Как многие мужчины маленького роста, Сергей Александрович Патрацкий чрезвычайно самолюбив и амбициозен. Прозвище у Сергея Александровича – Наполеон. Рост его не выше метра шестидесяти, а любимое выражение, когда общался с подчиненными по бригаде: «Я – врач! А вы – фельдшер». Вроде – всяк сверчок знай свой шесток.

Но все по инструкции из «Должностных обязанностей сотрудников ССиНМП г. Москвы».

Конфликтность Наполеона – эталон для медицинского психолога. Скандалить доктор начинал с первого слова общения. Особенно, если напарник или напарница хоть на сантиметр оказывался выше его лысеющей, покрытой редким седым волосом макушки. Патрацкому, несмотря на рост, удавалось как-то «смотреть свысока» даже на гигантов.

Среди ста шестидесяти сотрудников на подстанции работали два друга-фельдшера – Саня Купцов и Гоша Короедов, которых за глаза называли Двое-из-ларца.

Патрацкий устроился на «Скорую» еще в начале 70-х, а эта парочка пришла в конце 78-го сразу после демобилизации из армии. Оба служили в десанте и легко нашли общий язык.

Двухметровые фельдшера – большие любители пива и молоденьких фельдшериц, жизнерадостные флегматики. На их безмятежных лицах не отражалось иных эмоций, кроме радостного ощущения легкости жизни.

Двое из ларца действительно были счастливы всегда. Пока не поработали с Наполеоном.

О Патрацком они знали теоретически. Виделись. Здоровались. Но работать вместе им не доводилось.

И вот однажды бригада сложилась волею старшего фельдшера – Наполеон и Двое-из-ларца. Три мужика, а с водителем – четыре! Факт невероятный и крайне редкий.

Что должны были натворить Саша с Гошей, чтобы начальство, презрев все доводы рассудка и железное правило, гласящее, что всякая женщина-медик по возможности должна работать вместе с медиком-мужчиной, вдруг объединило в одной бригаде сразу трех мужчин? Полагаю, что-то очень серьезное. Достаточно серьезное, чтобы не простить, и недостаточно, чтобы уволить.

Надо сказать, что, увидав себя в подчинении у Патрацкого, Двое-из-ларца вломились к старшему фельдшеру и принялись каяться и умолять избавить от этого дежурства. Они обещали, что больше – никогда, и предлагали выкрасить забор или еще как-то бескорыстно отработать. И старший фельдшер, назначивший друзей к Патрацкому на целый месяц, сжалился:

– Отработаете сутки, а там посмотрим.

Осчастливленные Двое-и-ларца вышли из кабинета, уверенные, что уж сутки они выдержат. Это ничего. Это можно потерпеть.

Как они ошибались.

Чтобы довести напарника до истерики, Патрацкому хватало и часа.

Он наслаждался властью не стесняясь, откровенно и злобно, не уставая демонстрировать свое превосходство над «тупыми санитарами» на каждом вызове, намеренно ставя фельдшеров в дурацкое положение и высмеивая перед пациентами и родственниками.

– Сколько раз вам можно говорить, – возмущался Наполеон, – что носилки надо брать на вызов сразу, а не бегать за ними потом! Мы теряем драгоценные минуты!

Пока Двое-из-ларца вдвоем перли больного по лестнице, Патрацкий, обмахиваясь карточкой, шел впереди и гундел, что таким долдонам даже носилки нельзя доверять, если на них лежит больной, а не груда кирпича. Потому что непременно уронят и что-нибудь сломают!

Чего скрывать – родственники и пациенты непременно соглашались с доктором, сочувствовали ему и строго смотрели на фельдшеров, которых принимали за туповатых санитаров.

В течение дня в бригаде зрел конфликт. Все чаще раздавалось Наполеоново:

– Я – врач! А вы – фельдшера! Делайте, как я сказал!

Двое-из-ларца, которым амбиции доктора уже в печенках засели, мечтали только об одном – дождаться вечера и в пересменок разлететься по другим бригадам[1]. Однако в шесть вечера один другому трагически сообщил:

– Мы с ним будем до утра.

У доктора Патрацкого была еще одна скверная особенность – двигательный невроз. Сидя на стуле, он постоянно подпрыгивал, перебирал руками пуговицы на халате, трогал нос, сделав пальцы граблями, приглаживал остатки волос, смотрел на часы, сплевывал, шмыгал носом, хмыкал, подмигивал и, обращаясь к собеседнику, тыкал ему пальцем в грудь. А когда злился, бил кулаком в мебель. Чем сильнее уставал доктор, тем больше всяких хаотичных движений совершал. Не двигался он только когда спал, хотя, как мне рассказывали, носом он шевелил даже во сне.

Весь день Купцов и Короедов мечтали завалить к бочке с квасом, однако когда один предложил тормознуть и выпить по кружечке, возвращаясь с вызова на подстанцию, а второй поддержал, – гадкий Наполеон отрезал:

– Не положено! Завтра напьетесь! Привыкайте терпеть!

И ребятам ничего не оставалось, как терпеть до конца дежурства.

Они по очереди вскипали и успокаивали друг друга. Аргумент был веский – убить доктора нельзя, он вписан в бригаду, а с калекой работать трудно. Вот и приходилось терпеть.

В четыре утра пришел вызов – «белая горячка» с большущим знаком вопроса. Оно, может быть, кому-нибудь и покажется странным, но если звонят на 03, то выезжает обычная бригада «Скорой», а потом уже на себя вызывает психиатров. Если сами справиться не могут.

Диспетчер, недолго думая, поднимает бригаду Наполеона. Не посылать же девчонок к психу?

На квартире – перепуганная женщина и ее небритый запойный муж, который словил «белочку» и гонялся за ней с ножкой от стола, видимо, принимая жену за главную ведьму, напустившую на него чертей и вызвавшую страшные голоса в разгоряченном мозгу.

«Белая горячка» – алкогольный психоз с галлюцинациями. Развивается волнами, то обостряясь до истинного безумия, то сменяясь относительными «просветлениями» в сознании и включением критического отношения запойного к своему состоянию.

Когда приехала бригада «Скорой», мужик успокоился и, присев в коридоре у двери, принялся доставать изо рта что-то длинное, похожее на проволоку, себе задавая вопросы и отвечая на них. Женщина сидела в ванной и вышла, когда прибыла бригада, а детей она отправила к соседям еще вечером.

Не особенно задумываясь, как это выглядит со стороны, Патрацкий почесал голову, взбив на макушке остатки волос, дернул плечом, шумно выдохнул через нос и тоже залез в рот, вспомнив, что еще с ужина между зубами где-то в глубине застрял рубленый бифштекс с яйцом…

Мужик в горячке почуял в докторе своего и доверительно спросил:

– Ты их тоже видишь?

– Кого? – спросил доктор, нервно озираясь, пока Двое-из-ларца примеривались, как надо мужика вязать.

– Червяков, – ответил мужик, «доставая» очередного «нематода» изо рта и внимательно рассматривая.

– Конечно, вижу, – не стал переубеждать больного опытный доктор. – Ишь, как извивается, зараза!

Женщина с ужасом смотрела на чудного доктора, сопоставляя его с мужем.

Откуда ей было знать, что с психами спорить нельзя!

Патрацкий забегал кругами по комнате, при этом он крепко чесал голову, оставляя ногтями на лысине багровые полосы, подлетел к «трехногому» столу, припертому к стене и комоду, стукнул кулаком и сказал как можно убедительнее:

– Мужчина! Надо срочно ехать в больницу. Червяков могут вывести только там!

Мужик не возражал. Женщина тоже.

Момент просветления – понимание возобладало над галлюцинациями, потому запойный без всяких споров побрел к машине, по пути смахивая с головы «тараканов» и отплевываясь «червяками». В машине Патрацкий усадил больного в салон «рафика», туда же загрузились на привычные места Саша с Гошей. А сам доктор устроился рядом с водителем, чтобы показывать дорогу в психоприемник на Потешной улице, куда обычно и отвозили алкашей еще задолго до Ивана Бездомного.

Патрацкий был уверен, что водители все тупые, города не знают и им обязательно надо показывать маршрут. Поэтому водители его тоже ненавидели. А кому понравится, когда тебе под руку постоянно говорят: «Притормаживай, прибавь газу, направо, налево, перестраивайся, вон знак. Куда ты гонишь? Подуди ему! Включи сирену! Обгоняй, обгоняй!»

Садясь, Патрацкий все тем же начальственным голосом дал указание фельдшерам:

– Сопроводительный лист оформите!

Сопроводительные листы, или сопроводки, которые в те времена валялись везде – и в кухне вместо подкладки под горячий чайник, и в туалете, и в водительской комнате, для записи счета при игре в домино, – лежали у фельдшеров во всех карманах…

Неизвестно, кто это сделал, ясно только, что кто-то из них написал одну сопроводиловку на больного, а другой – на доктора, в примечании которой в творческом порыве добавил: «Больной в халате самовольно сел в машину 03 и выдает себя за врача».

В приемное отделение Патрацкий вбежал, оставив запойного мужика с фельдшерами. Зачем-то потрогал и раскидал журналы, лежащие на столах, несколько раз хлопнул дверью, убедившись, что спецзамок не сломался, а заклинен нарочно, и налетел на дежурную медсестру, которая пришла выяснить – что там за шум в приемном?

– Где врач? Мы больного привезли! – Медсестра хлопала глазами, зевала, а доктор Наполеон, не получив ответа, выскочил в длинный коридор, чем совершил непростительную, можно сказать, роковую ошибку.

Коридор психоприемника – это сакральное место, куда больному можно пройти только в сопровождении санитара, только в одном направлении – в сторону палат. А вот так бегать, да еще и кричать, размахивая руками, – запрещено, потому что такое поведение отвлекает от дела и злит работников психиатрической службы.

Купцов с Короедовым, которые отлично помнили все правила поведения в психушке, придерживали под руки мужика с «белочкой» и двери в коридор не касались. Они остановились в смотровом кабинете психиатра и терпеливо ждали, пока их примут.

Обе сопроводиловки они положили на стол.

Патрацкий, который помчался по коридору, выкрикивая: «Где врач?», – вернулся, так и не найдя никого. То ли от усталости старый скоропомощник забыл правила, то ли наплевал на них – не знаю. Он еще несколько раз выскакивал в коридор, кричал: «Кто-нибудь, примите больного!»

Наконец явился одуревший от безумных суток, сверкающий исцарапанной лысиной и добролюбовскими очками в железной оправе психиатр.

Он подошел к столу, взял верхний сопроводок, прочитал и спросил, зевая:

– Патрацкий кто? – и вопрошающе поглядел на Двух-из-ларца.

Влетевший в смотровой кабинет следом за психиатром и успевший проверить все незапертые комнаты, Наполеон плечом саданул шкаф и, долбанув по обидевшей его дверце кулаком, сказал:

– Ну – я! Я – врач Патрацкий!

– И давно он с вами? – спросил психиатр, обращаясь к стоящим фельдшерам.

– С утра, – предельно честно ответили Двое-из-ларца.

Патрацкий, не придавший значения этому диалогу, поскреб затылок, а потом, больно тыкая пальцем в грудь психиатра, сказал:

– Мы больного привезли. У него – белая горячка. Вы понимаете? Принимайте его скорее! И мы поехали! Нас ждут больные люди! – Патрацкий умолчал о том, что больше всего надеется хоть часик подремать на подстанции.

Психиатр поглядел на Наполеона и молча вышел с его сопроводиловкой в руках.

Спустя пару минут в смотровую, хрустя суставами и зевая, вошли два здоровенных санитара, которые спросили:

– Кто Патрацкий?

– Я – Патрацкий! – немедленно отозвался Наполеон.

– Пошли! – пригласили санитары.

– Пошли, – согласился он. Но на всякий случай добавил: – Я – врач!

– Да мы знаем, – ответили санитары, и доктор, совершенно успокоившись и ничего не подозревая, пошел с ними.

В санитарной комнате парни ловко вытряхнули врача «Скорой помощи» из халата и одежды, оставив в одних трусах, потом так же ловко напялили на него лиловую байковую пижаму без воротника и карманов с растянутой резинкой на штанах, так что они спадали при каждом шагу. Потом санитары завели доктора в отделение, где в палатах без дверей и с решетками на окнах пытались спать еще с полсотни различных психов, принятых днем и ожидающих подробного осмотра и сортировки по отделениям.

– Вон свободная койка, ложитесь.

Вот только тогда Патрацкий понял, что попался.

Он рванулся к двери, но не тут-то было. Открывалась она специальным ключом, и этот замок работал отлично.

Доктор поскребся, поорал, что он – врач! Ему ответили, что это всем известно и, в конце концов, когда впрыснули в ягодицу аминазину, он подергался и затих.

А Двое-из-ларца тем временем сдали мужика в горячке, спокойно доработали смену до восьми утра и с чувством выполненного долга, уйдя с подстанции, завернули до ближайшей пивной.

Доктора Патрацкого хватились только через два дня, когда он не вышел на работу. Дома его тоже не было. А на вопрос, где он может быть, Короедов, задумчиво глядя на Купцова, сказал:

– В психушке, наверное. Где ж еще?

Обалдевший от такой наглости, и, к счастью, воспринявший реплику Короедова всерьез, старший фельдшер стал обзванивать психбольницы и в самом деле нашел Патрацкого в больнице Ганнушкина. Он бы, может быть, на этом успокоился – мало ли врачей с ума сходит на «Скорой помощи»? Если бы Короедов не добавил, уходя:

– Значит, где оставили, там и лежит?

– То есть, как это «где оставили»?

И тут Короедов, конечно, рассчитывая на понимание начальства, сознался, что они уложили Наполеона в психушку. Как бы случайно. Пошутили. Заполнили сопроводиловку, а психиатр в приемнике все принял за чистую монету и оформил доктора как буйного шизофреника. Купцов первым понял, что земля под их ногами загорелась, понимания не дождутся, и успел добавить:

– Все-таки мы фельдшера всего-навсего, а там врачи! Им-то оно виднее!

Зав. подстанцией помчался в больницу выручать доктора.

Перепуганный психиатр, понявший, как его подставили, уперся.

– Патрацкий болен! Он социально опасен! Он чрезвычайно агрессивен! Он чешется и кричит! Правда, сейчас уже тише и меньше.

Зав. подстанцией убеждал, что невроз, которым страдает врач «Скорой помощи», не психическое заболевание, в психушке лечиться нет необходимости! Что любой, окажись в подобной ситуации, станет агрессивен и будет кричать! А чесаться – не преступление. Мало ли людей чешется? Всем психушка нужна?

Зав. старался убедить психиатра, что Патрацкий в быту и на работе – душка, лапочка и пушистый зайчик, что его обожает и в нем души не чает вся подстанция! О чем недвусмысленно сообщает его, заведующего, визит и текущая беседа. Ведь, окажись Сергей Александрович на самом деле таким, каким его описывают психиатры, разве б стал он – заведующий – приезжать и пытаться забрать больного? Настоящему психу и место в психушке!

Надо сказать, красноречие заведующего не прошло мимо ушей психиатра, который поломался для приличия, но уже понимал, что если тихо не избавится от беспокойного невротика – скандала не удержать в границах больницы. А это непременный и весьма болезненный удар по репутации отделения и всей клиники.

Так что заведующий в конце концов отстоял своего незаменимого и очень хорошего сотрудника, которого обожает вся подстанция.

Вялого, сонного Патрацкого, с насыщенной аминазином задницей отвезли домой отсыпаться. А зав. вернулся на подстанцию разбираться с хулиганами.

Однако, что кривить душой, рука не поднималась написать заявление в милицию. Вот уж кого действительно и ценили и любили. Ребята-то золотые. На все руки от скуки. Да и юрист по телефону объяснил, что заявление подать может только сам пострадавший, а он сейчас никакой – отлеживается дома. В общем, поначалу обошлись словесной выволочкой в кабинете заведующего. Потом к концу недели явился присмиревший, задумчивый Патрацкий и сообщил, что: «Он ничего писать не будет, пусть они извинятся!»

Главное условие: «Только пусть извинятся перед всеми на утренней пятиминутке».

Ну что ж, они извинились.

Когда доктор нашел в себе силы выйти на дежурство, фельдшера вышли и, потупив глаза долу, произнесли вразнобой:

– Простите нас, Сергей Александрович. Мы были не правы.

Патрацкий, еще не отошедший от аминазина, принял извинение. Он зевнул, погрозил им пальцем и сказал:

– Вот это правильно. Не забывайте, что вы – фельдшера, а я – врач!

Что удивительно, на аминазине его невроз прошел. Правда, ненадолго.

Прошло еще недели две, и все вернулось на круги своя. Патрацкий опять бегал и чесался, кричал, что он врач и не позволит… А Двое-из-ларца, выкрасившие и забор, и фасад и перекрывшие крышу на подстанции, уже работали в другую смену, но всегда на разных бригадах.

Работал я в наркологической больнице. И дело было еще в советское время, но уже на границе. Летом, прямо перед самым ГКЧП.

На прием приходит мужчина в темных очках.

Шел он, чеканя шаг, по прямой, старательно, будто нес переходящее красное знамя. Судя по аромату, исходящему от него, дядя явно пребывал в многосуточном запое, но дошел сам.

Дошел, увидел стул и сел.

Сидит, руки на коленях.

Смотрим мы друг на друга.

Я жду, что он скажет. Задавать вопросы не спешу. Пусть первым начнет. Попросит помочь, откроет душу.

Однако он молчит. Проходят пять минут, семь… молчит!

Пытаюсь понять, чего он хочет, но он молчит. За очками глаз не видно. Я тоже молчу. Тут как в игре – кто первым рот откроет, тот и проиграл!

И вот, наконец, он произносит:

– Явасслушаю!

Я прихожу в себя и отвечаю:

– Это я вас слушаю! Что случилось?

Он опять молчит. Пауза тянется, и странный посетитель произносит тем же тоном с металлическим дребезгом:

– Меня зовут Николай Егорович!

– Очень приятно, – представляюсь и спрашиваю: – Что вас беспокоит, Николай Егорович?

Через несколько минут очередной вопрос.

– Вы – врач? – спрашивает он.

– Да, я – врач. Расскажите, что с вами случилось? – Меня уже начинает забавлять этот разговор. «Я слышал, с каким скрипом поворачиваются шестерни в его голове», – не помню, где я вычитал эту фразу, но она идеально подходила к ситуации.

– Ничего не случилось, с чего вы взяли? – Он продолжает говорить голосом автомата из телефона («Московское время – тринадцать часов!»). – Вам должны были звонить!

Припоминаю, что утром был звонок. И вроде женщина сказала, что она секретарь Николая Егоровича. Знать бы еще, кто это? И вот он пришел.

Вел он себя для начальника естественно. То есть все время сбивался на мысль, что это не он пришел ко мне, а я к нему. И не ему надо выйти из запоя, а мне чего-то нужно от него.

Кое-как мы пробились через дебри его номенклатурной сущности и выяснили, что пьет он давно. Не вообще давно – этот период его жизни затерялся в веках, а сейчас давно – около месяца, каждый день, но очень хорошие напитки и примерно по бутылке в день.

