говоря, он так и не смог понять, какое отношение имеет рассказанный капитаном случай к ситуации с Еще Более Безумной Тетей Мод; разве что на некоторых модных ботинках на левую ногу были блестящие застежки, которые по какой-то причине хранились в сейфе…

— Самое интересное — то, что эти ботинки не являются нашим единственным грузом, — торжественно произнес капитан Скримшенк.

Между тем мистер Бриггс открыл сейф и достал из него красную кожаную коробочку, в которой мог бы поместиться мячик для игры в крикет. Он очень осторожно передал ее капитану. — Кроме ботинок, мы везем вот это, — сказал капитан, щелкая золотой застежкой и медленно открывая крышку коробочки. — Эта вещица, доложу я вам, стоит дороже всех имеющихся на борту ботинок, вместе взятых.

Эдди разинул рот от удивления. На красном бархате, которым была задрапирована коробочка изнутри, красовался совершенно изумительный алмаз. Он напомнил Эдди шар от люстры, за которым его двоюродная бабушка не задумываясь полезла в сугроб, однако эта «вещица» излучала другой, вовсе не хрустальный, блеск; было очевидно, что в коробочке лежал настоящий алмаз, сверкающий, как огонь. В самой сердцевине драгоценного камня виднелась замкнутая трещинка, имевшая правильную форму небольшой, дочиста обглоданной собакой кости (как она выглядит не в жизни, а на картинке).

— Это… Это просто чудо, — проговорила потрясенная леди Констанция. — Я и не думала, что такое возможно. Должно быть, это и есть знаменитый алмаз «Собачья кость»?

Капитан с гордостью кивнул.

— Он назван так из-за формы трещинки в самой его сердцевине. Этот алмаз был недавно куплен у британского владельца доктором Эли Баузером, крупнейшим американским магнатом кормов для собак, и нашей «Почтенной Свиноматке» была доверена честь перевезти его новому собственнику. А где честь, там и ответственность.

— Вау! — вскрикнул Эдди. В Викторианскую эпоху подобное восклицание не было ходовым или тем более общепринятым; просто мальчик так чувствовал. — Но почему к этому драгоценному камню не приставлена вооруженная охрана? И не кажется ли вам, что пароход явился бы более надежным средством для его транспортировки? — Как вы уже заметили, Эдди был сообразительным мальчиком.

— Наш корабль был выбран из предосторожности, — пояснил капитан. — Если хотите, это хитрая уловка. Через два дня после нашего отплытия в английской и американской прессе появились сообщения, что фантастический алмаз «Собачья кость» был отправлен в Америку с вооруженным эскортом на борту американского парохода «Сосновая шишка». На этом пароходе находятся сейчас два детектива из сыскного агентства Пиклтона, которым поручено охранять так называемый алмаз, но даже они не знают, что это муляж. Если за этим алмазом и охотятся грабители, то они идут по ложному следу, поскольку все их внимание наверняка сосредоточено на «Сосновой шишке».

Эдди тут же вспомнил о беглом преступнике Гробсе, который находился на борту этого корабля. Мальчик посчитал себя обязанным немедленно сообщить об этом капитану. Он открыл было рот, но леди Констанция опередила его на долю секунды.

— Насколько я поняла, ваша идея состоит в том, чтобы использовать этот алмаз в качестве наживки для выманивания двоюродной бабушки мистера Эдмунда? — спросила компаньонка Эдди (при этом мальчик заметил, что она была не в силах отвести взгляд от алмаза).

— Да, — подтвердил капитан. — Если только кто-нибудь не подсмотрит операцию сверху, с воздушного шара, наш секрет не выйдет за пределы «Почтенной Свиноматки»: ведь до Америки еще несколько дней ходу.

Эдди снова открыл было рот, чтобы сообщить об опасности, которая, возможно, исходит от Гробса, — и леди Констанция снова успела его опередить.

— Это слишком опасно, капитан, — сказала она. — Что, если двоюродная бабушка мистера Эдмунда завладеет алмазом и выбросит его за борт, прежде чем мы сумеем ей помешать?

— Но зачем она стала бы это делать, леди Констанция? — спросил изумленный Скримшенк.

— Ответ содержится в ее имени, — пояснил Эдди. — Напомню вам, что ее зовут Еще Более Безумная Тетя Мод. А теперь я хочу сообщить вам о еще одном пассажире, который…

Эдди осекся, потому что в этот момент раздался оглушительный грохот разбитого стекла и в окно капитанской каюты, повиснув на толстом канате, влетела растрепанная пожилая женщина, чья нагота была прикрыта лишь причудливой туникой из морских водорослей. Из-под мышки у нее торчало слегка помятое чучело горностая.

Прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, она приземлилась на пол, выхватила великолепный алмаз из рук оцепеневшего капитана и выскочила на верхнюю малую палубу, неподалеку от штурвала.

Все свидетели этой сцены выбежали из каюты вслед за Еще Более Безумной Тетей Мод как раз вовремя, чтобы увидеть, как она споткнулась и выпустила из рук «Собачью кость». Драгоценный камень покатился по доскам, как в свое время леденец, выскочивший из уха инспектора полиции. Затем алмаз перевалился через край палубы и исчез из виду. На какое-то мгновение все застыли как вкопанные. Затем ринулись к концу дощатого настила и, перегнувшись через край палубы, стали всматриваться в тот участок более широкой нижней палубы, на который мог упасть алмаз.

Никто не услышал звука падения драгоценного камня. Воцарилась жутковатая тишина. Может быть, алмаз упал на свернутые в бухты канаты или на какие-нибудь мешки? Нет. Внизу не было ничего подобного — только голые доски. И на них — ни следа алмаза. Этот край нижней палубы был совершенно пустым.

