Коротко об авторе. Евгений Лукин родился в 1956 году на Новгородчине. Окончил исторический факультет Ленинградского педагогического института имени А.И. Герцена. Работал учителем, журналистом. В 1983 был призван на военную службу в КГБ СССР. В настоящее время — начальник пресс-службы Петербургского управления Федеральной службы безопасности России. Евгений Лукин — автор поэтического сборника «Пиры», нескольких книг переводов с древнерусского и древнегреческого языков. «На палачах крови нет» — его пятая книга.

Теперь уже, наверное, никто не сможет поведать о том, почему он, деревенский малограмотный парнишка, бежал от отца в Питер. То ли крутой нрав новгородского землепашца Родиона Матвеева был тому причиной, то ли рано проснувшееся желание самого Михаила жить своевольно, то ли еще что.

Известно: поздней осенью 1907 года пятнадцатилетний паренек очутился в столице Российской империи. В руках — узелок с бельишком и небольшими сбережениями: как-никак два лета бурлачил на Мете у подрядчика Шаркова. Устроился поначалу мальчиком на побегушках в частную техническую контору «Иохим», а затем рассыльным при Ларинской гимназии. Город знал плохо. Посему вскоре перевели его в истопники: дело нехитрое — знай подбрасывай поленья в огонь. Перезимовал между печками в классных коридорах. Потом подался в конюхи, а там — в швейцары.

Так вот и мытарствовал бы Михаил Матвеев в Питере, если б не повстречал рабочего Жукова. Он, Жуков, как увидел нескладного швейцара у девятого дома на Бармалеевой улице, сразу понял: пропадет парень, обернется блюдолизом. И привел его на завод «Вулкан». Стал Матвеев подручным токаря: трудился рука об руку с Тишкой Гартным, будущим большевистским писателем и академиком.

С тех самых пор накрепко связал Михаил свою жизнь с рабочей Петроградской стороной. Здесь нашел любовь-зазнобу. Здесь родился у него первый сын. Здесь в феврале 1917 года добровольно вступил в Красную гвардию. Командир отряда Луц так и сказал: «Матвеев нашенский — не подведет!» Не подвел: во время уличных боев метко стрелял по жандармам — последним гвардейцам, отважившимся защищать павший царский трон.

Надежным человеком был Матвеев: что ни скажут — сделает без рассуждения. Вот и 25 октября явился как приказали на заводской двор. Вместе со всеми вскрывал топором длинные ящики с винтовками, присланные сестрорецкими оружейниками. Вместе со всеми шагал под красным знаменем к Зимнему дворцу, чтобы свергнуть по призыву большевиков демократическое Временное правительство. У дворца его избили до полусмерти. Позднее вспоминал: «Нанесено было до 20 ударов тупым оружием по голове. Перевязку мне сделали в Преображенском полку по распоряжению т. Антонова-Овсеенко»(1).

Это был первый бой Михаила Матвеева за Советскую власть. А сколько еще впереди!

В красногвардейской цепи спускался он с Пулковских высот навстречу казачьим сотням генерала Краснова. Сквозь декабрьскую метель мчался по чугунке, вез голодающим эшелон хлеба с украинской станции Гришино — по личному указанию Владимира Ленина. Возглавлял летучий отряд Чека на Петроградской стороне. Штурмовал мятежные форты «Красную Горку» и «Серую Лошадь». И жестоко мстил за гибель 370 красных бойцов, казненных неклюдовцами накануне: «вместе с Павлуновским, Медведевым, Ждановы, Разиным, Сулаковым и Ругаевым производили все операции расстрела собственноручно»(2). «За беспощадную борьбу с контрреволюцией» получил именной браунинг.

Только вот задумывался ли он, кого убивал? На фортах, в крепостных полках служили его земляки — крестьяне Новгородской и Псковской губерний, уже познавшие, что такое продразверстка.

Вряд ли думал о том бесстрашный чекист. С тех пор, как избили его у Зимнего дворца, частенько терял память, истерично кричал или морщился от болей, разламывающих голову. Да и забыл Михаил, откуда родом — из какого родника воду пил, из какой печи хлеб ел. За десять с лишним лет ни разу не приехал в отчий дом: напрасно ждала его старая мать, Прасковья Осиповна, схоронившая мужа на деревенском погосте…

Но служил Михаил честно, как подобает солдату Революции, в которую он верил и которую, может быть, даже боготворил.

Правда, однажды написал, как мог, бумагу начальнику: «В виду тово, что я человек мало грамотной и кроме всево тово необладаю памятью и красноречием, посему считаю себя слабым для работы. Прошу вашево разрешения для использования миня на другой работе или вовсе уволить из органов ГПУ как неспособново»(3).

Случилось это после того, как выручил он своего дружка Юргенса: тот, будучи выпивши, тащил с фабрики шоколад милиционеру Фишу. Задержали пьяницу на проходной, сдали куда надо. Он позвонил Матвееву: Миша, спасай, залетел по пьянке! Спас — ослобонил от народного суда. Но кто-то заинтересовался этим делом: Фиша осудили на год «за незаконное получение продуктов», а Матвееву, знать не знавшему про украденный шоколад, влепили строгача по партийной линии. Он замкнулся, понял, что в ГПУ «много публики, которая всегда способна закопать… живым в могилу».

На рапорт наложили снисходительную резолюцию: «Несвоевременно, так как вопрос не стоит так остро, как вы указываете». То есть, вроде как малограмотные, не обладающие памятью и красноречием еще нужны ГПУ. И остался Михаил Матвеев чекистить.

Тогда его сразу в Томск отправили: там комендант требовался — отстреливать контру'. Из Томска перебросили в Троцк, где находился политический карантин для беженцев из Прибалтики. Тут с порученной работой не справился: уж больно был охоч до баб. Приглянулась ему эстонская беженка Висман и закутил с ней напропалую: водка, конфеты, яблоки и все такое. Короче, оскандалился.

Отругали Михаила за моральную нестойкость, стали кумекать, куда еще послать? На оперативную работу нельзя: в бумагах так накаракулит — сам черт не разберет. Необразован ведь. И решили: раз другому мастерству не обучен, то быть Матвееву комендантом Ленинградского ГПУ, командовать расстрелами.

Четыре года стрелял без единой осечки. От самого Ульриха благодарность получил — за умелую организацию «процесса» над Шиллером и Карташевым. А какая характеристика! «Исполнительный, дисциплинированный и преданный работник». «Работает без ограничения времени». «Проводит операции, выполняет их хорошо, быстро, точно и толково». Правда, «в работе проявляет иногда излишнюю горячность», «бывает вспыльчив и резок ввиду болезненного состояния» то есть, виноват в этом не Матвеев, а прапорщики у Зимнего дворца, что голову его не поберегли для толкового дела.

В 1933 году передал Матвеев расстрельные бумаги своему помощнику Александру Поликарпову, а сам стал заместителем начальника Ленинградского ГПУ по административно-хозяйственной части: выслужился, так сказать. В дудергофском заповеднике под Ораниенбаумом для Кирова, Кодацкого и прочих высокопоставленных большевиков охоту организовывал, чтобы, значит, кабаны вовремя из кустов выскакивали, а пробки — из бутылок. Доставал чинушам каракулевые пальто и меховые тужурки. Отправлял, согласно списку, пакеты с красной икрой, балыками и другой снедью в Москву. Попойки устраивал на дачах: по поводу приезда начальника Ленинградского управления НКВД Ваковского, отъезда его жены к Черному морю на отдых, назначения Перельмутра руководителем местной контрразведки, празднования годовщины Октябрьского переворота и просто так, без повода(4).

На холостяцких пирушках Зэковский, бывало, напьется, увидит симпатичную незнакомку, заплачется: хорошая девочка — жаль, не моя. Матвеев тут как тут с утешением: вот когда лакейская выучка пригодилась. А сам никак не мог понять: чего так хозяин убивается? Баб кругом пруд пруди — выбирай любую.

Однажды поехал в сочинский санаторий. По дороге познакомился с Изольдой Донгер. Об этой веселой и любвеобильной даме особо следует рассказать.

В 1901 году ее матушка вышла замуж за шведского боцмана Эдуарда Стуре. Через две недели после свадьбы он ушел надолго в море, а молоденькая жена уехала в имение Зегевольд, где за ней стал ухаживать князь Кропоткин. Когда боцман вернулся, то застал возлюбленную в интересном положении. С горя запил, рехнулся и бросился в бездну вод. Родившуюся девочку сумасшедшая мать вздернула на люстре и скрылась в неизвестном направлении. Эльзу чудом спасли и отдали в рижский приют «Айхен-гайм», где она и воспитывалась. В 1919 году сиротка бежала из приюта вместе с отступающими красными латышами: среди них был и знаменитый чекист Берзин. В Москве по рекомендации последнего стала работать в Реввоенсовете республики, однако вскоре была уволена: дала пощечину племяннику Троцкого, который нагло приставал к ней. Приехала в Питер и, мечтая об артистической карьере, занялась проституцией(5). С неделю ее клиентом, к примеру, был немецкий кинорежиссер и писатель Вильгельм Аксель, пообещавший устроить девицу в неаполитанскую школу пения и, конечно же, обманувший ее. В конце концов Эльзе удалось соблазнить одного актера: тот поселил неофитку в своей квартире на Невском проспекте, купил красивый костюм и придумал изящный сценический псевдоним — Изольда Донгер. С той поры гастролировала она по городам и весям, распевая тирольские песенки(6).

Узнав, что Матвеев служит в НКВД, певица расплылась в очаровательной улыбке: актер ей смертельно надоел — хотелось выселить его из квартиры куда-нибудь подальше. По возвращении в Питер позвонила Михаилу: не зайдете ли посмотреть мою печку — вроде как надо ее переложить? Конечно, зашел. И остался до утра — печку осматривать(7)… Прямо как в сказке: деревенский крестьянишко с княжеской доченькой!

Но солдат с кем ни спит, а служба идет.

В октябре 1937 года Заковский вызвал Матвеева и вручил ему протоколы на тысячу с лишним приговоренных к расстрелу. Заглянул Михаил в расстрельные списки — мать честная, кого там только нет! Предводитель кулацкого мятежа Порфирий Железняк. Офицер деникинской контрразведки Леонид Дашкевич. Одесский бандит Яшка Кушнер. Грузинский князь Яссе Андронников. Французский журналист Жан Рено. Потомственный адвокат Александр Бобрищев-Пушкин. Бывший чекист Иван Тунтул. Недобитый анархист Николай Владимирский… Троцкисты, монархисты, графья и аферисты — все в одной яме лежать будете. Эх, молодость — «Красная Горка», «Серая Лошадь»!

И отправился Михаил Матвеев на Соловки выполнять задание государственной важности, можно сказать, приказ Революции — убивать.

По пути, в Медвежьегорском концлагере НКВД срубил пару березовых палок — лупил ими осужденных «без всякой к тому надобности»(8). Глядя на него, подручные тоже вошли в раз: двух зеков удушили просто так. Обезумев, зверствовал Матвеев и на Соловках: колотил контриков по головам, по спинам — всех, кто под горячую руку подвернется. Приговоренных расстреливал «быстро, точно и толково». Лишь пятерых из тысячи помиловал — и то потому, что московский начальник Вейншток приказал стукачей не трогать: в других лагерях-пригодятся.

Героем вернулся Матвеев в Питер и «за укрепление социалистического строя» удостоился законной награды Революции — ордена Красной Звезды. По такому случаю был сабантуй, на котором подвыпивший Заковский хвастался, что скоро переберется в столицу. Матвееву предстояло отблагодарить хозяина. И он постарался: на 120 тысяч рублей казенного имущества упаковал и отправил в Москву(4).

Уехал тот, а на его место старый партийный работник — Литвин. А с ним целая свора столичных хамов примчалась: Альтман, Гейман, Скурихин, Хатеневер, Лернер. Все — в руководящие кресла уселись. И началось по-новому.

Гейман присмотрел шикарную ленинградскую квартиру — плевать, что в ней живут люди. Потребовал себе, солдату Революции. Скурихин винный сервиз запросил — хватит солдату Революции из жестяной кружки пить. Альтман трижды менял автомашину, пока не успокоился на достойной солдата Революции — на «крайслере». И каждому подай: столовое серебро, мебель из красного дерева, прислугу на дом и прислугу на дачу. И все — бесплатно, как для всех настоящих солдат Революции.

С досады возмутился начальник Матвеева Мочалов, пожаловался Литвину: нескромно ведут себя некоторые чекисты, а денег в казне НКВД нет. И тут же угодил в тюрьму «за контрреволюционную деятельность».

Матвеев, конечно, язычок прикусил, припомнив, как «здесь много публики, которая всегда способна закопать… живым в могилу». Все ж и его арестовали. А обвинили в том, что выполнил он назаконный, как оказалось, приказ Заковского и расстрелял безвинных контриков. И того предводителя кулацкого мятежа. И офицера деникинской контрразведки. И одесского бандита. И грузинского князя. И французского журналиста. И русского дворянина. И бывшего чекиста. И анархиста…

Суров военный трибунал НКВД — десять лет Михаилу дали. Радуйся, что жив остался.

Прибыл по этапу в Волжский концлагерь, что неподалеку от Рыбинска расположен. Вместе со всеми на общие работы попал, вместе со всеми за паршивой парцайкой встал.

Но недолго пришлось Матвееву лагерную баланду хлебать: накатилась война. Вышло так: освободили его по специальному постановлению Президиума Верховного Совета СССР. Едва успел в Ленинград — клацнуло за ним немецкое блокадное кольцо.

Пришел в управление НКВД на Литейном проспекте, попросился назад: «прошу Вас вернуть меня в родную армию чекистов». Оставшиеся в живых сослуживцы похлопали бывшего арестанта по плечу: всякое, мол, бывает. И поручили заведывать внутренней тюрьмой — из огня, что называется, да в полымя. Всю войну то дрова доставал, то продукты. Даже орденом Ленина наградили — за добросовестную службу.

Страшной зимой 1942 года вспомнил про Донгер: жива ли? Побрел по известному адресу и застал ее «опухшей от голода»(9). Разговорились. Изольда все о близкой смерти плакалась, а потом вдруг про Александра Поликарпова спросила: а правда, что он после твоего ареста написал какое-то письмо и застрелился? Грубо оборвал ее: «не твое дело!»(7). И жалко стало эту красивую умирающую стерву: погибнет ни за что, ни про что. Пообещал переправить ее в тыл на Большую землю. Слово свое сдержал.

Все-таки роковой женщиной была эта Донгер: многие ее любили, но никому не принесла она счастья. Своего третьего мужа довела до того, что тот в разгромленную Германию бежал, лишь бы быть подале от нее. Привозил оттуда меховые шубки да шелковые платья. А Изольда про богатого дружка ему талдычила: «У него сундуки полны, причем не с немецкими вещами, как ты привозишь, я американские отрезы, золото и бриллианты. Он рассказывал, что когда он приехал в квартиру, то бриллианты в вазах так и стояли. Ты знаешь, сколько у него пар золотых часов? Он мне в подарок надень рождения принес дамские золотые часы, все усыпанные бриллиантами!»(10). И требовала себе таких же подарков.

В конце концов попался бедный муженек, а следом и ее арестовали — «за пропаганду прогерманских националистических взглядов, клевету на русский народ и советскую действительность(11). Если б знал солдат, с кем гулял! А Донгер козыряла на допросах чем могла. Поэтому и Михаила Матвеева как дружка своего старинного преподнесла.

Допросили чекиста: что знаешь — говори! Ничего-то он, кроме печки, не знал, но понял: охмурила его дура, приворожила, и теперь придется расплачиваться сполна. Но второй раз в тюрьме сидеть? Ну уж дудки. И взмолился Матвеев об отставке, только бы все — по-тихому. Отставку дали, учтя заслуги.

Вышел Михаил из Большого дома НКВД на Литейном, добрел до Невского проспекта, где начинал мальчиком на побегушках. Может, вспомнил отца-мать по дороге. И дом свой деревенский. И всю жизнь свою революционную, начавшуюся у стен Зимнего дворца. И тысячи расстрелянных им на далеких Соловках в Белом море.

Но скорее всего, ничегошеньки не вспомнил Михаил Матвеев. Ни в чем не усомнился он, солдат Революции, беспрекословно исполнявший ее кровавые приказы.

А в 1971 году помер и, кажется, ни разу не перевернулся в гробу.

В Петербурге на Лиговке дом стоит, номер сорок четыре — неподалеку от Невского проспекта. Дом как дом, Перцов называется. Когда-то здесь, в деревянном флигелечке, революционер-демократ Виссарион Белинский скончался. Перед смертью все великого писателя Гоголя поносил: «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия… По-вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь!» А Гоголь ему смиренно: «И вы, и я перешли в излишество. Я, по крайней мере, сознаюсь в этом, но сознаетесь ли вы?» Куда там! так и помер, норовя глотку перегрызть всякому, кто усомнится в грядущем царствии свободы — без Бога.

Советский прозаик Андреев Василий Михайлович в Перцовом доме своих героев любил поселять. Один из них, сын переплетчика Андрей Тропин, будучи комиссаром на гражданской войне, чуть рассудка не лишился, в уме прикидывая: как бы круг заколдованный расколдовать, ни Богу, ни Дьяволу не поклониться? У Тропина расколдовка не получалась: ради Виссарионова царствия свободы через невесту перешагнул: «убийца!»

Но то литературный герой — лицо мифическое, вымышленное. Я же хочу рассказать о человеке явном, жившем в Перцове доме полвека тому назад — человеке, можно сказать, какого-то сатанинского происхождения. Через невесту, правда, он не переступал, потому что таковой у него никогда не было. Зато, как звездам, не было числа тем, кого он запытал, изсилил, замучил…

Его прошлое темно. Еврейский совет городка Чудново, что на житомирщине, в 1926 году такую справку дал: «гражданин Яков Перельмутр до революции занимался юридическими делами как адвокат. В гимназии учился на средства отца. Социальное положение его отца то же самое… Семья простая, интеллигентная. В отношении личности Якова Перельмутра ничего предосудительного не замечено»(1). Этакий скромный вежливый стряпчий с водянистыми глазами. Недаром говорят: в тихом омуте черти водятся.

В мае 1916 года мобилизовали адвоката в царскую армию и сразу на Румынский фронт послали. В боях новобранец не участвовал, контузий и ранений не получил, георгиевских крестов тем паче, но как-то очень быстро подсуетился, извернулся и оборотился военным чиновником 51 тылового эвакуационного пункта в Одессе. Тут и показал себя.

С началом Февральской революции власть в городе захватил Румчерод, в котором рабочие, солдатские и флотские депутаты собрались. Ну а наш здоровяк представлял в нем покалеченных в сражениях воинов. На митингах геройствовал, громче всех кричал, брюзжа слюной, требовал низвергнуть Центральную Раду, а «синих жупанов» разогнать. Но 13 марта 1918 года на одесскую брусчатку германские солдаты ступили, затворами клацнули. И бежал впопыхах Яков Перельмутр домой в Чудново.

Пока отсиживался под родительским крылышком, опасаясь чужеземных «гусаров смерти», вся Малороссия вздыбилась — не пожелала быть под пятой продавшегося гетмана Скоропадского. Эсер Борис Донской убил в Киеве немецкого фельдмаршала Эйхгорна. А железнодорожники повсеместно забастовали: ни один паровоз на станциях с места не тронулся, ни один эшелон с хлебом в Берлин не ушел. Ненависть и ярость такой была, что, казалось, поднеси зажженую спичку — весь мир вдребезги разлетится…

Наконец, Богунский полк, сформированный легендарным красным командиром Николаем Щорсом, замаршировал по житомирским дорогам. Вылез Яков Перельмутр из закутка, объявился: я — партизан и боротьбист, сражавшийся против угнетателей и захватчиков. С таким жаром говорил, что поверили чертенку — назначали командовать отрядом особого назначения.

Город Новоград-Волынский оборонял от красных батальон полковника Соколовского. Перельмутр, ясное дело, в рукопашную с богунцами не ходил — под черемухами тихонько полеживал, ожидаючи, когда пленных начнут с передовой доставлять. Вот они, голубчики, появились — оборванные, грязные, жалкие плетутся. Выпрыгнул из черемуховой кипени Яков: к ровчику их, к ровчику ведите! Коленопреклонил соколовцев на краю мрачной бездны и, высунув от удовольствия красный язычок, пульку за пулькой стал выстреливать из маузера — раскалываются черепа, мозги в разные стороны разбрызгиваются. Весело!

Удача в сражении капризна, изменчива: вчера красные неостановимо наступали, сегодня белые их окружают, вот-вот западню захлопнут. Учуял Перельмутр, что в воздухе жареным запахло, быстренько бумажки какие-то в портфель запихал, прихватил с собой двух пленных офицеров, буркнул: надобно, черт побери, этих важных особ срочно в Москву доставить! Взъюркнул на тарантайку и след его простыл…

Ранним октябрьским утром 1919 года ответственный секретарь президиума Волынского ревтрибунала ступил на Красную площадь столицы. Стальной взгляд и решительный шаг свидетельствовали о твердости и несгибаемости его духа. Он проследовал к зданию Московской чрезвычайки, где предложил свои услуги и неспеша заполнил служебную анкету: «Перельмутр Яков Ефимович, фамилию не менял, родился 24 июля 1897 года, образование среднее, документов не имею».

Спустя годы дотошные архивисты, пытаясь выяснить жизненный путь этого склонного к мистификации человека, установили, «цо Перельмутр в Трубунали процював на посади диловода и не довгий час, э бильш неяких видомостей не маэться»(2).

Так: ни командиром партизанского отряда на житомирщи-не, ни начальником разведки Первой революционной дивизии, ни ответственным секретарем президиума Волынского ревтрибунала, ни членом коллегии Закавказской чрезвычайки он не был — «неяких видомостей» на этот счет архивисты не обнаружили. Позднее, став влиятельным чекистом, Перельмутр через своего секретаря Мишку Брозголя справил себе документы, будто бы подтверждавшие его славный революционный путь. Тогда многие советские плутократы проделывали такой фокус. Даже Мишка Брозголь по-наглому попытался получить билет участника гражданской войны, хотя в эти смутные годы пребывал во Франции, но бдительная сотрудница НКВД Анка-пулеметчица его в последний момент ущучила. А вот Перельмутра изобличить не смогла: туманной и темной была его дорога.

