Лет с тринадцати девочки живут в ожидании любви.

Я жила в ожидании собаки.

Помню, как шла в субботу из школы — мы учились на шестидневке. Шла и вспоминала лица родителей утром. Как они переглядывались. Как торопливо закрывали за мной дверь. Совершенно точно, что у них была какая-то тайна. Вдруг, пока я была в школе, они поехали и купили мне собаку? Рыжего кокер-спаниеля?

Выйдя из лифта, я тихо подошла к двери. Прислушалась. Позвонила. За дверью раздалась подозрительная возня. Кто-то долго бегал туда-сюда. Потом дверь открыла растрепанная мама:

— Ой, ты уже пришла?

Мама улыбнулась. Никакой собаки не было.

— А где папа? — спросила я, хватаясь за последнюю надежду.

— Папа в душе, — отвечала мама и снова смущенно улыбнулась.

Все женщины после сорока — двинутые. Это я вам точно говорю. И до сорока полно чокнутых, а после — так точно у всех вылетает кукушка.

С моей матерью это случилось в сорок два. Не помню точно — это было до того, как свалил мой отец, — или после. Когда твой муж после двадцати лет брака отчаливает к твоей школьной подруге — это, конечно, нехило. Даже если он был полный мудак: не сдавал премии в семейную кассу и один пользовался автомобилем. Помню, стою на остановке, на занятия опаздываю, а мимо медленно проезжает на тачке мой мудацкий отец. И на пассажирском сиденье у него какое-то лохматое чучело с накрашенным ртом от уха до уха. Я так орала и махала руками, что у меня в плече что-то заклинило. А им хоть бы хны — поехали дальше.

Мама вечно пилит с работы с сумками до земли. А папаше по фигу. Он подруливает на полчаса позже прямо к подъезду. И ничо. И еще ругается, что на ужин всякое говно. Как будто он нам денег дает на нормальные продукты. Потом он вообще стал питаться где-то на стороне и домой приходил сытым. Если бы просто приходил. Он рассказывал мне, что он ел. И я как дура его выслушивала и улыбалась. Типа — как классно, что у меня такой классный папа, который классно питается.

Мы с мамой годами жрали блинчики на сухом молоке, которое он раздобыл где-то на ферме. Это был корм для телят. Возможно, генетически модифицированный, потому что я так и осталась маленького роста, зато жопа и сиськи вымахали будь здоров.

Но вернемся к маме. Все-таки, когда такое охренительное сокровище как мой отец сваливает к твоей школьной подруге, к долбаной старой деве, вся интимная жизнь которой последние двадцать лет заключалась в том, что она слушала рассказы о чужой интимной жизни, это трудно пережить и не сломаться.

Мать похудела на пять килограммов, стала курить как паровоз и через месяц притащила в нашу квартиру существо с бородой, единственным достоинством которого была молодость. Мой предполагаемый отчим был старше меня на семь лет и на пятнадцать моложе матери. Но главным его недостатком был не огромный, больше чем у меня, зад и не глаза, один из которых смотрел прямо, а другой никак не хотел быть ему параллельным. Главным его недостатком была уверенность в том, что он великий живописец.

Мать откопала его на каком-то сраном вернисаже. Очевидно, что это была связь от отчаяния.

Это был какой-то адский пачкун. Но очень трудолюбивый. Я не раз замечала, что чем менее талантлив человек, тем он усидчивее. Не считая гениев. Парень был явно не гений.

Днем он подрабатывал в автосервисе, а придя домой, почти сразу садился «писать». Так мама говорила — «он пишет». Живописцы окуните ваши кисти, бля. Вся квартира провоняла уайт спиритом и красками.

Каждый вечер он изводил холст, чтоб написать очередную невменяемую херню. Иногда мамаша покупала ему холсты! Потом они подолгу обсуждали, что они там, в этом говне, видят. Наверное, мать пыталась с ним исправить ошибки, допущенные с папашей. Типа — интересоваться духовной жизнью своего мужика. Если бы мать заглянула в мои оценки, она увидела бы там намного больше интересного.

Кажется, они с этим мазилой даже не трахались. Иногда я прислушивалась — из их комнаты доносился только адский храп великого живописца. Поначалу они пытались и меня призвать к обсуждению полотен. Пока я не процитировала фразу, которую вычитала в какой-то рецензии на выставку современного искусства:

«Этой инсталляцией автор как бы говорит зрителю — я шибанулся».

Отличная, по-моему, фразочка. Пачкун захихикал. А вот мамаша пришла в ярость. И на «худсовет» меня больше не звали.

Постепенно мы с ним сдружились. И мне даже понравилась одна его картина — просто стол и коричневая настольная лампа. Желтое пятно света на столе. И в нем — муха. Муха была нарисована довольно хорошо. В целом картина была такая же шизоидная, как и все предыдущие, но в ней что-то было.

Иногда мать задерживалась на работе, и мы с пачкуном готовили ужин. Он, кстати, неплохо готовил. Перестал малевать каждый день и стал приносить по вечерам пиво и копченую колбасу. С ним было вполне весело. Жаль только, что когда у парня огромная жопа и он не может посмотреть тебе в глаза, влюбиться довольно проблематично.

И вот тут-то мамаша взбесилась и выставила его. Причем она обставила все так, что типа перестала видеть в нем перспективу, так как он мало работает и пьет много пива. Вот это было реально смешно. На прощание он подарил мне картину с мухой.

После ухода живописца мать рехнулась окончательно. Стала часами висеть на телефоне и со всеми обсуждать одно и то же: отца и его новую пассию. При этом страшно хохотала и курила прямо на кухне.

«Некоторые эпизоды я даже вспоминать не хочу», — говорила она в трубку и тут же переходила к рассказу о том, что не хотела даже вспоминать. Со временем это превратилось в какой-то долбаный театр. Мать перестала импровизировать и говорила блоками один и тот же текст. Надеюсь, разным людям.

Хорошо, что наступило лето. Я жила на студенческой турбазе, и за мной ухаживало сразу несколько чуваков с нашего курса. По выходным мамаша приваливала к нам на автобусе, потому что ей типа тоже надо было отдохнуть, бросала вещи на моей койке и шла с нами на пляж.

Надо сказать, что несмотря на сорок два года и двадцать лет мучений с папашей, в купальнике она выглядела зашибенно. В одежде на нее особенно и не обратишь внимания — маленькая, морда темная, прокуренная. Но вот когда она медленно проходила по пляжу и ныряла с обрыва в реку — мужики просто голову сворачивали.

Короче, сидим мы на пляже, грызем кукурузу: я, мамаша, Гипс и Юджин. Юджин рассказывал что-то о нашем общем знакомом, который спортом профессионально занимался, а потом бросил, и его так разнесло, что узнать нельзя. И что типа, если заниматься спортом, это надо всю жизнь. А иначе лучше и не заниматься. Это как балет.

И вот тут мамаша услышала слово «балет». Балет — ее больное место. Она в детстве не поступила в балетную школу. У нее были отличные данные, но слабое сердце. И она все эти стойки и позиции до сих пор помнит.

И вот моя мамаша встает, кидает кукурузу в кусты, элегантно выковыривает то, что застряло между зубами и говорит:

— А я и сейчас могу сесть на шпагат.

И начинает раздвигать ноги. Юджин и Гипс смотрят на нее как приклеенные.

— Надеюсь, это будет не поперечный шпагат, — говорю я.

— Нет. Начнем с простого, — говорит мать.

— Может, не надо? — говорю я.

— Да лан, пусть, — говорит Гипс.

И вот моя мамаша начинает растопыриваться над песком в долбаном шпагате. И Юджин смотрит так в общем, он парень интеллигентный, а вот Гипс смотрит в совершенно конкретное место, как оно раздвигается, как циркуль. В общем-то, нелегко так раздвигается. И я вспоминаю, как однажды мамаше вступило в поясницу и как она ползала раскоряченная по квартире несколько дней. И вот я даже не знаю — боюсь я сейчас этого или желаю.

Но все раздвигается благополучно, мамаша зависает этим своим местом в трех сантиметрах от песка, что практически победа. И все, такие, сидят как с картины «Явление Христа народу».

— Отлично, — говорю я. — Мама, ты в отличной форме.

Мамаша отряхивает с бедер песок и удовлетворенно закуривает.

И тут Гипс с похабным выражением лица говорит:

— А поперечный можете?

— Можем, — говорю я. — Но это будет дорого стоить.

— Ты на физре через козла перепрыгнуть не можешь, — говорит Гипс. — Я не у тебя спрашиваю.

Я делаю мамаше знак, надеясь, что она и сама понимает, что поперечный шпагат — это перебор. Но мамаша закапывает окурок в песок, становится в стойку и, глядя Гипсу в глаза, начинает опять растопыриваться на песке. Компании на пляже разворачиваются в нашу сторону. Бля, это реально магическая картина: Гипс и моя мамаша, расползающаяся на песке. Думаю, не отдавая себе отчета, она мстит мне за своего жопастого пачкуна. Потому что пачкун реально втрескался в меня тогда. Даже пытался отловить, когда я выходила из душа. Мамаша почуяла это, у нее звериное чутье. И вот теперь мстит, раскорячиваясь перед Гипсом. И этот болван смотрит на нее, как кролик на удава.

— Пошли, — говорю я Юджину и сдергиваю с песка полотенце.

Юджин послушно встает и берет сумку. Юджин — мой.

Я шагаю по черной тропинке, перешагивая мощные корни дубов. Из турбазовской столовой доносится запах котлет и свежеиспеченных булочек. Я иду неестественно медленно, как дрессированное животное. Сзади, с трудом перетаскивая негнущуюся ногу, ковыляет моя бабушка, главный бухгалтер Воронежского рыбзавода. Бывший главный. Это благодаря ей мы каждый год получаем путевку сюда, в маленький рай с огромными комарами, четырехразовым питанием и холодной речкой в пятнадцати минутах ходьбы.

— Вырубили бы давно к чертям собачьим! — бабушка зло тычет в корни палкой.

— Тогда деревья погибнут, — отвечаю я.

— Да и шут с ними! И так сырость — одно комарье, — покраснев от напряжения, бабушка преодолевает очередной корень, выразительно изогнутый, как щупальце осьминога.

Навстречу со стопкой чистого белья шагает мама. Веселая и легкая. Я с грустью думаю о том, что сейчас она заправит наши постели и уедет. А мы с бабушкой останемся.

Когда мы вошли в номер, она сказала:

— Можно я не буду разуваться?

