Начало XIII века ознаменовалось появлением в Центральной Азии Монгольской империи — государства, стремившегося с первых дней своего существования к достижению мирового господства. Эта держава, созданная волей Чингис-хана, фундаментом которой являлась жесткая военно-административная система, оказалась чрезвычайно конкурентоспособной как в отношении своих соседей — стран, расположенных южнее Степного пояса Евразии, так и кочевых народов, обитавших к востоку и западу от Джунгарских Ворот[1]. Монгольские завоевания, представлявшие собой чрезвычайно жестокое, кровавое действо, непрерывно проистекавшее на протяжении более пятидесяти лет и возглавляемое вначале Основателем, а затем его наследниками, затронули десятки государств, расположенных в самых разных, порой весьма удаленных друг от друга частях континента. Развязанная Чингис-ханом, по сути, мировая война в равной степени коснулась и богатейших городов империи Цзинь, и таежных племен «Северных земель», ассоциировавшихся у мусульманских авторов со «Страной Мрака», простиравшейся севернее «Главного юрта»[2], и с землями «Западного края», которые следует отождествлять в первую очередь с восточным Дешт-и-Кипчаком и прилегающими к нему территориями [18, с. 242, 290, 296].

Необходимо отметить, что первые акты откровенной военной экспансии были предприняты Чингис-ханом как в южном, так и в западном направлениях. Примечательно, что в 1205 году походы монгольских войск (пока еще незначительными силами) были совершены и в пределы Си Ся (Тангутского царства), и в район верховий Иртыша [18, с. 146; 27, с. 153]. Простое совпадение? Вряд ли. Следует предположить, что Чингис-хан считал равно приоритетными и войну с китайскими государствами, первоначально предусматривавшую банальный грабеж, и продвижение за Тарбагатайский перевал, где главной целью завоевателей являлись территориальные приобретения, до времени завуалированные авторами «Сокровенного сказания» погоней за меркитскими вождями. Впрочем, физическое уничтожение этих вождей (сначала, в 1205–1208 гг., Тохтоа-бека, а затем его сыновей Худу, Гала и Чилауна в 1216 г.), возложенное на одного из лучших полководцев Чингиса — Субэдэя[3], было делом принципиальным — Чингис-хан не мог простить им «меркитского следа» в биографии своего сына Джучи[4]. Вместе с тем преследование врага, удалившегося в пределы «канлинцев и кипчаудов (канглов и кипчаков. — В.3.)» [27, с. 151], стало весомым поводом для проникновения в восточный Дешт-и-Кипчак и осуществления там глубокой стратегической разведки. Тем более что после разгрома найманов летом 1204 года в битве у Хангая обстановка благоприятствовала активным действиям монголов на западе (к северу от озера Балхаш и в Прииртышье), где у них отныне не оставалось серьезных противников, способных претендовать на роль гегемона в Центральной Азии и «запиравших» Джунгарские Ворота, мешая проникновению в степь Дешт и Сибирь.

Судя по всему, Чингис-хан уже в 1205 году имел достаточно сведений о положении дел в Прибалхашье и Южно-Сибирском регионе. После курултая 1206 года, где его провозгласили великим кааном и на котором dejure было оформлено появление нового государства Еке Монгол Улус[5], символизировавшего объединение кочевников Центральной Азии под скипетром одного монарха, Чингис-хан принял решение о проведении новых актов агрессии в отношении ближайших соседей. Сам он, рассматривая в качестве основной цели своих замыслов северо-китайскую империю Цзинь, но пока еще не решаясь «двинуться необдуманно» [18, с. 147], вновь и весьма успешно атаковал в 1207 году тангутов, лично возглавив войско. Одновременно другая монгольская армия под предводительством Джучи была направлена «к лесным народам» [27, с. 174]. Конкретной задачей, поставленной Чингис-ханом перед царевичем, было приведение к покорности племен, населявших территории к северо-западу от Главного юрта и кочевавших на границе степи и тайги. Этот поход, в равной степени как быстротечный, так и успешный, был тщательнейшим образом подготовлен, что во многом позволило Джучи уже в скором времени увенчать себя лаврами покорителя «лесных народов», а в монгольских источниках — «Сокровенном сказании» и «Алтай Тобчи» — впервые появилось упоминание о башкирах. Но все началось (и это весьма показательно и традиционно для политики, исповедуемой Чингис-ханом, а затем и его наследниками) с переговоров между монголами и предполагаемыми жертвами предстоящей экспансии.

Еще до похода Джучи или, по крайней мере, в самом его начале великий каан предпринял чисто дипломатический ход: согласно «Юань ши», «в тот же год [Чингис-хан] отправил Алтана и Буура (Буху), двух послов, к киргизам» [18, с. 147]. Алтай и Буха действовали расторопно, сумев в кратчайшее время уговорить своих визави, и начавшееся предприятие уже в отправной своей точке обернулось быстрыми, а самое главное — бескровными победами. При рассмотрении текста «Сокровенного сказания» вышеупомянутый Буха выступает уже в качестве проводника в войске Джучи, обеспечивая тем самым начало переговоров еще и с правителем ойратов Худуха-беки, вскоре лично явившимся в ставку царевича с «выражением покорности» и намерением «стать провожатым у Чжочия» [27, с. 175]. Таким образом, заручившись поддержкой местной знати, Джучи помимо ойратов подчинил бурятов, бархунов, урсутов, хабханасов, ханхасов и тубасов — племена, обозначенные в «Сокровенном сказании» под общим собирательным именем тумен-ойрат (тумэн-ойрад) [27, с. 174; 51, с. 325]. Затем монгольское войско, миновав реку Шишгид-гол («берущую начало в северных отрогах Алтайского хребта и впадавшую в реку Ховд» [51, с. 325]), подступило к землям тумен-киргизов, которые, равно как и тумен-ойраты, фигурируют в «Сокровенном сказании» в качестве собирательного образа нескольких племен тюркского происхождения. Тогда же к Джучи, не замедлив, явились некие киргизские нойоны, «выразили покорность и били государю (Чингис-хану. — В.3.) челом… Чжочи принял под власть монгольскую все «лесные народы»: шибир, кесдиин, байт, тухас, тенлек, тоелес, тас, и бачжиги» [27, с. 175], что, по мнению нескольких поколений российских ученых, означало практическое признание вышеперечисленными племенами монгольского каана своим сюзереном, причем этноним бачжиги безоговорочно ассоциировался с зауральскими башкирами, из чего вытекало, что какая-то их часть уже в 1207 году оказалась в юрисдикции Монгольского государства. Но так ли оно было на самом деле? И не выдает ли автор «Сокровенного сказания» в победных реляциях о походе Джучи желаемое за действительное?

Несмотря на то что в более позднем источнике — «Алтай Тобчи»[6] — Лубсан Данзан подтверждает успех похода 1207 года и наряду с покоренными «лесными народами» упоминает о племени тан-бичигэт [13, с. 184] («последнее название представляет собой соединение двух этнонимов, упомянутых в "Сокровенном сказании": тас и бачжиги»[7] [1, с. 139]), следует с осторожностью подходить к версии, по которой монголы смогли достаточно далеко углубиться на запад, и в первую очередь по причине скоротечности всего предприятия. Недаром Чингис-хан, довольный результатами похода, воздал должное Джучи и «соизволил сказать: "Ты старший из моих сыновей. Не успел и выйти из дому, как в добром здравии благополучно воротился, покорив без потерь людьми и лошадьми лесные народы"» [27, с. 175]. Рассматривая этот пассаж, необходимо учитывать реалии той эпохи: несмотря на чрезвычайную мобильность, монгольские войска вряд ли могли в течение «одного сезона», перемахнув через Саяны и Алтай, передвигаясь таежными тропами, а затем по северной кромке Великой степи, пусть даже и не встречая активного сопротивления, достигнуть Ишима или тем более Тобола, после чего тем же путем вернуться в ставку великого каана, по-видимому, находившуюся в то время в районе будущего Каракорума. Вместе с тем Джучи, очевидно, достиг юго-восточных окраин Западной Сибири, несомненно, многие племена признали над собой власть Чингис-хана, однако, скорее всего, власть эта распространялась только на территорию Северных Саян, Алтай и, возможно, часть Кулундинской и Барабинской степей. Подтверждением нашей гипотезы (к сожалению, альтернативы в виде письменных источников относительно изначального территориального расположения Улуса Джучи не существует) следует считать извлечение из летописи Рашид ад-Дина, оставившего по этому поводу однозначное сообщение: «Все области и улус, находившиеся в пределах реки Иртыш и Алтайских гор, летние и зимние кочевья тех окрестностей Чингиз-хан пожаловал в управление Джучи-хану… Его юрт был в пределах Иртыша, и там была столица его государства. Вот и все!» [41, с. 78].

Что же касается непосредственного подчинения хотя бы части зауральских башкир, то сомнительно, чтобы Джучи удалось достичь этого в 1207 году, тем более что в новейшем переводе «Сокровенного сказания» говорится: «покорил Жочи многие племена лесные… всех вплоть до бажигидов (башкир)» [51, с. 190, 326]. Трактовать же выражение «всех вплоть до» как обозначение фактического подчинения башкир некорректно: возможны несколько вариантов интерпретации этого отрывка, в том числе и такой: монголы всего лишь встретились с одним из обоков «бажигидов», достаточно далеко откочевавшим на восток.

В 1216 году произошли знаковые события, во многом предопределившие на несколько столетий вперед судьбу десятков народов и стран «Западного края», — начался новый этап полномасштабной экспансии монголов в этом направлении. В тот год — «год быка» — против хори-туматов[9], скорее всего, признавших власть монгольского каана еще во времена похода Джучи, но теперь «восставших», Чингис-ханом был направлен Борохул-нойон. Однако миссия Борохула окончилась неудачей, а сам он, попав в засаду, погиб [27, с. 175; 40, с. 178]. Это, в свою очередь, не только повлекло за собой гнев Чингис-хана и желание отомстить за гибель старого соратника, но и послужило поводом для дальнейшего усиления монгольского присутствия в регионе, подразумевавшего неизбежное в этом случае давление на запад. Давление это проистекало двумя потоками. Одна часть монгольских войск, ведомая Дорбо-Дакшином, а затем и царевичем Джучи, карающей десницей обрушилась на хори-туматов и киргизов, другая, основная их группировка, согласно стратегическим замыслам монгольского повелителя направлялась в глубокий рейд в Дешт-и-Кипчак под благовидным предлогом наказания «зловредных мэргэдов». О важности планируемого похода свидетельствует проведение общего сбора монгольских военачальников и обсуждение на нем деталей предстоящей кампании.

Чингис-хан «собрал всех полководцев в Черном лесу на реке Тола и спросил: "Кто именно сможет пойти для меня карательным походом на меркитов?" Субэдэй попросил поручение себе, государь укрепился [в своем решении] и разрешил это» [18, с. 226]. Действительно, уничтожение меркитов, как подчеркивалось выше, являлось принципиальным для Чингис-хана мероприятием, но важно (и это в полной мере подтвердят события ближайших лет), что поход против своих давних врагов великий каан прежде всего увязывал с готовившимся им вторжением в Государство хорезмшахов, во владения кара-киданей (Си Ляо), а также захватом степного пространства вплоть до Яика[10] и покорением населявших его канглов, кимаков, огузов, кипчаков и башкир. Основные джайляу последних находились в пределах Южного Урала, однако, как известно, их племена вольны были кочевать и в Зауралье, и в Западной Сибири, и по северным областям Дешта, а следовательно, подпадали под готовившийся удар.

Весьма символично и то, что ответственным за предстоящее предприятие Чингис-хан назначил своего «свирепого пса» Субэдэй-багатура и не ошибся в выборе, тем более что тот уже несколько раз наведывался за Тарбагатайский перевал, участвуя в операциях по нейтрализации найманского царевича Кучулука и уничтожению меркитского вождя Тохтоа-бека.

Недаром Г. А. Федоров-Давыдов отмечал, что с определенного момента «…Субедей-Бахадур стал в среде монгольских военачальников настоящим "специалистом" по западным походам: без него не обходилась ни одна военная акция монголов против западных народностей» [46, с. 231]. Я не зря акцентирую внимание на личности Субэдэя, и даже не потому, что во многом, именно благодаря ему — ярчайшему представителю своего жестокого века, оставившему о себе печальную память как о беспощадном завоевателе в разных частях Евразии, от Венгрии до Китая, — на полях сражений была обеспечена слава монгольского оружия. Главная причина в том, что его деятельность как полководца и дипломата являлась «основополагающим стержнем всех мероприятий, проводимых завоевателями и направленных на утверждение политического господства в этой части континента (в данном случае Волго-Уральского региона. — В.З.)» [15, с. 159]. В рамках рассматриваемой темы — противостояния монголов и башкир — важно особо подчеркнуть, что при непосредственном участии Субэдэя это противостояние проистекало на протяжении более чем полутора десятков лет и именно Субэдэем в конце концов была поставлена последняя точка в этом конфликте.

Сразу же после распоряжений Чингис-хана Субэдэй направился со своим туменом на запад, в район хребта Тарбагатай, в местность, хорошо ему знакомую по прежним походам. Там он начал тщательную подготовку к предстоящей войне. Особое внимание уделялось внезапности нападения. Меркиты-«грешники» спокойно зимовали по другую сторону гор, до последней минуты не подозревая, что их ожидает. А Субэдэй «выбрал помощником полководца Алчу и назначил [его] в авангард с сотней людей, чтобы рассмотреть его достоинства и недостатки [в деле], он дал наставление Алчу, сказав так: "Ты, когда будешь останавливаться на ночлег, обязательно держи детскую утварь наготове, чтобы, уходя, оставить ее — пусть будет похоже на то, как будто [вы] убегаете, захватив с собой семьи"» [18, с. 226]. Алча, как только появилась возможность, перешел перевал и начал выполнять нерыцарское поручение своего темника. «Субэдэй же двигался вслед [за ним]» [18, с. 226], помня уже о наказе Чингис-хана, данном ему когда-то, «подкрадывайтесь, как крадется ревнивая супруга» [13, с. 196]. Алча отлично справился с поставленной задачей, ловушка сработала. Меркиты, увлеченные преследованием «мирного» обока, попали под удар полнокровного монгольского тумена, «оказались не готовыми [к нападению]» [18, с. 226] и, понеся определенные потери, начали уходить на запад вдоль северного берега озера Балхаш. Куду, их вождь, был очень опытным степным военачальником, знавшим все приемы ведения войны на открытых пространствах. Отступая, он собирал силы для новой схватки с корпусом Субэдэя уже на равных, но просчитался. Чингис-хан усилил Субэдэя за счет отправки к нему Тохучар-нойона [39, с. 177], ведущего к месту действия еще один тумен. Таким образом, после соединения двух корпусов в распоряжении каждого из монгольских полководцев имелось по полнокровному тумену воинов, а значит, в Деште появилась прошедшая горнило войны с Цзинь армия[11], способная решать не только тактические, как разгром меркитов, но и стратегические задачи — захват степных пространств, примыкавших с севера к Государству хорезмшахов и превращавшихся отныне в очередной плацдарм для осуществления дальнейших агрессивных замыслов Чингис-хана, направленных в том числе против народов Поволжско-Уральского региона.

^{Походы монгольских войск против «лесных народов» в восточный Дешт-и-Кипчак и Си Ляо (1207, 1216, 1217 гг.)}

Тем временем «Субэдэй с большим войском дошел до реки Чам, встретился с меркитами, в одном сражении захватил двух их полководцев и полностью пленил их войско. Владетель обока Худу бежал к кипчакам» [18, с. 227]. Вот так очень кратко составители «Юань ши» повествуют о сражении у реки Чам, которую «комментаторы ЮШ[12] считают… притоком реки Сары-су, протекающим юго-восточнее г. Джезказган в Казахстане» [18, с. 227][13]. Да, сообщение очень краткое, но за ним можно увидеть многое. В нем говорится, что Субэдэй «пленил их войско» — не уничтожил, не перебил, а пленил. Это, в свою очередь, означает, что установка Чингис-хана на уничтожение меркитов касалась в основном правящей верхушки этого племени, а простые араты предназначались для рассеивания по всей империи. Пройдет немного времени, и их раскидают по разным сотням, тысячам, туменам, одним словом, консолидируют, сделают полноправными членами орды Чингиса, по приказу которого они будут готовы идти и в огонь и в воду[14]. Помимо прочего (а это было весьма актуально в условиях оторванности монгольских туменов от метрополии), возможная милость в отношении пленных являлась еще и неким посланием, адресованным номадам, кочевавшим дальше на закат солнца (как известно, вести в Степи опережают ветер!), посланием победителя, способного на добродушие, если вообще этот термин применим в отношении центральноазиатских завоевателей. Не секрет, что в 1233 году в Китае (провинция Хэнань) по приказу того же Субэдэя, которому тогда по праву сильного незачем было заигрывать с императором Цзинь, после разгрома чжурчжэньских войск у хребта Хунлунган «было отрублено 10 000 голов» [18, с. 230, 288]. Но здесь-то, в Деште, политическая целесообразность пока еще подсказывала путь увещеваний и уговоров, склонявших степняков покориться воле монгольского каана, а потому — меркиты меркитами, а вот кипчаки, огузы или башкиры… Надо полагать, им только предстояло сделать выбор — с кем они или против кого…

И кипчаки в 1216 году свой выбор сделали.

Дело в том, что Куду после поражения на реке Чам с остатками меркитского войска, а вернее, с остатками дружин ближних нойонов поспешил дальше на запад, туда, где располагались кочевья кипчаков, восточная граница земель которых пролегала в то время в междуречье Яика и Эмбы. В «Юань ши» по этому поводу есть соответствующая запись: «Владетель их (меркитов. — В.3.) обока Худу бежал к кипчакам» [18, с. 227], и те, судя по последовавшим событиям, приняли его. Более того, предводитель последних (по некоторым данным, это был Инасы[15], сын Кунана [3, с. 226]), приняв под свое покровительство гонимых и отказав преследователям в их выдаче (а переговоры между сторонами, несомненно, имели место), вызвал гнев монголов, реакция которых была однозначной, — и они атаковали кипчаков. «Субэдэй, преследуя его (Куду. — В.З.), сразился с кипчаками на Уюр и разбил их» [18, с. 227]. Это сражение произошло, по одной версии, на реке Уюр (Уил), протекающей юго-западнее Актюбинска (совр. Казахстан), а по другой — в междуречье Кайлы и Кимача (Жарлы и Кумак) на северо-востоке Оренбургской области[16] [1, с. 140; 3, с. 221; 18, с. 227] (важно, что обе версии не слишком противоречат друг другу с точки зрения географии произошедших событий).

К сожалению, о масштабе сражения на Уюр остается только догадываться. Вероятнее всего, это было «рядовое» с точки зрения глобальных монгольских завоеваний столкновение, и свидетельством тому является весьма сжатое сообщение о нем в «Юань ши». Однако за сухими строками китайской хроники скрывается весьма драматичное по своим последствиям событие, несущее в себе как минимум две тенденции дальнейшего развития военно-политической ситуации в регионе на ближайшие десятилетия. Во-первых, именно там, на Уюре (Уиле и Жарлы), началось, без преувеличения, эпохальное, охватывающее практически всю Великую степь монгольско-кипчакское противостояние, закончившееся лишь к середине 1240-х годов. Во-вторых, становится очевидным тот факт, что в результате похода, который, по крайней мере, официально, подразумевал наказание меркитов, монголы, «стартовав» весной 1216 года из района Тарбагатайского перевала, осенью — зимой 1216–1217 годов оказались либо в непосредственной близости, либо вообще на территории расселения башкирских племен. Таким образом, в 1216 году у завоевателей было куда больше шансов непосредственно столкнуться с башкирами, и в гораздо большем объеме, нежели в году 1207-м.

Несмотря на то что сведений о каких-либо контактах между монголами и башкирами, относящихся к описываемым событиям, в источниках не существует, следует с огромной долей вероятности предположить, что контакты на самых разных уровнях все-таки имели место. В данном случае следует рассмотреть следующие моменты: 1) не исключено проникновение монгольских ертаулов на правобережье Яика (по сути, в Европу) с чисто тактическими разведывательными задачами; 2) возможно, что состоялась официальная встреча представителей башкирской знати с высшими офицерами или даже полководцами монголов. Подобная встреча вполне могла бы стать еще одним шагом в реализации завоевателями концепции глобальной политики, разработанной Чингис-ханом в отношении стран или народов, подлежащих покорению, и временной нейтрализации их активных действий на военно-политическом поле. Как известно, монгольская дипломатия во всем своем многообразии по необходимости могла касательно несговорчивых или «неудобных» партнеров принимать весьма гибкие формы и, надо полагать, в отношении населения Дешта и Южного Урала на определенном этапе использовала лозунг единства тюркских народов. В этой связи уместно вспомнить, что несколько позже, в 1222 году, в северокавказских степях Субэдэй и Джебэ, опираясь именно на идею пантюркизма, рассорили противостоящих им кипчаков и алан, обеспечив тем самым победу в предстоящей войне с половцами и русскими.

Тогда, оказавшись перед лицом объединенных сил кипчаков и алан, монгольские полководцы, чьи тумены были ослаблены зимним переходом через Кавказские горы, предложили половецким ханам Юрию Кончаковичу и Даниле Кобяковичу (Татауру) сделку. Налегая на общность происхождения и схожую веру, они сказали половецким старшинам: «"Мы и вы — одного племени и происходим из одного рода, а аланы нам чужие. Мы с вами заключим договор, что не причиним друг другу вреда, мы дадим вам из золота и одежд то, что вы пожелаете, вы же оставите нам [аланов]". [Одновременно] они послали кипчакам много [всякого] добра. Кипчаки повернули назад [40, с. 229], бросив своих союзников алан ниже с ними. Те, конечно же, потерпели поражение, были нейтрализованы, вынуждены отойти в горы, "в теснины и ущелья", подальше от кровожадных пришельцев. Но недолго половецкие ханы любовались драгоценными вещицами: монголы, разделавшись с аланами, обрушились на предавших их кипчаков, причем Ибн-ал-Асир не без ехидства замечает, что "татары отобрали у них вдвое против того, что [сами] им принесли"» [17, с. 26; 36, с. 172]… В середине же 1210-х годов, когда Чингис-хан избрал своей жертвой Государство хорезмшахов, лояльность племен, кочевавших на северо-запад от Арала, что подразумевало и безопасность одного из флангов выдвигающегося войска, была ему просто необходима, и потому некие «увещевательные» переговоры с башкирами, а тем более с кипчаками исключать нельзя.

Остается открытым вопрос о нахождении Джучи в 1216 году, а следовательно, и вероятности его присутствия в пределах кочевок башкирских родов. Несмотря на то что арабские и персидские авторы об этом умалчивают, а «Юань ши» вообще приписывает все тогдашние победы над меркитами и кипчаками одному Субэдэю, не следует исключать появления Джучи в Деште сразу же после сражения на реке Чам (лето — осень 1216 года), когда был захвачен в плен сын Куду Мэргэн. Обращает на себя внимание отрывок из летописи Рашид ад-Дина, согласно которому монголы «разбили племя меркит и всех перебили, так что никого из них не осталось [в живых], кроме самого младшего сына [Куду], по имени Мэргэн. Последний был чрезвычайно искусным стрелком. [Монголы] его схватили и привели к Джочи. Так как [Мэргэн] был весьма искусен в метании стрел, то [Джочи] послал к Чингиз-хану посла, прося его помиловать. Вследствие того, что Чингиз-хан [до этого] неоднократно испытывал от них [меркитов] всяческие затруднения, то подумал: "Не годится, чтобы они снова положили начало какой-нибудь смуте!" — и послал [сказать] в ответ Джочи: "Я для вас приобрел так много государств и войск, [так что] на что он вам?!". По этой причине его также прикончили…» [40, с. 178].

  Гумилев Лев Николаевич (18.03.1912—15.06.1992). Родился в Санкт-Петербурге. Сын известных поэтов Анны Ахматовой и Николая Гумилева. Историк-этнолог, археолог, востоковед, переводчик (переводил поэзию с персидского). Доктор исторических наук (1961). В 1931 г. поступил в Ленинградский государственный университет, но окончил его, по причине необоснованных репрессий (трижды арестовывался) и участия в Великой Отечественной войне (в 1944–1945 гг.), лишь в 1940-х гг. экстерном. В 1949 г. был вновь арестован и освобожден после реабилитации в 1956 г. С конца 1950-х гг. работал в Эрмитаже, а с 1962 г. вплоть до выхода на пенсию в 1987 г. состоял в штате географического факультета ЛГУ.

В 1950–1960 гг. занимался археологическими исследованиями Хазарии, историей народа хунну и древних тюрок, исторической географией, источниковедением. С 1960-х гг. начал разработку собственной (во многом спорной, но, несомненно, имеющей право на существование} пассионарной теории этногенеза, с помощью которой пытался объяснить закономерности исторического процесса, в том числе и процессов, проистекавших на Южном Урале в момент башкиро-монгольского противостояния (1220–1240-е гг.). Научное наследие Л. Н. Гумилева (12 монографий и более 200 статей) являет собой подвиг ученого евразиста, бесстрашно выступившего против закостенелых догм, господствовавших в отечественной науке в середине XX в.

https://ru.wikipedia.org/wiki

В первую очередь, этот отрывок приоткрывает личные качества сына и отца — отдана и каана, и, естественно (возможно, не без помощи Рашид ад-Дина), царевич выглядит здесь «белым и пушистым», однако для нас этот пассаж ценен и другой содержащейся в нем важнейшей информацией. Вне сомнения, описываемые события происходили в восточном Дешт-и-Кипчаке, непосредственно перед заключительным рывком монгольских туменов еще дальше на запад, а потому Джучи, несмотря на умолчание о нем в «Юань ши», мог участвовать в сражении на Уюр, то есть оказаться практически на башкирских землях.

Так или иначе, но осенью — зимой 1216 года царевич Джучи, расположив свою ставку в нынешнем Казахстане (неважно, в какой его части), с вожделением поглядывал на степи, которые по результатам завоеваний должны были перейти под его руку. Джузджани по этому поводу заметил, что когда «Туши, старший сын Чиигизхана, увидел воздух и воду кипчакской земли, то он нашел, что во всем мире не может быть земли, приятнее этой, воздуха, лучше этого, воды, слаще этой, лугов и пастбищ, обширнее этих» [17, с, 250][17]. Монголы, достигнув пределов восточного Дешта, Южного Урала, а впоследствии благодатных пространств, прилегающих к Кавказу и Черному морю, памятуя о суровом климате своей родины, о ее каменистых степях и жарком дыхании Гоби, не собирались отказываться от столь лакомого куска. Кипчаки, огузы, саксины, башкиры и многие другие народы, к которым монголы в 1216 году еще не предъявляли территориальных претензий, превращались отныне в объект поглощения Монгольской империей, а ее властелин, как, впрочем, и вся монгольская элита, намеревался в ближайшее время вернуться в эти пределы уже в качестве единоправного хозяина.

После разгрома кипчаков и уничтожения меркитской знати монгольские отряды, раскинувшись облавой, наводнили Дешт, «примучивая» местных номадов. Зимой — ранней весной 1217 года ситуация стала меняться: по-видимому, после указания Чингис-хана «в Тургайской степи (Центральный Казахстан) был назначен пункт сбора отрядов из туменов этих полководцев (Субэдэя и Тохучара. — В.З.), которые должны были пойти под руку Джучи… старшего по своему положению среди всех военачальников» [40, с. 314]. Тогда же в бассейне реки Иргиз произошла знаменитая битва монголов с превосходящими их более чем в два раза войсками хорезмшаха Мухаммеда, по результатам которой (ведь хорезмийцы так и не смогли одолеть противника) Чингис-хан еще более утвердился в намерении совершить поход в Среднюю Азию и окончательно покорить восточный Дешт-и-Кипчак.

К 1217 году действия завоевателей в восточном Дешт-и-Кипчаке принесли свои плоды. Нельзя утверждать, что степи от Иртыша до Мугоджар или Эмбы находились под полным контролем монголов, но не отметить факта начала их доминирования в этом регионе нельзя. Действительно, в течение года силами двух-трех, даже самых боеспособных, туменов, имевшихся в распоряжении монгольских военачальников, покорить территорию размером в несколько миллионов квадратных километров невозможно[18]. Тем не менее появление на военно-политической арене Дешта столь мощного игрока, каковым являлась держава Чингис-хана, не могло не вызвать обеспокоенности со стороны правящих кругов государств, примыкавших с юга к Великой степи. В первую очередь монгольское присутствие затрагивало интересы Государства хорезмшахов-Ануштегенидов, правители которого[19] претендовали на безраздельное господство в этой части Евразии, и им было далеко не безразлично, что в Дешт-и-Кипчаке начали хозяйничать невесть откуда объявившиеся пришельцы. Столкновение представлялось неизбежным, и хорезмшах Мухаммед, лишь прослышав о нежеланных гостях, решил доказать мечом свое право на земли, лежащие к северу от Джейхун (Сырдарьи).