В Харьковском ГПУ, где одно время трудился наш неуловимый герой, о нем придерживались разноречивого мнения. Один начальник ругал его на чем свет стоит: «имеет следующие недостатки: 1. Высоко мнит о себе. 2. Карьерист. 3. Неуживчив и, наконец, живет не по средствам — имеет очень большие долги». Другой начальник нахвалиться не мог: «энергичен, решителен, силу воли имеет, дисциплинирован, здоровьем слаб, отношение к сотрудникам требовательное, пока минусов не замечал, может быть вполне назначен на должность начальника»(3).

Здоровьем Перельмутр и вправду не блистал: страдал ожирением сердца. Врач ему: Яков Ефимович, рекомендую в Ессентуки съездить — там ожирелые субъекты и соответствующий стол, и минеральные воды, и дозированные прогулки получают. Пациенту некогда: окружил себя холуями, барствует, веселится — пьянка за пьянкой, гульба за гульбой. Отсюда, видать, и долги, и прочие неприятности.

Одна неприятность чуть роковой не стала: уволили Перельмутра из Харьковского ГПУ в 24 часа. Что случилось, что произошло? — одному Дьяволу известно. Будто какая неведомая сила уничтожала документы, заметала черные следы.

Вынырнул он из темноты на невском берегу: тихинький, сгорбленный, со слезящимися глазками — предстал перед давнишним приятелем Давидом Ринкманом, то бишь заместителем начальника Ленинградского ГПУ Петром Карпенко: «Перельмутр стал просить меня не оставлять его в таком бедственном положении и прийти ему на помощь»(4). Он соглашался на любую, самую неприметную должностенку, лишь бы как-нибудь зацепиться, удержаться, а там… Лиха беда начало — рядовой инспектор Дорожно-транспортного отдела.

Стал служить Яков Ефимович при питерской железной дороге. Карпенко ему покровительствовал — глядь, через год-другой обернулся наш герой начальником отдела: у сослуживцев глаза от удивления на лоб повылазили.

Сызнова забарствовал Перельмутр, сызнова загулял: хозяин, едрит твою! Собирал дружков-холуйков на секретной даче у Мельничного ручья: те фотоаппараты ему дарили, радиолы. Потом пили-ели с серебряной посуды, отобранной у дворян и буржуев. Напивались до чертиков. Клялись в любви и преданности: больше всех Мишка Брозголь усердствовал. Ну а кто на дачу не ездил, подарков не дарил, да еще осмеливался острым словцом с хозяином перемолвиться, — тот со временем незаметно исчезал: был и нету.

Великим чародеем был этот Перельмутр. Непосвященные в тайны его колдовства изумлялись и ахали, а посвященные старались держать язык за зубами.

Крестьянин Андреев не успели глаза со сна протереть — стучат в дверь: Чека! Повели полусонного во двор, заставили сарай открыть. Покопошились в сене и — вытащили оттуда винтовку, другую, третью… Судорожно крестится Андреев: нечистая сила, нечистая сила! — в жисть оружия не имел. А Перельмутр похлопывает его по плечу: оказывается, повстанец ты, батенька…

И допрашивал арестанта Яков Ефимович с блеском и виртуозностью неслыханной: я знаю, что вы не виновны, но на вас выпал жребий и вы должны подписать этот лживый протокол, в противном случае вас будут бить до тех пор, пока вы не подпишете или не умрете(5). Арестант, конечно, подписывал: черт с вами!

Один раз Сергей Миронович Киров, возглавлявший в начале 30-х годов внесудебную тройку при Ленинградском ГПУ, почуял неладное и заявил, что сомневается в перельмутровской честности: уж слишком фантастичны его дела. Струхнул тогда Перель-мутр не на шутку. Правда, Кирова вскоре убили…

Этот выстрел в Смольном 1 декабря 1934 — роковой для российской истории. Наверное, еще никогда смерть одного человека не приносила столь страшных последствий. Массовый психоз захлестнул страну. Печать нагнетала страсти, возвеличивала НКВД, выдавала мелочное доносительство за великую доблесть. От чекистов требовали крови врагов народа. И вот на волне всеобщей истерии, разожженной властителями, генеральный комиссар госбезопасности. Н. И. Ежов издает чудовищный, совершенно секретный приказ № 00447: «с 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, антисоветских элементов и уголовников». Нет спору, и раньше большевики осуществляли массовый террор против населения, но такого тотального геноцида еще не знала история. Специальными нормативными актами НКВД получало необычайную власть. Из Москвы поступали распоряжения, конкретно определявшие количество и качество истребляемого «человеческого материала» на местах.

В Ленинграде для убыстренного рассмотрения дел арестованных назначалась внесудебная тройка в составе: начальник Ленинградского УНКВД Заковский (Штубис), секретарь обкома ВКП(б) Смородин, прокурор Позерн. Непосредственное руководство геноцидом возлагалось на первого заместителя Заковского — Натана Шапиро-Дайховского. Первоначальный «лимит» определялся: 4 тысячи человек — на расстрел, 8 тысяч — в концлагеря. «Операция» была расписана до малейших деталей. О ее ходе Москва информировалась каждые пять дней… И бесчеловечная машина террора заработала.

Перельмутру приказ этот был как манна небесная. К тому времени он уже ленинградскую контрразведку возглавил. Прочитав ежовскую директиву, тут же предложил организовать «социалистическое соревнование» и составить «встречный план»: нам приказали тысячу арестовать, а мы арестуем полторы. И грозно спрашивал у входящего в кабинет чекиста: «Сколько постановлений на арест вы принесли?» Тот мнется: двадцать… Перель-мутр в крик: «Никуда не годится. Вам минимальный лимит — 100»(6).

Рабочий Никашкин из Красной армии пришел — не успел на орудийный завод устроиться, как за решеткой оказался. Измордовали его по-страшному: это ты в пушки песок подсыпал? Никашкин родной матерью клянется, что нет. В конце концов выяснилось: подсыпал кто-то другой, и Никашкина освобождать надобно. А Перельмутр ни в в какую не соглашается: брака в работе не допущу, цифирь уменьшать тем паче — расстрелять диверсанта Никашкина!

Если уж бывший красноармеец ломаного гроша не стоил, то что говорить о бывших белогвардейцах? Их наш герой особо не любил, считал: раз бывший русский офицер — значит, патриот, а раз патриот — значит, «фашист». Уничтожать их надо беспощадно, и не поодиночке — всех сразу, скопом. Раздобыл в городском военкомате списки русского офицерства, у себя в столе порылся — отыскал кой-какие фашистские листовки. И послал надежных подручных на обыск к инженеру Филимонову, который в гражданскую войну работал в Омских авиамастерских у Колчака. Ясное дело, что подручные нашли эти листовки у бывшего колчаковца в платяном шкафу: попался, фашист!

А вскоре по Питеру победный звон-перезвон раздался: вскрыта и обезврежена целая «Русская фашистская партия», состоявшая из недобитых ублюдков-золотопогонников.

Перельмутр был на седьмом небе: сталинский нарком Ежов самолично возблагодарил его за усердие в борьбе с «врагами народа» — назначил начальником Управления НКВД в Амурскую область. Трепещите оставшиеся в живых!

Еще по дороге в Сибирь затеял чертяка утопить Благовещенск в казачьей крови. Приехал, сразу же подчиненным убойную цифру назвал: десять тысяч трупов — не меньше! Сам вооружился ремнем — ходил по кабинетам, хлестал допрашиваемых почем зря. Заодно обучал неумех премудростям палаческого ремесла: «Спички у арестованного есть в кармане, дома есть керосин — значит, диверсант». Или: «Пиши ему, что он имел задание организовать шторм в Тихом океане, все равно эти протоколы никто читать не будет».

Казаки сходу соглашались подписать любую дурь: о зверских побоях уже наслышались в камерах.

А Перельмутр зверел с каждым днем: мало ему крови, мало — еще подавай! А когда ворвались к нему в кабинет чекисты и обраслетили запястья наручниками, никак не мог понять, что случилось: вы-таки взбесились, да? Ему: сам взбесился, черт проклятый!

Заметался по камере Перельмутр, зацарапал стены ногтями, стал кричать надзирателю: «что, говорит, вы хотите меня расстрелять, давайте, говорит, мне бумаги, чернил и ручку, я буду писать, обо мне знает, говорит, все прокурор, дайте, говорит, мне сюда следователя Веселова, я сейчас всему ему расскажу»(7).

Как пришел следовать Веселов — пустил Яков Ефимович слезу, чуть ли не на коленях ползал, вымаливал пощаду. Унижался, хитрил, изворачивался. Не помогло: слишком много крови пролил он за свою страшную бесовскую жизнь.

На суде стоял будто каменный. Говорил каким-то глухим, загробным голосом: «Нет, я ранее был Перельмутром Яковом Ефимовичем, а теперь я уже Шелест Николай Александрович… У меня сейчас нет лет. Шелестом я стал с того момента, как прошел через кровопуск. Фамилия моего отца Перельмутр. Я родился в Чуднове. По национальности еврей. До ареста, очень давно, когда-то я работал начальником УНКВД в Благовещенске. У меня нет родных… Карпенко я знал по работе в Ленинграде. Фамилию Шелест не я изменил, а злые духи, которые мне сказали, что ты уже не Перельмутр, а Шелест, вот я теперь и Шелест. Меня уже судили один раз и приговорили к расстрелу. Меня расстреляли, я уже прошел через кровопуск, и я теперь нахожусь перед Страшным судом, и не на земле, а на втором этаже»(8)…

Согласно казенной бумаге, его расстреляли 17 марта 1940 года. А может, в действительности расстреляли не его, Перель-мутра, а Шелеста? Может, жив-здоров Яков Ефимович, числится под другим именем-отчеством, ходит на службу, брызжит слюной на митингах, скандируя: «Долой!»?

И чудится: белой ночью идет-бредет по Петербургу чудище Перельмутрище, таится в пролетах арок, шарахается от резкого фарного огня, идет-бредет по Лиговке мимо Перцова дома, где когда-то жил, по Литейному, где когда-то работал…

Ах ты, чудище Перельмутрище, длань железная, рубин глаз, улетай тварь нечистая, от нас в даль огнистую, в бездну преисподнюю, с нами Спас Иисус Христос и вся сила Господняя: на храбром коне с золотым копьем Георгий Победоносей, Михаил Архангел да Никола Чудотворец; улетай, улетай, супостат, за Мраморное море, за Белую гору, там и будь заклят и ныне, и присно, и вовеки веков, аминь.

Ночью 29 сентября 1917 года рядовой Повенецкого пехотного полка Мишка Брозголь был в карауле. Тагалахтскую бухту обволакивал туман вперемешку с морозгой. За темными соснами притаилась старая мыза Тагамойз: там, лежа вповалку, храпели намитинговавшиеся ввечеру пехотинцы.

А на рассвете сгустки адского огня осветили окрестность: невесть откуда выплывшие германские дредноуты вдребезги разносили береговые батареи. Многочисленный кайзеровский десант высаживался на эстонский остров Эзель. Оглушенный артиллерийским громом, Мишка прибежал к мызе. И вовремя: однополчане, бросая винтовки и пулеметы, уже скрывались в лесу.

Три дня плутали они по острову, пытаясь выйти к Эрисарской дамбе. Вчерашние революционные горлопаны призывали сдаться в плен. Когда же на перемычке узрели немецких самокатчиков, мигом белый флаг развернули: товарищи, не стреляйте — мы сдаемся!

Долгонько скитался потом на чужбине «герой» Моонзундского сражения Мишка Брозголь: томился в Либавском концлагере, чинил вагонетки в лотарингской шахте «Гомекур». 12 ноября 1918 года американские солдаты освободили узников: Мишка в Верденскую крепость попал.

Из газет узнал, что в Петрограде произошел Октябрьский переворот: большевики раздали землю крестьянам, фабрики рабочим, а главное — установили равноправие национальностей. Про себя размышлял: «именно такая власть является для меня самой благоприятной»(1).

Поэтому, когда комендант крепости французский генерал Валентен предложил добровольно стать под святые знамена и спасти Россию от большевистских банд, Мишка Брозголь наотрез отказался. Его посадили в холодный каземат: кормили хлебом и чечевицей.

Наконец, Москва договорилась с Парижем об обмене военнопленными: комиссары возвращали неудачливых интервентов, а французы — русских солдат, не пожелавших сражаться за белую идею. И вскоре пароход «Батавия» с необычными пассажирами на борту взял курс на восток…

До войны служил Мишка в бакалейной лавке у Перельмана, дядюшки своего. Отец Мишки человеком был бедным, промышлял помаленьку кузнечеством в колонии Затишье Екатеринославской губернии и сумел дать сыну лишь начальное образование, а затем снарядил его на заработки к богатым сородичам, в город Александровск. Однако тетка оказалась столь вредной и жадной бабой, что сбежал он от Перельманихи — уехал в село Царе-Константиновка, что неподалеку. Там счетоводил у купца Матвея Коробова, пока не заприметил его местный урядник Дайнего и не засадил на неделю в кутузку: находилась-то Царе-Константиновка за чертой еврейской оседлости. Пришлось Мишке вернуться к ненавистной Перельманихе. Но эту недельную отсидку не забыл вовек. И большевистскую революцию понял как кровавую отместку за былую национальную и социальную уничижительность.

Очутившись осенью 1920 года в Петрограде, направился Мишка Брозголь на Балтийский завод, поелику считал себя «истым пролетарием», а пролетарий теперь в почете и довольствии живет. Повкалывал месячишко и разочаровался: жрать нечего, теплой одежки никакой, да и от барака до завода топать чуть ли не через весь город.

Тут знакомый партиец Комаркин присоветовал пойти на курсы станционных агентов ГПУ^:— деньги немалые, паек солидный. Стал Мишка постигать азы чекистского искусства. Его учили:

«Мы уничтожаем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материала и доказательства того, что обвиняемый действовал словом или делом против советской власти. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого».

Через пол года обучения получил достойную должность: агент первого разряда. И начал новую жизнь — тайную, неизведанную, жуткую. Вынюхивал, высматривал, выслушивал — на вокзалах, в поездах, на дальних полустанках: кто словечком обмолвится, кто взглядом покосится. Сразу на заметку: что, Советская власть не нравится? Кто такой? Какого происхождения?

Кажется, и жену себе высмотрел также: девушка бедная, темная, деревенская — сиделка в Красном госпитале на улице Гоголя. Один недостаток был у Казимиры — полька она, из Виленской губернии. Поэтому мать, будучи женщиной набожной, брак не одобрила: неужто еврейку не смог найти?

Мишка в бога не верил, верил в Интернационал, а иудейский предрассудок матери простил: посылал ежемесячно четвертной на житье-бытье. Гутта Берковна взамен посылал к сыну подраставших братьев и сестер. Он помогал: Софью и Евгению в органы госбезопасности пристроил, Соломона — на железную дорогу, Николая, (будущего Героя Советского Союза) — в Кремлевскую школу курсантов. А свояченицу Мальвину определил уборщицей в Большой дом. Уже тогда сослуживцы говаривали: Миша — делец, Миша — король блата. И то: железнодорожный билет нужному человеку — Брозголь, путевку в дом отдыха — он же. Услужливый!

Видать, тем и приглянулся начальнику Дорожно-транспортного отдела Ленинградского ГПУ Перельмутру. Облагодетельствовал он Мишку, взял к себе в секретари. И не ошибся: тот перельмутровскую премудрость быстро усвоил — все дела втихую обделывать, а уж потом ими хвастаться. Если же какой чекист начнет принципиальничать, то затыкать ему глотку.

В 1932 году, к примеру, пришел из Москвы строгий приказ о повсеместном проведении массовой операции против кулацких повстанцев. А где их взять? В деревнях нищие мужики недавней раскулачкой насмерть перепуганы: им не до мятежа. К тому же оружия у них нет никакого, окромя оглобли. А приказ выполнять надо, иначе недолго и на Соловках оказаться. Вот премудрый Перельмутр и придумал: изъять у егерей под благовидным предлогом ружья, а затем переарестовать их и объявить повстанцами: пусть попробуют отпереться от «улик» — свои берданки, чай, не шишками заряжали. Так и сделали. Но нашелся один «честный» дурак, раскричался: это, мол, обман Советской власти! Пришлось его уму-разуму учить — послать в деревенскую глушь с наказом: или повстанцев найдешь, или в тюрьму за саботаж пойдешь. А какие в глуши повстанцы — одни волки да зайцы…

В другой раз такой же «честный» и «принципиальный» растрезвонил на всю округу про «бахаревское» дело: мол, крестьянин Андреев чист как стеклышко — это нехорошие чекисты ему в сарай оружие подбросили, а потом застражили как мятежника. Перльмутр и так, и сяк оправдывался, выгораживал себя и подельников. Мишка тоже ходил бледный как полотно: стра-ашно! А его дружок и собутыльник Анисимов уже подумывал, как Перельмутра под монастырь будет подводить. Как бы не так! — Яков Ефимович и не из таких переделок выходил победителем. Вот вызвал он к себе секретаря и говорит: Миша, дорогой, возьми вину на себя — я тебя век не забуду! Вздохнул Брозголь, глаза отвел в сторону: руки трясутся, коленки друг о дружку стучат — а делать нечего… Или пан, или пропал — согласился!

Начальник Ленинградского ГПУ Медведь стукнул для острастки кулаком по столу, порычал на провинившегося и сослал в медвежий угол — на деревенскую тракторную станцию. Мишка радехонек: считай, легким испугом отделался — могло б и хуже быть. Стал за трактористами приглядывать: кто замышляет в цилиндры песок сыпануть, кто — керосин водичкой разбавить? Кругом ведь одно сволочье вредительское… А в свободное время начальнику названивал: Яков Ефимович, как мои дела, долго ль еще в медвежьем углу околачиваться? Тот успокаивал: твой вопрос решается в ЦК ВКП(б) — сам Медведь за тебя хлопочет!

Наконец, свершилось: вернулся Брозголь в Питер с триумфом, как какой-нибудь римский легионер из удачного похода. И сразу: извольте, Михаил Израилевич, возглавить Дорожно-транспортный отдел Ленинградского ГПУ. О-о, такой успех и римскому легионеру не пригрезился бы.

Перво-наперво решил Брозголь от одной скандальной сотрудницы отдела избавиться: не ровен час, взбрыкнется дура и не захочет поступиться принципами — отправляйся тогда назад к трактористам-гармонистам из-за нее. Эта самая Анка-пулеметчица всю гражданскую войну на тачанке каталась, своими свинцовыми поцелуями сотни белых офицеров насмерть зацеловала и с тех пор рехнулась: везде ей мерещились золотопогонники. Увидит на улице благородного юношу, хвать за шиворот и тащит в Чека с воплем: я белоговардейца поймала! Брозголь ее увещевал: «Ну стоит ли заниматься барахлом? Не стоит»(2). А сам наверх докладывал: взбесилась, ей-богу взбесилась бабенка — без спросу людей на улице хватает, законность социалистическую нарушает! Таки избавился.

Но куда опаснее Анки-пулеметчицы был известный большевик Николай Чаплин. Сладу с этим начальником политотдела Кировской железной дороги никакого не было. На железке ведь всякое случается: то рельс лопнет, то паровоз под откос валится, то еще что. Звонит чекист Чаплину: «Как сообщили в Москву о крушении?» Тот самодовольно: подозревается диверсия. А перепуганный чекист в крик: «Что вы поднимаете панику? Никакой диверсии нет, крушение произошло по техническим причинам»(3). Перепуг понятен: раз в столицу доложено про диверсию, то кровь из носу, а диверсанта вынь да положь. Откуда? Половина путейцев и так за решеткой сидит — работать некому.

Но Брозголь не отчаивался: подсадил к Чаплину своего стукача. Додик Цодиков отличным парнем был: как-то поругался со своим соседом по Перцовому дому Ледником — тот сгоряча его «йсидом» обозвал. Ну, оскорбленный Додик донес в НКВД: «Когда я Леднику указал на его антипартийное заявление и сказал ему, что он вообще против евреев, значит и против наркома Кагановича, Ледник заявил, что Каганович ассирийской крови, а я — жидовс-кой»(4). Схватили чекисты гадкого фашиста и расстреляли: ссылка на ассирийское происхождение дорогого Лазаря Моисеевича ему не помогла…

Чаплин и Цодиков вместе работу работали, вместе пьянку пьянствовали, вместе донесения строчили: один (гласно) Кагановичу, другой (тайно) Брозголю. Вместе и в тюрьме оказались: Чаплин как главарь контрреволюционной организации, придуманной Цодиковым, а Цодиков как участник контрреволюционной организации, придуманной им же. Расплакался стукач надопросе: я вам честно помогал, а вы… Но суров Брозголь: это ты на воле мог писать что угодно, а здесь делай что скажут и помни — живыми из НКВД не выходят.

Правду сказать, не терпел Михаил Израилевич стукачества. Вот прибежит к нему доносчик, обольет грязью сотоварища и мышкой за дверь шмыгнет. Брозголь разозлится: «Какой гад! Какая сволочь!» — и прикажет арестовать клеветника.

Это, конечно, не значит, что наш герой не палачествовал, над невинными людьми не издевался. У него даже любимая пытка была: распластает жертву на каменном полу, задерет рубаху и каблучищем сапога по позвоночнику, по каждой косточке в отдельности — хрясь! хрясь! Все ему позволялось: «именно такая власть является для меня самой благоприятной».

До седьмого пота трудился Брозголь, исполняя совершенно секретный приказ № 00485 генерального комиссара госбезопасности СССР Н. И. Ежова: требовалось уничтожить немцев, поляков, финнов, прибалтов. А ежели французишка какой попадется или представитель другой «буржуазной» нации, то немедля брать и ставить к стенке без разговоров.

