Наши читатели обычно спрашивают меня: «Как вы пришли к этой теме, как собирали материал для своего романа?» Об этом, видимо, следует рассказать и советскому читателю.

Все было просто. Партийный работник, историк, я преподавал тогда в Высшей партийной школе при ЦК КПЧ и занимался главным образом периодом кооперативного строительства нашей деревни. Месяцами я жил среди своих героев, вероятно, правильнее было бы сказать — жил вместе с ними их жизнью. Я близко узнал Михала и Вилема. Видел их за работой в поле, в канцелярии местного национального комитета, не раз сиживал с ними в погребке. Мы часами обсуждали там события, которые приводили в движение «мое» село, за стаканом прославленного красного вина Михала, наслаждаясь его чудесным, пряным ароматом; мы «сводили баланс» и «утрясали планы» кооператива на будущее. По правде говоря, у меня никогда не хватило бы фантазии написать «Святого Михала», если бы на моих глазах не «созревали» судьбы поречан, бродя, как их молодое вино, и если бы я не располагал временем, достаточным для того, чтобы узнать, как бродит, как созревает это людское «молодое вино» и каково оно на вкус. Признаюсь до конца — был я и на той пирушке в школьном саду, наслаждался вместе с Михалом, Вилемом, Эдой, Адамом, Касицким и остальными купанием в ласковых водах неторопливой речки Ду́ши; на залитом солнцем берегу вместе с Адамом и Эдой поджаривал на вертеле щучек и окуней… Был я там и когда Руда собирался, а затем отправился в Америку за долларами, полученными в наследство. Ну, да что тут скрывать — он и меня потряс тогда своим огромным тюком багета, который поволок за океан. И мне он доверил свою тайну, открыл причину своего упорного желания во что бы то ни стало отправиться за океан, и мне он рассказал о своей изощренно-хитрой уловке. Должен сказать, что все это мы потом обсуждали в погребке, и Вилем чертыхался, а Михал снисходительно улыбался. А Гавая? Я побывал не в одном цыганском поселке и, естественно, знал немало их обитателей. И там тоже была своя сложная жизнь — горести и радости она рассыпала щедрой рукой. Вот так я собирал «материал».

Да, я стремился показать врожденную способность простого человека радоваться всем дарам жизни и бороться за них. И именно в ту пору, когда основной вопрос — идти против кооператива или с кооперативом — был окончательно решен. Решен такими, как Вилем, Эда, Адам. Они помогали появлению новой жизни на свет, «они ее оплодотворили и в то же время вынашивали в себе ее плод; они были как бы и отцом, и матерью, и повивальной бабкой новой жизни. Они выхаживали младенца, заботились о его пропитании в добрые и недобрые времена. Потому-то всем сердцем и привязаны к ней, защищают ее и готовы ради нее на самые тяжкие жертвы. Они оберегают ее, возможно, с чрезмерной тревогой и подозрительно следят за всеми, кто по неведению или по злому умыслу хотел или мог бы причинить ей вред». Вот так и начиналась, да и продолжается по сей день, борьба за то, как лучше благоустроить село, как добиться процветания кооператива. За что первым делом взяться засучив рукава, на  ч т о  и  к а к  опереться, чтобы революционные перемены в нашем селе, вдохновляющим примером для которых послужила коллективизация советской деревни, достигли вершины возможного. К этому теперь и стремится Михал. Михал, который вначале не понимал, а на определенном этапе стал талантливым продолжателем дела, начатого не им. Теперь Михал стоит во главе — вместо тех, кто уже не поспевает за темпом перемен. А поскольку герои «Святого Михала» — живые люди со своеобразными характерами, люди, у которых извечная тяжкая борьба за кусок хлеба выработала не только упорство и сообразительность, но и лисью хитрость и изворотливость, то действие романа, его содержание — это их подлинная борьба, их подлинная жизнь.

Этот период нашей истории, наполненный будничным трудом и, казалось бы, лишенный пафоса, представляет собой неотъемлемую часть истинно героической эпопеи нашего социалистического века. Поэтому роман «Святой Михал» по своему замыслу и внутреннему заряду касается не только деревни и не только 60-х годов; а поскольку он рассказывает о борьбе за новое, лучшее в нашем обществе, то проблематика его актуальна и ныне. И не только для нас, чехов и словаков. А умение с юмором смотреть на происходящее, даже в ситуациях весьма важных, должно помочь лучше и глубже понять бурлящее кипение наших сегодняшних дней, которые еще надолго останутся сегодняшними.

Итак — в добрый путь, «Святой Михал»! В добрый путь, Михал, Вилем, Адам…

В редкостном по красоте и поистине благодатном месте расположилось село Поречье. Его приподнятую верхнюю часть — «голову», лежащую у подножия лесистых вигорлатских холмов, — венчают виноградники и сады, а нижняя — «ноги» — протянулась к речке Душе, окаймленной ивняком и ольшаником, и плещется в ней.

Виноградники, сады и крестьянские усадьбы спускаются к широкой плодородной равнине, где на полях, перемежающихся тучными лугами, колосятся хлеба, зреют овощи. А низменность, которая простирается за ними далеко к юго-западу, настолько удручающе однообразна, что навевает уныние и сон. Однако пореченский уголок здешнего края — щедрый и приветливый, — кажется, раскрывает объятия каждому. Он славится своим вином, недаром называемым «Жемчужиной Поречья», обильными урожаями салата, цветной и белокочанной капусты, огурцов, помидоров, лука и сладкого перца. В садах его вызревают великолепные сочные фрукты.

Низменность, которая начинается сразу же за Павловицами — районным центром, расположенным неподалеку от Поречья, — в летние месяцы обычно страдает от засухи: ее почву иссушают палящее солнце и знойные ветры. А в Поречье, у подножия холмов, леса надолго сохраняют свежесть воздуха. Холмы защищают село и от северных и от восточных ветров. Поречане могут обозревать дали родного края, расстилающегося у их ног, могут часами бродить по вигорлатским чащобам, где и по сей день еще обитает уйма всякого зверья. Порой в темноте на винограднике среди лоз крадется рысь, бывает, дикая кошка или лиса выбираются в ночную пору чуть ли не на самую сельскую площадь. Задушат и утащат цыплят или гусят, дремлющих в загородке — ведь они держатся кучкой, — да и фазанов пожирнее, которые предпочитают гнездиться лишь за речкой. Заходить туда хищники отваживаются только знойным летом. В такую пору речка высыхает почти полностью, и тогда на камнях и обнажившихся отмелях, на песке между ракушек и водорослей появляются следы их лапок. Осенью в утренней тишине даже на сельской площади можно услышать, как воинственно трубят олени. Если молодая свинка невзначай забредет за пределы усадьбы, то может статься, что через некоторое время она принесет «незаконный» приплод: поросят с черными полосками на спине и другими отметинами, свидетельство того, что папаша их — дикий кабан из соседнего леса.

Почти все взрослые поречане — а их около четырех сотен — работают в сельскохозяйственном кооперативе. Это крепкий и строптивый, осторожный и изобретательный, горячий и жизнестойкий народ, испокон веков закаленный тяжким крестьянским трудом. Поречане считали или, вернее сказать, могли бы считать себя вполне довольными и счастливыми, если бы, впрочем, их не оберегала от этого ощущения извечная, жадная и в то же время благодатная неудовлетворенность.

Председателем пореченского кооператива, его душой уже несколько лет был Михал Янак. Этот сорокалетний богатырь так и пышет здоровьем. Он — воплощение жизнерадостности, но упрям до крайности: уж коли вобьет себе что в голову, то хоть кол на ней теши. Его открытый, искренний взгляд, всегда по-дружески теплый, почти нежный, тотчас становится строгим и пугающе холодным, если того требуют обстоятельства. Односельчане называют Михала «наш председатель». Соседи из Горной Рыбницы, Мочаран и Блатницы с почтением снимают перед ним шапку. Михал всегда знает, чего хочет, знает, что надо для дела. Интересы кооператива для него превыше всего. Он требует, чтобы во всем был порядок, и правит мягкой, но сильной рукой.

После всего пережитого поречанами за годы, предшествовавшие приходу Михала к руководству кооперативом, он мог бы кой-кому показаться эдаким человеколюбивым врачевателем, который взялся бескорыстно лечить односельчан от старых недугов: останавливать кровотечение, вскрывать нарывы, промывать желудки, перевязывать раны, унимать жар, принимать новорожденных. Подавляющее большинство поречан любит Михала или, по крайней мере, ценит и признает его. Есть и такие, кто при всем уважении относится к нему сдержанно, а случается, что и ненавидит. Но кто? Лодыри, пьяницы, завистники, симулянты, нечистые на руку людишки, которые не прочь нажиться за чужой счет и нередко принимают погреба и кладовые кооператива за свои собственные. К тому же за Михалом незаметно, но постоянно и настороженно следят, подозревая во всяких грехах, Вилем и его дружки. Они взвешивают и обсуждают каждую затею, каждый поступок Михала. Он это знает, и потому время от времени ему приходится преодолевать чинимые ими всяческие препятствия. Впрочем, говорят, что нет таких обстоятельств, при которых Михал растерялся бы. И это верно. Да разве не лучшее доказательство тому странное на первый взгляд, а многим, кто недостаточно хорошо знает Михала, кажущееся даже совершенно непонятным его дружелюбное отношение к Вилему? И это после всего, что было!

Двадцать лет назад Вилем жил на нижнем конце села. Домишко его постепенно разваливался, гонтовая крыша почернела, вздыбилась ежом. В доме из-за загромождавшей его рухляди и целого выводка младших сестер и братишек Вилема негде было повернуться. Отец их по какой-то причине не вернулся с сахарного завода, куда несколько лет назад уехал на один сезон, и Вилем оказался единственной опорой матери. Вечно хворал кто-нибудь из детей, вечно в доме стоял визг, и всегда чего-то не хватало. Вот и пришлось Вилему вместо школы отправиться на заработки: он нанимался подпаском к общинному пастуху Эде Микуле, собирал в лесу грибы, малину, время от времени уходил на сезонные работы — полол, окучивал, подрабатывал на винограднике, позже, когда подрос, летом работал в каменоломне, а зимой возил лес. Он был широкоплечий, сильный парень, но выглядел всегда усталым и озабоченным. В селе многие смотрели на Вилема свысока, и это бесило его.

По вечерам, после работы, он обычно как был — в замусоленных штанах и драной рубашке — брел на площадь. Иногда заходил в корчму «У венка» и, взяв кружку пива, выходил на улицу. Прислонившись к нагревшейся за день стене, он время от времени отхлебывал из кружки, неотрывно вглядываясь, не вышла ли из дому Катарина. И чем дольше ему приходилось ждать, тем больше портилось у него настроение, а если она так и не появлялась, он не спеша подходил к их домику и, стоя у забора, вступал в разговор с отцом Катарины — плотником паном Варади. По всему двору у них были раскиданы кругляши, планки, обрезки всевозможных стоек и балок; у забора среди крапивы и бурьяна сохли на солнце доски. Для Вилема все здесь дышало уютом и спокойствием. Они вели с паном Варади беседы об урожае и погоде, подробно обсуждали преимущества буковой и дубовой древесины.

За этими беседами Вилем украдкой поглядывал на Катарину. Он смотрел, как ловко она вытаскивает из колодца ведро, полное воды, или собирает разбросанные по двору обрезки дерева; как пропалывает грядки, поливает тыквы и помидоры. Иногда он видел ее крепкие загорелые икры или же любовался тем, как она, подняв руки, словно гребенкой, проводит пальцами по густым каштановым волосам, которые вечно падали ей на лоб. Бывало, и на нем останавливался теплый взгляд ее больших сияющих глаз.

А если Катарина, случалось, улыбалась ему, Вилем прямо расцветал. Но оказавшись рядом с нею, робел, терялся. И что он только ни делал, а сблизиться с Катариной ему никак не удавалось. Все попытки оканчивались неудачей. Его все больше раздирали всяческие сомнения и подозрения. Вот почему, когда во время вечерних бесед у забора в соседнем дворе появлялся Михал и встревал в разговор, Вилему это, мало сказать, не доставляло удовольствия, его это просто угнетало.

Как-то вечером он по своему обыкновению приплелся к Катарининому дому, огляделся и завел дружескую беседу с паном Варади. Тот был занят подборкой досок для нового свинарника, поскольку старый совсем развалился. Вилем за разговором стал помогать ему — пан Варади, естественно, не имел ничего против такой любезности, а Вилем был преисполнен радости оттого, что мог оказать помощь отцу Катарины. Выпрямившись, чтобы передохнуть, он вдруг увидел, что за его спиной стоит Катарина.

— Уж не собираешься ли ты стать плотником, Вилем? — спросила она.

— Почему бы и нет? — ответил он. — А вдруг это как раз то, что мне надо? Из дерева ведь так много всего можно сделать. Недавно в Павловицах я видел такую вещичку…

Вилем собрался было продолжить рассказ, но Катарина решительно оборвала его:

— Поговорил — и хватит! Давай пойдем прогуляемся. Посидим на площади.

Он рот раскрыл от изумления.

А Катарина одарила его ослепительной улыбкой, полные ее губы так и не сомкнулись, но в глазах девушки Вилем уловил какую-то тревогу. Он украдкой огляделся и, заметив на соседнем дворе Михала, почувствовал удовлетворение. Катарина сорвала в траве у забора несколько голубых колокольчиков и воткнула их в волосы.

— Пойдем, Вилем!

Вилем заметил, что эти слова она произнесла нарочито громко. А когда они степенно прогуливались по площади, Катарина шла совсем рядом, едва не касаясь его. Сердце Вилема колотилось от радости. Он торжествовал. Наконец-то Катарина сделала выбор.

Все было как нельзя лучше, сомнения рассеялись, Вилем чувствовал прилив сил и держался прямо, уверенно. Его обуревало желание показать, на что он способен, и ему стало казаться, что мир устроен вовсе не так уж скверно и бессмысленно. Как бы там ни было, а жить с Катей он будет без печалей.

Но прошло несколько недель, и в душе его вновь начался разлад, ощущение счастья исчезло. Если не считать того, что они иногда вместе прогуливались и сидели на площади, в их отношениях ничего не изменилось. А вот прежнего тепла и внимания у Катарины уже не было. Когда же наступила зима, пришел конец и разговорам у забора. Правда, Вилем время от времени бродил около ее дома, заглядывал в окно, но Катя показывалась редко. Вилем с горечью и грустью рассудил, что она, конечно, своенравна и капризна, но все же не терял надежды. И вдруг он услыхал от кого-то, что Катарина выходит за Михала, скоро свадьба. Его словно обухом по голове ударили. Он долго не мог взять в толк — как же так она дала ему отставку? «Черт возьми, неужто я хуже Михала? — недоумевал он. — Почему она меня бросила? Разве я такой уж никудышный, пропади оно все пропадом!..»

Вилем стал смотреть бирюком. Лицо его потемнело и приобрело какую-то строгость, в уголках рта появились горькие складки. Сердце разрывалось от гнева и жалости к самому себе.

Друзья озабоченно спрашивали.

— Вилем, что с тобой? Ты словно обмолоченный сноп.

— Не знаю, — отвечал он, желая отвязаться от них. — Видно, неладно с желудком. Последнее время ничего не принимает.

В те дни Вилему казалось, что и друзья ему в тягость. Он стал избегать их. Но, как ни пытался он скрыть причину своей тоски, всем было ясно, что он страдает. Теперь он часто сидел, бессмысленно уставившись прямо перед собой.

И вот, как раз когда Вилем пребывал в таком настроении, его увидел в корчме Михал, который зашел туда выпить пива. Вилем сидел с отсутствующим видом, опершись локтями о стол и сжимая ладонями недопитую кружку. До свадьбы Михала и Катарины оставалась неделя, и Михал пребывал в состоянии полного блаженства. Он думал, что неплохо было бы наладить теперь отношения с Вилемом. Ведь рано или поздно это надо сделать.

Он подсел к Вилему за столик, тот удивленно взглянул на него, побагровел, сжал губы.

— За твое здоровье, Вилем, — сказал Михал, поднимая кружку. Во взгляде его светилась искренность и благожелательность.

Вилем отвел глаза, он был совершенно выбит из колеи. Что-то нашептывало ему: «Черт побери, да тресни ты его по башке! Так и двинул бы его кружкой». Но он поборол искушение и даже не шелохнулся. Михал выпил один и с мягкой улыбкой сказал:

— Послушай, Вилем, ну кто заранее знает, когда он сам одурачит, а когда одурачат его? Когда он кому-то поставит ловушку, а когда сам окажется в ней?

Вилем сперва даже не слушал, но постепенно слова Михала стали доходить до его сознания; ему показалось, что над ним просто издеваются. Он механически взял кружку, которую перед тем в волнении отодвинул. Михал же истолковал это движение по-своему — подумал, что Вилем хочет выпить с ним. Ему еще больше захотелось как-то утешить Вилема. Он был счастлив и не хотел, чтобы другие страдали.

— Вилем, — снова заговорил он, — не надо принимать все это так близко к сердцу. Ты понимаешь, что я имею в виду. Ну кто знает, чем бы все кончилось, если бы было наоборот. Наверно, все было бы по-другому, если б ты жил там, где я, а я — там, где ты.

Ничего подобного Михал, конечно, не думал; это была чистейшая чепуха.

И тем не менее намек оказался слишком прозрачным. Михал, правда, тоже был не ахти какой богач, но все же… После смерти отца хозяйство он вел с матерью. Ему достались в наследство дом с усадьбой, шесть гектаров хорошей земли и виноградник; у него было пять коров, две лошади и полон двор домашней птицы.

Михал и не предполагал, что его слова возымеют действие, совершенно противоположное тому, какого он ожидал.

А Вилем прямо физически ощущал, как у него разрывается сердце. Он был сбит с толку и так задет за живое, что лишь выкрикнул:

— Катись ко всем чертям! — тут же поднялся и, ссутулившись, вышел, забыв даже заплатить за пиво.

В конце октября в Поречье приходят первые заморозки. Утром, когда выглянет солнце, воздух прозрачно чист. Виноградники, венком обрамляющие верхнюю часть села, пылают, словно ярко начищенная медь. Умолк скрип тяжело груженных возов и тракторных прицепов, кончилась суматошная беготня и хлопоты около виноградных прессов и бродильных чанов. Повсюду в садах и во дворах натыкаешься на кучки выжимок, виноградных косточек и кожуры; в глубоких разъезженных колеях мокнут раздавленные виноградины. Это те отходы, что остались от переполненных спелыми гроздьями бочек, ушатов, корзин, ведер, кадушек. Все остальное их содержимое превратилось в золотистую и рубиновую жидкость, которая бурно бродит в огромных бочках, заполнивших подвалы кооператива, — точно так же, как бродит она в бочках поменьше, бочонках, банках и оплетенных бутылях в погребе каждого поречанина. Наконец-то весь урожай, все плоды труда человеческого убраны. Кончились весенние, летние и осенние непрерывные хлопоты, работа в любую погоду — в дождь и в зной. Над притихшей, успокоившейся сельской площадью повис терпкий, слегка дурманящий аромат молодого вина.

Пока живительный сок созревает в бочках, все Поречье находится словно во власти чар, наслаждаясь полнотой жизни и предаваясь сладкой истоме. Это прекрасные дни, поистине самый буйный и в то же время самый чудесный праздник. В календаре он не обозначен, но люди празднуют его, потому что он сам напоминает о себе, переполняя собой всех и вся, прогоняя утомительную серость будней. Весь мир вдруг обретает яркие, сочные краски. И тут, у кого нет неотложных дел — скажем, не нужно кормить и доить скот, — тот отдыхает, всецело отдавшись очарованию этих дней. В такое время человек, знающий нравы поречан, не приедет к ним из Павловиц с каким-нибудь служебным делом, если, конечно, он вдруг не воспылает желанием, отбросив все формальности и заботы, заглянуть в чей-нибудь погреб и попробовать самолично, как зреет в нынешнем году молодое вино.

В один из таких дней как-то перед полуднем на площади появился Вилем. Кругом ни души, полная тишина. В такую пору ничем не нарушаемого отдыха лишь изредка услышишь чей-нибудь голос да вырвется откуда-то хрипловатое пение или приглушенный смех. Гуси нежились в бурьяне, из проулка между костелом и домом священника доносились голоса детей. С башни костела взвилась стая голубей и пролетела низко, над самой площадью. Шум их крыльев привлек внимание Вилема. Он остановился с усталым видом, по привычке почесал затылок. Глаза его отыскали дом Михала, светло-серый, недавно оштукатуренный.

Во дворе показалась Катарина. Она была воплощением здоровой женской силы и красоты — высокая грудь, крутые бедра, живые, блестящие глаза. Она потянулась на солнышке и, подняв обнаженные руки, пригладила волосы на висках.

Вилем в последнее время вообще был, как говорится, не в своей тарелке. Вот уже третий день он с трудом добирался до своей канцелярии — то и дело его что-то отвлекало и задерживало. Стоило выйти из дому, как кто-нибудь из соседей зазывал его к себе отведать молодого винца. А Вилем знал, что вежливость требует зайти, если тебя приглашают от чистого сердца. Дома он не слишком-то засиживался, не питал он особой любви к домашнему очагу. Гораздо охотнее проводил время с друзьями.

При виде Катарины сердце Вилема тоскливо сжалось. Он уже хотел было продолжить свой путь, как вдруг Катарина, смеясь, обратилась к нему:

— Бог мой, и живут же люди! Не успеют встать с постели, а дела уж кончены. Заходи! Михал дома.

Казалось, Вилем не слышит ее. С минуту он стоял раздумывая. Но потом вспомнил, что за Михалом бутылка красного — значит, можно зайти.

Погреб у Михала — приятное и уютное местечко. И что самое главное — это хранилище божественного напитка. Тут стоят, тесно прижавшись друг к другу, дубовые бочки и бочонки, в которых из года в год отменно зреет вино, выстроились батареи всевозможных бутылок, снабженных наклейками с указанием года. Они дожидаются своего часа — это как бы коллекция образцов для дегустации. (Впрочем, вино сохранилось не за все годы, некоторые бутылки в связи с тем или иным торжеством или чрезвычайным событием исчезли.) Полки вдоль стен прогибаются под тяжестью банок с джемом из черешни, абрикосов, слив; там же стоят две большие бутыли самогона и домашние консервы: жареное мясо, маринованные огурцы. Над дубовой доской, мостиком переброшенной между двумя бочками, — она служит Михалу и его гостям скамьей, — подвешена полочка: на ней лежит головка овечьего сыра, сало, домашняя колбаса, связка лука и хлеб — достаточно протянуть руку, чтобы взять то, на что глаз упал и чего душа пожелала. Погреб Михала, пропитанный сладковатым запахом сырости и ароматом, напоминающим о цветении виноградной лозы, — образец того достатка и умиротворяющего покоя, которые пробуждают в человеке потребность в счастье и в здоровой полноте жизни. Если б о погребе Михала дознались врачи, они бы прописывали посещение его как лечебную процедуру, избавляющую от потери аппетита, плохого пищеварения и тому подобных недугов, как лекарство от всякого рода модных неврозов, меланхолического скепсиса, пораженческих настроений и утраты интереса к жизни. Если б о погребе Михала знали художники, они сочли бы его самой прекрасной моделью для натюрмортов, к которой следует обращаться вновь и вновь.

Михал был в погребе не один. Вместе с Петером Касицким они попивали винцо и беседовали. Им было хорошо, настроение — лучше не надо! Михал слегка раскраснелся. Он принялся нарезать колбасу, когда до него донесся со двора голос Катарины. Михал прислушался.

— Это Вилем, — сказал он.

— Как ты узнал? — удивился Касицкий.

Михал не ответил. Он обернулся ко входу и чуть усмехнулся.

Послышались тяжелые шаги, гулко отдававшиеся под сводами погреба. Кто-то спускался по деревянным ступеням.

Показался Вилем. Увидев Касицкого, он остановился с озадаченным видом, взгляд его скользнул в сторону. Он рассчитывал, что Михал один. Еще продолжая стоять на ступеньке, он втянул носом воздух, и ноздри у него расширились.

— Заходи, заходи, отведай! — сказал Михал.