Капитан Скримшенк, как это ни странно, заскулил, а его первый помощник уже сбегал вниз по деревянной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Тем временем мальчик, похожий на сироту, и Эдди помогали Еще Более Безумной Тете Мод встать на ноги. К счастью, диковатый, «тарзанский» образ жизни двоюродной бабушки Эдди (включавший в себя лазание по канату и, по сути, разбойное — и отчасти акробатическое — проникновение в разбитое окно капитанской каюты), судя по всему, не нанес особого ущерба ее здоровью. Только впоследствии Эдди пришло в голову, что леди Констанция в это время куда-то запропастилась; по крайней мере, ее нигде не было видно.

Несмотря на тщательный осмотр корабля, алмаз так и не был найден; капитан был вне себя (это выражение трудно представить себе наглядно без помощи зеркала) от горя. Принимая во внимание тот факт, что Безумная Тетя Мод была, по сути дела, главной виновницей пропажи алмаза, а также безбилетным пассажиром, Эдди подумал, что капитан имел все основания на нее рассердиться; хорошо еще, что он ограничился домашним арестом (иными словами, ей было запрещено покидать свою — то есть выделенную ее двоюродному племяннику — каюту); при этом капитан настоял на том, чтобы Эдди ни на секунду не оставлял ее без присмотра.

Но больше всего беспокоило Эдди то обстоятельство, что рассердившийся Скримшенк не дал ему вставить ни словечка и он так и не смог поделиться с ним своими подозрениями относительно Гробса. К прежним опасениям Эдди добавилось и новое: он подумал, что алмаз «Собачья кость» уже мог находиться в руках у этого беглого преступника!

Эдди пришел к выводу, что Гробс скорее всего каким-то образом пронюхал о планах транспортировки бесценного алмаза на борту «Почтенной Свиноматки» и стал пассажиром этого корабля с единственной целью — украсть его из сейфа. Возможно, дело кончилось тем, что благодаря неординарным действиям Еще Более Безумной Тети Мод драгоценность сама упала — в буквальном смысле слова — ему в руки. Эдди был почти уверен, что Гробс находился на нижней палубе в тот момент, когда на нее падал алмаз. Должно быть, он подумал, что это дар небес!

Эдди прекрасно понимал, что Еще Более Безумная Тетя Мод (вместе со своим Малькольмом, разумеется) никогда не оказалась бы на борту этого корабля (и тем самым не создала бы благоприятных условий для кражи алмаза), если бы на корабле не было его самого. Он осознавал и тот факт, что идея использовать в качестве приманки какой-нибудь блестящий предмет пришла в голову именно ему. Поэтому мальчик чувствовал себя ответственным за пропажу драгоценности. Он испытывал острую потребность искупить свою вину и облегчить участь капитана Скримшенка. И решил сделать это во что бы то ни стало, даже если для этого пришлось бы нарушить приказ капитана и оставить свою двоюродную бабушку без присмотра.

Конечно, ему нелегко было пойти на такое, но Эдди позволил себе связать Еще Более Безумную Тетю Мод, чтобы раз и навсегда пресечь ее странствия по кораблю. Ему не хотелось связывать ей руки и ноги (во-первых, это больно, а во-вторых, внучатому племяннику не пристало так обращаться со своей двоюродной бабушкой, даже если у нее не все дома). Поэтому он сел у кровати, на которой она лежала (кстати, это была его кровать), и стал ждать. Когда тетя Мод заснула, Эдди примотал ее туловище канатом к кровати — будто накрыл еще одним одеялом. На цыпочках подкрадываясь к двери каюты, он слышал, как его двоюродная бабушка, спавшая с блаженной улыбкой на лице, бормочет что-то во сне, не подозревая, что стала пленницей.

Бросив на нее последний взгляд, Эдди позавидовал безмятежности тети Мод и ее горностая, но повернул дверную ручку и вышел из каюты навстречу опасности. К сожалению, сам он не мог позволить себе расслабиться.

Залитая серебристым лунным светом, «Почтенная Свиноматка» выглядела совсем иначе, чем днем. Знакомые предметы стали почти неузнаваемыми. Например, бочонок слева от Эдди двигался.

— Ты что задумал? — спросил бочонок.

Если бы эта сцена происходила в мультфильме, Эдди выскочил бы из своей кожи, оставив ее на палубе, как моток скомканной одежды.

— Кто… — выдавил из себя Эдди. Быстро оправившись, он понял, что это был не бочонок, а мальчик, похожий на сироту, и зашипел: — Тсссс!

— Я уверен, что слышал, как капитан приказал тебе оставаться в каюте и не сводить глаз с этой твоей… пожилой тети, — прошептал мальчик, похожий на сироту, с кривой ухмылкой на лице.

— Мы знакомы? — спросил Эдди. — Мы встречались раньше… я имею в виду — где-нибудь на суше? Кажется, я вижу твое лицо не в первый раз…

— Конечно, встречались, — ответил юнга. — Когда мы виделись в последний раз, я колошматил какого-то фрукта огурцом.

Внезапно эта сцена всплыла в памяти у Эдди, и все стало на свои места.

— Ты сирота из Приюта для благодарных сирот имени святого Вурдалака! — воскликнул Эдди немного громче, чем следовало.

— Точно, — свистящим шепотом подтвердил мальчик. — А ты тот парень, который помог нам всем оттуда сбежать. Что ты задумал на этот раз?

Эдди быстро рассказал своему новому союзнику о Гробсе и о том, что алмаз скорее всего у него.

— Если ты согласишься помочь, то очень облегчишь мне задачу, — заключил Эдди.

— Что от меня требуется? — поинтересовался бывший сирота, а ныне помощник кока.

— Я хочу, чтобы ты постучал в дверь и выманил Гробса из его каюты. Ты можешь сказать, что его хочет видеть мистер Бриггс. Под этим предлогом ты мог бы сыграть с ним в кошки-мышки и поводить его по кораблю; это дало бы мне время поискать пропавший алмаз в его каюте.

— Но у меня нет мышки, — сообщил Эдди бывший сирота.