Так и сказал на оперативном совещании:

«Мы обязаны по заданию Партии и Правительства, нашего Наркома — разгромить не только открытых явных врагов, но ликвидировать и его базу, которой являются инородцы, так как наши следственные мероприятия проходят в особой обстановке — в воздухе пахнет порохом… Вот-вот неизбежна война, поэтому малейшее подозрение за инородцем в его контрреволюционной деятельности или даже в том, что скрыл в анкете свою национальность — арестовывать — это враг и относиться к нему как к врагу — вот и все, что вы должны знать»(5).

И добавил: «Кто не будет выполнять это — под суд, как укрывателя и сознательно не борющегося с контрреволюцией».

Тут полуграмотный сержант Семенин сообразил, подал голос: «А кто будет отвечать за такой разгром контрреволюционных формирований?»(6). Брозголь аж позеленел: «Этого разгрома и в такой форме требуют Партия и Правительство! Кроме того, вы, чекисты, должны понять, что если вы будете брать от обвиняемых показания на первую категорию (то есть на расстрел — Е. Л.), то отвечать никогда не будете, а взять такие показания вы сумеете, так как вы чекисты и поэтому должны суметь»(6).

Железным человеком казался Михаил Израилевич, а в действительности сам трясся и дрожал: жена-то у него полька! Душа по-заячьи в пятки ушла, когда свояченицу Мальвину из энкаве-дешных уборщиц выперли. Вот-вот до любимой Казимиры доберутся стукачи-палачи. Поэтому в первую очередь велел поляков уничтожать, дабы не заподозрили окружь в благоволении к ним.

И началось: хватали не только поляков, но и русских, белоруссов, украинцев — с фамилиями, похожими на польские. Взяли профессора Павла Рымкевича: «на допросе я показал, что я русский, но меня стали убеждать, что я поляк, и после долгой «торговли» записали меня русским, а отца поляком»(7). А начальник Октябрьской железной дороги Вишневский стал «польско-японским» агентом — «польским» потому, что так Брозголь требовал, а «японским» потому, что когда-то то ли в Японию, то ли в Китай съездил.

К весне 1938 года в железнодорожных мастерских и на станциях не осталось ни одного немца, поляка, финна… Впрочем, такое творилось по всему городу. (Если, предположим, Карл Маркс, создавший учение о «контрреволюционных нациях», жил бы тогда в Питере, то он, будучи уроженцем Германии, из «революционного» еврея обязательно превратился бы в «контрреволюционного» немца и получил бы пулю в затылок.)

Далеко не все сотрудники НКВД были согласны с приказом № 00485. Младший лейтенант Федоров расхрабрился, самому Ежову докладную записку послал: «В то время, как известно, наша Партия, Советская власть и Ваши директивы направлены на борьбу с националистическими враждебными элементами и их выкорчевывание с Советской земли, а установки капитана Броз-голя направлены на борьбу с националами. По моему мнению, это противоречит и идет вразрез с политикой Партии по национальному вопросу, что может породить шовинизм лишь только потому, что мы имеем расположенные села в пограничной полосе Ленинградской области, исключительно состоящие из националов — финнов и эстонцев»(8). Плохо знал марксизм этот Федоров! А Сталина и Ежова не знал совсем.

Другие сотрудники таких опасных писем не писали, зато изо дня в день ходили в партийный комитет УНКВД, называли происходящее произволом, обманом, «липой». Секретарь парткома Гейман как-то даже пригрозил: «Тех, кто будет ходить в партком или вести разговоры о так называемой «липе», будем рассматривать как антисоветчиков, склочников и будем бить по рукам»(9).

Ударили — не только по рукам, но и по головам: правда, позже, уже при Берии, и не тех кто роптал, а тех, кто шибко старался исполнять приказ: Гейману первому наручники нацепили.

Брозголь осунулся, под глазами черные круги высветились: полтора года вламывал как лошадь — из тюрьмы в шесть утра уходил. И вот — нехорошие слушки зароились вокруг него. Кто-то брякнул: «Перельмутра тоже взяли!» Навел справку — жив-здоров амурский отшельник. Сказал торжественно: «Трепались, что Яков Ефимович арестован, а он здраствует себе на здоровье!»(9).

Новый начальник Ленинградского УНКВД Гоглидзе под страхом смерти запретил необоснованные аресты, а у Брозголя по привычке рука тянулась наложить страшную резолюцию. Однажды сорвался: финансовый работник Ковшило кого-то «жидом» обозвал. Обозванный, конечно, Брозголю донес. Михаил Израилевич расписал на бумаге: «Немедленно арестовать!» И отдал молодому оперуполномоченному Баклаженко. Тот повертел в руках донос с резолюцией и… положил под сукно: разговор-то между стукачом и Ковшило наедине происходил, так что неизвестно, кто прав, кто виноват.

А Брозголь и забыл. Скоро новый 1939 год — надобно подарки готовить. Послал своего дружка и собутыльника Анисимова в Елисеевский магазин за покупками: час — нет, другой — нет. Наконец, звонит пьяный вдрабадан: «Миша, вышли машину, мне нужно проституток развезти». Ничего доверить нельзя — все рушится…

Но не пришлось палачу новогоднее шампанское пить. Как раз под бой курантов постучали в дверь: хватит, повеселился! Обыс-кали квартиру, изъяли: золотые часы, браунинг, финские ножи, орден Красной Звезды — за 1937 год.

На допросе сказал: «виновным себя не признаю», ибо выполнял приказ. Отвели в одиночку. Ходил, мерял ее шагами, думал. А то садился на койку, хватался за голову руками…

Как-то ночью оторвал от простыни длинную полосу, подошел к унитазу, привязал обрывок за изгиб трубы, раскорячился над вонючей раковиной, судорожно накинул петлю на шею, вытянул ноги, захрипел…

Что он там хрипел перед смертью — горя в адском огне, дико вращая глазами, мочась под себя и смрадно испражняясь — что хрипел: «именно такая власть является для меня самой…»?

Петр Мелюхов родом из деревни Велени Петербургской губернии. Отец его, Иван Матвеевич, крестьянин был справный, трудолюбивый: имел две лошади, три коровы, большой кус земли. Помер он в начале русско-германской войны, а следом и матушка, Домна Егоровна, не вынесши вековечной разлуки с мужем, преставилась. На ее похороны приехала из Питера бабка, обретавшаяся там в прислужницах у какой-то графини, поплакала на могилке дочери, погладила Петьку по голове, внучек Катьку и Зинку обняла: сироти-и-ночки вы мои!

Детство Петькино прошло в заботах и трудах по дому, под оханья и причитанья бабки, впрягшейся в семейный воз. Старшие братья Василий и Алексей который уж год воевали и никак не могли закончить войну — воткнуть штык в землю, объездить мерина, бросить из лукошка зерно. Дядька же, хлебнувший германского плену, работник был некудышный, с выбитой душой, частенько попивал самогонец, хрипел до невозможности длинные тоскливые песни и в конце концов сдох где-то под забором.

Бабка внучонка своего любила, жалела. Наслушавшись мудреных разговоров в графской лакейне и наглядевшись на образованных господ, вздыхала: ученье — свет, а без ученья — одни мученья. И по зимам гоняла Петьку в началку — малехонько подучиться.

Когда Василий и Алексей, возвратясь, наконец, из Красной Армии, наладили хозяйство, бабка настояла на полном Петрушином обучении, прогрессивно полагая, что цифирным частоколом можно от лиха отгородиться, а химическим зельем — душу спасти.

В районной школе «Красный Октябрь» Петька окончательно просветился, нахватался всяких революционных фраз и политически подковался: в деревни Велени выпускник тотчас организовал комсомолию и заделался бойким лудонским сельсоветчиком. Видать, суровые братаны пустозвонства в избе не потерпели и показали шибко ученому, в какой точке четырехугольника находится Бог, а в какой — порог. И навострился в Питер.

Разгребая мусор во дворе Мечниковской больницы и таская помои, Петька все больше о жизни задумывался и тяготел к наукам: занимался в Коммунистическом вузе имени тов. Сталина, на вечерних курсах Института красной профессуры, а потом — на историческом факультете Ленинградского университета. Была у него серьезная задумка — Историю познать. Читал разные ученые труды и в уме прикидывал: ежели прошлая жизнь такая интересная, отчего нынешняя скучновата? На чем основывал свой вывод? Свой вывод основывал на том, что в Мечниковской больнице значительных событий за последнее время не происходило.

Ход его размышлений был неожиданно прерван вызовом в партийный комитет: Петьку рекрутировали в железные батальоны Чека. Он отнекивался, но ему сказали, что так решила Партия. А Партия в целом казалась нашему герою не чем-то тутошним и обыденным, а почти заоблачным и божественным: Ее очередное «решение» действовало на душу магически и почиталось, как Закон Божий.

Стал Петька штопором. Штопорами в лихие тридцатые годы начинающих сотрудников НКВД кликали. Еще вчера, как и Мелюхов, то были молодые работяги — жили в тесных общагах и коммуналках, вкалывали на заводах, пили после смены пиво, шагали с красными транспарантами в праздники и лукаво не мудрствовали. Теперь же заместо транспарантов им карающие мечи революции вручили — рубить направо и налево, куда Партия прикажет.

В Дорожно-транспортном отделе НКВД, где очутился Петька, он сразу же специальную памятку получил: в ней излагалось, какой проступок мог совершить поездной мастер, а какой — рядовой путеец. Все расписано было чин по чину — для того, чтобы Петька не перепутал чего, ибо в паровозном деле не петрил. Капитан Брозголь ему также протокол допроса начальника Октябрьской железной дороги Вишневского дал, ткнув пальцем: се — образец!

Почитай два года Мелюхов слово в слово переписывал протокол: менял только фамилию обвиняемого и совершенный проступок, соответствующий его должности: памятка-то всегда под рукою была. Творил, так сказать, Историю под немудреным девизом Брозголя: «Лучше перегнуть палку, чем недогнуть».

С перегибом этой самой палки у Петьки однажды вот что приключилось. Допрашивал он электромонтера с Октябрьской железки Алексея Матисона. Видать, допрашивал по-пролетарски, как учили. А Матисон крепким орешком оказался и ни в каких контрреволюционных заговорах не признавался. Под утро Петька, собравшись передать упрямца надзирателю, вывел его в тусклый тюремный коридор, устало завертел ключом в замке. Тут почти впросонках сообразил, что Матисон так и не расписался под несчастным протоколом: загремел ключ в обратную сторону. Помешавшись от ночной пытки, электромонтер с ужасом взглянул на отпирающуюся заново дверь кабинета, на темнеющее в коридоре оледенелое окно и бросился в него опрометью. За стеклом — железная решетка: на улицу не выпасть. Тогда саданул со всей силы зазубреным осколком по горлу и левому предплечью: кровь фонтанищем брызнула. Подбежал оторопевший Петька к груде звенящего, в кровавой изморози стекла, а самоубийца уже хрипит, бьется в предсмертной судороге, пальцами глаза себе выковыривает…»(1).

Пожурил Брозголь штопора за утерю бдительности, а сам задумался, куда бы ему раззяву откомандировать: еще попадешь с таким в неприятную историю. Подфартило: из Соль-Вычегодска уличительная бумага пришла на мелюховского тестя.

Иван Кувальдин в молодости плавал матросом на российских фрегатах, полсвета повидал, в пяти морях-океанах крестился, а, уволившись с флота, на Питерскую судоверфь устроился — отправлял в дальнее плавание корабли с милым сердцу андреевским флагом. Но чахоточной жене Кувалдина городской климат не по здраву пришелся: уехала она в родную вологодскую деревеньку Заболотье. Следом за ней и Иван подался. Вскоре прослыл там преискусным столяром и плотником: резные, с летящими коньками на крышах, плыли среди темнолесья высокие кувалдинские избы, как корабли. Плотничал-столярничал он до глубоких седин. Человек в сольвычегодских краях был известный, на словцо крепкий. Вот и не миновала его общая для мастерового люда судьба: видать, отматерил семидесятипятилетний старец какого-то руководящего оболтуса и схлопотал срок за «антисоветскую деятельность».

Таким макаром попал Петр Мелюхов в черные списки как родственник осужденного, а когда в 1939 году начались поиски виновных в сталинском геноциде, то и заслуженный злодей Брозголь, и рядовой черносписочник одну горькую участь разделили. Очутившись в одиночке, стал Петька думать о нежданно-негаданно случившемся и через полтора месяца написал следующее письмо:

«Я, анализируя свою личную жизнь, как я попал в органы НКВД, за что я оказался в тюрьме в одиночной камере № 1 при Советской власти, и свою работу уполномоченным ОДТО НКВД станции Ленинград Витебской линии Октябрьской железной дороги, раскрыл преступный план врагов народа подготовки и использования в своих враждебных партии и Советской власти целях проходившей массовой операции среди националов. Вот мои выводы.

Сущность плана врагов народа была основана на использовании в своих враждебных партии и Советской власти целях ЧЕСТНОСТИ, ДОВЕРЧИВОСТИ и БЕЗЗАВЕТНОЙ ПРЕДАННОСТИ партии и ее работников НКВД, в особенности низовых, молодых ее сотрудников, в том числе и моей.

Начало подготовки этого плана врагов народа относится, по моим выводам, к 1931-32 гг. На чем основана эта дата?

Эта дата основана на том, что как раз в это время в больницу им. Мечникова, где я тогда работал, приезжают из заграницы две очень подозрительных загадочных личности — Афанасьев Владимир, отчество не знаю, русский, и Рудерман Хая, отчества не знаю, еврейка. Оба члены партии.

Захарьев Петр Захарьевич, работавший в то время директором больницы им. Мечникова, сразу же предоставил им комнаты в общежитии, где проживало большинство честных, преданных партии партийцев. Эти люди заводят знакомства, изучают людей.

Мы, партийцы, в особенности я с Сосуновым Андреем, часто о них беседовали и старались их тогда еще разгадать, что это за люди, зачем они приехали, почему Захарьев сразу им дал комнаты. Но разгадать их тогда мы так и не могли, так они и остались для нас подозрительными, очень загадочными личностями. Но теперь, по-моему, я их разгадал.

Эти лица, по моим выводам, были посланы из заграницы к началу подготовки массовой операции среди националов для того, чтобы изучать людей, а в момент самой операции писать на этих людей липовые, клеветнические письма, заявления в НКВД, чтобы работники НКВД этих людей арестовывали на основании этих писем, заявлений, составляли на них протоколы показаний и добивались бы их подписей. Улик против этих лиц у меня нет никаких. На чем же основаны мои выводы против них?

Мои выводы против этих лиц основаны на работе ОДТО НКВД. Как раз в ОДТО НКВД было получено письмо, изобличающее некоего поездного мастера Волощук в шпионаже. Начальник отделений ДТО Алексеев даёт мне приказ  — арестовать Волощук. Я верю, доверяю начальнику и в одну ночь арестую всю семью — самого Волощука, сына и мать. На следующий день оперуполномоченный Осипов на основании этого письма составляет на Волощук протокол показаний по шпионажу и добивается его подписи. Медведев составляет протокол показаний на сына как диверсанта и добивается его подписи. И Алпатов составляет протокол показаний на мать — не помню, в каком преступлении.

Когда ж дела эти возвратили и приступили к их расследованию, то оказалось, что Волощук в преступлении по шпионажу не причастен, он был послан в суд за свое преступление, а сына и мать освободили как ни в чем не повинных людей…

Далее. Вербовщик, который меня вербовал в Межкраевую школу НКВД, или тот, кто его посылал, по моим выводам, также являются участниками подготовки и использования в своих враждебных партии и Советской власти целях проходившей массовой операции среди националов, фамилий их я не знаю. На каких подозрениях основаны мои выводы в отношении этих лиц?

Когда этот вербовщик вызвал меня в партком, то он сразу предложил мне: «Ты идешь в школу НКВД». «Почему так? — спросил я. — Может быть, можно остаться? Я, — говорю ему, — студент 2-го курса исторического факультета ЛГУ, выбрал себе специальность и хочу учиться». На это он мне говорит: «Ты идешь по мобилизации Обкома». Раз так я уже не рассуждаю, беру анкету и заполняю ее. Была мобилизация Обкома, меня в Обком не вызвали и было ли вообще решение Обкома партии по этому вопросу, я не знаю. Вот на каких подозрениях основаны мои выводы в отношении этих лиц.

В Межкраевой школе НКВД преподаватель по следственному делу во 2-й группе, где я был партгруппоргом, фамилии его я не знаю, по моим выводам, является несомненным участником подготовки и использования в своих враждебных партии и Советской власти целях проходившей массовой операции среди националов. На каких подозрениях основаны мои выводы в отношении этого человека?

Почему он не учил нас как следует следственному делу, а уже тогда учил нас как составлять протоколы показаний обвиняемых и за логически построенный протокол ставил лучшие пометки. Мы тогда в школе дрались за лучшие показатели и писали эти протоколы. Вот на каких подозрениях основаны мои выводы против этого человека.

И еще один встречавшийся в моей жизни был очень загадочный подозрительный человек. Это Генрихов Иван Федорович — старый партиец с 1917-18 гг. По моим выводам, этот человек является также участником подготовки и использования проходившей массовой операции среди националов в своих враждебных партии и Советской власти целях. На каких подозрения основаны мои выводы в отношении этого человека?

В 1929-30 г. на Новый год я с товарищем, преданным партии партийцем Владимировым Георгием Владимировичем, проживающим и работающим в то время электромонтером в больнице им. Мечникова, зашли в ресторан по улице Комсомола, чтобы выпить по кружке пива. Там я случайно встретил этого Генрихова Ивана Федоровича. Подхожу к нему, чтобы поздороваться. Так он ни с того, ни с сего ударил меня по лицу, обозвал кулаком и, будучи членом Ленинградского Совета, свел меня в милицию, где по его заявлению составили протокол. На следующий день вызывают меня в милицию и этот Генрихов Иван Федорович отказался от своего заявления. Вот на каких подозренияхоснованы мои выводы в отношении этого человека. Потому что он еще в то время способен был на липовые заявления в отношении честных людей. Сам он прекрасно знал о том, что семья моя не кулацкая, так жена его родом из той же деревни, откуда и я, и сам он некоторое время жил в этой деревне.

Улик против вышеназванных лиц у меня никаких нет. Это лишь только мои выводы, их нужно проверить, но, по-моему, они должны быть верны.

Работники НКВД, я и мои товарищи Осипов, Медведев, Алпатов ни в чем не повинные люди. Нас учили, нам приказывали, и мы честно и в назначенные сроки выполняли приказания начальства, которые шли от имени решения ЦК В КП (б) и выпол нения приказа Наркома НКВД. Ну что ж, если эта учеба и приказания были преступны, не наша в этом вина, а наша общая беда»(2).

Чтож, как видно, Петька не зря в Коммунистическом вузе имени товарища Сталина учился, не зря ума-разума набирался. Богатств, правда, не нажил, как его начальники — ни китайского фарфора, ни княжеской мебели у него при обыске не обнаружили. Согласно протоколу, в мелюховской комнатенке, где ютилась жена с двумя детишками, «никаких вещей, кроме кровати и стола, нет»(3). Но зато понял задним числом поумневший Петька, что был он самым настоящим штопором, коим властолюбцы открыли бутыль с кровавым вином, а затем за ненадобностью выбросили на помойку.

Много, ох много мытарств выпало на долю Изи Чоклина: учился в университете, картежничал, судился, четыре раза женился, дважды вылетал из Чека за шкурничество и вновь возвращался на службу… Тяжелая, мученическая жизнь была у него — не позавидуешь.

Отец нашего героя — Яков Лейбович Чоклин — мечтал стать раввином: знал назубок талмуд и свободно говорил по-древнееврейски. Судьба распорядилась иначе: в 1894 году он женился на Этле — дочери торговца. Тесть имел бакалейную лавку и собственный дом в селе Стольничены Бессарабской губернии. Яков Лейбович был беден и с мечтой пришлось растаться: он стал помогать тестю наживать капитал. Через два годя Этля родила мальчика. Его нарекли Израилем. Когда Изе исполнилось четыре годика, его отдали в хедер — еврейскую начальную школу.

К тому времени отец, поднаучившись у тестя торговым сделкам, решился открыть собственное дело. Он уехал в Одессу, где сперва давал частные уроки, а затем, скопив денег, приобрел большую квартиру: в семи комнатах поставил койки, которые и предоставлял соплеменникам для ночлега. За определенную плату, разумеется. Дело быстро пошло на лад и вскоре вся семья перебралась в Одессу. Изя поступил в еврейскую гимназию Иглицкого: «единственной целью и даже мечтой у отца являлось дать образование своим детям для того, чтоб мы, получив культурное ремесло, не были теми элементами, которые жестоко эксплуатировались в условиях царской России»(1).

Труды Якова Лейбовича не пропали даром: Изя окончил гимназию и подался на юридический факультет Одесского университета, а его брат Гриша поступил в консерваторию. Тут грянула первая мировая война: студенты бросали учебу и уходили сражаться «за веру, царя и Отечество». Изя царя ненавидел, веры был иудейской, а потому воевать не хотел. Стал скакать с факультета на факультет, «чтобы не попасть на службу в царскую армию и этим самым на фронт»(1). Жил припеваючи: пока сверстники проливали кровь и кормили вшей в окопах, он совершенствовался в картежных играх и распутничал. Так, за преферансом, под звон бокалов, в табачном дыму и встретил 1917 год.

Началась катавасия: одна власть меняла другую с молниеносной быстротой. Наконец, Врангель в последний раз призвал под российские знамена добровольцев. Брат Гриша от демобилизации уклониться не сумел: попал в Белую армию, где сошел с ума и очутился в желтом доме. Изя от службы опять отвертелся и продолжил веселое времяпрепровождение. В те смутные годы он остерегался иметь какие-либо взгляды, хотя, как утверждал позднее, «туманно-революционно был настроен, как переживший много мытарств, будучи евреем, от царского правительства( 1).

Неведомо, приветствовал входящих в Одессу красноармейцев «туманно-революционно настроенный» Изя или нет, но почуял: Советская власть пришла надолго, если не навсегда. Склонный к аферам отец сразу же попался на взятке и загремел под суд, однако как-то выпутался из этой истории и укатил за границу — в Румынию. Там сколотил трест и стал диктовать хлебные цены на бессарабском рынке. Разъезжал на автомобиле и был в милости у сторонников генерала Авереску.