У нее были высокие кожаные сапоги. Я удивился.

— У меня неудачные ноги. Снизу и до колена, — пояснила она.

— Они лохматые и с копытами? — пошутил я.

— Нет. Просто некрасивые.

— Как хочешь. Меня трудно испугать.

— Дело не в тебе. Дело в том, что мне самой не нравится.

— Начинаю беспокоиться. Стоит ли мне раздеваться?

— У тебя все нормально, не беспокойся. Я видела фото.

Меня это насторожило. Не люблю долбанутых. Но уходить было поздно.

Мы разделись, и я ее поцеловал. Она ответила. Она хорошо целовалась.

Мы легли в постель.

— Никогда не лежал в постели с женщиной в сапогах, — сказал я.

— Значит, ты меня запомнишь.

Она села на меня, перекинув ногу. Не туда, куда обычно садятся женщины, а выше. На грудь. В сапогах она была похожа на наездницу.

— А кто тебе сказал, что у тебя некрасивые ноги?

— Никто. Я сама знаю.

Вранье. Я неплохо изучил женщин. Они составляли свое мнение о себе исключительно исходя из мнения мужчин. Если когда-либо кто-то из важных для нее мужчин восхитился чем-нибудь в ней, женщина свято верила в это до конца жизни. И наоборот.

— Отец? — спросил я.

— Ты психотерапевт?

— Близко.

— Муж психотерапевта?

Я засмеялся.

— Нет. Я консультант в компании, которая занимается…

Я не успел договорить.

Когда Валерке было четыре года, он утонул.

Сначала он шел по колено в воде, и солнце даже через панаму палило в макушку. Он заходил все глубже, вода обнимала прохладой. Потом он упал, в ушах загудело, и Валерка закрыл глаза…

Когда Валерка открыл глаза, он увидел мутно-зеленую взвесь, бурую улитку на буром листе и большие, желтые руки, которые слепо шарили по дну, подбираясь все ближе. Валерке сделалось страшно, что руки сейчас найдут его, и он снова зажмурился.

Гурова долго вертелась перед зеркалом голая, поворачиваясь то задом, то передом, то опять задом. Потом обернулась и сказала:

— Ты заметил, как я постарела?

Гуров неохотно оторвался от экрана компьютера, быстро взглянул на свою жену:

— У тебя самая прекрасная задница из всех, встреченных мною за жизнь.

На ее капризном лице отпечаталось легкое удовлетворение. Гуров с облегчением вернулся к тексту на экране.

— А ты ведь перевидал немало задниц, дорогой? — Гуровой хотелось поговорить.

— Порядком, — Гуров раздраженно стер на экране последнюю строчку.

— Говорят, ты трахнул даже старуху Шухевич, которая сейчас похожа на самовар в парике.

— Тогда она еще не была похожа на самовар.

— Ты хочешь сказать, что у нее тогда была маленькая жопа?

— Она хорошо поет, — сказал Гуров.

— Ты трахнул ее потому, что она хорошо поет?

— Был какой-то музыкальный вечер, я был пьян. А она хорошо пела. У нее был красивый голос.

— И тебе этого было достаточно?

— Мне бы хватило и меньшего.

— А почему тогда ты выбрал именно Шухевич?

— Мы пели на два голоса. И у нас хорошо получалось. Остальные пели хуже. Она была веселая. Потом я пошел ее провожать.

Гурова накинула халат, приоткрыла балконную дверь, плюхнулась в кресло у окна и закурила. Нет, она не просто закурила. Она впилась в него тем взглядом с прищуром, который обещал неприятное продолжение разговора:

— Потом у вас тоже хорошо получалось?

— Не помню. Наверное, не очень, раз я не помню.

— Но тебе понравилось?

— Не помню.

— Но ты ведь захотел повторить?

— Разве?

— Когда-то в начале наших отношений, когда ты еще был честен, ты мне сказал, что у вас это было пару раз.

— Может быть.

— И второй раз ты был уже не так пьян. Но трахнул ее еще раз. Значит, тебе понравилось.

— Не значит.

— Как это?

— Если мужчина трахает во второй раз женщину, это особо ничего не значит. Помнишь, тебе не понравилось, как тебя подстригли в той парикмахерской через дорогу? Ты даже плакала.

— Причем тут парикмахерская?

— А через месяц, когда тебе срочно нужно было подстричься, ты опять пошла туда же. Не просто туда же, а прямо к тому же мастеру.

— Это ближайшая парикмахерская к нашему дому.

— Номер Шухевич в гостинице был рядом с моим.

— Во второй раз мне понравилось, как меня подстригли! — жена вызывающе уставилась на Гурова.

Гуров в отчаянии повозил мышкой по экрану. Потом вместе с креслом развернулся. Он был в халате на голое тело.

— Послушай, — сказал он. — Послушай, любимая. Не понимаю, что мы сейчас обсуждаем. Думаю, что тебе просто скучно. Странно, что ты заводишь всякие такие разговоры именно после секса. Тебе что — было плохо?

— Нормально.

— Ты вроде даже орала.

— Я симулировала.

— О’кей. Половина женщин симулирует, я не против.

— Откуда ты знаешь про половину женщин?

— Статья какая-то была. Кто-то посчитал.

— Посчитал женщин, симулирующих оргазм?

— Типа того.

— А если они обманывали?

— В смысле?

— Ну, говорили, что симулировали, а сами не симулировали.

Гуров вздохнул и развернул кресло к экрану компьютера:

— Думаю, это не наши проблемы.

Жена хихикнула:

— Я так тебе осточертела, что даже слова лень подбирать?

Гуров шумно втянул воздух и снова развернул кресло:

— Завтра мне нужно сдать заявку. Ее надо было сдать еще на той неделе, но продюсер продлил срок. Он мог бы передать работу, но он хочет, чтобы именно я писал этот сериал. Этот текст — это не просто моя блажь. Это деньги, на которые мы сейчас живем. И будем жить, если ты меня не доконаешь этими разговорами.

— Ты угрожаешь мне?

— ?!

— Ты намекаешь на то, что бросишь меня, если я не прекращу?!

— С чего ты взяла?

— А что значит — доконаешь?

— Ну, я умру. К примеру.

— А-а, — она швырнула бычок с балкона и прошлась по комнате. — По-моему, это какой-то дешевый пример.

— По-моему, тебе и правда скучно. Может, пойдешь прогуляться? Доктор придет только в три.

— Куда?

— Ну, дойти до магазина, например. Это было бы кстати, время обеда.

— Ты посылаешь меня в магазин?

— Как вариант. Но я не против, чтобы ты просто прогулялась. Я не голоден.

— И о чем твой сериал? — жена стояла у него за спиной, пытаясь заглянуть в экран.

Гуров терпеть не мог, когда она так делала. Он развернул кресло и сказал, интонируя каждый слог:

— По-жа-луй-ста.

— Что?

— Не мешай.

— Ты имеешь в виду — отъебись?

— Примерно так. Но я говорю это с любовью.

— Ладно, — женщина открыла ящик комода, достала трусы. Натянула. — Ладно. Что купить в магазине?

— Что хочешь. Мне — апельсиновый сок и сигареты, — Гуров заколотил по клавишам.

— Ок, я пошла.

— Эй, — Гуров обернулся. Его реплика затормозила ее в дверях. — Эй.

— Что?

— Я люблю тебя.

Гурова усмехнулась и пошла в прихожую. Надевая пальто, она вспомнила, что забыла про бюстгальтер, но возвращаться в комнату не хотелось.

Консьерж дружелюбно махнул ей рукой.

Косые тени от домов лежали на тротуарах. Её слегка мутило, но вчера доктор, который ставит ей капельницы сказал, что это нормально. Детоксикация. Еще неделя — и она не будет пить никогда. Ну или хотя бы десять месяцев, как в прошлый раз. Десять месяцев — это много. Это больше, чем нужно для того, чтобы выносить ребенка. А уж сколько текстов можно написать за это время.

Семь лет назад не Гуров, а она выскакивала из постели, чтоб сдать работу. А Гуров сидел в том же кресле и докапывался до нее с вопросами. Потом Гуров попёр. Когда много работаешь — рано или поздно ловишь волну. Она тогда радовалась вместе с ним: Гуров шел в гору, они ждали ребенка. Ей нравилось, когда он в компании говорил:

— Эта женщина сделала меня тем, кто я есть.

Потом Гуров стал реже говорить эту фразу.

В этом была логика. Потом Гурова сама стала кричать ему это в лицо, когда они приходили с вечеринок. Она видела, как жалко это выглядит. Гуров тоже видел. Но они прощали друг друга.

Гурова купила замороженную лазанью и апельсиновый сок. И еще сливки для кофе с изображением счастливого семейства и коровы на заднем плане. Отец, мать, двое детей разного пола и корова. В любую семейную идиллию непременно должна втиснуться какая-нибудь корова.

— Хорошая фразочка, — хихикнула Гурова. — Надо записать.

Неделю назад она написала рассказ. Очень хороший рассказ после долгого перерыва. Показала его парочке друзей, они подтвердили, что рассказ вполне.

Тогда она послала его в журнал «***», тот самый, который когда-то первый опубликовал подборку ее текстов, и публикация имела большой успех. Ответ пришел подозрительно быстро. Рассказ отклонили с какими-то идиотскими объяснениями. Типа: «Что-то такое мы уже печатали». А потом оказалось, что у них в редколлегии сидит та самая толстая Шухевич, которая ухитрилась проделать путь от простой наборщицы до редактора. Видимо, она умела не только петь.

В детстве Гурова тоже мечтала стать певицей. У нее был красивый голос, но она иногда не попадала в ноты. Можно было позаниматься вокалом, и все ноты стали бы на место. Но зачем такие сложности, если было множество других вещей, которые давались совсем легко. Какое хорошее слово — «легко».

Она вернулась и взяла с полки бутылку шампанского. Все равно скоро придет доктор и вычистит из ее крови всю эту дрянь.

Полина рисует жирафа. Дорисовав последнюю оранжевую ногу, зовет:

— Ма!

Но мама не слышит. Полина сползает со стула и с листком в руке идет искать маму. В ванной шумит вода. Полина приоткрывает дверь и видит, как мама бреет свои длинные, почти как у жирафа, ноги.

— Ты куда? — говорит Полина.

— К тете Наташе, — говорит мама.