Он взял в рот кончик резиновой трубки, вставленной в отверстие бочки, подсосал немного, подождал, когда из трубки брызнет темно-пунцовая струя, и наполнил стаканы. Вилем поднес запотевший стакан ко рту и слегка пригубил: дегустировал он любовно, наслаждаясь ароматом и вкусом вина. А сделав глоток, не удержался от возгласа:

— Ну и ну!

Красное вино Михала славилось далеко за пределами села. Правда, кооперативный золотой мускат «Жемчужина Поречья» тоже пользовался доброй славой, но, когда приезжали особо важные гости из района, области или даже из самой столицы и если им случалось остановиться в селе, чтобы осмотреть кооперативное хозяйство, их угощали вином Михала. Время от времени бутылки, наполненные из его бочек, отбывали из села на «волгах» и «татрах». У этого красного был замечательный букет и терпковатый вкус; перебродив, оно становилось рубиновым и прозрачным как слеза. И пилось легко. Как-то после отъезда гостей Вилем заявил: «Они с такими переливами полощут твоим винцом горло — ну впрямь соловьи, что заливаются перед своими самочками. А все одно ни черта не смыслят в вине, им не понять, что они пьют, что скрыто в этом вине». Запасов из председательского погреба что ни год — едва хватало, хотя виноградник у Михала, как и у большинства поречан, был немного больше, чем положено быть приусадебным участкам согласно кооперативному уставу.

Михал и Касицкий наблюдали за Вилемом.

А тот поставил стакан и повторил:

— Ну и ну.

Михал улыбнулся.

— Попробуй-ка теперь этого, — и наполнил стаканы из соседней бочки.

Молодое вино, правда, не рекомендуется смешивать, потому что это приводит к неприятным последствиям, но на Вилема сия закономерность не распространялась. Сегодня он успел отведать уже из нескольких бочек — и хоть бы что!

Вилем отпил немного.

— Вот это да! То что надо! — произнес он тоном знатока. — В нем меньше красной хрупки и побольше изака[1]. — Он поглядел на стакан. — Оно, черт побери, как кровь молодого горячего бычка.

Вилем отпил еще, на лице его было написано блаженство. Уже сейчас у вина превосходный вкус, оно согрело рот и заискрилось в крови. Заветный дар, посланный землей и солнцем! Он принял этот дар и наслаждался им.

Михал нарезал колбасы и сала. Каждый взял с полки луковку и кусок хлеба.

Вилем уселся верхом на бочку. И хотя он запрещал себе подобные мысли и ни за что не признался бы в этом никому, но само пребывание в погребе Михала и сознание, что наверху, над ним, в уютных, красиво обставленных комнатах ходит Катарина, действовало на него опьяняюще. А поскольку он выпил сегодня уже добрых четыре литра молодого вина, да еще разного, он был на взводе.

Михала вдруг словно осенило, и он оживленно заговорил:

— Хорошо, что ты пришел, Вилем. Мы с Петером как раз толковали об одном деле. Оно уже давно не идет у меня из головы. Видишь ли, овощей мы с каждым годом собираем все больше и больше. Хорошо, если б где-нибудь неподалеку был консервный завод. Ведь наш район сплошь земледельческий, но все, что тут вырастет, все, что уродится, возим на переработку черт-те куда! По-моему, построить такой завод нетрудно — он стоил бы не больше, чем мы теряем каждый год. Я как-то уже говорил об этом районным властям. Но тогда… — Михал махнул рукой. — А теперь, когда на носу выборы, самое время поставить этот вопрос. Хорошо бы, чтоб в Павловицах включили строительство консервного завода в программу избирательной кампании. Что ты на это скажешь?

Вилем молчал. Потом пробормотал недоуменно:

— Консервный завод?

Он не был готов к такому серьезному разговору — от выпитого вина голова его была как в тумане — и чувствовал себя застигнутым врасплох.

— Всюду на свете производитель старается, чтобы все, что ему нужно, было у него под рукой, — продолжал Михал. — Как ты знаешь, в газетах и по радио много говорится о том, что нашу область надо индустриализировать, что тут следовало бы построить несколько крупных промышленных предприятий. А нам такой завод нужен позарез.

У Вилема загорелись глаза.

— Еще бы! — сказал он. — Взять хоть последний случай, когда я ездил в Павловицы из-за капусты. Пришлось дать им, вернее, они хапанули три бутылки, а забрали у нас всего только два несчастных вагона. Да, я думаю, мы должны этим заняться. Заполучить такой заводик было бы неплохо, ей-ей!

— Но тебе надо будет помочь нам протолкнуть это в районе.

Вилем с готовностью согласился.

— Все у нас идет со скрипом, вечно что-то гниет на поле, и денежки вылетают в трубу, — горячо заговорил он. — Будь у нас завод, для поречан, да и вообще для всей округи и впрямь настали бы золотые времена. Нам надо поспешить и все хорошенько подготовить. — Он уже считал это дело своим. — Я прощупаю почву в районе, — с жаром продолжал он. — Да, такой заводик был бы сущей благодатью для всех.

Все трое разом подняли стаканы.

Михал прищурился. Когда ему случалось выпить немного, его охватывало чувство полной раскованности. И хотя он был человеком практического действия и кипучей энергии, вино настраивало его на возвышенный лад и вместе с тем размягчало. За стаканом вина он превращался в поэта, особенно если речь заходила о виноградниках, садах — впрочем, о женщинах и о еде тоже. Михал, правда, никогда не задумывался над этим, но нельзя считать, что минуты, которые он проводил в таких размышлениях, были потрачены зря. Его жизнь и мечты обычно не приходили в столкновение, а шли рука об руку. Сейчас он сидел, держа у рта стакан, и мечтательно улыбался. Перед его мысленным взором возник двор нового консервного завода. С возов и машин сгружают свежие, утром снятые овощи — с кудрявой ботвой, хрусткие, сочные, ядреные. На подъездных путях стоят вагоны, груженные бочками и бидонами, ящиками и коробками со всевозможными консервами — в стеклянных и жестяных банках, в бутылях и бутылках. Михал словно слышал глухой гул и скрип шинковальных машин, варочных котлов, поточных линий, где наполнялись и упаковывались банки, он ощущал сладковато-кисловатые запахи — запахи брожения и разлагающихся отходов. И ему подумалось, что лишь теперь их край действительно станет целостным и здоровым организмом…

— Да, я думаю, мы можем этого добиться. И потом, ведь такой завод нужен не только нам, — заметил он.

— Еще бы! — почти выкрикнул Вилем. — Вот только дядям из заготовительной конторы перестанут носить бутылки, а это не очень-то придется им по вкусу! — Он блаженно улыбнулся.

— Завод и впрямь помог бы всем, — добродушно поддакнул Касицкий, молчавший до сих пор, — Мы с Михалом считаем, что именно сейчас, перед выборами, самое время добиваться этого.

Его слова звучали просто и бесхитростно — к тому же Касицкий не сказал ничего нового, а лишь повторил то, что говорили Михал и Вилем, — и все же на Вилема они произвели крайне неблагоприятное впечатление. Он тотчас насторожился, бросил на Касицкого быстрый изучающий взгляд. Радостное возбуждение разом угасло, и в его сознание, словно через внезапно образовавшуюся щель, проникло разочарование и нервозность. Снова вернулось ощущение, что он застигнут врасплох, что очутился в неприятельском лагере. Он лихорадочно стал прикидывать, не попался ли он невзначай на их удочку.

Касицкий сменил Вилема на посту председателя местного национального комитета. Вилем и его единомышленники видели в нем приспособленца, чуть ли не предателя: ведь он, как и Михал, вступил в партию намного позднее, когда, по их мнению, все было уже решено. Кроме того, Касицкий был у них на заметке с тех времен, когда они принялись организовывать кооператив. Наконец, поговаривали и о том, что в кооператив, возглавляемый Михалом, он вступил лишь для того, чтобы в Прешове приняли в институт его дочь, которая хотела стать учительницей. Они не верили ему и считали, что по крайней мере хоть местная власть должна быть в руках верных, преданных Делу людей.

Вилем представил, как Касицкий и Михал извлекают из плана постройки завода пользу прежде всего для себя, как угрожающе растет их влияние и, словно плесень, распространяется на всю общественную жизнь села. В его сознании эта опасность надвигалась на них, подобно черной туче, становилась серьезной угрозой, которую во что бы то ни стало надо предотвратить. Он решил, что необходимо срочно посоветоваться с единомышленниками.

Вилем отвел взгляд и уставился в одну точку. Потом, чтобы скрыть свою растерянность, — он решил больше не возвращаться к разговору о заводе, — допил вино.

— Да, такое винцо действительно доставляет человеку радость, ничего не скажешь, — заявил он, подняв стакан. — Знаешь, мне вдруг пришло в голову: а какое вино вообще самое лучшее, как ты считаешь? — спросил он Михала доверительным тоном, в котором, однако, слышались нотки скрытого беспокойства.

— Я считаю, что самое лучшее то, которое человеку больше всего нравится, — ответил Михал, широко улыбаясь. — Это так же, как с женщинами.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Вилем.

Ответ Михала, однако, опять растравил его. К нему вернулось меланхолическое настроение и снова подступила горечь. А не насмехается ли над ним Михал? Что за чертовщина! У Вилема было такое ощущение, будто его что-то обволакивает и опутывает и он становится похож на личинку в коконе. А подобные ощущения были для него невыносимы. Чтобы свободно дышать и гордо держать голову, чтобы иметь право уважать самого себя, он должен что-то сделать, выбраться из этого кокона. И первое, что он сделал, — решил немедленно уйти.

— Ну, мне пора. Надо закончить кой-какие дела, — сказал он и поднялся.

— Выпей еще.

Михал снова налил ему вина.

Вилем почти задыхался от возбуждения, в горле у него совсем пересохло. Он выпил немного вина, но уже не ощутил его вкуса.

Михал остался один в погребе, но одиночество не тяготило его. Он держал в руке стакан вина и вдыхал его аромат. Вновь и вновь проверял он, действительно ли аромат и вкус гармонично дополняют друг друга. Настроение у него было великолепное. Молодое вино ему нравилось. Да и от сердца отлегло, потому что на этот раз с Вилемом все прошло гладко. План строительства консервного завода, похоже, и в самом деле зажег Вилема. А то, что он так внезапно покинул их, — так на это могли быть всякие причины. Видимо, выпил лишнего и его просто разобрало. За последние три дня Вилему наверняка пришлось влить в себя не один литр бурливой жидкости, да еще в такой смеси! Вдруг до Михала дошло, что Вилема могло задеть, его замечание относительно женщин. Да, оно могло разбередить старую рану. И неожиданно для самого себя он улыбнулся.

Михал осушил стакан и налил снова. Он поудобнее устроился возле бочки и прикрыл глаза, улыбка все еще не сходила с его лица. Мысленно он вернулся к давно ушедшим годам, и его охватило приятное, хотя и с налетом светлой грусти, настроение. Катарине было тогда семнадцать лет, и она казалась ему чудесным корнем жизни. Она была словно молодая виноградная лоза, полная жизненной силы и наливающихся, дразняще сочных плодов. С каким наслаждением вкушал бы он их гроздь за гроздью. Но ему долго не удавалось выманить ее на прогулку в поле или на речку, где было столько чудесных уголков, будто нарочно созданных для влюбленных. Иногда Катарина смотрела как-то сквозь него, словно Михал вовсе и не существовал. А иногда в глазах ее вдруг вспыхивали искорки и она глядела на него так, что его бросало в жар, но она лишь лукаво усмехалась. Михал тосковал по Катарине, она вызывала в нем тревожно-сладостные, щемяще-мечтательные желания. Сначала он старался всюду, где можно, попасться ей на глаза, потом стал наблюдать за ней тайком.

Однажды после обеда он спрятался у себя в хлеве и смотрел, как Катарина рубила во дворе и складывала хворост. Она поминутно бросала свое дело и убегала — подбежит к желтой сливе и давай махать косынкой, отгонять ос. Мать прикрикнула на нее:

— Ты что мечешься? Чего с ума сходишь? Вот возьму хворостину да выгоню из тебя беса.

Катарина нахмурилась и вскинула голову.

Через час, когда Михал осторожно вышел из хлева, Катарина уже сидела на ступеньке крыльца притихшая, умиротворенная. Высасывая из сот мед, она наблюдала за дракой, разгоревшейся между скворцами и галками в кустарнике у забора. Высосав мед, она швырнула вощину через забор на соседский двор — прямо к сараю, за которым стоял Михал.

— Ты что кидаешь мусор на наш двор? — Михал высунулся из-за сарая.

— А-а, это ты? А что это ты там поделываешь за сараем? — с искорками смеха в глазах отозвалась Катарина.

— Да вот ходил поглядеть на кобылу. Скоро жеребиться будет, — ответил Михал.

Он готов был побиться об заклад, что Катарина видела, как он крался к своему наблюдательному пункту, — она прекрасно знает, что у него сейчас на уме.

Катарина усмехнулась. Они добрый час болтали о том о сем. Девушка сидела согнувшись, уткнув подбородок в колени. От нее веяло таким теплом!

А когда она поднялась и ушла, Михал еще долго смотрел на ступеньку, где она сидела. Ему казалось, что даже камень этот стал мягким, как мох.

Той же ночью Михал подкрался к ее окну. Постучал. Он рассчитывал пробраться к ней. Снова постучал. Катарина открыла окно и выглянула — заспанная и теплая, в смятой рубашке.

— Михал?! Ты что тут делаешь? — тихо спросила она.

Он словно окаменел. Только гулко пульсировала кровь и как клещами сжало горло. Он пытался что-то произнести, но губы не повиновались.

— Ты чего не спишь? Ступай! Не то окачу водой!

Михал продолжал стоять как столб. Потом произнес сконфуженно, прерывистым шепотом:

— Я слушаю, как поет лесной жаворонок.

Будто именно для этого он перелез через забор и стоял теперь под ее окном. Михал, правда, часто слушал по ночам жаворонка — когда не мог заснуть и бродил по двору, поглядывая на окно Катарининой комнатки. Жаворонок, трепеща крылышками, кружил где-то высоко над его головой, и вниз обрушивался водопад звонких трелей; капли звуков, легких, как перышки, осыпали Михала. В такие минуты ему казалось, что солнце не зашло, а скрылось в его груди. И хотя в эту ночь лесной жаворонок не пел, он все равно слышал его.

Катарина с минуту прислушивалась. Но тишина кругом была такая, что казалось даже, будто ни он, ни она не дышали.

— Михал! — прошептала она, и в голосе ее зазвучали новые, незнакомые ему еще нотки.

Он наконец вышел из оцепенения и, протянув руки, ухватился за раму, чтобы влезть в окно. Катарина быстро захлопнула створки.

Михал стоял внизу, а она прижалась лицом к стеклу, и глаза ее тепло улыбались.

Потом она ушла, а он остался стоять — казалось, он все еще видит ее во тьме. Ему было немного грустно, но он улыбался, глядя в темноту за окном. Он вдруг с удивлением осознал, что эта минута пробудила в нем удивительно чистую и необыкновенно спокойную радость. Она прорастала в его сердце, как росток из пшеничного зерна.

Он словно снова слышал пение жаворонка. Нежные и ликующие трели проникали, казалось, в самый мозг. Мелодия звучала все звонче, она сливалась со словами «Песни песней», которую Михал читал недавно, думая о Катарине: он отыскал их в Библии, но даже не предполагал, что слова эти останутся у него в памяти. В них слышался такой же пленительно-звонкий и чистый голос. Но в этом кристально чистом голосе звучала еще и необычайная теплота, и жизненность, и призывность.

Михал встрепенулся. Медленно-медленно брел он домой, наступая у забора на стручки фасоли, на цветы розовых флоксов, росших среди крапивы. Образ Катарины неотступно следовал за ним, а в душе его все еще звучала дивная мелодия.

На другой день после обеда, когда Михал запрягал лошадей, он услышал, что Катарину посылают на виноградник набрать уже созревшего раннего винограда. Через несколько минут он был на своем винограднике и, спрятавшись в сторожке, стал ждать. Иногда, чаще всего перед сбором винограда, когда приходилось сторожить урожай, Михал здесь и ночевал. От тюфяка приятно пахло свежим сеном, солнце ласково пригревало. Михал то и дело поглядывал в сторону села, но Катарина не появлялась.

Раздосадованный, он уже собрался было возвращаться, как вдруг услышал в глубине виноградника шорох. Осторожно, крадучись, он спустился вниз и увидел Эву, цыганку из Гаваи — близлежащего цыганского поселка, приписанного к Пореченской общине. Она срезала спелые грозди и уже почти наполнила ими замусоленный мешочек. Михал кинулся к ней. Он был вне себя от бешенства, возможно, еще и потому, что напрасно прождал столько времени Катарину, Михал стал отнимать у цыганки мешочек с виноградом.

Эва была, сверстницей Катарины, красивая, чертовски продувная девчонка. Под конец она схватила Михала за запястье и, прерывисто дыша, предложила ему погадать. Михал сперва попытался вырвать у нее руку, но потом сдался. Она притянула его ладонь и почти прижала ее к своей округлой, полуобнаженной груди. На Эве была лишь открытая, в черно-желтую полоску старенькая блузка из вискозы. А под нею — ничего. Михала бросило в жар.

— Убирайся прочь, — строго проговорил он, залившись краской, но голос его звучал куда мягче, чем ему хотелось бы.

Руки он не отнял, и ее грудь лежала у него на ладони, словно в гнездышке.

И тут он увидел Катарину. Она стояла в двух шагах от него, слегка наклонившись вперед, чтобы лучше видеть между золотистыми виноградными гроздьями. Катарина тяжело дышала, волосы ее растрепались от быстрой ходьбы, щеки горели.

Михал тотчас сник. Он готов был провалиться сквозь землю.

Катарина расхохоталась. Это был взрыв громкого, неудержимого, почти истерического смеха.

Он уже овладел собой и крикнул:

— Катя!

Но она резко повернулась и убежала. Среди виноградных лоз только мелькнули ее загорелые, крепкие икры.

Михал в эту минуту готов был сжечь Гаваю дотла. Он не мог простить себе, что так глупо попался. И из-за чего? Из-за пустяка! Из-за минутной мужской слабости. Он знал, что теперь ждет его, — объяснять что-либо Катарине совершенно бессмысленно.

В последующие дни Катарина, разумеется, либо делала вид, что вообще не замечает Михала, либо окидывала его насмешливым, полным пренебрежения взглядом. Она начала заигрывать с Вилемом, подолгу болтала с ним у забора; иногда они даже прогуливались или сидели на площади.

Тщетно пытался Михал придумать что-нибудь такое, что помогло бы ему устранить размолвку и как-то подступиться к Катарине. Но именно то, что она тогда убежала с виноградника, а теперь вела себя так, словно ей нанесли оскорбление, и вселяло в него надежду. Он стал делать вид, будто не обращает на нее никакого внимания. Всячески давая понять, что она ему безразлична, ходил по двору, не глядя в сторону соседского забора, но ушки, как говорится, держал на макушке. Ему так хотелось хотя бы услышать ее голос. Впрочем, он знал Катарину и понимал, что должен набраться терпения.

Он столовой ушел в работу — дел у него было невпроворот, — трудился от зари до зари. К тому же в эту пору он ездил в Павловицы на вечерние агрономические курсы. А по ночам часами лежал без сна и все думал.

Так подошла зима.

Уже изрядно подмораживало. В один из солнечных дней Михал, поднявшись на Горку, прилег в полушубке прямо на снег. Он лежал, опираясь на локти, а перед, ним плясали языки пламени — он жег в костре обрезанные плети виноградных лоз. А кругом под лучами солнца, казалось, пылал ослепительно-белыми искрами сплошной гигантский костер. Михал смотрел, как внизу за селом, в долине у речки, то тут, то там вздымался столб снежной пыли и несся по полю. Местами этот снежный смерч обнажал землю, и ясно виднелись полоски смерзшейся глины, сухая трава и камни. Потом на ветку ближней груши прилетела птичка в голубой курточке и желтой жилетке и закачалась вниз головой. У синички-акробатки тоненькие, как иголки, коготки, и она легко цеплялась ими за кору.

Михал наблюдал, как раскрывает клювик и щебечет синица, как она суетливо порхает с ветки на ветку. Просто удивительно, сколько самых разнообразных вещей занимало его теперь. Все приковывало внимание и вызывало живой интерес. Земля, деревья, птицы — все окружающее как будто наполнилось новым, более глубоким смыслом, который прежде был скрыт от него.

Он подбросил в огонь еще немного сухой лозы. Не для тепла, а чтоб полюбоваться игрой пламени. Костер потрескивал, в воздухе разливался нежный, едва уловимый запах тающего снега.

Вдруг он услышал легкие шаги. Оглянулся — и замер. Катарина!

Она глядела на него широко раскрытыми изумленными глазами, и на лице ее, порозовевшем от мороза, тоже читалось удивление и любопытство.

— Ты что тут делаешь, Михал? — спросила она. — Ну и работенку нашел себе! Да, не позавидуешь той, кого ты осчастливишь!

Он видел живой блеск ее глаз. Слышал ее дыхание.

— Ничего. Просто смотрю, — ответил он.

Катарина стояла в нерешительности. Но Михал даже не шелохнулся, не то чтобы поспешить ей навстречу.

— Иди ко мне! Тут вправду здорово лежать, — улыбаясь, сказал он.

— Лежать с тобой — да еще на снегу? Да я в сосульку превращусь, Михал!

И она вздернула носик.

— Ты так думаешь? Ну нет, снег бы тут весь растаял! — тоном бывалого парня, которого ничем не удивишь, возразил Михал, а у самого бешено заколотилось сердце.

Он, правда, уже смекнул, в чем дело. Катарина ведь вовсе не такая сумасбродка или ветреница, чтобы зимой ни с того ни с сего бродить, как он, по винограднику. И от этой догадки сердце его забилось еще сильней.

— Сдается мне, Миша, тебе пришлась по вкусу Гавая, — съязвила Катарина.

— А что? Эва совсем не дурнушка, — заметил он. — Но, по правде говоря, ты мне нравишься больше.

— Думаешь, я этого не знаю? — Катарина даже задохнулась. — Ходишь вокруг и облизываешься как кот на сало. Интересно бы узнать, что тебе нравится во мне?

Михал зажмурил глаза. Он понимал, что должен подавить в себе желание сказать ей все. Нет, никогда он не сумеет выразить словами того, что чувствует, какого ровного ритма и какой удивительной красоты исполнено все его существо. Не мог же он сказать Катарине, что думал как раз о ней, что он мечтает о том, как бы припасть губами к этому дивному сосуду и испить сладостно-живительной влаги.

— Ну, прежде всего твой задок, он у тебя округленный, как скрипочка, — прежним тоном бывалого парня ответил Михал.

Катарина закусила губу, щеки ее зарделись еще ярче, а зрачки расширились, стали огромными и темными, как деготь.

— Посуди сама, ну разве может быть иначе! — торопливо продолжал Михал. — Ты ведь постоянно показываешь его мне. Как только я прохожу мимо — сразу же поворачиваешься спиной. — Голос у него вдруг стал мягким, растроганным, даже нежным, словно бы это и не он говорил.

Видимо, она заметила это, потому что сказала:

— Михал… Боже мой, Михал! — и вздохнула. — Да разве ты заслуживаешь чего другого? А чего бы ты хотел? — Она снова вздохнула, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

Вот тут-то Михал вскочил и сжал ее в объятиях.

Катарина, правда, сопротивлялась, но скорее лишь для виду.

Ох, это первое утоление жажды, такой сильной и так долго мучавшей! Какое это было наслаждение — обладать ею в этой сторожке, где он однажды так ждал ее!.. Да, а теперь, как поется в песне, «я свой виноградник уж не стерегла…»

Похмелье прошло, Вилем был трезв, но выглядел озабоченным, задумчивым, Постепенно и это прошло — он обрел уверенность.

В Поречье снова наступили будни. Пора молодого вина миновала, оно созрело. Начинались скучные времена. Основные хозяйственные работы были закончены. Утренние заморозки день ото дня крепчали. Большая часть кооперативных тракторов и упряжек возила лес для Лесного управления.