Я не сомневался в этом, глядя на его золотой «Ориент» на запястье и затемненные очки-телевизоры в оправе «Ланвин». Вряд ли этот товарищ начнет хлебать портвейн «777», «Солнцедар» или «Искру»[2], которую мы в школьной юности называли «чернилами». Его печень была приучена в худшем случае к «Ред Лейбл» и «Джонни Уокер», а в лучшем к «Хенесси ХО» или «VSOP».

Николай Егорович периодически впадал в ступор, а выходя, начинал беседу сакраментальным: «Яваслушаю!», потом что-то в голове его переключалось, и он продолжал отвечать на мои вопросы.

(рассказ хирурга из спецтравмы)

То, что медики крутят шашни на работе, ни для кого не секрет. Все свои, чего тут стесняться? А с другой стороны, работа есть работа. Когда находить время на внеслужебные отношения, если пациенты валят один за другим?

Значит, выход один – не отходя, так сказать, от станка. Как Юлий Цезарь. Ногой непрямой массаж сердца, левой рукой шприцем в вену, правой медсестру за талию… и работаем!

Дело было давно, в советское время. Когда к людям относились добрее, когда пьяных собирали по аллеям и подъездам и свозили, кого – в вытрезвитель, кого – в больничку, ибо у пьяных частенько имелись травмы.

У нас спецтравма особнячком пристроена к общему хирургическому корпусу. Чтобы обычных людей не тревожить пьяными криками. Идти к нам от административного здания по улице через парк несложно. А вот подземным ходом можно и заплутать, если не знать, где вовремя свернуть.

В начале шестидесятых эта больница попала в программу ГрОб Минобороны СССР, и нам выкопали шикарнейшее бомбоубежище, в которое можно в случае атомной бомбардировки спустить все отделения, развернуть операционные и еще из пары соседних больниц людей привезти. Позаботились даже о спецтравме, сделали и в нее выход из широченного кафельного тоннеля, проложенного на глубине метров десяти.

В спецтравме работает своя бригада хирургов. Сутками. Отдежурил, смену сдал, баиньки… Через двое-трое суток – опять.

А вот анестезиологи менялись. Там у них по жребию, что ли, кому выпадет.

Вообще у них отношение к спецтравме было весьма своеобразное. Сложных больных там практически не было, поэтому анестезиологи баклуши били. Сидит такой дежурант в операционной, маску ниже носа на подбородок свесит и в полоток поплевывает.

А некоторые со скуки пялятся на операционную медсестру.

Надо сказать, девочка упакована, как и положено. Одни глаза над маской да попа с ножками. Ножки зато – что надо! В белых гольфиках с розовыми пятками, просвечивающими сквозь тонкий нейлон. Ходячий тест на скрытую педофилию. Но им, анестезиологам, видимо и этого хватало. Смотрели на это чудо природы как на запретный плод, исходили слюнями, но руками не трогали, знали, может и зажим в глаз воткнуть, если лишнего позволишь.

Но было у этой девочки слабое место в броневой защите ее морального статуса – шоколадные конфеты со сливочной помадкой. Хранила она эту тайну, как тамплиеры свои сокровища.

Один из анестезиологов запал на сестричку, и не знаю, как он там, в своем отделении, договорился, но дежурил в ее смену целый месяц. Чего только не делал. И комплименты отпускал, и на чай зазывал… и смотрел томно, и вздыхал, и провожал после дежурства. Девчонка – кремень. На работе – ничего кроме работы. А что после работы? Судя по тому, что анестезиолог не успокаивался, и после работы – скала.

И вот очередные сутки. День прошел спокойно. Выписали ночных. Ждут вечера. После шести-семи начался поток. Отделение на тридцать коек. В приемном – два милиционера. Спорые ребята. Принимают, раздевают, сортируют, оформляют – кладут.

Кого нужно зашивать, того к стенке в трусах на топчанчик.

Чтобы не путаться, они номер каждому на плече ручкой ставят.

Одним из первых доставляют мужичка сильно побитого. Весь в рваных ранах. Все поверхностное и не особо страшное, но если не промыть и не зашить – будет плохо. Нагноится, срастется грубо.

Берут его на стол. Хирург милицию предупредил:

– Дело не быстрое.

Если еще кто будет серьезный, пусть вызывают из отделения второго хирурга на помощь.

Анестезиолог присел на стульчик. Видимо, он тоже уже принял немножко. Но в тонусе.

Хирург шьет, медсестра инструменты подает да иголки заряжает шовным материалом. Шум только от больного. Матерится, гадюка. А в операционной правило – материться можно только хирургу.

Анестезиолог нарушение моральной атмосферы терпел недолго. Ему, видишь ли, матюки больного настроение лирическое сбивают. Вот он и говорит хирургу:

– А чего ты его не обезболишь?

– Добро переводить. Он и так упит до наркоза почти. Потерпит!

Анестезиолог поднялся и наклонился над пьяным:

– Родная душа, тебе доктор делает бо-бо?

Пьяный всхлипнул.

– Сейчас я тебе масочку дам, и будет хорошо.

– Совсем сдурел? – Хирург не отвлекается от шитья, но понимает, что если на спирт в мозгу алкаша наложится закись азота, начнется концерт по заявкам с галлюцинациями и беганьем по операционной. – Не смей!

Анестезиолог разматывает провода на аппарате РО-6 и идет с вилкой к розетке.

– Не ссы в компот, там ягодки! Все будет – лиге артис![3] От кислорода еще никому плохо не было, кроме водолазов. – Он оборачивается к пьяному на операционном столе. – Мужик! Ты не водолаз?

– Нет, – бубнит из-под маски пьяный, – я токарь!

– Вот и хорошо.

Анестезиолог вставляет в розетку вилку питания наркозного аппарата.

Искры! В операционной гаснет свет.

Больной под маской начинает хохотать.

Медсестра замирает, будто ее тоже выключили.

Анестезиолог в темноте крадется к выходу из операционной. По пути он натыкается на медсестру, ощупывает ее.

– Что вы делаете, доктор?

– Ищу дорогу!

– Вы ошиблись, идите левее.

– Вредитель! – орет хирург. – Ты куда собрался? Нашкодил и тикать?

– Электрика вызову!

– Без тебя вызовут. Бери фонарь и свети в рану!

Анестезиолог продолжает ощупывать медсестру в темноте.

– И левее могу, и правее, и по центру.

– Что ты там залип, – орет хирург.

– Он меня трогает за ногу!

– Кто?! – в два голоса спрашивают врачи.

– Больной!

– Вот подлец! – хирург поднимает руки над операционным полем. – Эй ты! Отпусти сестру и дай ему в морду! А то у меня руки чистые!

Анестезиолог нехотя отпускает медсестру и обходит стол.

– Я в темноте не вижу куда.

– Не бейте! – бубнит из-под маски алкаш. – У меня рука свалилась просто.

– Ничего себе – просто! – возмутилась медсестра.

– Надо, надо ему в морду! – приплясывает хирург. – Я его тут шью, а он руки распускает?!

– Кто посветит? – Анестезиолог обошел стол. – Я не вижу, куда бить.

– Только смотри, в глаз бей! Окулист сегодня есть, а челюстно-лицевого хирурга нет. Санитарку позови! Где она? Когда не надо – толчется в операционной, а как нужна – нет ее!

– Здесь я. Я в уголке стою, чтоб в чистую зону не зайти, – ворчит санитарка, – вам бы только ругаться!

– Иди, встань позади сестры и свети в рану! Надо его дошить скорее, – ворчит хирург. – Вот урод!

– Так я не понял, бить или не бить? – недоумевает анестезиолог.

– Вы прямо как Гамлет! – подал голос алкаш. – Не бейте, я больше не буду.

– Втянул щупальца, осминог? – вопросил хирург, приступая опять к шитью. – А то перчатки поменять недолго! Взяли моду – медсестру щупать! Заведи свою и щупай!

– Пойду, позвоню «детям подземелья», потороплю электрика. – Анестезиолог еще раз прошел мимо медсестры и опять ее пощупал.

– Доктор!

– Ухожу, ухожу…

– Только недолго! – подает голос санитарка. – Фонарь тяжелый!

– Мухой обернусь.

В старом отделении спецтравмы палата для травмированных алкоголиков находилась в подвале, а туда, чтобы не вести по лестнице заплетающихся ногами клиентов, и уж тем более не тащить на носилках, сделали желоб, покрытый оцинкованным железом. И по нему уже раздетых и оформленных битых пьяных отправляли прямиком в палату. Там уже разносили по койкам.

К концу восьмидесятых палату из подвала убрали, подняли на первый этаж и увеличили в объеме до тридцати коек.

Как обычно, в приемном спецтравмы работал милиционер, оформлявший травмированных граждан в алкогольном опьянении.

В вытрезвителе штраф за попадание составлял двадцать пять рублей, а в спецтравме – пятнадцать. Видимо, высокое начальство, определявшее, кому сколько платить, решило, что травмированный и так пострадал, можно и скидку сделать.

Как-то так выходило, что когда бы я ни привез битого пьяного в спецтравму, всегда на стене висела табличка: «Принимает хирург Муханов».

Василий Иванович Муханов – хирург-травматолог. Лет ему за пятьдесят. Невысокого роста. В очках. Всегда в шапочке и перчатках, поверх белого халата носит клеенчатый фартук.

Муханов опытный хирург. Уже много лет работает в спецтравме.

Бывают дни, когда он принципиально не хочет принимать пьяных, если те не в сознании. Встает в позу:

– Он в коме, везите в реанимацию!

«Скорая» об этом знает. Поэтому, если при пьяном нет документов, старается изо всех сил привести в сознание. Но… Во-первых, этот мухановский бзик знают не все, а во-вторых, не всегда удается разбудить крепкоспящего.

В чем проблема?

А в том, что в реанимации тоже не дураки работают.

– Давление нормальное?

– Нормальное.

– Пульс нормальный?

– Да.

– Зрачки на свет реагируют?

– Реагируют!

– Ну, какая же это кома? Он пьяный. Это алкогольный наркоз!

– И куда же его?

– Везите куда хотите. Но если вот ссадины на носу – в травму!

– Муханов не берет!

– Нас это не касается! Комы у него нет.

– Напишите в сопроводке!

Сашка Абаев вернулся на подстанцию после армии, быстро восстановил потерянный за два года вес и добавил еще примерно столько же.

Он терпеть не мог мотаться по вызовам, но обожал посидеть в диспетчерской, в тепле и сухости, попить чаёк, покрикивая на выездных через селектор: «Бригада номер… не задерживайте вызов!», или постукивать микрофоном по столу, дожидаясь, пока прогреется старенький ламповый усилитель УМ-50, отчего по всей подстанции разносился грохот, а потом нарочно гавкающим голосом выкрикивал несчастную бригаду на вызов.

Однако все хорошее когда-нибудь кончается, этим оно и хуже плохого, которое как началось, так и тянется. Колыхаясь жирным телом, Абаев занял место в кабине самого теплого «РАФа», потому что ему пришлось ехать на вызов на грипп[5]. Одному.

– Ничего, переживем… – уговаривал себя Сашка. – Жизнь полосата, эпидемия пройдет, и я снова вернусь в диспетчерскую.

Февральской морозной ночью, сдав очередного «пса» (пьяницу с ушибами) в спецтравме, Абаев выкатился на бульвар невдалеке от больницы. Его отпустили на подстанцию.

Мела позёмка, подмораживало, одинокие пешеходы и автомобили скользили на едва прикрытом снежком льду. Если бы Сашка помнил поэму Александра Блока «Двенадцать», он бы непременно процитировал: «Метет снежок, а под снежком – ледок…», однако Блок уже был так же далек, как вся школа с ее тревогами и проблемами.

Пережили и забыли.

У автобусной остановки лежало слегка прикрытое снежком тело однозначно мужского пола. Водитель притормозил и оглянулся на Сашку.

– Подберем? Замерзнет ведь, бедолага…

– Придется, – вздохнул Сашка. – Тормози.

Остановились, осмотрели…

Еще теплый нетрезвый организм втянул ноздрями морозный воздух, сложил губы в трубочку, почмокал и всхрапнул.

– Уй, ты мой сладкий! Мало тебе? Это ж надо так ужраться… Давай, за конечности – и на плацкарту, на нижнюю… – сказал Абаев водителю.

Они взяли тело за руки-за ноги и попытались с размаху забросить на пол в салон «РАФа», но что-то не пустило.

– Жопой примерз к асфальту, – сказал водитель. – Видно, давно уже лежит. Штаны во льду…

– А монтировка есть? Попробуем отколоть. Или топор лучше.

– Откуда топор? А монтировкой отдерем сейчас.

Они повозились и закинули тело в салон, и там Абаев принялся рассматривать пьяного найденыша.

Ну, хоть бы синячок! Или ссадину свежую… или ребро сломанное.

Ничего. Девственный алкаш.

Упит до безобразия, но ни единой царапины.

Водитель с надеждой спросил:

– Может, так его закинем в спецуху? А они ему сами (синяков) навешают…

– Ни хрена они ему не сделают, луноход вызовут. А нам вот навешают потом. За необоснованную госпитализацию! Муханов, собака, сразу телегу настрочит, что привезли не по показаниям.

– Ну, ты представляешь, гнать черт-те куда? Спецуха вот она, за углом, а вытрезвитель семь верст киселя хлебать! Час по морозцу трюхать – не меньше. Придумай чего-нибудь.

– Да чего придумать? Он даже не обморожен! – Сашка в отчаянии еще раз осмотрел пьяного, ощупал. – Штаны только примерзли, а кожу на жопе даже не подморозило. Да ну его к черту!

Сашка погрозил пьяному кулаком.

– Сейчас я ему сделаю! – Он снял полуботинок с ноги пьяницы и, держа за мысок, каблуком несколько раз саданул ему по роже. Ничего. Что по дереву, что по упитой морде. Они подождали, в тоске разглядывая мирно спящего пьяницу.

– Ну, я не знаю. Его ничего не берет. А дать сильнее – рука не поднимается. – Сашка еще раз выбил каблуком барабанную дробь на лбу и щеках алкаша.

– Ну, что ж, поехали. – Водитель захлопнул дверь салона.

Они с Сашкой задраили окошко, чтобы перегарная вонь, смешанная с запахами мочи и дерьма, не лезла в кабину.

Включили громче радио и поехали в вытрезвитель, по пути развлекая друг друга анекдотами.

Через час «рафик» въехал во двор районного спецмедучреждения.

Водитель включил свет в салоне, а Сашка вытянул пьяного из-под кресел на свет. На лбу и щеках его ясно отпечатались багровые каблуки.

Абаев с водителем удрученно смотрели на пятна. Это был приговор возвращаться туда, откуда они приехали. Вытрезвитель теперь его точно не возьмет!

– Но почему? Откуда они? – Водитель не понимал.

– Оттаял, пес, – сказал Сашка. – Вот они и проявились в тепле. Теперь его здесь не возьмут. Поехали обратно в спецтравму. У него будто чечетку отбивали на роже!

– Козёл! – непонятно кому сказал водитель.

Еще один час прошел в мрачном молчании. По заявкам радиослушателей передавали французскую песню Дизайрлес «Вояж, вояж».

В «лихие» девяностые все крутились, как могли, чтобы как-то заработать. Сотрудники «Скорой» – не исключение. Кто договаривался с хроническими больными – ходить по квартирам, уколы делать и капельницы ставить (особенно внутривенные пользовались большим спросом, потому что поликлинические сестры обычно не умели), кто пьяниц капельницами лечил – выводил из запоя.

Фельдшер Люся Шкребко, подрабатывавшая некоторое время в наркодиспансере, занялась кодированием алкоголиков с помощью серьезного препарата, который обычно использовали в анестезиологии во время операций. Препарат этот на пять минут блокирует всю мышечную работу, включая дыхание. Хирургам это свойство нужно, чтобы во время операции не возникало гальванического эффекта и обнаженные мышечные волокна от прикосновений металлического инструмента не дергались.

Наркологи же разработали методику, которую назвали «кодированием» с помощью… вот тут мнение специалистов разошлись, потому что начинается полнейшая импровизация и каждый «дует» свое. Чем заковыристей будет сочинение о чудодейственном импортном и очень дорогом препарате – тем эффективнее окажется лечение алкоголика.

На самом деле Люся препарат доставала в реанимационных отделениях за бутылку коньяка или коробку конфет.

Препарат Люсей переименовывался в швейцарский «Прохиба бибитор», что с латинского переводится как «стой, алкоголик!», и теперь самым главным было убедить клиента в безотказности лечения.

В диспансере и наркологических клиниках для этого разыгрывался целый спектакль с «профессорским» осмотром, важными консилиумами и непременным присутствием анестезиолога-реаниматолога во время процедуры.

Люся эту интермедию называла шаманством и усмехалась: «Разве что в бубен не колотят!» Но сама тем же самым занялась, когда решила исправить ошибку природы.

«Ошибкой природы» Люся называла себя, потому что, имея идеальную фигуру, она от Создателя, словно в насмешку, получила совершенно обезьянье лицо с оттопыренными ушами.

Это порождало в ее душе острейший когнитивный диссонанс и даже мысли о самоубийстве, которые жизнерадостная Люся мужественно отгоняла. Она решила бороться. В Институте красоты ее осмотрел пластический хирург и объявил – за все придется заплатить пятьдесят тысяч долларов.

Именно это толкнуло Люсю перестать иронизировать в адрес наркологов и лично взяться за «шаманство», потому что с каждой процедуры на двоих с напарником она рассчитывала получить не меньше трех тысяч заветных зеленых американских денег.

Из этой суммы она планировала две тысячи брать себе, одну отдавать напарнику.

Однако с напарником дело обстояло плохо – точнее никак. Найти доверенного человека в эпоху «всеобщего одурения», как назвала «победивший капитализм» в России Люся, оказалось нелегко. Всем хотелось делить выручку пополам, а не один к двум. Банальная алчность встала поперек Люсиных планов.

И вот на подстанции появляется фельдшер Иван Тупицин, которого заведующий определяет в бригаду к Люсе.

Скромный и правильный комсомолец, тоже пребывающий в когнитивном диссонансе от гибели СССР и не понимающий, как дальше жить, Иван Люсе очень понравился. Он вообще нравился девчонкам. Одной сокурснице в медучилище даже удалось Ивана на себе женить. Иван был человеком ответственным и патологически верным. На подстанции к нему относились как к сказочному дурачку – обаятельному, талантливому и доброму везунчику.

Люся достала пачку заветного лекарства, уговорила Ивана играть роль светила наркологии, каждый раз гримируя его и придавая ему солидности, сама же превращалась в ассистентку «профессора» и анестезиолога.

На подстанции они договорись, одолжили необходимые приборы, и «шаманство» началось. После пяти процедур, ощущая хруст заветных долларов в кармане, Люся помчалась в Институт красоты – делать уши, чтобы не торчали локаторами, как у шимпанзе.

Все шло отлично, пока Ивану вдруг не дали вызов на один из тех адресов, где они две недели назад кодировали алкоголика.