Оставшемуся в Одессе сыну было предложено потрудиться на благо народа: «в ответ на предложение я заявил, что поступить на службу после той борьбы, которая уже совершилась, это называется: «загребать жар чужими руками». Я решил, что если я не внес свою лепту в подпольную большевистскую работу, которая протекала перед моими глазами, то я должен взять на себя риск и поработать в подпольи, что безусловно меня закалит — с одной стороны, и с другой стороны — окупит мою вину в моей прошлой пассивности»(1).

Проще говоря, Изя связался с чекистом Гольднером и расписав ему свои заграничные родственные связи, напросился в «разведчики». Весной 1921 года он тайно переправился через Днестр с весьма неопределенным заданием и очутился у отца. С порога заявил, что «бежал от большевиков».

Однако в Румынии ситуации тоже была непростой: после авересканцев к власти пришли царанисты, а потом — либералы, которые взяли да и аннулировали договоры предшествеников. Яков Лейбович оказался без поддержки: трест лопнул.

Ну куда деваться? Отец с сыном вернулись в Одессу. Изя сразу же доложил в Чека о британских и итальянских военных кораблях, которые разглядел в Констанце, и по просьбе Гольднера стал работать контролером на Одесском рынке. В это время с ним произошла пренеприятная история: он нахамил своей жене Фриде. Вообще-то Изя и раньше не отличался вежливостью, но тут дело приняло крутой оборот: оскорбленная Фрида подала в суд и хама приговорили к тюремному заключению на месяц.

Наверное, тюрьма и натолкнула нашего героя на мысль, что лучше сажать за решетку, чем сидеть за ней. Однажды Изя упросил Гольднера и тот на тетрадном листке написал: «Тов. И. Я. Чоклин известен мне лично по совместной подпольной работе в Румынии, как честный самоотверженный работник». Разведясь с женой, Изя уехал в Ашхабад — к сестре Любе. Люба была чекисткой и ходила в кожанке. Предъявив гольднеровскую бумажку и наговорив с три короба о своем блистательном вояже в запредельную страну с особо важным заданием, бывший одессит устроился в Туркменскую чрезвычайку и получил должность уполномоченного в секретном отделе.

Однако сослуживцы вскоре его раскусили и начальник отдела Диментман в характеристике подчеркнул: «нуждается в постоянном руководстве, есть очень вредные уклоны и стремления к партизанщине», «признавать свои ошибки не любит», «отношение к товарищам по службе и подчиненным по работе скверное», «к недостаткам можно отнести карьеристические замашки, особых достоинств нет».

Нет нужды описывать, как Изя ловил англо-персидских шпионов на восточных базарах, арестовывался за самоуправство, изгонялся и вновь принимался на службу и т. д. В 1928 году его в конце концов выгнали из ГПУ «как негодного работника».

Но он не унывал: приехал в город на Неве и обратился к начальнику Ленинградского ГПУ за помощью. Трудно сказать, чем он покорил Мессинга, но тот начал хлопотать за него. Позвонил среднеазиатским коллегам, услышал в трубке:

— Да это же шкурник!

Москва тоже запротестовала. Тогда Мессинг поручился: «за работой тов. Чоклина мы будем крепко следить и в случае непригодности — последний будет уволен».

Не уволили: оказался годен. Еще бы: шпиона за шпионом выслеживал, террориста за террористом арестовывал, контрреволюционера за контрреволюционером хватал. Тасовал жертвы как колоду карт и раскладывал смертельные пасьянсы.

В аттестациях ему теперь писали: «тов. Чоклин, имевший в прошлом по работе в Средней Азии крупные успехи… работая в Ленинграде — проявил себя, как опытный, энергичный, имеющий личную инициативу оперативник. Принимал активное участие в ликвидации резидентуры Французского Генштаба в Ленинграде и лично провел следствие по этому делу. В 1933 году принял активное участие в ликвидации контрреволюционных шпионских организаций Эстонского и Финского Генштабов. Благодаря активной работе тов. Чоклина и его исключительной способности по следствию — удалось разоблачить ряд крупных разведчиков».

А то, что среди этих «разведчиков» оказался, к примеру, ни в чем не виновный писатель Сергей Колбасьев, никого из палачей не интересовало: ради карьеры чего не сделаешь.

Видать, начальник контрразведывательного отдела Яков Пере-льмутр в хамоватом подчиненном души не чаял: вот-вот с его благословения заблестят лейтенантские кубики на чоклинс-ких петлицах. Сорвалось: как гром среди ясного неба прозвучал в конце 1937 году приказ об увольнении. Подкузьмили заграничные родственнички — дядюшка Лейба, бежавший от солдатчины в Америку аж в 1904 году, да тетушка Рахиль, жившая в Румынии. Как-никак — темные пятна в светлой биографии сержанта госбезопасности. К тому же в партию, как ни старался, а пролезть не сумел: числился Чоклин в сочувствующих и посему страстно заверял партийцев: «все мои усилия будут устремлены на то, чтобы своей активной и преданной работой в дальнейшем заслужить звание достойного члена ВКП(б)».

Но верный товарищ Перельмутр уволенного в беде не оставил: взял на нештатную работу. Тут приехал в Ленинград крупный чин из столицы — Михаил Иосифович Литвин. Объяснил уволенным беспартийным сотрудникам, что они «могут в силу изменившихся условий вернуться на работу в УГБ».

Обрадовался Изя, настрочил рапорт на имя заместителя начальника УНКВД Шапиро-Дайховского: «прошу Вашего ходатайства о восстановлении меня в правах оперативного работника».

Пока читался рапорт — начальство поменялось: Ленинградское управление возглавил тот самый Литвин. Михаил Иосифович вместо рапорта подмахнул… постановление на арест Чоклина, которое услужливо принес на подпись верный товарищ Перельмутр. А допрашивал арестованного другой приятель — начальник отделения Аксельрод:

«Вопрос: Вам известно, за что вы арестованы?

Ответ: Да, мне следствием предъявлено обвинение в том, что я, являясь агентом иностранной разведки, вел шпионскую работу против СССР.

Вопрос: Вы признаете себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Ответ: Нет, здесь какое-то недоразумении. Я категорически заявляю, что являюсь советским патриотом и никогда никакой антисоветской работы не вел.

Вопрос: Никакого недоразумения нет, да и с «категорическими» заявлениями не спешите. Мы сейчас разберем ваш «советский патриотизм». Кто ваш отец?

Ответ: Мой отец служащий.

Вопрос: Это обще и неточно. Отвечайте конкретней и правдивей.

Ответ: Мой отец до 1920 г. был владельцем небольшой гостиницы, в 1920 г. он был осужден на три или пять лет за соучастие в взяточничестве и в 1928 г., был под следствием по обвинению в должностных преступлениях…

Вопрос: Где находится ваш брат Григорий?

Ответ: Мой брат Григорий находится на излечении в Одесском доме умалишенных.

Вопрос: На почве чего он заболел?

Ответ: Он — жертва интервенции.

Вопрос: В чем это выразилось?

Ответ: В 1918 или 1919 г. брат Григорий был в Крыму мобилизован в белую армию генерала Врангеля, в рядах которой он прослужил полтора года. На почве пережитых ужасов, в процессе этой службы он сошел с ума.

Вопрос: Следовательно, ваш брат Григорий, «жертва интервенции», был попросту врангелевским белогвардейцем?

Ответ: Да, это так. Однако я хочу подчеркнуть, что лично моя политическая биография совершенно безупречна.

Вопрос: Ваша хамелеоновская «безупречность» будет разоблачена. Следствию известно, что в своей биографии вы скрыли от органов НКВД факт своей шулерской деятельности.

Ответ: Да, это я признаю. До 1920 г я систематически занимался шулерством в картежной игре и на эти средства существовал, однако все остальное в сообщенной мною автобиографии полностью соответствует действительности…

Вопрос: Для каких целей вы вводили органы НКВД в заблуждение?

Ответ: Я это делал из карьеристских целей.

Вопрос: Неправда. Вы систематически обманывали наши органы не из карьеристских, а из антисоветских враждебных побуждений.

Ответ: Я прошу следствие мне верить, что разоблаченные вами факты обмана мною органов НКВД диктовались только моим личным карьеризмом, а не антисоветской враждебностью.

Вопрос: В Харькове вы когда-либо работали?

Ответ: Нет.

Вопрос: На каком основании вы в своих автобиографических документах пишете, что с ноября 1921 г. и по июль 1922 г. вы якобы работали в Харькове в ИНО ВУЧК?

Ответ: В 1921 г. ко мне в Одессу приехал из Харькова работник ИНО для переговоров о посылке меня за рубеж. На этом основании я ошибочно считал себя секретным уполномоченным. Сейчас мне ясно, что в такой формулировке я о себе не имел права писать.

Вопрос: Не в формулировке дело, а в сущности вашего систематического обмана в антисоветских целях органов Наркомвнудела. В Киеве вы когда-либо работали?

Ответ: Нет.

Вопрос: Почему же в своих автобиографических документах пишете, что с июня 1922 г. по март 1923 г. вы якобы работали в Киеве в ИНО ПП ОГПУ?

Ответ: В 1922 г. ко мне в Одессу приезжал из Киева работник ИНО для переговоров об организации систематических перебросок людей в Румынию, поэтому я написал, что являлся начальником переправ румграницы ИНО ПП ОГПУ — Киев.

Вопрос: Но ведь вы-то начальником переправ не были, в Киеве не работали, да и ПП ОГПУ было в то время не в Киеве, а в Харькове.

Ответ: Да, я, конечно, так писать о себе не имел права.

Вопрос: Значит, это ложь, обман?

Ответ: Да…

Вопрос: Обвиняемый Чоклин, легенда о вашем «советском патриотизме» разоблачена. Дайте следствию показания по существу предъявленного вам обвинения.

Ответ: Агентом иностранной разведки я никогда не был».(2).

Изя прекрасно понимал, что если «сознается» в шпионаже, то его расстреляют. Потому и стоял на своем до конца. Долго с ним возились — чуть не целый год. Наконец, обвинили в том, что «он в 1921 г. нелегально перешел госграницу из Румынии в СССР и сообщил органам б. ОГПУ ряд вымышленных фактов о военно-морском флоте Румынии, а также систематическом обмане органов ОГПУ-НКВД (куда обвиняемый Чоклин в 1924 г. проник на службу), в приписывании себе вымышленных революционных заслуг и сокрытии своего и своих родственников антисоветского прошлого»(3).

Особое совещание при НКВД СССР постановило заключить его в концлагерь на три года, поскольку он — шулер и социально опасный элемент…

Эх, не в той стране взялся играть в азартные игры Изя Чоклин: в конце концов его карта тоже оказалась битой.

Хоть и утонул Чапай в бурливой Урал-реке, застигнутый Казацкой пулей, хоть и изрубили на куски его штабных во Лбищенске, а слава про 25 стрелковую дивизию все же была неувядаемой: вставали новые бойцы под легендарные знамена. Молодой комиссар хлебопекарен Туркестанского фронта Наум Голуб тоже запросился к чапаевцам: покидали они страшные уральские степи, шли с белополяками сражаться.

Весной 1920 года маршал Пилсудский возмечтал о границах древней Речи Посполитой: Антанта ему оружие подбросила, Петлюра в союзники записался. А большевикам подмоги ждать неоткуда — одна надежда на русских, каковых только вчера натравливали друг на друга. И возопили они:

«Стань на стражу, русский народ!.. Русский народ, прошли те времена, когда ты был чужим в своем собственном отечестве. Теперь ты хозяин в своем собственном доме, и всякий ущерб государственному интересу больно задевает тебя самого… Народ, спасай свое отечество, которому угрожает коварный и беспощадный враг! Сотри его с лица земли! И тогда ты вернешься к мирному труду!»

Это когда для нас Россия чужой была? На Куликовом поле, под Полтавой, при Бородино? Неправда. Однако так уж повелось в последнее время у нашего ненашего правительства: как враг у ворот, так стань на стражу народ, а как мир да благодать, так пинков не сосчитать: мы-де и темные, и ленивые, и вкалывать задаром на чужого дядю не хотим. Ладно, все впереди.

Красная конница сокрушила войска Пилсудского: не выручили ни инструктора французские, ни пулеметы английские, ни обучка на немецкий манер. Из Житомира польский гарнизон едва-едва ноги унес. Под Киевом развернулся бой: Науму Голубу пришлось нюхнуть пороху, хоть и числился начальником экспедиции при политотделе Чапаевской дивизии — тыловиком то бишь. А захватили эшелоны вражеские — там и кони холеные, и обмундирование добротное, и оружие иностранное, маслом смазанное. Драпал Пилсудский прытко.

Голуб после Киевской баталии тяжко заболел. Отлежавшись в 838 полевом запасном госпитале, подался новую власть в украинских селах устанавливать: драл на майданах глотку, из бедняков советы сколачивал. И чудилось: большевик он несгибаемый, железный — куда партия пошлет, туда и пойдет.

Его потом куда только ни посылали. Демобилизовался из Красной Армии — тут же Саратовский губком ВКП(б) направил в тракторный отряд комиссарить, затем — страховыми кассами заведовать, затем — на текстильно-ткацую фабрику директорствовать. С любым поручением справлялся, нигде загвоздки не было.

А в 1930 году поехал на раскулачку в тот самый Пугачевский район, откуда двинулась когда-то на колчаковцев буйная ватага, предводительствуемая Чапаем. И шманал бывший чапаевец по избам, и объявлял принародно мужиков-трудолюбцев «внутренними врагами», и сажал ревущих баб с детишками на подводы — отправлял на край земли, на верную смерть от стыни и бескормицы.

Неужто ни разу не екнуло сердце? Неужто не вспомнилась родная халупа на окраине Вилейки, жалкие отцовы копейки, ночевки на казенной скамейке? Сам ведь писал в автобиографии про нищую юность свою: «скитался я долгое время, ночуя на скамьях в садах и скверах г. Вильно. Единственным питанием было фунт черного хлеба и соленый огурец»(1).

А может, смотрел вослед печальному крестьянскому поезду и злорадствовал: вот я страдал при царизме три месяца, теперь и вы пострадайте. По крайней мере, эту раскулачку считал своей особой заслугой, хвастался: «под моим руководством было раскулачено и выслано в далекие края несколько сот кулацких семейств»(2).

Характерно: что ни делал Голуб в своей жизни, делал с какой-то одержимостью и уверенностью непоколебимой: всегда он прав, все ему позволяется, потому что нынче его власть пришла, его время настало, перед ним столбовая дорога раскинулась.

В Саратовский университет поступил — учился напористо: денно и нощно долбил «Технологию дерева» и «ленинизм в связи с историей ВКП(б)». Готовился стать лесным инженером.

Что ж, «топорная» наука ему после учебы пригодилась: вместо ленинградского завода «Пионер» распределили Наума Абрамовича Голуба в органы госбезопасности, а там тогда таким принципом руководствовались: «лес рубят — щепки летят». Не растекаясь мыслию по древу, засучил Голуб рукава и заработал с огоньком:

«Для этого экзекутора не было никаких законов, никаких святынь, никаких истин и ценностей. Понадобится пытка, готова пытка, понадобится издевательство, готово издевательство, арест, обман, шантаж, фокус, все средства годны, все хороши. Ничего не гнушался этот подлый человек. Утрируя приказы и законы, он по существу превращал их в атрибуты своего властолюбия с тем, чтобы только сохранить свой престиж. Он забывал, что работает не с манекенами, а с живыми людьми»(3).

От Голубовского энтузиазма порою даже начальство обалдевало. Сетовало: «несколько увлекающийся работник, иногда в мелочах видит большие дела, приходится одергивать».

Куда там! Будучи начальником восточного отделения контрразведывательного отдела в Ленинградском УНКВД, собирал подчиненных и устраивал раздрай с матерщинкой: «все, кого мы арестовываем — это жуткие шпики и антисоветчики, а поэтому жмите из них, сволочей, все, пусть у них кости трещат»(4). И трещали косточки — русские, еврейские, латышские, корейские.

Нельзя сказать, что. Голуб совсем каким-то дремучим зверем был. Иной раз и образованность университетскую демонстрировал. Как-то арестовал целую кучу китайцев, а они по-русски ни бельмеса: в протоколах чудными иероглифами подписываются. Непорядок! — любая проверка уличит в несуразице, накрутит хвост. Кумекал Наум Абрамович, кумекал, да и решил тюремный ликбез организовать: даешь грамоту трудящимся Востока! Заделались палачи учителями — быстро обучили арестантов кириллице: твоя пиши хорошо, моя бью мало-мало…

Еще Голуб страсть как любил с ученым человеком побеседовать, особенно по вопросам международных отношений. Залучил в Большой дом знаменитого востоковеда Николая Конрада: тот обвинялся в том, что шпионит на страну восходящего солнца, якшается с чужеземцами и женат на японке. Конрад заспорил, что никакой он не шпион, общается с зарубежными гостями по научной и общественной надобности, жена у него еврейка, а японкой является супруга Николая Невского, единственного в России специалиста по расшифровке тунгутской письменности, открытой в Харокото путешественником Козловым.

Тогда оппонент, видя свою несостоятельность, пригрозил неуступчивому Конраду — ежели не согласны со мной, то вздерну вас на веревках к потолку, отобью легкие и почки, поколочу так, что сможете «только в крови ползать по полу»(5). Ясно, в чью пользу сей ученый спор закончился. Подобным образом победил и в «дискуссии» с поэтом Николаем Олейниковым.

Но порою терпел Голуб поражение: это когда такой же фанатик, как и он сам, попадался, вроде профессора Шами.

По разумению нашего голубчика, за этим профессором много всяких грехов водилось. Во-первых, в 1913 году он слушал лекции в Сорбонне, жил у своего брата — художника Иосифа Тепера — и был завсегдатаем «Ротонды» и прочих забегаловок, где веселились парижские вольнодумцы. Во-вторых, в смутное время числился левым эсером и железным бойцом частей особого назначения, за что ненадолго арестовывался деникинцами. А дальше — еще аховей.

Когда на шестой части света пролетарская революция восторжествовала, ринулся таковую же в других частях устраивать, а поскольку мать и другой брат — Шая — обретались в Палестине, то перво-наперво замыслил их осчастливить. На земле обетованной Шами развернул весьма бурную деятельность, за что сиживал и в Яффской, и в Хайфской тюрьмах, не раз ездил в Египет к тамошним единомышленникам договариваться о бунте и даже участвовал в Сирийском восстании. Наконец, в 1927 году его в Москву откомандировали — как члена ЦК Палестинской компартии. Здесь, получил скромную должность референта в Коммунистическом Интернационале. Эту ущемку не простил: стал бороться с сановными «палестинскими мудрецами» Бергером и Хейдером, да так яро, что вскоре Исполком Коминтера объявил Шами выговор за склочность и предупредил, что «вмешательство его в арабские и палестинские дела в дальнейшем вызовет необходимость поставить вопрос об его партположении»(6).

Обидчивый Шами уехал в северную столицу и, имея одесское сельскохозяйственное образование, возглавил Ленинградский Восточный Институт при Академии наук. Ректорствуя, радел за близких своих, чем нажил врагов. Видать, они и способничали аресту пламенного интеранционалиста. А в застенках его другой интернационалист — Голуб — дожидался.

Они сошлись, честолюбивые энтузиасты одного всемирного дела, и каждый из них был уверен, что только он — непримиримый борец за счастливое будущее, а сидящий напротив — негодяй и изменник.

«Шами с первого же дня был взят на «конвейер» и свыше 36 суток денно и нощно, отпускаясь только на ужин и обед, в общей сумме на один час, стоял в кабинете допроса, подвергаясь адским избиениям…

36 суток простоявший на ногах человек почти полностью стал разлагаться. Ботинки и брюки его лопались от ужасных опухолей и отеков, зубы расшатались, в кабинете и коридоре, где он проходил еле передвигающейся походкой, оставался столб удушающего смрада. За эти 36 суток он научился стоя спать с открытыми глазами, на ходу обедать, часами стоять на одной ноге и т. п.» (3).

Но ни одного наветного словечка не вымолвил Шами. Пришлось Голубу других узников драконить, дабы оклеветать невинного: оставлять-то его в живых было опасливо, и вот почему.

После своего эсерства — с 1919 по 1922-ый — состоял Шами в еврейской партии «Поалей Цион». Может, для кого другого это и казалось пустячным, но не для Наума Абрамовича: он сам когда-то разудалым «поалейционистом» слыл, и посему боялся попрека в потворстве давнишним соратникам.

И впрямь: выбирали Голуба партийным вожаком отдела — кто-то съязвил насчет его «темного» прошлого и наш хитрован на замученного Шами сослался: во какой я принципиальный!

А вот с другим соплеменником — Иосифом Луловым — он все же жестоко просчитался. Дельце вроде плевое было: ну служил Лулов директором гостинички, ну гуляли у него в номерах чекисты Альбицкий, Клейман, Чаплин, ну оказался Чаплин тайным оппозиционером, а Лулов — японским шпионом: в процессе мордобития самолично признался. Так ни с того ни с сего начальник отдела Лернер вызывает к себе да как заорет: «А вы знаете, что в НКВД СССР работает брат Лулова?» Голуб опешил, стал оправдываться: «Так при чем здесь Лулов — враг народа, и его брат Лулов — честный человек?»

Экий недотепа! Ему, наверное, был неведом строгий литвинов-ский приказ по арестам: «Показательна в данном случае цифра, так давайте цифру. Единственное нужно самым тщательным образом следить за тем, чтобы в этой неразберихе не получить показаний на близких кому-либо из нас людей. В таком котле можешь оказаться, что сам на себя возьмешь показания». Сию негласную указнику и нарушил Голуб.

Потому что чекист Лулов — не просто чекист: когда-то он под началом Литвина служил! Да арестуют этого Лулова как брата «японского шпиона», да почует он, что ветерок с берегов Невы дует — не задумываясь, в мгновение ока заложит всю честную компанию: заявит, что в агенту черт знает какой разведки его начальник Ленинградского УНКВД Литвин завербовал. А вслед за Михаилом Иосифовичем и остальные дружки загремят на Лубянку, где с них три шкуры сдерут… Вот как дельце-то оборачивалось.