— Я не имел в виду…

— А если бы и была, это ничего бы мне не дало: ведь мыши не поддаются дрессировке…

— Я хотел сказать только то…

— Да если бы у меня была даже дрессированная мышка, где гарантия, что мистер Гробс захочет за ней охотиться? Он же не кошка.

Эдди схватил бывшего сироту за плечи и слегка потряс его.

— Забудь про эту чертову мышку! — прошипел он. — И про кошку тоже. Я уже жалею, что упомянул их. Ты можешь сказать Гробсу, что мистер Бриггс хочет его видеть в каюте под палубой? Отведи его куда-нибудь подальше и оставь там. Ты сможешь это сделать?

— Конечно, — ответил помощник кока, бросив на Эдди какой-то странный взгляд. — Для этого мне не нужна мышка.

— Я, кажется, уже просил тебя забыть о мышке, — застонал Эдди.

— О какой мышке? — улыбнулся помощник кока.

— Ладно, — сказал Эдди, улыбнувшись ему в ответ. Кажется, они пришли к взаимопониманию. Парень не без юмора. — Вот и отлично.

Стараясь держаться все время в тени, они направились к двери каюты Гробса. Услышав чьи-то шаги на палубе, они спрятались за большим мотком канатов и затихли.

Эдди прислушался. Шаги были «щелкающими» и мелкими: так стучат каблучки женских башмачков. Между тем, если не считать Еще Более Безумной Тети Мод, единственной женщиной на корабле была леди Констанция Бастл. Но что она делала здесь в такое время? Тем более что несколько часов назад она пожелала Эдди спокойной ночи и ушла к себе в каюту, «чтобы как следует выспаться после столь беспокойного дня».

Может быть, она выбралась на палубу в поисках стакана воды или чего-нибудь в этом роде, зашла к нему в каюту и обнаружила там связанную тетю Мод? Эдди оставалось только надеяться, что это не так.

Человек, к шагам которого они прислушивались, прошел мимо них, и Эдди убедился в том, что это действительно леди Констанция. Выражение ее лица было решительным и целеустремленным. Не лицо, а морда хищника, преследующего свою жертву. Эдди и помощник кока последовали за ней. Она уверенно направлялась к носовой части корабля, где, судя по шевелению какой-то смутной тени, ее кто-то ждал. Когда Эдди увидел, кто это был, у него защемило сердце (точно так же, как у Бормотуньи Джейн, когда та вышла из-под лестницы посмотреть, что за шум раздался в холле).

Похоже, у леди Констанции было тайное свидание не с кем-нибудь, а с самим Гробсом.

К счастью для Безумного Дяди Джека, он не слишком серьезно пострадал при падении с лесов, сооруженных для отца Эдди. Дело в том, что он упал на голову Доукинса (скромного джентльмена, находившегося в услужении у супругов Диккенсов), и это смягчило силу удара.

К счастью же для Доукинса, который пересекал зал в ту самую минуту, когда двоюродный дедушка Эдди падал с лесов, Безумный Дядя Джек оказался далеко не самым тяжелым человеком на свете. Будучи необычайно худым, он состоял преимущественно из рук, ног и клювообразного носа. Тем не менее, когда кто-нибудь (сколь угодно легкий) неожиданно падает вам на голову, это всегда неприятно, и в результате бедный старый Доукинс на шесть недель слег в постель. (Вообще-то доктор Хампл прописал ему семь недель постельного режима, но мистера Диккенса нельзя было дольше оставлять на лесах без квалифицированного обслуживания.)

Поскольку доктор посчитал Доукинса нетранспортабельным и за ним некому было ухаживать, кроме Бормотуньи Джейн, кровать Доукинса перенесли под лестницу.

Изголовье кровати затащили в шкаф, чтобы Джейн было удобно кормить больного, мерить ему температуру, щупать пульс, вытирать лоб и все такое, оставаясь в привычной для себя обстановке. Остальная часть кровати высовывалась в холл, так что отец Эдди имел возможность время от времени подбадривать Доукинса каким-нибудь добрым словом, продолжая лежать на спине под потолком главного зала на своих лесах.

А в это время Безумный Дядя Джек и мама Эдди уже плыли в Америку на пароходе. Да, вы поняли меня совершенно правильно. Если сомневаетесь, взгляните на картинку, помещенную в начале этого эпизода.

Безумный Дядя Джек, которому стало совсем невмоготу жить без своей дорогой женушки Мод, решил броситься в погоню за «Почтенной Свиноматкой». Он зафрахтовал паровой глиссер «Рыгающий-2», способный развивать рекордную скорость.

Не углубляясь в утомительные технические детали, для объяснения которых потребовалось бы несколько диаграмм и десятки страниц (в то время как до конца нашей истории их осталось не более тридцати), скажу лишь, что мотор парохода приходит в действие благодаря пару, о чем можно догадаться, даже не будучи дипломированным инженером-механиком; пар же получается при кипении воды, разогреваемой посредством сжигания угля.

Проблемы возникают, когда пароходам приходится преодолевать большие расстояния. В этих случаях требуется огромный корабль, способный перевезти огромное количество угля. Перевозить пассажиров можно и на небольших кораблях; но чтобы доставить их на другой материк, нужно большое судно — хотя бы для того, чтобы на его борту поместилась печь величиной с дом!

В то время как на палубе таких пароходов толпятся нарядно одетые пассажиры и цедят сквозь зубы, потягивая прохладительные напитки: «Какое прекрасное утро, не правда ли?» — внизу, в утробе корабля, бурлит вода в котлах, а в кочегарке десятки рабочих стоят у прожорливых печей, непрерывно бросая в них уголь лопатой.

Вообще-то говоря, эта проблема была решена, когда инженеры изобрели паровые двигатели нового типа, использовавшие силу пара более экономно. Читатели, обладающие математическими способностями, уже смекнули, что это означает: появилась возможность преодолевать большие расстояния с большей скоростью, сжигая меньше угля.