То, что войско хорезмшаха выступило из Мавераннахра в сторону местности Иргиз-Тургай[20], сомнений у большинства исследователей не вызывает, но вот вопрос о том, каких пределов оно в действительности достигло и куда его может в конечном итоге занести воображение уважаемых ученых, следует конкретизировать. Существует мнение, что «хорезмийское войско», двигаясь «вдоль течения (реки Сары-Су)… на север на протяжении нескольких месяцев», оказалось в «междуречье Ишима и Иртыша. Продвигаясь далее на восток… в горную область» [35, с. 146], достигло точки, где, собственно, и произошло сражение. Другая версия заводит хорезмийцев в противоположный конец восточного Дешта, в район, о котором уже упоминалось выше в связи с разгромом монголами кипчаков и меркитов, — междуречье Кумака и Жарлы [3, с. 229].

Несмотря на массу аргументов, приводимых в пользу своих гипотез, авторы (Я. В. Пилипчук, С. М. Ахинжанов) не учитывают главного фактора, из-за которого войско хорезмшаха не могло достигнуть междуречья Ишима и Иртыша, или Кумака и Жарлы, и фактор этот заключается в расстоянии, которое ему следовало преодолеть. Как ни парадоксально, ответ на вопрос о несостоятельности появления в этих регионах армии Мухаммеда следует искать в событиях, произошедших спустя 175 лет, во время знаменитого похода Тимура Тамерлана, предпринятого им в 1391 году против золотоордынского хана Тохтамыша. Путь этого полководца на север пролегал именно по Сары-Суйской дороге. Тогда войско Тимура испытало огромные трудности в связи с нехваткой продовольствия. По словам Йезди, «…большая часть войска… бродила на тех равнинах и поддерживала жизнь яйцами птиц, разными животными… и съедобными растениями, таким образом они шли» [17, с. 242]. Что уж говорить о Мухаммеде, который, в отличие от Тимура, выступившего весной, когда степь зазеленела, двинулся в поход, по определению В. В. Бартольда, зимой, когда ледяной панцирь сковал реки, а затем в связи с начавшимся ледоходом был вынужден ожидать его окончания [3, с. 227]… Однако достигнуть даже достаточно отдаленной территории — одно дело: необходимо еще иметь возможность вернуться. Возвращение войска Тимура в 1391 году из района Самарской Луки в Мавераннахр (кстати, также сопровождавшееся трудностями в снабжении не только продовольствием, но и водой) тем не менее было обусловлено победой на Кондурче и несколькими неделями отдыха, во время которых Тамерлановы гулямы «отъедались», стоя «на костях». Чем в данном случае мог блеснуть Мухаммед, не одержавший явной победы и не захвативший трофеев? И мог ли он вообще вернуться (и в каком состоянии) из далеких степей?..

В пользу того, что Мухаммед мог достичь Иртыша или Кумака, вроде бы свидетельствует ал-Асир, сообщая (правда, весьма размыто[21]), что поход продолжался четыре месяца [13, с. 14]. Что же, действительно, за такой промежуток времени из Самарканда вполне реально добраться до указанных мест, но, если рассматривать события, изложенные в летописи Рашид ад-Дина, все становится по местам. «Когда, — пишет Рашид ад-Дин, — известие о выступлении войск Чингис-хана дошло до султана Мухаммеда хорезмшаха, он… из Хамадана отправился в поход на Хоросан. Побыв в Нишапуре в течение одного месяца, он направился в Бухару. Там он несколько дней занимался увеселениями, а затем пошел в Самарканд. Оттуда… в Дженд. Из Дженда он ушел в пределы Туркестана до границы своей страны» [40, с. 189]. Как видно, владыка Хорезма поспешал не торопясь, и мало ли где еще он мог «заниматься увеселениями»… А если учесть, что Хамадан, расположенный на северо-западе современного Ирана, находился в более чем полутора тысячах километрах от местности Иргиз-Тургай, то вопрос о времени, затраченном Мухаммедом на преодоление расстояния до нее, в том числе и переход от Самарканда до Джейхун через пески Кызыл-Кума и далее по заснеженной степи, следует считать исчерпанным. За одним только исключением. Возможно, что хорезмийцы встретились с монголами даже не доходя до реки Иргиз. Рашид ад-Дин, описывая уже маршрут туменов Субэдэя и Тохучара, подчеркивает, что прибыли они в «приграничные районы Туркестана» [40, с. 189], где затем у рек Кили и Камих [40, с. 190] и произошло знаменитое сражение. Вряд ли Иртыш или Кумак могут претендовать на роль местности, граничащей с Государством хорезмшахов.

Говоря о событиях, разыгравшихся ранней весной 1217 года в Деште, подавляющее число исследователей, сами того не подозревая, используют штамп, выданный им 700 лет назад Рашид ад-Дином, развитый В. Яном в романе «Чингиз-хан» и буквально с его страниц перекочевавший в научные работы. Смысл его в том, что хорезмшаху Мухаммеду докладывают о вторжении неведомого племени. Он выступает с войсками в пределы Дешт-и-Кипчака, случайно находит разгромленный стан меркитов, случайно получает от единственного оставшегося в живых очевидца сведения о монголах, кидается в погоню, случайно их нагоняет, после чего происходит битва, которую он случайно не выиграл. Не правда ли, очень много случайного в этом походе Мухаммеда? [16, с. 116]

Основываясь на многочисленных фактах, свидетельствующих о весьма эффективных действиях монгольской разведки как армейской, так и действующей в тылу противника, следует с огромной долей вероятности предположить, что агентура Чингис-хана, приданная его военачальникам, вовремя доложила им о продвижении Мухаммеда. Тем более что тот шел в поход с помпой, демаскируя свое передвижение, и любой купец мог сослужить за горсть серебряников службу «падишаху монголов». Да что там агентура! Монгольские дозоры и разведчики, находящиеся в непосредственной близости от того же Дженда, незамедлительно доложили своим командирам о приближении хорезмийского войска [16, с. 117]. Надо полагать, что Джучи и «свирепые псы» в лице Субэдэя и Тохучара получили четкую установку от монгольского повелителя — вступить в бой с приближающимся неприятелем. Если бы такой установки не было, они могли легко уклониться от столкновения с хорезмийцами, моментально ретировавшись, тем более что подобное отступление абсолютно не противоречило военной доктрине великого каана, предусматривавшей уклонение от боя перед численно превосходящим противником.

Мухаммед тем временем был уже в пределах Тургая — Иргиза. Здесь он «случайно», как говорилось выше, находит разгромленный стан меркитов и допрашивает пленного. Монголы тем временем не уходят, а маячат где-то поблизости, буквально дефилируя, дразня своим присутствием. Хорезмшах, как бык на красную тряпку, кинулся на них. Суммируя все случайности, можно предположить, что Субэдэй как самый опытный из военачальников, который реально руководил войсками монголов в том сражении [49, с. 178], просто выманил Мухаммеда и спровоцировал его на битву, подкинув ему разгромленный стан меркитов, как подкидывал меркитам год назад детскую утварь сотник Алчу. Субэдэй использовал всю свою природную хитрость и смекалку охотника, чтобы разведкой боем понять, на что способны воины Хорезма. А главное, с точки зрения дипломатии все было безукоризненно — не монголы напали первыми. В дальнейшей политической игре, затеянной Чингис-ханом с хорезмийцами, это служило большим плюсом и давало возможность развязать с Мухаммедом дипломатическую дуэль.

Итак, завидев «обидчиков» издалека, присвоивших «законную» добычу, Мухаммед двинул свое войско в погоню и вскоре настиг монголов в районе реки Иргиз. По словам ан-Насави, «у султана было вдвое больше, чем у Души-хана, людей и [были] военачальники, умевшие наступать и атаковать» [17, с. 245]. По-видимому, против 60 тысяч хорезмийцев [8, с. 134] под командованием монгольских полководцев оказалось 20–30 тысяч собственных войск. Эта цифра вполне может соответствовать действительности, если учесть, что в личном распоряжении Джучи, Субэдэя и Тохучара было по одному тумену, численность которого, как подчеркивалось выше, колебалась в пределах 10 тысяч воинов. Суммируя количество туменов, а их было, по-видимому, три, получаем те самые 30 тысяч бойцов, составлявших монгольское войско, которое числом вдвое уступало хорезмийскому. Важно отметить, что, по оценке 3. М. Буниятова, «армия хорезмшаха была хорошо обучена, вооружена разнообразным оружием, ее полководцы не раз проявляли храбрость и опыт в боевых действиях… тюрки составляли основную и главную ударную силу» [8, с. 88].

Непосредственно перед битвой, когда войска построились, как старший по своему статусу Джучи послал к хорезмшаху переговорщиков, которые сообщили Мухаммеду, что Чингис-хан «запретил ему вступать в сражение с войсками Хорезма, что их задачей был только разгром меркитов, и что монголы готовы даже передать людям хорезмшаха все захваченные у меркитов трофеи» [8, с. 134]. На что султан ответил фразой, донесенной до нас ан-Насави: «Если Чингиз-хан приказал тебе не вступать в битву со мной, то Аллах Всевышний велит мне сражаться с тобой и за эту битву обещает мне благо. И для меня нет разницы между тобой и гюр-ханом[22] и Кушлу-ханом[23], ибо все вы — сотоварищи в идолопоклонстве. Итак — война, в которой копья будут ломаться на куски, а мечи — разбивать вдребезги». Тогда Души-хан понял, что если он не примет сражения, то его надежды окажутся ложными, и настанет его конец. И он прибег к сражению и искал выхода в битве. И когда встретились оба противника, и сошлись [в битве] оба ряда, Души-хан лично атаковал левый фланг султана, разбил [этот фланг] наголову и заставил обратиться в бегство в беспорядке в разных направлениях. Султан был близок к разгрому, если бы наступательное движение его правого фланга против левого фланга проклятого не восстановило [положения]. Так была предотвращена беда, был уплачен долг, и была утолена жажда мести, и никто не знал, где победитель, а где побежденный, кто грабитель, а кто ограбленный» [17, с. 245].

В «Жизнеописании Елюй Люге» говорится о том, что в той битве принимал участие его сын Сешэ и особо отличился. «[Когда] мусульмане окружили старшего царевича-наследника… Сешэ повел тысячу воинов на выручку и вывел из [опасности] его [Джучи], а в него самого попали копьем» [49, с. 177]. Ибн ал-Асир в своей летописи подчеркивает особую ожесточенность сражения: «Выстроились они к битве и совершили бой, какому подобного не было слышно. Длилась битва 3 дня да столько же ночей, и убито с обеих сторон столько, что и не сочтешь, но не обратился в бегство ни один из них. Что касается мусульман, то они стойко дрались ради защиты веры своей и, зная, что коли побегут, то мусульманам не будет никакого исхода, и они будут перехвачены (по дальности от своих земель). Неверные же упорно сражались за спасение своих людей и своего имущества. Дошло дело у них до того, что иной из них слезал с коня и пеший бился со своим противником. Дрались они на ножах, и кровь текла по земле до такой степени, что лошади стали скользить [по ней] от множества ее. [Наконец], обе стороны истощили свои силы в терпении и в бою… Сосчитали, кто убит из мусульман в этой битве, и оказалось 20 000, а что касается неверных, так и не сосчитаешь, кто из них убит» [17, с. 15].

Вызывает сомнение, что сражение продолжалось три дня, но то, что монголы, уступающие численно, атаковали, и атаковали успешно, подтверждает Рашид ад-Дин: «Так как султан не внимал… словам и не поворачивал поводий от войны, монголы также обратились к сражению. С обеих сторон оба правые крыла сдвинулись [с места] своего, а часть монголов атаковала центр. Была опасность, что султан будет захвачен в плен, но его сын Джалал-ад-Дин, проявив крепкое противостояние, отразил это нападение, которое не сдержала бы и гора, и извлек отца из этого гибельного положения… Весь тот день до ночи султан Джалал-ад-Дин стойко сражался. После заката солнца оба войска, отойдя на свои места, предались отдыху» [40, с. 190].

Ночь разделила сражавшихся. Монгольские полководцы: и темники, и тысячники собрались на совет. Продолжать битву дальше сочли неоправданным, терять своих воинов попусту они не хотели, представление о воинстве хорезмшаха они получили и сделали вывод не в пользу хорезмийцев. Затем с их стороны последовала военная хитрость: монголы развели множество костров, огни которых показывали на якобы огромное их скопление, а сами, не тратя более времени на отдых, снялись и ночью же ушли на восток — очень быстро, как только могли скакать их кони, и «проделали за эту ночь расстояние двух дней пути. А душой султана завладели страх и убежденность в их храбрости, он, как говорят, в своем кругу сказал, что не видел никого, подобного этим людям храбростью, стойкостью в тяготах войны и умением по всем правилам пронзать копьем и бить мечом…» [17, с. 245–246]. «По мнению В. В. Бартольда, именно тягостное впечатление хорезмшаха от первого боя с монголами было одной из причин, по которой он впоследствии не решился встретить их в открытом сражении» [43, с. 137].

Пока хорезмийцы топтались на месте случившегося сражения, подсчитывая потери (а считать было что — они потеряли около 20 тысяч воинов, в то время как монголы значительно меньше [8, с. 134; с. 214, прим. 33]), последние отошли на несколько переходов от Иргиза и, дождавшись момента, когда Мухаммед уберется восвояси, вновь принялись «осваивать» земли восточного Дешта, возможно постепенно смещаясь в сторону Прибалхашья. Перед Чингисовыми военачальниками отныне встала еще одна задача — прикрывать северный фланг другого монгольского войска, возглавляемого Джэбэ-нойоном, выдвигавшегося в направлении Семиречья и кара-киданей. Эти территории согласно замыслам Чингис-хана необходимо было привести к покорности, чтобы в ближайшем будущем они служили платформой для агрессии, направленной против Государства хорезмшахов.

Миссию монгольских туменов в Дешт-и-Кипчаке к 1218 году можно было считать оконченной (пока оконченной), а кочевые племена, обитавшие севернее Хорезма и Мавераннахра, если и не признали окончательно власть великого каана, то, по крайней мере, не представляли в предстоящей хорезмийской кампании угрозы с. севера и не могли помешать отправляющимся в сторону Средней Азии армиям.

Битва на Иргизе и, главное, благоприятный для монголов исход относятся, вне сомнения, к разряду событий, способных влиять на дальнейший ход истории. Битва на Иргизе предопределила печальную участь Государства хорезмшахов, выявила слабые места его воинства и нерешительность его самодержца, послужив толчком для дальнейших провокаций Чингис-хана, направленных против Мухаммеда[24]. Вместе с тем битва на Иргизе, случившаяся, казалось бы, в непосредственной близости от Хорезма, затрагивала не только население пограничного с ним восточного Дешта, но и кочевые, полукочевые племена Южного Урала, Зауралья, Западной Сибири. Номадам, чьи становища находились в сотнях километров от Иргиза, но в чьей мобильности никто не сомневается, уже в ближайшее время стало известно, что завоеватели, объявившиеся с востока и целый год гонявшиеся за меркитами, да к тому же разгромившие кипчаков, ныне устояли в схватке с хорезмшахом Мухаммедом. В свою очередь, монголы, сумев достаточно легко адаптироваться на просторах от Иртыша до Эмбы, уверовали в то, что земли эти и народы, их населяющие, в силу своей достаточно рыхлой и разобщенной политической и военной структуры рано или поздно признают власть Чингис-хана. И не исключено, что уже в 1218–1219 годах монгольский властелин, выслушивая подобострастные донесения своих «свирепых псов» по результатам их успешных рейдов на запад, в том числе и рейдов в земли башкир, уже запланировал в том направлении дальний поход, поход, которому не было и нет равных в мировой истории.

Завершая повествование о событиях 1217 года, невозможно еще раз не акцентировать внимание на весьма спорной и в то же время актуальной в связи с рассматриваемой проблемой точке зрения, согласно которой Мухаммед в результате похода достиг рек Кумак и Жарлы [3, с. 229]. В данном случае я не касаюсь чисто практических способов достижения хорезмийцами этой местности (здесь вроде бы все ясно!). Вопрос в другом. Существует мнение, что «этот район (в окрестностях Уральских гор) являлся крайним пределом влияния хорезмшахов в конце XII — начале XIII в.» [3, с. 229]. И хотя автор исследования С. М. Ахинжанов подчеркивает, что влияние это было «только номинальным» [3, с. 229], из этого, как минимум, вытекает, что и башкирские племена Зауралья, о которых не упоминается, но кочевья которых там располагались, пусть и «номинально», однако подчинялись воле Мухаммеда. По всей видимости, это все-таки явный миф, потому как ни один источник, в том числе относящийся к разряду шежере или эпических произведений, ни имени Мухаммеда ибн Текеша, ни имени какого-то другого хорезмшаха не упоминает. Ну а сам топоним Хорезм хотя и присутствует в генеалогиях башкир, тем не менее либо олицетворяет собой расположенную достаточно далеко от Южного Урала географическую область, связанную с войнами местного среднеазиатского значения или бытовыми сценами [4, с. 174, 176, 301], либо представляется, да и то достаточно расплывчато, в качестве некоего центра мусульманской культуры и идеологии [4, с. 170, 181–182].

В отличие от местностей, центром которых был Хорезм, Южный Урал в конце 1210-х годов (1216–1218) оказался непосредственно в сфере интересов монгольских завоевателей, но говорить о какой бы то ни было открытой конфронтации между сторонами или тем более — попытке прямого подчинения башкирских племен власти Чингис-хана не приходится. Стороны пока что присматривались друг к другу, ведь впереди была война, война без начала и конца.

После того как в 1218 году Джэбэ во главе двух туменов уничтожил эфемерное государство Кучулука, возникшее буквально несколькими годами раньше (в 1210 году) на месте кара-киданьской державы Си Ляо (Западное Ляо), путь монголам в Среднюю Азию был открыт. Чингис-хан, мастерски используя в оправдание своей агрессии «отрарский инцидент» и уничтожение Мухаммедом его послов, обрушился всей мощью более чем 150-тысячного войска на Государство хорезмшахов [49, с. 317; 34, с. 123]. В апреле 1219 года монгольский каан выступил из Главного юрта и, миновав Прииртышье и Семиречье, уже в сентябре осадил Отрар. Началось чудовищное по жестокости вторжение завоевателей в Среднюю Азию, Афганистан и Персию. Затем, разделив армию на четыре части, начавших планомерно «осваивать» богатейшие хорезмийские оазисы, Чингис-хан с главными силами устремился на юг, к Бухаре и Самарканду, которые пали в марте 1220 года. Одновременно, выполняя насущные задачи, он отдал распоряжения Субэдэю, Джебэ и Тохучару настичь и уничтожить хорезмшаха Мухаммеда. Однако триада монгольских полководцев распалась: Тохучар решением Чингис-хана вскоре был отстранен и разжалован за разграбление нескольких уже признавших власть монгольского каана городов [27, с. 187]. В отличие от своего неудачливого сотоварища, Субэдэй и Джебэ продолжили поход, совершив так называемый «Великий рейд», или «Великий набег», — военную кампанию, которая длилась до 1223 года и, по мнению Лео де Хартога, «стала одной из самых замечательных операций в мировой истории» [48, с. 145–146], которая, уже по мнению Е. Н. Черных, «…и по сей день поражает наше воображение стремительностью и фантастическими успехами» [50, с. 62].

Великий рейд, первоначально планировавшийся Чингис-ханом в качестве акции по устранению Мухаммеда, уже на начальном этапе выявил абсолютное военное превосходство монголов над своими противниками. Это превосходство подкреплялось к тому же талантом военачальников, ведущих боевые действия и одерживающих регулярные победы в условиях автономности и оторванности от главных сил и решавших вопросы по снабжению войск и продовольствием, и рекрутами самостоятельно. Скорее всего, учитывая еще и удачно складывавшуюся ситуацию на основных «фронтах» «сартаульской» кампании[25], Чингис-хан счел возможным усложнить задачу Субэдэю и Джэбэ, отправив их после уничтожения хорезмшаха Мухаммеда[26] еще дальше на север, в пределы Восточной Европы, с целью проведения глубокой стратегической разведки. В «Сокровенном сказании» запечатлено следующее распоряжение великого каана: «А Субеетай-Баатура… он отправил в поход на север, повелевая дойти до одиннадцати стран и народов, как то: канлин, кибчаут, бачжигит, оросут, мачжарат, асут, сасут, саркесут, кешимир, болар, рарал (Лалат), перейти через многоводные реки Идил и Аях, а также дойти и до самого города Кивамен-кермен. С таким повелением он отправил в поход Субеетай-Баатура» [27, с. 188–189].

Очевидно, что уже в 1220 году Чингис-хан сформулировал концепцию будущего подчинения Восточной и Центральной Европы власти монгольских каанов и обозначил как цель предстоящей агрессии, наряду с русскими, мадьярами (венграми), кипчаками (половцами), канглами, булгарами, аланами, черкесами и осетинами, башкир. В его повелении не только делался акцент на обозначение стран и народов, до которых необходимо «дойти», но и указывались реальные географические названия, в частности реки Идил (Итиль), ассоциирующиеся не только с Волгой, но и со всем Волго-Камьем (включая Ак-Идель — Белую), и Аях, Яик. Эти на первый взгляд не такие уж и яркие свидетельства тем не менее являются очередным красноречивым подтверждением того, что башкиры играли определенную и весьма весомую роль в качестве независимого политического игрока в Поволжском и Предуральском регионах, «посещение» которого монгольскими войсками автоматически подразумевало столкновение сторон.

Обстоятельства Великого рейда весьма обширны, и мы не ставим задачи даже краткого его описания. Стоит лишь заметить, что протяженность маршрута монгольского войска, «стартовавшего из бассейна Зеравшана в Средней Азии, вплоть до возвращения к исходной области вряд ли может быть короче 12–13 тысяч километров» [50, с. 65], а по итогам многочисленных побед, одержанных монголами над грузинами, кипчаками, аланами, русскими, была предопределена участь всех без исключения народов Восточной Европы, и участь эта была незавидна. Воздавая должное Чингис-хану, Субэдэю и Джэбэ как гениям войны, нельзя ни на мгновение забывать о том, что никаких «эликсиров жизни» завоеванным народам они не несли. Недаром, напутствуя своих полководцев, коих Сказитель иначе как «свирепыми» или «бешеными псами» не называет, упоминая, что «мясо людское — походный их харч, мясо людское в дни сечи едят» [27, с. 147], Чингис-хан сказал: «Каждого, кто будет дышать неповиновением и противодействием, уничтожьте!» [40, с. 209]. «Свирепые псы» исправно выполняли распоряжения своего повелителя, пройдясь огнем и мечом вначале по Закавказью, а затем и кипчакским степям. После победы на Калке, когда монголами была уничтожена огромная русско-половецкая рать, и краткосрочного набега в приграничные области Южной Руси, завоеватели, войско которых изрядно поредело, направились на северо-восток в сторону Волжской Булгарии. Там, согласно главенствующей версии о происходивших тогда событиях, поздней осенью непобедимые доселе Субэдэй и Джэбэ, встретив ожесточенный отпор, были вынуждены ретироваться в низовья Итиля, а затем и в ставку Чингис-хана. Однако так ли оно было на самом деле и возможна ли альтернатива «антимонгольской» версии, следует разобраться.

На протяжении многих десятилетий столкновение монголов и булгар трактуется на основании сочинения Ибн ал-Асира, из которого явствует, что непобедимые доселе Субэдэй и Джэбэ потерпели тогда полное поражение. «Татары… направились в Булгар. Когда жители Булгара услышали о приближении их к ним, они в нескольких местах устроили засады, выступили против них [татар], встретились с ними и, заманив их до тех пор, пока они зашли за место засад, напали на них с тыла, так что они [татары] остались в середине; поял их меч со всех сторон, перебито их множество и уцелели из них только немногие. Говорят, что их было до 4 000 человек. Отправились они [оттуда] в Саксин, возвращаясь к своему царю Чингис-хану, и освободилась от них земля Кипчакская; кто из них спасся, тот вернулся в свою землю» [17, с. 27]. Это достаточно небольшое сообщение ал-Асира стало фундаментом научных изысканий, касающихся противостояния монголов и булгар в 1223 году.

Не существует практически ни одного узконаправленного исследования, в котором была бы совершена попытка критически разобраться с происходившими тогда событиями, напротив, ученое сообщество как будто соревнуется в определении степени неудачности для монголов столкновения с булгарами. Так, С. А. Плетнева пишет: «…победы (над русскими и кипчаками. — В.З.) вскружили голову Субедею», но затем, когда завоеватели вторглись в пределы Волжской Булгарии, «…в результате поражения множество монголов были перебито… небольшой отряд (монголов. — В.3.) поспешно спустился по Волге к Саксину…» [36, с. 174]. У В. В. Каргалова мы читаем: «…монгольское войско… направилось в Волжскую Булгарию, но потерпело там серьезное поражение» [25, с. 111]. А. Г. Мухамалиев: «Разгромившая русские и половецкие войска ударная армия Чингис-хана под командованием известного полководца Субедея[27] во время первого похода монголов (против Волжской Булгарии. — В.З.) попала под Пензой (на берегах реки Суры. — А.М.) в засаду и полностью была уничтожена булгарской конницей» [30, с. 107]. Подобных извлечений можно привести множество. Все они, учитывая высокий академический стиль авторов, выглядят достаточно убедительно и вкупе в сотни раз превосходят объем первоисточника, из которого, собственно, и проистекают все поздние «размышления». Но существует некая черта, за которую уважаемые ученые почему-то не переступают, а стоило бы! Необходимо уяснить, когда и при каких обстоятельствах Ибн ал-Асир создавал свое замечательное, глубоко эмоциональное произведение — летопись, наполненную болью за постигший тогдашний цивилизованный мир (неважно, мусульманский или христианский!) погром.

Итак, «Иззеддин Абульхасан Эльджери, известный более под именем Ибн ал-Асир, родился в 1160 году в Месопотамии, в городе Джезире-Ибномар, умер в 1233 году в Мосуле, где он довольно долго состоял на службе при тамошнем атабеке Нуреддине Арсланшахе, а последние годы, кажется, исключительно занимался научными трудами» [17, с. 11]. По всему видно, и это очень важно, что Ибн ал-Асир являлся современником происходивших тогда событий. Еще важнее, что он практически проживал в «прифронтовом» городе Мосуле именно во времена действия туменов Субэдэя и Джэбэ в непосредственной близости от него — в Иране и Закавказье. Известно, что Ибн ал-Асир общался с очевидцами кровавой бани, которую там устроили «свирепые псы», а потому, как у всякого адекватного человека, у него возникли прямые опасения, что монгольские полководцы, которым «мясо людское в харч», рано или поздно доскачут и до Мосула. Действительно, весной 1221 года завоеватели, захватив Мерагу, двинулись на Ирбил, располагавшийся всего лишь в ста километрах от Мосула. Ибн ал-Асир записал по этому поводу следующее: «…дошел слух об этом до нас в Моссуль; перепугались мы до такой степени, что некоторые решились выселиться, страшась меча» [17, с. 22]. Но то ли молитвы повергнутых в ужас горожан, то ли распоряжения Чингис-хана, не планировавшего конфронтации с Багдадским халифатом, сохранили Мосул в неприкосновенности. Субэдэй и Джэбэ повернули вначале на Хамадан, а затем и дальше на север. Побывав на краю неизбежной гибели и представляя свой страшный конец, население северной Месопотамии пребывало, конечно же, в состоянии эйфории от пожалованной Всевышним милости, так как беда, исходящая от «некоего народа», их миновала. Монголы уходили, но что могли пожелать им вослед счастливо выжившие? Конечно же, гибели, смерти, причем смерти позорной. Поэтому информация о неудачных действиях монголов в Среднем Поволжье в 1223 году, оказавшаяся через определенное время в руках Ибн ал-Асира, получила в его летописи должную оценку. Оценку побежденного. Но разве подобное изложение материала может быть объективным? Разве не хотелось даже такому скрупулезному в своих сочинениях Ибн ал-Асиру увидеть безжалостных злодеев-завоевателей поверженными? Ему захотелось, и он увидел…

Не ставя под сомнение важность летописи, оставленной Ибн ал-Аси-ром, и осознавая ее ценность даже в таком достаточно уязвимом разделе, о котором было сказано выше, необходимо для полноты картины добавить к «арабскому» видению проблемы фрагменты, извлеченные из китайских и монгольских источников — «Юань ши» («Официальные хроники династии Юань») и «Сокровенного сказания монголов», которые почему-то до сих пор не удостоены внимательного анализа со стороны ученого сообщества.