Но Голуб ничегошеньки не понял: привык разоблачать без ума и без удержу. Вон Яша Беленький перед ним на коленях ползал, открещивался от своего кровного родственничка из троцкистского отребья, но он и глазом не моргнул — умытарил беднягу. А Яша — ого-го! — дверь ногой открывал к сильным мира сего. А тут какой-то Лулов, козявка… Тьфу!

Литвин здраво рассудил: на кой ляд ему такой энергичный дурак — сегодня одного «близкого человека» прихлопнет, завтра другого? И спровадил служить далече, на уральскую сторонушку, сказав: не могу, мол, укрывать бывшего «поалейциониста».

Наум Абрамович обиделся: «я всего себя отдал делу борьбы с контрреволюцией, в результате чего мною лично и под моим руководством были раскрыты и разгромлены сотни шпионско-диверсионных и террористических организаций»(2), но, видать, предали забвению эти революционные заслуги: какая черная неблагодарность!

И уж вкруть разъярился, когда «черный воронок» за ним прикатил: колотил себя в грудь бывший чапаевец, кричал — аж пена с золотых зубов слетала: всюду «знают меня, как фанатика большевика и энтузиаста», а вы арестовывать?

Знали, все знали: и про одержимость палаческую, и про безумность пыточную, и про сгнившего на допросах профессора Шами, и про невинно убиенного поэта Николая Олейникова, и про замордованного востоковеда Конрада…

«Всю свою сознательную жизнь я работал только в интересах партии ВКП(б) и советского народа»(7), — сразу отчеканил допрощику Голуб и потом, сколько ни бился с ним оный, молчал будто каменный — ни в чем не сознался, ни в чем не раскаялся. А когда сообразил, что вовек ему не оправдаться за содеянное, вовек не выйти из узилища на свет божий — накинул на шею грязный льняной жгут и повесился над парашей. Пожалуй, это было единственное дело, какое он совершил в своей жизни без всякого энтузиазма.

Известный большевик Сергей Гусев как-то сочинял автобиографию для энциклопедии братьев Гранат. И захотелось ему растолковать несведущим, каким таким образом в нем дух бунтарский разгорелся. Думал он, думал, да и написал на полном серьезе: «четырех лет от роду был на улице избит, как «жид», мальчишками. Это было первым поводом к недовольству существующим строем». Поди проверь: колотили ли взаправду малолетку и за что? Однако выходило, что одной из причинок Октябрьского переворота стал фингал под глазом, полученный в 1878 году сопливым Яшкой Драбкиным, будущим секретарем Военно-революционного комитета Петрограда Сергеем Гусевым.

Яшка Ржавский полуграмотный конторщик с Харьковского писчебумажного склада князя Паскевича, все-таки умнее был — ежели и высказывал «недовольство существующим строем», то по делу: «в начале августа 1916 года на фронте я очутился в 137 Нежинском полку в качестве рядового. Условия службы были наприскверные, ибо полк (был) переполнен реакционным офицерством, как генерал Дроздовский и другие, и в полку царила ужасная национальная ненависть и нередко приходилось выслушивать проповеди попов и других лиц в патриотической форме о том, что евреи продают Росию»(1). Это — правда.

А у знаменитого генерала Михаила Гордеевича Дроздовского, погибшего потом на гражданской войне, своя правда. Смотрел он на горлопанящего полкового комитетчика Ржавского, призывающего солдат бросить окопы, трусливо бежать с фронта и, верно, думал: «Как счастливы те люди, которые не знают патриотизма, которые никогда не знали ни национальной гордости, ни национальной чести… прежде всего я люблю свою Родину и хотел бы ее величия. Ее унижение — унижение для меня, над этими чувствами я не властен…»

Вот две правды: какая из них правдивей? Тут есть о чем поразмыслить: поповская проповедь, к примеру — достаточный ли повод всю Россию кровью умыть?

Как ведь было: приезжал комиссар Марголин в тамбовскую деревеньку, выстраивал перепуганных хлебарей и орал, потрясая наганом: «Я вам, мерзавцам, принес смерть!» Выгребали продар-мейцы зерно подчистую, а за прятку пороли зверски — до убиения. Никак не уразумевали темные людишки, что не просто так, а во имя всеобщего счастья и свободы хлеб у них отбирают, в гроб их загоняют, детишек по миру пускают. На 1921 год разверстку наверху тамбовцам так расцифирили, что в округе и амбарные мыши должны были с голоду передохнуть. Ну и вспыхнул в дремучих кирсановских лесах мятеж: его возглавил бывший начальник уездной милиции — легендарный атаман Александр Антонов.

Москва не на шутку струхнула: послала в Тамбов пламенного революционера Антонова-Овсеенко, тож, как и Гусев, «пострадавшего» при царе — целых одиннадцать суток(!) под арестом находился за отказ присягнуть на верность Отечеству: не люблю, мол, военщину. Зато теперь, придя к власти, сей пацифист в военщине души не чаял — вместе с Тухачевским приказ № 171 издал: расстреливать! расстреливать! расстреливать!

Полилась русская кровушка рекой. Яшка Ржавский добровольно комендантом Кирсановского политбюро Тамбовской губчека заделался: заложников к стенке ставить — дивья! Это не открытый бой под Кременчугом, где ему, дивизионному комиссару 60 стрелковой дивизии, нужно было от ответной деникинской пули увертываться. Повальные расстрелы прям-таки ошеломили кирсановцев — они тут же заусердствовали в поисках оружия и взбунтовавшихся сородичей. А вскоре и неуловимого Александра Антонова вдвоем с братом обложили в глухом сельце Шибряй: два часа стойко, по-хаджимуратовски, оборонялся атаман, два часа метался, как затравленный зверь, в огненном кольце, но живым не дался — пал у мельничной запруды от меткого выстрела агента-боевика.

После Антоновской эпопеи прибыл Яшка в златоглавую столицу — жутко недоволен был, дулся на весь белый свет: шуранули его с прежнего места за натравку сослуживцев друг на дружку. Думал: пошлют куда-нибудь в тьмутаракань — век не выберешься оттуда.

На Лубянке дел невпроворот: чуть не каждый советский чинуша, пользуясь случаем, брал взятки и становился тайным пайщиком нэпмана. Неподкупный Дзержинский требовал положить этому конец: «на почве товарного голода НЭП, особенно в Москве, приобрел характер ничем неприкрытой, для всех бросающейся в глаза спекуляции, обогащения и наглости».

И то правда: заместитель наркома финансов РСФСР и попутно член Президиума Высшего совета народного хозяйства тов. Краснощеков опредседателил, к примеру, Промышленный банк СССР и перво-наперву кредитовал 35 тысяч золотых рублей родному братцу Якову, а также снабдил его сведениями насчет колебаний валютного курса на бирже: играть — так играть с козырями! Выручку спекулянт и замнаркома по-братски делили.

А парафиновые дельцы Ривощ, Хайкин и Ясный? Многажды по баснословным ценам перепродавали дефицитный парафин, покуда в наркомате внешней торговли почесывали в затылках: кому бы сбагрить невесть зачем присланный из-за границы товар?

Так что начальник Экономического управления ГПУ Кацнельсон едва успевал крутиться-вертеться и дюже нуждался в толковых работниках. А тут товарищ, обстрелянный в схватках с тамбовскими бандитами… И остался Яшка в Москве.

Поначалу приглядывался, что да как. Был прост, грубоват, справедлив, отчаян: этакий Робин Гуд из местечка Богуслав Киевской губернии. Потом приоткрылся: «по своим личным качествам он карьерист, беспринципен, угодлив, всегда разыгрывал из себя «рубаху парня», подыгрываясь под «демократа», в то время когда из «кожи лез в люди»(2).

Ну а люди, как представлял себе пообтершийся в столичных кругах Яшка-демократ, должны и жить по-людски, не в какой-нибудь задрипанной коммуналке. Облюбовал на Мясницкой чудесную квартирку, выселил оттуда очкастых студентов, побелку-поклейку за казенный счет произвел и княжескую мебель выписал — из Ленинградского дворцового фонда. Никого не убоялся, потому как знал: канцельсоновский заместитель Миронов в обиду не даст.

Лев Григорьевич еще тем прохвостом был. Про себя рассказывал: «в партию я вступил в 1918 г. по карьеристским и шкурническим побуждениям, так как другого пути выбиться в люди в первые годы революции я не вцдел. Октябрьскую революцию я встретил враждебно, ибо к этому времени уже был достаточно политически сформировавшимся человеком, состоя до этого в партии «Бунд». Развернувшиеся политические события показали мне, что только примазавшись к коммунистической партии я смогу завоевать прочные жизненные позиции, связанные с личным благополучием и карьерой»(3). В общем, один и другой — два сапога пара.

Выяснилось, что племянник Ржавского подписался под троцкистской «Платформой тринадцати». Исключенный из партии, приехал в Москву хлопотать о восстановлении и заночевал у дяди. Наутро дядя чин по чину доложил Миронову о родственнике, который «имеет несчастье говорить то, что он думает». Лев Григорьевич присоветовал найти убогому другое жилье и держать язык за зубами: узнают окружь — выпрут с работы за милую душу.

Чего так пекся о подчиненном начальник, всячески оберегал от разборок? Ну не за одну же собачью преданность пристроил его в заместители к страшному матерщиннику и психопату Арону Молочникову, руководившему экономическим отделом Ленинградского УНКВД? Разгадка, думаю, проста.

В ту пору многие сталинские опричники имели за кордоном укрытый уголок — на случай непредвиденного поворота судьбы. Яков Петерс, выпихивая из страны британского разведчика Локкарта, незаметно подсовывал ему записочку для своей жены-англичанки. Мастер заплечных дел Шапиро-Дайховский в часы досуга тосковал по отцу, вдыхавшему воздух туманного Альбиона. Пронырливый Изя Чоклин тайком встречался с американкой, привозившей весточки от тамошней родни. И светили иезуиту Мигберту родные огоньки с того берега Атлантического океана.

Старший брат Ржавского был махровым бундовцем: еще в 1906 году бежал из сибирской ссылки, колумбствовал в Новом Свете, а когда крейсер «Аврора» холостой выстрел произвел, примчал назад жизнь свою заново обустраивать. То ли большевики его плохо встретили, то ли перекрасившиеся бундовцы, но вскоре вышла у него несогласка с Советской властью и, несолоно хлебавши, убрался он восвояси.

Видать, Лев Григорьевич не забывал давнишнего соратника по Всеобщему еврейскому рабочему союзу, раз попечительствовал над младшим Ржавским. А тот и рад стараться. Порою летели через моря-океаны от молодой супружницы нашего героя письма по нью-йоркскому адресу: N.J.S. 530 W. st. 163. А ведь знала чекистка, что ей строго-настрого запрещено переписываться с зарубежьем — в силу секретности службы. Но для тогдашних власть имущих закон не был писан. Зато каждый патриот России, мало-мальски известный на Западе, злобное подозрение вызывал…

Кони ржали за Сулою — неслись на лихих скакунах деникинские кавалеристы, врывались в Ромны, шашками рубали убегающих комиссаров. Бравый полковник, меряя шагами залу, отдавал приказ по-суворовски четко и твердо:

— Первое. Опять жиды помогали красным, поймаю — повешу. Второе. Оружие, упряжь, лошадей и имущество, брошенное большевиками — немедленно доставить в штаб полка. За утайку взгрею. Третье. Оставшимся красноармейцам явиться ко мне. Наказания не будет. Четвертое. Магазины открыть немедленно.

Торговцы не смели ослушаться: боялись погромов. Исаак Глейзер, владелец обувной лавки с Коржевской улицы, смотрел на проходящих мимо деникинцев и истово молился: «Спаси нас, Боже!»

Особливо опасался за своего семнадцатилетнего сына, выпускника Ромейской гимназии: ведь «не было дня без убийств и грабежей»(1). А Мирон, наблюдая издевательства, грезил о далекой Палестине, вдохновлялся сионистскими речами Жабо-тинского и талдычил Пятикнижие.

Это теперь на земле обетованной молодые советские евреи покинув разоренную Россию, увлекаются романтикой «золотых офицерских погон, дворянского слова чести, кулацкого обреза, направленного против кожаных комиссаров», и хором распевают в Моадон ха-Оле песни о «широте казачьей степи» («Гешер алия», израильский инф. бюллетень, сентябрь 1990 г.). Но для их предков не было ненавистнее «золотопогонной сволочи», «кровавого царя» и «Святой Руси» — за поруганную честь которой так жестоко мстили казачьи сотни и умирали дворянские мальчики.

Вот и Мирон Глейзер, как только красные отбили Ромны, сразу же записался в Чрезвычайку: про свои юношеские грезы забыл, ибо «все это было крайне туманно и суждения о сионизме оправдывались воображениями заманчивой поездки в Палести-ну»(1). Так: от грез мало толку, а наш гимназист по характеру был гешефтмахером — у него в роду не случайно одни барышники водились. Отец, к месту сказать, исповедывал иудаизм, сочетая его с железной хваткой и торгашеской бессовестностью. Не знаю, делил ли юный Глейзер окружающих на людей и нелюдей, но то, что считал себя чуть ли не пупом земли — это точно.

Да беда: в Ромейской Чека его таковым, видимо не считали, держали на побегушках. Посему отправился Мирон на фронт добровольцем, но, естественно, до него не доехал: по пути «был задержан» Полтавским губкомом партии и направлен в Военнополитическую школу. Пока дрались красные и белые, слушал лекции и, как писал позднее в автобиографии, «идейно перерождался» из сиониста в коммуниста.

К лету 1920 года окончательно прозрел, получил желанный партбилет и строгий приказ: немедленно следовать к месту службы — в Особый отдел 13 армии. Уезжал из Полтавы бывший курсант Глейзер, а на Юго-Западный фронт прибыл молодой чекист Мигберт: в дороге подумал, что не худо бы сменить фамилию «ради конспирации». Не напрасно: ходить в атаки ему не пришлось, зато не раз допрашивал с пристрасткой золотопогонных пленников.

Когда же кавалерийский корпус перебрасывался из Мелитополя под Гомель — для разгрома белополяков, решил Мигберт судьбу дважды не Испытывать: во время переправы через Днепр заболел и остался на излечении в Александровске. Тут его из Чека уволили да из партии исключили, несмотря на то, что изворачивался как мог: я совершенно больной, мой бедный папа на днях скончался и т. п. Исаак Глейзер действительно отошел в лучший мир, но спустя два года.

Уже после смерти отца в 1923 году появился Мирон в Крыму: элегантное пальто, интеллигентная бородка, роговые очки, тросточка с медной балдашкой — ну чистый нэпман! На деле — вчерашний агент Витебского губфинотдела.

Братья Кисельгоф, знакомые по Витебску, провели «нэпмана» в чекистскую столовую: у сотрудников от удивления глаза на лоб повылазили — откуда этот чудик? А чудик, заискивая перед распоследним караульным — «не хотите ли хороших папирос?», изо всех сил старался произвести выгодное впечатление и вновь устроиться на работу в ГПУ. Удалось-таки: секретный сотрудник Мигберт получил кличку «Малаец» и должность счетовода в Севастопольском порту.

Крым тогда еще белогвардеился: чудом уцелевшие врангелевские офицеры оружия не сложили — то пороховой погреб взорвут, то судно захватят.

Однажды на пароход «Утриш» сели девять мужчин в гепеуш-ной форме и одна дама с ребенком. В море, натраверзе Таррханхуты, «чекисты», угрожая револьверами, приказали экипажу взять курс на Варну и поднять русский флаг. Капитан Верецкий подчинился требованию и беглецы высадились на болгарский берег. Оказалось, что дерзкий побег организовал, как писали в газетах, «известный белобандит» де Тиллот.

А через год бывший юнкер Рафальский с товарищами попытался угнать пароход «Ермак», но в последний момент был схвачен ГПУ. Не повезло юнкеру: вместо триумфальной арки в Париже увидел ворота советского концлагеря — они захлопнулись За обреченным навсегда.

Как раз Мирону и поручалось выслеживать таких вот отчаянных рафальских. «После некоторого опыта оморячивания» начал сексотствовать. Однако сослуживцы заметили: «в работе временами бывает ленив, требует соответствующего нажима, проявляет материальную заинтересованность». И турнули «Малайца» из ГПУ: даже приятель Яков Беленький не смог защитить…

«Будучи почти безграмотным, я до 1919 года прямого участия в Октябрьской революции не принимал»(2), — рассказывал о себе сей сын сапожника, сыгравший не последнюю роль в судьбе нашего героя. Зато потом, когда над Екатеринславом взвился красный флаг, принял Беленький в революции самое что ни на есть прямое участие — стал чекистом. Но, поскольку действительно был туповат, то больше двух месяцев нигде не задерживался: отовсюду его гнали «за невозможностью дальнейшего использования».

Кочуя из Бердянска в Винницу, из Севастополя в Керчь и обратно, намозолил глаза начальству: сам председатель Крымского ГПУ Апетер сосватал его во вторую столицу. Здесь, выслужившись, возглавил паспортный отдел Ленинграда и области. Правда, занимался Беленький не столько пропиской, сколько выискиванием в картотеках фамилий дворян, офицеров и прочих «социально опасных элементов»: за год с небольшим выселил в тьмутаракань 60 тысяч, а 12 тысяч отправил за колючую проволоку. Освободившуюся жилплощадь захватывал веселый народ из дальних городков и местечек.

Про себя Беленький тоже не забыл — подыскал роскошную квартиру, а старую передал прикатившему с юга Мигберту. Его же и в Ленинградское ГПУ порекомендовал: знаю, мол, как хорошего работника еще со времен покорения Крыма.

Мирон к интеллектуалу Домбровскому в подчинение попал — человеку неискреннему, с хитрецой, о котором еще в 1921 году знаменитый чекист Яков Петерс отзывался: «дает возможность приютиться вокруг себя разным проходимцам»(3). Это про него стихи сочинены были:

Вячеслав Ромуальдович не только с писателем Маршаком коньяк пивал, но и с композитором Шостаковичем на фортепиано в четыре руки игрывал. А. гостеприимная хозяйка кабинета приглашала молодых литераторов — Даниила Хармса, Николая Заболоцкого, Александра Введенского, Евгения Шварца, Николая Олейникова. Последний такие строчки ей посвятил:

(Бедный Олейников и подумать не мог, что в 1937 году ему расстрельную «квитанцию» Перельмутр выдаст, а потомок героя Парижской коммуны Домбровский, командуя областным управлением НКВД, наведет страх и трепет на Тверскую землю.)

Занимаясь музыкой и бражней, Вячеслав Ромуальдович не забывал между делом «сражаться» с заграничным «Братством Русской Правды», боевые знамена которого освящали белый генерал Краснов и писатель Амфитеатров. В своих листовках «Братья» призывали:

«Дьявольская власть красным кнутом решила выбить из нас Христову веру. Закрывают храмы, жгут святые иконы, запрещают божественные службы. Хотят сделать из народа тупой, бессознательный скот без Бога, без чести и без совести. Хотят убивать в нас Русскую душу. Не быть тому! Вставай, кто в Бога верует! Кровью и огнем покажем комиссарам: жива Русская душа и мы, христиане, Сатане не подданные»(4).

Через пограничную речку Сестру тайно переправлялись эти листовки и доставлялись доктору Улановскому — единственному «брату» в Питере. Когда-то он, приглашенный комендантом Петропавловской крепости, врачевал арестованных царских министров, а за ними — министров Временного правительства. Теперь же, став глубоким стариком, принимал у себя на дому ночных гостей с той стороны да писал на досуге стихи, которые печатались в эмигрантских газетах под псевдонимом Макар Прозревший:

«Прозревшего» стихотворца Мигберт выследил: потребовал арестовать. Остановился «черный воронок» у дома № 36 на Загородном проспекте, да было уже поздно — старик скончался с «братской» клятвой на устах: «Коммунизм умрет, Россия не умрет!» Мирон от злости ограбил плачущую вдовушку — забрал последнее: дамские часы фирмы «Леврет», дамский браслет с розовым камнем, запонки с бирюзой, золотые монеты царской чеканки. А листовок так и не нашел: неуловима Русская правда!

Мигберт тогда решил почином и сметкой блеснуть. Уговорил двух мальчишек-краснофлотцев стать разведчиками, перебросил их в Финляндию с заданием: внедриться в «Братство». Но ни денег, ни явок не дал. Пока вдохновенно расписывал перед начальством успехи «операции», бедняги безработничали, чуть с голодухи не померли, а спустя полтора года, намаявшись, пришли в наше посольство: мы — советские разведчики, спасите! Ну, им ответили, конечно, что знать про них не знают. Так и сгинули за кордоном…

К тому времени уже числился Мигберт первоклассным гешефтмахером: чужая жизнь у него как бы разменной монетой была. К примеру, предложил как-то доктору Бритневу помочь советской контрразведке одолеть английскую. Тот простодушно согласился, поскольку был судовым врачом, плавал к туманному Альбиону и встречался там с родственниками. Мигберт сначала поручил доктору «тайно» сообщить британцам о знаменитом физиологе Павлове (Иван Петрович в ту глухую пору не боялся публично ругать тиранию на чем свет стоит), а затем — застражил. И, расследуя дело, о своем поручении умолчал. Вот и получилось: Бритнев расстрелян как «английский шпион», а Мигберт награжден пистолетом «Коровина» и повышен в должности.

Впрочем, желая оначалиться, наш гешефтмахер гадил и своим и товарищам. Опер Паукер (его брат был высокопоставленным чекистом, близким к самому Ягоде, и посему Мигберт однажды шепнул на ушко сослуживцу: «Я надеюсь, что он нам с вами поможет сделать карьеру?», но получил отлуп) жаловался:

«Мигберт… украл с моего стола секретные сводки, когда я на минутку вышел. Он сводки смял в руке, подбросил около дверей начальника. Потом сводки «нашел», зашел к начальнику и доложил. Я был вызван и в присутствии Мигберта получил соответствующее внушение, причем Мигберт, не стесняясь меня, заявил начальнику дословно: «Видите, я только один защищаю интересы органа, все они делают, что хотят, а вы меня держите только уполномоченным»(5).