Люся объяснила Ивану, что ей туда никак нельзя идти, ее узнают, а он был в гриме, поэтому клиент никак не сопоставит солидного, пузатого дядьку в белоснежном халате, очках и галстуке с помятым и уставшим двадцатилетним Иваном.

Что случилось там? Бабушке плохо? Жене?

Иван прочитал повод к вызову на карте: «Мужчина 42 года, плохо с сердцем». Значит, сам их клиент вдруг, как говорят на «Скорой», заплохел.

А что, если он выпил? Вот нельзя же, он знает. Шаманство создает мощный барьер страха перед алкоголем. Страха смерти. Но иногда этот барьер удается проломить. Коварными «минами» оказываются конфетки с ликером или коньяком. Тут уж ничего не поделаешь.

Однако страх умереть от выпитого алкоголя так силен, что некоторые «клинические идиоты», как говорила Люся, выпив, реально умирали. Потому что верили в это. Ждали. И вера в неминуемую смерть была тем сильнее, чем убедительнее «шаманили» медики.

«Каждый вызов должен быть выполнен!» – гласил плакат над входом на подстанцию.

Лифта в доме не было, и Иван взмок, поднимаясь по лестнице.

В коридоре он бросил сумки, сам пошел к «больному». Кроме дядьки, которого они с Люсей «кодировали», в квартире сидели еще два дружка.

На накрытом столе стояли две бутылки с водкой, налитые стаканы были заботливо прикрыты блюдцами. Закуска приготовлена. Все не тронуто. Ждали врача.

«Соображают на троих, – понял Иван, – но кодированный боится пить, а собутыльникам не удалось разубедить его. Сильно мы его напугали. Значит, Люся права: страх – очень важный мотиватор. Дядька решил «Скорую» вызвать заранее, чтобы его спасли, если помирать начнет, после того как выпьет стакан водки. И ведь не решился проверять! Надо будет Люсе рассказать, что мы настоящие молодцы, крепко кодируем».

Стараясь не сболтнуть лишнего, Иван принялся выяснять причину вызова. Дядьки наперебой стали объяснять, что этот их дружок закодировался на год. А теперь вот мучается – выпить-то хочется! Но он очень боится. Может ли доктор подстраховать их, пока закодированный будет пить, если он вдруг начнет помирать?

Иван сохранял серьезность. Он старался не думать о том, как дебильно выглядит вся ситуация, но подыгрывал собутыльникам. Все-таки в логике им не откажешь. Пить страшно, а выпить хочется.

– А зачем так нужно выпить? – спросил Иван, измеряя давление, слушая у «закодированного» сердце. – Вы же, как я понял, немалые деньги заплатили за процедуру. Какой тогда смысл в кодировании? Я не понимаю.

Дядька его не узнал. А Иван решил проверить, как они выглядят со стороны.

– Я не думал, что будет так тяжело сдерживаться, – признался «больной». – Вы ведь меня спасете?

– Вы с ума сошли? – искренне удивился Иван. – Кто вас кодировал? Сейчас много мошенников. – Он не торопясь разматывал провода ЭКП, чтобы снять ЭКГ и этим частично оправдать длительное время вызова.

– Нет, это серьезные люди, – дядька смотрел, не отрываясь, на стакан с водкой, дружки его нетерпеливо ходили по комнате, но держались, не пили. – Эти настоящие наркологи. Там мужчина солидный такой и дамочка высокая, грудастая, с губами, как присоски у осьминога. Они все очень правильно сделали. Но я не думал, что мне будет так хреново. Выпить-то все равно хочется!

Иван ушел в ванную и, включив воду, пока мыл руки хохотал минуты три. Он принял решение продолжать спектакль, но теперь наоборот. Если с Люсей они кодировали, теперь он этого алкаша как бы раскодирует. Импровизировать придется совсем немного. Главное, не проколоться на «хи – хи».

Радовался он, что не опознали его как «солидного мужчину» – нарколога. Голос он действительно немного изменил, по совету Люси прополоскал горло водкой с глицерином. Отчего тембр снизился и приобрел хрипотцу. А чтобы выхлоп за рулем не ощущался, полоскать горло он начал заранее до выезда.

После снятия ЭКГ Иван заявил о том, что на пленке все нормально, и приступил к лекции.

– Послушайте, мужчина. Я понимаю, что вы очень хотите выпить. Я также понимаю, что вы боитесь выпить и имеете для этого все основания. В вашем организме циркулирует или уже отложился препарат, который вам ввели полмесяца назад. Я могу попытаться инактивировать лекарство в вашем организме, но не дам стопроцентной гарантии. Понимаете? Если будет гореть все тело при введении антидота, значит, препарат для кодирования еще не закрепился в костях. – «Боже, что я несу? – подумал Иван, но мужчина внимательно слушал и при слове «антидот» оживился, а Иван продолжил «лекцию»: – И жжение свидетельствует о его разрушении. Может быть сердцебиение и головокружение, я вам поставлю капельницу. Но на всякий случай пусть ваши друзья мне помогут!

Он объяснил, что один должен держать ноги «больного», а второй стоять у головы и в случае рвоты – повернуть ее набок, чтобы раскодируемый не захлебнулся массами. Также он положил рядом с головой подготовленный мешок АМБУ[6] с маской. К счастью, это был другой мешок – не тот, который он привозил с Люсей.

Заняв каждого участника застолья делом, Иван принялся собирать капельницу и набирать в шприц магнезию. В глюкозу он добавил аскорбинку. Хотел еще Б12, но вспомнил, что с кислотой этот витамин не сочетается. А было бы красиво – розовый раствор прокапать. Люся предупреждала, что этот контингент падок на всякие эффекты вроде больших шприцев, цветных препаратов и мигающих лампочек в приборах. В последний момент он вспомнил о еще одном «эффектном» препарате – унитиоле. Иван набрал и его, по квартире распространился характерный туалетный запах сероводорода.

– Вот это, – Иван поднял шприц с раствором сульфата магния, – специальный антидот, а вот этот, – он также указал на шприц с «вонючкой», – универсальный, называется унитиол.

Если мужчина расскажет кому-нибудь, как его «раскодировали», то все в его словах будет выглядеть очень серьезно и убедительно. Теперь главное не переиграть и не спешить. Иван посмотрел на часы – времени осталось достаточно, но впритык.

Он еще раз решил нагнать страху.

– Вы понимаете, что полной гарантии я дать не могу? – спросил он грозно.

– Понимаем, – подтвердили мужики.

– Как только я введу антидоты, я приготовлю маску, вы, – Иван показал на «больного», – выпьете один глоток водки. Не больше! А я буду наготове, если все-таки препарат сработает и дыхание остановится, поставлю маску. Вы уже знаете, как это ощущается?

В глазах мужчины отразился ужас воспоминания. Он кивнул.

Иван хотел еще сказать, что, может, потребуется подключить мужчину к искусственной почке или сделать гемосорбцию – очистить кровь через активированный уголь. Но он вспомнил, что Люся этого дядьку как раз убеждала, что если препарат осядет в костях, то уже никакими очищениями не убрать, и ради удаления лекарства почку искусственную придется гонять целую неделю, а это очень дорогое удовольствие! Нигде не найти даже в Москве свободную почку, потому что все системы, фильтры и насосы заняты для настоящих больных! И ради спасения одного алкоголика никто отменять плановые процедуры гемодиализа не станет.

Поэтому от идеи рассказывать про очищение крови Иван отказался.

На введение магнезии мужчина реагировал адекватно: фыркал, как морж, пучил глаза и дышал открытым ртом[7].

– Горю! Как на костре, – сообщал он, и при этом глаза его счастливо блестели. – Не успел яд в кости-то уйти! Хорошо!

– Хорошо, – поддакивал Иван и продолжал введение «антидота». Тут главное не спешить. Давление у дядьки изначально было высоковато, так что для сердца, мозга и остальных частей тела внутривенная магнезия совсем не во вред, а скорее на пользу.

Мужики уговаривали «закодированного» товарища:

– Потерпи, сейчас доктор всю отраву из тебя выведет, и мы выпьем!

Закончив вводить горячий «антидот», Иван ввел «вонючку». Подключив капельницу с глюкозой, он взялся писать карту.

Надо было что-то придумать – от жалоб до диагноза – и перечислить расход препаратов, при этом обосновав отсутствие необходимости в госпитализации. Но последнее Иван решил оформить «отказом».

Подобрав диагноз, описав всю ситуацию на вызове как гипертонический криз и стенокардию напряжения, Иван заполнил карту, но унитиол указывать в списке лечения не стал. Он дождался, пока кончится во флаконе глюкоза, и отключил капельницу.

Взяв в руки АМБУ, Иван подошел к «больному» и скомандовал:

– Пейте! Один глоток! Не больше!

Мужчина послушно отхлебнул один глоток водки и замер, прислушиваясь к ощущениям. Все ждали. Напряжение росло. Иван прикрыл глаза и изо всех сил сдерживался, чтобы не улыбнуться, настолько комично выглядела вся ситуация, но он подумал, что дядька-то реально боится. И страх умереть в нем не исчезнет, пока он не убедится, что водка не вступила в реакцию с остатками «кодирующего» препарата.

Прошло не меньше пяти минут, наконец, «раскодированный» сказал блаженно:

– Кажется, помогло! Нет реакции совсем. Ребята! Пьем!!! – и залпом махнул весь стакан. Промокнул пальцами набежавшую слезу, выдохнул блаженно.

Собутыльники чокнулись и выпили.

Все трое стали обнимать Ивана и радоваться, что тому удалось «раскодировать» их товарища. Потом они принялись шарить по кошелькам, собрали около полутора тысяч долларов и протянули «врачу, который не дал погибнуть». Иван решил, что не взять – значит нанести сокрушительный урон Люсиному бизнесу. Он посмотрел на тонкую пачку «зелени» и сварливо произнес:

– Я понимаю, что у вас больше нет, но наперед думайте, ведь никто не обязан вас раскодировать. Если решитесь на подобное еще раз – езжайте в платную клинику, а не «Скорую» вызывайте. Там это стоит не меньше десяти тысяч долларов. Чтобы вы знали.

Цифру от назвал с потолка, но в последнюю секунду сообразил, что если за кодирование они берут три тысячи, то идиотизм с раскодированием должен стоить самое малое раза в три дороже.

Сумма мужиков не удивила, они согласились с логикой. А Иван забрал деньги, потому что решил отдать их Люсе, и, сложив вещички, пробормотал:

– Черт с вами! Но это в последний раз. Вряд ли вам попадется еще один такой же дурак, как я.

– Доктор, – позвал его «раскодированный», – вы оставьте телефончик, мы вернем остаток!

Видно было, как хорошо ему стало после стакана водки. Глаза счастьем так и светились!

Иван от балды продиктовал номер в никуда и ушел.

Почему Иван не испугался, что эти пьяницы нажалуются на него, как на вымогателя? Он видел, что деньги они решили дать экспромтом и раньше не договаривались. Они вообще какие-то недалекие, зацикленные на выпивке люди, но, видимо, не пропившие все в доме, а работающие. Да, они любят выпить, и среди них есть запойный, но им еще хватает ума не жертвовать в угоду пагубному пристрастию всем на свете, включая работу.

Помните старый анекдот о «Скорой помощи»:

– Больной перед смертью потел?

– Да.

– Это очень хорошо!

Так вот.

Однажды бригада «Скорой», по мнению родных, ехала слишком долго.

Не важно сколько, важно, что не успела. Даже если б примчались через три минуты, это было бы все равно долго, потому что старый человек, хронический больной, умер.

Родню злит не столько факт смерти – ее ждали, сколько время ожидания бригады, которая почему-то не стояла за дверью их квартиры, когда все началось.

Но медики не сидят сами за рулем, они лишь пассажиры. Как смогла машина доехать, так и приехала. Могли и вызов не сразу передать, потому что не было свободных бригад. Но объяснить это родне невозможно. Ехали долго, приехали поздно. Что уж тут искать причины? Надо констатировать смерть.

Врач «Скорой» оформляет карту, но чувствует агрессию во взглядах, в голосах и, естественно, как-то пытается смягчить накаленность у родственников. Он уже констатировал смерть и приготовил труп к отправке на труповозке, и, заполняя документы, вдруг спросил:

– Скажите, а бабушка икала перед смертью?

Родственники начали вспоминать. Икала или не искала? Вспомнили.

– Да! Икала!

Доктор поставил галочку в карте.

– Сильно икала?

– Очень сильно!

Доктор поставил еще одну галочку и добавил:

– Это мы ее вспоминали!

В молодости я работал на «03» выездным фельдшером.

И как частенько бывало, когда не хватало работников на телефоне, меня сняли с линии и отправили в Центр, в оперативный отдел, – принимать вызовы. Иногда присылали несколько человек с разных подстанций, обычно молодежь.

Работа не трудная. Нажимаешь на кнопку:

– «Скорая» слушает! – и называешь свой номер. – Что случилось?

Дальше заполняется карточка приема вызова, которую кто-нибудь из нас собирает и относит в соседний зал. На всю эту процедуру от приема до передачи бригаде обычно уходило минут пять.

Как только ухо, к которому прижата тяжеленная телефонная трубка, опухает и ягодицы немеют – встаешь и начинаешь ходить, собирая карточки.

Пультов около сорока, большая часть занята операторами. В углу зала на небольшом возвышении – пульт старших врачей смены, которые разбирают сложные случаи или жалобы.

Примерно в 23.30 дежурный врач смены встал за своим пультом и взревел:

– Найдите мне эту бригаду!

Всем стало очень интересно, что же случилось?

Утром на конференцию оперативного отдела пришли все, кто отдежурил. (Присланные с подстанций – вне штата, потому обычно сбегают домой.)

80-е годы. На вызове бригада «Скорой», врач и фельдшер.

Пожилая женщина жалуется на боль в груди, но врач, осмотрев ее, сомневается. Как говорят следователи, больная путается в показаниях. Боль то есть, то нет, то в одном месте, то в другом, то на вдохе, то на выдохе. Наконец она созналась:

– Снимите кардиограмму.

Медикам понятно. Вчера были в этом подъезде, и соседке сняли ЭКГ. Эта узнала и тоже хочет. Надо или нет – не важно. Соседке сняли, а чем я хуже?

И вот бабка лежит на железной кровати с большими никелированными шарами и скрипучей железной сеткой. Врач распутывает провода кардиографа ЭК-1Т («Малыш»). Аккумулятор, как обычно, сдох уже несколько лет назад. Даже не заряжается. Поэтому аппарат нужно включать в розетку.

Фельдшер тянет в ванную провод заземления. Так надежнее.

Бабка на кровати демонстративно стонет и теребит себе левую грудь.

Врач спрашивает фельдшера:

– Зачем тянешь?

– А наводку[8] даст?

– А если не даст?

– А если даст?

Бабка с кровати подает голос:

– Я вам и на водку дам, и на коньяк, только снимите кардиограмму!

Во многих семьях детишки имеют свои домашние прозвища. Кто помнит повесть Аркадия Гайдара о близнецах «Чук и Гек»? Кто-нибудь помнит и уверен, что это имена. На самом деле это домашние прозвища. Я знал девочку и потом девушку, которую дома все звали Услик, а ее брата Чуха. Почему? Это отдельная история, корнями уходящая в 60-е годы. Когда-нибудь я ее расскажу. Но вот совсем недавно, когда я работал на «неотложке», пришел к нам доктор Константин. Он по национальности якут. Мы его между собой так и стали звать – Якут. До него это дошло, и он сам предложил:

– Если так уж важно, как меня звать не по имени, то зовите – Кусь.

Почему – Кусь? От Кости логично – Кось, от Коськи, но он настаивал – Кусь. Так его звали в семье.

Доктор не объяснял происхождения этого прозвища. И только случайно мне довелось проникнуть в тайну его происхождения. Чтобы ничем коллегу не обидеть, я расскажу эту историю от третьего лица и имен называть не буду.

Дело было на границе семидесятых-восьмидесятых годов в одном из крупных областных индустриальных центров, где многие семьи с 60-х ютились в пятиэтажных хрущевках.

Чтобы подать на улучшение, семье не хватало еще одного проживающего, и она выписала из деревни то ли бабушку, то ли прабабушку. Известно, что старушка была абсолютно глухая и стояла в очереди на слуховой аппарат.

Бабушка там огромна и, как я уже сказал, глуха, а мальчик – маленький. Но уже не настолько мал, мог сам ходить в большой общий туалет. Это для него вообще было вопросом чести – писать стоя, как папа, он мог, а вот какать получалось пока только на горшок. Про детский подкладной кружок тогда не знали или не смогли найти. В общем – мечта ребенка сходить по-большому в туалет на унитазе, как взрослый!

И вот настал момент. Родители ушли по делам, оставив внука с бабушкой. Толстая кишка созрела для дефекации, и внучок, сидя на самом краю унитаза, держит равновесие, руками упираясь в стенки туалета, при этом борется и с запором и с тяжестью попы, которая норовит соскользнуть прямо вниз. В воду с фекалиями.

Бабка, зная, что в узком сортире пятиэтажки не развернется, заранее сняв труселя, задвигается задом, предварительно забыв посмотреть, что туалет уже занят, что там сидит внучок.

Мальчик орал, но дома никого, а бабка глухая и продолжает поступательное движение на унитаз.

Уже чуя смерть свою в отхожем месте, парень решился на крайнее средство. Раскрыв рот пошире, он своим неполным прикусом из молочных зубов изо всей силы впился бабушке в ягодицу. А как бабушке еще дать понять, что туалет занят?

Бабка, не ожидавшая атаки в самом безопасном месте квартиры, осознав, что в нее из унитаза неожиданно вгрызается неизвестный хищник, от страха со всех сил рванула вперед и крепко забодала стенку против туалета, не сокрушив которую и легла там же у туалета с разбитой головой. От перелома свода черепа ее уберег большой пучок на темени.

Родители, вернувшись, нашли бабушку в коридоре, с укусом на голой заднице и без сознания. Рядом сидит зареванный сын, который кое-как сумел объяснить, что произошло.

«Скорая», приехав, оказала пострадавшей необходимую помощь, обработала укус и перевязала голову. Медики предлагали отвезти пострадавшую в больницу, но бабка отказалась наотрез. Видимо, понимала, что утаить такую историю в отделении не получится.

Осень – зима период простудный. ОРЗ по пять-шесть вызовов за сутки – это минимум. Как сами не заболевали? Да нет – заболевали, и ездили с температурой, кашлем, соплями. Таблетками закидаемся разными, голова как чугунок. А куда деваться? Хорошо, если острый период болезни попадет на выходные. Одно выручало – сами медики, знаем, чем лечится, и лекарства в аптеке без рецепта.

А больничный не брали – дело пустое, одно суточное дежурство пропустишь – никаким больничным не покроешь. Могли попросить поменяться, если совсем уж плохо, а как болезнь на убыль, так сразу в бой. Но работа скучная, однотипная. И на всех вызовах одно и то же – до тошноты. Сопли, красные глотки, слезливые глаза и гнусавые носы. Но работал доктор, прикольщик. Хотел, чтобы люди улыбались. И он прикалывался. Приедет на вызов и вместо того, чтобы как все: «Где больной?», обычно спрашивал:

– Где у вас прячется больное тело?