В цзюани 120, «Жизнеописании Исмаила», человека «…из орды гузов Западного края» [18, с. 222], активного участника кампаний против кара-киданей, хорезмийцев и Великого рейда, командовавшего авангардом тумена Джэбэ [18, с. 222], отображены действия монголов в 1223 году в Восточной Европе, и в том числе в пределах Волжской Булгарии. «Напали на русских… покорили их, захватили владетеля их государства Мстислава… и [потом] его казнили. Продолжая поход на канглов, дошли до города Болгар-балык, сразились с его владетелем ханом Хотосы[28]. И еще раз разбили его войско. Продвинулись к кипчакам и также усмирили их» [18, с. 223–224]. Как видно из вышеизложенного, биограф Исмаила абсолютно последовательно перечисляет действия монголов в Восточной Европе в 1223 году. Очевидно, что упомянутый «владетель» Мстислав — не кто иной, как киевский князь Мстислав Романович, казненный завоевателями после битвы на Калке, а под канглами подразумеваются канглы-печенеги, или «черные клобуки», — федераты русских князей, населявшие порубежные земли Руси как на правобережье, так и на левобережье Днепра. Именно по левобережью, а значит, и по канглам нанесли свой удар Субэдэй и Джэбэ вскоре после победы на Калке. Затем, отступив в Дешт-и-Кипчак и перегруппировавшись, монголы устремились в Среднее Поволжье, где «дошли» (не захватили, а «дошли»!) до города Болгар-балык (необязательно полагать, что здесь подразумевается именно город Булгар). Таким образом, маршрут завоевателей, изложенный в «Юань ши», хорошо согласуется с другими источниками, то есть с трудами мусульманских авторов и русскими летописями, и уже на этом основании китайским хронистам можно доверять. Далее говорится о сражении с ханом Хотосы. В данном случае речь не идет о каком-то одном столкновении, так как подчеркивается, что монголы «еще раз разбили его войско». После победы над булгарами настала очередь кипчаков и саксинов, населявших низовья Волги. Как видно из «Юань ши», никакого бегства от Булгара не было, потому как бегущие не могли «усмирить» кипчаков.

Однако китайский источник, в котором весьма лаконично освещается победное для монголов сражение, произошедшее осенью 1223 года, как и летопись Ибн ал-Асира, не может претендовать на точное отображение ситуации, сложившейся в самом конце Великого рейда, хотя бы потому, что «Юань ши» создавалась спустя полтора столетия после описываемых событий и для достаточно большого коллектива китайских авторов, трудившихся над текстом хроники под руководством Сун Ляна и Ван Вэя [18, с. 15], столкновения монголов и булгар были практически легендарными и во времени, и в пространстве. Вполне возможно, что из-за этого в канцелярии летописцев произошли накладки, и победу 1223 года следует отнести к году 1229 или 1230, когда возобновилась активная фаза монголо-булгарского противостояния, тем более что непосредственный руководитель Великого рейда Субэдэй в конце 20-х годов XIII века также возглавлял военные мероприятия завоевателей в Поволжско-Уральском регионе [18, с. 287]. Наконец, нельзя забывать о том, что сам Великий рейд являлся, по замыслу его организаторов, глубокой стратегической разведкой, и победы, одержанные монголами над грузинами, аланами, кипчаками-половцами, русскими и булгарами, не были конечной целью посланных Чингис-ханом на дальний запад полководцев. У Субэдэя и Джэбэ не существовало конкретной задачи разгромить кого-либо в прямом полевом сражении[29], а уж тем более покорить, о чем, кстати, достаточно категорично сказано в «Сокровенном сказании монголов»: «А Субеетай-Багатура он (Чингис-хан. — В.3.) отправил в поход на север, повелевая дойти до одиннадцати стран и народов» [27, с. 188]. В списке этих «стран и народов» значились и «булар» — волжские булгары, которые, как и другие народы «Западного края», оказывали завоевателям «сильное сопротивление» [27, с. 191].

Из представленных источников вытекают как минимум три версии:

1. Ибн ал-Асир безоговорочно отмечает поражение монголов.

2. «Юань ши», напротив, — победу монголов.

3. «Сокровенное сказание» свидетельствует о том, что Субэдэй выполнил повеление Чингис-хана, разведал земли на западе, но встретил там упорное противодействие.

Так что же произошло в тот памятный год? В данном случае можно попытаться смоделировать ход событий осени 1223 года, причем истоки столь разнящихся в изложении летописей результатов столкновения монголов и булгар следует искать на берегах реки Калки, когда, победно завершив войну в южнорусских степях, Субэдэй и Джэбэ еще некоторое время стояли «на костях», собирая трофеи и подсчитывая потери.

^{Великий рейд. Монголы против булгар и башкир — зимние кочевья монголов (1222–1223 гг.)}

Действительно, у победителей кроме приобретений были потери в живой силе, и достаточно существенные. Недаром в «Юань ши» говорится о сражении на Калке как о «кровопролитнейшем» [18, с. 241–242]. Нет оснований полагать, что русские и половцы так просто дали себя уничтожить, не взяв ничего взамен. Разгром передовой тысячи монголов на Днепре и захват, а затем и казнь ее командира Гемябека о многом говорит. Скорее всего, монголы потеряли в течение двухнедельных боев в момент отступления от Днепра и в ходе самого сражения до половины численного состава своих корпусов. Субэдэй и Джэбэ в очередной раз подтвердили свой статус непобедимых, но два тумена, которыми они оперировали, отныне равнялись численности одного полнокровного либо ненамного превосходили его. Таким образом, после триумфа на Калке в распоряжении монгольских военачальников осталось чуть более 10 тысяч всадников, обремененных огромной добычей и находящихся более чем в тысяче километров от ближайших отрядов царевича Джучи, действовавших в районе реки Яик и могущих оказать им поддержку. Пора было задуматься о возвращении в ставку Чингис-хана, но его полководцы должны были выполнить оставшуюся часть запланированных военных и разведывательных мероприятий. Монголам оставалось дойти до «Кивамен-кермен» и «булар», то есть разведать пути на Русь и Волжскую Булгарию. Предстоял длительный и опасный поход, а посему Субэдэй и Джэбэ начали готовиться и «сортировать» свое войско: его покидали не только раненые, могущие оказаться обузой в пути, но и искатели легкой наживы, те же бродники[30], сражавшиеся на стороне завоевателей. Монголы, которым пришлись по вкусу здешние благодатные степи и которые намеревались впоследствии вернуться сюда, оставляли своих союзников, по большей части тех же кипчаков, перешедших на их сторону, а также асов, бродников и прочих в качестве «пятой колонны», вручая их вождям охранные пайцзы. В результате этого отсеивания войско Субэдэя и Джэбэ поредело еще больше. И хотя оставшиеся являлись настоящими профессионалами, их было очень немного — 7–9 тысяч, а может, и меньше. Это были, за небольшим исключением, воины-ветераны «первого набора», начавшие хорезмийскуто кампанию еще в 1219 году.

Летом 1223 года монголы осуществили кратковременный набег на Южную Русь, а затем, вернувшись в низовья Дона и подкормив коней, направились на северо-восток, в Среднее Поволжье — в сторону «города Болгар-балык» [18, с. 223]. Надо полагать, что их продвижение в том направлении не являлось увеселительной прогулкой. Финно-угры, населявшие те земли, долгие годы защищали свои территории и от русских, и от булгар, а потому были умелыми воинами, не имевшими обычая склоняться перед первым попавшимся противником. Так или иначе, но монголы в результате летне-осенних действий на Руси и в буртасо-мордовских лесах опять же несли потери и, добравшись до границ Волжской Булгарин, оказались ослаблены еще больше. Тем не менее Субэдэй и Джэбэ, выполняя повеление Чингис-хана, рискнули вторгнуться в пределы самого северного мусульманского государства.

Здесь надо уяснить, что из себя представляла Волжская Булгария в первой четверти XIII века. Это была региональная держава, центром которой являлся Поволжско-Камский регион, а ее экономическое и политическое влияние распространялось на юг, в Прикаспийскую низменность — земли саксинов, на север, вплоть до низовий реки Обь, на восток, до рек Яик и Агидель; на западе Булгария соприкасалась с русскими княжествами [23, с. 10]. На протяжении нескольких веков Волжская Булгария, имевшая обширные связи со всем мусульманским миром, успешно конкурировала в торговых и военных областях с ближайшими соседями — кипчаками и русскими. Важно отметить тот факт, что Владимиро-Суздальские великие князья, в частности Андрей Боголюбский и Всеволод Большое Гнездо, которые не уступали, а даже превосходили своим могуществом западноевропейских королей, так и не смогли после многолетнего ратного противостояния превратить Волжскую Булгарию в вассала Северо-Восточной Руси, и этому есть объективные причины, главная из которых кроется в том, что булгары обладали значительным военным потенциалом. В XII–XIII веках «…булгарское военное искусство домонгольского периода достигло значительного уровня прогресса, сопоставимого с рядом других развитых феодальных стран средневековой Евразии» [23, с. 197–198]. Главной составляющей военной мощи булгар, ее ядром являлась тяжеловооруженная кавалерия со всем присущим этому типу войск комплексом вооружений, причем численность булгарского рыцарства — «йори», по мнению И. Л. Измайлова, достигала 15–20 тысяч человек [23, с. 192], а их мобилизационные возможности в обычных условиях равнялись 25 тысячам воинов. В экстремальной ситуации, а под ней в XIII веке следует подразумевать угрозу монгольского вторжения, булгары могли выставить 45–50 тысяч воинов [23, с. 106]. Именно высоким уровнем развития военного искусства булгар, которое подкреплялось достаточно многочисленным войском и помощью союзников в лице финно-угров и башкир, объясняется факт почти 15-летнего их противодействия агрессору.

Правители Волжской Булгарии были прекрасно осведомлены о событиях, произошедших в Дешт-и-Кипчаке в 1222–1223 годах, и поэтому успели подготовиться к встрече с приближающимися к рубежам их государства завоевателями. Поздней осенью 1223 года произошло столкновение, окончившееся, по версии Ибн ал-Асира, разгромом монголов, а непобедимые до этого полководцы Чингис-хана бежали в низовья Волги… Действительно, монголы отступили, и даже если не принимать во внимание сообщений «Юань ши» о разгроме уже монголами «хана Хотосы», то их отступление при любом результате столкновения с булгарами необходимо рассматривать как запланированное заранее, что абсолютно согласуется с повелением Чингис-хана «…дойти до одиннадцати стран и народов», которое, кстати, его «свирепыми псами» было безукоризненно исполнено. Трудно поверить, что такие опытные военачальники, как Субэдэй и Джэбэ, на счету которых помимо побед, одержанных в период Великого рейда (1220–1223), были блестяще проведенные военные кампании в Китае (1211–1216), восточном Дешт-и-Кипчаке (у Субэдэя в 1216–1218 гг.), Семиречье и Си Ля о (у Джэбэ в 1217–1218 гг.), испытывали «головокружение от успехов» и расслабились до такой степени, что позволили заманить себя в ловушку. Нельзя забывать, что кошун[31], который они вели, насчитывал ныне лишь несколько тысяч воинов (5–8 тысяч), обремененных как добычей, так и усталостью сверхдальнего похода, силы же противника — булгар и их союзников — превосходили его в несколько, возможно, и в три, и в пять, и более того раз. Учитывая прекрасно организованную, осуществляемую монголами разведку, Субэдэй и Джэбэ — абсолютные прагматики, реалисты и непревзойденные мастера своего дела, без лишнего геройства, которое в подобных ситуациях не приветствовалось даже самим Чингис-ханом, сочли лучшим вариантом своих дальнейших действий отступление. Именно отступление, а не бессмысленную храбрость в сражении, выиграть которое представлялось невозможным[32]. Отныне главной задачей для Субэдэя и Джэбэ было во что бы то ни стало донести до Чингис-хана огромный разведывательный материал, накопленный ими во времена Великого рейда, а это стоило того, чтобы перед лицом многочисленного врага ретироваться в низовья Волги, затем и далее на восток. В данной ситуации, надо полагать, что прибытие в ставку Чингис-хана его «свирепых псов» весной 1224 года означало, несмотря на значительные потери их войска в численном составе, успешное завершение Великого рейда, в котором краткосрочные действия монголов в Прикамье представляются незначительным эпизодом, направленным на достижение будущей полной и безоговорочной победы.

Тем не менее столкновение булгар и монголов осенью 1223 года состоялось, и, скорее всего, имея огромный численный перевес, булгары нанесли поражение авангарду пришельцев. Подобное сражение, как было сказано выше, произошло в мае того же года, когда передовые чамбулы (1–2 тысячи) монголов, ведомые Гемябеком, были уничтожены в Поднепровье русско-половецким войском, отчего у последних возникла переоценка собственных возможностей, а последовавшая затем «погоня на Калку» закончилась для них катастрофой. Но на Среднем Поволжье у Субэдэя и Джебэ уже не было достаточных сил для того, чтобы продублировать свою победу в южнорусских степях, потому-то и повернули они своих коней.

Однако освещение проблемы столкновения монголов и булгар в 1223 году и тем более участия в нем на стороне последних башкир будет неполным без определения географической точки, где это столкновение могло бы произойти. Следует подчеркнуть, что абсолютно точно указать на место сражения невозможно (все равно что тыкать пальцем в небо!), так как источники по этому поводу хранят молчание, а данные археологии, пусть даже и подтверждающие принадлежность обнаруженных артефактов (оружия и конской упряжи) непосредственно к эпохе монгольских завоеваний, никак не могут являться свидетельством того, что они служили именно воинам-участникам Великого рейда 1220–1223[33] годов. Но то, что сражение произошло на левобережье Итиля, не подлежит сомнению. Здесь следует вновь обратиться к летописи «Юань ши», согласно которой монголы «дошли до города Болтар-балык» (впрочем, необязательно под городом Болгар-балык подразумевать непосредственно Булгар, это мог быть и Биляр, и Сувар и др.), и к «Сокровенному сказанию», в котором Сказитель сообщает, что «Субэгэдэй-батор… преодолел реки Идил и Жаяг (Итиль и Яик. — В.3.)» [51, с. 213]. Именно там, на левобережье Итиля, после переправы через него и попытки монголов проникнуть в глубь Волжской Булгарии, в районе рек Большого и Малого Черемшана, Кондурчи или даже Шешмы, а не где-то в южной части «булгарских владений в Посурье» [23, с. 160] произошло то столкновение, после которого Чингисовы темники повернули коней в низовья Итиля, где напоследок «прошлись» по землям саксинов[34].

Наконец, Сказитель, сообщая о том, что Субэдэй «прошел через земли одиннадцати стран и народов» (тем более выделяя в их числе «бажигидов» — башкир) [51, с. 213], прямо указывает на то, что монголы в 1223 году так или иначе соприкасались с башкирами. В этом случае следует рассматривать как минимум две версии, по одной из которых монголы, двигаясь на юг и огибая Самарскую Луку, не могли не оказаться на территории кочевий западных башкир, расположенных в пойме реки Сакмары. По другой версии, имело место быть прямое вооруженное столкновение завоевателей с башкирами, чьи отряды, возможно, находились в составе булгарского войска. И хотя какие-либо свидетельства по этому поводу отсутствуют, подтверждением тому, что башкиры выступали все-таки на стороне булгар в качестве союзников, может служить многовековое соседство этих народов, объединивших перед лицом надвигавшейся опасности свои усилия. Подтверждением существования подобного союза можно считать события, развернувшиеся в южнорусских степях весной все того же 1223 года, когда русские и половцы-кипчаки, несмотря на многие десятилетия взаимной неприязни — полувойны, полумира, выступили против общего врага вместе.

Как показывает историческая картография Волжской Булгарии, территория расселения башкирских племен в состав этого государства никогда не входила. Более того, как гласит башкирское предание, записанное профессором Г. Б. Хусайновым в Илишевском районе Башкортостана, древнебашкирские племена жили на значительном удалении от булгар (пятнадцать-двадцать дней пути), ограничивая свои контакты с ними торговым обменом, предметом которого были мед и меха. Тем не менее Р. Г. Кузеев считал, что западные башкирские роды и племена, такие как еней, гайна (тархан), буляр, танып, юрми формировались при непосредственном участии болгаро-мадьярских (а вероятнее всего — просто угорских) этнических групп, на рубеже 1–2-го тысячелетий н. э. живших в низовьях реки Белой и по восточным окраинам Волжской Булгарии. И, очевидно, именно они, эти племена, объединенные общим этнонимом «бачжигит», поздней осенью 1223 года вместе с булгарами одними из первых скрестили свои мечи с монгольскими войсками [21, с. 93].

Красноречивым подтверждением участия башкир в отражении монгольского набега 1223 года следует считать доклад венгерского монаха Юлиана Папе Римскому Григорию IX[35]. Сообщение Юлиана тем более ценно, что он являлся не просто современником событий, но находился, хотя и несколько позже (в середине 1230-х годов), в их эпицентре — и в Волжской Булгарии, и в Башкирии. В своем докладе Юлиан сообщает следующее: «Татарский народ (монголы. — В.3.) живет по соседству сними (башкирами. — В.З.)[36]. Но те же татары, столкнувшись с ними, не могли победить их на войне, наоборот, в первой битве были побеждены ими» [1, с. 263]. Далее уже в письме, адресованном епископу Перуджи, Юлиан подтверждает наше предположение об имевшемся столкновении башкир с монголами в 1223 году следующим пассажем: «Оттуда (из Дешта. — В.З.) они (монголы. — В.З.) воротились в Великую Венгрию (Башкирию. — В.З.)… и нападали на них четырнадцать лет» [1, с. 264]. Если учитывать, что эти строки были написаны либо относились ко времени пребывания Юлиана на Южном Урале в 1236 году, и то, что монголы действительно воевали с башкирами 14 лет, то следует сделать вывод, что первые столкновения между сторонами, как считает В. А. Иванов, «произошли в пределах 1221–1223 годов (1235 — 14 = 1221; 1237 — 14 = 1223)» [20, с. 143]. Что же касается качества победы, одержанной над монголами, о которой сообщил Юлиан, а, судя по всему, речь в данном случае идет о разгроме врага, не будем строги к тем башкирским вождям или батырам, возможно лично участвовавшим в схватке и поведавшим ему о том сражении. Уже тот факт, что враг (и какой враг!) отступил, показав спину, в понятии средневекового человека, тем более воина-номада, не мог не вызывать восторга и гордости за содеянное, не стать событием, достойным жить в памяти народа и повествованиях йыраусы[37].

Наконец, Юлиан мог обладать информацией, отсутствовавшей в других источниках, так сказать, информацией «из первых уст» — от самих башкир, непосредственных участников столкновений с монголами, произошедших не только в 1223, но и в 1221 году, что, кстати, вполне отвечало создавшейся тогда ситуации, разворачивавшейся в том числе на основном театре военных действий — в Средней Азии. Джучи в 1220–1221 годах осаждал и захватывал хорезмийские города, расположенные в нижнем течении рек Сейхун (Сырдарья) и Джейхун (Амударья), что само по себе подразумевало рейды монгольских войск в глубь Дешт-и-Кипчака. Но если присутствие монголов в Деште севернее Арала и в районе Яика в 1221 году было не столь существенно, то планомерное их продвижение в этот регион в 1223–1224 годах сомнению не подлежит. Джувейни, описывая завершение Великого рейда, свидетельствует по этому поводу: «Войско Туши находилось в Дешт-и-Кипчаке, и в тех краях (по-видимому, низовья Яика. — В.3.) они (Субэдэй и Джэбэ. — В.3.) соединились с ним и явились к Чингиз-хану» [17, с. 257]. Великий рейд был завершен, а противники монголов в очередной раз убедились в их вездесущности. Кипчаки, башкиры, булгары, ожидавшие нашествия с востока, столкнулись с завоевателями, внезапно атаковавшими их с запада. Становилось очевидным — на территории всей Великой степи в лице монголов появилась реальная сила, претендующая на установление здесь своего господства и распространение гегемонии на области, лежащие севернее Дешта — Русь, Волжскую Булгарию и земли, занятые башкирскими племенами.

  Иванов Владимир Александрович. Родился в г. Уфе 28 апреля 1950 г. В 1972 г. окончил Башкирский государственный университет. Ученый-археолог, историк, педагог, доктор исторических наук (1989), профессор.

Награжден знаком «Отличник образования РБ», удостоен звания «Почетный работник высшего профессионального образования РФ», полковник Оренбургского казачьего войска. Основная сфера научных интересов В. А. Иванова — это древняя и средневековая история финно-угорских и тюркских народов Евразии. Особое внимание уделяет исследованию проблем, касающихся истории кочевых культур Урала, Поволжья, да и всего Степного пояса Евразии, в эпоху средневековья и, в частности, периода монгольских завоеваний, а также изучению истории Улуса Джучи (Золотой Орды) и Башкирии, являвшейся в XIII–XV вв. ее составной частью. Одним из первых в Урало-Поволжском регионе В. А. Ивана начал использовать методы статистического анализа археологического материала собранного в т. ч. и в результате нескольких десятков археологических экспедиций на территории Башкирии, Татарии, Оренбургской обл. и Казахстана, руководителем которых он являлся. В. А. Иванов автор 12 монографий, 13 учебны пособий и научно-популярных книг (в г. ч. по истории казачества в России) около 150 статей.

http://bspu/node/1235

Монгольское завоевание восточного Дешт-и-Кипчака и Юго-Западной Сибири, начавшееся с разведывательных рейдов их отрядов в 1205 году и продолженное большим походом Джучи против «лесных народов» в году 1207, подходило к своему логическому завершению. Зимой 1223/24 годов Чингис-хан, удовлетворенный разорением и подчинением большей части Государства хорезмшахов, «двинул войска в возвратный путь» [49, с. 325; 34, с. 130]. Местом первоначального сбора своих армий, направляющихся на восток весной — летом 1224 года, монгольский властелин избрал правобережье Сейхун, где на равнине Кулан-баши, в нескольких переходах от Сайрама, должен был состояться курултай [17, с. 257; 43, с. 144], на котором он намеревался отдать ряд важнейших распоряжений, касавшихся как завоеванных земель, так и земель, подлежащих завоеванию.

Курултай 1224 года собрал весь цвет монгольской знати: на нем присутствовали близкие и дальние родственники, соратники и полководцы Чингис-хана. Именно там Субэдэй и Джебэ докладывали каану о результатах совершенного ими похода на запад, именно там, на большом съезде «у реки Фенакейской [Сыр-Дарьи]» [17, с. 257], подразумевавшем пышные приемы, бесконечные пиры и роскошную ханскую охоту, великий каан, направляя поводья своих туменов в Главный юрт и предварительно поставив «по всем городам Сартаульского народа охранных воевод и даругчинов» [27, с. 189], решал судьбу не только Дешт-и-Кипчака, то есть степного пространства, необходимого завоевателям в качестве территории для ведения кочевого хозяйства, но и всего «Западного края», включая и Русь, и Центральную Европу, и земли к северу от Яика.

Однако главным политическим актом, совершенным на курултае в Кулан-баши, следует считать официальное провозглашение нового государства — Улуса Джучи. Государство это, хотя и находилось пока в стадии формирования, да еще к тому же под жестким сюзеренитетом центральной власти, самим фактом своего рождения открывало новую страницу в истории Евразии. Примечательно, что «виновник торжества» — Джучи — не был замечен в числе царевичей, незамедлительно явившихся в ставку Чингис-хана. Так, Рашид ад-Дин сообщает по этому поводу следующее: «Когда он (Чингис-хан. — В.З.) дошел до реки Бенакета [т. е. Сыр-Дарьи], все сыновья, за исключением Джочи, собрались у отца и они устроили там курултай» [40, с. 226]. Тем не менее каан, находясь еще «в пределах Самарканда (зимой 1222/23 годов. — В.З.) послал к старшему сыну своему Туши гонца с приглашением приехать туда (по-видимому, на место проведения будущего курултая. — В.3.) из Дешт-и-Кипчака и позабавиться охотой» [17, с. 257]. Судя по дальнейшему ходу событий, Чингис-хан не был отсутствием Джучи ни удивлен, ни тем более возмущен. Надо полагать, что Джучи задержался в Деште не из-за сепаратистских настроений, а по причине улаживания проблем с местными племенами, недаром «свирепые псы», возвращаясь на восток, встретились с ним где-то за Яиком. Чингис-хан не мог об этом не знать, тем более что Джучи, и, конечно же, с разрешения отца, еще в разгар Сартаульской кампании «ушел в свое становище [утрук] и улус» [40, с. 257], где, по всей вероятности, и занимался с высочайшего соизволения государствоустроительством.

Как бы там ни было, но вскоре, как сообщает нам Джувейни, «Туши, старший сын Чингиз-хана… явился на поклон к отцу… прибыл к нему к пределам Кулан-баши», причем «в числе подношений он подарил отцу 20 000 серых коней» [17, с. 257]. Абу-л-Гази более помпезен: по его словам, Джучи «прибыл к отцу своему» и «привез ему богатые дары; коней доставил он в дар сто тысяч: из них двадцать тысяч были серые, двадцать тысяч были сивые, двадцать тысяч гнедые, двадцать тысяч вороные и двадцать тысяч чубарые. Хан со своей стороны изъявил свою любовь и ласку к Джучию» [1, с. 143]. По-видимому, на том же курултае, уже по сведениям Казвини, Джучи «вверены были область Хорезм, Дешт-и-Хазар, Булгар, Саксин, аланы, асы, русские, Микес, башкирды и те пределы» [17, с. 274]. Казвини вторит более поздний источник — «Родословие тюрок» («Шаджарат ал-атрак»): «…после завоевания Хорезма, по приказу Чингиз-хана, Хорезм и Дешт-и-Кипчак от границ Каялыка до отдаленнейших мест Саксина, Хазара, Булгара, алан, башкир, урусов и черкесов, вплоть до тех мест, куда достигнет копыто монгольской лошади, стали принадлежать Джучи-хану, и он в этих странах утвердился на престоле ханства и на троне правления» [17, с. 387–388].

^{Походы монголов 1219–1224 гг. Улус Джучи к 1227 г.}

Из сообщений «Сокровенного сказания», Джувейни, Абу-л-Гази, Казвини и «Родословия тюрок» вытекают как минимум несколько важных моментов, отображающих положение дел в Дешт-и-Кипчаке. Во-первых, совершенно очевидно, что Джучи получил во владение обширные степные пространства к северу от Сейхун, если и не приведенных к покорности, то, по крайней мере, «умиротворенных» еще во время похода 1216–1217 годов, а также «заочно назначен владетелем земель, которые только еще предстояло завоевать». Во-вторых, ясно и то, что, провозгласив тезис о предстоящих завоеваниях на западе, Чингис-хан в Кулан-баши окончательно похоронил лозунг единства тюркских народов. По мнению В. В. Трепавлова, «после 1223 года лозунг "единства", который так удачно применил Субедей на Северном Кавказе, потерял актуальность и уже не использовался. Все тюркские народы, что позднее оказались на пути монгольских армий, расценивались лишь как объекты покорения, а не потенциальные союзники[38]» [44, с. 58]. И наконец, именно на курултае 1224 года, меж пышных победных пиршеств и грандиозных ханских охот, великий монгольский каан активно продолжил строительство военной и административной системы нарождавшегося Улуса Джучи. Известно, что военная структура Джучиева юрта начала формироваться около 1206–1207 годов, когда Чингис-хан приставил в помощь сыну пятерых тысячников — Кутан-нойона (Хутана), Байку, Кете (Кэтэя), Хушитая (Тунгуй-тая) и Мунгуура (Мункеура) [13, с. 233; 27, с. 158, 176; 39, с. 274]. Соединения этих полководцев явились истоком будущей военной мощи Улуса Джучи, а сами перечисленные персонажи представляются предтечами будущие золотоордынских военачальников. Однако то было давно, нынешняя ситуация в Деште требовала новых решений. Чингис-хан, оставляя своего первенца «на хозяйстве», приложил максимум усилий, направленных на ускорение процессов, связанных с укреплением как имперской, так и местной (джучидской) власти в восточном Дешт-и-Кипчаке, и создание там абсолютно эффективного в экспансионистской политике государства, главной задачей которого в данный период было неумолимое продвижение на запад.