Паровой глиссер «Рыгающий-2» был спроектирован и построен Тобайасом Рыгающим, ставшим впоследствии сэром Тобайасом; этот человек известен главным образом тем, что изобрел одну из первых моделей наручных часов. Конечно, носить часы на запястье удобнее, чем на цепочке или в кармане, однако, к сожалению, эти часы тоже были паровыми и могли причинить своему владельцу серьезные неприятности в виде ожогов. Изобретенный им глиссер был оснащен новейшей паровой машиной, известной под именем «Дорогая Нэнси» (так обращался к ней сам инженер, когда хотел приободрить: «Ну же, дорогая Нэнси, набирай обороты, не томи»). По словам Тобайаса, «Рыгающий-2» нуждался в столь незначительном количестве угля, что корпус глиссера мог бы быть еще более легким и, соответственно, быстроходным; кроме того, это чудо техники было снабжено четырехлопастным гребным винтом, что также существенно повышало его быстроходность. О том, что сэр Тобайас — тогда еще просто мистер Рыгающий — опережал свое время, свидетельствует тот любопытный факт, что он носил шорты вместо брюк; мало того, эти шорты имели небывалую для того времени расцветку — в лиловый цветочек.

На нем были эти самые шорты, когда он, держа одну руку на штурвале, а в другой сжимая навигационную карту, управлял «Рыгающим-2», который зафрахтовал Безумный Дядя Джек.

— Конечно, «Почтенная Свиноматка» зависит от ветров, так что мы можем ее и упустить, но если нам улыбнется удача, мы догоним ее уже сегодня, — сказал он Безумному Дяде Джеку, стоявшему, опираясь на перила, в матросской форме, похожей на ту, которую он носил мальчиком.

Тем временем миссис Диккенс поддерживала огонь под небольшим паровым котлом. Они потеряли счет дням, проведенным в море. Миссис Диккенс не без удивления убедилась в том, что является прирожденной поддерживательницей огня, и наслаждалась каждой минутой своей новой, насыщенной приключениями и свежим воздухом жизни. Она так увлеклась, что Тобайас Рыгающий вынужден был сдерживать ее пыл.

— Не подбрасывайте в топку столько угля, — говорил он ей время от времени. — «Дорогая Нэнси» сыта по горло.

Благодаря своим блестящим инженерным способностям и навигационному мастерству, Тобайас Рыгающий настиг «Почтенную Свиноматку», несмотря на то, что парусное судно стартовало на несколько дней раньше. Немаловажную роль сыграло, правда, и то обстоятельство, что «Свиноматка» стояла на якоре. Иными словами, она была «припаркована» и никуда не шла.

Используя для привлечения внимания громкий гудок, а для объяснения своих намерений — сигнализацию флажками (называемую флажным семафором), «Рыгающий-2» в конечном итоге поравнялся с «Почтенной Свиноматкой», и Безумный Дядя Джек и миссис Диккенс вскоре поднимались на борт торгового судна по веревочной лестнице; к этому времени мама Диккенса уже легко обходилась без костылей.

— Где моя дорогая Мод? — вопрошал БДД.

— Где мой маленький Эдмунд? — вопрошала мама мальчика.

Мистер Спартакус Бриггс ждал их на палубе в окружении небольшой группы матросов. Он выступил вперед.

— У меня плохие новости, — сказал он, не зная, с чего начать.

Леди Констанция Бастл подошла к первому помощнику капитана и, удивительным образом поводя бровями, шепнула ему на ухо:

— Позвольте мне сделать это, Спартакус. — Повернувшись к Диккенсам, она сказала: — Действительно, мы живем в ужасные времена. Я вынуждена сообщить вам печальную новость: некоторые люди — среди них и пассажиры, и члены команды — два дня назад рано утром были смыты волной за борт…

— Моя любимая? — простонал Безумный Дядя Джек.

— Ваша жена в полном порядке, сэр, — поспешил успокоить его мистер Бриггс, кладя дяде Джеку руку на плечо. — Она отдыхает со своим неподвижным горностаем в каюте Эдмунда, крепко привязанная к кровати.

— Какая радость! — воскликнул Безумный Дядя Джек.

— А Эдмунд? — спросила миссис Диккенс. — Мой Эдмунд?

— Ему не так повезло, миссис Диккенс, — сказала леди Констанция, которая умела сообщать дурные новости родственникам, поскольку ей часто приходилось это делать. — Боюсь, его смыло волной за борт…

— Какое горе, — вставил Безумный Дядя Джек.

Миссис Диккенс заплакала навзрыд.

— …вместе с нашим капитаном Скримшенком, помощником кока и другим пассажиром… — добавил мистер Бриггс, стремясь подчеркнуть, что утраты понесла не только семья Диккенсов, но и корабельная компания. — Мы уже два дня кружимся на месте в надежде найти их, — продолжал он, — но, судя по всему, они исчезли без следа.

Миссис Диккенс содрогалась от рыданий.

— Волна появилась словно бы ниоткуда, — продолжала леди Констанция. — Море было спокойным, светила луна. Мне довелось быть свидетельницей происшествия. Я совершала ночной моцион на палубе и увидела помощника кока…

— … который стоял на ночной вахте, — подхватил мистер Бриггс. — Он был хорошим мальчуганом. Из него вышел бы со временем образцовый матрос.

— Я видела, как помощник кока разговаривал с мистером Эдмундом, капитаном и другим пассажиром, мистером Смитом, — сказала леди Констанция. Подойдя к плачущей матери Эдди, она обняла ее за плечи. — Дело в том, что на корабле пропал драгоценный камень, а кто-то из них его нашел. Они были счастливы. Я увидела, как алмаз блеснул в руках у капитана, — после этих слов ее тон переменился, — но через мгновение огромная волна, появившаяся ниоткуда, смыла их за борт. Это произошло так быстро и неожиданно, что никто из них не успел даже вскрикнуть. Я бросилась бежать по влажной палубе, чтобы поднять тревогу, но поскользнулась, упала и потеряла сознание. — Она потрогала небольшой синяк у себя на лбу. — Я ничего не могла сделать, пока не очнулась, но это произошло лишь через несколько часов.