Полине непонятно. Как-то летом тетя Наташа гостила у них на даче. И Полина видела ее ноги. Они были покрыты густым рыжим пухом. Но каждый раз как мама собирается к тете Наташе, она запирается в ванной и долго бреет и ноги, и подмышки, и везде.

— Вот, — говорит Полина и показывает маме жирафа на бумаге.

— Очень красиво, — говорит мама. — Доченька, закрой пожалуйста дверь, холодом тянет.

— А ты скоро выйдешь?

— Скоро!

Полина закрывает дверь и идет рисовать. Рядом с большим жирафом она рисует маленького серого волка. Из ванной выходит мама. Полина слышит, как она пошла на кухню и тоже бежит на кухню. Мама сидит за столом в полотенце на голове и набирает что-то в телефоне.

— Смотри! Я нарисовала волка! — Полина показывает маме рисунок.

— Очень хорошо, — говорит мама и смотрит мимо рисунка.

Полина ждет, что мама спросит, почему он такой маленький, но мама ничего не спрашивает. Она читает сообщения в телефоне, и лицо ее меняется.

— Смотри! — Полина снова показывает волка.

— Полиночка, подожди, мне позвонить надо, — говорит мама и уходит в другую комнату.

Полина садится за стол и опускает палец в сахарницу. Мелкие сладкие песчинки налипают на палец. Мама запрещает ей так делать.

— Почему ты заранее не предупредил? — говорит мама в соседней комнате. — Хотел, чтоб я как собачка весь день ждала?

У тети Наташи есть собачка. Старая белая болонка. Полина приносит белый карандаш и рисует рядом с волком белую собаку. И желтый след вокруг попы. Саму собаку не видно на белом листе. Видно только желтый след и черные глаза. Возвращается как будто заплаканная мама. Она рассеянно смотрит на лист бумаги.

— Это собачка, — говорит Полина, показывая на желтое пятно, и смеется.

Мама не смеется. Ее лицо делается злым.

— Ты что, подслушиваешь, что я говорю? — спрашивает она Полину.

— Да, — честно говорит Полина. — Я подслушиваю тебя.

И тянет к маме полные ручки, потому что сказала нежное. «Подслушиваю тебя» — это как люблю тебя, только нежнее, потому что с ш-ш. Но мама отводит от себя Полинины ручки и, с отвращением глядя на рисунок, говорит:

— Господи, как вы все мне надоели!

Полине делается смешно, что жираф, волк и собака тети Наташи надоели маме. И она говорит им:

— И вы мне, госди, надоели!

И замахивается карандашом на жирафа. Ища одобрения, смотрит на маму. Но мама выходит из кухни и тут у нее снова звонит телефон. И она берет его очень быстро, почти сразу, и говорит дрожащим голосом:

— Ало, ало. Да… И ты меня прости… Я попробую. Сейчас досушу голову и выхожу. Там же? Хорошо, бегу!

Полина слышит, как загудел фен. Как заметались по комнате мамины жирафьи ноги. Задвигались ящики комода. Ей вдруг делается обидно. Она не хочет идти в комнату, а садится на стул и смотрит в окно.

— Полина, иди, я тебе мультики поставлю! — кричит мама из комнаты другим, веселым голосом.

Полина не отвечает. Голубь смотрит на нее с той стороны подоконника. Полина смотрит на голубя. Голубь злой.

В дверях появляется мама в зеленом платье. Ее цвет. Так сказал папа. Мама подходит к Полине и обнимает ее.

— Маленький мой, не дуйся. Я тебе мультики поставила. А скоро и папа придет.

— А почему тетя Наташа никогда не приходит к нам? — говорит Полина.

— Ей ехать далеко, — говорит мама.

— Пусть ее папа привезет.

— Он ее не очень любит, ты же знаешь.

— А ты очень, да? — говорит Полина и смотрит на маму.

— Я тебя сегодня не узнаю, — говорит мама. — Пойдем, я тебе «Трям, здраствуй» поставлю. Помнишь, как ты маленькая совсем просила мультик «про страсти», а мы с папой не могли понять?

Мама делает вид, что смеется. И ведет Полину за ручку в комнату.

Пока Ёжик идет к Медвежонку, мама одевается в прихожей и щелкает замком. Полина любит стоять в коридоре и смотреть, как она уходит. Но маму это раздражает.

Полина слышит, что лифт уехал, и подбегает к окну. Она видит, как мама, в коричневой шубе похожая на медвежонка, быстро бежит к машине по снегу. Она открывает дверь, аккуратно стучит сапогами друг о друга, отряхивая их от снега, захлопывает дверь и уезжает.

Полина садится смотреть мультик. Там медвежонок наглотался снежинок и заболел. И ежик за ним ухаживает. Долго-долго, целую длинную зиму. И Полине кажется, что и она будет здесь сидеть и ждать папу долго-долго. И ей становится страшно и зло. И хочется, чтоб медвежонок умер. Хотя бы один раз. Но медвежонок опять поправляется.

Полина идет на кухню и запускает всю пятерню в сахарницу. Потом берет со стола свой рисунок и красным карандашом рисует струи крови на шее жирафа. Потому что на него напал волк. И на собачку тети Наташи, которой не видно, тоже напал волк. И она зарисовывает собачку красным, отчего ее становится видно. Подумав, Полина зарисовывает и волка красным, как будто и на него тоже кто-то напал. Кончик карандаша стал широким, а линии — жирными. Чтобы было еще страшнее, Полина слюнявит карандаш. Теперь получается настоящая кровь. Как в поликлинике, когда брали из пальца.

— Как же вы мне надоели, госди. Как же вы мне надоели, — бубнит Полина и мажет, мажет всех красной карандашной кровью.

Ключ в замке поворачивается. Папа пришел.

Город был похож на шикарное кладбище.

Приятель Глеба привез их сюда. На автозаправке он залил полный бак, платил Глеб. В итоге вышло дороже, чем на такси. Когда они приехали, приятель пытался вернуть деньги, так как не израсходовал и четверти бака. Глеб не взял. Глеб часто бывал неуместно щедр, как и неуместно скуп. Так думала Анна, глядя на красную, с глубокими трещинами стену гостиницы.

Они долго бродили втроем по улицам, пустым и влажным от дождя. Приятель Глеба много говорил и несмешно шутил. Он был из тех унылых неудачников-эмигрантов, которые всю жизнь стараются казаться весельчаками. Потом они вернулись в отель, и приятель опять задержался, так как женщина-портье ни слова не понимала по-английски. На сайте указывалось, что постояльцы отеля могут бесплатно воспользоваться велосипедами. Велосипедов не было.

Наконец, приятель засобирался назад в Берлин, но тут Глеб предложил перекусить. Анну всегда бесила эта его вежливость, из-за которой они часто проводили время не вместе, а в компании людей, которые были им обоим неинтересны. Приятель согласился. Они снова вышли из отеля и прошли той же дорогой в центр городка, где располагалось единственное работающее кафе. Глеб взял себе пиво. Четвертое за утро.

Глеб не виделся с другом много лет. Тот за это время успел жениться на кореянке, стать отцом, развестись. Друг достал из портмоне фотографию. Невзрачная низкорослая женщина с выступающими зубами. Наверное, в Корее таких тысячи.

— Милая, — сказал Глеб, и друг расплылся в улыбке. — Как вы познакомились?

Приятель никак не мог вспомнить ничего занятного про их знакомство. Рассказал только, что их сына она рожала из экономии в каком-то захолустье. Там стояли старинные родильные кресла. И эта маленькая женщина от боли погнула металлические ручки.

— Сильная женщина, — сказал Глеб.

— Очень, — кивнул приятель и засобирался, как будто только и ждал этого заключения и потому медлил с отъездом.

— Когда я уходил от нее, она пожелала гореть мне в аду, — сказал он, вешая сумку на плечо.

— Хороший знак, — сказал Глеб. — Здоровая жестокость не ушла из отношений. Это хороший знак.

Друг мучительно долго выезжал с тесной парковки отеля, потом медленно разгонялся на неровной улице. Анна улыбалась и махала ему рукой. Когда машина скрылась за поворотом, Анна вспомнила, что забыла зонтик на заднем сидении.

Они поднялись в свой неудобный, аккуратный номер с окнами на крыше. Не снимая куртки, Глеб сделал круг по комнате, потом хлопнул себя по карману и спросил Анну, не надо ли ей что-нибудь купить в магазине. Анна грустно помотала головой. Она знала, зачем ему надо в магазин.

Глеб вернулся через полчаса, позвякивая пакетом.

— Я счастлив с тобой, девочка, — сказал он, откупоривая бутылку.

Они позавтракали на первом этаже маленького красного домика, который носил громкое название ОТЕЛЬ . По всей видимости, дела в отеле шли паршиво. Дама-портье, которая заселяла их вечером, по утрам была еще и официанткой и разносила посетителям дрянной кофе. Посетителей было немного — они и еще какая-то выцветшая супружеская пара в углу, которая поглядывала на них с подозрением. Глеб перебрал ночью и, как всегда после такого, имел с утра виноватое выражение лица. Он пытался спросить у дамы на английском, где находится автобусная остановка. Дама не понимала, морщила лоб и тоже виновато улыбалась. Потом она догадалась достать из кармана допотопный телефон с треснутым экраном и, вводя слова на экран, стала переводить с английского на немецкий. Это не добавило понимания, но они смеялись, довольные друг другом. У официантки были жилистые руки и темные зубы. Но Глеб смотрел на нее так, будто она была красоткой. Он на всех умел смотреть так. Анне это сначала нравилось, потом стало источником бесконечных сцен ревности, а теперь просто раздражало, как и вся его фальшивая мягкость и вежливость, предназначенная только для чужих. Анна вспомнила ночь, его тяжесть и резкость, его тяжелое пьяное дыхание у самого уха и механические движения.

Город, неестественно пустой и нарядный, был похож на декорацию. Глеб и Анна встретили только старушку с велосипедом, груженым цветами. Старушка прошла мимо, как привидение, не замечая их.

Они двигались по указателям Brecht-Hause, то поднимаясь в гору, то спускаясь вниз. Пахло травой и цветами. Ворота некоторых домов были приоткрыты, будто предлагали войти. На деревьях, стоящих вдоль дороги висели бирки, похожие на театральные номерки.

— Тебе нравится Брехт?

— Я не помню, читала ли я его.

— На хрена мы идем в музей?

— Мы идем, чтобы куда-то идти. Не сидеть же в гостинице.

Музей Бертольда Брехта был закрыт. Они сделали несколько фотографий у ворот и пошли назад. Начинался дождь. Гигантские улитки ползали по стволам старых деревьев.