– Ну-ка проводите меня к страждущему!

– Покажите организм!

И уже обращаясь к больному:

– Опишите страдание.

Родственники и больной чаще всего успокаивались, улыбались и были довольны.

Веселый врач – это же здорово!

«Психиатрическая скорая» – это служба в службе. Они в системе станции «Скорой», но при этом сами по себе, настолько специфична их работа.

Обычной бригаде «Скорой» вызвать на себя психиатров удается не часто. Диспетчер стандартно говорит:

– Берите и везите в Ганнушкина, а там разберутся – или положат, или отпустят.

Отчего так? А оттого, что «психи» выезжают тогда, когда надо забирать. Потому у них бригады усиленные. Женщины там если и работают, то только врачами, а средний персонал – фельдшера или санитары – парни крепкие, решительные и спортивные. Недаром у них на подстанции свой тренажерный зал есть. А еще они опытные по части вязки. Вот у нас в отделении для буйных был приспособлен обычный гамак с веревочкой. На палках гамака закрепили крючки, и если кто вдруг из больных с ума сходит и начинает беспокоить товарищей по отделению, женщин хватать или бегать по коридору с криками, то приходят мужчины, обычно из хирургии или реанимации, и укладывают буйного лицом в гамак, а на спине, где палки сходятся, веревкой крючки обмотают – и все. И спеленать легко и отпустить – всего один узелок развязать.

Потом вызываем «психов», те уже имеют в арсенале спецсредства – крепкую рубашку с длинными рукавами и ремнями.

Однажды я видел, как эти парни «берут» психозного больного без спецсредств. Из всех предметов они взяли два вафельных полотенца и наволочку.

Один отвлекает ложным выпадом, а второй накидывает на голову психа наволочку. Тот, ослепший на мгновение, совершает беспорядочные движения, а санитары спокойно заходят сзади и вяжут запястья полотенцами, а потом и лодыжки.

В приемном отделении есть особая комнатка, ее называют «отстойник». Функция самая прямая – временно поместить туда человека, которого некуда девать и чтобы он не мешал работать. Чаще всего под отстойник отводят санитарскую комнату, там есть все необходимое: кровать, рукомойник, унитаз, иногда даже душ.

Привезла как-то «Скорая» дядьку, который сперва вроде нормальным показался. И, наверное, он был уже со сдвигом, а посмотрев на суету в отделении, совсем с катушек съехал. И полбеды, если б он на выход побежал, а он вглубь рванул.

Перехватили его дежурные врачи-мужчины, затащили в отстойник и к кровати эластичными бинтами привязали за руки-ноги. Эластичные бинты тем и плохи, что эластичные. Если с ними правильно обращаться – можно развязать.

И вот дело сделано. Буйный в отстойнике, врачи работают, средний персонал им помогает, пациенты, слыша дикие крики и матерщину из отстойника, с врачами и медсестрами не спорят. Те из пациентов, что могут, домой сбегают сами, остальные терпят и помалкивают, а то начнешь возражать и будешь в таком же виде заливаться соловьем в отдельной палате.

«Психи» не торопятся обычно. Тем более когда едут в больницу, если клиент уже зафиксирован. Время идет, зарплата капает, ибо от количества повязанных больных не зависит.

Наконец являются могучие парни, и к медсестре. А та из категории блондинок с критерием: «Зачем мне ум, если я красивая?» Санитары к ней с вопросом:

– Где псих?

– В отстойнике, – отвечает медсестра, а сама глазками хлоп-хлоп, губы как уточки в вечном приготовлении к поцелую. От вида атлетических санитаров у нее глазки замаслились. Она так изящной рукой в коридор – в палате справа к кровати привязан.

Заходят в палату и видят: кровать пуста, а из под нее ноги торчат, и доносится сопение, матерщина, и голос вроде как бормочет:

– Вот вы где? А вот я вас сейчас…

Все ясно. Псих развязался и ловит чертиков или белочек, а те, как обычно, спрятались.

Санитары больного за ноги из-под кровати выдернули, рывком на ноги поставили, один за шею сзади – слегка придушил, а второй принялся руки вязать. Псих глазами крутит, губами шлепает, сипит чего-то! Ничего не понять. Хорошо, вошла медсестра и как заорет:

– Отпустите хирурга! Его в операционной ждут!

Она зашла, чтобы разбудить еще раз. Как известно, у хирургов сон очень крепкий, видно совесть чиста, с первого раза не просыпаются.

Отпустили доктора санитары и спрашивают:

– Чего вы под кроватью-то делали?

– Тапки искал, их туда сволочь какая-то запинала! – объяснил хирург.

Псих оказался в палате по коридору слева и, утомившись, уже спал.

Начальник оперативного отдела станции «Скорой» и неотложной помощи Москвы Романов Виктор Максимович, внутренне торжествуя от возможности получить двух работников в свой отдел в наказание на три месяца, а за такие шутки меньше он требовать от главного врача не собирался, поднял трубку и набрал номер заведующего подстанции № …

– Это Романов! – На том конце провода, наверное, встали. – Мне нужны два ваших сотрудника: врач Захарова и фельдшер Костин. Они сегодня работают?

– Да.

– Это замечательно. Сейчас им дадут наряд сюда. Пусть не задерживаются!

Романов позвонил по местному номеру старшему диспетчеру, отдал распоряжение выписать наряд и, положив трубку, еще раз перечитал жалобу. Маразм, конечно, но каких только маразмов не приходилось Виктору Максимовичу разбирать. Фантазия скоропомощников неистощима.

Один, приезжая на вызов, спрашивал:

– Аварийную вызывали?

Ему отвечали:

– Нет, мы «Скорую» ждем.

– А «Скорая» что – не аварийная?

Другой спрашивал:

– Фельдшера вызывали?

– Нет, мы доктора ждем!

– Я фельдшер. Если не хотите – подпишите отказ, и я поехал.

Не придерешься. Все честно. Люди ждут врача «Скорой», а им фельдшера прислали! И так все дежурство.

А совсем не так давно вскрылось форменное безобразие токсикологической бригады! Года не прошло, как ее создали. И, как все спецы, они выезжали на свои, специальные вызовы.

Токсикологи лечат отравления. К счастью, их было не много. А вот простых, рутинных вызовов всегда значительно больше.

Поэтому легко понять чувства диспетчера, когда задержки на выезды растут, на подстанции копятся необслуженные вызовы, линейные бригады мотаются с адреса на адрес, а токсикологи – «белые люди» – чаи гоняют, режутся в очко, пулю пишут[9] или спят по комнатам!

Диспетчер, наконец, получает разрешение послать токсикологов на «простой» вызов. Те, разумеется, немного возмущаются. Но ругаться бессмысленно, раз так распорядилось начальство на центре.

Тем более что они разработали особый сценарий действий на этих вызовах.

Врач – седой мужчина под шестьдесят, внезапно глох. Высокий рыжий фельдшер надевал черные круглые очки в металлической оправе и шел, держа одну руку на плече врача, а второй ощупывая стены. Третий член бригады невысокого роста, брюнет с лицом «кавказской национальности», забывал русский язык, несмотря на то, что никаких других не знал. На все обращения он кивал и произносил одно лишь непонятное слово «ара».

На вызов, где маялся в ожидании укола больной и где, кроме медсестры, для этого незамысловатого действа, в общем, ни в ком не нуждались, тем более в специалистах-токсикологах, они входили так:

Впереди шел «глухой» доктор с фонендоскопом, предварительно вставленным в уши, за его спиной, держась за плечо и задрав конопатое лицо к небу, шел в «слепых» очках рыжий фельдшер, а за ним, держа ящик, с непроницаемым лицом фельдшер-кавказец.

Позвонив в дверь, врач не отвечал на запросы типа: «Кто там?» – и продолжал нажимать на кнопку, пока дверь не открывалась.

Увидев лица родственников, он радостно объявлял:

– «Скорая»! – и проходил в комнаты.

Там медики располагались.

Врач расспрашивал больного и родственников, поднося им ко рту фонендоскоп – «Говорите громче!», а рыжий «слепой» отпирал ящик. Закончив осмотр, врач громко отдавал распоряжения, какие лекарства надо ввести.

«Слепой» на ощупь извлекал из кассеты ампулы, пальцами «читая» названия, и передавал их «кавказскому лицу», тот, сказав «Ара!», набирал все в шприц и, отдав его в руку «слепому», вел того к больному. Там рыжий «нащупывал» подходящее местечко в ягодице и мастерски делал инъекцию.

После этого минут десять, пока описывалась карточка, родственники приходили в себя и резонно спрашивали в изумлении:

– Как же вы работаете?

– Так и работаем, – отвечал «слепой», – народу на «Скорой» не хватает.

Уезжая с вызова, бригада обычно увозила какой-нибудь вкусный презент.

Но всему приходит конец.

На «Скорую» пришел «сигнал», даже не жалоба, а возмущенное сочувствие, потому что люди хотели знать: «Что за безобразие?! Почему на «Скорой» заставляют работать инвалидов?!»

Романову пришлось провести целое расследование с очными ставками и перекрестным допросом. Ну, в общем, дело вскрылось, и вся бригада попала в оперотдел в наказание на три месяца на минимальный оклад. Со ста пятидесяти на шестьдесят рублей в месяц!

Опытный врач – студенту:

– Запомни: первое, чтобы лечение было эффективным, лекарство внутрь должно быть горьким, укол – болючим, а мазь – вонючей, тогда они помогут. Пациент должен в страдании преодолевать и болезнь, и лечение, тогда он будет ценить труд медиков, а если ему болеть комфортно – то он ни хрена не будет делать, чтобы выздороветь! И потом заботиться о здоровье не будет!

Второе, пациент во врача должен верить как в Бога, позволишь усомниться в себе – все лечение насмарку.

Третье, медсестра – самый родной человек, роднее папы с мамой и жены, люби ее, ублажай, тогда она тебя не предаст!

Сразу скажу, дело было не со мной, не на нашей подстанции и вообще не в моем городе. Рассказала доктор, которая в начале девяностых работала фельдшером на «Скорой». Было такое? Было, было.

Были годы, когда милиция и «Скорая» работали еле-еле, потому что не было бензина. Экономили, как могли. И понятное дело, что если на подстанцию валилась куча вызовов, то бригаде отдавали их сразу все. Пять так пять, десять так десять. Объезжали все по очереди!

Многих больных медики уже знают, а иногда и не знают, но по характеру вызова понятно, что ничего сверхсложного там нет.

Категория таких обращений простая – подскочило давление, таблетки не помогают, а помогает святая вера в «волшебный» укол от «Скорой». Вот и вызывают.

Прилетает такая бригада к высотке, а вызов на одиннадцатый этаж! Жмут кнопку лифта – никакой реакции. Хорошо, кто-то из жителей, спускаясь, объяснил:

– Отключили лифт! Электричество экономят!

Бригада вслух произнесла все, что было на сердце, об этих «экономистах» и побежала вверх по лестнице. Потому что пачка еще необслуженных вызовов буквально «жгла» карман.

Влетают в квартиру ребята. Видят, дверь им открывает бабулька!

Хватают бабульку, укладывают на диван попой кверху, колют от давления лекарство и, чтобы карту оформить, задают вопрос:

– Как фамилия имя отчество? Сколько лет?

А бабулька трусы подтянула и говорит:

– Спасибо, ребятки, за укол, конечно, только больная-то не я, а дед!

– А где он? – уже не удивляется бригада и срочно набирает новый шприц.

– А он в туалете сидит. Подождите еще минутку! Сейчас выйдет.

Температура у детишек, особенно если больше тридцати девяти, родителей должна настораживать. А с другой стороны, если дает «свечки» детский организм – это же нормально. Детки же маленькие. Им нагреться – раз плюнуть. Надо непременно охлаждать. Иначе неизбежен перегрев и судороги, менингеальные симптомы из-за отека мозга. В общем, температура – главный враг малышей. Поэтому всегда дежурный врач мамашам велит температуру сбивать, а если не удается, то высылает бригаду со шприцем и болючим лекарством, перед которым температура «поднимает лапки кверху».

«Скорую» умные мамаши вызывают всегда, если температура высокая.

Папаши, они обычно поспокойнее.

Иногда уж слишком спокойные попадаются.

Приехали мы как-то к такому ребенку лет четырех-пяти. Горяченький, но хулиганит. Видно, что хоть самочувствие неважное, ребенок не сдается. Правда, когда мама стала жалеть, начал выдавать характерные «симптомы».

Хныканье, голова болит, тошнит…

Врач опрашивает ребенка, как положено, если с высокой температурой:

– Маму видишь?

– Вижу! – хнычет чадо.

– А папу видишь?

– Вижу! – хнычет меньше, потому что папа сидит в кресле с пивом в руках и, кажется, не особенно переживает насчет здоровья наследника.

Оказалось, что папаша вполуха слушает опрос и вдруг сам спрашивает:

– А бабушку видишь?

Ребенок не успевает ответить, потому что мать подлетает к папе и с размаху ему мокрым полотенцем, которым остужала голову ребенку, по затылку – хрясь! И кричит:

– Не слушайте его! Мама уже два года как умерла!

Мы оценили папашино чувство юмора. Наш человек. Умеет в нужный момент задать правильный вопрос.

Еду как-то утром на работу. Автобус набит. Кое-как втиснулся. Постепенно меня пропихнули в середину салона. Но мне не обидно, все равно ехать до конечной, там в метро.

Только неудобно, что остальные пассажиры за спиной елозят туда-сюда, на вход-выход, и я невольно нависаю над папашей с девочкой лет четырех-пяти.

Девочка смотрит в окно, царапает пальцем морозный узор на стекле и норовит лизнуть. Папаша ее одергивает:

– Не лижи стекло!

Девочка втягивает язык и некоторое время дует носом на морозный рисунок. Подождав некоторое время, она снова вытягивает розовый язычок и норовит лизнуть узорчатые «листья».

– Не лижи стекло! – требует папа.

Через пару минут все повторяется. Наконец, отец теряет терпение.

– Сколько раз тебе говорить: «Не лижи стекло?!» – говорит он строго и очень громко.

Дочь не медлит отомстить ему:

– А тебе мама сколько раз уже говорила: «Не писай в раковину! Не писай в раковину!» А ты писаешь! – Голос ее звенит пискляво и торжествующе.

Я не верю, что она не понимала обстановки.

Папаша поднял голову и посмотрел на меня, на всю огромную толпу свидетелей его интимных подробностей. Он был красен и не знал, что делать, ибо выскочить он мог, только выбив окно на ходу.

Несчастного отца надо было выручать срочно.

– Только покойник не ссыт в рукомойник, – произнес я старинную медицинскую мудрость. – Говорят, что даже академик Вишневский мочился в раковину, не переживай, мужик.

Дело было году в восемьдесят пятом. Летом.

Работал у нас на подстанции парнишка, фельдшер Леша. Пришел, как все, в марте, отгулял отпуск и работал после стажировки. Умный парень, краснодипломник. Забегая вперед, скажу, что он в тот же год поступил в институт и от нас ушел. Но пока летом, до сентября, – работал.

Как большинство молодых специалистов – салаг, он работал честно. Ложняков себе не писал, по своим делам никуда не ездил, а выполнял все вызовы и очень серьезно и правильно описывал карты.

Не знаю, по чьему распоряжению так вышло, но почему-то в тот год выдали в наши ящики аминазин в больших пятиграммовых ампулах. Таким обычно пользуются в психиатрических больницах для самых буйных психов. Нам и старые двухграммовые были велики. Для наших больных хватало мизерных доз, а тут такие огромные ампулы.

Лешу еще при стажировке научили, что со стариками аминазин использовать нужно очень осторожно, а лучше вообще не использовать. Потому что после него старики могут падать и ломать свои хрупкие шейки бедра.

Леша все записал и заповедей наших не нарушал. Аминазин он применил всего один раз, и этот раз доставил нам массу волнений.

По порядку, дело было так.

Где-то после полудня Леша приехал к одной старушке. Там была еще какая-то родня. И вот все, и сама больная, и родня, объясняют Леше, что бабулька уже неделю не спит вообще! И очень от этого страдает. Никакие снотворные бабку не берут.

Леша в этом убедился. На столике рядом с больной тарелка с несчетным количеством ампул из-под седуксена, реланиума, димедрола и еще разных дефицитных препаратов. Выходило, что колоть снова то же самое – пустое дело. Тогда Леша подумал, а что, если с реланиумом и димедролом сделать чуточку аминазина? Самую капельку?

Он очень тщательно проинструктировал родню, как нужно действовать, если бабушка вдруг захочет в туалет. Держать ее крепко с двух сторон. А лучше принести ведро к постели.

Запугав родню, Леша сделал «капельку» аминазина с другими лекарствами, которые, по его расчетам, должны в таком «коктейле» усыпить старушку часов на пять-шесть.

Пока он писал карту, бабушка начала тихо сопеть и вроде как уснула. Леша – честный мальчик. Открыв аминазин 5 мл, он написал, что загнал бабке все 5 кубов (объяснил потом, чтобы ампулу списать).

После этой старушки Леша исполнил еще несколько вызовов, доработал до 22.00, сдал бригаду, карты в диспетчерской положил в свою ячейку, всем помахал рукой и убежал на электричку до Опалихи.

В 23.00 дневную бригаду сдала доктор Мареева. Она попила чаю, немного отдышалась после трудового дня. И в 24.00 села проверять карты дневных бригад. Ибо по графику с 23.00 до 9.00 – исполняла обязанности старшего врача смены, то есть никуда не ездила, только числилась на одной из бригад.

Лешина ячейка с картами в самом низу.

Где-то в 1.20 Мареева добралась до карты с неспящей бабкой и аминазином.

Она прочитала запись Леши и чуть не заорала от ужаса. Первым делом хотела позвонить виновнику ее страха и узнать – он точно бабке всадил все пять кубов? Но выяснилось, что у него в Опалихе нет телефона.

1.30. Мареева позвонила на вызов, дождалась, пока ей ответили сонные родственники больной. Спросила, как там бабушка?

– Отлично бабушка! – ответила родня. – Спит! Спасибо доктору! Прекрасный специалист. Сумел-таки усыпить старушку.

Мареева слышит то, что хочет слышать, и ее одолели черные мысли. Коварная родня запудрила наивному парню мозги, и тот с дури сделал бабке смертельную дозу.

– А посмотрите бабушку, – просит доктор, – пульс ей посчитайте!

– Нет, она спит! – отвечает родня и кидает трубку.

Мареева снова звонит и уговаривает:

– Доктор молодой, а лекарство очень сильное, мы все волнуемся. Ну, посмотрите бабку!

Родня наотрез.

– Утром посмотрим. Пусть спит. Она намучилась! Не будем тревожить старушку.

Поняв, что по телефону она ничего не добьется, Мареева берет наряд-актив на этот адрес и вызывает нашу бригаду.

Врач Сташевский очень недоволен, что его заставляют проверять чужую работу, да еще в два часа ночи. Я тоже не в восторге. Но оба мы понимаем, что нам главное убедиться, что бабка жива. И все.