Воцарилась тишина. Даже у тех, кто уже слышал ее рассказ, снова побежали по спине мурашки. За один миг исчезли два мальчика и двое мужчин, не говоря уже об одном из самых ценных в мире алмазов…

— Ложь! — громко выкрикнул голос откуда-то сзади.

Все обернулись и, как вы уже догадались (или сделали вид, что догадались, а на самом деле посмотрели на картинку), увидели перепачканного и мокрого Эдди Диккенса, взбирающегося на борт корабля.

— Ты жив! — с восторгом воскликнула его мама; бросившись к сыну, она крепко обхватила его руками. По правде говоря, это было одним из немногих проявлений родительской любви, с какими довелось столкнуться Эдди на протяжении всей его жизни. — От тебя пахнет черепахой! — заметила она, продолжая сжимать сына в объятиях.

Мама Эдди никогда не переставала удивлять своего сына. Откуда она могла знать, как пахнут черепахи? Тем не менее она была права. Ее сын подплыл к кораблю на спине черепахи. Конечно, ему приходилось корректировать направление ее движения, поскольку она не знала, куда ему нужно, а он не говорил по-черепашьи. (Должны же черепахи разговаривать на каком-то языке! Хотя при мне ни одна черепаха не издала ни звука.) Как бы то ни было, черепаха оказалась очень дружелюбной и любопытной: очевидно, она получала удовольствие от того, что участвует в приключении.

— Леди Констанция лгунья, а если бы ее план осуществился, она стала бы вдобавок и убийцей! — воскликнул Эдди. — Не беспокойтесь, мистер Бриггс. Капитан и все остальные тоже живы и здоровы; осталось только послать за ними спасательную лодку.

— Этот мальчик явно сошел с ума! — выкрикнула леди Констанция. — События последних дней выбили его из колеи, и у него помутился разум.

— Думаю, я смогу доказать свою правоту, — сказал Эдди и направился к своей компаньонке, оставляя за собой мокрый след на палубе.

Хотя леди Констанция была намного выше его ростом и плотнее по комплекции, а у него не было при себе оружия, она попятилась назад. Похоже, она знала, что он сейчас скажет.

— Что происходит? — неуверенным тоном спросил мистер Бриггс. Он переводил взгляд с мальчика, которого считал утонувшим, на благородную леди и обратно.

— Она сказала, что алмаз «Собачья кость» был смыт волной за борт, но я знаю, где она его спрятала! Она сама хвасталась… и насмехалась над нами. — После небольшой паузы он добавил: — А потом заставила нас сесть в прохудившуюся гребную шлюпку.

Вокруг леди Констанции и Эдди образовалась небольшая толпа, которая постоянно пополнялась матросами, пожелавшими узнать, из-за чего разгорелся сыр-бор. (Хотя я никогда не понимал смысла этого выражения, оно мне очень нравится, и я долго ждал случая вставить его в книжку. Вот и дождался.)

— Говорю же вам: он сошел с ума! — взвизгнула леди Бастл. — У мальчика поехала крыша.

Мистер Бриггс посмотрел на нее печальным взглядом.

— В таком случае, леди, надеюсь, вы не будете иметь ничего против того, чтобы мальчик отвел нас туда, где, как ему кажется, спрятан алмаз, — рассудительно проговорил он.

Эдди, с которого все еще стекала вода, направился к своей каюте. Подойдя к ней, он распахнул дверь. Безумная Тетя Мод все еще лежала на кровати, привязанная к ней канатом, в том же положении, в каком оставил ее Эдди два дня назад.

— Вы пожаловали весьма кстати, у меня осталось совсем мало времени, — сказала двоюродная бабушка Эдди, когда все желающие вошли в каюту. — В полдень я выхожу замуж за архиепископа Кентерберийского, а мне еще нужно успеть завить усы.

— Женщина моей мечты! — воскликнул Безумный Дядя Джек, обнимая свою обмотанную канатом супругу.

— Уберите отсюда этого человека! — приказала она. — Застрелите его!

Но Эдди не стал ее слушать. Он вытащил у нее из-под мышки горностая Малькольма и указал на ярко-красные стежки на брюшке чучела.

— Вскройте его! — сказал он.

Леди Констанция ринулась к выходу, но Веселый Роджер преградил ей путь.

— Я думаю, будет лучше, леди, если вы подождете здесь. Пока мистер Бриггс не скажет, что вы можете идти.

Бриггс тем временем достал из кармана нож и одним взмахом распорол брюхо горностая по свежему шву.

Глаза Безумной Тети Мод расширились от ужаса.

— Убийца! — вскрикнула она.

— Не волнуйтесь, — попытался успокоить ее Эдди, засовывая при этом руку внутрь горностая; через несколько секунд он с торжествующим видом достал оттуда алмаз «Собачья кость». — Немного набивки, и отреставрированный Малькольм будет свежим как огурчик.

— Как он умудрился это проглотить? — выразила изумление Еще Более Безумная Тетя Мод. — Глупышка.

Мистер Бриггс взял у мальчика легендарный алмаз и сунул его прямо под нос леди Констанции.

— Как вы это объясните? — спросил он.

— Я… ммм… Любой мог положить его туда, — возразила она после некоторого замешательства.

— Но вы сказали, что видели собственными глазами, как этот алмаз был смыт волной за борт, — напомнил ей мистер Бриггс.

— Стежки, — вмешался в их перепалку Эдди. — Посмотрите на стежки.

— А чего на них смотреть? — стояла на своем леди Констанция. — На мой взгляд, это совершенно обычные стежки, искусно скрытые… Если человек не знает, куда смотреть, он их и не заметит. А из этого следует, что подозрение падает как раз на вас, мистер Эдмунд! Вы-то знали, куда смотреть. Спрашивается, откуда?