Однажды Вилем после полудня проходил по площади. Неподалеку от «Венка» стояли два трактора с прицепами, груженными тяжелыми буковыми бревнами. Трактористы по дороге на лесопилку заскочили пообедать. Тишину сельской площади нарушал только Войта Рачек — возле кучи песка и битого кирпича он обтесывал на колоде балку. Завидев Вилема, он прекратил работу.

В другой раз Вилем наверняка огляделся бы по сторонам — нет ли где поблизости Йожки Смолака — и остановился бы перекинуться с Войтой словом-другим, спросил бы: «Ну, как дела?» Но сейчас он безучастно прошел мимо. У него были свои заботы. Он знал, что не имеет права терять времени.

Энергично шагая, он пересек площадь, миновал белый сельский храм. Перейдя дорогу, ведущую на виноградники, свернул в проулок, ведущий к дому священника. У калитки ему повстречалась пани Маркова. Она собиралась уходить.

У Павла Марко, духовного пастыря подавляющего большинства поречан, было удивительное прошлое. Когда-то он работал продавцом в магазине тканей в Прешове. Отмерял шелка, поплин, мадаполам на пододеяльники, бархатные ленточки и пользовавшийся самым большим спросом ситец. Но в самом начале пятидесятых годов произошло памятное событие — униатская церковь в Чехословакии приняла решение присоединиться к православной. В ту пору государственная власть вела борьбу с католическим клиром, слишком уж преданным Ватикану, и искала более верного союзника среди духовенства. Но часть растерявшихся униатских священников после этого решения трусливо покинула свою паству. В одно прекрасное утро верующие проснулись уже как прихожане другой церкви, и к тому же без пастырей. Их охватила паника, и католики, пользуясь этим, старались наловить в мутной воде побольше рыбки. Возникла опасность, что первоначально благое намерение приведет к противоположному результату. На помощь православной церкви пришли, однако, представители власти. Они решили послать ей подкрепление. Вот тогда-то областной комитет партии вызвал несколько десятков человек, в том числе и Марко, и настоял на том, чтоб они стали служителями церкви. Так после долгих и мучительных уговоров стал священником и Марко. Сперва это ему действительно претила, потому что он всегда проявлял полное равнодушие к религии. Но, поскольку Марко был дисциплинированным и преданным партийцем, он все же согласился и поехал на специальные курсы, где обучался несколько недель. А затем в один прекрасный день появился со своей женой в Поречье, поселился в опустевшем доме приходского священника и принялся выполнять его обязанности. Так нежданно-негаданно изменилась вся жизнь Павла Марко. Покорность, с какой он принял эту перемену, примерное усердие, с каким он выполнял свой долг, делали Марко близким образу тех святых, о которых рассказывалось в «Житиях». Злые языки не раз перемывали ему косточки — в Поречье жили ведь и безнравственные безбожники-атеисты, и католики. Последних, к счастью, в селе было немного: ведь им приходилось ходить по шоссе или по проселочной дороге за четыре километра в мочаранский костел.

Мягкая, теплая улыбка Марко почти мгновенно вызывала доверие; его серо-голубые глаза всегда были полны понимания. Он прочувственно дарил прихожанам утешение божьим словом во время проповедей и праздничных обрядов, на крестинах, именинах и во время таких печальных событий, как похороны. В любое время он охотно навещал больных. Его сочный, мелодичный голос способен был обличающе греметь, а вслед за тем мог звучать тихо и проникновенно. На свадьбах, крестинах и в других подобных случаях, когда гостеприимные прихожане стараются блеснуть своей кухней и запасами кладовой, Марко был неизменно веселым, жизнерадостным сотрапезником. Благодаря этим качествам ему быстро удалось преодолеть сдержанность, с которой его приняли вначале прихожане, а также избежать различных ловушек и обид. Совершенно неожиданно он добился в Поречье больших успехов. Время от времени на его проповеди, особенно в большие праздники, являлись даже заблудшие души из Мочаран. Со дня его приезда в село прошло лишь несколько лет, а всем уже казалось, что Марко живет здесь с незапамятных времен, с самого своего рождения. За эти несколько лет Марко успел основательно отремонтировать храм, так что дом господень ослепительно сверкал на солнце белизной, да и внутри его царили благолепие, порядок и чистота. Он внес кое-что новое, может быть, и незначительное, но заметное в благоустройство приходского дома — двор у него понемногу, но постоянно пополнялся домашней птицей; он держал голубей и развел пчел; расчистил и тщательно обработал большой сад, примыкавший к дому. За несколько лет Марко, можно сказать, обзавелся всем, что только было нужно ему для жизни и полного довольства. Казалось, жить бы ему да жить здесь долго и счастливо, как вдруг произошло событие, которое выбило его на какое-то время из колеи и внесло смятение в его душу.

Однажды Марко ни с того ни с сего снова вызвали в Прешов, в областной комитет. Развернулась борьба против религиозного мракобесия, и ему вдруг пришлось решать, где, собственно, его место. Пожалуй, никогда и ничто еще не приводило его в такую растерянность. Он решительно не понимал, да так и не понял, почему одни и те же люди послали его, чтобы он служил Делу как пастырь духовный, а потом вдруг стали отвращать его от этого. Марко встал на дыбы. Вполне довольный своей жизнью в Поречье, благодарный прихожанам за их привязанность, он решил остаться там. Разошелся с товарищами по партии он, правда, по-хорошему — пообещал впредь оказывать им всяческое содействие и сотрудничать с властями. С той поры, однако, на него время от времени находила странная тревога — он будто утратил в чем-то уверенность. Возможно, его одолевали угрызения совести и он сожалел о своем решении или, может быть, его угнетало моральное обязательство избегать по мере возможности каких бы то ни было столкновений со светскими учреждениями. В те минуты, когда его мучила совесть, он старался держаться в тени и во всем проявлял большую осторожность.

Впрочем, в последнее время в Поречье, к счастью, ничего особенного не происходило, урожаи были хорошие, и жизнь членов кооператива становилась все лучше и лучше. Марко располнел, округлился, отрастил брюшко и ходил вразвалку.

Он как раз обедал, когда кто-то постучался; открылась дверь, и вошел Вилем.

Марко испуганно вскинул брови. Обычно Вилем не заходил к нему домой. Когда нужно было что-либо обсудить, они встречались в национальном комитете. Значит, случилось что-то чрезвычайное. Священник вопрошающе глядел на Вилема. Незаметно отодвинув тарелку, кивком пригласил его сесть.

— Да вы ешьте, — просто, на удивление дружеским тоном сказал Вилем. Он до малейших подробностей знал прошлое Марко и, не скрывая, смотрел на него свысока. Но сегодня Вилем даже улыбался. — Времени у меня достаточно, я подожду. И принесла же меня нелегкая именно сейчас, ну что бы мне прийти чуточку позже.

Марко помедлил. Потом несколько неуверенно, сделав жест, который мог означать извинение, принялся за еду. Это давало ему возможность подумать, и он лихорадочно стал перебирать в уме все события последнего времени. Тщетно, однако, ломал он голову над тем, что же могло заставить Вилема прийти к нему. Указав взглядом на тарелки, он пояснил:

— Пятница…

Отрезая кусочки запеченного в тесте сыра, Марко заедал их картофельным пюре. Впрочем, иногда он и в постный день позволял себе полакомиться и вообще поесть основательно — это он любил.

— Понятно, — кивнул Вилем. — Мальчишкой я прислуживал в храме при богослужениях, так что хорошо помню все посты.

— В самом деле? — Марко принужденно улыбнулся.

— Ну а как же. Перед рождеством пост длился всегда шесть недель, а перед пасхой — семь. Потом еще четыре недели перед Петром и Павлом и две — перед успением богородицы. В остальное время пост соблюдали каждый понедельник, среду и пятницу. Да, чуть не забыл — постились еще перед такими праздниками, как, скажем, усекновение главы Иоанна Предтечи и воздвижение креста господня — это тот день, когда, кажется, нашелся крест, на котором был распят Христос. Выходит… — Вилем перевел дух, — мы с Адамом как-то подсчитали. Выходит, что в году постных дней больше двухсот тридцати. Адам просто не хотел этому верить, но я-то все помню очень хорошо. В те дни нельзя было есть ни мяса, ни сала, ни молока, ну и, конечно, яиц. Пищу заправляли только подсолнечным маслом или маргарином. Вообще-то по правилам даже и маргарин нельзя есть, да на него пан епископ снял запрет, У католиков с этим было полегче, — заключил Вилем, — они не соблюдали столько постов. Достаточно было лишь в среду и пятницу не есть мясо и сало.

Марко по-прежнему держался настороженно. Он слушал и пытался уловить в том, что говорил Вилем, объяснение причины его визита. Создалось впечатление, что тот явился исключительно ради дружеской беседы.

— Знаете, нас в доме было шестеро, — ударился вдруг в воспоминания Вилем. — Однажды, когда мы в постный день ели кукурузную кашу с грушевым взваром, сестренка примчалась домой голодная и схватила ложку, не вымытую после молока. Так потом ей пришлось исповедоваться даже в этом грехе. Карой за смертный грех был ад, за простой грех — только чистилище.

— Ну, теперь с этим не так строго, — напомнил Марко. — Церковь стала снисходительней, а бог милостивее к нам.

В глазах Вилема, казалось, сверкнуло удовлетворение.

— Гм, так вы прислуживали при богослужениях, — заметил Марко, вновь насторожившись. — А я и не знал…

— Ну как же! Да ведь такая религия, как наша, черт возьми, была придумана будто нарочно для одних только бедняков.

Марко отодвинул тарелку. Он выжидал.

— Что ж, теперь можно перейти к делу. — Вилем откашлялся. — А дело, значит, вот какое. Словом, оно касается старой развалины на площади. Трактористы, да и шоферы, которые возят нам товары в сельмаг и пиво для «Венка», стали жаловаться, что эта развалюха мешает им разворачиваться. Тут, мол, и до беды недолго. Вот я и подумал — надо нам обмозговать это и что-то решить.

— Вы имеете в виду крест на площади? — неуверенно осведомился Марко после минутной паузы. Но ему уже стало ясно, зачем пришел Вилем.

— Ага! Тем более что особенно он мешает теперь, зимой, когда снова начинают возить лес, а на дороге то и дело чертов гололед. — Вилем говорил с таким видом, словно и впрямь был этим весьма озабочен.

— А с каких пор стоит крест на площади? — мягко спросил Марко.

— Сколько я помню, он стоял там всегда. Когда я был еще мальчонкой, он уже и тогда… — Тут Вилем осекся, но сразу же поспешно закончил: — Но ведь раньше ездили только на лошадях и крест не мешал. Кругом — тихо, спокойно, прямо божья благодать! А сейчас, пан священник, всюду снуют тракторы, да и грузовики носятся как угорелые.

В комнате наступила тишина. Марко положил руки на стол и с такой силой сжал их, что кончики пальцев побелели. Он не припоминал, чтобы кто-то когда-либо высказал хоть слово недовольства по этому поводу. Что за этим кроется? В то же время он упрекнул себя: ведь если бы он раньше распорядился привести крест в порядок — покрасить его, оштукатурить и побелить постамент, — то Вилем вряд ли отважился бы явиться с таким предложением. Да, надо было больше радеть о святых местах и усерднее беречь их…

— Это — святое место, — сказал Марко. — Да к тому же еще исторический памятник. Крест стоит на площади самое меньшее сто пятьдесят лет. Церковной хроники я, к сожалению, не нашел. Мой предшественник, по всей вероятности, забрал ее с собой.

В голосе Марко прозвучало сожаление, но в то же время и осторожный отказ.

— Значит, надо подумать о том, что место это вовсе не подходящее для такой святыни, — не отступал Вилем. — Когда, скажем, проезжают грузовики, вся земля там трясется, пыль стоит столбом, а потом ложится на крест. Вечно там бензинная гарь. Повадились к кресту ходить-по нужде собаки, гуси. Да кабы только они. Вы же знаете, сколько народу сейчас толчется в «Венке»… Нет, неподходящее это для креста место — прямо напротив закусочной.

Марко сосредоточенно обдумывал слова Вилема — они звучали спокойно, свидетельствуя о внутренней убежденности и решимости. Впрочем, было известно, что Вилему этих качеств не занимать.

— Значит, вы хотите снести крест?! Убрать его с того места, где он был освящен?! — Марко отрицательно покачал головой.

Вилем был готов к такому ответу. Он знал, что его предложение встретит отпор священника, и сманеврировал:

— Снести?! Но в этом нет никакой необходимости. Я знаю, что пока еще есть немало людей, которые не представляют себе, как можно прожить без таких вещей. А что, если перенести крест в какое-нибудь другое, более подходящее место? Скажем, ближе к церкви. Лучше всего между нею и вашим домом. Тут можно было бы устроить сквер. — Вилем перевел дыхание и заговорил громко, увлеченно: — Разве не превосходное это будет место для креста? Он стоял бы среди зелени и цветочков, в стороне от бензинного смрада, пыли и всякого непотребства. Мне кажется, для такого памятника это было бы самое достойное место, какое только можно найти в Поречье и какого он действительно заслуживает.

Марко с напряженным вниманием выслушал Вилема и задумался. Он невольно поглядел в окно и увидел ограду своего сада, а за ним — проулок. Проулок шел от костела и, расширяясь, переходил в пустырь, заросший бурьяном и заваленный всевозможным мусором — черепками, щепками, банками, обрывками бумажных мешков. Там было множество мышиных норок и ходов, трава пропиталась мышиным запахом. Как ни пытался Марко убрать образовавшуюся здесь свалку, устранить беспорядок, это ему не удавалось. Ребятишки устраивали тут сражения и притаскивали все новый и новый хлам, а как только на землю садились голуби, которых разводил Марко, — они так расплодились, что гнездились даже в башне костела, — мальчишки принимались их гонять. Несколько лет назад, когда Цирил Матяш собрался ставить себе новый дом, он устроил здесь под навесом склад строительных материалов. Навес, крытый драным толем, так и остался тут, удивительно быстро превратившись в место кошачьих оргий. Порою в полнолуние кошки вопили так, что ни сам Марко, ни жена его не могли спать. Сейчас под навесом красовались два ящика для металлолома.

— Сквер? — переспросил священник.

Вилем подтвердил.

— Если мы вместе возьмемся за это, работа закипит. А такое дело всем придется по душе!

Марко чуть не задохнулся от возбуждения. Да, место было выбрано неплохо. Если принять проект Вилема, тут и впрямь можно будет навести порядок. Исчезнет навес, уберутся коты, не будет всей этой рухляди, хлама и пропахшей мышами травы, прекратятся шумные сражения и вечный крик ребятни. С тем большим сожалением Марко сознавал, что из принципиальных соображений он вынужден будет сказать Вилему «нет».

— Убрать крест оттуда, где он был освящен, — грех. Великий грех…

— Но я думаю, — возразил Вилем, и голос его зазвучал чуть тверже, — я думаю, что и тут дело обстоит примерно так же, как с постами… Люди уже не настолько… короче, теперь другие времена. Да к тому же скоро выборы. Избиратели могут сами привести нам те же доводы и указать на непристойности, которые учиняют у креста пьяные, выходя из «Венка». По-моему, нам есть смысл договориться.

При упоминании о выборах Марко вздрогнул. Он понял, что опасность куда серьезнее, чем он сперва предполагал. Вилем, видимо, хочет убрать крест с площади по политическим мотивам. Это было вполне правдоподобно — выборы обычно пробуждали и на определенное время повышали всякого рода общественную активность. Некоторое время Марко молчал, погрузившись в безрадостные размышления. Ведь в таком случае в игру вступали силы, которым он не сумел бы противостоять. И он принялся лихорадочно взвешивать свои возможности. Вот он, положим, решительно отвергает предложение Вилема, заявив: «Нет, здесь, в Поречье, я представляю церковь и не могу допустить подобного». И тотчас слышит ответ Вилема: «Меня вызывали в район, теперь я должен уладить это с вами». Он видел широко расплывшуюся в ухмылке, довольную физиономию Вилема. Но ежели дело обстоит так, то зачем было Вилему приходить со своим предложением, в общем-то вполне великодушным? Ведь он мог сразу открыть карты. Поведение Вилема, столь несвойственное ему, сбивало священника с толку. Конечно, это могло быть и ловушкой. У Марко упало сердце. А может, он именно сейчас должен показать, какую позицию занимает и как выполняет данные в свое время обещания? Он бросил тревожный взгляд на Вилема. Но в глазах его увидел лишь спокойствие и удовлетворенность.

Тем не менее священнику казалось, будто он зажат в тиски. Он сознавал, что в силу странных, необычных обстоятельств, связанных с его прошлым, он не может поступать так, как хотел бы. Придется пойти на уступки, если этого потребуют обстоятельства.

Жизнь давно научила его не тратить попусту силы там, где все решено наперед. В то же время он знал, что не может позволить себе капитулировать и признать поражение, прежде чем это станет неизбежным. Перед каждым серьезным шагом Марко всегда тщательно изучал обстановку — так хорошая хозяйка внимательными, чуткими пальцами ощупывает кур-несушек. Да, необходимо все взвесить.

— Я думаю — и это не только мое мнение, — что нам надо, не откладывая в долгий ящик, уладить это дело, пока не поздно, — сказал Вилем. — Чтоб не стряслось какой беды, да и чтобы не было у нас нервотрепки, которая только зря отравляет жизнь.

Марко снова глянул в окно. По проулку носились мальчишки. Они швыряли камнями в старую кастрюлю. С ящика, набитого разным хламом, на навес прыгнул черный кот Мацек — любимец жены… И вдруг произошло нечто невероятное.

Дети и сарай исчезли, захламленный, заросший травой пустырь неузнаваемо изменился. Посреди него зеленел свежий, затканный цветами газон. Видение длилось две-три секунды. И исчезло.

Кот, выгнув спину, подкрадывался к воробью, готовясь к прыжку. По неизъяснимой причине он чем-то напомнил священнику Вилема. А воробей, который в страхе трепыхался на навесе, был он сам, Марко.

— Дело не только во мне, — произнес Марко. — Ведь речь идет об очень серьезных вещах. Это освященное место! Я должен кое с кем посоветоваться.

Он ждал, как отнесется к сказанному Вилем.

— Само собой, ясно, — заметил с достоинством Вилем. Словно он и не торопил Марко, а, напротив, проявлял полное понимание его озабоченности. — Посоветуйтесь, а потом мы опять потолкуем.

Вилем поднялся и вышел. Пройдя по проулку к костелу, он зашагал по площади. Марко, стоя у окна, долго провожал его угрюмым взглядом.

На другой день рано утром Марко уехал на автобусе в город по своим обычным делам. Он решил воспользоваться случаем и осторожно расспрашивал, выяснял, пока не убедился, что его начальству не известно ничего, — что так или иначе связано с планом Вилема. Правда, это еще ничего не значило. У Вилема могли быть более свежие сведения или какие-то специальные распоряжения. Тем не менее Марко несколько успокоился. И решил не спешить, прежде чем окончательно не узнает, где собака зарыта. Он вступит в осторожную борьбу с Вилемом. И будет выжидать, зная, что в любой момент сможет отступить и прекратить схватку.

Возвратившись в село после полудня, он встретил Вилема неподалеку от «Венка». Казалось, тот дожидался прихода автобуса.

Губы Марко тронула улыбка. Они поздоровались.

Вилем остановился, а Марко продолжал свой путь. Тяжелой походкой, вразвалку он направился к своему дому. За ним тянулась строчка следов — дорогу развезло, утром выпал снег, растаявший за день.

Вилем задумчиво глядел вслед священнику.

В тот же день под вечер Адам, как обычно, вез из леса буковые бревна. Было уже поздно, и груженный бревнами прицеп должен был на ночь остаться на площади — рано утром Адам собирался отвезти их на лесопилку. Но когда он затормозил неподалеку от креста, трактор пошел юзом. Адам не сумел его удержать, прицеп задел за постамент и разворотил угол. Сам крест, хотя и его тоже стукнуло бревном, лишь слегка погнулся.

В последний момент Адаму все же удалось совладать с трактором. Выключив мотор, он выскочил и громко выругался.

Эда по чистой случайности находился возле закусочной и вместе с Людвиком Купецом оказался свидетелем происшествия.

Оба были вне себя от негодования. Когда на площади показался Касицкий, возвращавшийся с хозяйственного двора, Эда возбужденно воскликнул:

— Счастье еще, что такое случилось именно с Адамом, который умеет обращаться с машиной как никто другой. Потому и не произошло ничего страшного.

С облегчением, да и чтобы не сглазить, Эда сплюнул и обратился к Касицкому:

— С этой развалиной посреди площади уже давно надо было что-то сделать. Хотел бы я знать, кто возместит убыток, если Адам или кто другой разобьет здесь трактор! — Он поглядел Касицкому прямо в глаза. — Тут как в мышеловке. Авария ведь может случиться и с автобусом, который возит школьников, что учатся в Павловицах.

Людвик Купец с серьезным видом поддакнул. Он принадлежал к числу старых соратников Вилема, а сын его был трактористом.

— Пойдем, Адам, пропустим по стаканчику для успокоения, — предложил Эда.

Адам сначала согласился, но тут же отказался:

— Нет, будь оно все проклято, не могу! Сперва осмотрю машину. Приду попозже — смыть испуг, конечно, надо.

Вокруг тем временем собралась толпа зевак.

Вечером происшествие обсуждалось в «Венке». В изустной передаче случай стал выглядеть более драматичным: говорилось уже о смертельной опасности — Адам якобы избежал ее лишь чудом. Бревна, мол, которыми был нагружен прицеп, в результате удара могли сорваться и смять, раздавить трактор. Особенно возбуждающе, вызывая негодование, действовала на воображение присутствующих мысль о том, что подобное может случиться и с автобусом, который возит детей. Росло убеждение, что никто не имеет права так рисковать здоровьем и жизнью людей. Большая часть собравшихся сознавала свой долг — сделать все для того, чтобы возможность подобных случаев была исключена. В тот же вечер в «Венке» — а затем и во всем Поречье — родилась твердая решимость что-то предпринять. И разве могло кого-нибудь удивить то обстоятельство, что, когда возмущенные посетители закусочной стали расходиться по домам, и их внимание вновь привлек к себе прицеп Адама, одиноко стоявший на месте аварии как наглядное предостережение, то вокруг креста на снегу они оставили гораздо больше следов, нежели обычно. В других случаях там останавливались лишь случайно, испытывая потребность облегчиться, а в этот вечер таким способом было выражено всеобщее неудовольствие!

Когда о беде, приключившейся с «зетор-супером» и прицепом Адама, а также о последствиях аварии узнал Марко, у него засосало под ложечкой. Он испытывал такое чувство, будто идет по очень скользкой дорожке.

Но разве Вилем не предвидел, что может случиться нечто подобное?

Карел Кужела, заведующий пореченской закусочной, был человек не здешний, из Павловиц. В конце войны он познакомился с Вилемом в лесах. Позднее женился на поречанке и при весьма существенной поддержке Вилема получил место заведующего закусочной. И хотя торговля была делом для него новым — коммерческая жилка у него вообще отсутствовала, — он быстро освоился. Это был довольно своеобразный, немногословный и суровый человек. К тому же заведовать закусочной было вовсе не просто. В Поречье, где в каждом доме стояло несколько бочек своего вина, продажа в розлив шла не слишком-то бойко. Поречане, приходившие сюда поболтать или сыграть в карты, чаще всего пили пиво, иногда «разбавив» его стопкой рома. Случалось, заказывали и что-нибудь покрепче, вроде сливовицы, водки или коньяка. «Жемчужину Поречья» требовали обычно лишь проезжие туристы да влюбленные парочки из Павловиц, которые предпринимали экскурсии в пореченские густые заросли, а на обратном пути в ожидании автобуса заходили выпить стаканчик вина. Зимой, чтобы согреться, лесорубы и трактористы заказывали глинтвейн, сваренный с гвоздикой и лавровым листом, — фирменный напиток «Венка». И все же вначале дела у Кужелы шли вполне прилично.