— Это улитки Брехта, — сказала Анна.

— Я люблю тебя, — сказал Глеб и взял ее за руку.

— Чем докажешь? — спросила Анна.

— Хочешь, я буду есть землю?

— Нет. Лучше съешь улитку.

— Ты правда этого хочешь?

— Да.

Глеб отлепил от коры жирную улитку и поднес к лицу. Улитка втянула блестящие рожки. Глеб затушил бычок и облизнул губы.

— Не надо, — сказала Анна. — Мне жаль улитку.

Глеб настоял, чтобы они разделись и легли в постель. Было видно, что он предельно измотан и единственное, на что сейчас он годится, — выпить еще. Анна сказала ему об этом, но он упрямо льнул к ней, и она сдалась. Они словно пытались плыть на лодке без весел в стоячей воде. Анна прикрыла глаза и увидела снег, какие-то деревянные постройки типа русских изб и человека с черной бородой. Наконец, Глеб остановился. Они долго лежали и смотрели друг на друга.

— Я видел Непал, — сказал Глеб. — Маленькие, счастливые люди с красными точками на лбу качали на качелях невест. И было светло и чисто.

— Так бывает только вначале, — сказала Анна.

— Глупышка. Так бывает, когда угодно, если любовь.

Он проснулся ночью и заплакал. Она гладила его большую, лысеющую голову. Он уснул на ее руках. Утром она подошла к зеркалу и увидела, что на ее лице проступают черты старухи.

Потом пошел дождь. Холодный утомительный дождь, который не прекращался до следующего дня. Они сидели в номере. Лежали в номере. Ходили по номеру. Глеб вяло приставал к ней, она вяло ему отказывала.

— Помнишь, давно, когда все начиналось, мы летели на маленьком самолете из Атланты в Аризону, — спросила она, глядя как бегут капли по стеклу.

— Глупышка, и сейчас все только начинается.

— Там была стюардесса. Не юная красотка с точеной фигурой, как на больших лайнерах. Грузная женщина с признаками былой красоты. Когда она везла тележку по проходу, ее бедра еле протискивались между кресел.

— Я так рад, что у тебя маленькая задница. Терпеть не могу большие жопы.

— Ей уже ничего не светило, этой стюардессе, кроме как протискиваться между потертыми сиденьями хлипкого самолетика, набитого мексиканскими работягами. И стареть. И лучший расклад для нее — это если самолет однажды не долетит. Упадет где-нибудь среди кактусов Аризоны.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Иногда я чувствую себя стюардессой в таком маленьком самолетике.

— А кто тогда я? Мексиканский работяга? Я слишком крупный для мексиканца, малыш. — Глеб добродушно захохотал.

— Ты — самолетик.

Глеб ушел и вернулся с двумя бутылками.

И опять наступила ночь. Анна уснула и слышала, как он взбирался на стул и пытался курить в окно мансарды, которое открывалось вверх. Дождь стучал по черепице, и им могло бы быть очень уютно сейчас. Но Анна не помнила, чтобы им было уютно. Глеб часто курил, взбираясь и спускаясь со стула, и наконец шумно упал, опрокинув стул, и долго ругался на каком-то языке. Анна лежала в постели, стиснув зубы, и ждала, когда закончится ночь.

Когда в следующий раз она включила ночник, чтоб сходить в туалет, — он лежал рядом и смотрел на нее. Анна знала этот мутный взгляд. Он не предвещал ничего хорошего.

— Мне нравится твоя красная комбинация, — сказал он. — Иди сюда.

— Мне кажется, ты обращаешься сейчас не ко мне.

Глеб хрипло засмеялся и огляделся.

— А к кому же?

— К любой женщине в красной комбинации.

— Не мудри, моя маленькая стюардесса. Иди сюда.

Анна молча легла на свою половину кровати и погасила свет. Глеб приблизился, шумно дыша. Погладил бедро. Потом с неловкостью крупного зверя взобрался на нее, шумно дыша в ухо.

— Скажи: «Я взрослая девочка».

Он часто просил так сказать. Ему никогда не нравились молодые девицы, которые вечно крутились вокруг него. Но в постели он просил говорить так. Она сжала губы. Ей было сорок лет. У нее были муж и сын, которых она не видела три месяца, и любимый мужчина, который клялся не пить и пил.

Глеб с каждым движением замедлялся. Пока не остановился совсем. Она повернула к нему лицо и поняла, что он уснул. Анна выползла из-под него с тем ужасом, с которым новичок на войне выползает из-под убитого товарища. Подошла к окну. Небо было серым и пустым.

Анна почему-то вспомнила стену дома во дворе, освещенную первым весенним солнцем. В апреле там грелись солдатики. Кривая трещина в рыхлой желтой штукатурке тянулась наискосок. Именно там, у этой стены начиналось лето. Она помнила этот свет у своих сандалий и свою густую маленькую тень на желтой стене. Трещины в асфальте, в которую трава выпускала свои первые зеленые усики. Эти тени, запах сырой после зимы штукатурки — это и была настоящая и вечная весна, которая уходила, чтобы снова вернуться, но никогда не навсегда. И не было в этой весне никаких мужчин, никакого шепота по ночам, сухости и влажности. Был только свет. И свет никуда не делся. Но Анна сама куда-то делась.

Солнце освещало красную стену гостиницы. На пустой улице лежали веселые тени. Они вышли и в четвертый раз пошли по той же улице. Глеб курил и прислушивался к чему-то в себе. Колокол на небольшой церкви прозвонил дважды.

— Давай зайдем, — сказала Анна.

— Иди. Я покурю.

— Ты всю ночь кашлял.

— Это последняя. Клянусь.

Анна взошла по высоким ступеням. Потянула на себя тяжелую дверь. В храме было пусто. Пахло старой пылью, повсюду лежали вязаные белые салфетки. Пустое распятие, украшенное цветами, возвышалось в конце длинной залы. Алтарь был похож на рецепции местных гостиниц с отсутствующим портье. Анна постояла в деревянной пустоте церкви и вышла. Крупный красивый мужчина стоял у ступеней и улыбался ей. Его высокая фигура отбрасывала длинную тень.

— Привет, Анна, — сказал Глеб. — Я люблю тебя.

— Здравствуй, — сказала Анна.

Они пошли дальше по брусчатке, и чемоданы катились за ними будто повозки, покидающие город.

Санька открыла глаза и увидела склонившегося над ее животом прыщавого человека в белом халате. Человек поковырял чем-то, сел за стол и, откусив яблоко, начал писать. Санька видела, как двигается кусок яблока, оттопыривая угреватую, небритую щеку, и чувствовала жажду. Но жажда была только в голове и рождалась по прошлой привычке жить. Остальное тело лежало тяжело и неподвижно. Человек перестал писать, бросил огрызок в мусорную корзину и снова подошел к столу, на котором лежала Санька. В руке у человека что-то блестело. Белое, уверенно очерченное облако красовалось в окне. Саньке стало страшно, и она как маленькая прошептала про себя:

— Мама.

И вспомнила, что мамы не стало еще давнее, чем её, Саньки, потому что и Саньки, судя по бесцеремонности прыщавого в очках, тоже уже не было. На памятнике матери дата смерти была выбита с ошибкой. Санька знала, что это очень расстроило бы мать, которая во всем любила порядок, и все собиралась переделать цифру. Теперь ошибку исправить было некому.

Человек в халате снова что-то записал и щелкнул чайником. Его организм бодро жил, требуя питания. Санька вспомнила, как приезжала к матери на дачу и после московской своей непутевой жизни тоже никак не могла напитаться. Постаревшая мать стояла над ней и, наблюдая, как маленькая и худая как мальчишка Санька поглощает еду, с испуганной издевкой говорила:

— Солитер, что ли, у тебя.

Санька злилась и отпихивала тарелку, а мать говорила — ну что ты как маленькая — и снова пододвигала. Но Санька уже вставала из-за стола и шла за дом. Не от обиды, просто была уже сытая, и ей надо было позвонить Сергею. Ей всегда хотелось ему позвонить, почти в каждый момент. Сказать, что доехала, что в саду все цветет, а вечером цикады такие и звезды просто космос.

Се-рё-жа. Сер-гей. На работе — Сергей Сергеич. Санька говорила с ним шепотом из беседки. Туда не выходят окна, мать не слышит. Мать не любит Сергея Сергеича: он старше на пятнадцать лет, у него хорошая семья, трое детей и больная жена, которая почему-то прекрасно выглядит, и которую он не может бросить, потому что она никому больше не нужна. А Санька здоровая, молодая и нужна всем. Поэтому нужно немного потерпеть и подождать. Все это Санька по глупости выложила матери, когда только начиналась их любовь. Была уверена, что все изменится. Но прошло три года, и ничего не менялось. Менялась только мать, когда звонил Сергей Сергеич. И если что-то слышала — зло комментировала.

Они потом часами не разговаривали, но, когда темнело, садились за стол под яблоней и вместе пили чай.

Человек в халате открыл кран и долго шипел водой.

Санька стояла под душем. Струя воды криво била в стену и брызгала на потолок. Этот осыпавшийся потолок был предметом каждодневных ссор с матерью, которая ругалась, что Санька не смотрит, куда льет воду, и вся побелка отвалилась. И, судя по Санькиному выбору, мужчина, который все починит и отремонтирует, в их доме появится нескоро. Она так гундела и ругалась всегда, и Санька не любила мыться. И только когда Санька пришла с кладбища, встала под душ и поняла, что воду можно лить куда угодно: на пол, стены, потолок, она поняла, что у нее больше нет матери.

Потом Санька заболела. Ничего хорошего, но и не самое страшное, такую стадию в ее возрасте легко лечат. Только она почему-то не поправлялась и через полгода легла в больницу. Сергей Сергеич забегал к ней днем, между делами. Неловко сидел на стуле около кровати, натянуто улыбался. Она смотрела на его красивые руки с блестящим обручальным кольцом, что-то рассеянно отвечала, чувствуя, что не то чтобы перестала, но устала его любить. И что говорить им теперь не о чем, потому что все их разговоры были интересны внутри сильной и большой страсти. А теперь стали общим местом, вроде бесед о погоде и политике. Сергей Сергеич с облегчением почувствовал Санькин неинтерес к нему и забегал все реже, но заботился материально, регулярно переводя деньги на карточку и разговаривая с врачами. Санька писала ему коротенькие «огромное спасибо». Иногда она задумывалась — хотела ли бы она написать что-то еще, и с удивлением обнаруживала, что написать было совершенно нечего.