Летом 1224 года Чингис-хан перед тем как отбыть в Монголию, но все еще находясь в Кулан-баши [1, с. 143], напутствовал сыновей — Джучи и Чагатая, «назначив предварительно первого "главным правителем кипчаков"» [13, с. 229–230]. В помощь старшему сыну Чингис-хан определил Мунгэту-багатура, а верный сподвижник каана Боорчу, ведавший войсками: правой руки и бывший «главою эмиров» [40, с. 265, 267], а также, судя по всему, курировавший «западное направление» и, возможно, имевший личные интересы в Джучиевом улусе (иначе чем можно объяснить тот факт, что родственники «первого маршала»[39] — Хушитай и в гораздо большей степени, но чуть позже Бурундай — оказались на весьма высоких, а значит, и доходных воинских и административных должностях в Дешт-и-Кипчаке) по распоряжению своего властелина даже поучал его отпрыска. В частности, Лубсан Данзан повествует о том, как Боорчу наставлял Джучи, которому отныне предстояло править землями на западе:

Слушай, царевич Джочи! Хаган, твой отец, отправляет тебя в захваченную землю, Чтобы ты управлял чужим народом. Будь же тверд! Послушай: говорят, есть непроходимый перевал; Ты же не думай, что тебе не перейти [его]: Если подумаешь, как перейти, то перейдешь его! Когда станешь переваливать и не будет на том перевале крика и шума, То на другой стороне перевала Тебя встретят песни и хуры![40] Говорят, есть река, нельзя переправиться [через нее]; Ты же не думам, что тебе не переправиться: Если [не] думаешь, то ты переправишься! Если не будет при той переправе тревоги, То на другой стороне той реки Тебя готовы встретить повозки и юрты! [13, с. 230–231]

Казалось бы, Джучи, уже имевший в уделе кипчакские земли (восточный Дешт) и занятый задачей административного оформления и дальнейшей их адаптацией в государственной системе Монгольской империи, получил новое задание по дальнейшему продвижению на запад. В этом случае представляется вполне реальным предположение, по которому «непроходимый перевал», о котором говорил Боорчу, — это не что иное, как перевал через Уральские горы, а река, через которую «нельзя переправиться», — это Яик, бывший в эпоху Средневековья гораздо более многоводным, чем в наши дни[41]. Следовательно, под народом, который защищал переправу через эту реку и перевал через эти горы, необходимо подразумевать башкир [1, с. 144–145]. Однако Чингис-хан, судя по тексту «Алтай Тобчи», отправил Джучи не куда-нибудь, а в уже «захваченную землю». Как известно, монголы Южного Урала хотя и достигли, но не захватили, а значит, под перевалом и рекой можно подразумевать какие угодно географические области Евразии, но отнюдь не Яик или Уральские горы. Более того, сам Джучи, выслушав наставление Боорчу, высказал недоумение:

Когда… владыка сказал, чтобы ты наставлял [меня], То я ждал, что ты скажешь, как дойти до народа еще неизвестного, Как собрать воедино народ, еще не собранный, Как расширитъ свои земли, А ты наставляешь меня, как управлять народом, уже собранным, Как потреблять уже приготовленную пищу — Этому ты наставляешь меня! [13, с. 231]

Далее в полемику между «маршалом» и огланом вступил сам Чингис-хан, подтверждая наше предположение о назначении Джучи в земли, уже завоеванные в ходе монгольской экспансии.

«И еще Чингис-хан преподал наставление:

В чем согласие между отцом и сыном? Ведь не тайком отправляю я тебя [так] далеко, [А для того,] чтобы ты управлял тем, чем я овладел, Чтобы ты сохранил то, над чем я трудился[42]. Отделяю тебя, чтобы стал ты опорою Половины моего дома и половины моей особы». [13, с. 231–232]

Тем не менее с Джучи, обремененного ныне ответственностью за полученные в управление земли, давнего отцовского распоряжения относительно завоевания «северных стран» (т. е. расположенных севернее Дешт-и-Кипчака), «как то: Келар, Башгирд, Урус…» [41, с. 78–79], никто не снимал, а сам царевич, по-видимому, на этот счет ожидал отдельных указаний: «как дойти до народа, еще не известного (в данном случае непокоренного. — В.3.» [13, с. 231]. И указания эти были получены, но не лично Джучи, а его советником Мунгэту-багатуром, которому Чингис-хан отдал следующие распоряжения:

Мунгэту, я посылаю тебя! Надев свою расшитую бисером шапку, Вытянув ноги в железных стременах, Ты оставайся [там], пока не прославишь небо и землю! Если Небо укажет тебе путь — дорогу, Ты совершишь поход [даже] за море. Да! Не прерывай же своих призывов и песен! Ты совершишь походы через скалы, Не прерывай же своих криков и призывов! Ты уходишь, и словно, отрывается рукав или полы. После же посылай на крыльях весть о своих поступках! Он дал такое наставление и соблаговолил сказать: Не тяготись Джочи, моим старшим сыном, Если привыкнуть к словам, станешь мудрым, Если привыкнуть к мечу и копью, станешь богатырем. И такого-то вот и назовут мудрецом! Будь постоянен в своих мыслях И не пей виноградного вина! [13, с. 233–234]

По-видимому, Чингис-хан рассчитывал на Мунгэту, и, возможно, тому была уготовлена значительная роль в покорении запада, с которой впоследствии так блестяще справился Субэдэй… Однако это последнее упоминание в монгольских источниках о Мунгэту, и не исключено, что этот нойон уже в ближайшее время сложил свою голову где-нибудь за Эмбой или у подножия Уральских гор.

Другим монгольским полководцем, на которого Чингис-хан возложил ответственность за покорение земель на западе, был Хукин-нойон (Хуку-нойин), родной дядя царевича Джучи [39, с. 162; 40, с. 271][43]. Он обладал достаточно большими полномочиями, недаром Лубсан Данзан, возможно, не без поздних искажений, по этому поводу записал: «Когда Чингис-хаган выделял [для управления] землею оросутов и чэркисутов Хукин-нойана, он соблаговолил дать наставление:

Хукин, ты Служил мне так, что стал седым. Разве ты не из старшего счастливого рода? Отдели западную сторону владения Джочи! Не отчаивайся, [если] скажут степенные: "Тебе не покорились!" Не [бойся, если] скажут: "Прострелим ему ребра насквозь!" Подобно заднему войлоку // в большой юрте, что колышется от ветра, Ты будешь в самом центре многочисленных врагов! [13, с. 232]

Очевидно, что в данном случае речь идет о долгосрочной программе завоеваний, касающихся покорения монголами Северного Кавказа (черкесов) и Руси (оросутов) — замыслы Чингис-хана были обширны, но при всей грандиозности планов Хукин-нойон далее восточного Дешт-и-Кипчака не продвинулся и каких-либо известий о его участии в устроении Улуса Джучи, как и о Мунгэту-багагуре, более не сохранилось[44].

Оставляя Джучи своим наместником в Дешт-и-Кипчаке, Чингис-хан одними лишь мудрыми советами и назначением своих ближников в окружение сына не ограничился. Несмотря на то что еще в преддверии Сартаульской кампании великий каан в 1216–1217 годах назначил уделы своим ближайшим родичам, в том числе «выделил Чжочию 9 000 юрт» [27, с. 176][45], ныне, в году 1224, он не мог не усилить военную мощь сына дополнительным войском. Ярчайшим проявлением того служит образчик классических действий монголов на уже покоренных ими территориях, связанных сформированием воинских подразделений из числа народов, признавших власть Чингис-хана. Так, вездесущий Субэдэй «подал доклад [каану], чтобы "тысячи" (в данном случае военно-административная единица, обязанная выставить тысячу воинов) из меркитов, найманов, кирей, канглов-кангар и кипчаков — всех этих обоков — вместе составили одну армию. [Чингис-хан] последовал ему» [18, с. 228, 288]. Подобные действия, давным-давно «обкатанные» завоевателями в других регионах, но происходившие ныне непосредственно в восточном Деште, порождают в контексте событий, касающихся захвата монголами степных пространств Евразии и Южного Урала, несколько весьма важных моментов, обойти которые невозможно. Первое. Очевидно, что началось формирование соединений, состоявших как из племен, вытесненных в свое время монголами из Центральной Азии на запад, — меркитов, найманов, так и из числа издревле кочевавших в Деште — канглов-кангар и кипчаков. Второе. Это войско предназначалось не только для решения общеимперских задач (предстоял большой поход против тангутов), но и непосредственно для нужд Джучиева улуса. Неясно лишь, сколько «тысяч» из «всех этих обоков» мог оставить царевичу Чингис-хан. Но, как бы там ни было, и меркиты, и найманы приняли в недалеком будущем активное участие в процессе становления совершенно новой этнологической ситуации на Южном Урале и формировании башкирской народности, войдя соответственно в состав минской и катайской родоплеменных групп [28, с. 463, 466, 468]. И третье. В составе мобилизованных обоков названы киреи. Возникает вопрос: кто они такие?

В свое время Р. Г. Кузеев понятие и происхождение этнонима кирей соотнес с более поздней исторической фазой, с серединой или второй половиной XIII века, то есть со временем, когда государственные институты Улуса Джучи были уже сформированы, и увязывал его с приходом «в центр золотоордынского государства племен кунграт и кераит, их тюркизацией с последующей миграцией уже тюркизированных (кыпчакизированных) групп (в т. ч. и под этнонимом кирей. — В.З.) в состав некоторых народов Средней Азии и Восточной Европы» (узбеков, туркмен, казахов, киргизов, крымских татар и гагаузов) [28, с. 180–181, 466–467].

  Кузеев Раиль Гумерович (10.01.1929—02.08.2005). Родился в д. Аминево Уфимского кантона БАССР. Окончил Башкирский педагогический институт им. К. А. Тимирязева. Р. Г. Кузеев — ученый-этнограф, историк, изучавший быт, культуру, социальную историю и историю взаимопроникновения народов, населявших Среднее Поволжье и Урал в эпоху средневековья, в частности во времена монгольского нашествия пер. пол. XIII в. Р. Г. Кузеев — доктор исторических наук (1971), профессор, член-корреспондент РАН (1991), академик АН РБ, был почетным гражданином г. Уфы, вел огромную общественно-образовательную деятельность, возглавляя на протяжении долгих лет научные организации республики. Важнейшие работы Р. Г. Кузеева (без преувеличения, общеевразийского масштаба) посвящены этногенезу и этнической истории башкирского народа. Фундаментальные труды ученого и, в частности, книга «Происхождение башкирского народа. Этнический состав, история расселения» (М.: Наука, 1974) и по сей день остаются и останутся еще на долгие годы непревзойденными образцами ответственности ученого перед обществом и наукой. В одном из скверов г. Уфы (на территории ИЭИ УНЦ РАН) Р. Г. Кузееву установлен памятный бюст.

https://ru.wikipedia.org/wtki

В этой связи невозможно не упомянуть о башкирском роде гэрэ (гэрэй), относившемся к кипчакской родоплеменной группе и сформировавшемся, согласно исследованиям Р. Г. Кузеева, в XIII–XIV веках [28, с. 466]. Однако в хронике «Юань ши», которая, к сожалению, еще не была опубликована на русском языке в момент работы Р. Г. Кузеева над его монографией, а следовательно, он не мог принять ее к рассмотрению, сведения о рекрутируемых «тысячах», в том числе и из киреев, относятся ко времени завоевания монголами жизненного пространства на западе вначале 1220-х годов. Исходя из этого, причислять их к кераитам следует весьма осторожно, хотя бы по той причине, что кераиты еще в 1203 году, после разгрома Ван-хана, были отмобилизованы Чингис-ханом в общеимперское войско и уже более двадцати лет верой и правдой служили ему. Так каких же киреев собирал под бунчуки своего повелителя Субэдэй, тем более что китайские хронисты (а надо полагать, это были дотошные исследователи) четко подразделяют обоки кераитов и киреев, обозначая их как разные народы? Вывод напрашивается сам собой… Впрочем, необязательно киреев из «Юань ши» отождествлять с гэрэями башкирскими, основываясь на фонетической близости двух названий. Необходимо учитывать, что и те, и другие были порождением Великой Степи, являвшейся гигантским «котлом», в котором «варились», непрерывно самопроникая друг в друга, десятки и сотни этносов. Поэтому лучше не строить фантастических гипотез, а лишь предположить, что башкирский род гэрэ (гэрэй) имел более глубокие корни, нежели предполагалось ранее, и кочевал по Дешту и Южному Уралу задолго до появления здесь монголов.

Летом 1224 года ставка Чингис-хана медленно передвигалась на восток, в сторону Иртыша, но Джучи рядом с ним уже не было. Джувейни свидетельствует, что «Туши… (из) Кулан-баши ушел назад (в назначенный ему улус. — В.З.)» [17, с. 257]. Более отец и сын никогда не увидятся.

Передав в управление Джучи большую часть территорий, захваченных монголами в течение 1207–1224 годов и, в первую очередь, относящихся к Дешт-и-Кипчаку, Чингис-хан поставил перед ним чрезвычайно сложную задачу, предусматривавшую не только удержание и освоение этих земель, но и завоевание стран запада. По существу, став властителем обширного удела (необходимо учитывать, что Юго-Западная Сибирь также входила в систему Джучиева улуса), царевич «в довесок» получал к реализации еще и во многом декларативную программу Чингис-хана, по которой земли «вплоть до мест, куда достигнет копыто монгольской лошади» [17, с. 388], должны были покориться его воле. Если учитывать непомерный аппетит повелителя монголов, это было, по мнению Г. Н. Гарустовича, «не столько наследство, сколько программа будущих завоеваний» [9, с. 59].

Джучи в 1224 году оказался в достаточно сложном положении. С одной стороны, он мог быть доволен тем, что, во-первых, получил в распоряжение огромные территории (о подобном его братья Угэдэй и Толуй не могли и мечтать, а удел Чагатая в Семиречье был неизмеримо меньше удела Джучи); во-вторых, практически, находясь в своем улусе, Джучи являлся соправителем отца, подобно го-вану (великому князю) Мухали (ум. в 1223 году), осуществлявшему от имени великого каана безраздельную власть над Северным Китаем, пребывая там в качестве наместника. С другой стороны, сил на «воплощение в жизнь» всеобъемлющего замысла Чингис-хана относительно дальнейшей экспансии на запад (в чем был просчет и самого каана!) у Джучи оказалось явно недостаточно. Отныне, когда монгольская армия удалилась в Центральную Азию, Джучи оставалось оперировать вверенными ему войсками, а именно: личной дружиной, соединениями, сформированными на основе «9 000 юрт» и прибывшими с ним из Монголии отрядами воинов, рекрутируемых из числа покорившихся завоевателям племен — меркитов, найманов, канглов, а также имперскими подразделениями, находившимися в ведении приданных царевичу военачальников (тех же Мунгэту-багатура и Хукин-нойона).

Исходя из вышеизложенного, можно (весьма приблизительно) подсчитать количество войск, имевшихся под рукой у Джучи. Во-первых, следует принять к рассмотрению изначальный контингент его подданных в подушном исчислении, то есть те самые «9 000 юрт». В данном случае, если учесть, что в одной юрте проживала семья из пяти человек (плюс-минус один-два человека, в зависимости от достатка[46]), получается, что в первоначальном ведении Джучи в 1216–1217 годах находилась орда, численностью около 50 тысяч человек, из них процентов двадцать могли реально участвовать в боевых действиях и составлять один тумен — 10 тысяч воинов, то есть чуть больше одного человека с юрты. Во-вторых, надо полагать, что воинский контингент из состава пленных и покоренных в Деште племен не был велик, потому как кочевое население уходило перед угрозой порабощения на север и запад, а подразделения, которые все-таки из них удалось сформировать, частью были направлены на восток, где началась война с тангутами, а частью оставлены Джучи, однако численность их не должна была превышать некоей критической массы, способной на заговоры или измену. Поэтому десятки и сотни монгольского войска, в рядах которого находились меркиты, найманы, канглы или даже кипчаки, могли составлять не более 10–30 % от числа всего войска самого западного монгольского улуса. В-третьих, личная дружина царевича, дружины ближних нойонов и военных советников хотя и состояли из батуров — профессиональных, прекрасно экипированных бойцов и являлись ядром военной организации Джучиева улуса, тем не менее были весьма немногочисленны и составляли, возможно, лишь несколько сот воинов[47]. Таким образом, следует предположить, что у Джучи «под ружьем» находилось около 20 тысяч человек. Учитывая огромную территорию, которую царевичу необходимо было контролировать, и поставленные перед ним Чингис-ханом задачи по дальнейшему продвижению монгольского влияния на запад, сил этих было явно недостаточно. Тем не менее, по крайней мере, на кипчаков (о башкирах и булгарах и речи нет!) Джучи в 1224–1226 годах оказывал планомерное давление.

Источники весьма скупо повествуют о войнах, которые Джучи вел в Приуралье, по Яику и, возможно, в Нижнем Поволжье. Так, судя по сочинению Плано Карпини, действия царевича сводились хотя и к победным, но все-таки рейдам в сторону кипчакских кочевий: «…он (Чингис-хан. — В.3.), — пишет Карпини, — несколько отдохнув (имеется в виду весна — лето 1224 года. — В.3.), разделил свои войска. Одного из своих сыновей Тоссука (Джучи. — В.3.)… послал против команов (кипчаков. — В.З.), которых тот победил в продолжительной борьбе, а после того как он их победил, он вернулся в свою землю» [24, с. 261]. Джузджани в «Насировых разрядах» лишь вскользь упоминает о тех событиях, да и то в контексте совместных действий Джучи и Чагатая (Чагатай тоже устраивал свой улус, что располагался по соседству с Джучиевым в Семиречье). «Туши и Чагатай, — читаем у Джузджани, — управившись с делами хорезмийскими, обратились на Кипчак и Туркестан, покорили и заполонили одно за другим войска и племена кипчакские и подчинили все [эти] племена своей власти»[48] [17, с. 250]. Более конкретно, но все так же немногословно о тех событиях сообщает в «Родословной туркмен» Абу-л-Гази: «Джучи с приданными ему нукерами из Ургенча пошел в Дешт-и Кыпчак. Кыпчакский народ собрался, и произошла битва. Джучи-хан победил и перебил [всех] попавших [ему] в руки кыпчаков; те из них, которые спаслись, ушли к иштякам (башкирам. — И.А.). Большая часть иштяков теперь является потомками тех кыпчаков» [1, с. 141].

Здесь мы вплотную подходим к проблеме обстоятельств вхождения башкирских племен в состав Монгольской империи, потому как, разгромив часть восточных кипчаков, завоеватели подошли к Яику в его нижнем и среднем течениях. Отныне эта река стала единственной границей между ними и башкирами, вытесненными на правобережье. Таким образом, к середине 1220-х годов Джучи подчинил степи, лежащие между Иртышом и Уралом [20, с. 141][49]. Не исключено, что в освоении земель Среднего Иртыша и Нижнего Тобола определенную помощь Джучи оказал лояльный к власти монголов легендарный вождь башкирского рода ирякте Майкы-бий, который, согласно шежере, был даже принят и обласкан Чингис-ханом [4, с. 371]. Самому царевичу, после того как он форсировал Яик, оставалось лишь выполнять приказ отца и продолжать покорять «вселенную». Одним из первых народов, оказавшихся отныне у него на пути, стали башкиры, обитавшие к западу от Уральских гор, а земли их, обширные и богатые, обойти стороной, исходя из все той же великодержавной доктрины Чингис-хана, в том числе и с точки зрения практического обеспечения безопасности северного фланга, представлялось невозможным.

Письменные источники показывают, что «страна башкир» в XIII–XIV веках располагается севернее Дешт-и-Кипчака с протекающим через него Яиком, который течет «с севера из земли Паскатир». Как писал Гильом де Рубрук: «Из Руссии, из Мокселя, из Великой Булгарии и Паскатира, то есть Великой Венгрии, из Керкиса (все эти страны лежат к северу и полны лесов) и из многих других стран с северной стороны, которые им (монголам. — В.И.) повинуются, им привозят дорогие меха разного рода…» Паскатиры (башкиры) — «пастухи, не имеющие никакого города; страна их соприкасается с запада с Великой Булгарией. От этой земли к востоку, по упомянутой северной стороне, нет более никакого города. Поэтому Великая Булгария — последняя страна, имеющая город». А у Плано Карпини описания даже более конкретные: «С севера же к Комании, непосредственно за Руссией, мордвинами и билерами, то есть Великой Булгарией, прилегают Баскарты…» Таким образом, данные письменных источников достаточно четко локализуют и пределы «страны Паскатир»: с юга — степи Дешт-и-Кипчака, с запада — Волжская Булгария, а с востока — как писал ал-Омари: «Страны Сибирские и Чулыман прилегают к башкирцам». Достаточно яркими и интересными являются описания башкир. Так, по Рубруку, «это — пастухи, не имеющие никакого города», но при этом живут в лесном краю и занимаются охотой на пушного зверя. Еще более яркими являются сведения венгерского монаха Юлиана: «Они язычники, не имеют никакого понятия о боге, но не почитают и идолов… Земли не возделывают, едят мясо конское, волчье и тому подобное, пьют лошадиное молоко и кровь. Богаты оружием и весьма отважны в войнах…». На первый взгляд, последнее сообщение никак не согласуется с мусульманской погребальной обрядностью захоронений чияликцев (башкир). Наверное, здесь нужно иметь ввиду, что между сведениями Юлиана, который побывал в Поволжье между 1235–1237 годами, и путешествием Руб рука, который через Волго-Уральские степи проезжал в 1253 году, есть хронологический разрыв почти в 20 лет. И, как писал сам Рубрук: «то, что я сказал о земле Паскатир, я знаю через братьев проповедников, которые ходили туда до прибытия татар, и с того времени жители ее были покорены соседними булгарами, и многие из них стали саррацинами (т. е. мусульманами)…». Что же касается богатства оружием и конями, то это довольно наглядно иллюстрируют грунтовые захоронения Охлебининского городища, датированные XII–XIV вв., в которых найдены сабли, стремена, удила и т. д. [20, с. 142–143].

Получалось, что к 1225–1226 годам Джучи, оказавшись оторванным от метрополии, испытывая недостаток в войске перед лицом «богатых оружием и весьма отважных в войнах» башкир, к которым на помощь в любой момент могли подойти, если уже не подошли, булгары (а максимальные мобилизационные возможности последних, как уже подчеркивалось, в экстремальных условиях достигали 45–55 тысяч воинов), не решился на эскалацию агрессии на западе. Пассивность Джучи также объясняется обустройством собственного улуса, достигшего к тому времени гигантских размеров — территории, равной сегодняшнему Казахстану, и тем, что центром пожалованных ему владений он, по-видимому, считал не области Эмбы, Тургая или Иргиза, а прииртышские степи, где, согласно Рашид ад-Дину, «находились его обозы», «была столица его государства» [40, с. 78] и куда царевич, возможно, откочевал в 1226–1227 годах. Наконец (и это весьма актуально), не исключено, что Джучи умерил свою активность на полководческом поприще, предоставив тем самым «мирную передышку» замершим в ожидании нашествия кипчакам, булгарам и башкирам, по причине серьезных проблем со здоровьем. Так или иначе, но Чингис-хан действиями оглана (а сообщение об этом следует отнести к 1227 г.) оказался недоволен, о чем снова красноречиво свидетельствует Рашид ад-Дин: «[Еще] раньше Чингиз-хан приказал, чтобы Джучи выступил в поход и покорил северные страны, как то: Келар[50], Башгирд, Урус, Черкес, Дешт-и-Кипчак и другие области тех краев. Когда же он уклонился от участия в этом деле и отправился к своим жилищам, то Чингиз-хан, крайне рассердившись, сказал: "Я его казню, не видать ему милости"» [41, с. 78–79].

Неизвестно, как бы события развивались далее (существует несколько версий относительно взаимоотношений отца и сына), но в 1227 году случилось то, что случилось, — весной умирает Джучи, а ранней осенью «вдень цзи-чоу (9 сентября)» [18, с. 161] — и сам Потрясатель вселенной… Однако незадолго до своей кончины Чингис-хан, узнав о смерти Джучи, сделал весьма важное назначение — передал престол старшего сына его сыну и своему внуку Бату. В «Родословии тюрков» по этому поводу говорится: «Батуй-хан, сын Джучи-хана[51], после смерти отца, по указу великого деда своего Чингиз-хана, поставил ногу на трон султанства Дешт-и-Кипчака» [17, с. 388].

С провозглашением Бату начинается новый период в истории не только Великой степи, но и всей Восточной Европы. Кто бы мог поверить тогда, что этот, судя по средневековому китайскому рисунку, пока еще совсем молодой, но чрезвычайно надменный принц крови, наряженный в модные одеяния китайского вельможи, заставит в недалеком будущем звучанием лишь одного имени своего трепетать и содрогаться страны и народы Запада?.. Тем не менее нельзя забывать, что плацдарм для будущих завоеваний, каковым являлся восточный Дешт, был подготовлен в том числе и не без прямого участия отца Бату — Джучи. Роль старшего из сыновей Чингис-хана в создании самого западного из монгольских государств была так велика, что государство это, окончательно утвердившееся к середине XIII века на территориях, завоеванных большей частью уже после его смерти, получило все-таки его имя — Улус Джучи.

Конец 20-х годов XIII века (1226–1229 гг.) ознаменовался ослаблением монгольского натиска на Поволжско-Уральский регион. Башкиры, кипчаки, булгары, с опаской поглядывавшие на восток, откуда с недавних пор с обескураживающим напором и яростью волна за волной появлялись воины неведомых даже вездесущим номадам племен, обнаружили, что пришельцы прекратили свое безудержное продвижение. И хотя кипчакские или башкирские удальцы порою и сталкивались с монгольскими разъездами, казалось, беда отступила, казалось, что там, в глубинах Центральной Азии, произошли события, способные повлиять на неумолимое продвижение завоевателей на запад, казалось, монголы, чего-то ожидая, как будто замерли в междуречье Яика и Уила. Действительно, нерешительность Джучи в продолжении дальнейшей экспансии, вызванная, по-видимому, болезнью, но прежде всего малочисленностью войска, имевшегося у него под рукой, а затем кончина как царевича, так и самого Чингис-хана и последовавшее за ней почти двухлетнее межвластие, когда империей на правах регента правил Толуй вплоть до воцарения на курултае в Кодеу-арале в августе 1229 года Угэдэя [18, с. 163], являлись теми факторами, которые способствовали наступлению затишья на восточных рубежах кочевий кипчаков и башкир. Но затишье это было временным.

Монгольские правящие элиты ни на толику не собирались отступать от планов завоеваний, завещанных им Чингис-ханом. Недаром первый «закон», который Угэдэй обнародовал после утверждения его на «престоле государства», гласил следующее: «Все приказы, которые до этого издал Чингиз-хан, остаются по-прежнему действительными и охраняются от изменений и переиначиваний…» [41, с. 20], а потому там же, на курултае в Кодеу-арале, незамедлительно были приняты долгожданные для воинствующей части монгольской знати военно-политические решения о продолжении полномасштабных агрессивных акций в нескольких регионах Евразии.

Наследники Джучи с Бату во главе присутствовали на курултае, причем имя Бату значилось в списке знатнейших людей империи вторым, сразу после имени Чагатая [27, с. 191]. По-видимому, именно тогда, в августе 1229 года, «когда Угедей-каан воссел на царство, он повелел Бату» свершить то, что не успел сделать Джучи, — «захватить все северные области как то: Ибир-Сибир, Булар, Дешт-и-Кипчак, Башгурд, Рус…» [41, с. 71–72][52]. Однако, несмотря на видимый почет, оказанный Бату Угэдэем, не исключено, что жест этот следует отнести в большей степени на счет искренней предрасположенности каана не только исключительно к царевичу, но и ко всему дому Джучи (у Рашид ад-Дина рядом с именем Бату мы найдем имена Орду, Шибана, Тука-Тимура и др. [41, с. 18–19]). Сам молодой царевич[53], несмотря на высочайшее назначение «на трон султанства Дешт-и-Кипчака» [17, с. 388], в первые годы правления Угэдэя хотя и находился под его отеческим покровительством, однако не имел в среде монгольской знати того положения и влияния, которыми обзавелся во времена Великого западного похода и обладал вплоть до своей смерти. Ну а тогда, в период с 1229 по 1235 год, Бату мог лишь наблюдать, да и то издалека, за процессами, протекавшими в его улусе. И хотя в среде Чингисидов никто не оспаривал приоритетов Бату, и он в многочисленных источниках запечатлен в качестве единственного законного наследника Джучи, тем не менее ему в определенный период приходилось находиться при Угэдэе — в 1229 году в Монголии, а затем с 1230 по 1234 год сопровождать его в походе против северокитайской державы Цзинь [38, с. 68–70].