Хуже стало, когда кооператив — конечно, уже при Михале — тоже занялся предпринимательством. В дни престольных и других больших церковных праздников, шумных летних гуляний, например, таких, как бал пожарных, именно тогда, когда в «Венке» прежде бывала большая выручка — люди не только много тратили, но и не слишком обращали внимание на счет, — кооператив открывал теперь свой ларек. На площади, в каких-нибудь пятидесяти метрах от «Венка», продавали в розлив «Жемчужину Поречья». Это чувствительно сказывалось на выручке «Венка». Кужела, правда, пытался ослабить конкурента — всячески благоустраивал свое заведение и вынашивал идею поставить во дворе кегельбан, но руководство треста отказалось выделить ему необходимые средства. Это несколько сдерживало инициативу Кужелы. Он чувствовал себя потерпевшей стороной и недружелюбно поглядывал на Михала. К чести Кужелы, надо сказать, что держался он по отношению к председателю корректно, хотя и с оттенком горечи. Несмотря на заботы и неприятности, которые последние два года доставляла ему закусочная, заведующий сохранял спокойствие. Самым большим развлечением, которое он себе позволял, были регулярные экскурсии в Павловицы, предпринимаемые им по понедельникам, — «Венок» в этот день был закрыт. Кужела ездил туда оформлять всевозможные заказы, оплачивать счета и всегда останавливался в гостиница «Спорт», где в меру кутил и позволял себе другие развлечения. Эти небольшие загулы давали ему или, вернее, поддерживали в нем необходимое чувство самоуважения, хотя подобные поездки вызывали обычно семейные неурядицы.

События, связанные с крестом и изменившие пульс жизни всего села, неожиданно создали «Венку» такую популярность, какая Кужеле и не снилась. В заведении теперь было людно каждый вечер. Работы стало столько, что Кужеле помогала обслуживать посетителей его жена Ружа, которая прежде занималась лишь стряпней и уборкой. Выручка за последние недели возросла втрое. Кужела под влиянием такого процветания и сам расцвел, к нему вернулось хорошее настроение. Сверх того он еще «болел» за Вилема, Адама, Эду и всех, кто был с ними заодно. «Венок» надолго превратился в боевую позицию, генеральный штаб, казарму, в арсенал.

В середине апреля установились ясные теплые дни и с ними пришла весенняя страда. В Поречье она обычно достигала высшего напряжения в конце апреля и продолжалась до второй половины мая.

Время было послеобеденное. Адам и Вилем стояли возле комитета и грелись на солнышке, которое заливало всю площадь веселым светом. Хотя площади и был причинен немалый ущерб — в некоторых местах песок смыли ливни и унесли колеса повозок и машин, так что образовались темные плеши, — это не могло испортить настроение Адама и Вилема.

Друзья курили и с интересом наблюдали, как в проеме башни костела, где устанавливали часы, время от времени появляется голова одного из механиков. Вспугнутые голуби, которые после первого вторжения вновь устроились было в своих гнездах среди балок, теперь в панике перелетали с места на место.

— Ну, теперь полный порядок, — сказал Вилем. — Теперь мы можем быть вполне спокойны. Пожалуй, нам действительно везет. — Он довольно улыбнулся. — Все идет наилучшим образом. Но только это не должно вскружить голову, усыпить нас, ведь самое главное — впереди. А как хорошо, когда человеку удается чего-то достичь — это придает силы и охоту продолжать начатое дело.

Вилем за последнее время приободрился и проявлял невиданную активность. С той самой минуты, как они с Марко пришли к соглашению и принялись за благоустройство площади, все пришло в движение. В районе план строительства консервного завода включили в программу избирательной кампании; произведя расчеты, там сделали вывод, что консервный завод смог бы занять больше пятисот человек. Его наметили построить вблизи Павловиц у шоссе, ведущего к Поречью. Это было бы весьма выгодно поречанам — свой урожай овощей они смогут сдавать чуть ли не у себя дома. И до места работы, если кто захочет поступить на завод, будет рукой подать. И при этом они не потеряют ни клочка своей земли.

Дел и хлопот у Вилема в эти дни было по горло. Приближались выборы, и в селе готовились к торжественному собранию, на котором избирателям должны были представить нового кандидата в депутаты Национального собрания республики, что было большой честью для поречан. Список кандидатов в местный национальный комитет все еще не был готов. На совещании, однако, приняли предложение Вилема ввести в новый состав национального комитета представителя Гаваи. Вилем собирался в поселок к цыганам, чтобы обсудить это вместе с ними.

В проем башни влетели голуби, но сразу же испуганно шарахнулись обратно.

— Кто, по-твоему, должен быть председателем комитета вместо Касицкого? — спросил Адам.

— Думаю, что Беда Сайлер, — ответил Вилем. — Он сейчас работает помощником кладовщика в районной заготовительной конторе, значит, он рабочий. В районе наверняка не будут против. Как мне кажется, такая кандидатура придется им по вкусу.

Адам бросил на Вилема восхищенный взгляд. Все сразу стало ясно. В пронизанном солнцем, насыщенном весенними запахами воздухе, медленно кружась, опускалось белое голубиное перышко. Адам следил за ним, пока оно не легло на землю.

Вдруг в послеполуденной тишине с противоположного конца площади донесся гул автомобильного мотора. Когда машина подъехала к комитету и остановилась около трактора Адама, из нее вышел доктор Фантазир из районной прокуратуры и направился к ним. Адам и Вилем с любопытством смотрели на него.

— Вот это гость! — воскликнул Вилем и весь как-то подтянулся. — Что хорошего вы привезли нам, пан доктор? Проходите! — Он распахнул перед гостем дверь комитета.

Адам продолжал стоять на прежнем месте. Он лениво потянулся и с минуту разглядывал новую серо-голубую «волгу»; у нее было слегка помято переднее крыло и треснула фара.

В дверях появился Вилем.

— Послушай, Адам, нужно, чтобы сюда немедленно явился Руда Доллар, — сказал он серьезно. — Поищи его, это важное дело. Скажи, что его ждет доктор Фантазир.

Руда Доллар был не кто иной, как винодел Руда Михалик. С ним приключилась одна из самых удивительных историй за все время существования Поречья. О нем говорили, ему перемывали косточки в Павловицах.

Вскоре после того, как окончилась очередная загульная пора молодого вина, Руда получил ошеломляющее известие: отец, которого он едва помнил и который с тех пор, как уехал в Америку, то есть ровно тридцать лет, ни разу не дал о себе знать, — оставил ему в наследство двенадцать тысяч долларов и небольшой домик в Штатах. Руда Доллар — с того дня он и получил это прозвище и никто уж его иначе не называл — по каким-то неизвестным причинам решил самолично отправиться за наследством. Однако некоторые обстоятельства, не менее примечательные, чем само это неожиданное наследство, стали препятствием на его пути. Дело в том, что соответствующие инстанции предложили ему свое посредничество, а Руда, этот нелюдимый тихий человек, который никогда и носа из Поречья не высовывал (к тому же было известно, что он вообще терпеть не мог куда-либо ездить), тот самый Руда, которого можно было увидеть только на винограднике с тяпкой или садовым ножом либо с баллоном распылителя, почему-то упорно от этого отказывался. Дело тянулось несколько месяцев, и многие уже были обеспокоены этим. Хотя у Руды была жена и две дочери на выданье, прошел слух, что он, видимо, просто хочет уехать из Поречья и бежать из республики. (Ну, на кой черт он стал бы тратить деньги на дорогу?)

И вот Руда стоял перед доктором, представлявшим для него самое важное звено государственной власти, решавшей его судьбу. Он был сам не свой. Его тонкий нос, перебитый в детстве в какой-то драке, побелел, растрепанные волосы упали на лоб, большие серые глаза лихорадочно блестели.

— Пан Михалик, — начал доктор, — ведь вы уже давно могли бы получить свои деньги. Могли бы на них приобрести… — Он сделал широкий жест. — Ну почему вы не дадите нам доверенность? В Штатах у нас есть великолепные адвокаты. Они сделают все возможное, потому что им платят лишь за дела, которые они выигрывают. Иначе они не получают ни доллара. В этом гарантия. — Он уставился на Руду.

— Я хочу увидеть могилу отца, — сказал Руда тихо и скромно.

Это был его неизменный ответ; так он отвечал на все вопросы соседей и должностных лиц.

— Сколько времени вы его не видели?

— Тридцать лет.

Отец тогда оставил их тут — Руду, его брата, сестру и мать — безо всяких средств. Брат Руды — Карел — погиб в войну, мать умерла. Сестра Мария помешалась и уже пять лет находилась в лечебнице. Таким образом, Руда был единственным наследником. Это пробуждало у односельчан, с одной стороны, зависть, с другой — внезапные проявления дружеских чувств, а то вдруг воскрешало неожиданные родственные связи, о которых прежде Руда и понятия не имел. Но он игнорировал и первое и второе.

— Отец писал вам когда-нибудь?

Руда отрицательно покачал головой.

От знакомых доходили известия об отце, и несколько раз — когда дома было так плохо, что хуже некуда, — мать писала ему, то взывая о помощи, то проклиная его. Отец так и не отозвался.

— Вы хорошо помните его? — продолжал наседать доктор.

— Нет! — ответил Руда.

Об отце у него осталось лишь весьма неясное, туманное воспоминание.

— Почему же, ничего не зная об отце, ничего не чувствуя к нему, вы так хотите побывать на его могиле?

— Именно потому, что мы очень давно расстались, я хочу хотя бы поглядеть на его могилу, — сказал Руда тихо. — И потом… я… там еще есть дом, и я должен его продать.

Лишь тогда, когда эти слова слетели у него с языка, он понял, что допустил ошибку.

— Пан Михалик, — усмехнулся доктор, — неужто вы умеете продавать в Америке дома? Вы говорите по-английски?

— Ну, где там! — сказал Руда и покраснел. — Но в том городе живут наши знакомые, две семьи из Мочаран.

— Вот видите, пан Михалик, сами вы ничего не сумеете там сделать. А мы вам все устроим. Наши адвокаты продадут ваш дом. Посчитайте, во что обойдется вам ваше упрямство: сколько стоит дорога туда и обратно да к тому же еще пребывание в Америке. Вы же потеряете уйму денег! Пора вам взяться за ум. Вы знаете, во что вам станет одна только дорога? Ведь вы заплатите за каждый доллар тридцать шесть крон — если вас туда пустят, конечно. Ну, что?

— Все равно, — ответил Руда. — Мне эти деньги не нужны.

Доктор Фантазир и Вилем переглянулись.

— Я в них не нуждаюсь, я и без них проживу. — Уши у Руды покраснели. — Пускай пропадают, раз так…

— А знаете, вас за это могли бы судить, — сказал строго доктор.

— За что? — Руда вытаращил глаза. — Я же просто не хочу ничего брать.

— Что за выдумки! Ведь это твердая валюта, а ваш отец был гражданином нашей республики. Он заработал их там своим горбом, а вы хотите подарить им эти деньги? Насколько я знаю, у вас жена и две дочери на выданье.

— Мне ничего не надо, — сказал Руда. — Мне в кооперативе живется очень хорошо. Я большего не хочу.

— Так зачем же вам туда ехать?

— На могилу отца, — ответил Руда.

— Что за чертовщина! — вмешался в разговор Вилем, который терпеливо слушал до этой минуты. — Ты же слышишь, Руда, что говорит пан доктор. Как я понял, если ты будешь так себя вести, то лишишь и себя, и государство изрядной суммы. Верно? — Он взглянул на доктора, тот утвердительно кивнул. — А я знаю, что и тебе и государству эти деньги нужны, — распалялся Вилем. — И я бы очень хотел услышать от тебя, зачем ты на самом деле хочешь ехать туда!

— Хочу поехать на могилу своего папы, — упрямо повторил Руда. Он уже отупел от усталости, и голос его звучал не так уверенно, как прежде.

— Послушайте, дорогой мой! Я приехал сюда, потому что мы сыты по горло этой возней! — резко заговорил доктор. — Дайте нам доверенность, и мы все уладим. — Он открыл портфель. — Вот. Достаточно подписать это, и все будет в порядке. А могилу мы для вас сфотографируем.

Руда несколько раз судорожно сглотнул, глядя куда-то в одну точку.

— Ну, тогда я ничего не хочу, — сказал он. Повернулся и вышел.

Адам дожидался на улице конца разговора. Повертевшись возле трактора, поднял капот и стал проверять свечи. Он уже покончил и с этим, когда гость из района вышел в сопровождении Вилема.

Потом они вместе с Вилемом смотрели, как доктор Фантазир с недовольным видом сел в «волгу» и включил мотор. Машина рывком тронулась с места, набрала скорость и в конце площади круто срезала поворот.

Адам видел, как Руда Доллар выбежал из комитета и, вместо того чтоб идти домой, направился на виноградник. Все было ясно, и Вилем мог ничего не объяснять. Но ему хотелось высказаться.

— Он все время твердит: хочу увидеть могилу отца. Ни черта не понимаю. Просто тронулся человек. Господи Иисусе, ведь это же нешуточные деньги! На них можно купить двенадцать машин. Может, он потому и, свихнулся…

— Вполне может быть, — согласился Адам. — Да это у них в роду. Ну, а что доктор?

— По-моему, он человек деловой, и ему осточертели все эти разговоры. Его на мякине не проведешь. Если Руда и дальше будет артачиться, он просто останется на бобах.

В эту минуту к ним подошел Михал. Он собирался делать обход хозяйства, когда увидел отъезжавший автомобиль.

— Какие-нибудь новости, Вилем? — спросил он.

— Приезжал пан доктор из прокуратуры, — поторопился ответить Адам, — Разговаривал с Рудой Долларом.

— Они все еще не хотят его пустить?

— Само собой. А вы бы пустили его, председатель?

Адам насторожился.

— Почему бы и нет? — ответил Михал просто. — Пускай себе едет за своими деньгами да и белый свет хоть немного посмотрит. Я бы с удовольствием отправился на такую экскурсию.

Наступило гнетущее молчание. На лице Адама отразилось удивление, даже возмущение. Его разум отказывался постичь рассуждения председателя. Строгое лицо Вилема застыло.

— За каким чертом ему туда ехать! Ведь он… Ведь он же палец о палец не ударил, чтобы заработать эти деньги, — негодующе возразил Адам. — Ему никогда и не снилось, что он их получит. Нет, я не завидую ему, но пусть бы он… — Адам задохнулся.

— Это его деньги, — спокойно разъяснил Михал. — Достаточно подсчитать, чего лишил семью старый Михалик. Ведь он ни разу даже гроша не послал детям. Думаю, что по сравнению с этим все его доллары — сущий пустяк. Насколько я помню, когда он уехал, Мария была еще в пеленках, Карелу исполнилось четыре года, а Руде — семь. Если бы отец содержал их, скажем, только до шестнадцати лет, то это будет — подождите — около тридцати семи лет. Не так ли? — Он с минуту считал в уме, шевеля губами. Потом глаза его округлились от удивления. — Получается около десяти долларов в месяц!

— Каких десять долларов? — спросил Адам.

— Ну, если бы он посылал десять долларов в месяц на каждого ребенка. А на любого другого ребенка у нас в Поречье даже тогда приходилось куда больше. Я уж не говорю о том, чего не купишь ни за какие деньги. Руда долго должен был содержать мать, — продолжал Михал. — Нет, Адам, я бы никогда не променял на эти доллары то, чего он был лишен. И если говорить начистоту, все это наследство — лишь незначительная мзда за то, чего Руда уже никогда не получит. Бог с ним, пускай себе едет за этими долларами.

Адам был в полнейшей растерянности. То, что говорил председатель, было слишком неожиданным, казалось ему непостижимым. Обо всем этом он до сих пор никогда не задумывался — такое просто не приходило ему в голову. В сущности, он был добрый человек, но ему трудно было согласиться — неужто председатель прав? Ему так не хотелось этого.

Он взглянул на Вилема — искал у него поддержки. Лицо у того после слов Михала стало еще строже.

— Да ведь никто не отнимает у него эти деньги, — возмутился Вилем. — Но пусть расходует их тут. Государство само все за него сделает, и Руда получит денежки готовенькими. Сэкономит на дороге, а у нашего государства будет больше твердой валюты, которая ему очень нужна. Ведь наша республика устроила для Руды такую жизнь в кооперативе, какая и не снилась старому Михалику, когда он уезжал отсюда из-за того, что не мог найти работы… А теперь, черт побери, каждый только и глядит, как бы урвать кусок пожирнее.

— Это верно, — сказал Адам с облегчением. — А что, если вдруг Руда останется там с этими деньгами?

— Ну что ты! У него же семья. Жена и две девочки.

— Подумаешь! У отца его тоже была семья, когда он уехал отсюда, — возразил Адам. — И в кармане у него не было ни гроша, А Руду там ждут двенадцать машин. Ну почему, скажи-ка, председатель, он так рвется туда?

Михал пожал плечами.

— Может, на него вдруг нашла блажь и он решил, раз уж такой случай ему выпал, попутешествовать. Или же у него в самом деле защемило сердце оттого, что он папашу своего почти не знал, и ему хочется теперь хоть могилу его увидеть. А может, все это переплелось…

— Нет, тут дело нечисто, — сказал Вилем. По его голосу чувствовалось, что он никогда не согласится с доводами Михала. — Бьюсь об заклад, у Руды что-то на уме…

— Я тоже так думаю, — поддержал его Адам. — На кладбище он годами не заглядывает. А там у него мать лежит, которая его вырастила.

— Насколько я знаю Руду, он наверняка вернется, — со вздохом закончил разговор Михал и отправился по своим делам.

Адам и Вилем молча проводили председателя взглядом.

— Вот видишь, — сказал немного погодя Вилем. — Михал никогда не был с нами и не будет, хоть он уже и член партии. И пусть даже кооперативные дела он ведет хорошо, а доверять ему нельзя. Чуть только возникнет какой политический вопрос — ну, скажем, как с этими долларами, — и сразу ясно, что он за птица. Мы все время должны смотреть в оба, как этот кучер правит лошадьми и куда катится воз, — чтоб дышло всегда торчало прямо вперед.

— Не люблю я эдаких людей, — заметил Адам. — Просто не выношу. Подумать только — такие деньжищи, а Руда… Нет, не понимаю я… Ведь он же знает, что мы не пустим его туда. Наверно, это его чертовски бесит!

— У нас тут с выборами работы по горло. Надо, чтобы самые лучшие, самые надежные люди заняли по праву свое место, и в это время… Черт! Мне бы их заботы! — сказал Вилем с презрением. — Иногда у меня даже нет уверенности, стоит ли стараться для таких типов… Да, я как раз собираюсь отправиться с учителем в Гаваю…

В ту же секунду оба — и Адам и Вилем — повернули головы: на другой стороне площади глухо прозвучал выстрел из дробовика. Похоже, что с чердака нового дома Рачека.

— Наверно, Войта пристрелил кошку, — предположил Адам.

Строительство дома исчерпало физические и душевные силы Войты Рачека. В последнее время он выглядел усталым и озабоченным. Трудности со строительными материалами, а также необходимость строгой экономии — с самого начала выяснилось, что новый дом обойдется куда дороже, чем рассчитывали Рачековы, — вызвали в жизни Войты неожиданные осложнения, о которых он ни сном ни духом не ведал и ведать не мог. Два года назад, когда они с женой взялись за строительство, Войта по уговору с лесником Смолаком «раздобыл» в лесу два воза бревен. Адам охотно привез их ему и помог сгрузить. Дело это было довольно деликатного свойства. Войта Рачек и не предполагал, какую ловушку он сам себе уготовил. Йожка Смолак повадился ходить к ним и так часто заглядывал на стройку, даже в отсутствие Войты, что в Поречье начались всякие пересуды. А у Анички, пани Рачековой, и в самом деле установились близкие отношения с Йожкой Смолаком. Войта охотно прогнал бы лесника подальше от своего дома, но сделка с ним связывала ему руки.

Всякий раз, едва только Войта уходил на работу или ехал в город доставать необходимые материалы: известь, скобы, цемент, трубы, разную арматуру или кровельный материал, как тут же под любым предлогом появлялся лесник. Кое-кто из поречан даже утверждал, что маленькая Марта как две капли воды похожа на постоянного гостя Рачековых, который тоже был женат и имел троих сыновей. Войта приходил в бешенство, он и сам вообще уже ни в чем не был уверен. Соседи судачили насчет их семейной жизни или же с насмешкой наблюдали за нею.

Большинство односельчан открыто возмущалось. Впрочем, было достаточно и таких, кто смотрел и на эти отношения с пониманием, причем симпатии их были на стороне пани Рачековой, которая в самый разгар строительной горячки, несмотря на тяжкий труд, просто цвела. Все зависит от того, какая у человека супружеская жизнь, насколько сильна его неутоленная жажда счастья, насколько удовлетворены его желания или же какие «грехи» он скрывает; от того, каково соотношение публично провозглашаемой порядочности и подлинных потребностей плоти и души; от того, считает ли человек семью своим прибежищем либо более или менее надежной крепостью, позволяющей время от времени предпринимать вылазки. На Войту Рачека все смотрели с презрением.

Михал собирался в путь недолго. В его дорожной сумке — на всякий случай — всегда лежали необходимые туалетные принадлежности. Катарина положила еще только белье да еду: жареную курицу, кусок свиного сала и хлеб. Перед самым отъездом Михал еще раз спустился в погреб. Снял с полки три бутылки сливовицы, стер с них пыль, подумал с минуту и одну поставил обратно. Подошел к бочке и наполнил вином несколько бутылок: одну — для себя в дорогу, остальные — для небольшого торжественного ужина, затеянного Вилемом в честь будущего депутата, который завтра должен был приехать в Поречье.

Наверху, в кухне, его дожидался Адам.

Выбор пал на него потому, что Вилем был поглощен подготовкой встречи, а Эда наотрез отказался заходить к председателю в дом. Касицкого же для такого дела они не могли, вернее, не хотели использовать — по принципиальным соображениям. Вот и пришлось за вином к Михалу (для всех, кроме гостя, была заготовлена «Жемчужина Поречья») отправиться Адаму, хотя удовольствия это ему не доставило. Адам приехал на тракторе. И это имело свой смысл: бутылки, уложенные в сумку, можно было доставить учителю, который вместе с Вилемом занимался подготовкой встречи, не привлекая ничьих взоров, не вызывая расспросов.

Итак, Адам стоял в кухне у Янаков и ждал. Выполняя свою миссию, он, подобно парламентеру, старался сохранять определенную дистанцию и делал вид, будто лично его содержимое бутылок Михала совершенно не интересует.

Впрочем, этому способствовала и сама обстановка кухни. Хотя на газовой плите аппетитно шипело жаркое, кухня казалась ему холодной и неуютной. Это впечатление, видимо, усиливалось из-за белых кафельных плиток, которыми были выложены стены над плитой и мойкой, и какая-то особенная, почти вызывающая чистота. Такое же чувство испытывал и Вилем в первые дни после ремонта канцелярии. Но самое сильное ощущение холода и отчужденности вызывала у Адама его собственная неприязнь к председателю.

Тем не менее эта дипломатическая миссия завершилась бы вполне гладко, если бы не маленькая неловкость, виновником которой оказался он сам. Чтобы не стоять молча, Адам без всяких задних мыслей шутливо обронил:

— Значит, наш товарищ председатель опять собрался к девочкам! И как раз тогда, когда состоится такая важная встреча, он будет в отъезде…

Катарина, в эту минуту укладывавшая в дорожную сумку мужа белую шелковую рубашку с твердым воротничком и манжетами, выпрямилась.

— Да, это он любит, — ответила она с притворно беззаботной улыбкой.

Но Адам заметил, как подозрительно дрогнул ее голос, что никак не соответствовало ни решительному характеру, ни всему облику этой статной, хотя и полной, женщины.

«Господи Иисусе! А не брякнул ли я чего лишнего?» — подумал Адам. Он, конечно, не мог и представить себе, что творилось сейчас в ее душе.