В полтретьего мы приехали на адрес и принялись звонить в дверь. Нам открыли, но дальше порога не пускают. Все разговоры идут шепотом.

– Нам только давление померить! – шипит Сташевский.

– Не надо! – шипит родня. – Спит она!

– Вы понимаете, что врач сделал очень сильное лекарство, – гнет свою линию доктор, а я пытаюсь бочком проползти к бабкиной двери.

Но меня отжимает мужская половина родни, пока женская бубнит в ответ:

– А слабые ей не помогали! Хорошее лекарство он сделал. Спасибо! Приезжайте утром!

– Мы не можем утром, – возражает Сташевский, – утром может быть поздно!

– Врете вы все, – отвечает женская половина родни. – Мы были у нее в десять вечера, она спит!

Видимо, мы топтались в прихожей довольно шумно, потому что из бабкиной комнаты донеслось:

– Что вы разорались?! Я давно не сплю!

Так и было. Давление хорошее, пульс отличный и сна ни в одном глазу!

Все, чего добился Леша, это несколько часов легкого забытья.

Бабку эту и подобных неспящих мы потом называли: «Оловянные солдатики». Потому что очень стойкие. Ничего их не берет, даже аминазин.

Это не просто так сказанная мудрость. Люди иногда слова употребляют, не понимая их значения.

Грохнул я на вызове очки. Жалко. Но самое плохое, что без очков сложно в вену попадать. Потому прямо с вызова летим в оптику – заказать новые очки, чтобы через час-два забрать готовые. Диоптрии и расстояние промеж зрачков – там прямо меряют. Удобно. Но некоторые по старинке ходят в поликлинику к окулисту.

Я жду, пока продавец (не знаю, как их там зовут: не окулист же, наверное, окулометрист или окулятор) отпустит даму лет между тридцатью и сорока.

А она тоже спешит, аж подскакивает. Достает из сумочки бумажку, тычет кассирше вместе с отобранной оправой и кричит так радостно на всю Оптику:

– Рецепт на очки у меня есть, а промежность ваш мастер померяет!

Рядом со мной водитель стоит. Смотрит он на эту даму и говорит мне на ухо:

– Я бы ей тоже промерил, хоть я и не мастер, а любитель.

Помните пьесу А. Островского «На всякого мудреца довольно простоты»?

Там есть сцена, когда входит слуга и объявляет: «Странный человек пришел!» Слуга имеет в виду странника-побирушку. За долгие годы смысл слова «странный» сместился и стал означать – чудной, непонятный или загадочный, а в медицинской среде его синоним – неадекватный.

Сейчас странных людей немало, их и раньше было много, но сейчас они стали как-то заметнее. Если раньше абсурды от пациентов воспринимались как абсурды и оценка им была соответствующая – пропускали мимо ушей, не обращали внимания, то теперь с Интернетом, соцсетями и горячими линиями от абсурда просто так не отмахнешься. Тем более что у начальства работает «палочная система», то есть любое обращение и любая бумага, повторю – ЛЮБАЯ, даже хвалебная, расценивается как жалоба и влечет за собой непременное взыскание по ступенькам администрации сверху вниз.

Я понимаю, когда претензия обоснована – грубость, равнодушие, некомпетентность, – с этим все понятно. Но я последние годы коллекционирую глупости от посетителей поликлиник, рискуя навлечь на себя гнев завсегдатаев и клиентов ЛПУ. Называть этих людей пациентами не хочу, больными – можно, но уже банально.

Вот некоторые эпизоды из моей коллекции.

(рассказал знакомый хирург)

Знаешь пословицу: «На хитрую задницу есть хрен с винтом»?

Я служил ординатором в хирургии, а у нас подрабатывал доцент с кафедры – ходок первостатейный, но женат. И жена у него очень грозная. Даже непонятно, как он от такой матроны умудрялся бегать налево? Но один случай нам показал как.

Дежурю. Вдруг звонок в ординаторскую. Снимаю трубку. Доцент:

– Леха, срочно перезвони мне и вызови на операцию.

Мне не жалко. Набираю – снимает трубку его жена. Прошу подозвать Иван Иваныча. Она спрашивает, а в чем дело? Отвечаю, мол, больной доцента заплохел и хочет, чтобы его оперировал сам. Дама смирилась с этим и подзывает мужа. Тот берет трубку и начинает возмущено орать, обзываясь непотребно и обидно.

Ах ты так?! Ну, думаю, хорошо же. Тут поступает хирургический больной. Мы всей бригадой расписываем, какой чудесный у нас есть хирург Иван Иваныч, и если больной хочет выжить, пусть он требует только его!

Больной все понял и орет:

– Хочу доцента!

Я еще раз звоню ему домой. Жена доцента сообщает:

– Муж уехал, ждите!

Я-то знаю, что ждать нечего, а еще знаю я, куда он уехал, и звоню туда.

Нежный, мурлыкающий голос отвечает, что ее любимый еще не прибыл.

– Сочувствую, – говорю я, – как приедет, немедленно отправляйте сюда. Ибо хочет больной его и только его!

Через час врывается доцент, реально в гневе, ибо думает, что его разыграли. Ан, нет. Докладываю: больной побрит, бригада намыта, анестезиолог пьет третью кружку кофе, наркоз готовы начать – ждут только вас!

Деваться некуда. Доцент переоделся и пошел в операционную. Часам к четырем ночи операция закончилась. Изнуренный доцент отключился в ординаторской.

Когда снова позвонила его возлюбленная около шести утра, я объяснил ей, что сегодня его дождаться не судьба.

– Иван Иваныч ушли почивать после тяжелой операции.

Многие слышали про инсульт. Многие знают, что он ведет к парализации, инвалидности и даже смерти. Но многие не знают, от чего он происходит. Почему бывает справа или слева, что такое «микроинсульт» и «предынсультное состояние».

Когда-то инсульт называли «удар», или, по-латыни, «апоплексический удар». Потому что человек вдруг внезапно теряет сознание или валится, будто ударенный по голове. Видимо, в старину люди думали, что человеку кто-то невидимый на самом деле бьет в темя.

В современной медицине инсульт называется «нарушение мозгового кровообращения» (НМК), и происходит он или от тромбоза какого-то сосуда в мозгу, или от разрыва – кровоизлияния.

Фельдшерам на «Скорой» старались вызовы с поводом «потерял сознание» или «теряет сознание», «упал», «парализовало» не давать. Посылали врачей. Когда же не было свободных бригад, отправляли, кто был свободен, потому что хватало ума – счет может идти на минуты. Тут уж не до жиру – быть бы живу!

И вот один такой фельдшер приезжает на вызов, там дядька лет пятидесяти лежит на полу и машет рукой.

– Сюда! Сюда! – зовет.

Фельдшер его поднимать – дядька не стоит, левая половина отключилась, нога и рука как ватные. Парень больного, как мог, на кровать затащил, ящик открыл и сразу тому в вену лекарство сосудорасширяющее.

Дядька разом ожил. Зашевелил рукой и ногой, обрадовался.

– Как себя чувствуете? – спрашивает фельдшер.

– Все нормально, – отвечает дядька.

Фельдшер ему вопросы, мол, как зовут, сколько лет. Дядька отвечает. Сам руками шевелит, не нарадуется. Но то, что с ним случилось, не комментирует. Фельдшер ему:

– Кто вызвал «Скорую»-то? – Дядька ведь один оказался дома, и дверь была открытая. А сам почему-то лежал у кровати.

Дядька отвечает:

– Жена.

– А где она? – удивляется фельдшер. – Что ж она дверь оставила не запертую?

– В поликлинике, – отвечает дядька, – или в аптеке.

Ну, фельдшер пожал плечами. Бывают странные люди в разных семьях. Но вот чтобы тяжелого больного так оставить дома? Такое возможно только у нас – в СССР, где все люди по большинству свои.

Тут как раз жена приходит. Фельдшер ей докладывает, мол, так и так. У мужа ее был инсульт, от которого лихой медик его спас. Теперь лежит, как огурец, и все у него нормально. Мол, завтра пришлет фельдшер врача из поликлиники, потому мужа на работу не пускайте, а ждите доктора. А если опять будет хуже – вызывайте снова, приедем и отвезем в больницу.

Проинструктировал и уехал с чистой совестью довольный собой. Потому что смена кончалась и пора было бригаду сдавать и к дому ехать.

(О чем говорят врачи?)

Нашему медицинскому начальству однажды что-то «ступило в голову», как говорила моя бабушка, и оно решило провести очередные курсы повышения квалификации для врачей в круизе по Волге. Две недели докторов мучили лекциями и семинарами, используя в качестве манекенов и подопытных персонал лайнера «Профессор Звонков»[15].

Надо признать, что идея на самом деле гениальная, увильнуть от занятий ленивым врачам очень сложно, ибо пустые стулья в лекционном зале сразу сигнализировали бдящим от департамента начальникам, что среди курсантов имеются прогульщики.

К счастью, вся учеба проходила до обеда, потом было личное время. Две сотни врачей, в основном терапевтов и «общей практики», с наполненными животами расползались по кораблю.

Коварное медицинское начальство от пароходного потребовало невозможного – полностью исключить из арсенала буфетов и ресторана алкоголь. Конечно, медики использовали стоянки по прямому назначению – бежали в местные магазины и пытались занести на борт пакеты с бутылками, но вахтенным матросам под строгим надзором начальников из департамента было приказано «проводить профилактику пузырного заноса». Сумки с алкоголем безжалостно бросались в воду перед трапом.

Вот удивились бы медики, если бы узнали, что ушлые матросы, причаливая, всякий раз под водой натягивали сеть и вечером после отхода теплохода – вытягивали огромную «авоську» с контрабандным пойлом, но эта добыча медикам уже не доставалась.

Что оставалось врачам, если департамент все выделенные средства ахнул на оплату круизного теплохода, не подумав, что их надо как-то развлекать, если уж пить запретили?

Врачи занялись самодеятельностью, то есть веселили друг друга своими силами. Однако двух недель для подготовки хоть какой-то программы, а тем более для полноценных выступлений, мало, а значит, тем, кто не увлекался рыбной ловлей на удочку, преферансом, лото и иными тихими играми, пришлось рассказывать анекдоты и вспоминать забавные случаи из практики.

Дело было в середине девяностых.

Стариков мы вскрывали, только если они умирали в больнице или если по факту смерти заводилось уголовное дело. А так зачем вскрывать старого больного, если он умирает «от естественных причин», как писали в «протоколе осмотра места смерти», то есть от стрости?

Черные риелторы это знали и широко пользовались сим фактом. Сколько одиноких стариков в те годы отправили на тот свет за жилплощадь – не сосчитать.

Но бывало, что старичок или старушка жили в своем доме, находились в бодром состоянии и помирать не торопились. Во всяком случае, ни соседи, ни родственники их не торопили.

Такие умирали внезапно. Уснул – не проснулся. Или как одна тетушка – прямо на ходу, пока тридцать первого декабря – под Новый год, обегала деревню, чтобы поздравить всех друзей и родных. Хлопнулась на дороге и лежит. К ней подошли, а она уже не дышит и остывает.

Ее даже вскрывать не стали. Глянули в паспорт – восемьдесят пять! Ну, нормально. Чего инструменты пачкать?

Однако был случай, который вошел в статистику района и стал причиной приказа местного медицинского начальства о том, чтобы всех стариков, кто больше месяца к врачу из-за болезни не обращался, – вскрывать, если помрет вдруг.

С одного адреса из частного дома констатировали смерть у бабки. По возрасту вскрытие, конечно, не делали. Тем более что бабка пролежала в холодном нетопленном доме около недели.

Родню известили. Пришли соседи. Помогли бабку собрать и отправить в последний путь.

Потом, как водится, в дом вернулись – поминать.

Накрыли на стол, поставили, что было, чего в погребе нашли да дома по холодильникам.

Бабку поминали добрым словом. Мол, хозяйка была добрая, и как дом содержала, и что лес знала, как свой двор. Кушали консервированные грибочки и нахваливали, да самогоном бабкиным же запивали.

Потом разошлись по дворам, а кто из родни – тот прямо в доме лег. Поспать в последний раз.

На следующий день массовый вывоз – кого в реанимацию, а кого сразу ко мне на стол.

Семерых похоронили, еще пятерых выходили.

А почему? Потому что грибочки.

Бабку ту эксгумировали, а на вскрытии все те же дела – отравление консервным ядом – ботуллотоксином. Потому что банки закрыты были с нарушением инструкции.

Вывод: ешьте только те грибы, которые и собирали и солили сами!

Один мой знакомый доктор – человек на своем участке очень популярный. Бабки его любят. Но он никогда не дает свой телефон. И все-таки одна хитрющая тетка сумела-таки достать его номер.

И вот доктор после суток пришел – спит днем, вдруг ему звонок на мобильный. Тетка беспардонно начинает его «грузить».

– Здравствуйте, доктор! А, вы спите? Я только спросить… – Тетка минут пятнадцать выносит мозг ему насчет диеты при гипертонической болезни. Док не хочет материться. Он человек интеллигентный. Он под теткино журчание опять уходит в транс. Тетка методом исключений отрицает все формы и виды еды и, наконец, спрашивает: – Что же можно есть, если ничего нельзя?

Док автоматом, не выходя из транса, проанализировав ее спич, выдает:

– Можете есть сухой собачий корм.

Тетка замолчала. Допустить, что доктор пошутил, она не может. Наконец спрашивает:

– А какой лучше?

Док называет фирму, которую берет для своей собаки.

– «Дюк фарм» утка или курица для средних собак! Впрочем… – он вспоминает габариты тетки, – берите лучше для крупных.

Тетка кладет трубку.

Через две недели завфилиалом трясет бумажкой.

– У нас жалоба в ДЗМ!

Вчитались.

– Какая жалоба!? Это же благодарность!

– Для них любая бумажка – жалоба! Пишите объяснительную!

Оказалось, что тетка ест собачий корм, нахваливает, сама придумала заливать его 1 %-ным кефиром, как мюсли или кукурузные хлопья, и отлично себя чувствует!

Доктор встал в позу и припомнил трудовой кодекс.

– А что я должен объяснять?

– Ну что вы ей там насоветовали?

– Э нет, дорогой заведующий, объяснительная записка составляется на акт о нарушении трудовой дисциплины или жалобу населения. Это жалоба?

– Вроде бы нет, – признал заведующий.

– Тогда с чего это я должен писать объяснительную? Если пациентка довольна моей рекомендацией и прислала благодарность, то я жду повышения зарплаты или как минимум премии, а объясняться мне не в чем.

Почему-то вспомнив эту историю, я невольно припомнил и передовицу из газеты «Сельская жизнь» еще советских времен. Может быть, потому, что случилось все как раз в те годы.

Приемное отделение больницы – это все сразу. Травмпункт, поликлиника, реанимация и само собой – приемное. То есть часть пациентов отправляется домой после оказания помощи, а часть – идет дальше – в операционную или в отделение реанимации.

К вопросу о безопасности жизни.

Преподавать это ОБЖ стали еще в 90-е, но людям, кажется, любые объяснения как об стенку горох.

И это не то что бы дурь – мошонку в бочку опустить или волосы сушить над газом, но все-таки беспечность и нарушение элементарной техники безопасности – основная причина бытового травматизма.

Однажды в приемное отделение привозят дядьку. Голова в повязке «чепчик», на бедрах и паху повязка типа «подгузник». В сопроводительном листке диагноз: «Закрытая черепно-мозговая травма? Ожог промежности, мошонки и прочих «прилагательных частей тела» 2–3-й степени».

Первым осматривает нейрохирург и, естественно, задает вопрос:

– Как это получилось?

Пострадавший поведал:

– Я был на даче и в ведре с бензином промывал карбюратор, а потом этот бензин вылил в нужник. И забыл об этом. А как сел на кружок, закурил и спичку бросил вниз, под себя.

Нейрохирург даже вышел, чтобы поржать в отдельной комнате.

Взрыв был такой, что дядя башкой вынес дверь, которую перед этим закрыл на щеколду. Соседи вызвали ему «Скорую». Сортир в щепки разнесло, еще и дерьмо из ямы по всему участку раскидало!

Многим студентам-практикантам работа на «Скорой» начинает очень нравиться практически с первого дня. А иные испытывают дикий восторг, в нетерпении ожидая каждого дежурства.

Так случилось с Женей Соболевой.

Судьба ее любила, подарив синие глаза, красивую внешность, стройную фигуру и звонкий голос. Зачем Женьке работа на «Скорой»? Она и сама не могла бы ответить. Такие мы тогда были дурные, в восьмидесятых. Нам нравилось работать. Быть в движении и ощущать, что все наше действие – это нужное дело, полезное и важное.

На подстанции уже несколько лет работала доктор Нина. Огненно-рыжая, курносая, всегда доброжелательная и веселая, больше всего она напоминала львенка из мультика, где он пел песню с черепахой.

Женьку с первого дня вписали в бригаду к доктору Нине, и без того позитивная бригада стала еще позитивнее. Вместе они несли такой заряд красоты и доброты, что желание скандалить и ругаться у любой тетки и любого вечно недовольного дядьки исчезало сразу, как только они выходили из машины или открывалась дверь квартиры, и на пороге оказывались две нимфы, излучающие солнечный свет.

Женя старательно училась у Нины скоропомощной науке. Одному Нина забыла научить свою стажерку – особому языку. Емкому и точному сленгу, на котором иногда общаются работники «Скорой».

Это не могло не привести к непониманию и как к следствию – и почти скандальной ситуации. Забегая вперед, скажу: случись это с кем-то другим – было бы столько тяжелых слов и обид, что только держись и успевай извиняться. Но как сказал классик: «Красота спасет мир».

Так и вышло.

Бригада получила вызов в гостиницу. И не абы какую, а гостиницу вроде Интуриста – «Союз», принадлежащую Торгово-промышленной палате СССР.

Именно в этой гостинице в те дни расселились участники международного симпозиума мелиораторов и еще каких-то сельхозспециалистов, которые съехались со всего мира.

Доктор Нина осмотрела больного и поставила диагноз – перфорация язвы желудка. Больной, дядька среднего возраста, лежал скрючившись и не мог ни идти, ни разогнуться.

Нина обратилась к Женьке:

– Давай быстро в машину, водителя с носилками и двух, а лучше трех негров.

Женька, которая словно жеребенок приплясывала рядом, сорвалась с места и полетела вниз по лестнице, не потому что лифта не было, а потому что вот так прыжками лететь, придерживаясь за перила было намного быстрее. Она вылетела из вертушки и, подбежав к водителю, выпалила:

– Вас Нина зовет с носилками!

Она назвала номер и этаж, и, пока водитель подгонял «рафик» поближе, открывал заднюю дверь и доставал носилки, уже летела к администратору.

Женщина у стойки обернулась к Жене.

– Чем я могу помочь?

– У вас негры есть? – спросила практикантка.

– Конечно, – ответила администратор. – Вам какие нужны? Мали, Нигерия, Судан? Именно африканцы?

– Давайте африканцев! – согласилась Женька. – Доктор велела трех негров привести.