— Она назвала эти стежки искусно скрытыми? — не поверил собственным ушам мистер Бриггс.

По комнате прокатился ропот удивления: видимо, недоумение первого помощника капитана разделяли едва ли не все присутствовавшие при этой сцене.

Точнее, все, кроме нашедших друг друга после долгой разлуки супругов.

— Малькольм съел что-то несвежее, и у него расстроился желудок. Слава богу, Эдди и этот достойный джентльмен поставили ему клизму, — рассказывала между тем Еще Более Безумная Тетя Мод своему мужу, который трудился в поте лица, отвязывая жену от кровати.

Кажется, счастливые супруги не осознавали, какая драма разыгрывается в их присутствии.

Эдди вытянул кусочек нитки из одного стежка.

— Видите, она ярко-красная! — воскликнул он. — Этот цвет абсолютно не соответствует цвету шерсти Малькольма. Спрашивается, почему? Я вам отвечу. Когда мы впервые с нею встретились, леди Констанция призналась мне, что она дальтоник. Это означает, что она не различает некоторые цвета…

— Поэтому эти стежки и кажутся ей «искусно скрытыми», — сообразил мистер Бриггс. — Ведь она не видит, что они резко выделяются на фоне меха этого хорька… Ой-ой-ой!!! — Первый помощник капитана завопил как резаный, потому что Еще Более Безумная Тетя Мод изо всех сил стукнула его по затылку головой Малькольма.

— Это горностай, невежда! — крикнула ему тетя Мод.

Когда Тобайасу Рыгающему объяснили, в чем дело, он тут же согласился съездить на своем паровом глиссере на маленький островок — скорее напоминавший песочницу, чем настоящий остров, — где, как сообщил Эдди, ждали спасения его товарищи по несчастью. Было очевидно, что Эдди должен поехать на глиссере, поскольку только он знал дорогу к острову. Мистер Бриггс настоял на том, чтобы на борт взяли и его, так как он считал, что именно ему (как первому помощнику) подобает возглавить экспедицию по спасению капитана. Веселый был оставлен за главного на «Почтенной Свиноматке»; ему поручили строго следить за тем, чтобы Еще Более Безумная Тетя Мод ни до чего не дотрагивалась, а леди Констанция оставалась запертой в своей каюте, к двери которой был приставлен охранник.

Когда «Рыгающий-2» отправился в путь, Эдди получил наконец возможность сообщить мистеру Бриггсу, каким образом они с капитаном, помощником кока и третьим пассажиром исчезли с борта «Почтенной Свиноматки».

…В ту роковую лунную ночь Эдди не поверил собственным глазам, когда увидел, как его компаньонка леди Констанция обсуждает что-то с Гробсом.

— Они знают друг друга! — шепнул он бывшему сироте, который прятался рядом с ним в тени огромной бочки (на сей раз это действительно была бочка) с надписью «Корабельные бисквиты».

— Я не думаю, что это так, — прошептал ему в ответ бывший сирота (а теперь подручный кока). — Похоже, они знакомятся.

Мальчик оказался прав. Подкравшись к ним как можно ближе, Эдди услышал слова леди Констанции:

— …и хотя я не знаю вашего настоящего имени, мне известно, что вы беглый преступник по прозвищу Гробс.

— Вы думаете, что сильно меня напугали? — спросил Гробс голосом, от которого у Эдди побежали мурашки по телу. — Вы знаете это со слов мальчика. Только и всего. Его слово против моего слова.

— Но никто не сказал об этом капитану. Пока, — многозначительно намекнула леди Констанция. Трудно было не понять ее намека.

Эдди не расслышал, что ответил Гробс, но он явно не обрадовался. (В смысле: не производил впечатления самого счастливого на корабле человека.)

— Конечно, если мы поделим доход от маленькой вещицы, которой вы располагаете… — На этом месте леди Констанция сделала паузу.

— У меня нет того, что вам нужно, леди, — ответил Гробс; он произнес слово «леди» совсем не джентльменским тоном; если хорошенько подумать, у него были для этого все основания. Компаньонка Эдди оказалась совсем не тем человеком, за которого себя выдавала (тот, кто внимательно читает эту книгу, поймет, на что я намекаю); однако она еще не проявила самых худших сторон своей натуры. Иными словами, это были еще цветочки; ягодки — впереди.

— У вас есть то, что мне нужно, мистер Гробс, — возразила леди Констанция. — Но я готова поделиться. Клянусь могилами всех моих нанимателей, алмаз «Собачья кость» у вас. Если вы согласитесь разбить его на кусочки, продать по частям и разделить со мной доход, ваш секрет останется секретом.

Гробс повернулся лицом к морю, и Эдди снова не расслышал его реплики, но он совершенно отчетливо увидел, как леди Констанция движением опытного вора-карманника запустила руку в нижний карман пальто беглого преступника и вытащила оттуда алмаз.

Когда Гробс понял, что случилось, он поднял руку — очевидно, намереваясь ее ударить, но леди Констанция крепко схватила его за запястье.

— Если вы думаете, что я пришла на эту встречу вооруженная лишь шляпной булавкой, то серьезно меня недооцениваете! — прошипела она.

Эдди решил, что сейчас самое время сообщить о том, что происходит, капитану. Поручив помощнику кока не сводить глаз с Гробса и леди Констанции, мальчик бросился к каюте капитана. Несмотря на поздний час, тот все еще сидел за покрытым географическими картами столом, одетый в свою великолепную форму. Но его поза была менее впечатляющей, чем днем: он уснул, уткнувшись лицом в тарелку с холодной «пастушьей запеканкой». (Сообщаю невеждам, что так называется картофельная запеканка с мясным фаршем и луком.)

Когда Эдди разбудил Скримшенка и рассказал ему о двух злоумышленниках, охотящихся за «Собачьей костью», капитан вскочил со стула и вылетел из каюты прежде, чем Эдди успел обсудить с ним план действий.

— Может быть, нам понадобится подкрепление? — спросил он, с трудом поспевая за капитаном.