Катарина очень гордилась мужем и той ролью, какую он играл теперь в жизни села. Узнавая о несправедливых нападках, клевете, наговорах, в которых, разумеется, не было недостатка, она готова была защищать Михала, как львица, и не раз уже доказала это на деле. Но вместе с тем всякий раз, как он собирался в командировку, ее охватывало странное беспокойство. Особенно усилилось оно с той поры, как однажды перед их домом остановилась машина и из нее вышла модно причесанная крашеная блондинка, приехавшая за Михалом, чтобы отвезти его в Павловицы. Они торопились, но Михал все же угостил ее своим красным вином. Катарине блондинка показалась подозрительно скромной, да и чересчур хорошенькой. К тому же она сразу приметила, что Михалу блондинка нравится. И хотя в Павловицы вместе с ними поехал тогда и Вилем, Катарина с той поры была настороже.

Долгие годы Михал был постоянно возле нее. Рядом с нею он работал в доме или во дворе, вместе они трудились в поле и на винограднике. А теперь, когда дети улетели из родного гнезда, она часто оставалась одна. Ей не было еще и сорока, а она временами чувствовала себя чуть ли не брошенной, ей казалось, что Михал уезжает теперь все чаще и все охотней. Она уже не была твердо уверена в нем и не раз задумывалась: а не спутался ли он с кем-то? Свои подозрения она высказывала достаточно откровенно и этим только омрачала ему поездки. Незадолго до прихода Адама у них с Михалом снова произошла небольшая размолвка.

— Михал очень любит ездить в командировки, — повторила она и снова улыбнулась. — Я уж давно говорю, что он завел себе какую-то крашеную девицу.

Она произнесла это с деланной легкостью, но в то же время, казалось, проверяла Адама. Ее глаза были полны напряженного ожидания.

Адам насторожился. Ведь он и сам был уже двенадцать лет женат.

— Все вы одним миром мазаны, — продолжала Катарина. — Чуть что, бежите за новой юбкой. Ни одному мужику верить нельзя.

— Ваша правда. Я тоже так думаю… — широко улыбаясь, согласился Адам.

В эту минуту вошел Михал с бутылками. Поставил их на стол, огляделся. И тотчас почуял неладное.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — отрезала Катарина.

— Ну, я пошел, — поспешно сказал Адам. — Эти бутылки я сразу отвезу товарищу учителю.

В дверях он остановился и пожелал председателю счастливого пути.

Но и после ухода Адама тягостная напряженность, которую он невольно вызвал, осталась.

— Что случилось? — переспросил Михал.

— Не прикидывайся простачком! — взорвалась Катарина.

— Ты же знаешь, для чего я должен ехать, — попытался урезонить ее Михал.

— Ишь, невинный младенец! Да, знаю. И хорошо знаю, какой ты бываешь настырный, когда тебе что-нибудь от меня нужно. Прекрасно помню, как ты расставлял мне силки. Но теперь я сыта по горло — меня мутит от твоих похождений!

И Михал был сыт по горло такими сценами. Они и сами не заметили, как наговорили друг другу уйму резкостей. Ни одна их стычка не носила еще столь острого характера. Михал просто не мог взять в толк, чем все это вызвано.

Между ними нередко возникали размолвки, но Михал наперед знал, как отнесется Катарина к чему-то и каким будет ее настроение. Иногда он тоже сердился, но в большинстве случаев терпеливо сносил ее наскоки. Он понимал, что время от времени Катарина должна высказаться, иначе она задохнется. Порою, когда слушать ее упреки становилось невмоготу (а ей, слава богу, всего было отпущено с лихвой: она могла сделать жизнь человека и счастливой и порядком отравить ее), когда ему не хотелось вступать с нею в бесплодные пререкания, он исчезал из дому. И впоследствии понял, что такой способ решения споров был и действенней, и значительно приятней. Он просто подымался и уходил. Если ссора вспыхивала днем, Михал ненадолго спускался в погреб, а потом отправлялся прямо на работу. Вечером домой не возвращался, а шел в сторожку на своем винограднике. Там он рылся в земле, делал прививки или осматривал завязи, прикидывая, какой может быть урожай, вдыхал запахи плодовых деревьев, растущих между рядками лоз. Он впитывал этот пряный, полный силы и спокойствия мир, божий мир; воспринимал его всеми чувствами — обонянием, осязанием, зрением… Разложив небольшой костер, он обжаривал сало или варил в котелке суп из цветной капусты с колбасой (помидоры, перец, лук — все необходимое росло здесь же). В подполе сторожки всегда стояла оплетенная бутыль с вином. Михал сидел у костра долго, до поздней ночи, потягивал вино и смотрел на звезды. О жене он забывал. Здесь ему было как у Христа за пазухой. Утром он просыпался чуть свет, снова копался в земле, потом, успокоившийся, умиротворенный, шел домой завтракать.

Когда он впервые вот так ушел из дому, Катарина кинулась его искать и нашла в сторожке только поздно вечером. Михал сидел на пороге, держа в руке стакан. Он смотрел, как всходит месяц, и прислушивался к доносившемуся издалека лаю собак.

— Михал, ты здесь! — сказала она с облегчением, но и настороженно: она не знала, чего от него ждать.

Он молчал. Тогда она набралась смелости и подошла ближе. Присела. Михал допил вино, снова наполнил стакан из стоявшей у его ног бутылки и молча протянул его Катарине. Она отпила немного и вернула стакан. Михал выпил до дна. Примирение прошло без единого слова. Они будто выкурили трубку мира.

У Катарины, казалось, камень с души свалился. Сейчас она была сама доброта и душевность.

— Здесь все осталось как прежде, правда, Михал? — прерывисто дыша, сказала она и многозначительно вздохнула.

Она распустила волосы, тряхнула головой. Михал молча обнял ее.

С той поры Катарина знала, где искать его в таких случаях. Но Михалу не очень нравились ее посещения. Его душевное равновесие восстанавливалось постепенно, ему нужно было время. Михал возвращался домой, когда чувствовал в этом потребность, когда был уверен, что злость уже прошла. Однажды по какой-то причине — какой именно, он уже давно забыл — он прожил в своем скиту целую неделю.

И вот сейчас после перепалки напряжение снова достигло предела. Черт, что на нее нашло? Михал ничего не мог понять. Сколько он ни ломал себе голову, догадаться о причине столь неожиданной вспышки ему так и не удалось.

Катарина не успокоилась, даже когда стала собирать посылку для сына. Михал делал пересадку в Братиславе и мог зайти к Павлу в общежитие. Она долго шуршала бумагой и, запаковав посылку, демонстративно положила ее рядом с дорожной сумкой Михала. Словно напоминала, что у него есть сыновья.

— Скоро вернешься? — спросила она.

— Как управлюсь с делами, — ответил Михал.

Он был даже рад, что уезжает.

Едва Вилем узнал, что Михал уедет накануне того дня, когда в селе произойдет такое знаменательное событие, как встреча с будущим депутатом Национального собрания от их области, у него словно выросли крылья. И вовсе не потому, что Михал вмешивался в подготовку или вносил, скажем, беспорядок в организацию встречи, которой занимался Вилем. Упаси бог! Просто Вилем в отсутствие Михала чувствовал себя свободнее, а значит, счастливее. Его энергия била ключом, он был полон всяческих идей.

А на Касицкого в это время свалилась уйма дел — он ведь замещал Михала и поэтому уделять много времени подготовке предвыборного собрания и встречи не мог. Согласно уговору, он должен был лишь показать гостю хозяйственный двор кооператива. Остальное, то есть самое главное — а именно, чтобы все прошло без сучка без задоринки и чтобы гость чувствовал себя в Поречье как дома, — ложилось на плечи Вилема и Альбина. Целых два дня Вилем жил одними только приготовлениями.

Все знали, что в таких делах на него можно положиться: он был мастером организовывать всякие торжественные мероприятия. Исходил он из того, что гость должен увезти с собой из Поречья самые яркие впечатления. В душу ему должно запасть что-то такое, чего он никогда в жизни не забудет, о чем он всегда будет вспоминать с теплым, радостным чувством. Готовились разные, пусть даже маленькие, но милые и совершенно неожиданные сюрпризы; гостя должны были окружить почтительным и вместе с тем душевным вниманием. Короче говоря, гость должен ощущать чистосердечное доверие, так, словно он был у себя дома, хотя и без жены, но зато среди настоящих, искренних друзей. Такой стиль приема требовал определенных условий: ничего заурядного — того, что могли бы предложить такому гостю в любом другом месте. Вилем вообще не терпел халтуры в подобных делах. И надо сказать, что, как правило, действовал весьма успешно. Гости приезжали в Поречье довольно часто и охотно.

Когда речь шла о более или менее торжественном приеме, лучшим помощником Вилема, его правой рукой был учитель Альбин. Адам и Эда благодаря многолетней практике тоже накопили опыт и могли устроить без особой подготовки отменный пикник на берегу речки или на лесной поляне, даря гостю драгоценные минуты отдыха на лоне природы. Они знали очищающее величие простоты и умели быстро и ловко приготовить на костре сказочно вкусные яства из мяса. Гость, измотанный городской суетой и работой, растянувшись на траве, где тут и там валялись фазаньи перья, не стеснялся обнаружить в присутствии хлебосольных поречан жажду и голод куда большие, чем испытывал обычно. Наслаждаясь сочностью, яркостью красок природы, он обретал — пусть ненадолго — душевное спокойствие, и мир ему казался прекрасным. Такой отдых располагал к непринужденным, а потому особенно полезным и действенным беседам, во время которых гостю излагались различные просьбы и пожелания. Правда, подготовка подобного приема требовала значительного труда и не всегда приносила ожидаемый результат. Приходилось действовать продуманно, чтобы не нарушить впечатление естественности и непринужденности, чтобы не возникло ощущения нарочитости, унижающей и гостя и хозяев.

Такую вот встречу с несколькими небольшими, но приятными сюрпризами и подготовили Вилем с Альбином депутату. Вилем только так его и называл — и гость действительно был депутатом, пока, правда, от соседнего избирательного округа. В Поречье его еще не знали.

Около пяти часов, начищенные, наглаженные, при полном параде, Вилем, Альбин и Касицкий собрались в помещении национального комитета. Посидели недолго за столом Вилема, где стояли рюмки для первого тоста за гостя и за успех дела, в без трех минут пять вышли на площадь. Они хотели встретить гостя сразу же, как только тот въедет в село. Это тоже входило в программу, продуманную и разработанную до мельчайших деталей. Для большего эффекта — чтобы у депутата создалось впечатление, что его приезд в Поречье подлинный праздник, — вместе с ними вышли его встречать четверо пионеров в белоснежных рубашках и красных галстуках: два мальчика и две девочки, которых выбрал Альбин. Им предстояло преподнести депутату букет сирени, как только он выйдет из машины и ступит на пореченскую землю. Сирень — гордость Альбина — лишь начинала цвести в школьном саду. Еще один букет предназначался кандидату в депутаты областного национального комитета — доярке из какого-то отдаленного кооператива. Она должна была приехать вместе с депутатом.

Сирень не понравилась Вилему — она еще не совсем распустилась и была, по его мнению, какого-то холодного, металлического оттенка. Но он понимал и Альбина — в других садах сирень еще не цвела. Самому Вилему по душе были более теплые и веселые тона. Поэтому он сорвал у забора одуванчик и воткнул его в петлицу пиджака.

Они ждали, спокойно оглядывая все вокруг. Площадь сверкала чистотой; еще вечером поречане разровняли граблями местами укатанный, местами разрытый машинами песок. От входа в школу до фасада «Венка» протянулся большой транспарант: «Приветствуем нашего кандидата!» Другой, призывающий: «Все на выборы!», украшал фронтон сельмага. В кабинете Альбина была масса всякой всячины, пригодной для таких случаев: цветная бумага, флажки, печатные воззвания, портреты, лозунги, часть которых в результате различных перемен устарела. Из них легко можно было составлять и клеить всевозможные новые лозунги; тем более что этим охотно занимались ученики на уроках труда, которые учитель мог по собственному усмотрению назначать на любое время, когда в этом возникала необходимость. Таким образом, в руках Альбина были сосредоточены, так сказать, все местные средства массовой коммуникации, и он искусно умел ими пользоваться.

— Мне кажется, ему должно понравиться, — сказал Альбин.

— По-моему, тоже, — отозвался Вилем.

Он посмотрел на башню костела. Механики уже не работали, и голуби прихорашивались в нише. «Черт возьми, жаль, что еще нет часов». Вот тогда была бы встреча! Ну ладно, и так хорошо», — подумал он.

Но гость не приезжал, и чем больше длилось ожидание, тем заметнее улетучивалось радостное настроение. Задержка депутата угрожала осуществлению их столь хорошо продуманного плана.

Встречающие нетерпеливо ходили взад и вперед возле комитета, мрачно курили, заходили в помещение, но тотчас же снова выбегали на площадь — депутат мог появиться каждую секунду. Дети, сперва стоявшие чинно, принялись подталкивать друг друга, шалить — им стало скучно, и Альбину приходилось то и дело одергивать их.

Они ждали уже около часа. За это время Вилем успел дважды сменить одуванчик в петлице, а Касицкий — сходить на хозяйственный двор, чтобы лишний раз проверить, все ли там в порядке. Альбин озабоченно глядел ему вслед.

— Что, если депутат приедет слишком поздно? — спросил он с тревогой.

Вилем задумался. Взвесив все обстоятельства, которые могли нарушить так хорошо подготовленную программу, он сказал:

— Да, досадно! Но единственное, что можно исключить или немного сократить, — это осмотр двора. Коровников и всякой скотины он, наверное, видал столько, что у него в голове все перемешалось. Хозяйственный двор не самое главное.

Он был расстроен, но не падал духом.

В это время у «Венка» остановился Густа — сегодня он дежурил. Несколько раз подходил он к комитету, обменивался двумя-тремя словами с ожидающими, снова уходил и каждый раз, оглядевшись кругом, не спеша направлялся к сельмагу. Там за прилавком, на котором можно было увидеть домашнюю утварь и мясо, почтовую бумагу и сладости, хлеб и ткани, стояла дочь Вилема — Луцка.

Густа останавливался неподалеку от витрины и глазел — в последние три дня тут был его наблюдательный пункт, — но одним наблюдением не ограничивался. По нескольку раз на дню он заходил в магазин и покупал всякую дребедень: то нитки, то гуталин, то принимался выбирать зубную щетку, хотя Луцка могла предложить ему щетки только одного образца. Он уже дважды спрашивал лезвия «Silver Gillette», хотя сам брился опасной бритвой и, знал, что таких лезвий здесь нет. Каждый раз Густа подолгу задерживался в магазине и был очень рад, если заведующая, пани Сайлерова, не старалась самолично обслужить его.

Сегодня Густа сперва зашел за булкой и паштетом. Теперь он стоял у витрины и прикидывал, что бы еще такое купить.

Народу в магазине было немного, и Луцка, стоя за прилавком, видела его. Она знала, что он смотрит на нее, но это вовсе не было ей неприятно. Густа был загорелый, крепкий парень, и ему очень шла форменная одежда. Впервые она приметила его, когда они всем селом приводили в порядок площадь.

Немного спустя Луцка увидела, что из калитки дома напротив вышла Милка. Та непременно появлялась на площади, как только Густа занимал свой наблюдательный пункт, и заводила с ним разговор.

Густа тоже заметил Милку.

В ту же минуту звякнул колокольчик, и из двери магазина вышла Луцка.

— Ну как, приехали уже? — спросила она.

— Еще нет, — ответил Густа. — Странно что-то, правда? Но наверное, приедут, все так готовились…

Он широко улыбнулся. И она ответила ему улыбкой.

У Луцки был тонкий прямой нос, широко расставленные глаза и выдававшиеся скулы. Но это вовсе не делало ее непривлекательной. В глазах Луцки словно бы отражался необыкновенный цвет ее волос — они отливали медью и так же сверкали. Но самым приметным в Луцке была ее складная крепкая фигурка. Поэтому Густу нисколько не трогало, когда злые языки из зависти называли ее «медяшкой».

— Луцка! — раздался из магазина голос пани Сайлеровой.

— Сейчас! — бросила Луцка. — Иду, иду!

Но она стояла до тех пор, пока Милка не вошла к себе в дом.

— Когда вы сегодня закрываете? — спросил Густа.

— На полчаса раньше. Из-за собрания, — сказала Луцка и снова улыбнулась.

Он смотрел, как она, плавно покачиваясь на длинных ногах, направилась к магазину. «До чего же хороша!» — думал он.

Колокольчик снова звякнул, и Густа с досадой побрел дальше.

Уже надвигались сумерки, и солнце освещало только узкую полоску площади, когда на шоссе возле «Венка» раздался автомобильный гудок. Показалась серо-зеленая «татра-603».

Среди встречающих началась суматоха. Густа услышал, как оживившийся Вилем крикнул:

— Ну, вот и он… Наконец-то приехал!

Большой зал «Венка», войти в который можно было только через пивную, оживал, когда устраивались танцевальные вечера, балы и маскарады на масленицу, в дни храмовых праздников и других торжеств. Был он не таким уж большим, но сейчас благодаря стараниям Альбина как бы раздвинулся. Стены его были празднично украшены рисунками и вышивками пореченских школьников, большими фотографиями, отражающими успехи кооператоров. Тут можно было увидеть и коровник, и птицеферму, и виноградник, корзины, полные винограда, горы капустных кочанов, ящики помидоров и цветной капусты. Одна стена была отведена для фотографий, запечатлевших славный и памятный день, когда поречане общими усилиями перенесли крест, расчистили площадь и разбили новый сквер. Некоторые фотографии были окантованы красной гофрированной бумагой. Их соединяли друг с другом флажки и предвыборные призывы. Стены зала, казалось, пылали от ярких красок.

Вилем был доволен. Все шло как по маслу. Зал наполнился до отказа. У двери пивной началась толчея. Пришли даже несколько человек из Гаваи. Но цыгане из врожденной осторожности не смешались с толпой поречан, а держались стайкой чуть в стороне.

Впереди всех выстроился детский хор. Его выступление включили в программу главным образом для того, чтобы пришли и те, кто обычно не проявлял интереса к собраниям.

Люди сидели тихо и держались как-то смущенно. Все взгляды были обращены к депутату. Его звали Петер Лукачик, он был областным школьным инспектором.

Вилем тоже не спускал глаз с депутата, изучая выражение его лица. Он увидел на нем прежде всего печать спокойствия и самодисциплины, но в то же время явную усталость. Такое лицо могло быть только у хорошего человека. На Вилема, как и на остальных, произвело также впечатление, что депутат не захотел, чтобы его сопровождал секретарь или кто-нибудь из партийных работников. Он пожелал встретиться со своими избирателями один. Тем большими были ответственность и хлопоты, ложившиеся на плечи Вилема: ему пришлось поручиться в Павловицах, что во всем будет полный порядок. От сознания ответственности голова у него разламывалась, он все время был в напряжении.

Первая смена в настроении поречан произошла, когда Касицкий представил им гостя и от их имени приветствовал его. Затем он с сожалением отметил, что кандидат в депутаты областного национального комитета приехать не смогла.

— Я думаю, — сказал он, — что вы извините нашего кандидата. Она не смогла приехать, потому что… Короче говоря, в воскресенье… в общем, у них храмовой праздник. И вы можете себе представить… сколько по такому случаю у женщины дел…

Наступила гробовая тишина.

Вилем оцепенел. Проклятье! Что это Касицкого дернуло болтать такой вздор? Неужели он не мог придумать ничего посерьезнее? Вилем был возмущен и расстроен: что подумают люди! И не видел, не мог представить себе, кто и как сумел бы сейчас сгладить создавшееся неприятное впечатление.

Но ничего худого не произошло. К удивлению Вилема, по притихшему залу пронесся вздох, в котором было и удовлетворение, и понимание, потом раздались громкие аплодисменты — знак одобрения. Озадаченный, он неожиданно для себя убедился, что реакция собрания совсем не та, какой, по его мнению, можно было ожидать.

Казалось, всем пришлось по душе, что у кандидата могут быть такие простые человеческие заботы. К этой женщине все сразу почувствовали доверие и посчитали ее своей. Словно речь шла о члене семьи, который на приехал потому, что должен был жарить мясо, печь пироги или готовить еще что-то для своей родни.

Вилем смущенно улыбнулся.

Напряженность и скованность первых минут как рукой сняло. Всем стало легко и свободно. Грянул пионерский хор. Потом Альбин подтолкнул вперед Аничку Купецову. Девочка была как картинка — в легком воздушном платьице, с большим бантом в волосах. Она запела известную народную песню, в которой девушка доверительно открывает имя своего любимого и не боится выказать силу своей любви. Но вместо слов «…ради Дюричка, ради Дюричка я Дунай переплывала» Аничка пропела: «…ради Петричка, ради Петричка» и так далее. Эту неожиданную для всех, но заранее придуманную замену зал встретил одобрительно, как знак внимания и уважения к гостю, который того заслуживает.

Вилем неотрывно следил за тем, как меняется выражение лица депутата, и был доволен. Еще прежде, чем тот взял слово, в зале уже установилась непринужденная, даже дружеская атмосфера.

Петер Лукачик был искушенным оратором: говорил он не слишком долго и от международных событий довольно быстро перешел к повседневным делам.

— Знаете, — сказал он, — я был рад, что еду к вам в Поречье. Вы сами додумались, что вам надо делать, чтобы жить лучше. И у вас тут на каждом шагу видишь, что живете вы хорошо. Вы сами поняли, что нашему сельскохозяйственному району необходим крупный консервный комбинат. Здесь может развиваться пищевая промышленность. Это превосходно! Если я буду избран, то сделаю для этого все, что окажется в моих силах. Такой консервный комбинат мог бы иметь значение для всего края. Я поинтересовался планами и должен сказать, что убытки, которые сейчас несут кооперативы и государство, настолько велики, что вопрос вполне ясен. Поэтому, полагаю, особых препятствий не будет.

Он откашлялся. Оказалось, ему уже известно все, что предпринимают поречане.

— Я рад, что у вас есть такие люди, как Михал Янак и Вилем Губик.

О Касицком он почему-то забыл.

Вилема будто коснулся луч солнца. Депутат словно бы поднес ему бокал необыкновенно согревающего и приятного напитка.

Такое внимание к Вилему порадовало и Эду. Ему стало казаться, что депутат уже давно их знает, интересуется ими и с пониманием следит за их работой. Должно быть, он и вправду замечательный человек! Эда торжествующе оглядел зал и уставился на гостя.

А Густа, услышав имя Вилема, сразу перевел взгляд на Луцку.

На ней была кремовая блузка с вырезом, отделанным тонкими белыми кружевами, и узкая юбка выше колен, настолько ее обтягивающая, что можно было даже различить кромки белья. От нее исходил нежный запах апельсина — таких духов Густа еще никогда не встречал, и он подумал, что этот запах удивительно сочетается с цветом ее волос и глаз. Внезапно Густа почувствовал: Луцка решила больше не тянуть и, как говорится, идти на сближение.

И это было так. Ее главная соперница, Милка, все чаще вертелась вокруг Густы. Луцке стало ясно, что Милка всерьез готовит леску, крючок и наживку. Потому-то она и решила не выжидать, а действовать. Эту решимость трудно было не заметить — она как бы выплескивалась из нее, усиливая колдовской аромат, который обволакивал Густу и делал Луцку неотразимой.

Густа отвел от нее глаза. Он слушал оратора, не воспринимая его слов. Мощный поток уносил его мысли совсем в другую сторону.

Затем далекий бесцветный голос стал нарастать, и вдруг Густа услышал, как депутат, словно обращаясь к нему, сказал:

— Она стоит перед нами… Она ждет нас, прекрасная наша будущность!

И тут же, как по команде, Густа снова уставился на девушку.

Она тоже смотрела на него. Глаза ее раскрылись до предела, будто стремились поглотить его.

Густа недавно вернулся с военной службы — он был сержантом пограничных войск — и все еще не мог отвыкнуть от военной терминологии: он применял ее даже к Луцке. Восторженно рассматривал он все ее «стратегические пункты»: высотки, излучины, склоны, все заманчивые позиции. Да, Луцка — потрясающая девчонка! Казалось, мир прекрасен и улыбается ему.

Он даже не заметил, что депутат закончил свою речь. Только бурные аплодисменты заставили его очнуться.

Собрание прошло с огромным успехом.