По этому поводу Абу-л-Гази свидетельствует, что Угэдэй, отправляясь на войну в Китай, «дал повеление, чтобы и Бату-хан был вместе с ним в этом походе. Бату-хан с пятью своими братьями участвовал в этом походе» [26, с. 24]. Неизвестно, насколько проявил себя старший из Джучидов на полях сражений с чжурчжэнями. По всей видимости, в отличие от своих двоюродных братьев Мункэ и Гуюка, чье присутствие в передовых порядках войск было регулярным, Бату (буду откровенен) отсиживался в ставке своего дяди — великого каана, что, кстати, не помешало ему впоследствии получить во владение округ Пинъянфу, причем имя его значится первым среди наделенных Угэдэем «дворами» представителей «золотого рода» и военачальников [18, с. 172–173]. Сообщение Абу-л-Гази (1603–1664 гг.), несмотря на удаленность во времени от происходивших событий (без малого 400 лет), тем не менее ценно тем, что сам Абу-л-Гази являлся Чингисидом по линии Джучи, ведя свой род от брата Бату Шибана[54], а потому мог обладать достоверной информацией о «китайском» эпизоде в биографии своего предка [26, с. 24].

Красноречивым подтверждением, что Бату в 1230 году находился в Китае, а не в Деште, как ни парадоксально, является родословие башкирского племени мин, в котором есть следующая запись: «И в шестьсот двадцать седьмом году хиджры (627 г. х. приходится на 1229/30 год) Угедей-хан, и Чагатай-хан, и Бату-хан пошли на Хитай и покорили (этот) юрт. Из (каждой) сотни тысяч человек (в живых) осталось пять тысяч человек. Остальных поголовно истребили. Ханом Хитая в ту пору был Алтан-хан. Услышав об этом, он с чадами и домочадцами сжег себя на огне…» [4, с. 300]. Сказанное в башкирском родословии полностью совпадает с реально происходившими событиями. «Юань ши» свидетельствует, что в год «гэн-инь… осенью в седьмой луне (10 августа — 8 сентября 1230 года) государь (Угэдэй. — В.3.) лично повел войска в карательный поход на юг…» [18, с. 165]. Интересно и то, что составители родословия, судя по всему, увязывали (чисто хронологически) гибель Алтан-хана с нахождением в Китае Бату. Конечно же, имя Алтан-хан является условным, настоящего императора Цзинь, известного под храмовым именем Ай-цзун, звали Нинъясу [18, с. 272], но вот погиб он, согласно «Юань ши», следующим образом: «Цзиньский владетель бежал в Цай[чжоу]…[55] весной (31 января — 1 марта 1234 г.), владетель Цзинь передал престол отпрыску своей династии Чэнлиню, а затем повесился и [тело его] было сожжено» [18, с. 167–168]… Не правда ли, совпадение текстов башкирского шежере с китайским источником очевидно? Впрочем, с поразительными, пока еще не подвергнутыми исчерпывающему научному анализу совпадениями, а вернее, историческими закономерностями в описании одних и тех же событий, фигурирующих как в китайских хрониках, так и в башкирских эпических преданиях, мы еще столкнемся…

Следует констатировать, что Бату вплоть до 1235 года в Дешт-и-Кипчаке отсутствовал. «Неизвестен ни один источник… сообщающий, что Бату в эти годы (1229–1234. — В.3.) воевал в Поволжье» [38, с. 70]. Но то, что глава Джучидов пока не прибыл в свои владения, никак не отменяло агрессивных устремлений монголов, связанных с этими землями, а население Поволжско-Уральского региона, начиная с осени 1229 года, вновь почувствовало жесткий натиск с их стороны. Отныне война, казалось бы отступившая от булгарских городов и башкирских кочевий, разгорелась вновь, разгорелась, чтобы уже не угаснуть.

Между тем независимо от положения, которое занимал при дворце великого каана царевич Бату, и его дальнейшего местонахождения, на курултае в Кодеу-арале были приняты важнейшие стратегические решения о продолжении всеобъемлющей монгольской экспансии в западном направлении. Так, Угэдэй, согласно Джувейни, «послал» в сторону «Хара-сана и Ирака… Чурмагуна с несколькими эмирами и 30 000 храбрых людей. В сторону кипчаков, Саксина и Булгара он послал с таким же войском Куктая[56] и Субатай-бахатура» [17, с. 257]. Сведения Джувейни подтверждает Рашид ад-Дин: «В Иранской земле еще не успокоились волнения и смуты, и султан Джелал-ад-дин все еще проявлял высокомерие. [Каан] отправил против него Джурмагун-нойона с несколькими эмирами и тридцатью тысячами всадников, а Кокошая и Субэдай-бахадура послал с таким же войском в сторону Кипчака, Саксина и Булгара» [41, с. 21]. Наследников Джучи подобное решение Угэдэя не могло не радовать, и не только по причине того, что войско, направлявшееся в восточный Дешт было весьма значительно, но и потому, что дальнейшие операции на «кипчакском фронте» были доверены «главному специалисту» по странам «Западного края» Субэдэй-багатуру.

Субэдэй и Кокошай незамедлительно направились в прикаспийские степи, где к ним присоединились Джучиды со своими отрядами. Можно с уверенностью утверждать, что войско, находившееся в распоряжении монгольских военачальников, было отныне еще более многочисленным, способным к выполнению любых стратегических задач регионального уровня. Таким образом, на левобережье Яика на нескольких участках было сосредоточено около 40 тысяч воинов…[57] Крупномасштабное вторжение в междуречье Яика и Итиля началось зимой 1229 года. Можно согласиться с точкой зрения В. В. Каргалова, что это наступление носило фронтальный характер от низовий Яика до его среднего течения, то есть до района, где ныне находится город Оренбург [25, с. 113]. Но, атаковав на фронте в несколько сот километров, полководцы Угэдэя выделили направление, на котором был нанесен главный удар, а именно в сторону земель, контролируемых саксинами, в нижнее течение Итиля, где располагался их легендарный город Саксин, являвшийся, скорее всего, и не городом, а местом проведения торжищ, священных ритуалов и наибольшей концентрации в определенное время года жителей этого региона, по типу монгольской Аварги, славянской Хортицы или половецкой Шурукани[58]. Так или иначе, но в конце 1229 года «монголы дошли до Нижней Волги», дошли, чтобы уже не уходить.

Итак, в 1229 году открылась новая страница монгольских завоеваний на западе, причем, по некоторым данным (сочинению Ан-Нувейни [9, с. 59]), они, осуществляя вторжение, действовали с точки зрения тогдашнего международного права вполне легитимно, так как поводом к военной агрессии, и агрессии, в любом случае неизбежной, послужила просьба некоего кипчакского хана Аккбуля об оказании ему помощи в междоусобной борьбе [36, с. 170]. Воистину в трагедиях всех народов недальновидность и предательство выступают рука об руку [9, с. 59]. Естественно, обращение Аккбуля явилось подарком для изощренных в достижении своих целей монгольских политиков, которые, не промедлив, им воспользовались и, по словам Ибн Василя, «в 627 (1229/30) году вспыхнуло пламя войны между татарами и кыпчаками» [17, с. 49].

Развернув главное войско на север, Субэдэй двинулся по междуречью Итиля и Яика навстречу их течению, На этот раз он был в силе, наступая именно в тех местах, по которым они с Джэбэ пять лет назад уходили от булгарской погони, возвращаясь из Великого рейда, причем, надо полагать, что какие-то разведывательные отряды монголов, численно составляющие несколько сотен воинов, проникли и на правобережье Итиля, продемонстрировав свое присутствие кочевавшим там половцам. Скорее всего, именно тогда началась трагическая для половецкого султана Бачмана схватка с жестоким и беспощадным врагом, схватка, победителем из которой выйти ему было не суждено.

Монгольское вторжение 1229 года, направленное против кипчаков, на своем начальном этапе сыграло решающую роль в судьбе этого этноса, переживающего в тот период переломный момент своей истории. Здесь надо четко осознавать, что бесконечная межродовая грызня (и предательство Аккбуля яркий тому пример), в которой находили свою погибель лучшие представители половецкого рыцарства, сыграла не последнюю роль в этом процессе. Кипчакская знать — ханы и члены их семей — желала одного: войны с монголами до конца, потому как понимали, что эта война направлена захватчиками в первую очередь на их уничтожение. Им терять было нечего, а вот некоторые «бароны» были согласны на компромисс с пришельцами, который, однако, как они того не хотели, в тот год не состоялся. Половцы, обитавшие на правом берегу Итиля, по Дону и западнее, вплоть до Днепра, находились в состоянии замешательства перед стоящими на их границах завоевателями, ведь многие из половецких старшин помнили Калку не понаслышке, а по отметинам от монгольских мечей на своих спинах.

Согласно археологическим исследованиям, произведенным С. А. Плетневой, именно в этот период изменяется ритуал погребения половцев, появляется «обычай сооружать скрытые святилища», то есть возводить ложные захоронения, прятать надгробные статуи (бабы) в ямах на вершинах курганов и засыпать землей либо изготавливать их из дерева и также прятать от посторонних глаз в углублениях на местах могил. «Появление скрытых святилищ свидетельствует, очевидно, о неуверенности половцев в своих силах и в своем будущем в восточноевропейских степях. Они боялись за сохранность своих святынь и понимали, что не смогут защитить их в случае повторного удара монголов» [36, с. 174]. Также на основании археологических изысканий В. А. Иванова можно однозначно утверждать, что захоронений половецких ханов и их приближенных после 1220–1230 годов не наблюдается. Это является доказательством того, что представители монгольской правящей элиты по мере завоевания «Западного края» неукоснительно проводили в жизнь политику, завещанную Чингис-ханом, ключевыми аспектами которой были, во-первых, физическое уничтожение правящей верхушки кипчаков-куман-половцев, во-вторых — приобщение к «Ясе» простых аратов, которым, как правило, сохраняли жизнь при их полной лояльности к новым властелинам Дешт-и-Кипчака.

Однако не следует чрезмерно увлекаться размышлениями о некоем как будто имевшем место сверхмассированном ударе завоевателей в междуречье Итиля и Яика, так как войск, сконцентрированных монголами на этом направлении, было не то что предостаточно — их было в избытке. При «зачистке» Нижнего Поволжья и в войне с кипчаками Джучиды могли бы обойтись и собственными силами, ибо земли эти были достаточно пустынными. Местные номады, подвергнувшиеся нападению, чья численность и до пришествия сюда монголов была невелика[59], бежали ныне в Волжскую Булгарию, на правобережье Итиля и в области Южного Урала, занимаемые башкирскими племенами. Надо полагать, что поздней осенью — зимой 1229 года боевые действия между сторонами сводились к столкновениям местного значения и рутинному преследованию монголами противника, обремененного женщинами, детьми, стариками и обозным скарбом. В этой связи резонно возникает вопрос. По какой причине монголы сосредоточили в восточном Деште помимо соединений Джучидов три тумена первоклассных имперских войск, возглавляемых испытанными полководцами? Ответ однозначный: главный удар на западе в 1229–1230 годах монгольский генералитет готовил не против кипчаков и саксинов, а против Волжской Булгарии и башкир. И хотя в приказе Угэдэя последние не упоминаются, под топонимом «Булгар» следует подразумевать в том числе и башкирские земли.

Касаясь «качества» стратегии, продемонстрированной монгольскими полководцами в ходе зимней кампании 1229/30 года, следует отметить, что действовали они достаточно шаблонно, поставив перед собой первостепенной задачей разгром кипчаков и саксинов и обеспечение тем самым безопасности своих тылов в междуречье Итиля и Яика. Затем, достигнув Самарской Луки и «упершись» левым флангом в Итиль, монголы, двигаясь широким фронтом на север (войск хватало!) по водоразделам, преодолевая реки Самару, Кинель, Сок, Яик, Сакмар, с ходу атаковали и буквально смели «засечную черту», устроенную булгарами на правобережье Кинели и Сока[60] и состоявшую из нескольких укрепленных пунктов, сторожевых подвижных конных отрядов и засад, укрывшихся на переправах через реки. Субэдэй брал реванш за вынужденное отступление 1223 года! Эти события четко отображены в Лаврентьевской летописи и не допускают двоякого толкования: «саксины и половцы взбегоша из низу к Болгарам перед Татары и сторожеве Болгарьски прибегоша бьени от Татары, близ реки, ей же имя Яик» [37, с. 453]. Несмотря на то что в данном отрывке башкиры не упомянуты, не вызывает сомнений, что они присутствовали в составе сторожевых отрядов булгар — война вовсю стучалась в их дом! Да что там стучалась! Тот факт, что монголы их у Яика (район Оренбурга и, возможно, Орска) потеснили и перевели боевые действия на его правобережье, свидетельствует еще и о том, что агрессор вторгся непосредственно на территорию, населенную башкирами.

Весной 1230 года наступление монголов приостановилось: сказывались не только последствия их действий в Поволжье и Приуралье минувшей зимой, но и прошлогодний дальний поход трех корпусов из Главного юрта в Дешт-и-Кипчак. Субэдэй, лично испытавший еще в 1223 году булгар на прочность, а значит, имевший конкретное представление об их мобилизационных возможностях и наличии в их рядах тяжелой панцирной кавалерии, подкрепленной к тому же летучими отрядами башкирской конницы, не торопился с принятием решения о вторжении в Волго-Камье и на Южный Урал[61]. В данной ситуации и для него, и для Кокошая (их ставки, возможно, располагались где-нибудь на Яике или Сакмаре) важнее всего было дать отдых людям, но главное — перед решающими боями выгулять коней на сочных весенних травах, а уж потом… С огромной долей вероятности следует предположить, что уже в 1230 году монголы могли и разгромить Волжскую Булгарию, и покорить Башкирию, еще раз подчеркиваю — войск для этого хватало, однако события, произошедшие зимой того же года в тысячах километрах от Южно-Уральского региона, коренным образом поменяли ситуацию на «кипчакском фронте», отодвинув на несколько лет всепоглощающее монгольское нашествие.

Дело в том, что поздней зимой — весной 1230 года чжурчжэни нанесли поражение монголам. Назначенный недавно Угэдэем новый главнокомандующий в Китае Дохолху-Чэрби «сразился с цзиньскими войсками и был полностью разбит» [18, с. 164], «потерпел полное поражение» [24, с. 113], «обращенный в бегство, он отступил далеко назад, послал к каану гонца и просил подмоги» [40, с. 25][62]. Угэдэй, находившийся в это время на реке Тамир (район Каракорума), получив тревожное сообщение от Дохолху, незамедлительно принял меры, направленные на исправление ситуации, сложившейся в Китае. Одним из первых его распоряжений на этот счет был приказ об отзыве Субэдэй-багатура из Дешт-и-Кипчака: «предписано (было. — В.3.) Субуту идти к нему (Дохолху. — В.3.) на помощь» [24, с. 113], «…последовало повеление Субэдэю помочь ему» [18, с. 164].

Летом 1230 года Субэдэй, получив приказ великого каана, покинул башкиро-булгарское пограничье и направился на соединение с имперскими армиями, расположенными в Монголии и Китае. Учитывая статус Субэдэя, имевшего в распоряжении личные «тысячи» [27, с. 168], а по сути, тумен или даже более того, он снимал эти соединения с «кипчакского фронта» и уводил их с собой в Центральную Азию. Помимо этого (а положение дел уже на «чжурчжэньском фронте» требовало немедленного увеличения численного состава действовавших там армий), была отозвана и также возвращалась с Субэдэем на восток и другая, большая часть войск из состава 30-тысячного контингента, участвовавшего в зимне-весенней кампании 1229–1230 годов. Таким образом, монгольское войско, изготовившееся к броску на север, уменьшилось в разы, следовательно, ни о каких серьезных наступательных операциях на Южном Урале и в Волго-Камье отныне не могло быть и речи. Главным театром военных действий на ближайшие годы (1230–1234) становился Центральный Китай, а чжурчжэни. которые, возможно, и не подозревали о существовании булгар или башкир, своим сопротивлением отсрочили трагическую страницу в истории этих народов, связанную с монгольским завоеванием.

Итак, отзыв Субэдэя и трех туменов (или большей их части) на войну в Китае стал главным фактором, который не позволил осуществить захват и Волжской Булгарии, и Южного Урала уже в самом начале 30-х годов XIII века. Однако несмотря на то что в 1230 году завоеватели не смогли реализовать своих агрессивных устремлений, они тем не менее окончательно закрепились на вновь обретенных территориях междуречья Итиля и Яика, а булгары и башкиры с определенного момента оказались в фатальной близости от монголов, отряды которых отныне находились непосредственно на их землях. В этой связи невозможно обойти стороной тот момент, к которому еще в 50-х годах XX века пришла Н. Г. Апполова: в результате похода 1229–1230 годов завоевателями «были покорены многие местные племена, и монголы утвердились в юго-западной части Башкирии, превратив ее в главную базу для дальнейших завоеваний» [32, с. 42]. В довершение ко всему массовый исход кипчаков из восточного Дешта на правобережье Итиля и в пределы Волжской Булгарии, куда «половцы взбегоша из низу к Болгарам» [37, с. 453], не мог не коснуться и территории расселения башкирских племен. Между тем появление на Южном Урале вынужденных переселенцев, первые из которых откочевали сюда еще несколько лет назад (ведь именно тогда, по словам Абу-л-Гази, Джучи «победил кипчаков», а «те из них, которые спаслись, ушли к иштякам (башкирам)» [1, с. 141], по-видимому, не несло в себе очевидной угрозы последним, потому как не отражено в какой-либо негативной форме в их историческом эпосе, в отличие, например, от эпохи владычества ногаев (XV–XVI вв.), когда между сторонами существовал явный антагонизм [6, с. 190].

^{Действия монголов в междуречье Итиля и Джаиха (1229–1232 гг.)}

Проникновение кипчаков на Южный Урал хотя и представлялось явлением перманентным, вместе с тем происходило достаточно плавно, а сам процесс миграции в этом направлении кочевого населения Великой Степи, или «кипчакский этап в этнической истории башкир» [28, с. 463], находился в самом начале своего развития, очередным толчком для которого, вне сомнения, послужили события, случившиеся в грозном 1229 году.

Начиная с лета 1230-го и вплоть до 1234 года в истории монгольских завоеваний Южного Урала и Волго-Камья усматривается очередное «белое пятно». Доподлинно неизвестно, какое количество туменов находилось в регионе и кто ими командовал. Можно предположить (и возьмем эту гипотезу за основу, поскольку альтернатив ей не существует), что руководство войсками, да и вообще административное управление всей западной частью Улуса Джучи (Поволжье и Приуралье) осуществлял Кокошай (не следует забывать, что «Бату-хан с пятью своими братьями» [26, с. 24] участвовал в походе против Цзинь). Нельзя исключать, что Кокошай этой должности вполне соответствовал, недаром в недалеком будущем, в 1239–1240 годах, он фигурирует в летописи Рашид ад-Дина в качестве командира обсервационного корпуса, которому было поручено в преддверии похода на Южную Русь и в Центральную Европу занять часть Северо-Кавказского региона, а именно Тимур-кахалка (Дербент), и удержать область Авир [41, с. 39], то есть прикрывать тылы уходящей на запад армии. По существу, в 1230 году восточный Дешт представлял собой пусть и не тылы, но тем не менее территорию, которую необходимо было и охранять, и удерживать, а опыт подобных мероприятий у Кокошая, видимо, имелся…

Таким образом, Кокошай уже летом 1230 года оказался в весьма затруднительном, гораздо более сложном, нежели некогда Джучи, положении, находясь на задворках империи и с минимальным количеством боевой силы. Однако, несмотря на то что рядом с ним не было ни главы дома Джучидов Бату, ни тем более многоопытного Субэдэя, Кокошай (а он оставался в должности, по-видимому, вплоть до середины 1230-х годов) предпринял ряд рейдов на север, и самый значительный из них состоялся летом или осенью 1232 года. Так, Лаврентьевская летопись всего в двух строках сообщает: «В лето 6740 (1232)… приидоша Татарове и зимоваша, не дошедше до Великого града Болгарского» [37, с. 459]. Очевидно, что противостояние развернулось непосредственно на территории Волжской Булгарии, а «Великий град Болгарский» следует отождествлять со столицей государства — городом Биляром. Можно согласиться с версией И. Л. Измайлова о том, что вторжение осуществлялось из Приуралья, общим направлением через бассейн реки Шешмы в сторону Биляра, равно как и с тем, что сопротивление булгар — и полевых войск, и защитников крепостей — не позволило монголам прорвать оборону и осадить столицу [23, с. 170]. Вот только отступление монголов не было сиюминутным, а тот факт, что они все-таки «зимоваша, не дошедше до Великого города», свидетельствует, в первую очередь, в пользу достаточно продолжительного (несколько месяцев) их нахождения не только в глубинных землях Волжской Булгарии, но и на территории башкир. Нельзя исключать, что во многом, благодаря действиям башкир в тылу продвигавшихся в сторону центра Булгарского государства монголов, тем пришлось приостановить наступление и, обернувшись, принять все меры для охраны «орд и обозов», а затем и отступить в Дешт-и-Кипчак.

^{Чингис-хан. Китайское изображение. (Р. Груссе. Чингис-хан: Покоритель вселенной) Субэдэй. Китайский рисунок. (Э. Д. Филлипс. Монголы — основатели империи Великих ханов) Великий каан Угэдэй. (Э. Д. Филлипс. Монголы — основатели империи Великих ханов) Бату (Батый). Старинный китайский рисунок. (В. В. Каргалов. Русь и кочевники) «Когда Туши, старший сын Чингис-хана, увидел воздух и воду Кипчакской земли, то он нашел, что во всем мире не может быть земли, приятнее этой, воздуха, лучше этого, воды, слаще этой, лугов и пастбищ, обширнее этих» (Тизенгаузен, II, с. 14). (Художник А. Р. Мухтаруллин) Башкирский воин. (Художник А. Р. Мухтаруллин) Муйтэн-бий проходит обряд очищения огнем в ставке Бату. (Художник А. Р. Мухтаруллин) Монгольский знатный воин. «К последнему морю…». (Художник А. Р. Мухтаруллин)}

В башкирском предании «Биксура» с поразительной хронологической точностью описываются произошедшие тогда события. «До нашествия Чингиса и Батыя, — вещует Сказитель, — реки Агидель, Ик, Мэлле и Минзели были глубоководны, богаты рыбой, а долины их покрыты густыми лесами. В тех местах кочевали башкирские роды байляр и буляр. Жили они привольно. Скот, добытая пища принадлежали всем. Когда же через их земли прошел хан Батый со своим войском, мирной спокойной жизни башкирских родов пришел конец. Хан шел покорять страну булгар и по пути уничтожал башкирские племена, грабил их. <…> Это произошло в отсутствие Биксуры — старшего сына Карагай-атая. Когда Биксура возвратился с охоты и стал очевидцем содеянного захватчиками, он, потрясенный горем, вознегодовал. Выслушав рассказ матери, простился со своими родичами, сыном, что лежал в колыбели, сел на своего аргамака и поскакал к соседним родам: байлар, ыласын, буре. Там он собрал егетов, готовых пройти сквозь огонь и воду, и выступил против войска Батый-хана. Выследил и уничтожил врагов. Первое наступление Батый-хана на булгар было сорвано» [6, с. 168]. Как видно из приведенного отрывка, имя Бату фигурирует в данном случае в контексте событий 1232 года, хотя он в это время в регионе отсутствовал, а само упоминание о нем явно увязывается с событиями, произошедшими тремя годами позже, — началом монгольского вторжения 1235–1236 годов, которое предание помещает в строгие хронологические рамки. Так, далее по тексту «Биксуры», после слов «первое наступление Батый-хана на булгар было сорвано», говорится следующее: «Года через три Батый-хан снова направил большое войско в сторону булгар. Биксура со своими егетеми снова поднялся на борьбу» [6, с. 168]. Не требуется сложных математических расчетов, чтобы, увязывая две даты — 1232 и 1235 год и связующие их «три года», возвести этот фрагмент в ранг заслуживающего доверия исторического источника, подтверждающего «из первых уст» сообщения китайских, персидских, арабских, русских и западноевропейских авторов.

Несмотря на то что в 1232 году завоеватели смогли проникнуть вглубь башкирских и булгарских земель, вскоре им пришлось ретироваться в прияицкие степи, а первоначальный успех Субэдэя и Кокошая в 1229–1230 годах, когда территория Улуса Джучи расширилась на запад, свелся после назначения первого в Китай к ведению малоперспективной пограничной войны с булгарами и башкирами, в которой мимолетные победы сменялись столь же мимолетными поражениями. Монголы, как бы им того ни хотелось, не могли достичь богатых заволжских городов, что обусловлено несколькими факторами. Классически (и, к сожалению, это мнение глубоко укоренилось в отечественной академической науке) топтание агрессора на месте (вплоть до 1235 г.) объясняется достаточно просто: наличием и возведением в 1224–1227 годах на восточных и юго-восточных рубежах Волжской Болгарии огромных, почти неприступных земляных валов — засечной черты, а также постройкой крепостей. Действительно, и крепости-заставы (часть которых, кстати, в 1230, да и 1232 году была сметена!), и засечная черта существовали, однако возникает вопрос: а были ли в XIII веке такие твердыни, которых не могли бы взять монголы, неважно, штурмом или измором? Ответ однозначен — таких крепостей не существовало. Конечно, можно сослаться на ряд случаев, особенно в войне с Цзинь, когда захватчики обходили «неудобные укрепления». Однако не следует забывать и о том, как лихо форсировали орды Чингис-хана Великую Китайскую стену, и о том, что, наводнив страну войсками и опустошив окрестности городов, нейтрализовав засевшие за крепостными стенами гарнизоны, обреченные тем самым на бездействие, монголы в конце концов добивались успеха, и эти мощные фортификационные сооружения рано или поздно капитулировали без боя, как, например, казалось бы, неприступная чжурчжэньская твердыня — крепость Тунгуань в Китае, сдавшаяся (в том же 1232 г.!) вместе со 110-тысячным гарнизоном на милость победителя [16, с. 220; 24, с. 130–131].

В других случаях, когда осаду было необходимо довести до конца, не считаясь с потерями среди хошара — осадной толпы, набранной из пленных, которую завоеватели гнали на стены впереди своих штурмовых отрядов, их военачальники становились упрямы, решительны и беспощадны. Так, при осаде Фэнсяна в 1231 году, по свидетельству Сюй Тина, «татары били по городу […из камнеметов]… специально наносили сильные удары в один [выбранный] угол его стены… было установлено 400 камнеметов. Еще (у татар. — В.З.) имеются камнеметы на башнях» [18, с. 62]. А при осаде Кайфына в 1233 году «монгольские войска сделали за городским рвом земляной вал, который в окружности содержал 150 ли (более 80 километров! — В.З.). На том валу были амбразуры и башни» [24, с. 134]. Подобных запечатленных современниками примеров ведения осад, причем ведения грамотного, с соблюдением высших стандартов, с точки зрения тогдашнего (да и не только) военного искусства, можно привести десятки, если не сотни…

В этой связи вполне закономерно возникает вопрос: а при чем здесь Южный Урал и Волжская Булгария, они ведь так далеки от войны в Китае? Ответ напрашивается сам собой: главной причиной отсутствия победных реляций с западного направления в ставку Угэдэя являлось отсутствие там значительных войсковых соединений, способных самостоятельно, без поддержки имперского центра, решить задачу по окончательному покорению региона, так как лучшие, многочисленные и хорошо вооруженные части были перемещены в Северный Китай. Мы уже обращали внимание на определенный паритет между сторонами в численности войск или даже превосходство оборонявшихся перед монголами в первой половине 1230-х годов. Не исключено, что и башкиры, и булгары могли тогда консолидировать имевшиеся у них силы, нанести ответный удар и отбросить противника от своих границ в глубь Дешта, но этого не произошло, и, надо полагать, по следующим причинам: 1) булгары сконцентрировались на ведении пассивной обороны главных экономических центров своего государства; 2) «башкирские племена были разобщены и перед лицом монгольского нашествия действовали по-разному. Если приуральские башкиры, жившие в лесостепных и предгорных районах Южного Урала, то есть в удалении от степного театра военных действий, сопротивлялись монголам, то юго-восточные башкиры — усергены, кочевавшие в междуречье Урала и Сакмары, оказались совсем рядом с завоевателями. Фактически начиная с 1223 года (а возможно, как я подчеркивал, и с года 1216/17. — В.З.) от монголов их отделяла только река Яик» [20, с. 144], а это, в свою очередь, привело к тому, что они, по-видимому, в числе первых башкирских племен признали власть великого каана. Однако, хотя после «монгольского прорыва» в 1230–1232 годах усергены и не могли противостоять агрессору в открытой схватке, партизанскую войну они вели порою вполне успешно, что подразумевало ослабление натиска захватчиков после того, как они хотя и «зимоваша, не дошедше до Великого города Болгарского», но все-таки отступили из Волго-Камья, мягко говоря, не солоно хлебавши.