Да что кража! — мелочь, ерунда. Мирон Исаакович не одного честного чекиста на тот свет отправил — лишь бы выслужиться. По этому поводу старый большевик, опытнейший разведчик Фортунатов с горькой усмешкой говорил: «Мигберт и Шапиро из национальных побуждений задались целью погубить всех русских сотрудников»(6). Сам Фортунатов тоже получил пулю в затылок за то, что раскопал бритневскую историю и попытался восстановить справедливость.

А гешефтмахеру хоть бы что: ему ведь и начальник отдела Перельмутр, и заместитель начальника Управления Шапиро-Дайхоский благоволили. А уж как подхалимничал перед ними, рассказывали быпицы: одному тульское ружье купил, другому радиолу подарил, а третьему, из Москвы — актрису на ночь подложил. Еще предлагал: не хотите ли мебель красного дерева? отрез заграничного сукна? экспортной водки? Враз мог достать: в мигбертовской квартире по вечерам услаждали слух фокстротами надменные торгаши, верткие пижоны да шикарные крали.

Знали обо всем сослуживцы и надеялись: «Партия и ГНУ — это озеро Байкал, оно трупы не держит, придет время, и смердящий труп Мигберта будет выброшей из партийных и чекистских рядов»(7). Увы: так умел пустить пыль в глаза, так красиво преподнести себя, что наверху только оокали: о-о, Мигберт! И жил, как у Христа за пазухой.

В 1934 году, когда прогремел выстрел в Смольном, когда волокли по коридорам Большого дома убийцу Кирова, а он кричал: «Я Желябов, мама! Я Желябов!», когда дюже понравилась Сталину версия сумасшедшей сексотки Марии Волковой о существовании в Ленинграде контрреволюционной организации «Зеленая лампа», когда сопровождавший вождя Яков Агранов сажал за решетку одного за другим сотрудников 2 отделения Особого отдела, куда ранее поступило на проверку волковское письмо — начальник этого злополучного отделения Мигберт, свалив всю «вину» на своего заместителя Мечеслава Бальцевича (расстрелян), умудрился остаться целым и невредимым, как в сказке. С чего бы такая поблажка?

А ведь никогда Мирон Исаакович не был фанатичным коммунистом. Наоборот, от партийных поручений и собраний с молитвенным пением «Интернационала» отлынивал, коммунистической талмудистикой одурачивал лишь «штопоров» (тогдашнее прозвище работяг, взятых «от станка» в органы госбезопасноости), а обычно махал рукой: «Что мне там партия, мне нужна только работа по ГПУ»(5). Чекисты говаривали, что Мигберт «так же близко стоит к партии, как земля к небу». Значит, не созидательная идея «всеобщего счастья» привораживала его, а, видать, другая, коей поклонялся еще в отрочестве.

Вот и в 1937 году, когда яростиво истреблялся многочисленный народ, иезуитствовал Мигберт с охоткой и удовольствием. Будучи уже начальником XI отдела УНКВД ЛО, придумал и создал специальную «бригаду смерти», куда призвал подручных своих: Якова Меклера по кличке «мясник», Дмитрия Фигура по кличке «Пушкин» да Владимира Давыдова без всякой клички. Трудились дружно, творя неописуемые зверства.

Мирон Исаакович самолично из телефонных справочников выписывал приглянувшиеся фамилии жертв, Фигур сочинял для них ахинейные шпионские истории, пыточник Меклер кулачищами заставлял невинных соглашаться с фигуровскими выдумками, а Давыдов расписывался в протоколах допросов и мрачно шутил: «жизнь в СССР идет как в автобусе: одни сидят, а другие трясутся»(8). Вкалывали по-стахановски.

За ударный труд Мигберт каждому воздал: Меклер поплыл на ледоколе «Ермак» — не столько за папанинцами, сколько за орденом, Фигур теплое местечко в аппарате Лазаря Кагановича получил, ну а Давыдов за свои мрачные шутки — 10 лет концлагеря, где и умер.

А сам Мирон Исаакович вокруг начальства, как лисица, кругами ходил — возблагодарения дожидался. Свершилось: позвонили из первопрестольной, сказали, что быть вскоре Мигберту заместителем начальника Саратовского УНКВД. На радостях с женой развелся, сына бросил — зачем такая обуза в новой жизни.

Темной ночью мчался поезд в Москву, увозил нашего героя в неизвестную даль, а там ждали его не райские кущи, а нары на Лубянке, судь скорый, яма черная, потому что был он, гешефтмахер, такой же разменной монетой в чужих руках, как и тысячи его жертв. Воистину: «Горе тебе, опустошитель, который не был опустошаем, и грабитель, которого не грабили! Когда кончишь опустошение, будешь опустошен и ты; когда прекратишь грабительства, разграбят и тебя». Исаия, 33-1.

Это был веселый мальчик — пухленький, розовощекий, с умными глазенками, курчавыми волосами. «Манасия, — ласково говорила мать шалуну, курочащему часы, — Манасия, что ты делаешь? Время ломаешь, да?» Они жили в небольшой полуподвальной комнате на Загородном проспекте, дом 20. Отец мальчика был часовым мастером: фирма «Мозер» ценила его золотые руки. Скопив денег, он открыл собственное дел. В книге «Весь Петербург» за 1915 год упоминался и владелец магазина на Загородном — Фигур. Правда, составители книги ошиблись: вместо «Давид Янкелевич» написали «Давид Соломонович». Ну да бывает.

В начальной еврейской школе Манасия слушал библейские притчи, цокал язычком, выговаривая: «Эрец-Исраэль». Мудрый меламед Зейман втолковывал древние заповеди: «Бойтесь Господа и царя, а с мятежниками не сообщайтесь, потому что придет погибель от них», «какою мерою будете мерить, такою отмерят и вам» и пр. Но плохим учеником был Манасия: не западали в душу справедливые учения.

Его влекла блестящая и легкая, подобно елочной игрушке, жизнь. Обучаясь в Шестой петербургской гимназии, возмечтал он о театральных подмостках, на одном ученическом спектакле познакомился с реалистом Иваном Чащиным, жившим неподалеку — на Кабинетской улице. В дворянском доме Чащиных частенько бывали экзотические гости: то какой-нибудь американский негр зайдет, то японский комиссионер, то начинающая артистка. Манасия, открыв рот, внимал рассказам про далекие сказочные страны и тайком ухаживал за девицами.

Уже тогда он решил: буду актером! Посему после окончания гимназии поступил в Государственную театральную школу. Однако богине Мельпомене редко поклонялся: больше шлялся по ресторанам и игорным клубам, нюхал кокаин, возился с актрис-ками. Времечко было веселое: революция, разгул и раздрай — делай что хочешь.

Одна петроградская газета писала в ноябре 1917 года: «Установлено, что все налеты организованы одной и той же бандой… В клубах упорно утверждают, что во главе банды стоит один когда-то известный артист, который объявил себя ныне анархистом-индивидуалистом. Эти современные «анархисты-индивидуалисты» захватили особняк одного бывшего губернатора и, как передают, устроили в нем нечто вроде музея вещей, «реквизированных» в различных дворцах и особняках. Как передают, у «анархистов-индивидуалистов» имеются даже вещи из Зимнего дворца».

Отчего же не грабить, когда вождь сказал: «грабь награбленное». А над воинами, пролившими кровь за Отечество, левая печать измывалась, помещала на страницах фотки с подписями: «Бывшие офицеры, зарабатывающие хлеб уборкой снега». Между строк читалось: так, мол, этим царским палачам и надо.

Дмитрий Фигур (так он теперь себя величал) тоже не чурался революционного веселья. Нет, он не бандитствовал — он горланил стишки по тыловым обозам, вдохновлял красноармейцев на междуусобие. Так, горланя, и дослужился до помощника режиссера при политотделе 7 армии. Закончилась жуткая Гражданская — вернулся в Питер, пришел на Гороховую, два, заполнил анкету (в графе «профессия» вывел — «драматический артист») и устроился в Чрезвычайку. Казалось, круто изменил свою судьбу. Ан нет: служба у него была почти актерская, потому как стал Фигур филером.

Филерство — это не просто ножками за обозначенным человеком топать да глазами зыркать. Тут и сноровка, и артистичность нужна: быстро загримироваться — бороду нацепить, усы наклеить, в парадняке пиджак вывернуть и вновь напялить. А походка? Неспеша, вразвалку, семеня — всяко уметь надобно. Не работа, а искусство, и к тому же опасное: обозначенный человек вдруг шмыгнет в подворотную, филер поспешит за ним и получит нож в бок. Дорого стоит фальшь в этой игре — чай, не на сцене, а в жизни.

Но, поскольку молод-зелен был Фигур, то слежку за отпетыми бандитами ему не поручали: чаще каких-нибудь мелких сошек давали. Когда же вспыхнул Кронштадтский мятеж, всех чекистов на приступ погнали — и закаленных в боях, и не нюхавших пороха.

Фигур в ораниенбаумской колонне шел — от купальной пристани. Ступил на лед — дрожь до нутра пробрала: хлынула вода. Ни черта не видно. Лишь вдали ощупывают тьму прожектора взбунтовавшегося Кронштадта. А как. загремела канонада — разлилась по льду кровавая озарь. Кричали раненые, падали, захлебывались в ледяном крошеве. Страху натерпелся Фигур — думалось: «нас ведут, чтобы утопить в морской пучине».

Выжил. Перепуганный, запросился вон из Чека: прошу «откомандировать меня как специалиста в Союз работников искусств». Обратно к актрискам захотелось. Отпустили его на все четыре стороны: уж больно хамоват был и высокомерен до невероятия.

Ему только этого и надо: большевики тогда ведь частношулерскую деятельность разрешили — лафа! Устроился крупье во Владимирский игорный клуб (нынче в нем театр имени Ленсовета располагается), упросил своего закадычного друга по чекистской службе: поговори с директором Гершманом — пусть переведет за лучший стол, а я уж про тебя не забуду, ты меня знаешь!

Сидит Фигур за золотым столом, зазывает посетителей: товарищи-господа, идите сюда, делайте ставки, будут сиротам прибавки, а кто жмот, тот пускай отойдет. Здорово у него получилось — ловко нэпманов обанкрутивал.

А в ГПУ — к начальнику экономического отдела Раппопорту — оперативные сводки поступают: «Личный состав клуба (крупье во главе с дирекцией), являясь отъявленными шулерами и проходимцами, встал на путь систематических и массовых краж денежных средств, применяя при этом крайне сложные способы мошенничества». Однажды пришел донос и на Фигура: «Уполномоченный Соколов просил Гершмана перевести Фигура якобы для того, что это ему необходимо для дела. Фигур же ведет себя очень вызывающе, хвалится своими связями в ГПУ, Соколова считает приятелем и материально его поддерживает».

Осерчал Раппопорт: своего подчиненного отругал, а хитрого «арапа» приказал арестовать. Жмется Фигур у следователя, хлопает невинными глазами: «За собой абсолютно ничего не чувствую»(1). Артист, да и только! Пришлось пригрозить и вышвырнуть вон — «за недоказанностью обвинения».

Но Фигур сообразил: с Гороховой надо дружить. И завербовался в сексоты. Получил неплохую должность в концессионной комиссии Ленинградского совнархоза. Тогда германских акционерных обществ в Питере было видимо-невидимо — от «Бергер и Вирт» до «Лаборатории Лео». А Дмитрий Давыдович при них стал как бы ревизором: блюл не только государственный интересы, но и свои-; поскольку «довольно сильно нуждался и пользовался некоторыми суммами под видом «займов»(2). Понятно: жена Серафима, бывшая актриса, нигде не работает, а отец, днюющий и ночующий в своей мастерской на Разъезжей улице, все время жалуется: безденежье.

Однако недолго продолжалась лафовая жизнь: нэпманская Россия загибалась под стальными ударами сверху и ушлые иностранцы, чуя неладное, потихоньку сматывали удочки. В воздухе попахивало каленой диктатурой. Наш герой всегда держал нос по ветру и, когда подвернулся случай, пришел в ГПУ с поклоном: прошу меня принять на вакантное место все равно куда. Закадычный друг Соколов, зная его как облупленного, засвидетельствовал: «В личных качествах, за исключением некоторой доли подхалимства перед начальством, особенных недостатков не имеет». Зачислили как специалиста по взяткам.

В то время экономический отдел Ленинградского ГПУ располагался на Нижегородской улице, дом 39. Кто здесь только не бывал — и валютчики, и спекулянты, и разжиревшие нэпманы, и наглые нувориши. Кассир отдела Березин, сухонький старичок с козлиной бородкой, скрупулезно пересчитывал золотые монеты, изъятые на обыске у очередного «скупого рыцаря». А молодой оперативник, смеясь, рассказывал, как плакался этот «рыцарь», когда из граммофона выломались его сбережения. У всех на устах было тогда знаменитое дело Шиллера, Карташева и прочих.

Бывший царский ротмистр Шиллер в 1928 году нелегально прибыл в Россию по заданию группы грузинских белоэмигрантов. Эта группа, связавшись с германским нефтяным королем Детер-дингом и книжным магнатом Белле, занялась изготовлением «русской валюты»: фабрики в Мюнхене и Франкфурте-на-Майне без передыху печатали поддельные червонцы. Ну а Шиллеру поручалось распространить их на советском рынке. Чекисты быстро напали на след: у бывшего ротмистра и его подельников нашли кучу фальшивых денег и оружие. Суд решил: расстрелять подлецов «за экономическую контрреволюцию».

Фигур поначалу заискивал перед матерыми сыщиками, заглядывал в рот, когда кто-нибудь травил байки, и сладенько подхихикивал. Ему пока что хвастаться было нечем. Потом забурел: пузо окузовилось, глазки освинячились. Развалится в кресле и цедит сквозь зубы вошедшему новичку: «пшел вон». Но как преображался, когда Зверев распахивал дверь: вмиг исчезали барские замашки. Посмотри, начальник: днем и ночью без устали работает над секретными бумагами скромный труженик Чрезвычайки товарищ Фигур! О нем сослуживцы говорили: «Он артист не только в работе, но и в жизни»(3). Верно: перед каждым допросом натягивал белые лайковые перчатки, руки скрещивал на груди, приказывал: «Введите!»

Однажды ввели в кабинет Фигура юрисконсульта акционерного общества «Бергер и Вирт» Федора Паршина: он имел несчастье подружиться с директором фирмы Гейпелем — вместе гоняли чаи на петергофской даче. Но, кажется, был и другой повод у Дмитрия Давыдовича поговорить с арестантом: тот когда-то наотрез отказался «дать взаймы» нашему ревизору. И вот теперь расплачивался за честность: раз пил чай с немцем — значит, немецкий шпион.

Паршин и сам кое-что знал про следственные ухищрения, так как в Гражданскую войну был следователем Петроградского ревтрибунала, но с таким «следопытством» сталкивался впервые:

«18 ноября 36 г. меня начали допрашивать и сразу же предложили или сознаться или сидеть на стуле без предоставления времени для сна… Я абсолютно ничего не знал о шпионаже и ни в чем сознаться не мог. Уже со второй ночи я начал галлюциони-ровать и бредить наяву… Мое состояние стало близким к потере рассудка. Мне сообщили, что мою семью выселяют из квартиры, что в квартире заболела домработница скарлатиной и что мою жену освободят и вернут к трем малолетним детям (которым угрожала скарлатина), если я дам показания… На 29 сутки круглосуточный допрос был прекращен»(4).

Кто выдержит месячную пытку? Естественно, Паршин «сознался», что он — шпион. Фигур ему за это отмерил полной мерой, хотя изможденный узник умолял: «От Вашего решения зависит не только моя судьба, но и жизнь моих трех малолетних детей, больной жены и старушки матери 78 лет. Кроме меня, их кормить некому. В случае моего осуждения они неминуемо погибнут».

В отчете же Фигур ухитрился написать, что якобы вскрыл и ликвидировал целую германскую шпионскую резидентуру, но возглавляемую не Гейпелем (как полагалось), а Герингом! Уловка понятна: про директора небольшой фирмы никто не слыхал, а фамилия второго человека в Третьем рейхе не сходила с газетных полос — авось наверху подумают, что речь идет о знаменитом немецком асе. Точно: вскоре от руководства НКВД получил Фигур награду — золотые часы.

Вообще, Дмитрий Давыдович с фактами обращался по собственному усмотрению — как ему выгодно, так и будет. Даже свою биографию не раз переиначивал. То год рождения поменяет с 1901 на 1896 и обратно. То театральную школу, гдё учился, переименует в юридический факультет университета. То о Владимирском игорном клубе напишет, что работал там по заданию ГПУ — мошенников выслеживал. Кто разберется в этакой куро-лесице?.

Клегу 1937 года кадровики разобрались: потребовали уволить артиста из органов госбезопасности. Перельмутр долго не чикался: убирайся-ка Фигур к чертовой матери. Казалось, рухнула надежда на блестящую карьеру. Тут звонок — заместитель начальника Управления Шапиро-Дайховский озаботился: не желаете ли, Дмитрий Давьщович, поруководить Ленинградской портовой таможней? Фигур аж крякнул от удовольствия. А Шапиро ласково: «Пока же вы договоритесь с Мигбертом и до вашего утверждения Горкомом включитесь в следствие по массовой операции»(2).

С Мигбертом договорились быстро: Мирон Исаакович знал безработного не понаслышке: «Учить вас мне не нужно. Вы — квалифицированный гешефтмахер»(2) И направил не куда-нибудь, а в формирующуюся «бригаду смерти».

Сия ударная бригада работала так: «там, где сотрудники не могли получить показаний от арестованного и вопрос стоял об освобождении, то этот арестованный передавался в эту группу и на второй же день от этого арестованного барил показания о контрреволюционной деятельности»(5).

В «Бригаде смерти» Фигур роль писателя-фантаста играл. С утра приходил в отдел, забирал протоколы первичных допросов, в которых люди, не чуявшие подвоха, откровенно рассказывали про свою жизнь, про друзей и близких. Затем садился в автомобиль, командовал: на Коломенскую улицу! Дома, заварив кофе и устроившись поудобнее в кресле, прочитывал взятые бумаги и приступал к сочинительству «признательных» показаний.

Сапожника Франкрайха, бывшего бундовца, Фигур агентом польской разведки сделал, слесаря Малиновского — террористом и диверсантом, а балерину Роговскую, давеча съездившую в Китай, превратил в японскую шпионку: для пущей доказательности взял визитную карточку какого-то портного, разрезал пополам, одну половину выбросил в корзину, а другую приложил к делу балерины — это, мол, парольный знак от узкоглазого резидента.

Посочиняв таким образом, звонил в Управу: карету мне, карету! Начальник отделения Яков Меклер, читая фигуровскую фантастику, восторгался необыкновенно. И вызывал на допрос сапожника или балерину.

Кабинет № 720, где трудилась «бригада смерти» внушал ужас: «из-за стены часто приходилось слышать нечеловеческие стоны и крики, что как будто они там кого резали»(6). Сидевший радом сотрудник Утикас, вздрагивал от доносившихся воплей, жаловался: «Вот каждый день так с утра до ночи, даже неприятно:(6).

А творилось в кабинете вот что: Меклер натягивал на голову узника холщовый мешок и отчаянно бил кулачищами — до тех пор, пока не подпишется под «признательными» показаниями. Если бедняга слишком истошно орал, то затыкал ему рот «тряпкой с испражнениями»(6).

Не ведал Фигур, что пока он палачествовал с Меклером, опер Мирзоев выколачивал из Ивана Чащина показания на него — так, на всякий случай, как сказал Перельмутр.

Сгарался-старался наш фантаст, а таможенником не стал. Зато попал в московский аппарат к наркому Лазарю Кагановичу: заслужил! Однако в мае 1938 года загремел, как говорится, под фанфары: сначала Мигберт, очутившись на Лубянке, заявил, что, будучи британским шпионом, завербовал Фигура в «Интеллид-женс сервис», а потом и Шапиро-Дайховский под пытками подтвердил слова Мирона Исааковича.

Привезли печального арестанта в Питер под конвоем. Начальник отдела Лернер усмехнулся: ну давай, фантазируй — тебя ведь недаром Пушкиным прозвали. Делать нечего — начал сочинять:

«Впервые я был завербован в японскую разведку в 1921 году резидентом этой разведки Чащиным Иваном Васильевичем. В 1927 году я связался с агентом германской разведки Паршиным Федором Николаевичем, доверенным германской концессионной фирмы в Ленинграде «Бергер и Вирт» и был им перевербован в пользу германской разведки. В 1937 году о моей предательской работе стало известно бывшему начальнику XI отдела УНКВД ЛО Мигберту, агенту английской разведки. Последний воспользовался этим и перевербовал меня для антисоветской шпионско-диверсионной деятельности в пользу английской разведки»(7).

Медленно, ой как медленно придумывался донос на самого себя, выводились дрожащим пером буковки, высыхали нечаянные капли фиолетовых чернил. Шел последний спектакль с участием драматического артиста Фигура. Уже опускался черный занавес и потусторонний голос вещал из тьмы: «какою мерою мерит человек, такою отмерят и ему».

Знаменитая авантюристка Софочка Блювштейн, по прозвищу Сонька Золотая ручка, преизобретательнейшее существо по части экспроприации экспроприаторов, а другими словами, специалист по тугим кошелькам, не годится ни в какое сравнение с Софочкой Гертнер, орудовавшей в застенках Ленинградского НКВД. Один-единственный ее приемчик чего стоил: привязывала узника за руки и за ноги к стулу, поднимала от колена ножку и туфелькой в мужское достоинство — р-р-раз! — мол, признавайся, шпион. А туфелька с каждым р-р-разом все тяжелей, тяжелей, тяжелей!..

Одна была Софочка такая на весь Большой дом, но про ножку ее и туфельку слава аж до Колымы дошла…

Она родилась в Кровавое Воскресенье. Поп Галон все по-христиански хотел устроить: пойдем, мол, к царю с молитвами, скажем ему о горе народном — он нас услышит. В назначенный час двинулась толпа к Зимнему дворцу: одни несли в руках иконы, а другие — за пазухами камни. Смели армейские кордоны, ворвались на Дворцовую площадь и атаковали каре — били бутылками, швырялись бульганами, харкались, матерились. Из углового ресторана загремели револьверные выстрелы по солдатикам. И тогда скомандовал подполковник Риман: огонь! То-то обрадовались провокаторы: не отмыться теперь Николашке от пролитой крови.