— Мы приготовили скромное угощение, — обратился Вилем, к депутату, когда они после собрания вышли на площадь. — Вы говорили замечательно. После такого выступления, я хорошо это знаю, здорово пересыхает в горле.

Члены комитета во главе с Касицким стояли вокруг них и прислушивались к разговору.

— Может быть, не стоит… Знаете, мне теперь так мало приходится спать, — попытался было сопротивляться гость. — Каждый вечер выступления. Мне хотелось бы… Я думал…

Он вздохнул и поглядел на шофера, который все время, пока шло собрание, торчал у машины и курил с недовольным видом.

— Ничего, поднажмем на газ и нагоним, — сказал, оживившись, шофер.

— Ну, хорошо, — согласился гость. — У меня действительно в горле пересохло… Но только недолго.

— Конечно, конечно, — радостно заверил его Вилем. — Все уже готово, и мы вас не очень задержим. Посидим немножко у Альбина в школьном саду. Пойдемте, прошу!

Он решительно зашагал к школе. Остальные последовали за ним.

Был теплый звездный вечер. Они прошли через калитку по чисто выметенному двору и приостановились, чтобы, как положено, пропустить вперед почетного гостя, да так и замерли на месте, пораженные открывшимся им зрелищем.

Сад тонул в серо-зеленом сумраке. На переднем плане под раскидистой грушей сверкал в свете лампы длинный, накрытый белой скатертью стол. Посредине его на блюде лежал большой круг овечьего сыра. Это был первый весенний сыр, жирный и мягкий, украшенный парниковым зеленым лучком и пузатой розовой редиской. А вокруг живописно теснились блюда с ломтиками сала и домашней копченой колбасы. Были там и хлеб, и горчица, и салат из редиски с подсолнечным маслом и уксусом. Над блюдами с закусками высились бутылки с вином. На самом почетном месте — во главе стола — выстроились в ряд бутылки с красным вином Михала.

Альбин застенчиво улыбался. Он всегда сам накрывал праздничный стол, не подпуская к нему даже жену. Этому занятию он отдавался всей своей душой художника, подобно тому как в свободные минуты рисовал пейзажи и натюрморты с цветами. Жене нравились его рисунки. Она гордилась тем, что он мог рисовать прямо на стене — в кухне, спальне, коридоре и даже в туалете на вас смотрели букеты полевых цветов. Но у гостей, по правде говоря, более глубокое и более стойкое воспоминание оставлял любовно сервированный им стол.

Альбинка (хотя настоящее имя ее было Мария, но ее так никогда никто не называл), взволнованная и разгоряченная приготовлениями, тоже высунулась из кухоньки, чтобы поглядеть, каково будет впечатление гостей.

Впечатление было поистине огромным!

Эда, которого Вилем взял себе в помощники, чтобы он был под рукой, если вдруг что понадобится, стоял как завороженный. А ведь ему уже не раз доводилось видеть накрытый Альбином стол. Он уставился на подвешенную к ветке груши лампочку, свет которой, пробиваясь сквозь молодую трепещущую листву, кружевной сеткой ложился на скатерть. Да, это была впечатляющая картина. Затем в наступившей тишине он услышал стрекотание, легкое жужжание, шорох крылышек летающей вокруг лампочки мошкары; почувствовал, как в вечернюю свежесть проникают из кухни аппетитные запахи.

Депутат и шофер тоже были в восторге. Даже само это место казалось созданным для отдыха. Отгороженное густой живой изгородью из боярышника и сирени, оно было скрыто от любопытных глаз. Конец сада переходил в луг, а дальше шли виноградники. Сочная молодая листва, свежевскопанные грядки создавали впечатление, будто ты и впрямь находишься на лоне природы. И при всем этом кухня с ее соблазнительными запахами была совсем рядом.

Вилем откашлялся.

— Ну что ж, не будем мешкать, поскольку у товарища депутата мало времени. Итак, начнем!

Учитель принялся разливать вино. Альбинка исчезла на кухне.

Когда осушили первый стакан, депутат причмокнул языком, зажмурился и понимающе улыбнулся.

— Да-а, — протянул шофер. — После такого вина и козел запоет соловьем.

— Жаль, что с нами нет нашего председателя. Он вынужден был уехать по неотложному делу, — заметил Касицкий.

— Да, жаль, — согласился депутат. — Я много слышал о нем. И с удовольствием потолковал бы с ним.

Учитель снова стал наливать вино, ему помогал Эда.

Потом появилась Альбинка. Проворно, но степенно она носила полные блюда. Глаза ее сияли. Она, так же как Альбин, любила принимать гостей.

— Давайте сперва отведаем горячих закусок, — предложил Вилем с загадочным видом.

На блюдах лежали маленькие карпы, зажаренные в сливочном масле с тмином и луком, нарезанным тоненькими колечками. Запахло блинчиками с начинкой из жареных сморчков — тех диковинных грибов, которые появляются весной как будто специально для того, чтобы щекотать обоняние и возбуждать аппетит. Ими же были начинены и карпы. Утром Альбин вывел школьников на прогулку. Они облазили все межи и берега речки. Блинчики с жареными грибками были «фирменным» блюдом Альбина. Он пек их вместе с женой и при этом каждый раз изобретал что-то новое.

Приступили к еде. Все было очень вкусно, и настроение заметно поднялось. Произошла только небольшая накладка. Эда заявил, что блинчики с такой начинкой — это хорошо, но, если бы их еще запанировали и поджарили, как шницель, было бы вообще бесподобно.

— Помните, мы так подавали их, когда приезжал секретарь обкома? — сказал он.

Альбин обиделся: он с самого утра не присел — столько было работы! Да и на собрании надо было присутствовать — разве успеешь все сделать?

— Ну как же! — ответил он с досадой. — Но дело в том, что еще, кроме блинчиков, подают на стол.

— Альбин прав, — вмешался в спор Вилем. — Я думаю, вы не отказались бы от собственноручно зажаренного на вертеле барашка, — обратился он к депутату. — Барашек совсем молоденький, и это не займет много времени. Давай, Эда!

— Барашка на вертеле я еще никогда не зажаривал, — признался депутат и удивленно огляделся.

Тем временем Эда присел на корточки перед стеной зеленого кустарника, и вскоре там заплясало пламя небольшого костра. Костер потрескивал, и, по мере того как он разгорался, в нем стали видны уложенные пирамидкой поленца. Альбин принес выпотрошенного барашка; он был уже посолен, поперчен и насажен на вертел.

Депутат решительно встал, подтянул брюки и, подойдя к костру, взялся за работу. Он поворачивал вертел и время от времени подкреплялся вином: бутылка стояла у его ног. Эда, присев на корточки, по мере надобности подбрасывал в костер поленца. Он терпеливо следил за вертелом, готовый в любую минуту помочь гостю, если тот вдруг утомится. Оба вдыхали в себя первый, пока едва уловимый запах жареного мяса.

На лице депутата появилось трогательно-блаженное выражение. Он был счастлив. И вот, когда его спокойное и радостное благодушие, казалось, достигло предела, из-за зарослей бузины раздались напевные звуки цыганской скрипки. Это Керекеш заиграл песню «Сидит сокол на клене». В вечерней тишине задушевная мелодия звучала особенно проникновенно. Все притихли и смотрели на гостя.

Тот замер, удивленно прислушиваясь. Заглянул в глаза Вилема, осмотрелся вокруг. Губы его беззвучно зашевелились. Он был растроган до глубины души, растроган и умилен.

— Да ведь это моя самая любимая песня. Поразительно! — воскликнул он простодушно.

Ему виделось в этом какое-то знамение, удивительное родство душ. Он и предположить не мог, что выведать разными способами и гораздо более важные сведения было для Вилема сущим пустяком.

Кусты раздвинулись, и из темноты появился сияющий Адам. Он придерживал ветки, чтобы Керекеш мог пройти сквозь заросли. Скрипка не умолкала ни на минуту. Она пела то ликующе-радостно, то печально, то тихо журчала, как родничок, то голос ее, казалось, разносился по вселенной. Даже звезды трепетали, слушая ее. Это, бесспорно, был гвоздь программы.

Депутат налил Адаму и Керекешу вина из своей бутылки. Альбин пригласил их к столу, чтобы они малость подкрепились.

Правда, в этом не было особой необходимости, потому что Керекеш с самого утра играл на свадьбе в Павловицах. И Адаму, посланному за ним, пришлось пустить в ход все свои способности, чтобы высвободить скрипача из объятий разгулявшихся гостей. Немалых усилий стоило убедить их, что речь идет о важном политическом мероприятии. Керекеша отпустили только после того, как Адам клятвенно заверил, что через часок-другой доставит его обратно. Пока шли переговоры, Адам тоже успел и выпить и закусить. Но тем не менее оба сейчас охотно принялись за еду, желая отведать тех блюд, что приготовил Альбин.

У всех было так хорошо на душе! Сгрудившись у костра, хозяева не сводили с гостя глаз. А тот от избытка чувств решительно заявил, что никому не доверит барашка и действительно зажарит его собственноручно. Так никто и не смог убедить его хоть немного передохнуть. Время от времени все наполняли стаканы.

— А рыбка была неплоха! — вдруг заявил Эда.

Только сейчас до него дошло, что он, наверное, обидел Альбина. Почувствовав необходимость исправить ошибку и в то же время желая создать впечатление, что Альбин все же был неправ, он продолжал:

— Должен сказать, что мало кто умеет готовить так искусно, как наш Альбин. Нет и не может быть ничего лучше, чем карпик, начиненный грибками и поджаренный на сливочном масле. Но я не имею ничего против, если рыба приготовлена с чесноком или, скажем, запечена в пергаментной бумаге. Тогда в нее кладется несколько ломтиков сала, немного луку, перца, лаврового листа или тмина. Когда вы потом разворачиваете пергамент, оттуда на вас пахнет таким ароматом! Весь запах рыбы, весь ее сок остаются! Ничто не улетучивается. Из пергамента вытекают ручейки жирного густого соуса, где, наподобие лодочек, плавает тмин. — Эда рассказывал смакуя, как истинный гурман. — Должен признаться, что мне очень нравилось, когда моя мама, после того как испечет хлеб, сушила в печке рыбу, нашпиговав ее стебельками укропа. По сей день помню, какой чудесный запах был у той рыбы. Только все это — ничто по сравнению с тем, как готовил рыбу старик Бартович. Помнишь, мы ходили к нему, когда он нас звал? — обратился Эда к Вилему.

— Еще бы не помнить, — ответил Вилем, поднося ко рту стакан.

— Ведь каждая рыба требует своего, — продолжал Эда. — А этого часто и не знают. Многие воображают, что умеют стряпать, а жарят рыбу на том, что под руку попадает. Бартович говорил, что это самая большая ошибка. Даже преступление! Одну рыбу, говорил он, надо жарить на сале, другую — на сливочном масле, для третьей, скажем, нужно подсолнечное масло. У него в запасе всегда было даже гусиное сало для определенного сорта рыбы. До чего ж вкусные готовил он котлеты: он смешивал филе разных рыб, потому что у каждой свой вкус, смешивал по-своему и никогда не уминал. Поэтому котлета получается пышной и хрустящей. Она просто таяла во рту. Такого блюда, наверное, теперь уже никому не отведать.

— Точно. Ни одна женщина никогда так не приготовит, — согласился Вилем.

— Бартович был строг даже в мелочах. Без конца ко всему придирался.

— Это я знаю, — сказал Вилем. — Однажды мы с ним пекли картошку. Я зарыл в золу, а Бартович рассердился и говорит: «Вилем, ты что, решил ее сварить?» Вытащил картошку из золы и положил сверху. И только когда от нее перестал идти пар, когда ушла вся вода, он снова зарыл ее в золу. Он со мной тогда даже разговаривать перестал. Наверное, считал, что я совершил преступление.

— А с чем вы ели картошку? — спросил Эда.

— С гусиным салом и чесноком. Это вкуснее всего.

— Я люблю поесть, — заметил Эда. — Люблю, когда еда вкусная и ее вдоволь. И терпеть не могу тех, кто ест только потому, что надо есть.

Вилем собирался что-то возразить, но тут заговорил гость:

— Мне хотелось бы записать для жены кое-что из ваших рецептов.

— Не стоит, — заметил Эда. — Раз вы будете нашим депутатом, приезжайте к нам почаще.

— И то правда, — согласился гость. — Но все же я хотел бы знать, на чем жарить линей. Мы с женой их очень любим.

— На гусином сале, — сказал Альбин.

— Вот до этого я бы никогда не додумался, — признался депутат.

Он вытянул ноги и с довольной улыбкой отпил прямо из бутылки.

Вид и запах жарящегося барашка и гурманские разглагольствования Эды раздразнили у всех аппетит. Разговор о еде не умолкал. Каждый предлагал и расхваливал то, что любил сам. Они жевали сочное куриное филе, впивались зубами в гусиные ляжки, обсасывали свиные ребрышки, поджаренные с можжевеловыми ягодами. Едва съедали одно, сразу же наваливались на другое. Все в меру посолено, поперчено, поджарено, все сочно, хрустит и аппетитно пахнет. Все услаждает. И сколько угощения ни готовил бы гостеприимный хозяин, кладовая оставалась полной.

Они вдыхали запах поджаривающегося барашка, то и дело наливали из бутылок и без конца чокались. Взаимопонимание и дружеские чувства росли и крепли с каждой минутой.

— А еще очень вкусно, если смолоть и смешать мясо косули и свинину, завернуть в капустный лист и тушить в сметанной подливке, — заметил Альбин, сидевший у костра.

— А копченостей ты не добавляешь? — спросил Эда.

— Немножко сала. Тогда подливка приобретает особый вкус, — разъяснил Альбин.

На короткое время наступила тишина. Ее неожиданно нарушил Вилем.

— Капустный лист… — сокрушенно произнес он. — Черт возьми, как только вспомню, что капусты могло бы быть у каждого вдоволь, что горы капусты гниют на полях и никому до этого нет дела, такая злость берет!..

Он умолк. Все переглянулись и, казалось, чего-то ждали.

— Сделаем все возможное, чтобы консервный завод был построен, — с воодушевлением заговорил окончательно растроганный депутат. — Не представляю, что могло бы помешать осуществлению нашего плана. Вы по этому поводу не беспокойтесь!

Отпив еще немного из своей бутылки, он что-то замурлыкал себе под нос.

Тут Эда встал и неуверенной походкой направился к Вилему, который, стоя с бутылкой в руке у стола, поддевал ножом кружок сыра.

— Послушай, Вилем, мы сейчас могли бы совершенно спокойно выложить ему все наши просьбы, если они у нас, конечно, есть. А с консервным заводом, мне кажется, ты попал в точку! Господи, дивлюсь я этому Касицкому — почему не закинет удочку, не попросит чего-нибудь для кооператива.

— Нет, так нельзя. Товарищ депутат может подумать, что это ловушка, а не дружеский ужин. Ведь мы устроили эту встречу для того, чтобы наш гость почувствовал, как мы рады, что именно он будет представлять нас в Национальном собрании. А может быть, даже и в правительстве. Должен тебе сказать — это большой человек! Он может повлиять в очень важных для нас делах. Он решает или присутствует при решении вопросов, где и что строить, кому дать субвенцию… Или помочь попасть в институт, когда там уже нет больше мест. И вообще… Я думаю, пока мы ничем не должны ему докучать.

— И все же… — стоял на своем Эда. — Сейчас, думается мне, самый подходящий момент… Ну, как хочешь.

С трудом переставляя ноги, Эда вернулся к костру. Все заботы вылетели у него из головы. Хотелось только, чтобы выборы проходили долго либо чтоб они происходили чаще. Он сидел около депутата, вернее, они вместе жарили барашка — Эда все время подкладывал в костер поленца. И чем дальше, тем больше он осознавал, как здорово они сработались, и неожиданно для самого себя понял, что испытывает к депутату симпатию и даже какое-то теплое чувство.

Это был чудесный вечер. Никто никуда не спешил; все взоры были прикованы к вертелу. Наконец барашек был готов, и все накинулись на него. Отрезали кусочки сочного мяса; ломтики хлеба служили тарелками. Жевали шумно, облизывались, кости бросали в огонь. И снова пили из стаканов и бутылок.

Все шло наилучшим образом, настроение было что надо! И гости и хозяева совсем растаяли; различия в общественном положении стерлись; наступило полное взаимопонимание. В конце концов Эда до того разошелся, что, положив депутату на плечо руку, заговорил с умилением:

— Бог мой, до чего ж изменились времена! Вспомнить только, как было… раньше… Раньше такой вот депутат, если хотел, чтобы его избрали, должен был перед выборами угостить людей гуляшом да еще выкатить бочки. Теперь ничего такого и в помине нет. Все перевернулось… Сегодня, я бы сказал, каждый кандидат знает, что его все равно выберут. То есть… И теперь избиратели хотят, чтобы о них не забыли, чтобы их депутат… Короче, они стремятся показать, что они его любят, что он для них свой человек. И делают все, чтобы он не забыл о них. Но вас… вас это не касается. Должен сказать, что никогда еще не видел я такого народного депутата, как вы. Черт возьми, раз я вижу, что вы действительно народный депутат, я знаю — вы не подведете, вы будете за нас!

— Ну что вы! — Депутат сиял: вино, видно, ударило ему в голову. — Ничего похожего мне еще не приходилось слышать.

— Лично я таким делом никогда бы не смог заниматься — во все вникать, все решать! — продолжал Эда. — Без конца думать о том, чтобы все было как следует. Для этого, черт возьми, нужна голова! Мы… мы все понимаем, правда, Вилем? Мы бы тоже хотели, чтобы все шло как надо. Поэтому мы бы хотели… и мы так думаем, что после этих выборов мы с Вилемом…

— Кончай! — оборвал его Вилем.

— Ваша жена, наверное, не так уж часто вас видит, — вклинился в беседу Адам, чтобы помочь Вилему уйти от разговора, начатого Эдой.

При упоминании о жене депутат махнул рукой и подлил Эде вина — он хотел с ним выпить.

У Эды на глазах выступили слезы благодарности. Когда они чокнулись, Эда взял со стола полную бутылку «Жемчужины Поречья» и обтер горлышко. Он намеревался выпить ее в честь депутата — по крайней мере, все это так поняли. Запрокинул голову, глаза устремил в небо. Вино с легким бульканьем полилось ему в горло, как бы переливаясь из одного сосуда в другой. Эда залпом выпил полбутылки. А после того как приложился вторично, перевернул бутылку вверх дном — из нее вылились всего две-три капли.

Гость был потрясен и в восхищении похлопал Эду по спине.

— Я бы так не смог, — сказал он.

— Спорим на что угодно! Вот увидите — вас выберут! — почти кричал Эда. — Мы вас выберем! Вы и вправду человек из народа, вы — наш человек!

Ему так хотелось подружиться с депутатом! Держался он совсем неплохо, хотя и выпил очень много.

— На что хотите поспорим — мы вас выберем! — перекрывая все голоса, орал он.

У костра затянули песню под аккомпанемент скрипки Керекеша. Но вскоре высокие, пронзительные, хриплые и диковатые, хотя и восторженные, голоса заглушили ее звуки.

Пирушка достигла своей высшей точки.

Густа совершал обход своего участка. Его сопровождала Луцка. Они дошли до молодых вербочек у речки и застряли там, а когда возвращались, обоим было удивительно хорошо.

Шли они медленно. Густа обнимал девушку за талию.

Ее крепкие длинные ноги, подчеркнутые короткой юбкой, двигались медленно и лениво. Волосы были растрепаны, кружева на вырезе кофточки скомканы. Апельсиновый аромат уже едва ощущался — он смешался с запахом пота и нежным запахом лежалой вербной листвы. Туфельки на каблуках Луцка несла в руке.

Они поминутно останавливались, целовались и снова шли устало и медленно, тесно прижавшись друг к другу.

Когда они вышли из темноты на площадь и увидели «татру-603», Густа потянулся с довольным видом.

Из глубины школьного сада доносились голоса. Можно было даже различить звон стаканов. Значит, все в порядке.

Они улыбнулись друг другу.

Густа поправил ремень и застегнул пуговку на рубашке.

Луцка смотрела на него, и лицо ее светилось. Она обвила его шею руками, не выпуская из рук туфли.

Он поцеловал ее.

Луцка небрежно, скорее, по привычке, поправила волосы.

— Завтра на том же месте, да, Густа? — сказала она.

Тем временем ужин в школьном саду подходил к концу.

Вилем собрал в тарелку остатки еды и понес ее к угасавшему костру. По дороге он споткнулся: кто-то свернулся клубочком возле костра среди черепков, рыбьих костей, огрызков хлеба и громко храпел. Скрипка Керекеша отдыхала на блюде, там, где прежде лежал сыр, рядом с пустыми бутылками и кожурой от редиски. Смычок висел на дереве.

— Я немного… Что-то голова у меня болит, — с трудом заговорил депутат. — В последнее время мне часто приходилось… Но так… так хорошо мне еще не было нигде. Бог мой, совсем как дома. Я среди вас — как дома. Это был чудесный вечер!

— А вы ведь здесь, среди нас, действительно дома, товарищ депутат, — сказал Вилем. — Я тоже думаю, что теперь мы будем встречаться чаще.

— Мне пора ехать, — тихо сказал депутат. Он тяжело опустился на стул и закрыл глаза.

— А где же Густа? — вдруг вспомнил Эда, когда гость уснул.

Его тоже начала одолевать дремота. Чтобы стряхнуть ее с себя, он выпил еще.

— Наверное, остался на площади, приглядывает за машиной, — высказал предположение Вилем.

— Забыли мы о нем. Нехорошо! — сказал шофер.

Он взял со стола непочатую бутылку «Жемчужины Поречья», откупорил ее и, снова заткнув пробкой горлышко, зашагал через двор, направляясь к калитке.

Около машины действительно стоял Густа и закуривал сигарету. Он вглядывался в темноту, в которой исчезла Луцка. По селу разносился лай собак, гулял свежий влажный ветерок.

В Поречье пришла страдная пора. Весна была в разгаре. Люди работали, стараясь обогнать время. Они высаживали рассаду капусты, помидоров. Спешили: надо было закончить посадки, пока не высохла уже прогревшаяся земля. А ведь ее еще надо было удобрить и разрыхлить. Рабочих рук и машин едва хватало. Это было большое наступление во имя будущего урожая. Решал буквально каждый час.

Михал разрывался на части. Он вставал едва начинало светать и ложился поздней ночью. Катарина тоже целый день не разгибая спины работала в поле; перед их домом постоянно кто-нибудь безуспешно пытался дозваться хозяев или стучался в запертую калитку.

И именно в то время, когда Поречье задыхалось от работы, развернулась в полную силу избирательная кампания. О Михале вспомнили и в Павловицах — за последние две недели по вечерам за ним несколько раз приезжала машина районного национального комитета. Михала посылали на собрания в соседние села, где дела шли не так успешно. Его хорошо знали всюду и довольно часто обращались за советом и помощью.

Выступая на собраниях, Михал говорил о том, как всем им нужен консервный завод; он сожалел, что именно в их крае — исключительно сельскохозяйственном и самом урожайном — полностью отсутствует пищевая промышленность. Будучи прежде всего практиком, он щедро делился своим опытом. В Мочаранах, например, где тоже закладывали новые виноградники, удивлялись, узнав, что два года назад Михал распорядился посадить между рядками молодых лоз капусту. Виноградники без конца приходилось обрабатывать: окучивать, рыхлить, поливать. И там выросли такие громадные кочаны капусты, каких в Поречье никогда никто не видывал.

А прошлой весной был такой случай: желая помочь ближнему, попавшему в беду, Михал одолжил кооперативу в Горной Рыбнице два трактора. У поречан у самих работы было по горло, они не знали, за что в первую очередь хвататься, но у соседей дела обстояли совсем худо: возникла угроза, что они вообще не справятся с севом. Михал помог им безвозмездно. Сделал вид, будто забыл выписать счет, А потом получилось так, что во время жатвы поречанам до зарезу понадобился сноповязальный шпагат, и они одолжили его у горнорыбницев. Вскоре после этого правление пореченского кооператива получило счет. Михала это взбесило. Он сел и самолично подсчитал все, что причиталось с соседей за тракторы. Кроме того, добавил еще стоимость двух бутылок вина, которые те выпили, когда пришли клянчить помощь. По счету Михала, конечно, никто не уплатил, зато напоминания о своем счете соседи тоже не послали пореченцам.