— Я справлюсь с этой парочкой голыми руками, — заверил тот мальчика весьма самоуверенным тоном.

Как вскоре выяснилось, самонадеянность капитана оказалась ничем не обоснованной. К тому времени когда Эдди и капитан Скримшенк настигли леди Констанцию и Гробса, эта сладкая парочка (неплохо сказано, не правда ли?) уже обнаружила стоявшего на стрёме подручного кока. Не имея под боком Эдди, который постоянно осаживал его, бывший сирота из Приюта святого Вурдалака стал вести себя слишком самоуверенно (видимо, он невольно подражал капитану: плох тот помощник кока, который не мечтает стать капитаном!) и утратил бдительность. Гробс обнаружил мальчонку и схватил его за шиворот в тот самый момент, когда на сцене появились Эдди и капитан.

— Оставьте мальчика в покое! — приказал капитан.

Гробс поднял мальчика, перенес его через край борта и пригрозил:

— Еще одно движение, и мальчонка окажется в воде.

— У меня есть основания полагать, что в вашем распоряжении имеется нечто, принадлежащее доктору Эли Баузеру, — проговорил капитан гораздо более тихим голосом. — Опустите мальчика на палубу и верните алмаз. Если вы не окажете сопротивления, я позабочусь об облегчении вашей участи.

Леди Констанция засмеялась.

— У меня есть идея получше, — сказала она.

Вскоре они поняли, что это была за идея. Преступники решили заставить их всех — под страхом гибели помощника кока — сесть в маленькую шлюпку, а шлюпку оставить в открытом море.

Эдди принудили спуститься в лодку первым. Следующим был капитан. Он не оказал сопротивления — не только потому, что Гробс все еще держал бывшего сироту над водой, но также и оттого, что считал своим капитанским долгом разделить судьбу пассажира (то есть Эдди), заплатившего за проезд. За ними последовал Гробс с яростно трепыхавшимся бывшим сиротой под мышкой. Когда они оказались в лодке, спущенной на воду, Гробс достал из-за пазухи огромный нож и, угрожая им мальчику-заложнику, добился того, чтобы Скримшенк связал руки за спиной бывшему сироте и Эдди, а затем сам связал капитана, действуя зубами и свободной от ножа рукой. Затем он отрезал концы веревок своим ножом, устрашающе блестевшим в лунном свете. (Вообще-то говоря, лунный свет не является лунным, поскольку это всего лишь свет солнца, отразившийся от луны. Об этом стоит подумать. Луна не излучает энергию, как солнце, являющееся раскаленным шаром. Образно говоря, в луне нет батарейки. Так откуда, по-вашему, может взяться такая вещь, как «лунный свет»?)

Так на чем мы остановились? Ах да: Эдди, Скримшенк и помощник кока связаны; пока я рассуждал о проблеме лунного света, Гробс заткнул им рты кляпами, чтобы они не смогли позвать на помощь, когда окажутся в открытом море. Когда с этим делом было покончено, Гробс стал карабкаться по веревочной лестнице обратно на борт «Почтенной Свиноматки». Но на верхней ступеньке лестницы его ждал сюрприз. Леди Констанция изо всех сил стукнула его по голове алмазом «Собачья кость» (все ли читатели знают, что алмаз — это самое твердое из известных человечеству веществ?).

Беглый преступник упал в море; раздался всплеск, такой громкий, что его услышал бы любой вахтенный матрос. Беда в том, что в эту ночь на вахте стоял бывший сирота, от которого в данной ситуации было очень мало толку.

Леди Констанция перегнулась через борт корабля и обратилась к своим пленникам со словами:

— Мне очень жаль, что все так получилось, джентльмены. — Хотя она произнесла эту фразу извиняющимся тоном, никто из них ни на секунду не поверил, что ей действительно жаль. — А тебе, Эдмунд, будет приятно узнать, что я нашла идеальное место для хранения алмаза. Никому не придет в голову искать его там, а когда вашу драгоценную двоюродную бабушку отвяжут от кровати, никто не захочет к нему приблизиться. Я зашью алмаз в брюхо ее хорька!

— Оу-ау! — воскликнул Эдди; человек издает подобный звук, когда пытается сказать: «Горностая!» — с кляпом во рту, сидя со связанными за спиной руками на гребной шлюпке, дрейфующей в Атлантическом океане. По крайней мере, так получилось в случае с Эдди.

Как выяснилось впоследствии, жестокое обращение леди Констанции со своим сообщником Гробсом помогло спастись Эдди и его товарищам по несчастью. Поскольку у них были кляпы во рту, они не могли ни звать на помощь, ни разговаривать между собой. Поскольку у них были связаны руки, они не могли вынуть кляпы друг у друга изо рта или развязать зубами руки, не говоря уже о том, чтобы плыть. Но Гробс не был связан, и у него не было кляпа во рту!

Через какое-то время, показавшееся невольным пассажирам гребной шлюпки вечностью, все трое осознали тщетность своих попыток понять мычание друг друга через кляпы; между тем «Почтенная Свиноматка» почти скрылась из виду. Но хуже всего было то, что в лодке обнаружилась течь. На дне захлюпала морская вода (возможно, ее следовало бы назвать океанической, но когда человек тонет, это различие ускользает от его внимания), и ее уровень неуклонно повышался: ведь Эдди и его команда не могли вычерпывать морскую/океаническую воду ладошками!

И тут на поверхности воды, совсем близко от них, показался Гробс; он ухватился за борт и, подтянувшись, перевалился в лодку. Не тратя лишних слов, беглый преступник развязал капитана и в изнеможении рухнул на дно лодки. Скримшенк быстро развязал Эдди, который в свою очередь развязал помощника кока (или бывшего сироту, если хотите).

Взглянув на лежавшего в беспамятстве Гробса, Эдди увидел у него на лбу шрам от удара алмазом «Собачья кость» и проникся сочувствием к незадачливому похитителю драгоценностей.