И теперь, на блестящем металлическом столе, Саньке было совершенно нечего сказать Сергею Сергеевичу.

Вспомнился один августовский вечер. Как они с матерью, опять переругавшись из-за Сергея и Санькиной непутевой жизни, мрачно пили чай под яблоней. Луна была такая большая и яркая, что деревья отбрасывали тени. Облака лежали на небе как мозаика из слоновой кости и их, будто умело проведенный рукой художника, перечеркивал след от пролетевшего самолета. Санька смотрела на эту красоту, и жизнь казалась ей простой и легко разрешимой.

— Во сколько ты завтра выезжаешь? — спросила мать.

— Часов в семь.

— Я тебе там рагу в банку налила и блинчиков положу. Как приедешь — сразу выгрузи в холодильник.

— О’кей.

— На следующие выходные приедешь? У бабушки день рожденья.

— Не могу, мам. Мы с Сергеем уже договорились.

Мать замолчала, но видно было, что сказала она не всё, и что в молчании осталось то, что Санька заранее знает и не хочет слышать. Санька встала, звякнув ложкой, и пошла к своему, отдельному входу в дом.

— Угробит он тебя, Саша, — сказала мать.

— Мам, не начинай.

— А что кружку на столе бросила?

Санька молча забрала кружку и поднялась на крыльцо.

— Посмотри, облако какое чуднóе, — сказала мать, желая удержать Саньку, поговорить еще, но Санька, буркнув что-то в ответ, захлопнула дверь.

А мать еще долго сидела, сгорбившись, за столом, пока не стало совсем холодно. Санька видела в окно ее силуэт, но не нашла сил подойти, потому что злилась. Утром Санька уехала и говорила с матерью по телефону коротко и раздраженно.

Человек орудовал над Санькой, а над его плоской макушкой как специально повисло то самое облако, проколотое самолетным следом. Саньке вдруг стало до страшного понятно, что тот вечер испорчен навсегда. Как будто маленький и ласковый Бог стоял тогда над ними, но они его не признали и разбрелись по комнатам, злые и чужие. И если бы можно было повернуть назад, Санька бы вернулась к столу, обняла мать за плечи. И сказала, что облако чудесное, что оно совершенно удивительное, что она никогда в жизни не видела такого и хрен с ним, с этим хитрожопым Сергеем Сергеевичем, и что она приедет и в следующие выходные и будет здесь с матерью пить чай под яблоней и смотреть в небо. Потому что это и есть счастье.

Санька глубоко выдохнула и умерла навсегда.

Человек в халате, словно что-то почувствовав, поднял голову и внимательно посмотрел Саньке в лицо. Потом пошел в свой угол, сел к столу, но вместо того, чтобы писать, уставился в окно. Большая, нездешняя луна висела над шестым патологоанатомическим корпусом, и деревья отбрасывали длинные тени, как будто день еще продолжался.

Жена пришла под утро и принялась уютно громыхать посудой на кухне. Вязов лежал в своей комнате и слушал, как зажглась газовая конфорка, закипел чайник, полилась вода. Ложечка нежно зазвякала в чашке. Жена пила кофе.

Вязов не спал почти всю ночь, и теперь эти звуки убаюкивали его. Как когда-то давно в больнице, куда его положили, чтоб удалить какой-то отросток на ухе. Голодный, так как перед операцией сказали не есть, он лежал под боком у мамы, и ему было страшно и интересно. А по коридору проносили инструменты в металлических коробочках, катили кого-то на каталке, уборщица терла шваброй пол и шумно отжимала в ведро тряпку.

— Не бойся. Это быстро. А потом сразу кушать пойдем, — шептала мама и гладила его по голове.

И ему стало так хорошо и спокойно, что он задремал.

Когда медбрат пришел забирать его в операционную, он сказал матери:

— А парень-то у вас с железными нервами.

В Москву Мишка поехал потому, что сломал ногу. Первый раз он сломал ее в три года, когда отец и мать еще жили вместе. Потом в пять лет, когда они с матерью поселились в деревенском доме. Тогда врачи долго советовались, глядя на снимки, и рекомендовали наблюдать за костью. И вот, спустя два года, Мишка пошел в первый класс, упал на скользком кафельном полу в школе, и кость треснула в том же месте. После нескольких дней переговоров было решено отправить его на обследование в Москву. В местный аэропорт его привезли бабушка и мать. Там ему купили мороженое, и он долго сидел с костылями в углу, а бабушка и мать смотрели на светящееся табло. Потом бабушка сказала:

— Прилетел.

Мать засуетилась, стала приглаживать волосы и покрылась розовыми пятнами, что с ней случалось от волнения.

Вскоре к ним подошел, улыбаясь, высокий и статный человек, Мишкин отец. У него был красивый голос. Рейс уже объявили, мать передала Мишкины бумаги и снимки и сумку с едой. Еду отец сунул назад.

— Уж как-нибудь его прокормлю, — сказал он, подмигнув Мишке, и красиво, раскатисто засмеялся.

— Котлеты хоть возьмите, — сказала бабушка, но отец уже легко подхватил одной рукой Мишку, другой — сумку и костыли, и они пошли на посадку.

Когда пришел батюшка, решились снять крышку с гроба. Олег лежал, будто снова уменьшившийся до мальчика, с темным от загара и смерти лицом. Густые, выгоревшие на Крымском солнце волосы примялись ко лбу. Отец Олега, прямой и черный от горя, провел по ним ладонью. Волосы поднялись кверху и будто ожили.

Мать стояла справа от гроба и виновато улыбалась. Опасаясь, что она сойдет с ума, родственники-врачи напичкали её транквилизаторами. Единственный сын.

Батюшка замолчал, мать Олега сделала мне знак, и мы вышли в коридор.

Не переставая улыбаться, она протянула деньги:

— Купи мне прокладки.

Просьба была настолько неожиданной, что я переспросила.

— Прокладки мне купи. Месячные начались.

На лестничной площадке, между этажами стояла девушка. Быстро оглянулась. Искусанные губы на заплаканном лице. Юля. На десять лет старше Олега, на десять младше его отца. Оба ее любили.

Я шла в аптеку, и в голове всплывали воспоминания, совершенно неуместные сейчас, когда Олег лежал в гробу.

В университете приятели уважительно над ним посмеивались. За любвеобильность и исключительные мужские способности он получил прозвище «секс». Была история с девушкой из очень приличной семьи, к которой он прибился ради удобства и домашних обедов. Она делала аборт. Это было всего полгода назад, никто не знал, что это последний шанс Олега стать отцом.

Вспомнила нас маленькими, двенадцатилетними. Как ловили рыбу на Хопре самодельными удочками. У Олега пузатый и слишком короткий поплавок все время заваливался набок. А у меня клевало и клевало.

И Олег в детской своей зависти кричал в сторону палаток:

— Папа, у меня опять не стоит!

Родители отвечали дружным хохотом, а мы не понимали, что в этом смешного.

Мы выросли вместе и потому не могли распознавать друг в друге мужское и женское. Был всего один эпизод. В очередном походе на байдарках.

Мы сидели в палатке и ждали, пока кончится дождь. Шмель ползал по брезентовой стенке палатки. Олег поддевал его травинкой, и шмель недовольно и низко гудел.

— Оставь его в покое, — сказала я.

Он послушно выбросил травинку и лег рядом. Дождь падал веселыми косыми штрихами. Трава блестела на солнце, уже пробивавшемся из-за туч. Пахло соснами и мокрой землей. Олег длинно погладил меня по голой ноге. Снизу вверх. У него были взрослые руки. Я оцепенела, но сделала вид, что ничего не заметила. Он сделал вид, что ничего не сделал. Дождь кончился. Спустя семь лет Олега убили.

Прокладки были в зеленых, розовых и фиолетовых упаковках. Я купила зеленую с веселой ромашкой. Мужчина и женщина ослепительно улыбались с рекламного плаката презервативов, радуясь, что у их любви не будет плодов.

Последний раз видела его в конце лета. Олег приезжал к нам на турбазу. Неузнаваемо высокий и широкоплечий. На нем были модные мокасины из рыжей кожи. В те нищие, перестроечные времена такая обувь стоила бешеных денег.

Покатались на лодке. Я смотрела на его руки, когда он греб.

— Всё принца ждешь? — спросил он и подмигнул. — А вдруг я и есть принц?

— Смотри, куда гребешь, дурила, — ответила я.

Мать взяла массажную щетку и с беспамятной улыбкой всё пыталась причесать сына. Но волосы уже не слушались, как раньше, и топорщились мертво и неопрятно.

Батюшка, неслышно ступая, ходил вокруг гроба и пел высоко и стройно:

— Царство Небесное, Царство Небесное, Царство Небесное. Вечный покой.

И казалось, он уговаривал непослушную душу которая тоже топорщилась где-то между жизнью и смертью, не желая ни царства, ни покоя.

Через распахнутую балконную дверь влетел шмель, с густым жужжанием сделал круг и вылетел прочь.

Спустя месяц встретила их в городе. Юля и отец Олега шли, держась за руки. На отце были рыжие мокасины.

— Донашиваю, — он виновато улыбнулся. — У нас размер почти одинаковый.

В почту пришло уведомление о дне рождения моей знакомой, Анны К., с которой я давно не общаюсь. Мне вдруг стало любопытно.

Анна К., что стало с тобой? Последний раз мы виделись десять лет назад. Ты работала на площади Толстого в странной фирме, владельцами которой были американские братья-близнецы. В офисе продавались развивающие игрушки для детей и младенцев. Экологически чистые материалы. Дерево, веревки и металл. Игрушки были аккуратно разложены на огромном блестящем столе. К каждой был приклеен долларовый ценник. Бешеные деньги за простые деревяшки с пазами и дырочками. Кроме того, в офисе были: отличная кофемашина, неограниченное количество шампанского, красный кожаный диван и джакузи.

— Классный офис, — сказала я. — Не знала, что младенцы хлещут кофе и шампанское.

— Братья любят шик, — сказала Анна. — Иногда я ночую здесь

Железо брекетов поблескивало на её зубах.

— Отличное место, — повторила я.

— Братья иногда заезжают, — сказала Анна и снова улыбнулась железной улыбкой.