Этот случай лишний раз подтвердил то, в чем Михал давно был убежден: на свете не так много людей, способных делать то, что они делать не обязаны. Излишнюю щедрость и благотворительность он почитал вредными, потому что они лишь омертвляют силы и возможности человека, ослабляют стремление показать, на что он способен. Мало того, они превращают его в тунеядца и эксплуататора, и, таким образом, первоначально добрый замысел приводит к совершенно противоположному результату. Михал придерживался убеждения, что помогать надо опытом и советами, а финансовыми ссудами да подачками — только в самых крайних случаях. Самое лучшее и действенное средство, по его мнению, — предоставить лодырям возможность поголодать. Короче говоря, Михал был убежден, что самую большую помощь людям человек оказывает тогда, когда заставляет их выявить все заложенные в них силы и способности — и это относится не только к труду, но, скажем, и к любви, и к жизни вообще.

Многие удивлялись, почему Михала, который пользуется таким уважением и, доброй славой, до сих пор не избрали депутатом или почему, например, он не работает в каком-нибудь сельскохозяйственном учреждении в Павловицах. Кое-кому уже стало известно, что идея консервного завода родилась в Поречье. Вилем, конечно, постарался надлежащим образом подать ее в Павловицах, но всем, кто хоть немного знал поречан, было ясно, что истинным инициатором строительства консервного завода мог быть только Михал…

Да, это были трудные дни, до предела выматывавшие силы. Если бы такой темп продолжался месяца два, то и Михала бы скрутило. Катарина, хоть она и была привычна к работе в поле, валилась с ног. Но каждый вечер, дожидаясь мужа, она допоздна стояла у калитки, выглядывая, не идет ли он. Потом возвращалась на кухню, где уже был приготовлен ужин, и, усевшись на стул, дремала. Когда Михал, уставший до изнеможения, возвращался домой, он иной раз даже отказывался от еды и засыпал, едва голова его касалась подушки.

Частые отлучки Михала Катарина переносила мужественно и радовалась, когда слышала от соседей, что Михала хвалили в Мочаранах или в Горной Рыбнице. Но тем сильнее грыз ее червь однажды пробудившегося подозрения. Прежде они давно уже помирились бы, а сейчас столько времени прошло после той злосчастной командировки, а между нею и Михалом все еще будто черная кошка пробежала. Теперь, когда Михал мало бывал дома, у Катарины было больше времени на размышления, А поскольку неуверенность, как известно, порождает самые неожиданные вопросы и тотчас находит на них ответ, то подозрения Катарины разрастались, как плесень. Она с трудом подавляла их.

После полудня Михал устало брел домой обедать. На площади он заметил непривычное оживление, хотя в эту пору большинство взрослого населения Поречья обычно снова спешило в поле. Люди стояли на крылечках, у заборов, собирались группами. Недалеко от «Венка», покашливая, урчал трактор Адама, на прицепе было полно женщин с корзинками, сумками, мотыгами. Все смотрели на шоссе.

Михал огляделся. На обочине шоссе стояло такси, окруженное толпой зевак.

Руда! Михал и позабыл, что сегодня уезжает Руда Доллар.

Недавний приезд сотрудника прокуратуры, так напугавший Руду, явно был последней попыткой заставить его отказаться от поездки «на могилу отца». Но так как Руда выдержал психологический нажим, то вскоре он получил разрешение и все необходимые бумаги для поездки за океан. Михал должен был бы испытывать удовлетворение: его предсказание сбылось. Но он так устал, так был измотан, что ему это даже в голову не пришло.

Он направился к такси, которое должно было отвезти Руду в Кошице на аэродром. Руда в это время вместе с шофером подтащил к машине большой бесформенный тюк. Увидев председателя, он опустил ношу, прислонил ее к дверце и улыбнулся. Его просто нельзя было узнать. Праздничный костюм, хотя и несколько мешковатый, выглядел вполне прилично — Руда его никогда, даже по воскресеньям, не надевал. Рубашка сверкала белизной, на ногах — новые блестящие ботинки. Волосы тщательно приглажены.

— Ну как? — спросил Михал.

— Да вот, еду, — ответил Руда.

Он весь светился радостью победы. От обычной его неуклюжести и безответности не осталось и следа. Держался он уверенно, как будто собирался заняться своими привычными делами на винограднике. Взгляд Руды все время обегал площадь. Он искал Вилема. Ему так хотелось, чтобы Вилем был сейчас здесь. Но Вилем не показывался. Впрочем, Руда и без того был счастлив. Если бы банк, где у него лежали доллары, обанкротился, он все равно не чувствовал бы себя полностью обделенным.

— Что это за поклажа? — поинтересовался Михал.

— Багет, — ответил Руда.

— Какой багет?

— Для рамок. Ну, в которые картины вставляют.

С минуту Михал недоуменно смотрел на Руду, потом бросил взгляд на тюк.

— Бог мой! — воскликнул он. — Неужто ты собираешься вставить в рамку полученный в наследство домишко!

— Видишь ли, Михал, багет этот ручной работы. А такие вещи там ценятся, — объяснил Руда.

Он увозил с собой позолоченный и посеребренный, украшенный народным орнаментом багет для рамок, который купил в Павловицах, — для продажи в Америке.

— Мне писали, — продолжал он, — что всякое барахло ручной работы стоит там кучу денег. Вот я и везу.

— Ах вот оно что! — Михал улыбнулся.

Жена и дочери Руды, тоже празднично одетые, суетились около такси, полные нетерпения. Они провожали его на аэродром.

Затем Руда с женой куда-то исчезли. Вскоре он вновь появился с бутылкой и стаканами. Наполняя их, он перелил вино через край — так у него дрожали руки.

— В добрый путь! — сказал Михал. — Ну как, страшновато?

— Страшновато, — подтвердил Руда. — Ведь я… — Он вдруг даже как-то одеревенел. — Ведь я еще никогда никуда не ездил.

И как раз в ту минуту, когда они подняли стаканы, с грохотом и шумом тронулся трактор Адама. Одна из женщин, сидевших на прицепе, крикнула Адаму:

— Куда тебя черт несет! Подожди, пока уедут!

Но Адам нажал на газ.

Из окна канцелярии национального комитета за всей этой суетой наблюдали Вилем и Эда. Им хорошо было видно Руду и Михала, потому что провожающие столпились вокруг такси.

— Выпивают на дорожку, — заметил дальнозоркий Эда. — К ним подходит Касицкий.

— Одна компания… — мрачно буркнул Вилем.

Отъезд Руды нанес удар его вере и убеждениям, даже, можно сказать, ранил его. Он чувствовал себя обманутым. В районе ему говорили, что Руду ни за что не пустят, а получилось… «Если они будут так поступать, — думал он, — если будут ставить людей в дурацкое положение, то в конце концов останутся одни-одинешеньки, и как раз тогда, когда больше всего будут нуждаться в поддержке. Особенно если вдруг какие-нибудь там реакционеры и вправду задумают что-либо предпринять. У кого они найдут поддержку, если люди перестанут им верить?»

— Видно, у него где-то рука. Или кого-нибудь подмазал, — продолжал Вилем.

Это казалось ему самым вероятным.

— Да, вечно нас кто-то предает… А ты представляешь себе, какие деньжищи ухлопает Руда на дорогу?.. — негодовал Вилем.

— Ему там купили билет на самолет.

— Знаю. Это, наверное, из того наследства, которое он там получит, — вздохнул Вилем и замолчал. — Уже уехали? — спросил он небрежно через некоторое время.

Чтобы показать свое безразличие, он копался в ящике стола, потом взялся чинить карандаш, но грифель дважды ломался.

— Трогаются, — сообщил Эда.

Вилем снова вздохнул.

Отъезд Руды Доллара привел его в скверное настроение. Однако событие это, естественно, не могло повлиять на те приготовления, которыми жили Вилем и его друзья. Планы их осуществлялись гладко, без помех. После первого предвыборного собрания в Поречье распространилось и укрепилось убеждение, что председателем местного национального комитета станет Бедржих Сайлер. И снова из неизвестного источника среди членов кооператива распространился слух, что Сайлер, как работник районной сельскохозяйственной заготовительной конторы, сумеет многое сделать для Поречья при сдаче урожая овощей. Об этом постоянно толковали в «Венке». Вилем, Адам, Эда и Людвик Купец основательно поработали среди тех, с кем они зимой добивались и добились благоустройства села. Немалую помощь оказал им заведующий закусочной Кужела. Да и Керекеш пообещал, что вся Гавая, если понадобится, единодушно вычеркнет Касицкого из списка кандидатов.

Итак, все шло наилучшим образом. Сознание этого вернуло Вилему уверенность и спокойствие. Ему даже удалось наконец отточить карандаш.

— Михал направился домой, — доложил Эда. — Наверное, еще не обедал.

Михал устало вошел в прихожую и почувствовал слабый запах пригоревшего молока и жира. Дверь в кухню была приоткрыта. Сначала он подумал, что Катарины нет дома и ему придется разогревать обед самому. Но она явно была здесь.

— Ты дома, Катарина? — крикнул он. — Видела Руду Доллара?

Ответа не последовало. Он открыл дверь в кухню.

Катарина сидела на диване; глаза ее покраснели от слез, руки бессильно лежали «а коленях.

Михал удивленно посмотрел на нее. Окинул взглядом кухню. Стол не был накрыт. Всюду стояла грязная кухонная посуда. Гарь от убежавшего молока заглушила запах жареного мяса. На сковородке остывало жаркое. На столе среди кастрюль лежала кучка картофельной кожуры. Очистки от картошки и лука валялись даже на полу. Дверцы буфета были распахнуты настежь.

Михал уставился на жену:

— Что с тобой?

В первый момент он испугался, подумал, не случилось ли чего с сыновьями. Катарина молча протянула ему смятый лист бумаги.

Михал взял его. Развернул и побледнел.

— Кто это писал? — дрожа от гнева, спросил он через минуту бесцветным голосом.

Он оторвался от письма. Потом снова впился глазами в бумагу.

На листке печатными буквами было написано:

— Так я и знала, — со вздохом сказала Катарина, и глаза ее наполнились слезами.

Она вела себя совершенно иначе, чем мог предположить Михал. Теперь, казалось ей, уже нет никаких сомнений в измене мужа, и она сразу как-то сникла.

Михал опустился на стул. Локтем он оперся о стол, угодив прямо в кучку очистков. Другая его рука повисла. Он испытывал одновременно и непривычное смятение, и дикую ярость, и ощущение полной беспомощности. Кто же мог сделать такое?..

Первый, на кого пало его подозрение, был Вилем. Михал знал, что предвыборная деятельность Вилема направлена прежде всего против Касицкого, но одновременно он надеялся ослабить и его позиции. Михал слишком хорошо знал Вилема, чтобы не понять, куда тот гнет. Но это… Это было бы уж слишком…

Он поднял голову. Катарина сидела неподвижно, будто даже и не дышала.

— Ты этому веришь? — заговорил он медленно и тихо. — Если б я знал, какой подлец это написал, я бы из него душу вытряс.

— Так, значит, это та самая, которую ты даже осмелился притащить сюда, к нам в дом? — всхлипывая, спросила Катарина, губы у нее дрожали.

— Кто? — с недоумением спросил он.

— Та, которой ты сказал, чтобы она сама приехала за тобой на машине. Хотел показать, как ты живешь.

Дыхание ее участилось.

Михал оцепенел.

Он вспомнил ту красивую, модно причесанную блондинку с черными глазами, которая работает в сельскохозяйственном отделе районного национального комитета и которую однажды послали сюда, в Поречье, за ним. Действительно, если он не ошибается, ее зовут Властой.

Михал был настолько ошеломлен, что не в силах был даже обороняться.

— Та химическая вертихвостка… Ну, говори, как ее зовут? — пошла в наступление Катарина.

Михал сидел, неподвижно уставившись в одну точку. Потом вздохнул.

Катарина объяснила его вздох по-своему.

— Ступай к своей красотке! — крикнула она. — Убирайся!

Грудь ее высоко вздымалась.

— Ступай к ней!

Михал отчужденно смотрел на жену.

«Что делать?» — думал он. Он понимал, что сейчас, когда ему так подло и продуманно нанесли удар в спину, вызвав, вполне естественно, бурю в семье, быть грубым с Катариной нельзя.

Он снова вздохнул и кончиком языка провел по пересохшим губам. Потом горестно проговорил:

— А я подумал, что-то стряслось с мальчиками.

Услышав эти слова, Катарина вскочила как ужаленная.

— Не устраивай комедий! — крикнула она. — Нечего детей сюда приплетать!

Распаляясь все больше, она вырвала у него изобличающее письмо и выскочила из дому.

— Катарина!

Михал бросился к двери. Он слышал, как она сбежала с крыльца. Потом увидел, как на ходу она повязывает платок. Взбешенная, она что есть силы хлопнула калиткой.

Михал вернулся на кухню и тяжело опустился на диван. Глаза его сверкали гневом. Кто же все-таки мог?.. Если не сам Вилем, то, конечно, кто-то из его дружков — это ему, Михалу, совершенно ясно.

Он был потрясен; такая им овладела усталость, такая душевная пустота. Он долго сидел понурый и безучастный, бессильно опустив на колени руки, уставившись прямо перед собой.

Наконец он поднялся с дивана и медленно подошел к плите. Нехотя поковырял ложкой в остывшей кастрюле. Оглядел кухню. Потом нагнулся, собрал с пола очистки, принес половую щетку. Закрыл дверцы буфета, сложил грязную посуду в мойку. Вытер мокрой тряпкой запекшееся на горелке убежавшее молоко, зажег газ. Набрал в кастрюлю воды, чтобы вымыть посуду, и поставил ее на огонь. Михал долго стоял и тупо смотрел на мойку, потом огляделся, махнул рукой и, выключив газ, вышел из дому.

В тот вечер Михал вернулся домой поздно. Жену он нашел в комнате мальчиков. Она переселилась туда из супружеской спальни и уже легла в постель. Подойдя к двери, он услышал, как она поспешно повернулась на кровати. Он осторожно вошел и остановился у изголовья. Катарина лежала лицом к стене, закрывшись до подбородка одеялом. Притворилась, что спит. Дышала громко и ровно. Он вернулся в кухню. Спустился в погреб и принес кувшин вина. Почти весь его выпил. Потом разделся и лег в постель.

Они не разговаривали и утром. Михал попытался было завязать разговор, но натолкнулся на упорное молчание жены. Когда их глаза случайно встретились, Катарина смерила его враждебным взглядом. Казалось, она испепелила б его, если бы могла.

Днем он пришел несколько раньше обычного, рассчитывая за обедом все же объясниться, но Катарина уже ушла на поле. И обеда не приготовила. Михал горько улыбнулся. Да, в одном он никогда не мог ее упрекнуть — она ни в чем не была половинчатой или непоследовательной.

Он нарезал хлеба и колбасы, взял горчицу. Потом передумал: лучше сделать яичницу с салом. Зажарил и слегка поперчил ее. Когда все съел, допил из кувшина остаток вчерашнего вина. Но оно было невкусным — уже выдохлось.

Отставив кувшин, он сварил черный кофе. Глотал обжигающе горячий кофе и размышлял. Он знал; надо действовать, надо что-то предпринять.

Он снова подумал о Вилеме. Когда та девушка приехала за ним, Вилем тоже отправился с ними в город. Правда, машина тогда долго стояла на площади и девушку видели многие. Утром Михал заговорил с Вилемом, осторожно, чтобы не вызвать подозрений, он прощупывал его. Но Вилем держался как ни в чем не бывало — будто ничего и не знал. Если принимать во внимание хитрость Вилема, то это могло еще ничего не значить. Написать такое, правда, могла и какая-нибудь соседка, с которой Катарина была не в ладах. Это тоже нельзя было исключать.

Письмо это, конечно, несусветная чушь, и можно бы просто разорвать и забыть его, если бы не Катарина. Видимо, нет никаких надежд добиться сейчас ее доверия. Михал знал, что необходимо рассеять тучи подозрения. Ссор в доме он не переносил и считал, что по крайней мере хоть здесь у него должен быть покой. Уйти на виноградник и жить там какое-то время отшельником сейчас, к сожалению, невозможно. Слишком много дел, к тому же подозрения Катарины лишь усилились бы.

Он посмотрел на часы. Шел третий час. Михал мрачно поднялся и вышел.

Медленно, устало брел он по пустынной площади. Перед «Венком» увидел гревшегося на солнышке Кужелу.

Закусочная в это время дня обычно пустовала. После полудня уходил последний посетитель, и Кужела бывал свободен до четырех часов, когда автобус привозил поречан, возвращавшихся из города.

А до этого забегали лишь дети за лимонадом да леденцами, если их не было в сельмаге. В погожие дни Кужела обычно выносил стул, ставил его у стены, поближе к тому месту, где останавливался автобус и где солнышко пригревало сильнее. Он наслаждался редкими минутами покоя — для него это была самая блаженная пора. Если стул оказывался пустым, значит, пришел какой-то случайный посетитель и Кужела возвратится тотчас, как только его обслужит. В плохую или чересчур жаркую погоду Кужела сидел у окна. Оттуда была видна вся площадь — центр жизни Поречья. У Ружи либо были дела на кухне, либо, как сегодня, она пошла в сельмаг за покупками, да и поболтать немножко. Муж не возражал против таких отлучек.

Кужела увидел председателя еще издалека.

— Как дела? — спросил он, когда Михал подошел поближе.

Несмотря на возникавшую иногда конкуренцию между кооперативом и «Венком», Кужела при встрече с Михалом держался всегда корректно. Это означало, что он относился к Михалу с должным уважением, однако никогда не угодничал перед ним и не пытался быть с ним запанибрата.

— Дела идут, — сказал Михал. — Еще несколько дней — и самое трудное будет позади.

— Вы вроде чем-то озабочены? — заметил Кужела.

Вопрос прозвучал вполне невинно — будто просто для поддержания разговора, но Михал насторожился.

Ему послышалась в голосе заведующего закусочной какая-то странная нотка. Конечно, нетрудно и ошибиться. Он был раздражен, а в таком состоянии человек легко может прийти к нелепому выводу; при виде дохлой кошки готов подозревать в убийстве даже мышь.

Михал остановился. Солнышко пригревало. Кужела сидел на стуле, запрокинув голову и зажмурив глаза. Михалу казалось, что тот с довольной усмешкой следит за ним из-под опущенных век. У него никогда не возникло бы такое подозрение, если бы Кужела не был приятелем Вилема.

— А знаете что, — вместо ответа сказал Михал, — я бы выпил сейчас пива.

— С ромом?

— Да, но налейте стопку побольше.

Кужела молча поднялся со стула и вошел в пустую закусочную. Михал последовал за ним. Кужела наполнил пивом две кружки и, сдув пену, влил в них по большой стопке рома. Потом поставил их на стол, за которым устроился Михал, и подсел к нему.

— Хорошо пообедали? — спросил Кужела.

— Просто хочется выпить, — ответил Михал и внимательно посмотрел на него.

Они подняли кружки, чокнулись и выпили. Михал вытер губы.

— Ваше пиво вкуснее, чем в «Спорте».

Иногда, дожидаясь в Павловицах автобуса, Михал заходил в тамошнюю гостиницу выпить пива.

— Это потому, что у нас хороший погреб.

— А в «Спорте» все так же весело?

— В понедельник я туда заходил. Так себе.

Глаза Михала остановились на кружке. Он почувствовал, как внутри у него что-то заныло, и вдруг встрепенулся: сегодня среда, письмо пришло вчера. Это значит, что послано оно было тогда, когда Кужела ездил в город.

Михал поднял кружку и шумно отхлебнул, потом поставил ее на стол, но тотчас сделал еще несколько глотков.

— Послушайте, у меня возникли кое-какие неприятности, и я хотел бы с вами потолковать, — сказал он без обиняков.

— Что-нибудь с кооперативом?

— Нет, с женой.

Кужела поднял брови.

— Что такое?

— Не знаю, что на нее нашло. Короче говоря, женщина просто не в себе, — сказал доверительно Михал. — Вам, конечно, это знакомо.

— Еще бы! Все они гадюки.

Кужела был известный бабник, и у него с женой постоянно происходили стычки; иногда в воскресный день он исчезал из дома и возвращался лишь во вторник утром.

— Мне необходима ваша помощь, — сказал Михал. — Разумеется, все должно остаться между нами.

На лице Кужелы появилось удивленно-недоверчивое выражение. Михал понял, что тот колеблется. Шрам у него на лбу слегка покраснел — он «заработал» его в прошлом году в день храмового праздника, когда вместе с Адамом усмирял разбушевавшихся гостей из Горной Рыбницы, которые столь своеобразно отметили свою дружескую встречу с поречанами.

— Чем могу быть полезен? — спросил Кужела выжидательно.

— В общем, это пустяк, — сказал Михал. — Напишите моей жене несколько строчек. Хватит трех фраз. Надо ее немного успокоить.

У Кужелы задергалось веко. Он обхватил кружку ладонями и водил пальцами по ее острым граням. Как быть? Известно что-нибудь председателю или нет — он не мог понять. А что, если Адам проболтался? Проклятая история!

— А что я могу написать? — возразил он. — Сочинять я не мастер. Может быть, Альбин напишет, ведь он учитель?

— Жена знает его почерк, — сказал Михал. — Альбин иногда мне помогает, когда у меня много работы. Вообще было бы лучше, чтобы письмо написал кто-нибудь не из членов кооператива. Ясное дело, подписывать его вам не надо. Все останется между нами.

Говоря это, Михал не спускал с Кужелы пристального, испытующего взгляда.

У того было ощущение, будто Михал загоняет его в угол, а он никак не может выскользнуть. Если Михал его подозревает, то отказ лишь усилит подозрение. Но откуда председатель мог знать, что и он приложил к этому руку? Неужели Адам в самом деле…

Кужела не был в этом уверен. Возможно, тут случайное совпадение, и лучше уж исполнить просьбу Михала.

— Ума не приложу, что писать. Сочинять я не мастер, — снова повторил он, сделав ударение на слове «сочинять». Его отказ прозвучал так, будто он считал предложение председателя оскорбительным.

— Ну что ж, — кивнул Михал. — Я сам продиктую. Не более трех фраз. Вы должны помочь мне выбраться из этой заварухи. Для меня это очень важно.

— Понимаю.

— Ну, начнем?

Кужела обвел глазами пустой зал. Как ему хотелось, чтобы сейчас сюда зашел хоть какой-нибудь сопляк выпить стакан газированной воды. Но никто не приходил. Он даже выглянул в окно. На площади не было ни души. До прихода автобуса оставался еще час.

— Ладно, — ответил Кужела.

Он медленно и неохотно поднялся, давая понять, что решился на это только из дружеских чувств к Михалу и добрых побуждений, раз дома у него какие-то нелады.

Долго рылся он в выдвижном ящике под стойкой в поисках почтовой бумаги. Нарочито медленно отыскивал среди бланков заказов, счетов и чеков авторучку — он вечно возился, когда нужно было подсчитывать выручку, чтобы сдать ее, предварительно вычтя, конечно, чаевые. И при этом все поглядывал на председателя.

Дома Михал держался с видом оскорбленного достоинства. Жены подчеркнуто не замечал. Однако уловил в ее поведении некоторую перемену. Появились первые несомненные доказательства, хотя поначалу и холодной, но явной нормализации семейных отношений.

Его, как всегда, ждала еда; в доме царили порядок и чистота, о чем Катарина постоянно проявляла, можно сказать, даже чрезмерную заботу. Она давала Михалу понять, что не забывает о своих обязанностях. На третий день кончилась супружеская изоляция. Катарина вновь появилась в спальне и смущенно заявила, что в той комнате ей плохо спится и потому на следующий день тяжело работать. С собой она все же принесла грусть и укоризну. И спала, прижавшись к самой стенке.