Администратор нашла переводчика, и втроем они пошли на поиски чернокожих специалистов по мелиорации.

Пройдясь по номерам, им удалось вытащить в коридор троих крепких и довольно молодых африканцев. Те особенно не возражали. Они видели Женьку, слышали слова переводчика:

– Доктору срочно нужны три африканца!

И никаких вопросов у них не возникло. Зачем они вдруг понадобились? Да хоть зачем, если их просит это яркое синеглазое чудо. Они дружной толпой пошли следом за Женькой к номеру, где уже лежал на носилках больной, а доктор Нина заканчивала оформление карты. Она не подняла глаз на вошедших, догадываясь, что Женька вернулась, а судя по звукам множества шагов – привела с собой людей.

– Нашла негров? – спросила Нина и только тогда посмотрела на вошедших. – Извинните, – выдавила она от неожиданности, когда поняла, что негры оказались самые натуральные, прямо из Африки!

Чернокожие мелиораторы совсем не обиделись. Они от огненной гривы доктора впали в дикий восторг и вспомнили, что когда-то учили русский язык. Они наперебой, ломая ударения, произнесли:

– Ничего! Вам можно! Вы – русские!

Водитель, который от вида приведенной Женькой группы потерял дар речи, хмыкнул:

– Действительно!

– Ну, тогда хорошо, – не растерялась Нина и обратилась к мужчинам: – Берите носилки и помогите нам, пожалуйста, донести больного!

Нести пришлось по лестнице. В лифт носилки входили только стоймя. У машины африканцы не уходили, о чем-то переговариваясь на своем языке.

– Что им нужно? – спросила доктор администратора. Она обернулась к африканцам и громко и очень четко сказала: – Спасибо!

– Они хотят вас обнять, – объяснила администратор. – Это их традиция.

Доктор по очереди обняла всех троих.

Радостные лица мелиораторов Женьке напомнили заигрывающих ротвейлеров.

– А теперь вас, – обернулась к Женьке администратор.

Пришлось и ей соблюсти традиции.

Африканцы очень не хотели выпускать Женьку.

Наконец Нина строго сказала:

– Нам пора! Больному хуже стало!

Это было лукавство.

Потому что, отъехав, доктор и водитель стали смеяться. Женька улыбалась, но не понимала, что смешного было?

– Женя, – объяснила доктор Нина, – прости меня, я не предупредила, что на скоропомощном языке негр – это вообще мужчина для помощи в переноске носилок!

Водитель просушил пальцами глаза, пока машина стояла у перекрестка на красный свет, и сказал:

– А вы заметили, что они сказали?

– Что? – не поняла Женька.

– Только нам, русским, можно африканцев называть неграми. Другим бы они не простили. А от нас это звучит не обидно.

– Действительно, – согласилась Нина. – Интересно, почему?

– Наверное, потому, что только в СССР мальчишки в шестидесятых собирались бежать в Африку, чтобы бороться с колонизаторами за свободу для коренных жителей, – серьезно ответил водитель. – Больше никто ни в одной стране такого не делал. Они это знают и ценят.

Нина Симонова – рыжий «доктор Львенок» – страшно не любит пьяных мужиков. Не любит, но жалеет. И, видимо, поэтому судьба ей подкидывала этих «клиентов» в большом количестве, особенно вечерами.

Больше всего Нину бесило, когда сердобольные бабки вызывали с поводом «неизвестный мужчина, без сознания, на улице». Это почти на 100 % упитый до полного глубочайшего наркоза «пролетарий», который нажирался в хлам, а немного приходя в себя и страдая от похмелья, выяснял отношения с окружающей интеллигенцией, используя два вопроса: «Ты меня уважаешь?» и «Ты кто такой?».

Нина, как и положено медику, оценивала стремление напиться психологическим термином эскапизм (побег), то есть желанием уйти от реальности. Чем советских работяг не устраивала реальность, понять сложно. Вроде все ясно – вот тебе светлое будущее, вот дорога, вот метод передвижения – иди! Не можешь идти – посадят в кресло-каталку и отвезут, не хочешь – начнут воспитательно-просветительную работу и объяснят, почему будущее светлое и отчего другие пути ошибочны и неверны. Не смогут объяснить, а ты по-прежнему убегаешь от реальности, употребляя алкоголь, – значит, ты скрытый враг, социально опасен и тебе не место в обществе развитого социализма среди наших советских людей. Попробуешь сопротивляться – как сказал Горький: «Если враг не сдается – его уничтожают!»

Слава богу, в Советском Союзе, даже в страшные годы репрессий, за пьянство не расстреливали. В тюрьму, да, сажали, это было. А вот чтобы к стенке – нет.

Но пьяный от трезвого отличается тем, что в его сознании все перепутано, и он легко одну реальность бытия подменяет другой «реальностью». Главное, чтобы она непременно выглядела очень правдиво.

Однажды летним вечером бригаде Нины, когда она еще не познакомилась с Женей Соболевой, а работала с фельдшером Уваровым, дали вызов из той самой ненавистной категории «мужчина без сознания лежит в кустах, в парке».

Ничего нового. Мужчина пьян до бесчувствия. Осмотрев его бегло на месте: жив или нет, Нина скомандовала:

– В машину!

Вдвоем с фельдшером водитель загрузил клиента на носилки. В салоне Нина и Уваров осмотрели пьяного. В основном изучали на предмет травм головы. Либо дали по башке, либо сам ударился? Ничего! Только пьян. Значит, надо отвезти в вытрезвитель. Там его помоют и дадут выспаться под присмотром милиции и фельдшера. Потом оформят штраф: двадцать пять рублей, проведут воспитательную беседу и непременно сообщат на работу, чтобы пропесочили на собрании трудового коллектива.

Пока Уваров ходил к автомату докладывать диспетчеру, что повезут «больного» в спецмедучреждение, Нина описывала карту, машина стояла, а водитель припоминал, где ближайший вытрезвитель.

Пьяный приоткрыл глаза и увидел, что рядом с ним сидит привлекательная молодая женщина. Потянулся к ее волосам со словами:

– Люблю рыжих!

Нина попыталась выскочить из машины, но он, проявив чудеса ловкости, схватил ее за руку. Нина заверещала, хотела пнуть его коленкой в глаз, но пьяный дернул за руку, и она повалилась на него, лежащего на носилках.

Пьяный не учел, что в машине могут быть и мужчины. Он не понял, что откуда взялось.

Нина вдруг взлетела над ним и исчезла. Это Уваров вынес ее из салона «рафика».

Пьяный начал озираться, старался собраться с мыслями, но тут его вдруг четыре мощных мужских руки выдернули из машины и крепко приложили спиной к дереву.

В сумерках зажглись три прожектора, взревел автомобильный двигатель. Это водитель завел машину и включил дальний свет и фару-искатель, которую направил прямо в глаза пьянице.

Мужчина видел три черные фигуры и слышал громкий мужской голос, читавший явно по бумажке:

– За систематическое пьянство, нарушение общественного порядка, нападение на врача «Скорой помощи» особым совещанием алкоголик Имярек приговаривается к расстрелу.

В густых сумерках пьяница видел только три фигуры, казавшиеся ему огромными, одна держала в руках бумагу, с которой, видимо, зачитывала приговор, а вторая фигура чем-то лязгала, подобно собираемому автомату и затвору.

– Приговор окончательный, обжалованию не подлежит! Привести в исполнение немедленно на месте обнаружения и совершения преступления! Для приговора использовать экспериментальный лазерный пистолет!

На конце штуки, которой лязгала гигантская фигура, загорелась яркая лампочка.

Пьяный понял, что приходит его последняя минута. Он попытался шагнуть навстречу, но потерял равновесие и плюхнулся на четвереньки, пополз к «особому совещанию», умоляя:

– Пощадите! Я больше не буду пить!

– Нет тебе веры! – грохотал над ним кто-то, продолжая лязгать страшной железкой. – К стенке!

– Я клянусь, – ревел внезапно отрезвевший пьяница. – Мамой, папой, детьми! Клянусь, что в рот больше не возьму ни капли!

– Думаешь, мы поверим тебе на слово? – угрожающе продолжал над пьяным Уваров.

– Я все подпишу, только не расстреливайте!

Нина подсунула карту пьяному.

– Вот здесь подпиши, – сказала она, тыкая в галочку рядом с графой «отказ от госпитализации».

Пьяница поставил закорючку.

– Ты теперь у нас на крючке, алкоголик! – сказал грозно Уваров. – Мы знаем о тебе все. Один раз выпьешь – и пуля в затылок! Понял?

Пьяница истово кивнул.

– П-простите.

– Ты не у нас, ты у всей страны прощения просить должен! – ответил Уваров.

– Я могу, – мужчина пошарил по карманам. – Денег нет. Как мне до дому добираться?

Водитель сунул ему десять копеек.

– На автобус и трамвай хватит. Доберешься.

Скорая погасила фары. Машина развернулась и укатила. А пьяный постоял еще минуту и побрел к выходу из парка, бормоча:

– Пронесло, не расстреляли. В другой раз не пронесет.

Нина и Уваров хохотали в машине, вспоминая всю сцену.

– А ведь он чуть не обгадился! – сказал Уваров. – Поверил всему. Поверил!

– А чем ты лязгал? – спросила Нина.

– Ларингоскоп собирал! Он же с лампочкой! Чем не лазерный секретный пистолет?

После двадцати трех часов на подстанции происходит важное событие в жизни каждой бригады «Скорой помощи» – слияние сотрудников, которые вынуждены были в семь вечера разделиться, потому что один из них открывал ночную полусуточную бригаду, а второй продолжал дорабатывать на дневной.

Происходит это по причине огромной заботы государства о работниках неотложных служб, водителям которых запрещается работать сутками. Не дольше четырнадцати часов должно длиться их дежурство. Медикам же позволено трудиться сутки, а сейчас даже двое подряд.

И вот дневной медик сдает бригаду в одиннадцать вечера, а ночной заезжает за ним после вызова. Чаще всего этот заезд происходит так.

При отзвоне ночной бригады диспетчер говорит:

– Тебя ждут на подстанции уже с вызовом!

Так и есть.

Женя Соболева вбежала в нижний холл подстанции, чтобы заглянуть в кухню, где обыкновенно ее ждет доктор Нина, но та сама уже шла навстречу с картой в руке.

– Что нам дали? – осведомилась Женя, слегка запыхавшись.

– Ребенок с больным животом. Один год один месяц, – ответила Нина, – обычная реакция на новый прикорм.

– И что?

– И ничего, – Нина спокойна, – или запор, или ничего. Что еще?

– Но мы же не педиатры?

– Для таких вызовов педиатр не нужен. Гиршпрунг[17] обнаруживается намного раньше, до года их успевают прооперировать, – объяснила Нина уже в машине. Ящик можно не брать. Термометр если только да валерианку для мамашки. Подозреваю, что это отягощенный вариант.

– В каком смысле? – уточнила Женя.

– В прямом. Весь день наслаждалась воплями, а ближе ко сну решила позвать врача. Время кормления, заметила?

– Ну да, – согласилась Женя. – Нам объясняли, что в двенадцать, потом ночное пропускают, и только под утро часов в пять следующее. Это в год.

– Верно.

Кто смотрел порнофильмы и немного в теме, тот знает, что очень популярны сюжеты, когда скучающая дама вызывает накачанного сервисмена в рабочем комбинезоне (сантехника, газонокосильщика, чистильщика бассейна, электрика – на выбор) и с ним предается отчаянному разврату, выкрикивая «Я, я!» и «Дас ист фантастишь!».

В сознании гражданок этот стереотип закрепился. И доказательством тому реальный случай с Женей и доктором Ниной.

Весь день они почти без перерыва катались по городу с вызова на вызов. Где-то попроще, где-то посложнее. Усталость копится, несмотря на общий позитивный настрой и неизменную благожелательную реакцию пациентов и родственников. Девушки не сдавались.

Они держали осанку, сохраняли блеск в глазах и улыбки на лице.

Наступил вечер. Близился пересменок, и в начале десятого им дают «крайний» за день вызов. «Женщина 30, боли в сердце».

Нина устала и не вчиталась в повод, а Женька по неопытности все принимает за чистую монету. Сели, поехали!

Девушки преодолели четыре этажа без лифта. Отдышались и нажали кнопку звонка. Никто не задавал вопроса «Кто там?». Дверь распахнулась. На пороге возникла дама в прозрачном пеньюаре с двумя полными бокалами. Судя по пузырькам, возможно, с лимонадом. От неожиданности, увидав двух соперниц, она чуть не выронила бокалы. И задала самый странный в истории «Скорой помощи» вопрос:

– А что, мальчиков уже не присылают?

Женька хлопала глазами, оторопев и наблюдая обнаженное тело женщины под прозрачной тканью. А доктор Нина, поняв все сразу, усмехнулась и сказала:

– Кончились мальчики, прислали девочек. Брать будете? Я с нагрузкой! – Нина показала на Женьку, которая слова сказать не могла. Ей на подобные вызовы приезжать еще не доводилось.

Дама вышла из ступора и выпила залпом шампанское. Отрыгнулась.

Нина оформила ложный вызов, добавив в примечании: «Кто-то пошутил».

Женщина удивилась:

– А почему – ложный? Я ведь правда вызывала.

Она уже не спеша принялась за второй бокал.

– А потому, – объяснила Нина, – чтобы, если захотите еще раз сыграть в эту лотерею и вызовете опять, к вам не прислали снова нас. Ведь на повторные вызовы посылают тех, кто уже там был. А так, может быть, повезет, и вам действительно пришлют мальчиков. А если не повезет, то дедушку. Если в милицию позвоните, то там точно мальчики будут.

Женька не вмешивалась в разговор, она все поняла и стояла красная, не зная, то ли возмущаться, то ли смеяться.

В подъезде, пока спускались, и в машине девчонки хохотали от души. По пути они уговорились никому не рассказывать об этом необычном вызове.

– Есть Бог на свете, – сказала Нина, – всю усталость как рукой сняло!

Служебные романы в медицинской среде, мне кажется, случаются чаще, чем в других сферах различных профессий.

Ведь не секрет, что в некоторых компаниях внеслужебные отношения запрещены внутренним распорядком. Тогда как в медицине, а особенно на «Скорой», такого правила не было никогда, нет и, даст бог, не будет еще долго.

Медики, работающие в экстремальных условиях, проходят проверку на взаимопонимание и выручку, поддержку и доверие очень быстро. Наверное, только в армии люди опережают медиков, но женщины там, если говорить об армии России, стали широко появляться совсем недавно.

На «Скорой помощи» время течет в десятки раз быстрее, чем где бы то ни было. Каждый вызов – событие. Постоянное движение съедает временное пространство и отсчитывается взмахами ресниц. Морг – выехали с подстанции, морг – приехали на адрес, морг – поехали в больницу… морг – в морг.

Динамика бытия определяет динамику мыслей, принятия решений, скорость действий. Скоропомощники обычно люди решительные и находчивые, но иногда действие опережает мысль.

А что поделаешь – работа такая. Главная заповедь работника «Скорой»: «Не знаешь, что делать, – вспомни инструкцию, не помнишь инструкцию – позвони тому, кто помнит!»

Человек, который помнит инструкцию, на подстанции всегда есть. Вообще, таких людей не мало, но чтобы не ломать голову, кто сейчас в пределах досягаемости, то лучше позвонить старшему врачу подстанции. Он почти всегда на месте и подскажет, как поступить, если не знаешь, что делать.

В тот год произошло несколько важных событий в жизни и работе Жени Соболевой.

Во-первых, она перешла из звания «негр» в почетное звание «санитар», то есть отработала два года и начала третий. По этому поводу был выезд на пикник небольшой дружной компанией.

Во-вторых, ее постоянная напарница, наставница и подруга врач Нина Симонова, которую Женька про себя называла «доктор Львенок» за оптимизм и рыжую гриву, вышла замуж, забеременела и ушла на легкий труд.

В-третьих, бывший старший врач получил назначение на другую подстанцию заведующим, и его сменил новый молодой врач Владимир Анатольевич Барышев. По данным женской разведки – неженатый, но, по слухам, то ли нетрадиционный в смысле ориентации, то ли с разбитым сердцем. С женщинами общаться не любит, а иногда не скрывает явной неприязни. Что самое ужасное, эти непроверенные данные не помешали Женьке врезаться в Барышева весьма серьезно. Она боялась об этом думать, но он упорно снился, а она даже во сне млела под его взглядом и не знала, что сказать. Лица Барышева в своих снах она не видела, но точно знала – это он. И он ей не грубил, не выговаривал. Он делал. От осознания, что все пережитое во сне лишь сон, Женька ревела. На работу она шла как на казнь, но подать заявление о переводе смелости не хватало, а еще ей становилось больно от мысли, что она его не увидит на пятиминутке и не услышит его голос.

Правда, старший врач ничего не хотел замечать. Мало того, Женька была уверена, что сам Барышев ее ненавидит, как всех женщин, и мечтает сбагрить куда-нибудь с подстанции.

Почему она так решила? Просто потому, что он к ней все время придирался. Заставлял карты переписывать, требовал халат менять, с модненького и приталенного на стандартный бесформенный накрахмаленный балахон, и, что самое ужасное, он требовал надевать медицинский колпак и прятать под него чудесные вьющиеся Женькины локоны. За ногтями Женька сама очень старательно следила, и к этому Барышев претензий не имел.

Он выговаривал ей, не ругался, но постоянно делал замечания, не публично, а у себя в кабинете, так часто, что на подстанции уже ходила шутка: «Соболева, пройдите в мой кабинет!»

– Фельдшер Соболева, – раздавалось на каждом Женькином дежурстве по всей подстанции через громкоговорители, – пройдите в кабинет старшего врача!

Женька приходила, смотрела в пол и кивала, не имея решимости ничего возразить, она послушно переписывала и шла к сестре-хозяйке за халатом с плавленными пуговицами и жесткими складками, который, правда, сразу же меняла на свой моднючий с молнией или кнопками, как только Барышев в пять вечера уезжал домой.

Однажды, навестив дома Нину, которая на последнем месяце готовилась к родам и регулярно моталась в женскую консультацию сдавать анализы, Женька обмолвилась, что старший врач ее затерроризировал. Она не пожаловалась, просто рассказала, что он ко всем строг, но к ней почему-то особенно.

Нина пошутила:

– Наверное, он в тебя влюбился, а признаться боится. – Но заметив, что Женька покраснела, догадалась. – Да ты, подруга тоже к нему неравнодушна?

Слов не потребовалось. Женька захлюпала носом. Она скорее умрет, чем первая признается. И версию, что Барышев в нее тоже влюблен, отвергла.

– Он злой. Он никого не любит. Мне говорили, что он вообще…

– Что вообще? – не поняла Нина.

– Ну, из этих… женоненавистник. Конкуренток не любит, – через силу, краснея, произнесла Женя.

Нина засомневалась. Но на споры времени не было, со дня на день ребенок решит выходить из своего убежища, и тратить на споры возможность просто поговорить, посмотреть друг на друга и зарядиться позитивом было жалко. Тем более что после Женькиного ухода доктор Львенок позвонила другим медикам-приятельницам с подстанции, и те версию нетрадиционной ориентации подтвердили, мол, Барышев к женщинам абсолютно равнодушен, красив, зараза, как Ален Делон и Василий Лановой одновременно.