Она назвала их по именам, показывая фотографии из офисного альбома, но я не запомнила. Просто смотрела фотографии. Братья были похожи на Элтона Джона. Раздувшиеся старые мальчики с желтыми волосами. В блестящих костюмах одинакового кроя, но разного цвета.

— Как ты их различаешь? — спросила я.

— А зачем? — пошутила Анна К. — Они никогда не появляются вместе. Если один в Питере, значит другой в Нью-Йорке. Ты когда-нибудь пила шампанское в джакузи?

Я поморщилась.

— Да, это пошло звучит. Но на деле чертовски приятная штука.

Анна стояла на дорогой паркетной доске в своих огромных замызганных белых кедах, надетых на голую ногу, делала нам кофе и что-то говорила про свою диссертацию, но я её не слышала. Я все время пыталась чисто инженерно представить, как рыжие Элтоны Джоны по очереди трахают её. У меня ничего не получалось. У Анны было выцветшее лицо, плоская грудь и огромная задница. Но внутри нее, в том, как она говорила, как строила фразу, была порхающая легкость изящной женщины. Она производила такое же сложное впечатление, как Пизанская башня.

— Мальчик, мальчик, проснись, — шептала Анна и гладила его грудь.

Глеб шевелился, открывал мутные глаза, шептал «люблю» и тут же опять проваливался в тяжелый, пьяный сон.

Деревья в шапках из снега стояли за окнами.

Анна спускалась вниз, варила кофе и садилась у окна. Она сидела и ждала, когда Глеб вернется. Хотя он никуда не уходил, а просто лежал в постели наверху.

Перевалов пьет пиво из баклажки и каждые полчаса, виновато улыбаясь, удаляется в покосившийся дачный сортир. Это раздражает маму. И Ларису, новую жену Перевалова. Впрочем, не такая она и новая. Просто мы с Переваловым не виделись больше десяти лет.

— Жара, — говорит мама, вытирая пот над губой. — У меня все цветы засохли.

— И у нас, — кивает Лариса. — Растила хризантемы Володе в школу — так все листочки свернулись.

Когда Гоша вышел из дома, день уже кончался. Зимнее солнце трогало макушки деревьев и светило издалека.

«Надо идти к пруду», — подумал Гоша. — «Там всегда солнце».

На светофоре цифры долго отсчитывались назад — сорок восемь, сорок семь, сорок шесть, сорок пять, сорок четыре (как маме), сорок три, сорок два… двадцать, девятнадцать, восемнадцать, семнадцать, шестнадцать, пятнадцать (как Гоше).

Потом добежали до нуля, и Гоша собрался идти, но цифры передумали и снова запрыгали: девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один. Вместо нуля зашагал зеленый человечек, и Гоша тоже зашагал.

Гоша шел в парк, и парк шел навстречу. Катил коляски со спящими младенцами и коляски с умирающими стариками. Вел легко одетых девушек под ручку с парнями и одиноких, тепло одетых старух. Собаки вели хозяев на поводках, и те еле поспевали за ними. Вороны кричали:

— Пар-к пар-к пар-к!!!

«Как Первомай», — думал Гоша.

— Надо, чтоб все влажно было, все-все было влажно, — говорит Валя и давит-давит из тюбика крем на большую ладонь. — Женщина влажной должна быть, мужчина — сухим и стойким.

Вале то ли тридцать, то ли пятьдесят. Кто их, толстых несчастных баб, разберет.

Невская косметика, девятнадцать рублей. Валя берет по десять штук и мажет все-все свое большое розовое тело, каждую складку. Морковный крем пахнет травой и яблоками, хорошо пахнет. Старая мать сердито заглядывает в комнату, испуганно захлопывает дверь. Валя одевается, выкладывает еду из сковородки в контейнер и идет в общежитие к Марату.

Марат сидит на кровати, расставив голые жилистые ноги. С работы только. Устал. Валя ставит на табуретку контейнер, снимает пластиковую крышку. Марат быстро ест. Поев, вытирает рукой блестящий рот и следит кошачьим взглядом, как Валя смахивает крошки с табуретки. Подловив момент, валит ее на свою узкую гастарбайтерскую кровать…

Марат никогда не раздевает Валю. Он не знает, какое у нее розовое тело и как она пахнет яблоками. Он просто задирает платье. Марату нравится смазанный машинный ход его толстого короткого пальца с грязным ногтем. Марат работает в автосервисе и знает толк в здоровых механизмах. Его собственный механизм от плохой жизни работает плохо, но руки золотые. Валя кричит от радости, Марат улыбается крепкими зубами с зелеными крапинками укропа. Опускает юбку. Включает телевизор.

Валя моет с мылом пустые контейнеры и идет домой.

На улице весна. Скоро-скоро расцветут бумажные цветы и наступит Пасха. И Валя, смазав каждый сантиметр своего розового тела, пойдет и обмахнет ограду, где с памятника глядит из овала веселый малый с белокурым чубом, ее жених. Местный выпивоха и дурень, он, десять лет назад попав в афганский плен, взял да и отказался снять крест, к которому и не относился никогда серьезно, носил как погремушку, что мать в детстве на шею повесила. А тут взял, дурень, и принял за погремушку мученическую смерть.

И не знает Валя теперь, жив он в Царствии Небесном или мертв, кто его, дурня, разберет. Но несет сюда и куличи, и пестрые яйца, и себя, пахнущую яблоками. Стоит и смотрит на него, живая и влажная, как весенняя земля. И все из нее всходит, все воскресает. Все, кроме белокурого дурня, потому что нет его в земле. Была бы хоть частица, хоть семечка, влажная Валя посадила бы ее в себя и воскресила, вырастила бы новых белокурых дурней. Но нет, нет ничего, все осталось на чужой сухой земле.

И стоит влажная Валя, и не может заплакать.

Не люблю голубей, синиц и, вообще, птиц. У них пустые глаза и холодные лапы. Что в них хорошего — даже в руках не подержишь.

А Валька птиц жалеет. Зимой сыплет, сыплет на балконе. «Холодно им», — говорит. Весной на балкон не выйти — всё засрано. «Охота тебе, — говорю, — в говне возиться? Думаешь, они понимают что-нибудь?» «Если им Бог крылья дал — значит, не такие они простые. Иисусу на плечо при крещении кто слетел?» «Кто?» «Святой Дух. Белым голубем». «Это другой голубь был. Еврейский. Он питается нектаром и амброзией. А московские по помойкам шарятся. Хуже крыс. Представляешь, прилетел бы такой голубь и всех…» «Коля, ну что ты такое говоришь?!»

Жить на природе с дочерью-подростком, матерью-начальницей и отчимом-кузнецом — это вам не по литературным фестивалям шастать. Тут нормальная жизнь начинается, где нужно за каждое слово отвечать.

Поехали вчера с отчимом в сельский магазин. Я ехать не хотела, в машине вечно жарко, окна откроешь — вся в пыли. А я только летний душ приняла, который на мне и кончился. К тому же, с Сергеем Николаевичем ездить страшновато. Он водит плохо, но уверенно. Каждый раз я надеюсь только на то, что Богу есть, за что его, а заодно и меня, хранить. На заводе тяжелых механических прессов только он умеет вытачивать сложнейшие детали для ледоколов и лайнеров.

Едем мы назад по звенящим от зноя полям, и я чувствую, что пальцы на ногах совершенно окоченели. Кондиционер включен на полную. Начинаю тихонько подкручивать ручки на доске приборов, чтоб сделать потеплее.

— Ты чего? — Сергей Николаевич отрывает взгляд от дороги.

— Холодно. Хочу поменьше сделать.

— Холодно — так выключай! — Сергей Николаевич вырубает кондей совсем.

Мы молча едем дальше. Воздух в машине быстро нагревается. Не знаю, о чем думает Сергей Николаевич, а я прикидываю, сколько еще ехать и успею ли я окончательно взмокнуть. И, конечно же, никак нельзя просить снова включить кондиционер. Человек обязан отвечать за свои слова и ощущения, и не может ему быть в течение пяти минут сразу и холодно, и жарко. Потому что это не человек уже, а так, тряпка на ветру.

В сорок лет я начала хамить матери.

— Тебе потом будет стыдно, — говорит мать и, сунув ноги в галоши, уходит к себе.

Два дома на соседних участках — отличная площадка для семейных драм. Мама курсирует по тропинке туда-сюда. Обижается, уходит, потом, забыв, что обиделась, приходит снова, чтобы дать ценный совет. И, обидевшись с новой силой, уходит опять, от расстройства долго не попадая ногой в тапку-галошу.

— Подохну, стыдно будет тебе, — говорит мать.

— Да мне уже стыдно, — отвечаю я, помешивая в кастрюле. — Дохнуть не обязательно.

— Вспомнишь, как мать к тебе ходила.

— Не забуду.

— Не знаю, с какими ты там писателями общаешься. Скажу одно: в Москве ты превратилась в хамло.

— Да я и была.

— Нет, в Воронеже ты была приятной интеллигентной девушкой.

— Просто я тебя боялась.

Мама по-пиратски усмехается и суёт ноги в галоши.

Я вру. В обед я тайком подложила себе добавки рагу. Первую, легальную порцию я съела при маме. Варя тоже ела. Мама с подозрением смотрела на нас, предполагая, что у нас глисты, раз мы столько жрем. Варька сломалась на этом и отказалась от чая, а я выпила кружку чая, а потом тайком подложила себе добавки.

Человек, который в течение тридцати лет встает в шесть утра и честно работает до вечера, становится носителем такой несгибаемой и безусловной правоты, которую не перешибить ничем. Какая-то простая и тяжелая правда лежит в нем как камень на дороге. Даже если этот человек глуп, невозможно говорить с ним, не ощущая своей приспособленческой породы, паразитарной гибкости своего, якобы, интеллекта, который есть хоботок для сосания крови из себе подобных.

Тридцать лет с шести утра. И можно никому ничего не объяснять. Просто отхлебывать чай из кружки и смотреть.

На дороге в Новоживотинное валяется сбитая лиса. Никто ее не тронул, не забрал, не оттащил в сторону. Она лежит в точности там же, где и три дня назад. Человечество совершенно потеряло интерес к живой природе. Мертвы охотники, мертвы рыбаки, мертвы собиратели дохлых лис. Плюс тридцать три в тени.

Встретила председателя садового товарищества.

Председатель потен, рыж и гол по пояс.

Зажимая под мышкой модный транзистор, председатель сообщил о планах. Выводить товарищество из запустения, должников прижучивать, брошенные участки передавать в новые руки, дорогу строить и электрифицировать.