И взошла над заснеженными баррикадами Санкт-Петербурга Сонькина кровавая звезда. Вот не знал старый провизор Оскар Гертнер, что породил чудовище…

Питерский банкир Раппопорт не раз грозился пустить семью по миру. Порою приезжал в аптеку, топал ногами, визжал: «Вон!» Маленькая Сонька забивалась в угол — зыркала волчонком на толстосума.

— Ничего, — успокаивал плачущую жену Оскар Сауло-вич. — Уедем к Захару, он за границей, пишет, хорошо устроился.

О дядюшке своем, Захаре Давыдовиче Гольдберге, Сонька много чего слыхала от отца. Вроде сослали жандармы в Турухан-ский край как ярого бунтовщика, а он в 1907 году бежал оттуда в тихую солнечную Швейцарию. И с тех пор живет — в ус не дует.

А здесь, в России, никакой житухи нет: сплошь неурядицы. То войну с германцем затеят, то царя свергнут, то пальбу по дворцу Кшесинской учинят, то митингуют у Казанского до хрипоты: «встанет этакий шпец на дыбенки, расправит крыленки да как заколлонтает».

Никуда не уехал старый провизор: по большевистскому указу национализировали аптеку, а банкиру Раппопорту он на порог указал. И топнула ножкой Сонька: «Вон!..»

Ах, комсомольская богиня с мыловаренного завода имени товарища Карпова! Сколько раз ты с упоением пересказывала этот семейный эпизод классовой борьбы и воспроизводила революционный топ ножкой? Сколько раз гневно кричала с трибуны «вон!» не то давно бежавшему за океан негодяю, не то всей мировой буржуазии? И сколько раз пристально смотрели на тебя глаза партийца, подбиравшего бойцов в железный отряд Чека?

Нет, не случайно оказалась Сонька за каменными стенами Большого дома на Литейном: лощеный, гладко выбритый пижон Мирон Мигберт тотчас оценил ее твердый преданный взгляд и направил на стажировку в «бригаду смерти». А там Яков Меклер, прозванный «мясником» за пытки над заключенными, галантно протянул красавице тощее дело: «Ты стукни ее два раза и она признается, а то мне, как мужчине, неудобно бить женщину».

Что знала Сонька про свою первую жертву? Шестнадцати лет отроду бросила та Николаевский институт и ушла с красноармейцами 16-й стрелковой дивизии на Гражданскую войну. Плавала потом буфетчицей на теплоходе «Жорж Жорес» и в Нью-Йорке встречалась со своим братом Алексеем Антоновским — великолепным музыкантом, изгнанным из России в 1923 году. А еще знала, что дядя арестантки почил в бозе при марсельском монастыре кармелиток, что осталась Надежда Ивановна Суворикова одна с двумя маленькими детьми, которых после ареста матери поместили в детский приемник-распределитель НКВД.

Но не дрогнуло стальное Сонькино сердце, когда внесли в кабинет узницу и усадили кое-как на стул: не могла бедная ни ходить, ни говорить толком, потому что была парализована. И топала чекистка ножкой, и кричала, и била линейкой по пальцам, и вцеплялась ногтями в женскую грудь: признавайся, что хотела «произвести на судне бактериологическое заражение путем введения в пищу бактерий». И ставила истерзанная женщина под липовым протоколом свою подпись: сначала четкую, ясную — «Суворикова», а потом исковерканную мычащую — «Сгвырк».

— Ай да Сонька, Золотая ножка! — восхищались в «бригаде смерти». — Займись-ка ты теперь старым хрычом Брониковским. Михельсон сказал, что его брат когда-то служил в царской свите и был близок ко двору Николая Кровавого.

Поизмывалась над Брониковским. Сперва сочинила любовную историю: будто бы этот семидесятилетний старец встретил в костеле Святой Екатерины, что на Невском проспекте, симпатичную польскую «шпионку» Погоржельскюу и по слабости душевной согласился передавать ей разные секретный сведения. Затем попытала маленько: ножкой — ррраззз! Умылся старец слезами, кивнул головой: так оно, дочка, и было.

И пошли. Печник с Васильевского острова Гигашко — ррраз! Инженер с Кировского завода Козловский — ррраз! Боцман Балтийского пароходства Кейнаст — ррраз! Рабочий завода «Сев-кабель» Родзевич — ррраз!..

Ай да Сонька — Золотая ножка!

Мирон Мигберт от удовольствия язычком цокал: у нашей «стахановки» все арестанты прямиком в Левашово, стало быть, на тот свете едут — во как надо работать! И торжественно вручил ей золотые часы — за 1937 год.

Слава про жестокую следовательницу тогда далеко за пределы Ленинграда разлетелись. В угольных копях Воркуты и на снежных сопках Магадана, в ледяных бараках Тайшета и на таежных просеках Байкало-Амурской магистрали те, кто невзначай остались живы, с ужасом вспоминали о Сонькиных зверствах и, наверное, молили Бога, чтобы не попасть к ней еще раз. Слыхали о Золотой ножке и в Москве. Сам Лаврентий Павлович Берия, возглавив Наркомат внутренних дел, приказал заключить ее под стражу: уж слишком «знаменита».

«Лично я арестов не производила, — ловко выкручивалась на допросах Сонька, — и мне руководством отделения в лице Меклер и Фигур давались материалы уже оформленных арестованных, по которым я проводила расследование».

Тогда бухнул на стол особоуполномоченный дело той самой буфетчицы с теплохода «Жорж Жорес»: а это что?

«Помню одно, что Суворикову я била, так как она не хотела давать показаний, — потупила глаза садистка. — О том, что эту арестованную я била, я хорошо помню, потому что она была первой женщиной, которую я допрашивала».

А дело Кейнаста?

«Хорошо помню, что Кейнаст сам рассказал мне обстоятельства его вербовки в Эстонии перед переброской в СССР. Эти показания он дал под влиянием примененных к нему мер физического воздействия. Насколько правдивы показания Кейнаста о шпионаже, я не знаю. О том, что Кейнаст подготовлял диверсионные акты, является моим вымыслом и не соответствует действительности».

Одна задругой вынимались из железного сейфа мертвозеленые папки, один за другими вызывались из тьмы памяти замученные и расстрелянные — длинная вереница немых свидетелей звериной жестокости Золотой ножки.

На суде Сонька расплакалась: «Я девять лет проработала в органах НКВД и во время операций 1937–1938 годов выполняла преступные методы ведения следственных дел, которые исходили от Заковского, Шапиро и Мигберта, ныне врагов народа, на которых я не могла в то время подумать. Они вбивали мне в голову преступные методы. Я была единственной женщиной, которая работала на следствии, и дошла почти до сумасшествия, всем исходящим от руководства указаниям я верила и так же, как и все остальные работники, их выполняла, но дел, бывших у меня в производстве без материалов, я не брала. Я виновата в том, что делала натяжки в протоколах допроса обвиняемых, била их, но это все я делала без всякого умысла и к тому же с распоряжения начальства, думая, что это нужно. Теперь я потеряла все, я потеряла партию и потеряла мужа. Прошу суд учесть мою 9-летню работу в органах НКВД и вынести справедливых приговор»…

В 1982 году, когда мертвые с Левашовской пустоши — до недавнего времени секретного кладбища НКВД — еще молчали, а живые полушепотом говорили о пережитом, незаметно закатилась в глухую кладбищенскую сирень Сонькина кровавая звезда. «Память о ней останется в наших сердца навсегда», — говорилось у гроба старухи. Да будет так. Да будет незаживающей глубокая зарубка на дереве, да будет неисточаемым черный камень на дне реки, да будет незабываемым страшное имя на доске палачей — Софья Гертнер.

Вечером 14 марта 1939 года в доме № 34 по улице Воинова прозвучал одинокий выстрел. Когда врач Грилихес прибыл на место происшествия, то увидел в комнате на полу труп мужчины в военном мундире: голова была обмотана окровавленным полотенцем, руки сложены на груди. Рядом с трупом лежал кольт 45-го калибра. А на стене, приколотая булавкой, белела записка к жене:

«Мотичка, прощай навсегда. Если когда чем обидел, прости. Морально тяжело устал, никаких преступлений не делал, причину смерти написал т. Гоглидзе, тебе знать не надо. Записка в служебном кабинете на столе. О случившемся позвони по телефону 30–14. Целую последний раз. Прости. Сашка».

Что заставило самоубийцу поднести кольт к виску и нажать на спусковой крючок?

Новгородский крестьянин Роман Поликарпов подался на заработки в Питер: нужда заставила. Устроился надзирателем в Дом предварительного заключения на Шпалерной улице. Охранял, говорят, политических.

В это время — с декабря 1895-го по февраль 1897 года — сидел в камере № 193 помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов, ждал суда за свою революционную деятельность и тайно писал лимонным соком или молочком, налитым в маленькую хлебную чернильницу, проект программы Русской социал-демократической партии: требовал «свободы собраний, союзов и стачек», «свободы печати», «свободы вероисповедания и равноправности всех национальностей», отмены паспортов, полной свободы передвижений и переселений», отмены «всех законов, стесняющих крестьян в распоряжении их землей» и т. д. В одиночке щелкала дверная форточка — узник мгновенно съедал хлебный мякиш, чтобы надзиратель не заметил. «Сегодня съел шесть чернильниц», — шутил он в одном из своих писем на свободу.

Значит, был хлеб, было молоко, был лимонный сок.' А еще были книги — из тюремной библиотеки, из Академии, из университета — на выбор. А еще — свидания три раза в неделю с «невестой» (их беседы «всегда носили самый невинный характер», но «лучистые глаза его смотрели прямо в душу») — молоденькой студенткой медицинского института Надеждой Вольфсон… Только вряд ли запомнил Роман Поликарпович будущего вождя мирового пролетариата: таких политических за свою жизнь он много перевидел.

Особенно, рассказывают, трудно было в годы первой русской революции: министр внутренних дел Столыпин изо всех сил старался предотвратить новую пугачевщину. Террористов же арестовывал, сажал в узилище. Роман Поликарпович в 1907 году даже получил серебряную медаль на Владимирской ленте — «за отличия, оказанные при особо тяжелых условиях современной службы по тюремному надзору».

Впрочем, товарищ его по надзирательству Никита Нилович Нилов тоже не был обойден вниманием: награждался и золотой, и серебряной медалью на Анненской ленте.

Тяжел труд тюремщика: Роман Поликарпович в конце концов не выдержал — сошел с ума, попал в больницу. Осталась Александра Францевна одна с четырьмя детьми — мал мала меньше. К тому времени Сашка — средний сын — окончил начальное городское училище. Пришлось отдать его в мальчики на пять лет книгопродавцу Семенову — за 90 рублей. Сама пошла в прачки: стирала белье господам. Так и жили.

Когда германская война началась, Сашка уже служил приказчиком. В 1916 году только похоронил отца — призвали в царскую армию. Стал гренадером Тирульского пехотного полка, сражался под Ригой. В августе 1917-го был ранен при штурме Икскюльского предмостного укрепления. Очутился в вологодском лазарете. Пролежал до октября, а по выздоровлении вернулся в Питер.

В Питере переворот: большевики свергли Временное правительство. Еще раньше восставшие спалили здание Санкт-Петербургксого окружного суда, выпустили со Шпалерной уголовников: те ведь тоже «боролись» с царизмом. В Смольном говорили, что тюрьма — наследие проклятого прошлого — больше не понадобится. Бывшие надзиратели разбежались кто куда: Никита Нилов уехал в свою смоленскую деревеньку, Федор Куликов вступил в большевистскую партию и стал комиссаром.

Но реальная жизнь взяла свое: цены-то на рынке бешеные — голод, уголовников повсюду тьма-тьмущая — погромы, в министерствах чиновники старые — саботаж, офицеры вернулись с фронта, организовали охрану домов от шаек «экспроприаторов» — контрреволюция! Пришлось создавать Чрезвычайную комиссию — для защиты социалистических преобразований. Вновь широко распахнулись двери «Шпалерки». Однажды постучался сюда и Александр Поликарпов:

«Имею честь покорнейше просить Вась, Т-щъ Комиссаръ, о принятии меня на службу въ Домь предварительного заключения вь качестве надзирателя или библиотекаря как специалиста своего дела».

Взяли. И не только его: Матрена Нилова, дочь Никиты Ниловича, тоже в надзирательницы подалась. О том, что отцы когда-то служили здесь, не сказали никому. Эта утайка потом им аукнулась.

Арестанты на Шпалерную пошли косяком: в кафе на углу Невского и Николаевской улицы накрыли офицеров — собирались на Дон к Каледину. В доме № 46 по Литейному проспекту, где помещался «Союз трудовой интеллигенции», арестовали десятка три чиновников — задумывали, говорят, учинить всероссийский саботаж. Со спекулянтами, громилами и хулиганами поступали проще — расстреливали на месте (декрет СНК от 21.02.1918 г.).

Попадали в Чрезвычайку и шпионы. Как-то чекисты взяли под стражу врача Надежду Петровскую (Вбльфсон). Теперь она была «подругой» английского разведчика Поля Дюкса: работала на британскую «Интеллидженс сервис» под агентурной кличкой «Мисс». Вербовала офицеров в заговорщицкую организацию «Национальный центр». Одна беседа оказалась неудачной: офицер сначала согласился, а потом передумал и пошел на Гороховую, в Чека. Сидела «Мисс» недолго: в камере вспомнила о своей революционной молодости и потребовала от бывшего жениха: «прошу телеграммой подтвердить тот факт, что я 22 года тому назад Вас посещала в тюрьме как Ваша невеста». Через недельку ласковый ответ получила: «я припоминаю, что посещения были, — прошу извинить, что забыл фамилию». И подпись: «Искренно уважающий Вас В. Ульянов (Ленин)». А на стол следователю Юдину грозная записка легла: «какие у Вас данные против Петровской?» (Ленинский сборник, XXXV, с. 68). С перепугу освободили «Мисс». Однако от трибунала она не ушла: через полгода вновь попалась…

Правда, Александр Поликарпов об этом почти ничего не знал: работа у него была скучноватой, а жизнь — серой. Одна радость: в 1920-м они с Матреной Ниловой поженились. А вскоре и Никита Нилович из смоленского захолустья пожаловал. Намекнул зятю, что не прочь вернуться к старому ремеслу. Устроил и его в ДПЗ. Стали они жить вместе.

Тесть оказался человеком неуживчивым, сварливым, да и Советскую власть хаял как мог. Шантажировал зятя: иди, купи водку, а не то расскажу про твои «делишки». Приходилось уступать. К тому же служил Александр Романович добросовестно: особых замечаний не имел. Лишь однажды чуть не вылетел из Чека. А произошло вот что.

Апрельской ночью 1923 года помощник коменданта ДПЗ Поликарпов устроил в тюрьме пасхальные торжества. Вывел из камер арестованных, вручил им свечки. Кто-то закричал: «Христос воскрес!» А в ответ хором: «Воистину воскрес!» Зажгли они свечки и пошли по ночному тюремному коридору, распевая: «смертью смерть попра-а-ав». Свобода вероисповедания, бляха-муха!

За этот крестный ход крепко досталось Поликарпову: теперь, говорили ему, не царская тюрьма, а революционная — нечего врагов народа ублажать. Александр Романович, верно, укорял себя: наслушался россказней Нилыча про старые порядки. Хорошо хоть уголовное дело замяли.

А тестя все же пришлось уволить — от греха подальше. Никита Нилович обиделся: так с родней не поступают! Еле-еле уговорил его зять взять метлу: стать дворником в доме № 34.

Этот дом на улице Воинова примечательный: испокон веку тюрьме принадлежал — одни надзиратели здесь и жили. Друг про дружку все знали. Конечно, завидовали, кляузничали: кто кем был да кто кем стал.

В 1933-м, уже после смерти Никиты Ниловича, назначили Поликарпова комендантом Ленинградского ГПУ. Соседи тогда ему все косточки перемыли: судачили, что свою Матрену стал Матильдой величать, а та больно зазналась: ни с кем словом не перемолвится, и чуть не каждый день в обновке — видать, ворует муженек из арестантской кладовой.

В конце концов пришла на коменданта анонимка — кто-то из своих же, из сослуживцев настрочил: «Поликарпов давольно скрытный и хитрый человек. К начальству подхалим, а к подчиненным шкура и бюрокрад. Он скрывает от партии и органов, что женат на дочери жандарма».

А за ней — другой донос, что «отец Поликарпова продолжительное время служил надзирателем», а сам Александр Романович «вырос в стенах бывшего Петербургского дома предварительного заключения». В общем, вскрылась утайка. По тем временам это попахивало крупной неприятностью.

Но верили новому коменданту, который о себе писал: «С детства влачил я самое жалкое существование: в голоде, холоде, вечно в нужде, в жестокой эксплоатации у купца, только Октябрьская революция дала мне возможность встать на ноги, с момента революции я активно дрался за Советскую власть, за Генеральную линию партии, честно и преданно работал в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД, никогда не считался с личным благополучием, в результате чего здоровье очень подорвано». Это ведь тоже была правда. Посему и не говорили ничего Поликарпову о доносах, „Пока.

К тому же выполнял Александр Романович задания государственной важности — командовал расстрелами. Получал от начальника УНКВД соответствующее предписание: решением Тройки или суда такой-то приговорен к высшей мере наказания. Арестованного выводили из камеры и расстреливали в подвале. Затем комендант оформлял акт о том, что приговор приведен в исполнение. Акт подшивался к уголовному делу.

Если приговоренный к смерти делал заявление или подавал записки, Поликарпов сообщал о них руководству в специальных сводках. Эти спецсводки должны были храниться в личной папке начальника управления, но, как выяснилось позднее, палачи не любили оставлять следов: в 1938 году после самоубийства Михаила Иосифовича Литвина в папке был обнаружен лишь один такой документ — записка чекиста Дукиса, написанная кровью. Литвин, видимо, не успел ее уничтожить.

Иногда на расстрелах присутствовало и само начальство. Однажды — это было в декабре 1936 года — в Ленинград приехал Генеральный прокурор СССР Вышинский. Вместе с Заковским они подписали смертный приговор на 55 человек — участников некой «шпионской организации». Затем спустились в подвал, где на их глазах было совершено массовое убийство. Вышинский и Заковский торжественно поставили подписи под документом… Интересно, куда они поехали потом? В резиденцию? На дачу? В театр? О чем говорили? Вспоминали ли убитых по их воле людей?

Неведомо, о чем думал и Поликарпов. Думал, верно, о том, что не его это дело — судить да рядить, его дело — исполнять: враги народа очень мешают делу мирного социалистического строительства. А он расправляется с ними по законам революционной справедливости. Если не он, то другой железный боец на тайном фронте борьбы с империалистическим охвостьем выполнит долг — скомандует «пли!».

Так и командовал, особо не размышляя. Порой тяжелая ночь выдавалась. 21 декабря 1937 года, к примеру, отмечался день рождения Сталина: всю ночь грохотали в подвале выстрелы, салютуя в честь вождя, всю ночь текла кровь невинно убиенных, всю ночь подписывал Поликарпов акты о смерти — тысячи полосок с типографскими буковками и треугольными печатями. Было: одни умирали — за Сталина, другие убивали — за Сталина. Кто развяжет этот узел, кто рассудит?

Сталин рассудил: обо всем, что творилось в застенках у Ежова, будто бы и знать не знал, и ведать не ведал. Окрестил геноцид «ежовщиной». В конце 1938 года арестовали почти всех начальников областных управлений НКВД и расстреляли — за «нарушения социалистической законности». Пожалуй, один Литвин — главный палач Ленинграда — дожидаться не стал: пустил себе пулю в лоб.

Его место занял Сергей Арсентьевич Гоглидзе — «правая рука» Берии. Он уж не пощадил литвиновских выкормышей — ни Хатеневера, ни Альтмана, ни Геймана, ни Самохвалова, ни Драницына, ни Гертнер… Всех не перечислишь.

8 января 1939 года в Красном зале УНКВД — партийное собрание. Казалось, еще недавно секретарь парткома Гейман здесь выступал: ссылался на указания Партии и Правительства побыстрее покончить с врагами народа, клеймил позором Гот-Гарта и других чекистов, осмелившихся писать Сталину об Издевательствах и беззакониях, обзывал их троцкистами и требовал суровой и беспощадной расправы над ними. В президиуме тогда Литвин сидел, кивал головой: так, так…

Теперь наоборот: Гоглидзе говорил о пробравшихся в органы госбезопасности коварных врагах народа Литвине, Геймане и прочих, о пытках, которые применялись к честным, безвинным людям, о расстрелах незаконно осужденных. В зале — тишина. Оглядываются друг на друга сидящие, когда гремят слова Гоглидзе о грядущем возмездии: преступившие закон будут наказаны!

Кто же преступил закон? Кто ставил к стенке невиновных? Вот сидит в первых рядах комендант управления Поликарпов — это он, это он командовал расстрелами! Ему, стало быть, и отвечать.

Вышел из Красного зала Александр Романович — видит: тычут в него пальцами сотрудники, говорят что-то между собой. Опустив голову, прошел мимо.

Как же так? Самохвалов с Альтманом лупили заключенных скрученным электропроводом, Драницьш в лицо плевал от имени комсомола, Гертнер туфелькой давила мужские достоинства… Арестовывали, пытали, издевались… Литвин, сволочь, расстрельные протоколы подписывал, предписания давал… А теперь — отвечай, Александр Романович, за все, что они натворили. Пальцами на него указывают, а у самих под ногтями еще кровь не высохла!

А с другой стороны — это ведь он командовал расстрелами: кровь невинных и на нем есть. Потом: Матвеева и то в тюрьму засадили за то, что всего лишь тысячу человек на тот счет отправил, а у него — ой-ей-ей! — в сорок раз больше.

Тут как раз вызвали в НКВД бывшего надзирателя Федора Куликова. Он рассказал: Поликарпов — потомственный тюремщик, его отец еще при царе здесь служил. Ухмылялись сотрудники: вон-он, оказывается, откуда ниточка тянется.

Пришлось коменданту сознаваться. Прочитал его признания Гоглидзе, черкнул размашисто: «Уволить немедл!»