То, что монголам пришлось тогда ретироваться, нашло отражение в ряде эпических произведений башкир. Например, в легенде «Азан-таш», действие которой разворачивается в центре Южного Урала, на левобережье Агидели, в верхнем ее течении [6, с, 47], явно усматриваются события 1230–1232 годов. Легенда гласит: «В древние времена на башкир напали… монголы, и было их несметное войско. Башкиры сражались отчаянно, защищая свою землю, но не могли устоять перед многочисленным воинством врага и потерпели поражение. Остатки разбитого на поле боя войска скрылись в дебрях лесных чащ и теснинах гор. Здесь же скрывался некий просвещенный батыр. Он задумал собрать вокруг себя всех оставшихся в живых сородичей и отомстить врагу за поражение. <…> …разбредшийся по горам и лесам народ стал собираться воедино. Из этих людей батыр сколотил войско, отправил гонцов по всему Башкортостану, призывая нанести ответный удар по нашественникам. По прошествии зимы башкиры разгромили сильное войско захватчиков и прогнали их из своей земли» [6, с. 47]. Перед нами небольшой, но весьма яркий образец героического эпоса, в котором при внимательном прочтении обнаруживается аналог реально произошедшим историческим событиям. Особенно обращает на себя внимание последняя фраза: «по прошествии зимы башкиры разгромили сильное войско захватчиков и прогнали их из своей земли». Думаю, с определенными оговорками ее можно увязать все с тем же сообщением Лаврентьевской летописи, согласно которому монголы зимовали в 1232 году в пределах Волжской Булгарин, что, согласно военной доктрине Чингис-хана, не то чтобы не исключает, напротив, предусматривает облавную тактику ведения боевых действий (набегов) на «осваиваемой» территории и проникновение их чамбулов далеко на территорию Башкортостана[63]. Конечно, скорее всего, был разгромлен один из монгольских отрядов, оторвавшийся от главных сил и попавший в засаду, тем не менее башкирские воины, как и в 1223 году, наблюдали за отступлением вражеских кошунов в глубь Дешта, а потому праздновали победу.

С 1232 по 1234–35-е годы на Южном Урале проистекала «неизвестная война» — «неизвестная», так как никаких сообщений о ней, за исключением эпических произведений башкир, не сохранилось. Возможно, к этому времени относится фрагмент легенды «Усергены», в котором сказано: «Между Саракташем и Кувандыком тянется над Сакмаром горный хребет[64]. Там происходили особенно кровавые битвы. "Яутубэ" — "Горою битв" называет народ ту горную гряду. Название это осталось еще от тех времен. <…> Однажды на усергенов… напала саранча монгольских племен. Над долинами Яика и Сакмары были у усергенов сторожевые посты и крепости. В них-то и встретили они монголов. Произошло немало жестоких битв. С обеих сторон погибло множество народа. Правда, находившиеся в укрепленной обороне усергены потеряли значительно меньше людей, чем их враги» [6, с. 120]. В другом башкирском предании дается достаточно подробное описание этих укреплений: «В старину наши предки с китайцами (читай: с монголами) воевали. Выроют большую широкую яму, обложат ее со всех сторон насыпью, сверху жердями и бревнами заложат, потом берестой и землей накроют — и получалось надежное укрепление. А из оставленных узких отверстий можно было отстреливаться от любого противника. По-башкирски эта крепость маса называлась» [1, с. 154]. (Где они, грозные валы булгар?)

Подобные сообщения дают повод еще раз задуматься над вопросом о численности монгольских отрядов, сражавшихся на Южном Урале, а приведенные выше отрывки вновь красноречиво свидетельствуют о том, что большая часть их войск была перекинута из восточного Дешта на войну в Китае. Я не зря приводил примеры без преувеличения титанических усилий, на которые шли монголы, чтобы захватить города Цзинь. Помимо ухищренных методов ведения осады и использования огромного количества технических устройств для успешного овладения укреплениями, начиная с испытанного тысячелетиями тарана и заканчивая «огненными баллистами», которые Н. Бачурин (о. Иоакимф) ассоциировал с пушками (вернее, с каким-то их ранним аналогом. — В.3.) [24, с. 134], монголы задействовали десятки тысяч воинов — как собственно монголов, так и китайцев, перешедших на их сторону.

Ну а что происходило в это время на Южном Урале? Не стоит преувеличивать или преуменьшать масштабы ведущихся там боевых действий. Возможно, попытки захвата и удавшиеся захваты монголами сторожевых застав башкир были не столь многочисленны, как немногочисленны были и сами заставы. Тем не менее перед нами возникает следующая картина: несколько десятков (в лучшем случае) обороняющихся, засев в некоем небольшом земляном укреплении, отражают нападение нескольких десятков врагов, которые никак не могут этим укреплением овладеть. В данном случае констатируется деградация военной активности монголов, а вывод напрашивается один — с определенного момента война превратилась в вялотекущий конфликт, напоминающий собой не экспансионистскую акцию, а банальную разборку степных кланов, предусматривающую элементарный грабеж, причем грабеж обоюдный. Не потому ли в «Усергенах» Сказитель в полном соответствии с жанром торжественно сообщает о неудачах монголов, повествуя от их лица? «С трудом заняв несколько укрепленных, как крепости, сторожевых постов, монголы остановились на трех рубежах. "Что делать? Продолжать ли и дальше сражаться с этим народом? Этих людей невозможно побить на ровном, степном месте. Следует оттеснить их дальше, в глубь лесов и гор, там они сами себя уничтожат", подумали они, — и решили дальше, в чужие леса и горы не проникать, отрезать усергенов границей яицкого побережья…» [6, с. 120].

Однако эта «неизвестная война», этот «вялотекущий конфликт» по накалу страстей не уступал иным эпохальным столкновениям великих империй. И башкиры, и монголы использовали весь многовековой опыт ведения молниеносной степной войны, в ходе которой зачастую трудно было определить, кто наступал, а кто, заметая следы, уклонялся от прямолинейных схваток, дабы нанести удар из засады. Не следует забывать, что в тот суровый век противоборствующие стороны в равной степени проявляли ожесточенность. И башкиры, чьи земли попирали вражеские орды, готовы были защищать их любыми средствами. Иными словами, война, как зло, порождала еще большее зло, а потому не составляет труда смоделировать степень той самой ожесточенности. Стоит вспомнить, как в 1190 году Джамуха, в ходе подобной маневренной степной войны захватив в плен сторонников Чингис-хана — «княжичей» племени чонос, приказал их сварить заживо… [27, с. 112] По-видимому, классическая и весьма эффективная тактика монголов — тактика террора, которую они использовали тем активнее, чем строптивее были противники, — встречала со стороны башкир адекватное противодействие, а багатуры из Центральной Азии столкнулись с местными искусными поединщиками, воинами умелыми и суровыми. Поэтому не будет излишним, обратившись к источнику иной эпохи, наполнить палитру повествования о монгольском нашествии, о том воистину жестоком веке, новыми красками.

Как на деле башкиры защищали свои земли, свои кочевья, свои очаги, с поразительной реалистичностью повествуется без преувеличения в замечательном предании «Последний из Сартаева рода». Это предание, относящееся к эпохе заката Улуса Джучи (конец XIV в.) — ко временам войны между золотоордынским ханом Тохтамышем и Тимуром Тамерланом, когда орды последнего в 1391 году вторглись на территорию Южного Урала, повторяя и маршрут, и тактику монголов в 20–30-х годах XIII века, более каких-либо иных источников отображает накал борьбы и ярость противоборствующих сторон. Если учитывать, что менталитет средневекового номада (будем реалистами) находился и в XIII, и в XIV веках приблизительно на одном уровне, а род сарт, появившийся («обретший родину») на Южном Урале задолго до пришествия сюда монголов[65], не мог избежать войны с ними, то ссылку на более поздний источник следует считать вполне оправданной, а само предание — адаптированным в плане изложения и восприятия материалов, касающихся башкиро-монгольского противостояния.

Главный герой повествования — Джалык-бий, принадлежавший к воинской знати башкир, готов был не на жизнь, а на смерть защищать свою землю, и, когда в его кочевье появился вражеский переговорщик, требовавший символических знаков покорности — «землю и воду», он приказал немедленно подвергнуть его мучительной казни. «Я не отпустил его обратно, — рассказывал впоследствии Джалык-бий, — я приказал его вымазать медом и посадить в муравейник. Ха! Как он визжал тогда!» [6, с. 177]. Затем началась война. «В сердце каждого из нас, — продолжал бий, — тогда кипели отвага и ненависть. Мы шли защищать свои леса, защищать свои степи. Мы не хотели рабства… Я не раз ломал свои сунгю (копья) о крепкие щиты атабеков. Я не раз заставлял их грызть и царапать ее. Остроту своей сабли я испробовал о головы юз-баши (сотников) и темников, и простых сарбазов… Ах-хай. Я знал, что такое решимость, и верный удар с левого плеча… Мы дрались. Мы были все выносливы, мы были храбры, мы были яу. О нас пели песни…» Ну а после того, как погибли многие соплеменники, и в том числе сыновья Джалык-бия, Кармасан и Чермасан, сердце его окончательно ожесточилось. «Я не брал никого в ясыр[66]. Я только убивал. Стоны поверженного врага приятны воину. Мольбы о пощаде — веселят его сердце. Кто скажет, что это не так?! Но я заткнул уши перстами ненависти и в глазах своих носил только месть и огонь. Да, да! Я не брал никого в ясыр, я только убивал. Я вырывал всем глаза, я клал туда соль, я зарывал в землю. И это было хорошо… Я встретил Тугай-бея… Я настиг его. Я отрезал ему голову!» [6, с. 178]. Что здесь сказать?.. Наверное, свою Отчизну следует защищать всеми возможными и невозможными средствами…

Нет ничего удивительного в том, что великий каан Угэдэй в 1235 году, приняв решение об общеимперском походе на запад и поучая царевичей Чингисидов, ненароком напомнил им, что «народ там свирепый» [2, с. 192]. В свою очередь, Субэдэй докладывал Угэдэю о том, что «встречал сильное сопротивление со стороны тех народов (в т. ч. и «Бачжигит» — башкир. — В.3.)» [27, с. 191–192]. Учитывая положение дел на западе, в восточном Деште и на Южном Урале, следует с большой долей вероятности предположить, что и Угэдэй, и Субэдэй имели в виду, упоминая о «сопротивлении народов» и об их «свирепости», в первую очередь башкир и булгар, потому как к 1234–1235 годам иных, по-настоящему серьезных противников, способных противостоять агрессору, в этом регионе не существовало.

К середине 1230-х годов вектор геополитики, исповедуемой монгольскими властными элитами, начал постепенно перемещаться на запад. Обширные, изобилующие травами и зверьем степные пространства Восточной Европы, напоенные многочисленными реками, становились не только заветной целью монгольской феодальной верхушки, но и вожделенной мечтой родовых аратов. После падения столицы Цзинь Кайфына в 1233 году, а годом позже — гибели последнего императора чжурчжэней и пресечения их династии, управлявшей страной более ста лет, задачи по окончательному подчинению Северного и отчасти Центрального Китая завоевателями были выполнены. С уничтожением империи Цзинь завершился первый этап монголо-китайских войн, продолжавшихся практически непрерывно в течение двадцати двух лет. После этой победы могущество монголов на континенте в плане решения насущных политических задач по многим параметрам достигает своего зенита. Никогда до того, даже во времена правления Чингис-хана, ни тем более позже, при великих каанах Гуюке и Мункэ, несмотря на обширность географии ведения боевых действий и многочисленность армий, многонаправленность экспансионистских акций не превышала уровня агрессивной активности, проявленной монголами в период правления Угэдэя.

Важнейшими для всего дальнейшего хода евразийской истории — и не только для века XIII, но и грядущих веков — являлись курултаи монгольской знати, состоявшиеся в 1234 году в Далан-даба (недалеко от нынешнего города Цэцэрлэг) и в 1235 году — в Каракоруме [18, с. 168, 170]. Однако курултай в Далан-даба, отмеченный принятием новой редакции «Великой ясы» и устройством имперской администрации в Северном Китае, явно не отвечал интересам Джучидов в плане дальнейшего завоевания «Западного края». На том курултае было лишь подтверждено поручение Вату как правителю Улуса Джучи, возвращающемуся в свои владения, вести военные операции собственными силами, в том числе и соединениями Субэдэя, расположенными в Поволжье и Приуралье. Этих войск было явно недостаточно, а потому «партия войны» на западе, в лице наследников Джучи, которую (и это было существенно), возможно, поддерживал Субэдэй, приложила максимум усилий, чтобы склонить Угэдэя к принятию важнейшего политического решения. В 1235 году (февраль — март [18, с. 170]) был созван новый курултай, что, впрочем, в плане реализации разрабатываемых директив относительно будущей войны на западном направлении не являлось каким-то экстраординарным событием: это был не «беспрецедентный шаг» [23, с. 171], а всего лишь «творческое» развитие и претворение в жизнь заветов Чингис-хана.

Весной 1235 года, когда «были возведены стены города Каракорум и строился дворец Ваньаньгун[67]» [18, с. 170], состоялся курултай, сутью которого стало объявление войны… всему миру. Монгольские армии выступили против Кореи и империи Сун, в направлении Багдада и Закавказья, а главное — был объявлен общеимперский поход на запад. «Это решение[68] было очень смелым и самым фатальным в истории монгольской империи» [45, с. 278]. Несмотря на очевидные успехи в Китае, монголам не удалось быстро покорить Сун, война с ними затянется на десятилетия, и причиной этого, по мнению Дж. Уэзерфорда, является отсутствие там «единой точки приложения сил и помощи со стороны Субэдея… А вот европейская кампания, несмотря на постоянную грызню между младшими чингизидами, принесла ошеломляющий военный успех» [26, с. 278].

Но теперь по порядку. На начавшемся курултае Субэдэй подал доклад о состоянии дел на рубеже Итиля. При этом «Субэгэдэй-батор известил Угэдэй-хана, что народы», населяющие западные страны, «противоборствуют отчаянно» [51, с. 219]. Источники не сообщают прямо, какими еще аргументами оперировал первый полководец империи, доказывая необходимость скорейшего осуществления общемонгольского похода на запад, но решение Угэдэя и курултая подтверждает, что его доводы были существенны и что силами лишь Улуса Джучи «повоевать ханлинцев, кипчаков, бажигидов, русских, асудов, сасудов, мажаров, кэшимирцев, сэркэсцев» [51, с. 218–219] и прочих оказалось невозможно. Субэдэй и его партия напирали на то, что необходимо «исполнить волю Чингиз-хана — завоевать северо-западные страны и включить их в состав владений Джучи» [43, с. 206]. Решение Угэдэя было следующим: «Да отошлют властители уделов в сей поход самого старшего из сыновей своих! И те наследники, кои уделов не имеют, равно и темники, и тысяцкие, и сотники с десятниками и прочие, кто б ни были они, да отошлют в поход сей самого старшего из сыновей своих! И все наследницы и все зятья пусть старших сыновей в рать нашу высылают!» [51, с. 219]. В этой связи вполне уместно обратиться к родословию башкирского племени мин, в котором о «судьбоносном» решении Угэдэя говорится буквально следующее: «…Угедей-хан в шестьсот сорок[69]… (год хиджры) послал сына Джучи-хана (Бату. — В.З.), своего сына Гуюка, сына Толуй-хана, Мунке-хана и сыновей Чагатай-хана взять русский, черкесский, булгарский, туранский, башкирский и другие юрты. В ту пору… башкирским беком был Алакым-бек» [4, с. 300–301].

Объявленный поход на запад, или Великий западный поход, вне сомнения, беспрецедентный по своему размаху, с военной точки зрения был беспрецедентным и по количеству царевичей Чингисидов, участвовавших в нем. В сторону заката отправились более десяти потомков Чингис-хана и прочих близких его родственников. Не будем их всех перечислять и вдаваться в дискуссии, кто именно из огланов и в какое время принимал участие в военных действиях, потому как количество их колебалось за счет выбывающих и заступающих на должности в течение всей кампании. Но следует сразу же разделить Чингисидов по занимаемым ими должностям и выделить из них главнейших. На царевича Бури было возложено начальствование над всеми царевичами, Гуюк командовал выступающими в поход частями Центрального улуса [27, с. 192], Бату, по-видимому, руководил туменами из состава своего нарождающегося государства, и хотя существует мнение, что «верховное командование монгольской армией было поручено Бату» [43, с. 207], не стоит главнейшего из Джучидов, по крайней мере на начальном этапе похода, наделять полномочиями командующего всеми имперскими войсками. Вплоть до осени 1237 года, когда, по мнению И. Б. Грекова, на курултае, состоявшемся в низовьях Дона, было принято решение о назначении Бату джихангиром[70] всего предприятия [10, с. 58], управление монгольскими армиями осуществлялось отнюдь не коллегиально, а под жестким контролем все того же Субэдэя, наделенного после побед в Китае почетным званием великого полководца — да-цзяна [18, с. 243, 330]. Последний вплоть до завершения Великого западного похода в 1242 году оставался негласным главнокомандующим и военным лидером, пользовавшимся непререкаемым авторитетом среди принцев крови и в войсках.

Беспрецедентным было и количество войск, задействованных в этом походе, а великий спор об их численности не утихает в среде ученых уже долгие десятилетия (если не века), причем цифры разнятся от нескольких десятков тысяч (по Л. Н. Гумилеву, 30–40 тысяч [12, с. 116]), вплоть до «600 000 человек» [47, с. 279], согласно М. И. Иванину — представителю русской исторической науки XIX века. Исследования последних лет сводят количественный состав монгольской армии к пределам в 80–120–150 тысяч воинов, и цифры эти вполне приемлемы, тем более что отражают численность войск на разных этапах похода [1, с. 165; 16, с. 248–249; 23, с. 172–175]. Впрочем, в данной работе я не ставлю задачи углубляться в тему величины армий вторжения, равно как и числа представителей монгольской правящей элиты, участвовавших в этой кампании. С точки зрения рассматриваемой проблемы — завоевания Южно-Уральского региона монголами, наличие такого огромного количества войск и знати в его рядах служит в первую очередь подтверждением того, что в 1235–1236 годах на границах и в пределах башкирских кочевий оказалась исполинская армада, перед которой в недалеком будущем не смогли устоять ни Русь, ни Польша, ни Венгрия. Даже если на территории степного Приуралья и Южного Урала оказалась лишь какая-то часть огромного имперского войска, может быть, один-два, максимум три тумена, то противостоять им разрозненные и измотанные непрерывной, более чем десятилетней борьбой с захватчиками и оказавшиеся ныне на острие наносимого ими удара башкирские племена не могли.

Действительно, если решение о походе на запад было принято не позднее февраля — мая 1235 года[71], то надо полагать, что уже летом — осенью восточный Дешт стал наполняться имперскими войсками, двигавшимися на запад с интервалом во времени и по нескольким направлениям. Часть войск шла по северной кромке Дешта, по Иртышу, Ишиму, Тоболу к Яику. Другие соединения направлялись через центр степных пространств, через Прибалхашье к Сары-Су, Иргизу, Тургаю. Третьи — через Семиречье и далее по Джейхун: к Аралу на Эмбу, Уил и опять же к Яику и Итилю. Монгольские полководцы, рассчитывая маршруты продвижения своих корпусов и армий, осуществляли их перемещение не огромными массами, как это чаще всего описывают романисты, в жизни не бывавшие в степи и не представляющие, что даже по весенним травам одновременно провести и прокормить несколько тысяч лошадей невозможно[72], а соединениями в численности, скорее всего, уступавшими даже классическому тумену. Каждому отряду были определены места предварительной дислокации и пункты последующего сбора войск на отдельных направлениях с учетом наличия там и пастбищ, и водоемов. Все эти планы, разработанные монгольским «генштабом», в соответствии с которыми огромное количество войск было плавно перемещено на запад, позволили завоевателям избежать трудностей, с которыми полтора столетия спустя столкнулся Тимур Тамерлан.

Неизвестно, сколько времени отводилось монгольскими полководцами на подчинение Башкирии, — наверное, немного, однако тот же Субэдэй или Кокошай были прекрасно осведомлены о естественных препятствиях, существовавших на пути продвижения армии в глубь Южного Урала. Помимо гористых участков местности монголам приходилось преодолевать огромные лесные, таежные массивы, которые башкиры умело использовали в целях обороны или укрытия. «По данным на 1978 г., лесом покрыто около 38 % территории Башкирии, что почти вдвое меньше площади, занимаемой лесами 200–300 лет тому назад[75]. А какой же тогда была площадь лесов 700 лет назад?! Еще на «Карте Московии» Сигизмунда Герберштейна 1556 года территория Южного Урала почти вся «показана покрытой лесом, за исключением отдельных незначительных участков, отнесенных, вероятно, к степям»[76]. Истахри и Ибн Хаукал упоминают о башджиртах, живущих к югу от булгар в недоступных лесах[77]. Здесь не совсем верно указано направление, в котором жили башкиры, но монголы не могли миновать их территорию, чтобы дойти до булгар» [1, с. 155–156].

Нельзя исключать и того, что определенная часть башкирской знати, имея опыт отражения отдельных рейдов и набегов монголов в течение «неизвестной», «бесконечной» войны в период с 1230 по 1235 годы, питала надежды на то, что горы, реки, леса вновь окажутся серьезным препятствием на пути врага. Более того, не исключалась возможность даже нанесения вторгшемуся противнику прямого военного поражения. Так, один башкирский батыр из племени мин заявил: «Враг, перешедший через Яик, не пройдет дальше Демы, а перешедший Дему не пройдет через Яик» [6, с. 49][78]. Что же, как видно, перед нами во всей красе предстает весьма амбициозная воинственная риторика, свойственная решительным людям всех времен, предполагающая в данном случае полное уничтожение агрессора, возвращение которого на исходные позиции за Яик не предусматривалось. Однако в этот раз башкирам пришлось столкнуться не с отдельными отрядами монголов из числа «ополченцев» Улуса Джучи, а с многотысячной имперской конницей, недавно сокрушившей северо-китайскую империю Цзинь. Интересен факт, связующий тираду минского вождя с другой, произнесенной великим князем киевским Мстиславом Романовичем накануне столкновения с монголами на Калке в 1223 году. Тогда уязвленный непомерной гордыней князь, предварительно распорядившийся казнить монгольских послов, воскликнул: «Пока я нахожусь в Киеве — по эту сторону Яика и Понтийского моря[79], и реки Дуная — татарской сабле не махать» [33, с. 161]. Как известно, дальнейшая судьба Мстислава была печальна — русское воинство потерпело поражение, а сам он, оказавшись в плену, погиб, задохнувшись под дощатым настилом, на котором, празднуя победу, пировали Субэдэй и Джэбэ…

О подобном развитии событий не могли не догадываться башкирские бии, по крайней мере, те, чьи племена занимали земли на юге Башкортостана. Не исключено, что еще в преддверии вражеского нашествия многие из них, лишь прознав о начавших прибывать в Приуралье с востока новых крупных соединениях монголов, отнюдь не стремились к выступлению против врага с оружием в руках, а изъявляли готовность, занимая выжидательную позицию, к сотрудничеству с новыми хозяевами Дешт-и-Кипчака. За примером далеко ходить не надо, стоит вспомнить, как повел себя в 1237–1238 годах князь Ярослав Всеволодович, и пальцем не пошевельнувший для оказания помощи брату своему Юрию — великому князю владимирскому, наблюдая издалека за тем, как Орда испепеляет Северо-Восточную Русь. Естественно, в среде башкирских вождей присутствовали «свои» Ярославы, чью позицию, кстати, невозможно трактовать однозначно отрицательно, но были и личности, в свершенных подвигах и поступках равные Евпатию Коловрату или Васильку Константиновичу[80], и таких было большинство. Поэтому, когда ранней весной 1236 года монголы начали новое наступление, их ожидало, судя по всему, непродолжительное (по причине неравенства сил), но отчаянное сопротивление башкир. В башкирском историческом эпосе достаточно емко отражены несколько фрагментов, относящихся непосредственно ко времени монгольского вторжения 1236 года, причем достоверность «легендарного» материала вызывает определенный процент доверия даже в сравнении с такими хрестоматийными источниками, как «Сокровенное сказание» или «Юань ши», неоднократно пересекаясь, если не соперничая с ними в плане изложения случившихся событий и действий героев. Не будет излишним привести несколько фрагментов, посвященных последним актам прямого противостояния башкир вражескому нашествию.

^{Завоевание монголами Южного Урала и Волжской Булгарии. Вторжение монголов в Восточную Европу (1236–1237 гг.)}

«В старину хозяевами этих мест были башкиры, — гласит предание "Акман-Токман". — Богатство здешних земель и вод не описать словами. <…> Кочевали башкиры со своими стадами и табунами с одного кочевья на другое. Каждый род, аймак имел свое место на весенних, летних, зимних и осенних стойбищах. Но вот нагрянула с востока страшная черная рать. Было это летом[81]. Все люди, вся скотина были на яйляу, в лесу, в горах, в долинах рек. Через башкирскую землю шла только часть вражеской рати. Основные же силы проходили южнее, по прияицким землям. Вскоре затем монгольский хан послал к башкирам своих нукеров — воинов — и вынудил народ покориться» [6, с. 168]. Предание бурзян дополняет сказанное: «Жестокие битвы происходили во времена… Батыя. Народ охранял свои земли, старался не пускать ханские войска в леса и горы. Особенно кровопролитным был бой на Тимеровском хребте около деревни Тимерово нынешнего Бурзянского района[82]. От пролитой крови побурела вода в реке, что протекала рядом. После этого ту реку стали называть Бузарган (потемневшая, доел, посеревшая, помутневшая). Там же, на хребте, есть девятнадцать курганов. Говорят, это могилы погибших в том бою девятнадцати батыров. Местные жители скрывались от ханских воинов в горных ущельях» [6, с. 165]. Еще в одной легенде рассказывается: «Когда монголы подступили к нашим землям, башкиры все как один поднялись против пришельцев. Но силы были слишком неравны, и предкам пришлось уйти в леса. И воевали они как партизаны много-много лет. С тех пор про башкир пошла слава как об отчаянных воинах» [1, с. 157][83].

Действительно, после столь красноречивых свидетельств (а свидетельствам этим, пусть и эпическим, нет смысла не доверять) очевиден факт поражения башкир в открытом военном противостоянии с «черной ратью» завоевателей. Вместе с тем на деле все выглядело несколько иначе, и монголам пришлось пойти на беспрецедентный шаг, выражавшийся в установлении с неподдающимся народом прямых переговоров, направленных на скорейшее урегулирование конфликта. Этому способствовало несколько факторов, с которыми они столкнулись и которые в своей реализации путем дипломатической дуэли не противоречили военно-политическим принципам, исповедуемым монгольскими правителями.

Как известно, главной целью всего Великого западного похода являлось овладение Дешт-и-Кипчаком. Земли и государства, расположенные к северу от степного пояса, рассматривались завоевателями по большей части лишь в качестве вассалов, не лишенных традиционных форм управления, но обремененных определенной долей участия в общегосударственных, главным образом финансовых, вопросах — попросту, взимания дани (подобная стратегия в отношении сателлитов, в частности Руси, на протяжении нескольких столетий имела грандиозный успех). В 1235–1236 годах монголы, применяя на Южном Урале лозунг «кнута и пряника» и не пренебрегая предварительными устрашающими актами террора на части башкирских земель, направили в еще не тронутые разорением кочевья своего представителя, которому необходимо было «уговорить» противную сторону «добровольно» подчиниться.