Я кивала головой, а про себя надеялась, что хватит на меня нынешнего запустения, потому что именно запустение это мне и дорого. Сосны, выросшие на свободе, трава, шуршащая по днищу машины. Одичавшая и сладкая как мед клубника на соседних брошенных участках, которой так много, что не снилось мне в сладостном пионерском сне, когда дрались мы за бледно-рыжие пыльные ягодки у обочины. Вечером, в прохладе, я совершаю набеги на эти участки и возвращаюсь с круглым животом, помолодев до школьницы, потому что молодость возвращает не хирургия и не удовлетворение от достигнутого, а вкус зеленого клопа, которого ты съела вместе с ягодой. Абсолютно такой же вкус клопа, как тридцать лет назад. Обалдеть просто.

Отчим закончил строительство сарайчика, и наступила почти тишина. Но тут пришли два затюрханных мужичка и под горестные крики мамы порубали всю растительность с той стороны забора. Малину, вишню и смородину, которая растет здесь буйно и самостоятельно. И тоненькие клёны, которые мама выхаживала и поливала два года.

— Деревья не положено, — сказали мужички. — Тут дорога будет. Хорошая. Щас бульдозер придёт, и будем делать дорогу.

Деревья жалко. Я за деревья пасть порву. Но нету уже деревьев. Зато прямо с утра жгут что-то вонючее.

А покой человеку не положен. Потому что, ежели у него уже тут покой будет так его, вообще, помирать не загонишь.

Мужики, расчищающие дорогу для бульдозера, дошли до участка лучшего инженера России Володи Вавилова и там вляпались в огромную кучу говна. Лучших инженеров России голыми руками не возьмешь.

Сидела на даче и смотрела, как высокая трава колышется над ржавой железякой. Проходили мимо люди. Под гору и в гору. Ветер гремел жестянкой. Солнце садилось за рекой. И текст был везде, прекрасный и живой, обозначенный когда-то человеком, но, как одичавшая собака, уже забывший человека.

Подумала, что Зона у Тарковского — это и есть Литература. Неведомая, красивая и страшная. Зона живет по своим законам и не нуждается в нас, но отвечает на вторжение. Вы либо пропадаете, либо куда-то доходите. Но нет в этом никакой вашей заслуги, так как нет ни стратегии, ни рецепта. И уж тем более смешно думать, что человек в литературе делатель. Он — жатва.

Мама купила Сергею Николаевичу, моему отчиму, шлёпанцы для дачи.

— Великоваты, — хмуро сказал Сергей Николаевич, сунув в них ноги и обнаружив излишки подошвы спереди и сзади. — Но дело поправимое.

С этими словами он взял топор и, не снимая шлепанцев, небрежно обрубил выступающие задники.

— Что ты делаешь?! — воскликнула мама.

— Отсекаю лишнее, — надменно сообщил Сергей Николаевич и ушел пилить какую-то хрень у забора.

Мама и отчим, пребывая в состоянии непрерывного ремонта и стройки, так захламили свой дачный дом, что принимать там гостей просто невозможно. Поэтому всем их посетителям почти сразу предлагается пройти в мой. Это тот уникальный случай, когда в дом «писателя» при жизни регулярно водят экскурсии, не обращая внимания на протесты самого писателя, да еще заставляя его перед этим убирать в комнате. Чтоб перед людьми стыдно не было.

Моё тихое деревенского утро началось со звуков пилы и топора.

— Варя, складывай деревяшки по размеру, — руководила мама за стеной.

— Нельзя ли потише! — крикнула я прямо через стену и была услышана, так как действие происходило в полуметре от моей головы.

— Мама просит потише, — сказала Варя.

— Маме вставать пора, — сказала моя мама. — Спит как лошадь.

— Вы не могли бы пилить в другом месте? — пискнула я через стену.

— Нет! — сказала мама. — Тут хорошая тень.

— Зачем вы поставили душ прямо в центре участка? — спрашиваю я.

— Чтоб не видеть ваши рожи! — бойко отвечает мама.

Я не против. У меня мизантропия третьего уровня. Но душ закрывает вид на изгиб реки, который открывался раньше с маминой веранды.

А вообще смешно искать покоя на даче, когда все в отпуске. Какой тут покой. Времени мало, а незакрытых гештальтов полно. Любовь пульсирует и ищет выхода. Солнце садится за рекой. Свистят невидимые птицы, трещат невидимые цикады, и кто-то Невидимый готовит тебе что-то. Лучше не знать заранее, что…

После просмотра посетителями «дома писателя», замера комнат и ощупа стен, наведения справок, что сколько стоило (утеплитель, фундамент, доставка), мама предложила гостям выпить кофе. Моего кофе, которого и так осталось только до завтра и который можно купить только в городе!

— Сейчас Лера сварит нам кофе! — сказала мама, улыбаясь как дрессировщик со стажем.

Я сказала, что пить кофе в тридцатиградусную жару не намерена, сделала гостям противную рожу и закрылась в доме. Так рождаются истории о писателях-мизантропах.

Перед сном — традиционное чаепитие.

— Дверь закрывайте! — покрикивает на входящих отчим, сидя нога на ногу на первом этаже своего дома, где по совместительству располагается общая кухня. Дверь новая и закрывается туго. Я шныряю с кружками и продуктами туда-сюда, и многократное закрывание двери меня злит. Тем более, что в комнате очень душно. Оставляю дверь приоткрытой.

— Я попросил закрывать дверь! — грозно говорит отчим.

— Да ладно вам, — говорю я.

— Что значит ладно? Я у себя дома! Вот идите на свой триста второй участок и там делайте, что хотите.

— А я и здесь у себя дома, — говорю я.

— Нет! Идите на свой триста второй. А здесь моя территория!

— Тогда вы тоже у нас не хозяйничайте, — говорю я. — А то ваша жена весь день сегодня у нас просидела.

Я разворачиваюсь и иду к двери.

— Мы им воду отрубим, — говорит отчим маме. — Посмотрим, сколько они без воды протянут.

— А мы вам в наш туалет ходить запретим, — говорю я. — Посмотрим, сколько вы протянете.

— А мы придем и насрём у вас на веранде, — говорит отчим и гогочет.

— А мы придем и насрём у вас на могиле, — говорю я.

Мама делает испуганное лицо. Отчим щурится и с удовлетворенным лицом отпивает чай. Дверь закрывается и открывается.

И вот, часов в шесть вечера, когда все обиды озвучены, когда все выговорено, выплеснуто, заедено колбасой и запито кофе, солнце перестает греть, и летний душ начинает остывать. Блестит вдалеке неласковая река Дон. И вдруг становится красиво и бессмысленно. И мама говорит:

— Варечка, сыграй на флейте.

Варька берет флейту и начинает играть. С ошибками и неправильными паузами. Мелодии, которые я слушала семь лет, но так и не удосужилась запомнить, кто автор. Солнце садится за яблони. И кажется, что мы все попали в борозду какой-то глупой и запиленной пластинки, которую крутят каждое утро снова и снова. Но все равно это — музыка, которая когда-нибудь оборвется. И ты ненавидишь её за то, что она повторяется, и любишь за то, что она кончится.

Пережив еще один жаркий день, ты выходишь в шестом часу и идешь к Дону. Впереди желтющее поле и тополя, и домики с красными крышами. Красота слишком приторная для фотографий, но веселая вживую. Спускаешься к воде и не узнаешь пляж — все заросло, и текут быстрые и непрозрачные воды. Мимо и зло текут. И плыть нельзя, потому что унесет и не выберешься. И дурная такса, которая здесь с толстой хозяйкой, все время подходит к тебе сзади, щерится и нюхает ноги. И ты заходишь по пояс, боясь, что если лечь на воду, уплывут тапки. Тут все купаются в резиновых тапках, потому что иначе порежешь ноги. Выходишь, и жирные оводы кружатся над верхней, потной частью твоего тела. И такса с противной мордой опять нюхает ноги и опять сзади. И какие-то мужички в пестрых плавках спрашивают, хороша ли водичка. И улыбаются, будто это место отдыха.

Идешь назад, в гору. Входишь в подсолнуховое поле, которое выше тебя. Из-за облака выкатывается солнце и начинает так жарить, будто ему неизвестно, сколько времени. И ты чувствуешь, как взмокли волосы под шляпой, и идешь по потрескавшейся от жары черной земле. Идешь мимо заграждений, где дачники с остановившимися от мучения лицами поливают пышные свои и жалкие овощи, высаженные рядами. И вот тут. Вдруг. Нападает на тебя такая незнакомая бабья злость, будто жить тебе тут вечно, ходить под этим злым солнцем на мутную реку, отвечать дуракам с пивом, что водичка хороша, и жить-жить-жить в этой земле, пока не умрешь. И чувствуешь ты, что вся земля тут пропитана этой бабьей яростью. Всходят на ней поля, краснеют помидоры, гнут ветки яблони и вишни. И подо всем этим проступает заскорузлость, изможденность и какая-то вековая спекшаяся мука человеков и растений. И тогда понимаешь, что все. Пора в Москву.

— Посмотрела прогноз погоды на следующую неделю, — сообщаю за обедом я. — Будет очень жарко. Мы уезжаем в Москву.

— Поступки нормального человека не могут зависеть от погоды, — говорит мама.

— Почему это?

— Потому что он не сраная птица.

— Если человек живет в поле, то могут.

— Этот прогноз сто раз в день переписывают. Ты будешь ездить туда-сюда за хорошей погодой?

— Человек должен стремиться находиться там, где ему хорошо. Плюс тридцать два — это не мой климат. У меня мозги отключаются.

— Они у тебя в любом климате отключаются. А дом когда будешь докрашивать?

— Не знаю. И так по вечерам ноги болят.

— Построили дом. Пусть его теперь плесень ест.

— Мама.

— Что?

— Я сраная птица.

Поехали с мамой и Варькой на пруд в Репное. Собирались долго, поэтому приехали к вечеру. И обалдели. Берег пруда, представляющий из себя вытоптанный чернозем с чахлой травой, а также прилегающая часть воды кишели бледными телами и являли собой центральный элемент триптиха «Сад земных наслаждений». Люди поглощали и были поглощаемы, ущемляли и были ущемляемы. В центре композиции девочка прорыла песок до перегноя, и в прибрежные воды, и без того мутные, вливался веселый черный ручей. Рядом ползал папа в семейных трусах и счастливо приговаривал: «Копай, Машенька, копай». Прямо как папа Паганини из советского фильма, который, умирая, кричал: «Играй, сынок!»