Окончательно в том, что старший врач Женьку ненавидит, ее убедил случай с отправкой в оперотдел, чтобы сидеть до конца суток диспетчером взамен заболевшей женщины диспетчера.

Ладно, если бы действительно некого было послать. Абаев, не любивший выездную работу и использовавший любой предлог, чтобы сидеть в диспетчерской или уехать на Центр в оперотдел, уже собрал вещички и только ждал Женькину бригаду, чтобы та отвезла его.

Надо же, именно в этот момент Барышев приперся в диспетчерскую, увидел Абаева, расстелившего на чайном столике свои животы и подбородки, Женьку, которая сдала карты выполненных вызовов и которая радостно уже доложила, что готова отвезти Сашку, а тот вальяжно просил: «Остынь, сейчас я чай допью и поедем!»

Барышев все понял в одну секунду и распорядился:

– Абаев принимает бригаду у Соболевой, и та едет на подмену.

Сашка спорить со старшим врачом не решился, а Женька убежала в туалет – прореветься, потому что она терпеть не могла сидеть в душном и шумном зале с полусотней диспетчеров других направлений. И ее, в отличие от Абаева, совершенно не радовал факт возможности законно проспать полночи.

Абаев на распоряжение Барышева только скрипнул зубами.

Он потом, уже в машине, высказал все, что думает об этом пи…се Барышеве и таком самодуре, и «чтобы ему пусто было, чтоб ему никогда партнера не иметь».

Женька с Абаевым не соглашалась, никакой Барышев не пи…ас и совсем даже не надо ему искать себе мужика всю жизнь, но и спорить не решалась. Она тихо точила слезу в салоне «рафика» и повторяла про себя:

– За что он так? Ну, чего я ему сделала?

Однако сутки пролетели и забылись. Что такое в масштабе режима сутки-через-двое – одно дежурство в оперотделе на телефоне? Так – короткий эпизод. Отмучился – забыл. Ничего особенного. Намного важнее отношение Барышева к ней. Женька была убеждена, что старший врач мечтает избавить от нее подстанцию.

Сколько месяцев или даже лет Женьке пришлось бы мучиться? Чем бы все закончилось? Наверное, ничем хорошим. Она бы перегорела, возненавидела бы старшего врача в ответ и, в конце концов, произошла бы какая-нибудь фатальная неприятность или скандал.

Но Его величество «случай» правит нами в этом мире. А на «Скорой помощи» однозначно – его царство. Здесь предсказать что-либо или предвидеть невозможно. Этим многих и привлекает такая работа.

Соболева на третий год стажа решила поступать в институт, благо в Москве два из трех предоставляли возможность для средних медиков до четвертого курса учиться вечерами. Завалив профилирующую химию, честная Женя не догуливала, как многие ее знакомые, учебный отпуск, а вышла на дежурство.

Дура? Может быть, дура, но честная и работящая. Так воспитали ее семья и школа. Красота не оправдывает подлости натуры и лень. Тем более что ее подруга Нина Симонова тоже относилась к категории ответственных трудоголиков и поступок Жени никогда бы не осудила. Мысль, что она в мире не одна такая, согревала и поддерживала.

В июле-августе, во время вступительных экзаменов и отпусков все работают по одному, и врачи, и фельдшера. Бывало, что бригады оставались не закрытыми, и пустые машины уезжали на соседние подстанции, где находились медики, чтобы вывести на линию дополнительную бригаду.

Думаете, кто-нибудь из начальства сказал Жене спасибо?

Увидев ее в восемь утра среди остальных работников, старший фельдшер мигом вписал Соболеву в пустую бригаду, и уже в 8.30 она укатила на вызов «Мужчина 55 – плохо с сердцем».

Барышев закончил конференцию и возвращался к себе в кабинет, как его остановил залипший в диспетчерской после суток Абаев. Залипание – особенность отдежуривших, которые никак не уйдут домой, а мотаются по территории подстанции, борясь со сном.

– Владимир Анатольевич! – Абаев зевнул. – Соболева звонила.

– Что с того? – буркнул старший, не останавливаясь. – Мне отдать честь и встать по стойке «смирно»? Что ей нужно?

– Да я не понял, орала, будто на нее напали, и потом отключилась. Ментам позвонить, может? Пусть съездят, проверят! – Абаев отодвинулся, пропуская диспетчеров, вернувшихся из кухни после завтрака.

– Ты можешь толком объяснить? – Барышев насторожился. – Где она?

Абаев назвал адрес и добавил:

– Там мужику сердцем заплохело, ничего особенного.

– Она с кем?

– С водителем, – сказал Сашка. – Так нет же никого. Все по одному.

Барышев, отпихнув Абаева, ворвался в диспетчерскую следом за новой сменой.

– Быстро мне адрес Соболевой напишите и звоните туда!

Ему записали адрес, телефон. Диспетчера́, которым Сашка не успел ничего рассказать, молча выполняли приказы старшего врача и ждали объяснений.

Барышев послушал длинные гудки. На квартире, где была Соболева, никто не брал трубку.

Он приказал:

– Одна звонит в милицию, вызывайте на тот адрес наряд, вторая пытается прозвониться туда. Если Соболева ответит – выясните, что с ней и вообще как. Я к бригадирам, поеду сам.

Абаев пожал плечами. Диспетчера потребовали объяснений. Абаев ответил:

– Вы жрать пошли. Вдруг звонит эта куколка и визжит в трубку, что на нее кидается мужик, а потом гудки. И чего мне делать?

– Домой иди! – сказала старший диспетчер. – Попроси дурака посидеть на телефоне…

А Барышев летел через две ступеньки к бригадиру водителей. Там он коротко объяснил, в чем дело, и с мигалками помчались на адрес, с которого звонила Соболева. В бригадирской машине рация работала, и тот объявил:

– Нападение на сотрудника «Скорой», кто ближе всех к адресу – подтягивайтесь!

Медики и водители с разных подстанций докладывали, что сообщение принято.

В нашем институте много разных учебных точек. Лекции там, семинары сям, а больницы вообще эвон где! Но на переезды отведено время. Не отведено оно только на обед.

Курс пропедевтики (основа медицины – правила опроса, осмотра и описания больного), группа готовит студенческие истории болезни. Чуть поменьше Библии, чуть потолще Евангелия.

Преподаватель раздал на двух-трех по одному больному – опрашивайте, собирайте подробнейший анамнез, включая семейный от до Р.Х. и до наших дней – во всех поколениях кто и чем болел и от чего умер, а особенно подробно изучить надо жизнь больного с момента родов. Чем вскармливали, когда какие прививки получал, со скольки месяцев начал держать головку, занимался онанизмом или нет, когда начал курить, пить, говорить и т. п.

И вот студенты разошлись по палатам, опрашивают своих больных.

В одной большой палате лежит дед. Рядом с ним две девушки.

Они спрашивают, а дед молчит. То ли глухой, то ли прикидывается. Рядом отдыхают другие больные.

Девушки готовы разрыдаться уже. История не составляется от слова «совсем».

В палату заглядывает парень-студент, он постарше девушек и, кажется, уже имеет некоторое среднее медицинское образование. Он показывает девушкам на часы!

– Девки! Цигель, цыгель, ай-лю-лю… нам еще пожрать надо успеть, собирайтесь!

Студентки в слезы.

– Дед молчит как партизан в гестапо!

Парень вбегает в палату и как заорет деду в ухо:

– Говори честно, старый! Поллюции были?! Когда, сколько и где?

Дед вздрогнул, уставился на студента, пожевал беззубым ртом и признался:

– Ладно. Так и быть. Никому не говорил, но вам скажу… Две их у меня было. Одну прогнал, а с другой и сейчас живу.

Эта история, наверное, может использоваться защитниками ЕГЭ. Но не рассказать ее нельзя.

В приемной комиссии на экзамене по физике частенько участвовал доцент Ко́зел. Сам он был с кафедры Истории КПСС и в физике разбирался так же, как и в педиатрии, то есть никак.

Однажды непонятно с какого бодуна профилирующим при поступлении в медицинский сделали не химию или биологию, а физику!

Козел, как нормальный вампир-псионик, питался эмоциональной энергией студентов. Но ему однажды вечером «доступно» объяснили несколько парней в подворотне, что если «вампир-козёл» не успокоится, то его ждет кол в сердце. С тех пор доцент в отношении первокурсников на своей кафедре стал осторожнее.

Совсем другое дело – абитуриенты! Над ними он мог издеваться совершенно безнаказанно. Более бесправного существа, чем абитуриент, придумать невозможно.

Лишившись возможности возить девушку или парня мордой по «трем источникам и трем составным частям марксизма», он нашел другой способ поиздеваться. На столе рядом с ним стоял графин с водой. На графин светило солнце, и одна сторона нагревалась.

Абитуриент-всезнайка тараторит наизусть ответ по билету, настоящие преподаватели физики его слушают, а Козел незаметно переворачивает графин и, прервав жертву, вдруг вмешивается:

– Это все прекрасно, а как вы объясните, что та сторона графина, что не на солнце, теплее? Вы пощупайте!

Абитуриент ощупывал графин, убеждался, да – теплее. И начинал строить теории о преломлении лучей в воде и стекле, о концентрации солнечной энергии на дальней стенке и так далее.

Ко́зел, отрицая все доводы, качал головой, и абитуриент, как не ответивший на дополнительный вопрос, получал на балл меньше. Спорить с парторгом факультета никто не решался, а что значит потеря балла для золотого медалиста?! На всякий случай объясню. Получение на профилирующем экзамене четверки для медалиста означает фактически провал и сдачу всех экзаменов на общих условиях. Ну а чем это оборачивается для нервной системы девушки или молодого человека, и так ясно.

И вот Козел выбрал жертву, девицу с багровыми пятнами на щеках и груди, то есть типичная такая отличница. Дождался ее выхода на ответ, и, когда девушка, уже торжествуя и предвкушая пять баллов, доложила решение задачи, он как обычно прервал абитуриента и задал свой коронный вопрос:

– Как вы объясните с точки зрения физики, что вот эта сторона графина теплая, а эта холодная?

Девица оторопела, принялась лихорадочно перебирать в памяти страницы учебников, и ничего не находилось.

Пауза затягивалась. Козел уже взял экзаменационный лист и хотел туда вписать «Хор», но тут парень, сидевший за первым столом, явно не медалист, наблюдавший за ответом отличницы, подал голос:

– Да наверняка его какой-то козёл перевернул!

Вся комиссия повалилась от хохота. Сдержаться не удалось никому. Принимать экзамен не могли минут десять.

Доцент Козел покинул аудиторию с прямой спиной, чеканя шаг.

Кто помнит анекдот про покойника, которого везли из одного города в другой в кузове и потеряли? Никто? Тогда расскажу.

Повезли в кузове грузовика труп, а на ухабе он вылетел на дорогу. Грузовик уехал, труп лежит. Едет трактор. Что-то под колесами: трын-трын… посмотрел тракторист, а он, оказывается, человека переехал! Ковшом зацепил и на железную дорогу отвез, бросил на рельсы и уехал. Летит паровоз. Машинист видит – человек на путях лежит. Свистит, тормозит… переехал немного. Сдал назад, погрузил, что вытащил, на передок и мчит в город. Привозит пострадавшего в больницу.

Сидит машинист у операционной, переживает. Часа через два выходит врач-реаниматолог, весь потный, уставший, рукава халата раскатывает и говорит:

– Молодец, успел. Инвалидом останется, конечно, но жить будет.

В одной небольшой больничке районного масштаба, в терапевтическом отделении лежал тяжелый больной «по уходу».

Это когда дома за таким пациентом присматривать некому, так раньше в больницу клали иногда на несколько недель, а иногда и на месяцы. Вот этот пролежал какое-то время и наконец помер.

Заведующий вызывает двух студенток, которые на практике из медучилища, дает им оформленную для вскрытия историю и говорит:

– В палате за ширмой лежит труп, возьмите его и доставьте в морг.

Студентки спорить побоялись, пошли смотреть. Трусят, конечно. Видят: труп не старый еще. Сообразили, что в корпусе грузового лифта нет, есть только небольшой – пассажирский.

Стали думать. Взять носилки, привязать, да стоймя занести? Силенки не те. Парни б так и сделали, так иногда на «Скорой» трупы спускают в маленьких лифтах многоэтажных домов.

Девчонки решили взять сидячую каталку. Решили – взяли.

Кое-как окоченевший труп в каталку втиснули, покатили к лифту. Закатили в лифт, посмотрели, а больше никто войти не может. Кто-то из медиков, проходивших мимо и наблюдавших сцену погрузки трупа, глумясь, подсказал:

– А вы на него садитесь верхом!

Девчонки на такое не решились. Нажали на кнопку первого этажа и, пока двери закрывались, помчались вниз. Прилетели.

Лифт приходит. А он пустой.

Где труп?!

Девчонки заметались в панике. История в руках, посмертный написан, а трупа нет! Что делать?!

Очевидно, что его кто-то выкатил из лифта. Но кто? На каком этаже и главное – зачем?

Никому ничего не говоря, девчонки не торопясь пошли по этажам, заглядывая во все палаты и процедурные.

Первый – ничего.

Второй – тоже.

На третьем они видят, что в коридоре стоит их каталка, а из процедурной доносится свист «дефикарда»[18], и кто-то ритмично хекает.

Они осторожно заглянули внутрь.

Врач-интерн делает их трупу непрямой массаж сердца. Изо рта трупа торчит интубационная трубка, подключен кислород, капельница, в центральную вену[19] уже капает раствор…

Девчонки встали в коридоре и ждут, пока доктор наиграется с их трупом.

Минут через десять интерн вытер пот и вышел из процедурной. Увидев девчонок-студенток, он доложил:

– Не выходит. Констатирую смерть.

Девчонки кивнули, мол, они не возражают. Спрашивают осторожно, вдруг доктор решит еще чего-то делать или, не дай бог, заведет новую историю.

– Можно забрать?

– А куда вы его хотите?

– В морг. – Они показали историю, и доктор пролистав ее, все понял. Покраснел, но сказал важно:

– Забирайте, конечно.

Девушки опять усадили труп в каталку и уже без приключений доставили к патанатому.

Интерн, выйдя во двор, закурил, и, глядя вслед удаляющейся каталке, сказал подошедшему коллеге:

– Я ведь чего решил? Если человек один в лифте, значит, заехал сам. Заехал и помер. А раз помер сейчас, значит, есть шанс реанимировать. Ну и включил весь комплекс по полной. Хорошо, хоть оборудование оказалось под рукой. А оно видишь как… Накладочка вышла. Бывает!

Студенты-медики на старших курсах развлекаются и тренируют наблюдательность, ставя диагноз, а точнее предполагая его по внешнему виду у случайных прохожих. Это происходит везде, особенно в транспорте, когда есть возможность рассмотреть человека, но при этом его не трогать и не расспрашивать.

У нас в институте это называлось «поиграть в Боткина». Почему в Боткина?

О профессоре популярны байки, где описывается его проницательность и умение ставить диагноз «от порога». Но все это только благодаря фантастической наблюдательности и анализу.

Чего стоит история, в которой пациенту, служащему в Московском Кремле и страдающему «рецидивирующей простудой» (ОРЗ, насморк и т. п.), Сергей Петрович порекомендовал ходить на службу не через Спасские ворота, а через Троицкие. Тот послушался, и простуда скоро сошла на нет.

В истории нет никакой мистики. Просто все, проходящие под образом (иконой) Спаса Нерукотворного над вратами, обязаны снимать шапку. А именно в створе ворот голову проходящего ополаскивал ледяной ветер.

Однажды Боткина пригласили к сложному пациенту, которому никто не мог поставить диагноз и соответственно назначить правильное лечение. Рассказывали родственники больного, что Боткин только вошел в комнату, осмотрелся и вышел, на ходу объявив: «Смените в комнате обои и перекрасьте печку обычным мелом!»

Требование выполнили, и больной пошел на поправку.

Ответ такой «экстрасенсорной» проницательности прост: в краске, которой пропитывали в те годы бумажные обои, содержались соли свинца в очень большом количестве. Свинец входил, видимо, и в белила, которыми покрыли в комнате печь. Соответственно в жарко натопленном помещении воздух был ими наполнен, а по описанным симптомам, о которых Боткин уже слышал ранее, он догадался, что они связаны именно с отравлением свинцом. Оставалось только убедиться в догадке, что проблема именно в обоях и побелке печи.

Профессор Твердохлебов, заведующий кафедрой терапии, очень ревнив. Как преподаватель. Перед каждой лекцией он встает в пространство между больничным лифтом и входом в конференц-зал с часами и считает студентов.

Он отлично знает, сколько человек на потоке, и если в зале не хватает, потом кураторы групп должны указать, кого не было. Прогул лекции Твердолобова, пардон – Твердохлебова, которого, кстати, студенты разных лет и курсов называли «Горбушка» или «Горбуха», а ближе к концу восьмидесятых – «Гренка», заносился зав. учебной частью кафедры в особую тетрадку и выливался в страшные репрессии в виде отработок.

Студент Бараненков, фельдшер «Скорой помощи», в сорок пять лет поступивший на вечернее отделение, которому после окончания института оставалось доработать пять лет до пенсии, отличался феноменальной везучестью. Ему везло все курсы на всех кафедрах. На Истории КПСС он сдал экзамен, раскусив ярого укронациста и члена КПСС с 1964 года Степана Панасовича Вовка, заявив, что он не Бараненков, а Бараненко – и тем самым имел ко всем ответам +1 балл за фамилию. Бараненков за весь курс так и не изучил «три источника и три составные части марксизма», зато, попав на экзамене к Вовку, минут пятнадцать рассказывал, как отдыхал в отпуске у родни на Полтавщине (родине С. П. Вовка) и ушел с четверкой в зачетке. За всю жизнь Бараненков не выезжал из Москвы дальше Клина, где у него была дача. На французском он читал с листа текст, написанный русскими буквами:

– Пур антрэ данз ун эколь де медицине…

Текст ему заранее написали девушки из группы.

И так он двигался с курса на курс, на лекции он ходил только на те, где шла перекличка по списку. Например, на биохимию. Это был единственный предмет, который Бараненков посещал пунктуально и действительно что-то писал и учил. Потому что его предупредили – этот барьер на халяву не перескочить.

Но чем ближе дело шло к выпуску, тем беспечнее становился студент Бараненков.

Секрет Бараненкова был прост. Он, как «старый разведчик», тщательно собирал информацию обо всех сотрудниках кафедр, где ему предстояло учиться. Кто что из доцентов любит? И в этом Бараненков сил не жалел. Ни сил, ни денег.

Он буквально спас всю группу от полного разгрома на микробиологии, выяснив, что доцент Царев любит армянский коньяк. Бараненков раскрутил всех на деньги, купил бутылку «Ноя» и от «всей группы и себя лично» занес Цареву за день до дифзачета – экзамена, который принимал сам доцент.