Основной задачей завоевателей непосредственно в кампании 1235–1236 годов была Волжская Булгария — могучая держава, с подчинением которой крупнейший торговый путь, пролегавший по Итилю-Волге и Каме, переходил под их контроль. Субэдэй как «начальник штаба», тщательно спланировав действия монгольских корпусов против булгар, уже наметил и строгий график будущей войны в Восточной Европе в 1237–1240 годах. Жертвами должны были стать кипчаки и Русь. Наличие подобного графика продвижения войск в западном направлении отрицать не приходится — стратегия Чингис-хана подразумевала его существование как само собой разумеющийся весьма важный нюанс военного искусства. Ярким примером тому может служить знаменитый рейд Субэдэя и Джебэ 1220–1223 годов, когда Чингис-хан наказал им покончить «эти дела в трехлетний промежуток времени» [40, с. 209]. Экстраполируя обстоятельства планирования того похода на военно-политическую обстановку, складывающуюся на стыке Азии и Европы в 1235–1236 годах, следует предположить, что Чингисиды и их полководцы не могли счесть хоть как-то оправданной задержку даже небольшой части своих войск на Южном Урале. Орда уходила на Запад. Орда стремилась овладеть богатствами Запада, а уничтожать немногочисленные, но готовые сопротивляться вплоть до последнего человека башкирские племена, теряя при этом воинов и время, монгольские военачальники всех уровней не посчитали нужным и избрали путь переговоров, тем более что городов — торговых урбанизированных центров, где можно было поживиться богатой добычей, на Южном Урале не существовало.

Итак, переговоры начались. Венгерский монах-доминиканец Юлиан, совершивший в 1235–1237 годах путешествие в «Великую Венгрию», легендарную прародину венгров, располагавшуюся на территории расселения башкирских племен на Южном Урале, оставил по этому поводу весьма интересный фрагмент в своем докладе Папе Римскому Григорию IX. В частности, в его сообщении говорится, что автор «в этой стране венгров… нашел татар и посла татарского вождя, который знал венгерский, русский, куманский, тевтонский, сарацинский и татарский [языки]» [1, с. 263]. Пребывание Юлиана на Южном Урале четко датировано весной — началом лета 1236 года. В документе указано, что он «отправился в обратный путь за три дня до праздника св. Иоанна Крестителя (20 июня 1236 года)» [1, с. 263], что позволяет конкретизировать время проистекавших между монголами и башкирами переговоров. О том, что Чингисиды и монгольский генералитет придавали начавшимся переговорам весьма большое значение, свидетельствует фигура посла, отправленного ими в башкирские кочевья. Очевидно, этот человек, владевший несколькими, в том числе и европейскими, языками, являлся личностью неординарной, статусной, по-своему «штучным товаром» и использовался руководством в особо важных случаях. Следует предположить, что послом к башкирам был направлен некий… англичанин по имени Роберт — участник восстания 1215 года против короля Иоанна Безземельного, а затем, после подписания Великой хартии вольностей, бежавший в Святую землю, где он обнаружил в себе дар полиглота. Его способности были замечены монголами, к которым он вместе с несколькими купцами-мусульманами в начале 1220-х годов попал в плен, и с тех пор верой и правдой служил новым хозяевам [31, с. 307–308; 45, с. 299]. Именно Роберта, знавшего венгерский язык, Бату посылал впоследствии на переговоры к венгерскому королю Беле IV, и, по-видимому, именно о нем упоминает в своем докладе Юлиан. Впрочем, закончил свою карьеру Роберт плачевно: в 1241 году на подступах к Вене попал в плен к австрийцам, где его рассказ успел записать французский священник Иво из Нарбонны, ну а сам англичанин вскоре был казнен [31, с. 307–308]. Возможно, упоминание об этом авантюристе спорно, но, по-видимому, он являлся первым англичанином, побывавшим в Башкирии[84].

Возвращаясь к событиям весны — лета 1236 года, вновь обратимся к Юлиану, указывавшему на то, что в момент переговоров «татарское войско, находившееся тогда там же по соседству, в пяти дневках оттуда, хочет идти против Алемании (т. е. Германии, и не это ли еще одно доказательство тщательно планировавшегося похода на запад?! — В.З.), но дожидались они другого, которое послали для разгрома персов» [1, с. 263]. Приведенный фрагмент позволяет сделать как минимум два вывода: во-первых, монгольское войско, вернее, какая-то его часть, расположившаяся в районе Яика — Сакмары, верховий Ика, поджидало дополнительные соединения, и необязательно из Персии; во-вторых, если принять во внимание, что монголы находились в «пяти дневках» пути (и это с точки зрения монаха Юлиана, измерявшего расстояние в «одну дневку», скорее всего, максимум в 30–40 км), то, учитывая скорость, с какой могли передвигаться отряды завоевателей, совершая порой молниеносные переходы в 120–150 километров в день, становится очевидным, что их посол, имея за спиной столь веский аргумент, вел переговоры с башкирами, образно говоря, приставив нож к горлу, если под ножом подразумевать изготовившиеся к удару тумены[85]. Кто усомнится в том, что монголы могли в случае провала «переговорного процесса» внезапно «изгоном» обрушиться на земли башкир? Удар монгольской конницы был опасен еще и тем, что для нее не существовало созданных природой препятствий — будь то безводные на много переходов пустыни, безбрежная тайга или горы. История монгольских завоеваний буквально кишит экстремальными военными операциями. Если для военнослужащих иных веков переход через Альпы (неважно, Ганнибалом или Суворовым) или знаменитый «ледовый поход» эпохи Гражданской войны в России сами по себе представлялись воинским подвигом, то для монгольских соединений в XIII веке подобные акции были рутиной. Поэтому ни леса, коими в те времена был густо покрыт Южный Урал, ни горы не являлись преградой на пути завоевателей.

Юлиан, в свою очередь, не дождавшись окончания дипломатической дуэли, развернувшейся между башкирами и монголами, несмотря на то что «…венгры и пригласили его остаться[86], отказался (от их предложения. — В.З.)» [1, с. 263] и поспешил как можно скорее ретироваться из региона, который в считанные дни мог превратиться в арену ожесточенных столкновений и опустошительного нашествия. Весьма существенным в свете рассматриваемой проблемы представляется маршрут возвращения Юлиана в Центральную Европу, потому как «когда он пожелал вернуться, те венгры указали ему другую дорогу, по которой он бы мог быстрее добраться» [1, с. 263]. Действительно, отправившись из Башкирии 17 июня, Юлиан, путешествуя «то по воде (рекам Агидели и Каме. — В.3.), то по суше… верхом» [1, с. 263–264], через Северо-Восточную Русь и Польшу добрался к концу 1236 года до «своей» Венгрии, неся королю Беле IV тревожную весть о том, что монголы рассчитывают вскоре достичь Германии… Изменение прежнего маршрута, по которому Юлиан через Константинополь, Тамань, Северный Кавказ, Нижнее Поволжье прибыл на Южный Урал, легко объяснимо. Дело в том, что степи восточного Дешта, а следовательно, и все дороги-шляхи, пролегавшие через него, были отныне перерезаны монголами. Более того, положение дел усугублялось тем, что некоторые отряды из состава «южного крыла», переправившись через Итиль, начали операции на его побережье, «закупорив» низовья реки по обе стороны и прервав тем самым водный путь. К лету 1236 года монголы полностью контролировали ситуацию в регионе, «оседлав» территории от Каспия до Урала. На смену немногочисленным отрядам Джучидов, чье присутствие на этих землях было фрагментарным, явилась Орда, готовая достичь «последнего моря».

Надо полагать, немалое число представителей башкирской знати было в достаточной мере информировано о масштабах опасности, надвигающейся с юга, и осознавало всю сложность военно-политической обстановки, в которой оказались обоки и племена, ими возглавляемые, да и они лично. Несомненно, в среде башкирских вождей и батыров присутствовали герои, готовые сражаться до конца, однако существовали и прагматики, понимавшие, что в данный момент заключение мира с монголами на условиях последних, мира, предусматривающего безоговорочное подчинение воле великого каана, являлось единственным выходом из сложившейся ситуации. У башкир не было городов и крепостей — центров сосредоточения материальных ценностей, в которых они могли переждать опасность, а их сторожевые отряды, засеки и засады, находившиеся на перевалах и переправах, были в большинстве своем уже сметены врагом, война вовсю полыхала к северу от Сакмары. Монголы начали традиционную в таких случаях облаву, прочесывая леса, горы, степные урочища в поисках начавших партизанскую войну башкир. Булгары, которых на протяжении последних лет башкиры поддерживали, и поддерживали активно, не прислали помощи, так как сами, находясь в смятении, готовились к худшему…

Башкирские бии (доподлинно неизвестно, представители каких именно племен вели тогда переговоры с «послом татарского вождя») оказались перед сложным выбором: либо прекратить бесконечную, явно бесперспективную войну и признать власть великого каана, либо погибнуть. Башкиры могли по воле победителя превратиться, подобно меркитам, в «изгоев», подлежащих рассеиванию в пределах Империи, или, подобно татарам, племени, обитавшем на востоке Монголии, оставившим лишь имя свое, подвергнуться поголовному физическому уничтожению, а могли на вполне приемлемых для себя условиях, сохранив во многом систему внутреннего управления, существовавшую у них до монгольского нашествия, стать частью этой Империи. И башкиры выбрали последнее, направив в стан монголов переговорщиков, готовых не только принять условия завоевателей, но даже и поторговаться с ними, так как не запятнали себя убийством послов, чего, например, не скажешь о, казалось бы, «цивилизованных» китайцах, хорезмийцах или русских. Башкирская знать, по крайней мере большая ее часть, не желала себе участи меркитских вождей, уничтоженных по приказу Чингис-хана, или участи знати кипчакской, незавидная судьба которой была уже предопределена.

Переговорщики монголов, в свою очередь, использовали весь огромный дипломатический опыт, накопленный ими к этому времени. Вполне вероятно, что в качестве неопровержимых примеров они приводили акты добровольного и, казалось бы, обоюдовыгодного вхождения в состав Еке Монгол Улус некоторых крупнейших народов Центральной Азии, в частности карлуков и уйгуров. Известно, что в 1211 году глава карлуков Арслан «подчинился Чингис-хану», а индикут — владетель государства уйгуров — Барчук «явился представиться двору (Чингис-хана. — В.3.) как вассал» [18, с. 149]. Примечательно, что подчинение в году 1211 карлуков и уйгуров, а в году 1236 — большинства башкирских племен связывают события, произошедшие сразу же после признания ими власти великого каана. В обоих случаях «добровольное» их подчинение случилось накануне развязывания монголами крупнейших экспансионистских акций. В 1211 году (зима — ранняя весна) [18, с. 149], практически одновременно с изъявлением покорности карлуками и уйгурами, началась полномасштабная война в Китае, принесшая гигантскую добычу не только монголам, но и их союзникам, которые уже в недалеком будущем, возможно благодаря именно военным успехам и богатым трофеям, полностью интегрируются в систему государства Чингис-хана.

Нельзя исключить того, что в 1236 году, начав переговоры с башкирами, монголы приоткрывали перспективы в первую очередь военного сотрудничества с ними, естественно, на условиях, выдвигаемых завоевателями, то есть непосредственного участия в походах. Что сулили монгольские эмиссары башкирским биям в случае удачного (а иного, по их мнению, и быть не могло) исхода предприятия, догадаться не сложно, тем более учитывая мировосприятие человека, жившего в веке XIII (да и не только!): невозможно отрицать, что ради приобретения материальных благ, даже за счет несчастья других людей, он был способен и на разбой, и на грабеж… Достаточно вспомнить, что во времена правления золотоордынского хана Менгу-Тимура (ум. в 1280 г.) русские князья не отказывали себе в удовольствии поучаствовать в военных акциях Улуса Джучи, как то в походе против Литвы в 1275 году или в походе 1276–1277 годов на Северный Кавказ, когда объединенное русско-ордынское войско штурмом овладело городом Дедяковым. Тогда, «по данным летописей, русские войска "…полон и корысть велику взима, а супротивных без числа оружием избиша, а град их огнем пожгоша. Царь же (хан Менгу-Тимур. — Ю.С.) почтив добре князей Русскых и похвалив вельми и одарив, отпустил восвояси с многою честью, каждо в свою отчину"» [42, с. 129]. Следует добавить, что подобные действия ордынских правителей и их вассалов, неважно — русских, черкесов, канглов или башкир, являлись закономерностью, суровой правдой той эпохи.

По-видимому, переломным моментом в отношениях башкир с монголами и признания первыми сюзеренитета над собою власти Угэдэя было появление в одной из походных ставок завоевателей летом все того же 1236 года вождя племени усерген Муйтэна. Нет ничего удивительного в том, что усергены, подвергавшиеся на протяжении долгих лет непрекращающемуся давлению со стороны монголов и потерявшие в бесконечной войне с ними многих своих батыров, были вынуждены в конце концов покориться, как, впрочем, и другие башкирские племена. Вокруг личности самого Муйтэна (а в том, что он действительно существовал, сомневаться не приходится) накопилось достаточно противоречивых эпических свидетельств, так что впору задуматься над отдельным исследованием о нем как о первом башкирском владетеле, но отнюдь не мифическом, а управлявшем своими родовыми землями, входившими в состав централизованного раннефеодального государства, коим являлась Монгольская империя. Тем не менее Муйтэн «легендарный» из статьи в статью, из книги в книгу кочует, хотя и с оговорками, но все-таки в качестве переговорщика, и не с кем-нибудь, а с самим Чингис-ханом. Нет смысла вдаваться в полемику по поводу того, кем в евразийских масштабах являлся Чингис-хан и кем был Муйтэн — «весовые категории» разные, однако привести выдержки, имеющиеся в башкирском эпосе и шежере, отображающие как будто имевшее место непосредственное их общение между собой, вполне уместно.

Шежере башкир племени усерген гласит:

«3. Прошли [времена] детей Адама, 4. Наступила эпоха Чингиз-хана. 5. Прадед башкирского народа, 6. Сын бия Ток-саба, 7. Муйтен его имя… 23. Пять пар верблюдов он нагрузил [подарками], 24. Ездил он к Чингиз-хану. 25. Хан оказал ему почести, 26. Посадил его рядом с собой. 27. Получил он похвалу от хана, 28. Визиром сделал его [хан] за жизнерадостность, 29. Во всем он угождал падишаху, 30. Украшал его окружение, 31. Оказывал ему много почестей и уважения, 32. Если [хан] говорил пой — [он] пел, 33. Если просил рассказывать — рассказывал, 34. Каждое желание [хана] он исполнял[87], 35. Вернувшись оттуда, Муйтен-бий, 36. В своей стране был бием» [5, с. 84–85].

В свою очередь, отрывок из кубаира «Муйтэн» вторит вышеприведенному фрагменту шежере:

В реальности все было не так: с огромной долей вероятности можно утверждать, что Муйтэн-бий никогда не встречался с Чингис-ханом. Несмотря на то что еще во времена «сартаульской» кампании 1219–1223 годов Джучи и Чагатай совершали глубокие рейды в Дешт-и-Кипчак, в ходе которых не исключены были столкновения монголов с башкирами, говорить, что в результате этих рейдов усергены были хоть как-то подчинены воле великого каана, не приходится. Необходимо учитывать, что булгарские и башкирские сторожевые заставы и укрепленные пункты, расположенные на Яике, Сакмаре, Соке и представлявшие собой самый передний, пограничный рубеж их обороны, были сметены лишь в 1229–1232 годах. Вопрос: зачем Муйтэн-бию в начале 1220-х годов надо было ехать на поклон к Чингис-хану, коли в те времена монголы не без помощи башкир были отброшены от Волжской Булгарии, кипчаки искали покровительства и защиты у иштяков (читай, башкир), а земли собственно усерген находились под прикрытием сторожевых застав? Единственным местом, где гипотетически могла бы случиться встреча Чингис-хана с Муйтэном, следует считать местность Кулан-баши, где летом 1224 года состоялся курултай, но доказательств тому, даже косвенных, не существует.

Однако, если подходить к рассмотрению проблемы с точки зрения башкиро-монгольских переговоров лета 1236 года, становится очевидным, что Муйтэн-бий как реальный политик, стремившийся приспособиться к ситуации, сложившейся в регионе, все-таки побывал либо в «Золотой Орде» — ставке Вату, либо в ставках иных Чингисидов или главнейших военачальников. В данном случае появление его в стане монголов с подарками, навьюченными на верблюдов, кажется вполне логичным и разумным — Муйтэн, исполняя «каждое желание хана», спасал и себя, и всех усерген от продолжения нашествия, и, как видно, миссия его окончилась успехом. Ну а в том, что монгольская знать встретила его «как своего», ничего удивительного нет: известно, что особо покладистых русских князей ханы Улуса Джучи щедро одаривали, усаживая подле себя на почетные места. В числе подобных владетелей оказался и Муйтэн, ему как верноподданному вассалу были пожалованы его же владения, тем более что их южная часть — земли усерген в междуречье Яика и Сакмары и далее к Салмышу — уже были захвачены монголами, оставалось лишь надеяться, что вскоре новые хозяева уйдут на запад.

Возвращался Муйтэн в родные кочевья, имея на руках ярлык, выданный Бату от имени Угэдэя. «Муйтэн-бий привез от великого хана дарственную бумагу — битич, скрепленную печатью. На той бумаге было написано: "Сыну Тукхабы Муйтэну даруется звание бия. После его смерти звание должно перейти к одному из его сыновей. Оно будет передаваться по наследству Муйтэна, но не должно переходить к другим. В каждом поколении должен быть избранный бий рода Муйтэна. Роду этому будут принадлежать различные земельные угодья, леса, которые были испрошены Муйтэном…" [6, с. 171–172].

Итак, перед нами предстает, несмотря на «эпическое происхождение»[88], официальный по форме изложения документ, в существовании которого вряд ли следует сомневаться. Отметим, что священность подобных письменных актов была столь велика, что спустя столетия (300–400 лет) потомки обладателей тарханных грамот в самые торжественные или даже судьбоносные моменты их жизни извлекали из семейных «архивов» бережно хранимую реликвию, разворачивали свиток и с благоговением всматривались в писанные золотом имена некогда великих степных владык. Не были в данном случае исключением и потомки Муйтэна. Тем не менее для подобного документа несколько столетий существования — огромный срок (сколько войн, восстаний и бедствий пережили башкиры в последующие века!), а потому в оригинале он до нас не дошел[89]. Однако порою важней любой бумаги бывает память народная, из уст в уста перенесшая смысл той древней грамоты, ставшей судьбоносной и для Муйтэна, и для всех башкир. Важно и то, что бий усерген, признавая власть монголов, умудрился не только выторговать себе и своим потомкам определенные преференции в отношениях со складывающимся административным центром (аппаратом) Улуса Джучи (что, собственно, и отражено в предании), но главное (а это при заключении подобных сделок предусматривалось) — земли к северу от Сакмары не были подвергнуты вражескому нашествию, недаром Сказитель в адрес Муйтэна буквально выкрикивает дифирамб: «Если бы его не было, — родина была бы разорена!» Действия же отдельных башкирских вождей, направленные против завоевателей и случившиеся в ближайшие годы, монгольская правящая верхушка принимала не иначе как восстание подданных.

И еще. Странным образом из поля зрения ученого сообщества выпал один весьма важный аспект, касающийся получения Муйтэн-бием тарханной грамоты. Надо полагать, что это был один из первых подобных документов, родившихся в недрах ордынской канцелярии и дошедших до нас, пусть и в форме предания. Естественно, Чингисиды и раньше отмечали своих верных вассалов подобными милостями, но вот первый из зафиксированных ярлыков Улуса Джучи, а значит, и ярлыков золотоордынских был выдан не кому-нибудь, а башкирскому вождю Муйтэну.

С момента получения ярлыка Муйтэн, наделенный почетным званием «бий», впрочем, как и другие представители башкирской знати, изъявившие покорность завоевателям, превратился в улусбега. Как держатель улуса («Усерганцев подчинил он восемьсот дворов… Многоводная Сакмара вот владенье его…» [7, с. 196]) Муйтэн-бий отныне должен был расплачиваться с сюзереном не только ясаком, но и участием[90] со своими воинами в по ходах повелителя [20, с. 144]. Следует отметить, что монголами давным давно была опробована весьма эффективная система привлечения в ряды их войска отрядов из покоренных народов. Такая же схема рекрутирования воинов после заключения мира коснулась и башкир. Плано Карпини по этому поводу оставил красноречивое свидетельство. «Надо знать, — пишет Карпини, — что они (монголы. — В.3.) не заключают мира ни с какими людьми, если те им не подчинятся, потому что, как сказано выше, они имеют приказ от Чингис-хана, чтобы, если можно, подчинить себе все народы. И вот чего татары требуют от них: чтобы они шли с ними в войске против всякого человека, когда им угодно, и чтобы они давали им десятую часть от всего, как от людей, так и от имущества. Именно они отсчитывают десять отроков и берут одного и точно так же поступают и с девушками; они отвозят их в свою страну и держат в качестве рабов. Остальных они считают и распределяют согласно своему обычаю» [24, с. 283]. Как бы там ни было, но, скорее всего, уже летом — осенью 1236 года новоявленный вассал Угэдэя (Джучидов) — Муйтэн-бий во главе отряда, насчитывавшего несколько сот всадников, присоединился к монгольскому войску и участвовал в Великом западном походе. В одном из вариантов кубаира о Муйтэне сказано: «Все башкиры подчинялись ему… Бурзянский и кыпсакский бии протянули ему руки…» [7, с. 196]. Конечно, по поводу подчинения Муйтэну в 1236 году башкирских родов, относящихся к кипчакской группе племен и, как известно, большей частью появившихся на Южном Урале уже после монгольского нашествия, можно спорить. Однако исключать того, что кипчаки, оказавшиеся на землях усерген за несколько лет до описываемых событий, вынужденные туда бежать от непрекращающихся рейдов Джучи начала 1220-х годов и просившие убежища у их вождей, могли быть на этот раз мобилизованы Муйтеном в состав его кошуна, нельзя, точно так же, как сами башкирские отряды были мобилизованы в монгольские войска.

Тот факт, что башкирская знать выразила покорность монголам и была вынуждена участвовать в агрессии против запада, подтверждает «Юань ши». Согласно китайским хронистам, «Субэдэй набрал войско из хабичи… и прочих» [18, с. 231] «…и пятьдесят с лишним человек [их] це-лянь, которые усердно работали на него» [49, с. 503]. Следует пояснить, что термин «хабичи» обозначает людей, «подвластных» и находящихся «под феодальным протекторатом» [49, с. 539], а «це-лянь» — племенных вождей, беков, биев или князей покоренных народов. «Хабичи» и «це-лянь», по мнению Р. П. Храпачевского, являлись в первую очередь булгарскими, буртасскими, саксинскими, башкирскими, мордовскими и чувашскими князьями с их ополчениями [49, с. 381]. Не был исключением и Муйтэн-бий, в 1236–1240 годах участвовавший в войне против кипчаков и совершивший тогда, с точки зрения «привязанных» к Волго-Уральскому региону башкир, сверхдальний поход.

Усергены Доном, однако, не ограничились, а «вместе с тем (монгольским. — В.3.) войском направились на север и овладели рязанским княжеством» [6, с. 120][92].

Подобные сообщения наводят на мысль о том, что отряды башкир в составе монгольских соединений уже в 1240–1242 годах могли оказаться на территории центральноевропейских государств Польши и Венгрии и участвовать в сражениях при Лигнице и Шайо. Это ли не парадокс! Ведь всего несколько лет назад Юлиан, терпя ужасные лишения и теряя по пути на восток спутников, совершил, казалось бы, невозможное — достиг «другой», «старейшей» «Великой Венгрии» (Башкирии), и это было без преувеличения одно из самых замечательных путешествий XIII века. Но вот прошло пять лет, и «венгры-язычники» (башкиры), на поиски которых было затрачено столько усилий, сами, уже в рядах армии завоевателей, оказались на благодатных равнинах Пушты, на землях народа, с которым история разделила их несколько столетий назад, определив каждому свой путь и свою судьбу. И еще. Надо полагать, что башкирские воины, неважно, в каком качестве — вспомогательного войска или небольших подразделений, включавших в себя достойно экипированных багатуров, опередив столетия, стали предвестниками тех самых «северных амуров», которые поражали Европу в XVIII веке, во времена Семилетней войны, и в веке XIX, в эпоху наполеоновских войн, когда их курени располагались на Монмартре.

Что касается 1236 года и участия башкир в Великом западном походе, высвечиваются как минимум два фактора, упомянуть о которых необходимо.

Во-первых, военно-административная система Монгольской империи предусматривала использование института заложничества в качестве гаранта стабильных отношений между сюзереном и вассалом. Подобные отношения, безусловно, приносили свои плоды, и порою находившиеся в ставке каана «заложники», чей социальный статус в корне отличался от того, что мы наблюдаем сейчас, и предусматривал в том числе службу государю с оружием в руках, достигали на иерархической лестнице Чингисовой державы высочайших ступеней. Тот же Субэдэй хотя и начинал свою службу в составе гвардии Чингис-хана — кэшиге, тем не менее составителями «Юань ши» отмечен в качестве «сына-заложника» [18, с. 226, 288]. О Муйтэн-бие подобных сведений не сохранилось, но, учитывая специфику политики, исповедуемой монгольскими правителями, можно однозначно утверждать, что само его участие в походе на Запад являлось для завоевателей не только способом привлечения на свою сторону дополнительных войск, но и актом заложничества — условием, обеспечивающим абсолютную лояльность в отношении нового режима его соплеменников, оставшихся в тылу.

Во-вторых, несомненно и то, что привлечение завоевателями башкирской знати для решения общеимперских задач — неважно, разгрома кипчаков, нашествия на Русь или разорения Центральной Европы — повлияло на ее мировоззрение. Находясь в рядах одного войска, да что греха таить, прикрывая порой в бою щитом спину «коренного» монгола — недавнего врага, оглядев ситуацию изнутри, башкирские вожди, да и простые воины начинали по-иному воспринимать фактор монгольского присутствия не только на границах Южного Урала, но и в масштабах всего евразийского пространства. Не мудрено, что в условиях похода, когда на общеармейских сборах во всей своей пугающей мощи перед изумленными, не избалованными подобными зрелищами башкирами, да и представителями других народов, выходцами из периферийных областей, представали огромные массы степной конницы, можно было уже задуматься и о величии монгольского государства, и о сакральной, священной еще при жизни личности его создателя — Чингис-хана. Башкирские воины, участвовавшие в походе на запад, оказались в эпицентре идеологического пресса, который посредством чрезвычайно жестких форм дисциплинарного воздействия буквально «вколачивал» в их сознание неизбежность того, что и далее, в «гражданской» жизни, им придется следовать священным законам Чингисовой Ясы, предусматривавшей абсолютную покорность вассала сюзерену. Именно тогда башкирские вожди, удостоенные чести присутствовать в ставках царевичей-огланов и наблюдая там за церемониалами, богатством и роскошью (с их точки зрения) походной жизни Чингисидов, не могли не задуматься о самом Основателе как об объекте поклонения. Так или иначе, но внутри уже башкирской элиты в определенный момент зародился культ почитания Чингис-хана.

В свое время Р. Г. Кузеев (а актуальность его утверждения — смелого для своего времени[93] — не утрачена и в наши дни) заметил, что «в представлении башкирской родоплеменной аристократии… и рядовых башкир, все великое, могущественное связывалось с Чингис-ханом» [5, с. 201]. Нет ничего удивительного в том, что в шежере племен юрматы, мин, усерген, табын, кара-табын, бурзян, кыпчак, айли, иряктэ Чингис-хан фигурирует в качестве источника и символа власти [4, с. ПО, 138, 180; 5, с. 31, 84, 523, 165].

Появление создателя Монгольской империи на страницах такого достаточно социально направленного источника, каковым, в отличие от исторических преданий, является шежере, отражает начало нового этапа в развитии башкирского общества. Этапа, когда родовая верхушка башкир, приняв культ Чингис-хана и официально признав его «небесное» покровительство (ни разу с ним не встретившись!), попыталась (и успешно!) юридически оформить легитимность своей власти, дарованной ей не от иных представителей «золотого рода» — Угэдэя, Чагатая, Толу я, Гуюка, Мункэ или Бату, о которых также имеются упоминания в родословиях [4, с. 300–301; 5, с. 31], но непосредственно из рук Основателя. Красноречивым свидетельством на этот счет является отрывок из шежере племени юрматы, в котором родовые бии, конечно же, в более поздней трактовке именуются ни много ни мало как ханами, тем самым подчеркивая свой социальный статус: «63-й предок, Салим-хан, пребывал ханом сорок лет. От него Ильгам-хан. На его веку появился Чингиз-хан. Направились к нему, и Ильгам-хан присягнул [ему] на верноподданство. Говорят, что от Чингиз-хана повелось у всех народов прикладывать тамгу. В то время наш предок Юрматы и другие роды направились к Чингиз-хану и присягнули, говорят, ему на верноподданство. Наш предок Юрматы в [знак] верноподданства стал ловить диких зверей за голень. В ту пору не было таких, кто бы ловил зверей руками, [поэтому] Чингиз-хану [это] очень понравилось, и нашему предку Юрматы он сказал: «Деревом твоим пусть будет ива, птицей твоей — балабан, тамгою твоей — вилы, боевым кличем твоим — "Ак тюбя!"», — сказал и так установил» [4 с. 67][94].