— Какое столпотворение! — воскликнула мама и прижала к себе добротную белую сумку.

Мы вышли из машины и разделись. Раздевшись, мама продолжала прижимать к себе сумку.

— Оставь ее в машине, и пойдем купаться, — сказала я.

— Нет. Она будет привлекать внимание.

— Положи ее в багажник.

Мама с сомнением посмотрела на багажник:

— А вдруг машину угонят? Вы швыряете ключи где попало.

— Тогда положи сумку под машину, — сказала я. — Машину угонят, а твоя сумка останется.

— Я пойду с сумкой, — сказала мама. — Будем купаться по очереди.

— Давай прикроем ее полотенцем, да и все.

— В этой сумке вся моя жизнь: кошелек, паспорт, кредитные карты.

— Зачем ты взяла её с собой?

— Машинально.

— Учти, мы будем долго плавать, — сказала я.

Мы с Варькой бросили вещи у куста крапивы и, пробившись сквозь лоснящиеся тела купающихся, поплыли к другому берегу. Мама стояла в лучах заката, величественно расставив ноги, и смотрела, как мы уплываем все дальше. У маминых ног белела добротная сумка, в которой была вся её жизнь…

С утра прижарило, и мы докатились до гнилых разборок из-за хлеба и воды. К диалогу подключилась Варя, мама этого не вынесла и кинула в нее стаканчиком с кофе. Кофе медленно растекался по веранде, а мама быстро удалялась в сторону своего дома. На доме сидели рабочие, которые меняют крышу, и с упоением наблюдали за нами. Их черные от загара лица были одухотворены происходящим. С них можно было писать картину «Киргизские рабочие в итальянской опере» или что-то типа того.

Несмотря на то, что отчим заплатил киргизам за работу, он принимает активное в ней участие. Худой, одетый в лохмотья, он выглядит как самый изможденный и оборванный рабочий. Распознать в нем заказчика невозможно. Любуюсь отчимом.

Вскоре обиженная мама возвращается, потому что сидеть в доме с разобранной крышей и киргизами над головой, которые хреначат молотками по железу — это еще хуже, чем с нами. Сажусь за компьютер.

— Уйми своего охамевшего ребенка! — спустя десять минут кричит с веранды мама.

— Бабушка первая начала хамить! — кричит Варя. — У меня уже голова на нервной почве чешется!

— Может, у тебя вши? — веселится бабушка и начинает копаться в Варькиных волосах.

Общение с родственниками — это как все время вкладывать друг другу перста в незакрывшиеся раны. И больно, и страшно. И жизнь бьется живым нервом. И любовь бьется. И человек весь бьется, как мелкая, глупая рыба в пальцах.

По утрам здешняя природа выкатывает в небо такую ядреную звезду по имени Солнце, что под ней все корчится и съеживается, быстрее живет и стареет. Едешь по полю в плюс сорок, пыль белая столбом, живое спекается с мертвым, люди бредут с остановившимися лицами, и только красиво очерченное облако висит вдалеке, будто и не бывает красоты без мучения. И кажется, что текст, живой и плотный, бьет из потрескавшейся земли всюду, куда ни ткни. Вот только сядь и пиши, сядь и пиши. И, пережив еще один невыносимый день, садишься перед белым листом. А он пуст и красиво очерчен, как то облако. И будто кто-то так тебя и задумал. Чтобы пыльный и измученный солнцем ты сидел перед пустым белым листом. И всё.

Когда мы с Варькой вернулись из кино, с соседского участка доносилось хоровое пение. Мужчины и женщины довольно слаженно пели под магнитофон:

«Не было печали, просто уходило лето, / Не было разлуки — месяц по календарю, / Мы с тобой не знали сами, что же было между нами, / Просто я сказал, что я тебя люблю…»

Вот напишешь сценарий про лето в деревне, вставишь туда такой хор, и тебе скажут: «Что это за театральная херня? Ты когда в деревне последний раз была?»

БЫТЬ 

В деревне никаких лишних диалогов. Вот бабка с костылем выкатила тележку с мусором и поставила прямо посередине дороги. Тут я еду. Высовываю голову и говорю:

— И как мне теперь проехать?

— Тут едь, — бабка чуть двигает телегу и показывает на траву на обочине.

— Так у вас там гвозди и пни, колесо проколю.

— Едь, — говорит бабка и по ее лицу вижу, что телегу убирать она не будет.

Проезжаю по обочине.

— От, — говорит бабка мне вслед.

И всё.

Соседи относятся ко мне недоверчиво, но с почтением. И не потому, что я что-то там пишу. А потому что я пью много натурального кофе. С утра мелю на веранде и варю. Одна дама даже приходила узнавать, что за сорт такой. Чтоб себе купить и «тоже омолаживаться».

А на дурацкие вопросы деревня вообще отвечать не будет. Вот спросите деревню: «Быть или не быть?» Деревня посмотрит на вас как на идиота, сморкнется в одну ноздрю, руку о карман оботрет и пойдет крышу чинить. Чтоб зимой на голову не текло.

КОШКА 

Неделю к нам ходила кошка, и я ее подкармливала. Сегодня, когда пошел дождь, она пришла и прошмыгнула в дом. И я ее прогнала. Потому что кошка неизвестно какая. Может, у нее лишаи и страшные болезни. И мы все облысеем и умрем. А так — никогда.

Кошка удивилась. Она долго сидела на тропинке и смотрела на меня. Маленькая белая кошка в зеленой траве. Очень аккуратно сидела, обвив хвостиком передние лапки. И это было особенно невыносимо.

* * *

Битва с деревней продолжается.

Во время покраски окна на втором этаже чуть из него не вывалилась. После чего поняла две важные вещи:

а. нехер изображать из себя всесторонне одаренную личность

б. жить опасно и прекрасно

Чуть позже я поняла третью вещь:

в. окно покрашено хреново.

ВЕРАНДА 

Приезжал с ночевкой отец. Уперся, что будет спать на веранде, а не в доме. И вот все улеглись в большом просторном доме, и только мой маленький худой отец лежал на полу веранды в спальном мешке, с фонариком в руке и трагически смотрел в небо. В свете фонарика роились комары и мошки.

Я подумала, что он обиделся (предварительно была дурацкая история с тапками), и еще раз попросила его пойти в дом. Он интеллигентно, но очень твердо сказал, что будет спать здесь. Чем дольше я его уговаривала, тем тверже он отказывался и начал злиться.

Я закрыла дверь, легла на кровать, но мучилась и не могла уснуть. Сначала от растерянности перед человеком. Потом от стыда. А потом — с ужасом распознав в отце тонкое, строптивое и гордое существо, которое живет и в маме. Под первым или вторым слоем всякой бытовой ерунды. То есть в них всё еще были живы эти две половины какой-то одной живой субстанции, которые томились, тосковали, придирались к окружающим в поиске друг друга. Спустя двадцать лет я вдруг осознала, какая трагедия, что эти люди расстались.

ОКНА 

Слушая веселые истории о том, как я чуть не выпала из окна, и глядя на мои волосы и руки, перепачканные краской, знакомые задают логичный вопрос:

— Зачем ты делаешь это сама?

И, вспомнив тех безалаберных наемных работников, которые уже приложили к дому равнодушную силу, и не желая говорить о них, ты отвечаешь:

— Потому что никто это не сделает так, как я.

И в тот же момент ловушка захлопывается. Ты видишь деда с желтыми пальцами, которые так исколоты шилом, что ничего уже не чувствуют, потому что дед шьет войлочные тапки для всей семьи. Тапки на резиновой подошве, которой сносу нет. Видишь бабку, которая, пыхтя и опираясь на костыль, красит ограду могилы деда. Потом отчима, который всю жизнь строит свой дом один, и дом так и недостроен.

Птицы летят на юг. Рыбы уплывают в теплые моря. А ты как дерево, навсегда привязан к этому дому, к этому окну, и корни эти и держат, и душат. И смерть играет с тобой в поэзию, притворяясь распахнутым окном, которое некому покрасить.

ПЁТР 

Пришел ящерица. Назвала Пётр. Пили кофе, говорили о погоде. Пётр даже вздремнул. Потом отпустила его. Он, правда, не очень хотел переползать с теплой ладони на мокрую, холодную траву. Но такова его пресмыкательская судьба.

Вырастет Пётр большой и старый, будет лежать на горячем камне и рассказывать внукам, как сидел в детстве на теплой ладони огромного, но доброго великана. Может, самого Бога. И Бог с ним говорил. А внуки будут слушать, кивать змеиными головками и переглядываться. Мол, совсем дед из ума выжил.

ДЛЯ КРАСОТЫ

А после семи спускается такая благодать, что могу, наконец, ответить на вопрос «зачем я здесь». Все кругом умиротворенно цвиркает, стоит и течет, и как бы бездарно ты не прожил день, но и на тебя спускается благость просто за то, что ты жил здесь, под солнцем. И только женщина, купившая недавно дом за поворотом дороги, кричит и кричит на своего больного сына. Сын мычит и не может ответить. Женщина поселилась здесь с семьей недавно и часто провозит коляску с больным мальчиком вдоль нашего забора. Она улыбается и глядит по сторонам, и сын улыбается и глядит по сторонам. Но к концу дня устает она быть матерью больного сына и кричит на него до хрипа. Но потом устает кричать.

И приходит вечер без комаров, но с цикадами. И я смотрю на плохо покрашенные белые створки окон, и в сумерках они кажутся ослепительно прекрасными.

А потом звезды, огромные, как в горах, зависают над каждыми десятью сотками. Они есть и у меня, и у мамы с больным мальчиком. Они висят как божья геометрическая задача, которая так велика, что не разрешить ее никакой самой сообразительной головой. Звезды видели, как плещется море здесь, на краю Среднерусской возвышенности, они перевисят и меня, и несчастную мать больного мальчика, и мой дом с белыми окнами и все это глупое деление земли на квадраты и сотки. Но сейчас мы сложены, скомпонованы вместе и нужны друг другу. Мы вечерний хор, акафист, целое и часть. Мне нужны и мальчик с его страданием, и его крикливая мать, и наверное, я им тоже нужна, иначе кто писал бы это.

И ответ на вопрос «зачем?» лежит здесь по-простому, сверху. И знает его даже старуха, которая, отерев руки о фартук, садится вдруг возле своего бессмысленного огорода на лавку и смотрит в небо…

© Лера Манович ler-manovich@yandex.ru