В результате, нарезавшись дареного коньяка, доцент, не открывая двери кабинета, крикнул:

– Кому хватит трояка, подсовывайте зачетки под дверь.

Через несколько минут те вылетели с «удавами» обратно. Половина группы, в основном парни со «Скорой», – ушли, остались, те, кому хотелось получить не меньше четырех баллов. Они листали конспекты и ждали вызова на беседу. Но доцент не отпирал. Время шло, уровень коньяка в бутыли снижался. Наконец доцент крикнул:

– Кто хочет четверку?

Несколько женских голосов отозвались:

– Мы!

– Подсовывайте зачетки под дверь, – ответил доцент и обратно выдал с «Хор». К счастью, троечники уже ушли, и об этом коварстве Царева не знали, кроме Бараненкова. Так он получил халявную четверку по предмету, из которого знал только о том, что микробы есть, их много и некоторые из них не погибают при кипячении.

Справедливости ради надо добавить, что, опорожнив бутылку «Ноя», Царев спросил:

– Там еще кто-то остался?

– Мы, – отозвались зареванные краснодипломницы.

– Много вас? – осведомился Царев.

– Трое.

– Заходите, поговорим. Пятерку хотите?

– Хотим, – признались студентки.

Царев, как мог, всмотрелся в напряженные лица студенток, понял, девушки действительно зубрилки. Задал пару вопросов навскидку и, получив ответы, поставил им всем «Отл».

Про «Гренку» Бараненкову тоже рассказали. Что у того феноменальная память на лица, и не ходить на лекции нельзя. Вычислит и не простит.

Бараненков понадеялся, что спрячется среди сотрудников больницы за счет своего возраста. Он был уверен, что ориентированный на молодые лица профессор просто не ассоциирует предпенсионного носителя белого халата со студентом. А до врачей ему дела быть не должно.

Лекции шли, как обычно, весь семестр, а цикл терапии по расписанию попал для группы Бараненкова на самые предновогодние две недели.

И вот тридцатое декабря, последний рабочий/учебный день года. Последняя лекция цикла терапии. Бараненков идет на лекцию.

Твердохлебов стоит на своем дежурном месте важный, как швейцар на пороге отеля «Георг Пятый».

Бараненков встал рядом, не зная, что это завкафедрой, а тот не обращает внимания на незнакомого врача (судя по возрасту), который явно кого-то ждет.

И вот на Бараненкова налетает кто-то из посетителей больницы с вопросом:

– На каком этаже третья терапия?

На что тот отвечает:

– Не знаю, спросите у лифтера, – и кивает на «Гренку».

– А вы кто? – спрашивает дотошный посетитель.

– Завкафедрой, – не моргнув, шутит Бараненков и, хлопнув обалдевшего от наглости «Гренку» по плечу, добавляет: – Ну что, дядя, застыл, как не местный, объясни человеку, где тут третья терапия?

Твердохлебов никогда никому ничего не прощал. Институт Бараненков окончил позже своего курса на два года, после академического отпуска. И почти сразу на пенсию.

Бригады «Скорой», полиции, ОМОНа и МЧС столпились в дверях.

Вызов поступил от бабулек, сидевших во дворе. Повод: «Убийство и крики на пятом этаже».

Отвечая о причине обращения в службу «112», бабушки на скамейке объяснили:

– Он кричал так страшно, что мы решили, она его зарезала!

Что увидела объединенная бригада, примчавшись на вызов через 5 минут и высадив дверь миниатюрным взрывным зарядом?

Мужчина голый средних лет замер на кровати в коленно-локтевом положении. Обнаженная женщина под ним лежит без признаков жизни.

Так что кто кого тут убил, сразу вызвало недоумение.

Трюмо позади мужчины имеет большую плюху жидковатых фекалий, которые сползли по зеркалу и пахли.

Как оказалось, все живы-здоровы. Женщина пришла в себя. Оказывается, ее напугала взорванная дверь.

Но что же случилось? И отчего из открытого окна раздался, по словам бабок, «леденящий душу страшный крик мужчины»?

Женщина, придя в сознание и смущаясь, объяснила полиции и медикам, что хотела своему любимому сделать сюрприз, которому ее подруги, искушенные в сексуальных забавах, научили.

Мол, если в критический момент мужчине к промежности (где спрятана простата) приложить снег, то мужчина испытает необыкновенное наслаждение, которое с обычным оргазмом ни в какое сравнение не идет. Но от дамы требуется некоторая ловкость и внезапность. Потому что, если мужчина будет ждать, то такого удовольствия не будет. Надо неожиданно.

Снега она летом не нашла, но заранее наморозила лед, поколола его, и, чтобы он стал похожим на снег даже взрыхлила блендером. Естественно, любимому мужчине дама ничего не сказала, а когда их страсть приблизилась к оргазму, женщина, не теряя контроля над собой, при этом не забывая постанывать, зачерпнула в руку побольше колотого льда и приложила его туда, куда сумела дотянуться.

Что было дальше, ясно. Именно в этот момент дикий вопль напугал старушек у подъезда.

Любовникам позволили одеться. Пожарные-спасатели уехали, оставив адрес службы ремонта дверей, ОМОН тоже удалился самым первым, когда стало ясно, что прессовать тут некого, а полиция и «Скорая» принялись выяснять главное: что же мужчина испытал в тот момент и отчего так страшно орал?

Мужик нервно курил на балконе, замотавшись в простыню, как римский сенатор в тогу. Не обращая внимания на бабок, пялившихся на него, ответил:

– Неописуемо! Первое ощущение, что в жопу пытаются затолкнуть раскаленный штырь, и только потом понимаешь, что это холод. Но это скорее был не оргазм, а катарсис! Ну, вы поняли, – он посмотрел на следы от плюхи на трюмо. – Полное очищение.

Самая мощная учебно-практическая нагрузка ложится на студентов старших курсов – субординаторов в приемных отделениях больших клиник. Особенно хорошо, если все направления принимаются в одном здании, а не как в некоторых «монстроподобных фабриках здоровья»: хирургия там, терапия тут, а травматология эвон где.

Идеально, когда всё под рукой, – и рентген, и экстренная операционная, и реанимация. Чтобы не бегать между корпусами.

Наши студенты не то что где-то еще – они больше чем по двенадцать-четырнадцать часов работать не могут. Приказ. Поэтому хоть им зав. учебной частью и пишет график, на самом деле его почти никто не соблюдает. Со знаком плюс или минус – не важно. Кто-то просится у куратора отпустить пораньше, а кто-то умоляет остаться на ночь или ассистировать у стола при экстренных случаях.

Одни в результате оказываются бестолковками, которым одна дорога – изучать ОРГЗДРАВ[20] и становятся администраторами – главными врачами и министрами, а другие обретают настоящую профессию врача и подчиняются первым, благодарно в низком поклоне получая от них крошечную зарплату. Время от времени они слышат: «Незаменимых нет, у меня очередь на ваше место – отсюда и до завтра!», впрочем, Ю. Герман[21] уже рассказал об этом.

Почему так важен вечер или ночь? Да потому, что все самое интересное поступает после окончания рабочего дня или ночью.

Но был один необычный случай, происшедший ранним воскресным утром. В приемное отделение поступила сразу супружеская пара. Вместе.

Диагноз мужчины: «Травма ПЧ, укушенная рана».

Диагноз женщины: «Ожог спины 2 ст., гематома теменной области, ЗЧМТ?»

Кто догадался, что произошло, тот может молча послушать и дать другим получить удовольствие от этой истории.

Итак, субботним вечером и ночью мужчина и женщина исполняли супружеский долг. Утром мужчина, поднявшись пораньше, решил угостить любимую блинчиками, для чего, как был неглиже, отправился на кухню, замесил тесто и принялся жарить.

Спустя несколько минут, ощутив запах лакомства, женщина проснулась и, не одеваясь, тоже пошла на кухню, где вид любимого в мучной обсыпке привел ее в состояние крайнего возбуждения. Но блинчиков хотелось больше. Поэтому она опустилась на пол, заползла в пространство между мужем и кухонным столом, и, добравшись до его сокровенных ценностей, принялась играть с ними всеми известными способами.

Муж, одновременно жаря блины и испытывая наслаждение, решил проявить чудеса поварского искусства, то есть подбросить блин на сковороде, чтобы он перевернулся в воздухе.

Однако блин, оторвавшись от раскаленной поверхности, взлетел немного криво и приземлился аккурат между лопаток женщины.

От боли она совершенно рефлекторно немного стиснула зубы, а мужчина, почуяв, что может лишиться самого ценного, и уже потеряв всякую ориентацию в событиях и нормативах, опустил ей на голову чугунную сковороду.

Кто из них вызвал «Скорую», неизвестно. Бригада, давясь от смеха, привезла обоих.

Лежали они, конечно, в разных отделениях, но, как только им позволили ходить, стали навещать друг друга.

Вызвали на стройку поздно вечером. Приехали. На бочке сидит парень со спущенными штанами и опухшим лицом. Думали, пьяный – оказалось, что он плакал.

Нам объясняют, что надо бы парня снять с бочки, но это не получается. Спрашиваю:

– Почему?

Объясняют:

– Он сел верхом на бочку из-под герметика (тот на скипидарном растворителе) и в горловину диаметром – 6 см опустил мошонку на спор. Яички закатились по очереди, а вынимаются вместе и не проходят. За три часа, что парень уже сидит на бочке, от испарений скипидара мошонка отекла и щиплет ужасно.

– Зачем он сел? – спрашиваем.

Строители объясняют:

– На спор.

Парень орет, просит отрезать крышку у бочки. А прораб не дает резать. Бочка денег стоит.

Я, говорит, лучше тебе яйца отрежу, чем позволю испортить материальную ценность!

Мужики не понимают. Эка ценность – бочка! Вот их сколько ржавых валяется. Прораб уперся: те бочки списанные, а эта еще нет. Вот когда спишет, тогда и режьте!

Парень, наконец, пообещал заплатить.

Прораб, пока деньги в кулаке не зажал, резать не разрешил.

Подошли с автогеном, а прораб орет:

– Стойте! Скипидар же от огня вспыхнет! Вы этого парня сейчас в космос отправите с бочкой на яйцах! Или оторвете их с корнем. Потому что пары скипидарные наверняка взорвутся. Надо ножовкой резать! Вручную! И водой поливать, чтобы искр не было.

Обыскали всю стройку – как назло нет ножовки.

Бригада «Скорой» нервничает, время-то идет. Доктор предлагает так вместе с бочкой везти на носилки, погрузить парня, а бочку сверху, как любимую жену.

Примерились – не получается. Как носилки на подъем – бочка норовит соскочить и дурака этого за собой тащит.

Мучились, но отступили. Решили все-таки резать.

Все-таки надо либо автогеном, либо болгаркой.

Нашли баллон с углекислотой. Кое-как вместе с мошонкой в горловину засунули шланг и закачали в бочку углекислоту.

Принесли болгарку, срезали полбочки. Из-за горючести скипидара пилили осторожно, чтобы не искрило. Углекислота помешала вспыхнуть. Парня трое держали, чтобы не упал, когда верхушку-то срежут. Стоять он не мог – отсидел ноги.

Картинка: трое парня держат, один крышку бочки с мошонкой. А та огромная, как у слона, и аж фиолетовая.

Обработали пантенолом, забинтовали. Все равно пришлось на носилках тащить – идти он не мог. Попытались к шее подвесить, все равно больно идти.

Ну, мы отвезли дурака в больницу с химическим ожогом мошонки.

В сопроводительном так и написали: по собственному желанию засунул мошонку в бочку со скипидаром.

А вы говорите, дураков у нас мало.

Достаточно. От скуки не помрем.

Доктор рассказывает.

Дочка семечко принесла однажды. Говорит:

– Это мне подарили. Цветок необычайной красоты. Только цветет раз в семь лет. Название не помню, как-то на «А».

Выбрали горшок, посадили.

В первый год выросла хреновинка. Вроде пальмы. Зеленела всю зиму и к лету завяла. На другой год опять лезет под зиму. Уже хреновина. И опять все морозы в окошка пялится зелеными листами, а к лету вянет. Все тепло горшок в темноте под кроватью. Даже не поливаем. Как осень – на окошко. И опять прет, на этот раз толстый хрен такой. И с каждым годом все толще и толще. Дочка школу закончила, и однажды прибегает и кричит с порога:

– Выбросьте этот цветок!

Мать наша удивляется:

– Зачем? Красиво растет. Зелень в доме. Скоро цвести должен. Мы уже и горшок ему большой нашли. Земли килограммов двадцать всыпали. Как это выкинуть?

Дочка не унимается.

– Выбрасывайт! Цветок этот, – говорит, – называется аморфофаллос, и когда зацветет, будет как член стоять посреди очень красивого лепестка и так вонять, будто не цветок вовсе пахнет, а скотомогильник! Он так мух приманивает для опыления.

– И велик ли урожай, – спрашиваю. – Мух-то наверное много нужно?

– Одна семечка, что я в детстве принесла. Это южноамериканский цветок из джунглей Амазонки. Там все такие. Или красивые, или воняют, а этот – и то и другое.

Мы ей поверили.

Вечером я горшок этот вынес на улицу вместе с этой пальмой, поставил у помойки. Утром глядь, а его кто-то из соседей домой упер. Так я и не увидел, как цветет аморфофаллос.

– А дурь тут при чем? – спрашиваем мы.

– Ну, так, вспомнилось вот по одному случаю из юности. Ассоциация. Навеяло. Тоже вроде как своеобразный аморфофаллос.

Я на последних курсах института в морге подрабатывал. Хирургом мечтал стать, а там, сами понимаете, материала полно, тренируйся, сколько сможешь. Самые трудные и опасные операции – это на шее, да еще если один работаешь. Помните «треугольник Пирогова»?

Расковыряешь шею трупу, потом аккуратненько надо все заштопать и загримировать, чтобы родня не жаловалась. «С какого хрена у инфарктника вдруг шея оперирована?».

Собственно, за эту шею и после того случая меня из морга и попросили.

Но мы говорили о дури. Этого у нас не отнять. Да уж. Как-то привезли ко мне одного красавчика лет восемнадцати.

Констатировали смерть от анафилаксии. Парень засунул член в леток улья, кто-то ему посоветовал – мол, большой-пребольшой будет, если пчелы накусают! «Скорая» не успела – он уже коньки откинул к их приезду. Сам лежит, а фаллос его вовсю цветет, мух приманивает.

Заведующий морга предлагал его ампутировать, чтоб в гробу покойник пристойно выглядел – мать не разрешила, некомплект. Так и топорщилось покрывало, привлекало внимание. Женщины в ритуальном зале как мухи глаз не сводили, плакали…

А с другой стороны, откуда он мог знать, что у него аллергия на яд пчел? Вот такой получился «Аморфофаллос». Все как в природе: большой, красивый и готов к опылению.

Доктор замолчал.

А медсестрица одна:

– Представляю, как там пчелы все восприняли. Живешь себе в доме, мед собираешь, и вдруг тебе в дверь такое лезет! Жуть! Я бы точно ужалила!

Доктор поискал по карманам сигареты, но, вспомнив о запрете, убрал.

– Слышали про экстракт пантов марала? Пантокрин?

Мы слышали. От импотенции помогает.

– А у нас был вызов в горбачевское время, когда с пьянством боролись. Вызвал мужик на недельный стояк – эрекцию. Как он уболтал диспетчера принять этот вызов, уму непостижимо. Видимо, нашел какие-то слова.

Оказалось, что он купил десять флаконов пантокрина и выпил. Зачем? Очень выпить хотел. Огуречный лосьон кончился, боярышник – тоже. Фармацевт ему и посоветовал. Мол, пантокрин тоже на спирту и стоил тогда недорого. Присоветовал еще и настойку маральего корня – травка такая. Тоже способствует повышению потенции.

Мужик слил все флакончики в стакан и разом бахнул. Говорит – хорошо пошло.

Он нас убеждал, что просто выпить хотел. Врал, наверное. Перед девками выпендриться хотел, мол, вот он какой! Но не сознался.

День стоит, другой… третий, а когда уже неделю, то посинел весь – но стоит как «Тополь-М» на старте.

Поставили приапизм и отвезли. Но там наверняка уже был тромбоз пещеристых тел!

Спросите, почему не отправили его своим ходом? А он ходить не мог. Такая боль.

Можно было бы премию Дарвина дать, но он уже с детьми был.

У этого рассказа, как и большинства из баек о «Скорой помощи» или из практики «Скорой помощи», вполне реальная основа.

В жизни вообще столько всего происходит, что выдумывать ничего не надо, надо всего лишь внимательно наблюдать происходящее вокруг. Наблюдать и стараться объяснить. А то, что вы объяснить не можете обычной логикой, там дурость, а где дурость, там и повод для вызова «Скорой» где-то рядом.

Кто-то уже сказал: «Водку мы пьем для запаха, потому что дури и своей хватает». Но это к другому разделу. Однако немало и случаев, когда дурь прет на трезвую голову.

Вот элементарно. Мама с коляской переходит дорогу. Она смотрит по сторонам? Да, когда есть куда смотреть. Но вот она выходит на проезжую часть между двумя припаркованными автобусами. Коляску с ребенком толкает перед собой… это что? Дурость. Все трезвые. И мамаша, и водитель, и ребенок, которого снимали с соседнего дерева. Смешно? Нет. К счастью, никто не пострадал физически. Хотя у водителя вполне может быть сердечный приступ.

Спасатели приехали выручать запертого в квартире малыша. Дверь захлопнулась, ключи остались в прихожей. Спасатель увидел, что в квартире открыто окно и ребенок на подоконнике, но пока еще внутри квартиры. Времени в обрез. Дверь вскрывать некогда. Вылез на крышу. Привязал альпинистский трос и стал спускаться к окну. Уже когда он был у самой цели, кто-то перерезал трос обычным кухонным ножиком. Не понравились веревки перед окном. Выяснилось – пенсионер. Дали 2 года за непреднамеренное убийство. Тоже не смешно. Спасатель погиб. Ребенок так и не вылез из окна, к счастью.

Дурость.

Дурость почти всегда приводит к несчастью.

Я полагаю, это какая-то инфекция, от которой нет ни иммунитета, ни лекарств. Дурость присуща не только русским. Просто у нас ее не стесняются. У нас на нее делают поправку, но не всегда.

У нас на дурость реагируют кривой усмешкой и машут рукой, понимая, что дурость не побороть, ее надо воспринимать как природу и стихийное бедствие, которому невозможно противостоять, а только исправлять последствия, если возможно.

Дурость не всегда глупость. Иногда дурость сочетается с отвагой и создает основу для безумной храбрости и, накладываясь на честь, порождает героев. Об этих людях потом складывают легенды, пишут книги и снимают кино.

Синоним дурости в англоязычных странах – иррациональность. Там опасаются таких людей, считают их непредсказуемыми, а значит, опасными. Но именно такие интересны прежде всего именно непредсказуемостью.

Иррациональность пола не имеет. Она может быть присуща и мужчинам и женщинам. В каждом случае давая своеобразие поступков.

Истории для взрослых почти всегда из категории интимных.