— Возможно, он спас нам жизнь! — воскликнул мальчик.

— Это его не оправдывает, — изрек капитан суровым тоном. — Ведь это он вверг нас в испытания. (Что означает: «Это он накликал неприятности на нашу голову».)

— Боюсь, нас уже ничто не может спасти, — проговорил впавший в отчаяние сирота (бывший), который до сих пор испытывал угрызения совести по поводу того, что позволил себя схватить и использовать в качестве заложника: если бы не он, никому не пришло бы в голову выполнять приказы леди Констанции и Гробса. — Слишком поздно…

Однако автор придерживается другого мнения: он верит в мудрость поговорки «Все хорошо, что хорошо кончается». Главное — не раскисать. По счастливой случайности, когда всем четверым пришлось оставить затонувшую лодку и пуститься вплавь, невдалеке от них показался маленький островок, похожий на детскую песочницу.

Выбравшись на берег, они первым делом высушили красивую форму капитана Скримшенка, и вскоре она выглядела как новенькая. Гробс потерял свой нож при падении с «Почтенной Свиноматки», равно как и все свое криминальное достоинство. Ему пришлось оказать помощь людям, находившимся в лодке, потому что он нуждался в них так же, как они нуждались в нем. Теперь все они были как одна семья; впрочем — не единственная на острове. Я имею в виду очень дружелюбную семью гигантских морских черепах, которым, по-видимому, никогда раньше не приходилось встречать столь диковинных и забавных животных без панциря.

— Одна из этих черепах — самая большая — и довезла меня до «Почтенной Свиноматки», — закончил свой рассказ Эдди.

Как раз в эту минуту первый помощник капитана заметил на горизонте небольшой песчаный островок, и Тобайас Рыгающий направил к нему свой паровой глиссер. Таким образом Эдди снова всех спас!

На этом, мои дорогие читатели, можно было бы и закончить третью, и последнюю, книгу трилогии об Эдди Диккенсе. Однако, прежде чем сказать вам «до свидания», я должен свести концы с концами, как сделал это в финале «Беспросветного Тупика» и «Смертельного номера».

Первый вопрос, на который я вынужден ответить (ведь если я не сделаю этого сейчас, вы замучите меня письмами и телефонными звонками), звучит следующим образом: «Добрался ли Эдди до Восточного побережья Америки и удалось ли ему навести порядок в издательстве газеты «Ужасные времена»? Ответ прост: нет, не добрался. Мне горько об этом говорить, но на этот раз он был вынужден оставить все попытки ступить на американскую землю. Он вернулся в Англию вместе со своей мамой, Безумным Дядей Джеком, Еще Более Безумной Тетей Мод, отреставрированным Малькольмом и (тогда еще просто мистером, а не сэром) Тобайасом Рыгающим на борту быстроходного парового глиссера «Рыгающий-2».

Как выяснилось, в работе издательства «Ужасных времен» действительно возникли, как выразился главный редактор, «некоторые шероховатости». Самой главной шероховатостью можно было считать то обстоятельство, что жена главного редактора попала под пресс печатного станка. Эта шероховатость привела не только к тому, что не вышли три номера газеты, поскольку пришлось ремонтировать пресс и собирать раскатившиеся бусинки ее ожерелья, но и к тому, что миссис Брокенфельд (не помню, сообщал ли я о том, что главного редактора газеты «Ужасные времена» звали мистером Брокенфельдом) так и не приобрела после этого инцидента свою прежнюю форму. Встречаясь с ней, люди не могли понять, стоит она к ним лицом (анфас, как говорят французы) или повернута профилем. Создавалось впечатление, что она представляла собой сплошной профиль. Впоследствии, уже в следующем веке, художник по имени Пабло Пикассо писал своих женщин именно таким образом и заработал на этом целое состояние (правда, небольшое).

Мистер Брокенфельд был так смущен этим инцидентом, что постеснялся сообщить о нем мистеру Диккенсу в Англию: он просто не знал, что написать. Если бы он был знаком с родственниками Эдди хоть немного лучше, ему не о чем было бы беспокоиться. Если бы Еще Более Безумная Тетя Мод работала в газете, она скорее всего нарочно залезла бы под пресс при первом удобном случае!

А что случилось с не слишком благородной леди Констанцией и Гробсом? Бывших соучастников отвезли в Америку на борту «Почтенной Свиноматки», но не позволили им сойти на берег. Когда все левые ботинки были разгружены и алмаз «Собачья кость» передан своему владельцу, их доставили обратно в Англию и передали в руки правосудия. Гробс, которого, как выяснилось, на самом деле звали Альбертом Граббом, был в конечном итоге снова сослан в Австралию на тридцатилетние каторжные работы, где и умер в каменоломне. Леди Констанция вышла замуж за судью, который умер вскоре после женитьбы. По словам леди Констанции, они с мужем играли в ножички, когда она поскользнулась на обмылке и нечаянно вонзила ему лезвие в самое сердце.

Алмаз «Собачья кость» был, как и следовало, вручен доктору Эли Баузеру, магнату кормов для собак. Узнав о выдающейся роли Эдди Диккенса в спасении драгоценности, магнат послал мальчику, «в порядке благодарности», конверт, набитый тысячедолларовыми банкнотами. К несчастью, этот конверт каким-то образом попал в руки Еще Более Безумной Тети Мод. Она разорвала деньги на узкие полоски и оклеила ими изнутри брюхо полой коровы Марджори. Сказать по правде, эти импровизированные обои выглядели намного лучше, чем потолок главного зала Беспросветного Тупика после того, как мистер Диккенс завершил работу над своими фресками.

Но знаете, что я вам скажу? Несмотря на то что у Эдди были самые несусветные родственники в истории человечества, вернувшись из своего последнего путешествия, мальчик вынужден был признать, что нет в мире места лучше родного дома… даже если этот дом — Беспросветный Тупик.

До свидания.

КОНЕЦ

трилогии об Эдди Диккенсе