Страшно, тоскливо стало Поликарпову: не человек он теперь. Нет никакой возможности жить. Нет ему доверия, нет ему прощения. Без вины виноват. И никому ничего не докажешь.

Пришел на работу, разложил документы по стопкам. Проверил ключи, приделал бирочки, чтобы разобрались, от какого замка каждый. Достал чистые листы бумаги, взял фиолетовый карандаш. Написал:

«Начальнику УНКВД ЛО Комиссару гос. без. II рангу т. Гоглидзе.

За весь период моей работы в органах НКВД я честно и преданно выполнял круг своих обязанностей.

Последние два года были особо напряженные по оперативным заданиям.

Тов. Комиссар я ведь не виновен в том что мне давали предписания я их выполнял ведь мое в этом отношении дело исполнительное. И я выполнял и отвечать за это конечно было бы неправильно.

При выполнении приговоров при поступлении малейших заявлений я немедленно доносил спец-сводками не моя вина что оне попадали и не в те руки а вражеския. А я всегда эти сводки передавал Заковскому, Литвину, вроде этими сводками были недовольны, видимо комендантов эту большую полосу надо было подчинить в секретном порядке представителю ЦК ВКП(б) или кому другому ответственному лицу.

И вот теперь когда идут целый ряд разговоров об осуждении невиновных, когда я стал уже замечать что на меня скосо смотрят вроде указывают пальцами, остерегаются вроде недоверяют, будучи и так в очень нервном состоянии, и болезненном у меня язва желудка я совсем морально упал и пришел к выводу, что дальше я работать не могу нигде а здесь еще с укрытием службы моего отца совсем стал морально разбитым не способный к работе я решил уйти сосчитают за малодушие ну что ж не мог вынести…

Тов. Комиссар простите за мое малодушие, поработавши столько конечно я не человек я жил только работой не знал дома.

Моя последняя просьба не обижайте жену, она больная после потери обоих ребят, у нее рак, в служебные дела я ее не посвящал и причин смерти она не знает.

Прощайте».

И поставил подпись. Еще раз огляделся: все ли в порядке. Закрыл кабинет. Пошел домой. Дома написал записку жене. Приколол ее булавкой к стене. Обмотал голову полотенцем, чтобы череп от выстрела не разнесло на куски. Вынул из кобуры кольт…

На Васильевском острове моросил дождь. Я остановился у дома, где жил старый палач. В окне горела желтая лампа, шевелилась прозрачная занавеска: темный призрачный человек медленно двигался в комнатном полумраке.

К тому времени я уже изучил архивы НКВД и написал биографии одиннадцати палачей. Но магическое число Светония не давало мне покоя. Тот, за занавеской, должен был стать двенадцатым. Мне давно хотелось познакомиться с ним: я мечтал записать его исповедь.

Я знал о нем немного. Его отец был дворником — подметал двор на Гороховой, где размещалась Чрезвычайка. Сын стал чекистом. На допросах любил сунуть арестанту за шиворот жука или таракана. Тварь бегала по спине ивызывала гробовой ужас. Так в могиле по бесчувственному телу ползают черви. А профессора Долголенко он просто убил: тот отказывался клеветать на философа Вернадского. Вернадский до революции был членом ЦК кадетской партии. В 1937 году кадеты подлежали уничтожению. Вернадский — тоже. Долголенко этого не понимал. Тогда с профессора сняли штаны и распростерли ниц. Палач захлестал резиновой дубинкой по ягодицам. Ягодицы превращались в месиво. Старик кричал, кричал, кричал. Потом попытался вырываться: вскочил, но, сраженный ударом, упал у двери и раскровянил лоб о косяк…

Палач открыл дверь сам. Его руки чуть-чуть дрожали: усыпанные темные старческими пятнышками, они были воскового цвета. А іде же кровь? — крови на них не было. Он предложил мне пройти в комнату.

В комнате все также горела желтая лампа, от сквозняка шевелилась прозрачная занавеска. Я оглянулся: моя тень скользнула по потолку и пересеклась с тенью хозяина. Наши взгляды встретились.

— Я хочу записать ваши воспоминания, — сказал я и, запнувшись, добавил: — о войне…

Мне показалось, что тайная усмешка пробежала по его губам. Старый палач мгновенно понял, зачем я пришел. Он достал с полки три книги, протянул их мне:

— Здесь уже все написано. Не читали? Возьмите.

Я стал перелистывать пожелтевшие страницы: 1942 год… белорусские леса… партизанский отряд… под откосами двадцать вражеских эшелонов… карательная операция фашистов… окруженные партизаны на окраине пылающего леса… отчаянный прорыв сквозь цепи противника… нападение на немецкий штаб… захват оперативных карт и трофейного оружия… орден Красной Звезды на груди героя…

Герой сидел в креслице, о чем-то думал. Я осторожно кашлянул, напоминая о себе.

— Записывайте!

Он, видимо, на что-то уже решился. Затаив дыхание, я включил магнитофон:

«Поздней осенью 1932 года ленинградские чекисты переезжали из здания на Гороховой улице в Большой дом на Литейном. Помню, что после этого переезда Гороховую народ сразу стал называть улицей Свободы. В дни переезда над улицей летал черный снег — жгли документы и ненужные бумаги. Огромный дымный шлейф стелился чуть ли не до Литейного.

В связи с переездом в Красном зале выступал Сергей Миронович Киров. Он вообще был умелец выражаться красиво. Киров говорил, что ГНУ — это боевой отряд, на который опирается партия, это отряд, стоящий на защите интересов народа. «Мы, — говорил Киров, — ценим ГПУ и пополняем его ряды лучшими членами партии».

С центрального входа в здание входили только начальники и приезжие гости. Рядовой состав шел с боковых дверей. Услугами поликлиники ГПУ пользовались: Киров, второй секретарь обкома Чудов, председатель исполкома Кодацкий. Они все ходили через центральный парадный вход.

Рабочий день у нас начинался в разное время по-разному. До 1937 года начинали в 10 утра и работали до 5 вечера. Затем шли на встречу с агентурой.

В 1937 году тоже начинали в 10 утра и работали до 5–6 утра. Спали тут же — кто на диване, кто где. Иногда шли спать домой. Был страшный шалтай-болтай.

В 1939 году при Гоглидзе упорядочили это дело. Начинали в 10 утра и работали до 5 вечера. Затем шел законный перерыв до 8. И с 8 вечера работали, как тогда говорили, «до потери сознательности», то есть до 2–3 часов ночи.

Когда в 1937 году началась массовая операция, я долгое время не верил, что следователи занимаются рукоприкладством. Впервые слова — «а ты влепи ему!» — я услышал от Болотина.

Болотин — еврейчик, питух, пьяница, его жена — тоже. Дочка пошла по рукам. Семья распалась. А потом и он погорел — сел в тюрьму.

Так вот, когда я услышал эти слова от Болотина, мне это показалось диким. Но я вынужден был это воспринимать как действительность: Болотин-то — начальник. Тем более, что это было подтверждено ссылкой на Сталина: почему, мол, наших людей бьют за границей, а мы врагом не можем. Эту сталинскую фразу Болотин принес в отдел.

Болотин отличался умением составлять красивые документы. Я видел однажды, как от протокола, составленного следователем, остались рожки да ножки. Художник он был, этот Болотин.

Болотин дружил с Ржавским и Шапиро — это еврейская компания. А Мигберт, Ржавский, Левитт — это была группа «золотой молодежи». Тогда мы считали их профессионалами. В отделении Левитта работала Соня Гертнер. Еврейка. Среднего роста женщина. Несимпатичная, неприятная. Вряд ли она могла быть чьим-то предметом увлечения. Однако она была популярной среди чекистов: ее считали очень результативным следователем. Потом она была осуждена за зверские избиения арестованных…

Были у нас питухи, которые пили на работе, и спали на работе, даже домой не ходили. Пили и начальники — Зверев, Болотин, пили и рядовые. А среди начальства хамов было много.

Помню Якова Ефимовича Перельмутра. Крупный еврей с большим животом. Выше среднего роста. Ходил, как и все, в гимнастерке, а живот нависал над ремнем. Песен о нем не пели, сказок о нем не рассказывали. Это был начальник 3 отдела, в петлицах у него было три ромба. Матерщинничал, ругался по-черному.

Был еще такой Молочников — типичный местечковый еврей, карлик, невысокого роста. Страшный хамило, страшно относился к людям. Всех считал безголовыми. «Где мне на вас голов набраться?» — так частенько говорил. Кругом, мол, окружают его одни идиоты. Требовал совершенно невыполнимого. Не дай бог прийти со встречи без интересующих его результатов.

Вот Мигберт был интеллигентом. Внешне — небольшой, плотный, в красивых очках, гладко выбритый, всегда с чистым воротничком. Никогда я его в форме не видел. Он был наиболее грамотным оперативником. Народ у него в отделении был подобранный, похожий на него. Встречалась даже богемствующая публика. Они жили как-то отдельно от всех, несколько свысока относились к другим.

Помню Зверева, начальника экономического отдела ГПУ. Он жил на набережной, около Гороховой улицы. Однажды мне нужно было отвезти ему пакет. Приехал, звоню. Выходит Зверев — рубашка расстегнута, сам пьян в драбадан.

В экономическом отделе, в «валютной» группе работал Дмитрий Давыдович Фигур. Они там, в этой группе, такие «чудеса» творили — все золото доставали. Затем, когда ликвидировали эту группу (наверное, изымыть у населения уже нечего было), Фигур перешел в 12 отделение 3 отдела, где я работал оперуполномоченным. Фигур занял должность заместителя начальника отделения. Он был «арапом», то бишь дельцом, махинатором, мошенником, жуликом. В свое время он был крупье во Владимирском игорном клубе. О том, что Фигур был крупье, знали почти все сотрудники управления. Когда он шел по коридору, все говорили: «Шарик катится». Он был толстым, даже круглым. Лысый веснушчатый еврей. Страшный доставала — все мог достать. И перед начальством подхалимничал.

С приходом в НКВД Берии началась «оттепель». Сразу начали освобождать из лагерей. Прекратилась драчка. Какой-то порядок стали наводить. Это очень сильно чувствовалось. Думали: ну, наконец-то, избавились от того кошмара, какой был.

Огонь по своим начался в 1938 году. В конце 1939 года начались доборы «виновных». Вокруг меня сужалось кольцо…

Это было фантастическое время. Создавалась особая психологическая настроенность — отношение к тому, что вас окружало, отношение к тому, что вы делали, и отношение к тому, как вам за все заплатили. В основе всего тогда лежал авторитет непререкаемости. Как можно было не выполнять приказ, идущий от начальника управления, от ЦК партии со ссылкой на авторитет «вождя всех народов»?

Когда меня арестовали, мне было страшно, горько, обидно. И вместе с тем думалось, что это делается кем-то сознательно по заранее разыгранному сценарию. Я чувствовал себя как бы пешкой на шахматной доске, причем не имеющей никакого значения для решения задач, поставленных игроком. Нет, я не был героем…»

Он не хотел каяться, этот старик. Напоследок сказал: «Темное прошлое ушло на задворки сознания. Я стараюсь о нем не вспоминать». И распрощался:

— Звоните…

Я позвонил ему после августовского «путча» 1991 года. В Петербурге ничего не происходило: танки не корежили мостовые, милиционеры не разгоняли демонстрантов. Зато в эфире с утра до ночи разыгрывался какой-то жуткий сценарий, явно списанный с доктора дезинформации Геббельса. Никто ничего не понимал. Одурманенные люди собирались на митинге, грозили кулаками невидимому врагу и возводили баррикады у Мариинского дворца. Я чувствовал себя пешкой на шахматной доске, какую преднамеренно и хладнокровно разменивал Игрок, постоянно ускользающий от названья. И позвонил мудрому старику. В трубке услышал всхлипы:

— Он умер!..

1. Автобиография, датированная 28.09.1938 г. (архивное личное дело Матвеева М. P. N» 11868).

2. Автобиография, датированная 01.10.1932 г. (там же)

3. Рапорт от 04.07.1922 г. (там же).

4. Показания Мочалова В. В. от 31.01 и 09.02.1939 г. (архивное следственное дело на Мочалова В. В. № 56873-38 г.).

5. Показания Стуре Э. Э. от 20.04.1949 г. (архивное следственное дело на Стуре Э. Э. № 5-49 г.).

6. Автобиография Стуре Э. Э., датированная 27.01.1944 г. (там же).

7. Показания Стуре Э. Э. от 25.04.1949 г. (там же).

8. Справка от 18.11.1949 г. (архивное следственное дело на Матвеева М. P. N» 905003).

9. Показания Матвеева М. Р. от 06.07.1949 г. (архивное личное дело Матвеева М. P. № 11868).

10. Справка от 16.12.1949 г. (архивное следственное дело N» 5-49 г. на Стуре Э. Э.).

11. Обвинительное заключение от 11.05.1949 г. (там же).

1. Справка от 15.10.1938 г. (архивное личное дело Перельмутра Я. Е. № ХС-4155).

2. Справка от 13.12.1926 г. (там же).

3. Аттестация от 13.03.1926 г. (там же).

4. Показания Карпенко П. И. от 27.09.1937 г. (архивное следственное дело на Перельмутра Я. Е. № Н-15018).

5. Показания Смоктуновича А. И. от 05.03.1939 г. (там же).

6. Показания Болотина В. Г. от 14.04.1941 г. (архивное следственное дело на Болотина В. Г. N» 807561).

7. Докладная надзирателя Сутягина от 11.01.1939 г. (архивное следственное дело на Перельмутра Я. Е. № Н-15018).

8. Протокол судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР от 15.02.1940 г. (там же).

1. Автобиография, датированная 13.08.1928 г. (архивное личное дело Брозголя М. И. № 2151).

2. Показания Джуль А. Е. от 27.01.1939 г. (архивное следственное дело на Брозголя М. И. № 58216-38 г.).

3. Рапорт Лупандина В. Т. от 20.05.1938 г. (там же).

4. Показания Цодикова Д. Е. от 13.12.1938 г. (там же).

5. Письмо Рябова от 19.07.1938 г. и записка в партком УНКВД ЛО от 09.01.1939 г. (там же).

6. Рапорт Семенина А. Т. от 27.01.1939 г. (там же).

7. Протокол судебного заседания Военного трибунала войск НКВД по Л О от 04.08.1941 г. (там же).

8. Докладная записка Федорова М. А. на имя Ежова Н. И. от 20.07.1938 г. (там же).

9. Рапорт Ильюшенко Г. С. от 19.01.1939 г. (там же).

1. Рапорт от 07.12.1937 г. (архивное личное дело МелюховаП. И. № 355540).

2. Заявление Мелюхова П. И. от 13.03.1939 г. (архивное следственное дело на Мелюхова П. И. № 22260).

3. Протокол обыска от 24.01.1939 г. (там же).

1. Автобиография, датированная 21.09.1927 г. (архивное личное дело Чоклина И. Я. № 2719).

2. Протокол допроса от 22.05.1938 г. (архивное следственное дело на Чоклина И. Я. № 32235).

3. Обвинительное заключение от 07.01.1939 г. (там же).

1. Автобиография, датированная 12.04.1935 г. (архивное личное дело Голуба Н. А. № 977).

2. Рапорт от 01.10.1938 г. (там же).

3. Показания Бурлакова А. П. от 16.05.1939 г. (архивное следственное дело на Голуба Н. А. № 58394).

4. Показания Трухина Л. С. от 08.04.1939 г. (там же).

5. Заявление Конрада Н. И. в НКВД СССР от 11.09.1940 г. (архивное следственное дело на Конрада Н. И. № 42493).

6. Справка на Шами А. М. без даты (архивное следственное дело на Шами А. М. № 41511).

7. Показания Голуба Н. А. от 10.02.1939 г. (архивное следственное дело на Голуба Н. А. № 58394).

1. Автобиография, датированная 10.04.1924 г. (архивное личное дело Ржавского Я. П. № 1342).

2. Показания Миронова Л. Г. от 10.07.1937 г. (следственное дело на Ржавского Я. П. и Молочникова А. Л. № 24899).

3. Показания Миронова Л. Г. от 29.06.1937 г. (там же).

4. Заявление Галацана А. от 13.02.1939 г. (архивное следственное дело на Георгиева П. К. № 23796).

5. Заявление Харитонова Г. В. (архивное следственное дело на Ржавского Я. П. и Молочникова А. Л. № 24899).

1. Автобиография, датированная 09.07.1927 г. (архивное личное дело Мигберта М. И. № 1672).

2. Автобиография, датированная 14.06.1933 г. (архивное личное дело Беленького Я. С. № 5663).

3. Отзыв Петерса Я. X. от 11.06.1921 г. (архивное личное дело Домбровского В. Р. № 2349).

4. Агентурное дело «Восток» № 12/171.

5. Заявление Паукера Г. В. от 29.05.1933 г. (архивное следственное дело на Мигберта М. И. № 70–38 г.).

6. Показания Шабурашвили Е. В. от 26.09.1937 г. (архивное следственное дело на Фортунатова Е. А. № 25601).

7. Заявление Арнольдова А. А. от 08.06.1933 г. (архивное следственное дело на Мигберта М. И. № 70–38 г.).

8. Показания Милявского А. Г. от 11.03.1939 г. (архивное следственное дело на Давыдова В. А. № 64015).

1. Показания Фигура Д. Д. от 28. 08.1924 г. (архивное следственное дело на Фигура Д. Д. № 1675).

2. Показания Фигура Д. Д. от 05.07.1938 г. (архивное следственное дело на Фигура Д. Д. № 54097-38 г.).

3. Протокол хода чистки партячейки № 1 от 25.10.1938 г. (архивное личное дело Фигура Д. Д. № 4416).

4. Заявление Паршина Ф. Н. от 25.03.1937 г. (архивное следственное дело на Фигура Д. Д. № 137-37 г.).

5. Показания Шкуренкова М. В. от 13.03.1939 г. (архивное следственное дело на Меклера Я. С. № 64015).

6. Показания Федорова И. Т. от 13.03.1939 г. (там же).

7. Показания Фигура Д. Д. от 14.07.1938 г. (архивное следственное дело на Фигура Д. Д. № 54097).

Начальник Ленинградского управления НКВД в 1934–1937 гг.

Леонид Михайлович Зэковский (ШТУБИС Г.Э.)

Фотография 20-х годов

Большой дом на Литейном проспекте.

Фотография 30-х годов.

Начальник Ленинградского управления НКВД в 1938 г. Михаил Иосифович Литвин.

Сфотографировался после получения ордена Ленина за 1937 год и незадолго до своего самоубийства 11 ноября 1938 года.

Первый заместитель начальника Ленинградского управления НКВД Натан Евневич Шапиро-Дайховский, непосредственно руководивший т. н. «массовой операцией по репрессированию антисоветских элементов» в 19371938 гг. в Ленинграде и области.

Фотография 30-х гг.

Заместитель начальника Ленинградского управления НКВД Арон Меерович Хатаневер, арестованный за нарушения «социалистической законности» в конце 1938 года.

Фотография того периода.

Секретарь парткома Ленинградского управления НКВД и одновременно начальник секретнополитического отдела Кирилл Борисович Гейман. Арестован в конце 1938 года и расстрелян. Фотография того периода.

Обложка личного дела чекиста Перельмутра Я.Е. 1920 год. Москва

Начальник контрразведовательного отдела Ленинградского управления НКВД Яков Ефимович Пере-льмутр.

На его совести — тысячи расстрелянных за «шпионаж.»

Автобиография Перельмутра Я.Е., написанная им в августе 1927 года.

Верный друг Перельмутра — начальник дорожно-транспортного отдела Ленинградского управления НКВД в 1937–1938 гг. Михаил Израилевич Брозголь.

Фотография 1937 г.

Бывший одесский шулер, а затем сотрудник Ленинградского управления НКВД Израиль Яковлевич Чоклин.

Фотография 20-х гг.

Доигрался. Чоклин — за тюремной решеткой.

Фотография 1938 г.

Архивная справка о том, что чапаевец Голуб находится на излечении в 838 полевом госпитале.

Специалист «по посадке» ленинградских инженеров и мастеровых — заместитель начальника экономического отдела Ленинградского управления НКВД Яков Ржавский.

Фотография 20-х гг.

Анонимное письмо на имя Зэковского Л.М., в котором говорится о злоупотреблении Ржавским своим служебным положением. Июнь 1937 года

Начальник водного отдела Ленинградского управления НКВД Мирон Исаакович Мигберт (ГЛЕЙЗЕР). Фотография 30-х гг.

Характеристика на сексота «Малайца» - Мигберта М.И.

1926 год

Потомок героя Парижской коммуны — начальник секретно-оперативного управления Ленинградского ГПУ Вячеслав Ромуальдович Домбровский. В 1937 году он возглавлял Калининское управление НКВД.

Фотография 20-х гг.

Ближайший соратник Домбровского — сотрудник Ленинградского ГПУ Альберт Робертович Стромин (ГЕЛЛЕР). На его чекистском счету — аресты академиков С.Ф. Платонова, Е.В. Тарле, Д.С. Лихачева и многих других. В 1937 году руководил Саратовским управлением НКВД. Фотография 30-х гг.

Сотрудник «бригады смерти» Ленинградского управления НКВД Дмитрий Давидович Фигур.

Фотография 30-х гг.

Тот же Фигур, но только после ареста в мае 1938 года

Начальник экономического отдела Ленинградского ГПУ Григорий Яковлевич Раппопорт

Фотография 30-х гг.

Певица Изольда Донгер — близкая приятельница чекиста Михаила Матвеева,

Фотография 20-х гг.

Легендарная Сонька-Золотая ножка — сотрудница «Бригады смерти» Ленинградского управления НКВД Софья Гертнер.

Фотография 20-х гг.

Комендант Ленинградского управления НКВД Александр Романович Поликарпов.

Фотография 30-х гг.

Дом предварительного заключения на Шпалерной улице, где вырос Саша Поликарпов.

Фотография 10-х гг.

Иконостас внутренней церкви в Доме предварительного заключения.

Фотография 10-х годов

Предсмертное письмо А.Р. Поликарпова 14 марта 1939 года