Впрочем, наделение завоевателями отдельных башкирских племен тотемическими символами не означало окончательного признания последними их гегемонии над собой (подобные ситуации мы рассмотрим ниже) Необходимо помнить, что усергены, бурзяне и иже с ними в лице Муйтэн-бия, приняв в 1236 году решение о подчинении монголам, представляли только часть башкирского сообщества. Если южные их племена признали свою зависимость от завоевателей в середине 1230-х годов, то есть в момент начала концентрации монгольских войск на Итиле и Яике а племена, населявшие центральную часть Башкортостана, были к этому шагу готовы, то вот население северо-запада Башкирии, примыкавшего к Волго-Камью и находившегося в тесных, в том числе и экономических, отношениях с Волжской Булгарией, по-видимому, было преисполнено решимости встретить врага с оружием в руках.

Интересной особенностью завоевания монголами башкирских племен являлось отсутствие в этом процессе важного компонента, а именно генерального сражения либо ряда крупных столкновений, обычно сопровождающих подобные крупномасштабные агрессивные акции. Отслеживая аналоги, усматриваемые на этот счет и случившиеся в ходе «нашествия Батыя» на Русь в 1237–1238 годы, следует заметить, что тогда, не считая партизанских действий со стороны русских, монголам два раза пришлось «ломать» их оборону в полевых условиях. Вначале на степном порубежье были опрокинуты рязанские полки, а затем в ходе битвы у Коломны, в которой с обеих сторон были задействованы десятки тысяч воинов, завоеватели доказали бесперспективность противостояния им в сражениях на открытых пространствах.

На территории Южного Урала ничего подобного не происходило — башкиры уводили свои обоки дальше в горы и тайгу, отбиваясь от наседающего противника, огрызаясь яростными арьергардными сшибками, к категории которых относится и «кровопролитный бой на Тимеровском хребте» [б, с. 165], ударами из засад или просто одиночными убийственно меткими стрелами, пущенными из лесной чащобы. Исторические предания дают достаточно информации по поводу того, что башкирам приходилось покидать родные места. «Местные жители скрывались от ханских воинов в горных ущельях», «вынуждены были скрываться в лесах и горах», «скрылись в теснинах гор» [6, с. 47, 165, 167]. Заметьте: в «горах» и «лесах», но не в крепостях!

Нигде в источниках мы и в помине не обнаружим упоминаний о каких-либо осадных мероприятиях, проводимых монголами на Южном Урале (захват сторожевых постов булгар и башкир по Яику не в счет, масштаб другой), а выстраивать мифологемы о якобы существовавших булгарских крепостях (?!) на территории, занимаемой башкирами, было бы не только ошибочно, но и неверно с точки зрения исторической справедливости в отношении как башкир, так и булгар. Речь идет об укрепленных городищах — Охлебининском, Шиповском и других, как будто впавших в запустение в эпоху монгольского нашествия [1, с. 156–157]. Прежде всего следует особо подчеркнуть, чтобы отбросить все поздние домыслы: эти археологические памятники, возведенные во второй половине 1-го тысячелетия до н. э., представляют собой яркий образец эпохи раннего железа и относятся к кара-абызской культуре. В качестве достаточно крупных населенных пунктов (Охлебининское городище — 200 тысяч, Шиповское — 150 тысяч м²), имевших оборонительные сооружения (ров, частокол), они функционировали до II–III веков н. э., а затем были заброшены на несколько столетий. Это означает, что ко временам монгольского завоевания никакого фортификационного значения городища не имели. Трудно сказать, находились ли вообще на их территории в начале XIII века какие-нибудь, даже временные, поселения, в которых проживали бы к тому же выходцы из Волжской Булгарии, так как материалы могильников, расположенных по соседству с городищами, никакого «булгарского следа» в себе не несут. Более того, внутри территории Охлебининского городища были обнаружены кипчакские погребения, относящиеся к домонгольскому периоду и датируемые рубежом XII–XIII веков. Находка этих захоронений автоматически снимает с повестки дня вопрос о существовании булгарских крепостей[95] в центре Южного Урала. Подумайте, кто согласится хоронить чужаков внутри собственной цитадели?

Отсутствие крепостей не означало, что монголам легко давалось продвижение в сердце страны башкир, однако в определенный момент они все-таки достигли глубинных районов современного Башкортостана. Ярчайшим свидетельством их проникновения на среднюю Агидель являются захоронения, исследованные археологами и известные как Азнаевский курганный могильник[96]. Обнаруженные там два воинских погребения относятся непосредственно ко времени монгольского завоевания, то есть ко второй четверти XIII века. Сами захороненные, судя по всему, принадлежали к офицерскому сословию — уровень сотника, а может быть, и выше. Подтверждением тому может служить найденная в одном из погребений тяжелая монгольская сабля, а, как известно, столь ценное оружие простым воинам в могилы не клали. Помимо этого, рядом с костяками находились ножи, наконечники стрел, накладки лука, стремена и седла, причем последние располагались под головами погребенных. В том, что эти захоронения покоили в себе останки выходцев из Центральной Азии, отряды которых находились в составе имперской армии, сомневаться не приходится еще и по следующим причинам: во-первых, погребальный обряд «азнаевцев» не соответствует погребальному обряду башкир, в котором уже тогда прослеживались элементы исламской традиции (отсутствие в погребениях каких-либо предметов); во-вторых, артефакты, обнаруженные в Азнаевском могильнике, являются образцом аскизской культуры (древние хакасы), распространенной в Саянах и на Алтае. Как подчеркивает В. А. Иванов, материалы аскизской культуры, обнаруженные в тысячах километрах от места ее зарождения и составляющие весьма тонкую прослойку (по причине малочисленности и скоротечности пребывания ее носителей) в археологическом «пироге» Волго-Уральского региона, подтверждают проникновение завоевателей в восточный Дешт и на Южный Урал[97].

Иоанн де Плано Карпини, совершивший в 1240-х годах «по поручению апостольского престола» путешествие в Центральную Азию ко двору великого каана, оставил в своей «Истории…» отдельный параграф, в котором перечисляются более полусотни стран и народов, завоеванных к этому моменту монголами, и среди них упоминаются и башкиры (баскарт), что в очередной раз подтверждает статусность произведенного завоевания[111]. Однако процесс окончательного вхождения башкирских племен в состав Монгольской империи 1236 годом не окончился. На протяжении еще нескольких лет, а может, и десятилетий Южный Урал оставался «горячей точкой» на карте Улуса Джучи, а башкиры, не забыв былые вольности, пытались с оружием в руках противостоять центральной власти. Подобные процессы не были редкостью на завоеванных монголами пространствах: те же киргизы или хори-туматы (народы, близкие башкирам по менталитету и образу жизни) спустя долгие годы после, казалось бы, «окончательного» подчинения восставали, вынуждая правящую имперскую верхушку проводить против «выпрыгнувших из узды» улусников крупномасштабные армейские операции. Не был исключением в череде подобных ситуаций и Южный Урал, и в этом случае нам вновь придется обратиться к историческому эпосу башкир.

В предании «Акман-Токман» повествуется о событиях, произошедших в Башкирии через несколько лет после свершившегося ее подчинения. О том, что племя катай к этому времени находилось в зависимом состоянии, свидетельствует Сказитель, сообщая следующее: «Земля и воды были распределены (монголами. — В.З.) между родами. Каждому роду предназначалась своя тамга, оран (клич), дерево, птица. Наш китайский род получил тамгу — багау, клич — Салават, дерево — сосну. После получения земель и тамги башкиры должны были платить хану ясак. Сначала это показалось не особенно обременительным. Пушнина поставлялась хану вовремя. Но однажды от хана пришел новый указ. Молодые мужчины и парни со своим конем, снаряжением призывались в ханское войско. Стали угонять косяками коней, скот» [6, с. 168]. Очевидно, в данном случае перед нами предстает вполне обычная для золотоордынского общества картина, которую можно было наблюдать не только на Южном Урале, но и собственно в Деште — неважно, в дремучем степном захолустье в каком-нибудь бедном улусе или, напротив, в улусе богатом, где ханские баскаки, как и их коллеги в Персии или Китае, были заняты одним и тем же делом — пополнением казны своего повелителя и мобилизацией в его войско новых рекрутов. По мнению И. В. Антонова, «воинскую повинность башкир (в том числе и катайцев. — В.3.) нельзя считать чем-то неожиданным, так как она была предусмотрена соглашением (условиями договора и тарханной грамоты. — В.3.), заключенным между Бату и Муйтэн-бием. Очевидно, эта повинность не была регулярной. Башкирские воины требовались золотоордынскому хану для проведения каких-либо крупных военных мероприятий. После возвращения из похода на Запад они были отпущены домой, а потом долго не призывались, так что об этой повинности, наверное, успели забыть. Теперь же башкирские воины потребовались хану вновь» [1, с. 193]. Подобные действия центральных властей привели к восстанию и даже, возможно, первому из восстаний, которыми в грядущие века будет наполнена история Башкортостана и о котором, что чрезвычайно важно, сообщает Сказитель, а потому следует привести предание полностью.

«Невмоготу стало башкирам, и они стали подниматься против хана. Среди них был храбрый егет Сураман. Он собрал довольно большое войско и уничтожил ханских нукеров, собиравших ясак. Некоторым удалось сбежать. Хан послал против Сурамана войско, но тот еще долго продолжал воевать. Вместе с ним сражалась и его жена. Со временем люди стали приноравливаться к сложившимся обстоятельствам. Укрывшись в лесах и на горах, повстанцы стали подстерегать ханских сборщиков ясака, неожиданно нападали на них. Завязывалась схватка. Скот заранее угонялся в глубь лесов и гор. Так проходило лето. В бездорожные зимы, когда леса и горы покрывались снегом, ханские отряды не могли пробраться в глухие места. Зимой было спокойнее. С наступлением лета снова начинались бои.

Долго продолжалась борьба против хана. Она то стихала, то снова усиливалась. Стал стареть предводитель повстанцев Сураман, который включился в борьбу еще совсем молодым егетом. В одном из жестоких боев он погиб, после чего борьбу возглавила его жена. Однажды в бою ее сильно ранило. Перед смертью она призвала к себе своих сыновей (их было двое: старший — Акман, младший — Токман) и сказала им так: «Дети мои, настал мой час, я ухожу вслед за вашим отцом. Когда он погиб, вы были еще маленькими. Умирая, отец ваш сказал: "Чем жить на коленях, лучше умереть стоя". Сыновья мои, вы теперь выросли, стали егетами, не забудьте завет отца».

  Костюков Владимир Петрович (12.12.1949—15.12.2009). Жил и работал в г. Челябинске. Кандидат исторических наук. Признанный специалист по истории Улуса Джучи, в особенности его «заяцких» территорий (Кок-Орды), и, в частности, Улуса Шибана. Автор более 40 научных статей и монографий. С 1985 г. В. П. Костюков как археолог и исследователь становления и развития чингисидских государств вел активную работу по выявлению новых памятников археологии. Исследовал серию (более ста) погребальных и ритуальных объектов средневековых кочевников в южных районах Челябинской обл. (практически на Южном Урале и в Зауралье). С 1992 г. являлся руководителем творческого коллектива «Археология».

В ходе научных изысканий В. П. Костюков обосновал территориальные рамки Улуса Шибана и доказал, что зауральская часть совр. Башкирии и кочевники, ее населявшие, в этническом отношении были тесно связаны с Южной Сибирью и Алтаем.

«Приоткрытая и дарованная нам неизвестная и легендарная история кочевой империи урало-казахских степей навечно будет связана с именем Владимира Петровича Костюкова», — говорят соратники и друзья археолога.

https://chelyabinsk.ru/text/newsline/252541.html

Акман и Токман продолжили борьбу, которой не было видно конца. Однажды, взяв с собой сотню самых надежных воинов, они ушли на зимовку в глубь Уральских гор. Но среди них оказался предатель. Как-то раз ночью он сбежал и указал ханским приспешникам место зимовки Акмана и Токмана, получив за это вознаграждение. Хан послал туда войско. Батыров прижали к горам. С трудом, путая следы, им удалось скрыться и выйти в Зауралье. Но там их поджидали враги[112]. Это было ранней весной, когда снег то таял, то замерзал. Начались сильные бураны. У беглецов кончились продукты, негде было им укрыться и передохнуть: голая степь, невыносимый буран. Акман, Токман и их боевые спутники, голодные и измученные, замерзли. Лишь некоторым удалось добраться до ближайшей деревни. Но там тоже находились ханские войска. До последнего дрались егеты и погибли до последнего. Среди них были две храбрые девушки. Их тоже схватили и жестоко замучили чужеземные захватчики» [6, с. 168–169].

Переходя от героизации поступков и действий персонажей предания (а в их истинном героизме сомневаться не приходится) к реалиям наступающей золотоордынской эпохи, необходимо подчеркнуть, что и Сураман, и Акман, и Токман вели свою борьбу уже не против завоевателей, но против суверенов. Действительно, на фоне притеснений, творимых ханскими баскаками, к середине XIII века определенная часть башкирской знати готова была отстаивать «свои права», но права эти были правами удельных князьков, желавших ради сохранения прежних вольностей или исходя из элементарной кровной мести, как в случае с Акманом и Токманом, мстивших за гибель отца Сурамана и матери, продолжать «борьбу, которой не было видно конца» [6, с. 169]. Вступив на абсолютно бесперспективный путь сопротивления Джучидам и наместникам великого каана, некоторые башкирские бии, несмотря на всю свою личную храбрость, как, например, легендарный батыр Бошман, тем самым обрекали и себя, и единоплеменников на репрессии и жестокие расправы со стороны центральной власти.

Весьма характерен для этого времени (по-видимому, 1240-е годы) фрагмент уже из предания «Биксура», в котором сообщается о бесчинствах, творимых на землях башкир ханскими чиновниками и карателями. «За неповиновение предводителю ханского войска Карагай-атая высекли перед всем родом. Обезглавили всех взрослых мужчин. Женщин и девушек завоеватели пленили, захватили весь скот…» [6, с. 116]. Страшная картина кровавой расправы и насилия предстает перед нами, однако в ней прослеживается не что иное, как жесткая рука хозяина — именно хозяина, а не вторгшегося агрессора, единственной целью которого было бы уничтожение всех и вся. Заметьте, Карагай-атая «высекли перед всем родом», всего лишь высекли. Это жестокое и бесчеловечное наказание свидетельствует в первую очередь о том, что расправу над бием племени байляр следует рассматривать как расправу над нерадивым данником, не заслужившим за свои проступки смертной казни, которого следует подвергнуть унизительной для главы рода прилюдной показательной порке… Вот она, имперская политика «кнута», правда, о «пряниках» предание умалчивает…

При более пристальном рассмотрении военно-политических процессов, происходивших в середине XIII века в пределах «Западного края», где государства и племенные образования, находившиеся на разных уровнях общественного и экономического развития и пребывавшие вначале в юрисдикции Каракорума, а затем Улуса Джучи, высвечиваются определенные, во многом схожие тенденции в отношениях центральной власти с вассалами и наоборот. Парадоксально, но весьма знаковые события, случившиеся тогда в Северо-Восточной Руси, зеркально отображали, хотя, естественно, в других масштабах, события, проистекавшие на Южном Урале. Несмотря на все ужасы недавнего монгольского нашествия, и на Руси, и в Башкирии местная знать, будь то князья или бии, имевшая свои представления о взаимоотношениях с завоевателями, делилась зачастую на враждебные друг другу группировки, оказавшись по разные стороны баррикад. Если на Руси существовала мощная антимонгольская «партия войны», возглавляемая великим князем владимирским Андреем Ярославичем, то в Башкирии аналогом его действий были действия Биксуры, Сурамана и других; если на Руси появился лидер, главной целью которого было обеспечение мира на своих землях, в лице Александра Невского, то в Башкирии (и даже несколько ранее!) за политику, направленную на «мирное сосуществование» с Ордой, ратовал Муйтэн-бий. Весьма примечательно, что «партия войны», или, вернее, «партия непокорных», и на Руси, и в Башкирии потерпела сокрушительное поражение. Некоторые представители местных национальных элит так и не осознали до конца, что в лице завоевателей, явившихся из Центральной Азии, явившихся «всерьез и надолго», они обрели противника, вооруженное сопротивление которому изначально было обречено на провал.

Монгольская (золотоордынская) власть, вначале огнем и мечом выжигавшая любые акты неповиновения и сопротивления, а затем буквально «кнутом» вгоняя целые страны и народы в рамки империи, созданной Чингис-ханом, к середине XIII века добилась того, что практически весь Дешт-и-Кипчак и Восточная Европа оказались вовлечены, и вовлечены насильственно, в «совместное проживание» внутри Улуса Джучи. Тем не менее Улус Джучи, окончательно сформировавшийся территориально к середине 1240-х годов и имевший, как и Еке Монгол Улус, федеративное устройство [16, с, 169], а следовательно, представлявшийся образцом монархического федерализма, включал в себя «субъекты», наделенные разным статусом. Это в первую очередь касается территорий с отличными от номадических формами хозяйствования, как, например, Русь и Хорезм, основой экономики которых было земледелие, шли же окраин, периферийных областей государства, к которым принадлежала и Башкирия [21, с, 100], где кочевой (полукочевой) уклад жизни населения хотя и занимал подобающее место, однако в силу географического расположения страны подразумевал не такие жесткие, строго вертикальные, как в главном домене золотоордынских властителей, отношения вассала с центральной властью. При этом приоритетом отношений между сторонами оставалось безусловное подчинение вассала своему сюзерену.

Таким образом, положение башкирских племен, в 1240-х годах окончательно инкорнированных в состав державы Джучидов, оказалось схожим с положением русских княжеств, что предусматривало обязательную выплату ханского ясака, участие воинских контингентов в военных походах, тыловое обеспечение армии и т. д. При этом монголами, в отличие от кыпчакско-половецких племен, у башкир была сохранена правящая верхушка. Так, Муйтэн-бий, «вернувшись оттуда (из похода на запад. — В.3.)… в своей стране был бием» [20, с. 145]. Кроме него башкирские предания сообщают о своих биях у бурзян, кыпсаков, тамьянцев, которых Муйтэн подчинил себе. В общем-то, схема управления, очень схожая с той, которую монголы установили для Руси: главный правитель, утвержденный и поддерживаемый монгольскими (золотоордынскими) ханами, и подвластные ему удельные князья (бии). «Как на Руси был великий князь владимирский, который отвозил в Орду дань, собранную с удельных князей, так и в Башкирии был глава сильнейшего племени, власть которого распространялась и на другие племена. Подобно тому, как на Руси ярлык на в ели к. о е княжение Владимирское по воле хана переходил от одной княжеской династии к другой, так и в Башкирии ярлык верховного бия мог переходить от одного племени к другому. Монголы и сами не были заинтересованы в чрезмерном усилении одного из башкирских племен. Поэтому верховными биями в разное время могли быть предводители усергенского и бурзянского племени. В преданиях усерген подчеркивается, что именно их племя было сильнейшим, а в преданиях бурзян таким лее статусом наделяется бурзянское племя» [2, с, 17]. Если и дальше проводить аналогии с Русью, столь полезные в изучении проблемы, нельзя исключать того, что башкирские бии (улусбеги), как и их русские коллеги, враждовали между собой за обладание ханским ярлыком, а это красноречиво подтверждает имперскую позицию, занимаемую верховной властью, действовавшей по принципу «Разделяй и властвуй!» В этой связи утверждение о том, что «Монголо-башкирская война… окончилась вничью» [1, с. 166], выглядит достаточно нелепо, хотя бы по причине регулярных наездов ханских баскаков и акций устрашения, творимых ордынцами на землях башкирских племен. И наконец (и еще раз о Руси!): никто же не утверждает, что положение Руси (кстати, не поставлявшей рекрутов в ордынское войско[113]) в политической, экономической и военной системах Улуса Джучи даже во времена Ивана Калиты, выторговавшего у хана Узбека привилегию взимания дани, напоминало положение страны независимой, страны, «сыгравшей» с монголами в 1237–1240 годах «вничью»…

^{Улус Джучи в XIII–XIV вв. (Башкирия в составе Золотой Орды)}

Впрочем, на протяжении многих десятилетий дискуссия по поводу монгольского завоевания Южного Урала была хотя во всех случаях и негативной в отношении агрессора, но тем не менее остра и в разные годы, в зависимости уже от политической ситуации в России в новейшее время, претерпевала метаморфозы. Так, в первом томе «Очерков по истории Башкирской АССР», увидевших свет в 1956 году и являющихся, несомненно, важнейшим академическим трудом той эпохи, достоинства которого непреходящи[114], красной нитью проложена идея о классовости золотоордынского общества, а также «феодальном гнете», которому башкиры, наряду с другими завоеванными народами, были подвержены. Развивая идею о том, что «монгольское нашествие привело к значительному разрушению местных производительных сил» [32, с. 45], советские историки, четко выполняя «генеральную линию» (как будто у них был выбор!), сводили историю практическую в область господствовавшей тогда идеологии, то есть к бесконечным размышлениям на тему притеснения башкир (рядовых аратов), творимых правящей верхушкой Улуса Джучи. По этому поводу писалось следующее: «Положение трудящихся масс Башкирии под властью Золотой Орды было исключительно тяжелым. Кочевавшие в стране с суровым климатом башкиры… жили в постоянной нужде, "ибо это не оседлые люди, у которых есть посевы, и сильная стужа губит их скотину". Завоеватели обложили башкир тяжелой данью, которая становилась невыносимой в те годы, когда случался падеж скота вследствие обильных снегов и гололедицы. В таких случаях трудящиеся башкиры продавали своих детей для покрытия податных недоимок. Особенно тяжелой была военная повинность, когда башкиры должны были во время подготовки золотоордынского хана к очередному походу поставлять в его войско вооруженных людей с годовым запасом продовольствия» [32, с. 46–47].

Подобные определения абсолютно правдивы в плане изложения материала, касающегося непосредственного освещения реального положения дел в Башкирии в XII–ХIV веках, тем более что оно основано на данных Ибн Фадлаллаха ал-Омари[115]. Но по мере накопления материала и переосмысления множества окаменелых догм в современной России этот некогда сверхполитизированный вопрос, касающийся монгольских завоеваний, нашел новые формы выражения. Думаю, не будет лишним процитировать Н. А. Мажитова и А. Н. Султанову, писавших по этому поводу следующее: «Место завоевательных походов татаро-монголов и созданного ими государства, в том числе Золотой Орды, в мировой истории в советской исторической науке получило неоднозначную оценку. Как в любом, а тем более в сложном историческом, явлении прослеживаются как негативные, так и прогрессивные черты. А последнее проявлялось не в происходивших тогда событиях, а в их результатах. В частности, мы не можем классифицировать исторический путь, пройденный народами, населявшими Золотую Орду, в числе которых были и башкиры, как шаг назад в ходе поступательного развития истории» [29, с. ЗЗ1–332]. Соглашусь с этим тезисом, так как вхождение башкир, а в некоторых случаях вхождение добровольное в состав Улуса Джучи — раннефеодального и, что немаловажно, по многим своим параметрам федеративного государства, было, несомненно, шагом вперед, переходом на новую ступень социального развития. Полтора столетия спустя Шараф ад-Дин Йезди, описывая войну Тимура с Золотой Ордой, отмечал, что хан Тохтамыш, выступив против Тамерлана, «собрал со всего Улуса Джучи огромное войско. Из русских, черкесов, булгар, кипчаков, аланов [жителей] Крыма с Кафой и Азаком, башкирдов… собралось войско изрядно большое» [17, с. 357–358]. Это ли не подтверждение единения (пусть и на время войны) под скипетром одного монарха самых разных народов Джучиева улуса? Не может не обратить на себя внимание и тот факт, что в первой половине XIII века именно эти народы подлежали покорению в первую очередь, о чем неоднократно сообщают и «Сокровенное сказание», и Рашид ад-Дин, и «Юань ши».

Весьма эффективно используя лозунг «Разделяй и властвуй!», монголы на захваченных территориях устанавливали порядки, полностью отвечавшие внутренней и внешней политике, исповедуемой ими. Но надо отдать должное правителям, а затем и ханам Улуса Джучи, которые со времен Бату не использовали башкирские земли в прямой ущерб местным племенам и не расселяли на них многочисленные кочевые обоки, нахлынувшие в результате завоеваний в Дешт-и-Кипчак из Центральной Азии, «ограничившись покорностью населения, выплачивающего дань — ясак. Все это вместе позволяет говорить об определенной автономности башкирского населения в составе Золотой Орды» [20, с. 146]. Более того, неизбежное самопроникновение народов, их интеграция, возможные в условиях сосуществования в рамках централизованного государства, исключавшего на протяжении многих десятилетий внутренние военные конфликты, государства, являвшегося в эпоху «золотого века» правления хана Узбека гарантом мира и стабильности, коснулись и территории Южного Урала. Весьма уместно здесь привести слова Л. Н. Гумилева, писавшего, что «монгольское войско вышло из этой тяжелой войны (с башкирами. — В.З.) не ослабленным, а усиленным» [11, с. 429]. Это утверждение абсолютно верно, только вот великий евразист, увязывая успех монголов с событиями 1236 года, не проецировал свою мысль на историческую судьбу башкир, развитие их как нации, а не акцентировать на этом внимания невозможно. Невозможно отрицать, что башкиры, пройдя сквозь череду тяжких испытаний, связанных с монгольским нашествием, также вышли из противостояния с ними «не ослабленными, а усиленными», и усиление их было отнюдь не единовременным.

  Мажитов Нияз Абдулхакович. Родился 20 августа 1933 г. в д. Тугай Гафурийского р-на БАССР. В 1956 г. окончил Пермский государственный университет. Советский, российский ученый-археолог, историк, доктор исторических наук (1989), профессор, вице-президент АН РБ, кавалер ордена Салавата Юлаева. Видный общественный деятель. Основные направления научных исследований Н. А. Мажитова связаны с разработкой проблемы железного века и Средневековья на Южном Урале. Н. А. Мажитовым, автором более 300 научных публикаций (в том числе 12 монографий), выдвинута и обоснована гипотеза об автохтонном происхождении и развитии башкир, связывающая возникновение археологических кушнаренковской, кара-якуповской, турбаслинской, бахмутинской и др. культур с процессами становления древнебашкирского этноса. Подробнейшим образом Н. А. Мажитов рассмотрел вопросы монгольских завоеваний в Волго-Уральском регионе в XIII в. и последующего нахождения Башкирии в составе Улуса Джучи (Золотой Орды) (см.: История Башкортостана. Древность. Средневековье. Уфа, 2009; в соавт. с А. Н. Султановой). Огромной заслугой Н. А. Мажитова являются археологические раскопки, изучение и сохранение как памятника культурного наследия прошлого гордища-крепости на территории г. Уфы (Уфа II). Городище Уфа II является памятником регионального значения и находится под охраной государства.

https://ru.wikipedia.org/wiki

На протяжении достаточно длительного периода, в XIII–XIV веках, родовая паноплия башкир обогатилась пришедшими с востока племенами сальют (салджуиты), катай, меркит (меркиты), гэрэ (кераиты) [28, с. 233, 235, 311, 466] и многими другими. Это не только доказательство удивительной способности номадов выживать в крайне невыгодных для себя условиях, но и показатель того, что на Южном Урале, впрочем, как и в других регионах Евразии, именно в эпоху владычества монголов и Золотой Орды возникли условия для поступательного развития местного социума и появления у него перспектив исторического развития.

Эпоха монгольских завоеваний, опалившая в XIII веке практически весь цивилизованный мир, не могла обойти стороной башкир. Монголо-башкирское противостояние, продолжавшееся почти полвека, начавшееся со встречи передовых разъездов Джучи в 1207 году с неким башкирским родом, кочевавшим в Зауралье и Южной Сибири, закончилось к 1236 году полномасштабной войной на собственно башкирских землях, а затем в середине столетия подавлением носящих, по мнению центральной власти, сепаратистский характер выступлений нескольких признавших за собою сюзеренитет великого хана башкирских племен. История не приемлет сослагательного наклонения: «что было бы, если б не монгольское нашествие…», но надо полагать, что случившиеся, вне сомнения, трагические события послужили, и уже в не таком по историческим меркам далеком будущем, осознанию башкирами своей национальной идентификации — как единого народа, как единой нации.