Наутро Катарина нарушила молчание, спросив, не зарезать ли курицу. Когда Михал кивнул в ответ, она сообщила ему, что у Касицких собака разорвала трех гусят. Михал не ответил. Он читал газету. Через минуту Катарина заговорила о винограднике и вызвалась пойти туда окучивать в субботу после обеда. Михал, не отрывая глаз от газеты, холодно сказал:

— Я тоже собирался туда заглянуть.

Сквозь черную пелену печали у Катарины стало проглядывать новое, пока еще скрываемое волнение. Она была преисполнена удивления — смутного, какого-то беспомощного. Ходила вокруг Михала непривычно тихая и словно бы в чем-то неуверенная.

Михал ждал разговора и знал, что он обязательно последует.

Во время обеда на столе появилась вазочка с веткой боярышника. Катарина сорвала ее на меже, возвращаясь с поля. Михал ел молча.

— Хочешь еще? — спросила она.

— Нет.

— Может, хочешь чашечку кофе? Я сварю, Михал.

— Пожалуй.

Катарина встала.

— Сегодня вечером тебя опять не будет?

Михал кивнул. Он знал, что Катарину распирает тайна, — она уже не может оставаться с нею наедине, ей хочется поделиться, но продолжал спокойно есть.

Катарина вздохнула. Стоя у плиты, она взглянула на Михала и зарделась. Затаила дыхание.

— Я тоже могла бы, если бы… — Она многозначительно замолчала, не спуская с Михала глаз.

— Что ты могла бы? — спросил он, продолжая жевать и не поднимая глаз от тарелки.

— Михал…

Она подошла к нему. Он удивленно поднял глаза.

— Михал! Я… должна тебе кое-что сказать. Знаешь, Михал… — Она вздохнула и покраснела от волнения. — Посмотри, что я получила.

Она достала из выреза кофточки и протянула Михалу сложенный листок бумаги.

— Опять? — проворчал он раздраженно. — Оставь меня в покое!

— Ты только взгляни, Михал, — попросила она.

— Ну, покажи.

Он протянул руку. Катарина заботливо развернула перед ним письмо.

С минуту он пристально вглядывался в него:

— Что за чертовщина! — вспыхнул Михал. — Кто это написал?

— Вот видишь! — сказала Катарина с интонацией, которая не осталась незамеченной Михалом.

— Кто это написал? — повторил он уже спокойно.

— Не знаю.

— Он же пишет, что ты его, наверное, заметила. Кто это?

— Михал…

— Когда ты получила письмо?

— Я нашла его как-то вечером в почтовом ящике.

— Значит, оно у тебя уже давно?

Михал задумался; пальцы его отбивали на столе дробь. Вдруг он крикнул:

— Нет, ты погляди на них! Только этого им и надо!

Катарина изумленно уставилась на него. Она не понимала, о чем идет речь.

— Им только этого и надо! — повторил Михал. — Я, кажется, разгадал их тактику. Они хотят натравить нас друг на друга, поссорить. Сперва письмо насчет меня, теперь — о тебе.

— Но Михал…

— Мне все понятно, — продолжал он раздраженно. — Одному надо, чтобы ты мне была во всем помехой. Другому не нравится, что мы дружно живем. Третий хочет свалить меня. Но я расквитаюсь со всеми… — Он спрятал письмо. — Им не удастся поймать нас на эту наживку.

— Что ты собираешься делать?

Катарина в отчаянии посмотрела на него. Она была унижена и разочарована. Дышала глубоко и прерывисто. Одежда словно вдруг стала ей тесна.

— Ничего, я узнаю, кто это писал. По почерку. В картотеке в национальном комитете…

— Михал, — взмолилась Катарина, — Михал, не позорься, плюнь, разорви письмо!

На глазах ее заблестели слезы.

— Не бойся, — сказал Михал. — Больше такое никогда не повторится. Об этом уж я позабочусь!

Вилем вернулся из «Венка» в хорошем настроении. Переживания, связанные с отъездом Руды Доллара, были почти забыты; возмущение уже угасло, хотя какое-то внутреннее недовольство сохранилось. В остальном все обстояло как нельзя лучше. В «Венке» они с друзьями немного выпили, потолковали о том, о сем. Настроение у всех было бодрое, боевое — ведь так важно для мужчин, когда они добиваются чего-то. Вилем словно сбросил с себя смирительную рубашку, ему даже дышалось легче.

Беспечный и веселый, вернулся он домой. Ни Луцки, ни жены дома не было. Но Вилема это и не огорчило. Он разделся и лег в постель, а так как очень устал, то через минуту захрапел.

Вскоре от соседки вернулась Бетка. Увидев спящего мужа, она села на край кровати и принялась его тормошить. Вилем проснулся злой и раздосадованный. Дыхание жены напоминало ему натужный, хриплый гул мотора, когда машина медленно и долго поднимается в гору.

— Вилем!

— Оставь меня ради бога! Ну что ты не даешь мне спать? — не открывая глаз, пробормотал он.

— Вилем, проснись… Слышишь?

Она снова принялась его трясти. Наконец он поднял голову и широко зевнул.

— Ты что, выпила? — спросил он, увидев ее разгоряченное лицо.

В храмовой праздник или по какому-нибудь другому торжественному случаю, когда они вместе заходили в «Венок», она любила выпить рюмочку вишневой настойки.

— Ты знаешь, что Сайлер собирается урезать приусадебные участки? Вы что, очумели? Как же мы тогда будем? Нет, я… — Она задохнулась, в горле у нее застрял комок. — Нет, командовать нами ему не удастся! Пусть даже и не думает, — возбужденно добавила ома.

— Да ты что, выпила? — снова повторил Вилем. Он тер сонные глаза и ничего не мог понять.

— Он хочет перекроить наши приусадебные участки! — взорвалась Бетка. — Хочет у каждого отобрать по куску, потому что сам ничего не имеет. Он разъезжает как барин в автобусе на работу и с работы. Она торгует в сельмаге. У них никогда не было даже клочка земли!

— Ты что, спятила? Не болтай чепухи! — оборвал ее окончательно проснувшийся Вилем. — Откуда ты это взяла?

Почти все члены пореченского кооператива обрабатывали (кто для удовольствия, а кто по необходимости) значительно большие участки земли, чем было положено по Уставу единого сельскохозяйственного кооператива, и тем самым, естественно, нарушали его. Но в виноградарских селах на такие вещи смотрели сквозь пальцы, да и в Павловицах никто из районных властей не обращал на это внимания. Тем же нескольким беднякам, у которых никогда не было ни клочка собственной земли — а к ним принадлежали Эда, Адам, Вилем, то есть самые рьяные пропагандисты коллективного возделывания земли, — кооператив выделил по небольшому участку в поле и несколько рядков виноградных лоз на старом винограднике. Тут уж Михал был щедрым и справедливым.

— Это правда! — продолжала возбужденно вопить Бетка. — Все так говорят. А эта его лавочница… Ей всегда было завидно, что у нас в хлевушке свинка с кабанчиком. Говорю тебе: Сайлера никто выбирать не станет, все его вычеркнут. — Она перевела дыхание. — И это пока самое меньшее, что ему могут сделать…

— Где ты это слышала? Что за чертовщина?

Сидя на постели, Вилем тер глаза. Со сна он все никак не мог сосредоточиться.

— Тебе-то все равно! Я знаю. Тебе это даже по вкусу! — снова заверещала Бетка. Губы ее дрожали, голос срывался. Одна только мысль, что их участок может уменьшиться, приводила ее в отчаяние.

Много лет работала Бетка на чужом поле, а когда они с Вилемом получили полоску пашни и несколько рядков на винограднике, она просто срослась с этой своей землей. Она всегда мечтала иметь хоть несколько виноградных лоз. Виноградник издавна считался в Поречье признаком зажиточности и достойного положения. Бетка потому еще так радела о приусадебном участке, что одна из всей семьи работала в кооперативе. Продуктов, которые им выдавали, она получала значительно меньше, чем соседи, и все-таки в их дом уже входил достаток. В прошлом году они закололи двух свиней. Никогда им не жилось так хорошо. И Бетка наслаждалась благополучием. Только теперь она начала жить по-настоящему. У нее появилась гордость, спокойная уверенность, которых она раньше не знала. Они поднялись в глазах людей куда выше, чем в те времена, когда Вилем слыл первым человеком на селе, а семья едва сводила концы с концами. Несмотря на то что прежде у них часто бывали семейные ссоры, она всегда решительно поддерживала Вилема во всех его общественных начинаниях. Теперь же она с трудом переносила те смуты, которые время от времени он затевал в селе. Она страдала, когда женщины в поле или соседки возмущались действиями Вилема. Самыми разными способами старалась она склонить мужа к спокойной, достойной жизни, но пока это плохо ей удавалось. Вилема ничто не могло изменить.

— Ты опять… опять ты к этому делу руку приложил? — спрашивала она испуганно и в то же время с угрозой.

Вилем окончательно пришел в себя.

— Господи, ну что ты! — воскликнул он. — Ведь Сайлер не дурак, чтобы затевать такое. А если бы даже кому-то и взбрело что-нибудь подобное в голову, то перед выборами он все равно не заикнулся бы. Вот пройдут выборы, тогда другое дело. Соображать надо! Из района никаких указаний не было — уж я-то знал бы. Завтра потолкую с ним.

Сам Вилем мало интересовался приусадебным участком — он был выше этого. Если бы не жена, которая вечно ворчала, не ее настоятельные требования помочь ей, когда урожаю угрожала непогода, он, возможно, и не знал бы даже, какой именно участок земли принадлежит им. Но он понимал, какие последствия могли бы иметь слухи, принесенные Беткой, и при мысли об этом по телу его пробежал озноб.

— Завтра все утрясем, — сказал он решительно, чтобы успокоить себя и отогнать нерадостные мысли, к которым придется вернуться поутру. Хотелось также успокоить жену. Она все еще пыхтела, как перегретый мотор, и обиженно шмыгала носом.

Снова заснуть ему удалось не скоро.

Утром он вышел во двор. Потянулся. Солнце приятно ласкало кожу. Воздух благоухал. Куры бросились врассыпную, когда он направился к колодцу. Вилем снял рубашку, окатил себя до пояса холодной водой и долго растирался полотенцем, довольно поглядывая вокруг. Вдруг ему показалось, что за ним наблюдают. Он быстро обернулся. Неподалеку от изгороди стояли Альжбета Мохначова и Аничка Рачекова. Хотя вчера днем Вилем и Мохначова, встретившись на площади, дружелюбно поболтали, сейчас почему-то и она, и Аничка смерили его враждебным взглядом. А когда он подошел к изгороди и поздоровался с ними, они молча повернулись спинами.

Вилем обомлел.

Бетка, выгонявшая на лужайку овцу, которую они недавно завели, видела эту сцену. Она тихонько всхлипнула.

Вот так все и началось.

Последующие события развивались быстро и неожиданно. Вилем, Адам, Эда и их кандидат Беда Сайлер не успели даже опомниться и подумать об обороне, как все уже было решено. В течение одного дня в Поречье не осталось, пожалуй, ни единого человека, который бы не осуждал Вилема и его единомышленников.

Лавина негодования и глубокого отвращения увлекла за собой и некоторых недавних сторонников Вилема. Даже Михала Бабьяка, Имру Бартовича и Людвика Купеца, которые до последней минуты горячо поддерживали Вилема, охватила паника. Они поддались общему настроению и превратились в ярых его противников. Обычно так и бывает. Те, что внезапно «прозрели», относятся к своим недавним друзьям куда с большей непримиримостью и жестокостью, чем другие, щедро поливая их грязью и требуя крови.

Вот и скотница Валерия Матяшова, которая только что поддерживала Беду Сайлера, вдруг возненавидела его. Когда утром он шел, разумеется ничего не подозревая, на автобусную остановку, она даже плюнула в его сторону.

Отныне все Поречье считало любую попытку отстранить Касицкого от руководства местным национальным комитетом кощунством. Вечером возле «Венка» собирались мужчины и орали, что выставят из села каждого, кто станет поддерживать Сайлера. А кто думает иначе, пусть убирается сам. Говорили, что уже давно следовало ожидать от Вилема и Беды такого подвоха. Были начисто забыты все добрые дела. Даже про сквер и про часы на башне храма (установка которых как раз заканчивалась) забыли, хотя все это было неразрывно связано с именем Вилема. И многое другое, сделанное Вилемом, вдруг приобрело совершенно иную окраску и характер. Все представлялось теперь только в черном свете.

Вилем, Эда, Адам и Беда Сайлер после нескольких перебранок с противниками не отважились пойти вечером в «Венок». Они собрались дома у Вилема, чтобы держать совет, как быть. Луцку послали за пивом, а Бетка сама исчезла из дому.

— Знал бы я, кто распустил этот слух, все зубы ему повышибал бы, — заявил Эда.

Он выпил пиво и поставил пустой стакан на стол.

— А не Касицкий ли это? — спросил Адам. — Он, видать, испугался, как бы Беда Сайлер его не обставит.

— Может, и он, — согласился Эда. — Теперь ясно, какое оружие они используют и как они опасны. Не брезгают ничем.

— Ты считаешь, что это Касицкий? — задумчиво произнес Беда Сайлер.

Сайлеру было лет пятьдесят; лысый, круглолицый, с глубокими складками возле рта и живыми, но какими-то испуганными глазами, он выглядел сейчас совершенно беспомощным. Надо сказать, Беда Сайлер, удостоенный чести стать кандидатом в председатели местного национального комитета, влип в эту историю совершенно случайно. И не по собственной инициативе. Правда, он был достаточно честолюбив, и возможность возглавить органы власти в селе, объединенном в один из самых сильных кооперативов области, очень льстила ему. Тем более что Вилем заверил его, будто все пройдет совершенно гладко. Сайлер заранее чувствовал себя обязанным ему. Однажды он уже оценил помощь Вилема — благодаря его вмешательству жена Сайлера стала заведующей сельмагом. Вилем за эту помощь ничего и не ждал от него — никаких услуг, И когда позднее в магазине стала работать Луцка, это было чистой случайностью, сам Вилем неохотно пошел на это. А теперь неожиданный коварный удар потряс Беду Сайлера, выбил его из колеи. Вконец растерявшись, не зная, как выпутаться из этой скверной истории, он настороженно глядел на Вилема — ждал от него помощи.

Вилем молчал.

— А что, если Беда объяснит людям все как есть? Скажет, что это неправда. И мы тоже где надо, между прочим, можем сказать кое-что о Касицком, ну то, о чем догадался Адам. Может, все и станет на свое место, — сказал Эда неуверенно.

Все молчали.

Вилем медленно потягивал из стакана пиво. Потом заговорил раздумчиво:

— Допустим. Только надо помнить, что любой разговор об этом вызовет новую волну кривотолков. А чем больше их будет, тем хуже. Пойдут разговоры в других кооперативах, скажем в Горной Рыбнице, где таких приусадебных участков вовсе нет. А те поедут в район и станут ссылаться на нас. Нельзя забывать и об этом.

— Верно, — поддержал его Эда.

— Когда все прикинешь, становится ясно, что мы увязли по уши. — Ведь если за эту историю с участками возьмутся в районе да придадут ей политический характер и примут соответствующее решение, нам придется его выполнять. Вот чем это пахнет, черт возьми! Но перед выборами никто, даже сам президент, не захочет встревать в такое щекотливое дело, хотя бы оно и пошло всем на пользу.

Вошла Луцка. Она принесла из «Венка» еще один кувшин пива.

— Ну, что там? — спросил Сайлер.

— Ничего особенного, — ответила она. — Все как всегда.

Луцка собиралась уйти. Она остановилась у зеркальца, висевшего возле окна, подкрасила губы и, послюнив указательный палец, пригладила брови.

Адам с интересом наблюдал за нею.

— По-моему, в пиве есть ром, — сообщил Эда, налив себе стакан из нового кувшина. Присмиревшие, испуганные внезапно нагрянувшей на них бедой, они скромно заказали одно только пиво.

— Ах да, пан Кужела влил в кувшин две стопки рома и ничего за них не взял, — вспомнила Луцка.

Такое внимание со стороны Кужелы согрело их сердца.

— Мне кажется, с Кужелой что-то стряслось, — заметил Эда. — В последнее время он ходит как в воду опущенный. Помните, такой же он был, когда контролер влепил ему штраф.

При этих словах Адам заерзал и растерянно огляделся по сторонам. Он единственный знал, что произошло с Кужелой. А началось все так. Когда Адам увидел, как растерялся и приуныл Вилем из-за отъезда Руды Доллара, он решил чем-нибудь отвлечь его и потешить. А так как он знал о неудачном ухаживании Вилема за Катариной в молодые годы и оба недолюбливали Михала, то он и придумал послать то самое письмо. Состряпал он его вместе с Кужелой. А чтобы все выглядело правдоподобнее, Кужела опустил письмо в Павловицах. Разумеется, они никому не обмолвились ни словом и, как истые заговорщики, выжидали развития событий, рассчитывая, что потом вместе с Вилемом будут наблюдать, как рассорятся Михал с Катариной. Адам предполагал, что эта ссора несколько свяжет руки Михалу и тогда Вилему будет вольготней. А это особенно важно именно теперь, в самый ответственный момент перед выборами.

Но дело приняло скверный и совершенно неожиданный оборот — Михал, видимо, что-то проведал, а Адам здорово поругался с Кужелой. И теперь его мучила совесть. Он даже подумывал о том, чтобы признаться во всем Вилему, но потом решительно отказался от этого своего намерения. Он не только не обрадовал бы его, а достиг бы как раз обратного. Он не мог позволить себе, просто не имел права доставлять Вилему лишних волнений при его нынешних огорчениях и заботах. (Адам и не предполагал, что своей необдуманной выходкой обрушил лавину, которая нежданно-негаданно изменила весь ход предвыборной кампании.)

Сайлер шумно вздохнул. Все снова погрузились в раздумья о горькой и безутешной действительности.

— Что же делать? — робко спросил Сайлер, нарушив молчание. Он не сводил с Вилема глаз.

— Делать что-то, конечно, надо, но что именно, я еще и сам толком не знаю, — сказал Вилем и откашлялся. — Прежде всего надо прощупать, кого им удалось подцепить на свою удочку, а кто еще с нами. Мы должны знать, на чью поддержку можем рассчитывать. На Гаваю положиться можно — тут все ясно. Но если у нас не будет достаточно сторонников в селе, это выставит нас в невыгодном свете.

В его словах определенно прозвучала воля к действию, блеснула надежда. И Эда ухватился за нее.

— Хорошо, — сказал он. — Это мы сделаем. Прощупаем село.

Однако проблеск надежды, вызванный упоминанием о Гавае, нисколько не порадовал Адама и Сайлера. Опять все надолго умолкли.

Первым поднялся Беда Сайлер. Он уезжал на работу очень рано, с первым автобусом, и ему надо было выспаться. Вид у него был по-прежнему унылый и растерянный. Эда проводил его презрительным взглядом.

— Я считаю, что мы должны были выставлять только твою кандидатуру, Вилем, — заявил он. — С тобой ничего подобного не произошло бы. Особенно после всего, что мы сделали для села. Да и виноградник у тебя есть. Тебя никто ни в чем не мог бы заподозрить и никто не смог бы очернить… Черт побери, а ведь, пожалуй, еще можно и переиграть! Ты, Вилем, сам должен был бы…

Глаза у Эды загорелись. Адаму передалось его возбуждение. Он глубоко затянулся сигаретой. Но Вилем прервал эти рассуждения:

— Где уж там! Теперь это не поможет. Они подумают, что мы только для виду отступаем. Ведь кандидатуру Сайлера предложил я сам. Пятно ложится на всех нас. А как подумаю, что если бы мы тогда не начали, то и никакого кооператива в Поречье не было бы и все жили бы по старинке, злость меня берет. Удивляюсь, как быстро все забывается. Нет у людей ни капли благодарности!

Он встал, посмотрел в окно. Все кругом уже окутал ночной мрак, только на столбе перед «Венком» горел фонарь. Он освещал часть площади, посыпанной песком. Ярко светились и окна закусочной — в «Венке» было полно народу.

У Вилема невольно вырвался вздох.

Сопротивление, оказанное сторонникам Беды Сайлера, было настолько всеобщим и стойким, что план Вилема рухнул в самом начале. Единомышленники Вилема отказались от его осуществления после первых же робких попыток. Поречане открыто выражали им свое глубокое презрение и возмущение, не скрывая, что хотят покончить с ними раз и навсегда. Все смотрели на них словно на каких-то террористов, которые хотят сжить со света популярного, любимого народом и избранного им президента, как на изменников, готовящих открыть ворота крепости, окруженной врагом. Было ясно, что Беду Сайлера и Вилема никто выбирать не станет, что поречане во время выборов просто вычеркнут их в бюллетене. Вилем даже подумывал, что ему, вероятно, надо бы съездить в район и посоветоваться. Но он был настолько расстроен, что у него просто опускались руки.

А тут еще случилась беда у Эды — на скотном дворе заболели несколько коров. Каким-то непонятным образом в кормовую смесь, которую обычно приготовлял он сам, попала мочевина. Эда ни на минуту не покидал коровника, там и ночевал. Почти одновременно произошла неприятность и у Адама. В расстройстве чувств он обработал культиватором поле раннего картофеля в Сухой долине, принадлежавшее соседнему Мочаранскому кооперативу.

Вилем ходил как в воду опущенный. Ни к чему не проявлял интереса. Был угрюм и молчалив. Казался самому себе слабым и беспомощным, как малое дитя. Хотя солнышко припекало, он ходил в наглухо застегнутом пиджаке, как бы подчеркивая, что не желает считаться с новым отношением к нему односельчан. Уже третий день не брился. Даже курить ему не хотелось, голова просто разламывалась. В таком отчаянно скверном положении Вилем еще не бывал — он оказался в полной изоляции.

Правда, когда он однажды зашел в «Венок» выпить кружку пива, Кужела пододвинул ему стопку рома. Но к немалому его удивлению, Вилем отказался. Он заплатил и быстро вышел. Его задело за живое, что, наливая ему пиво, Кужела боязливо поглядывал на двух посетителей, сидевших за столиком, которые при появлении Вилема тотчас же умолкли.

Единственным человеком, не изменившим к нему своего отношения, была его дочь. К слухам, которые встревожили и всполошили все Поречье, Луцка отнеслась совершенно безучастно, будто это ее нисколько не касалось. Она выглядела довольной и счастливой. Ей приходилось иногда в горячую пору сразу после окончания работы в магазине брать мотыгу и идти на приусадебный участок помогать матери. Она делала это неохотно и работала безо всякого рвения, на что отец смотрел сквозь пальцы.

Свое одиночество Вилем переживал настолько тяжело, что обычное отношение к нему Луцки воспринимал как удивительно нежное, внимательное. И это согревало его — значит, он все же не совсем одинок. Он платил ей пониманием и снисходительностью к ее поздним вечерним прогулкам. Даже слыша ночью странные шорохи и приглушенный шепот в ее комнате, он оставался в постели и только вздыхал.

Наступил четвертый «черный» день. Сегодня Вилему было особенно муторно. Голова у него трещала. Они с Беткой были дома одни. У Луцки разболелся зуб, и она уехала в Павловицы к врачу. За обедом Вилем почти не притронулся к еде, и Бетка сидела с обиженным видом на табуретке у плиты, держа на коленях тарелку.

Вилем ушел в спальню, громко хлопнув дверью, и улегся на постель.

Даже через закрытую дверь он слышал, как вздыхает, всхлипывает и шмыгает носом жена. Было в этих звуках что-то сердитое и воинственное; то была не оборона, а нападение, и это еще больше угнетало и нервировало Вилема. Ее вздохи и плач сопровождались громыханием посуды и ведер — чего Вилем не переносил с детства. Он накрыл голову подушкой, но тщетно — звуки терзали его. Они олицетворяли собой Бетку, и она представлялась ему еще более тощей и костлявой, чем была на самом деле, какой-то колючей. Единственным плавным изгибом, единственным округлым местом у нее, казалось, был подбородок. Издавна накапливавшаяся горечь и неудовлетворенность жизнью переполняли Вилема. Он предпочел встать и уйти.

Вилем направился к себе в канцелярию. Шел посередине площади: возле домов грелись на солнышке односельчане. На том месте, где, пробиваясь сквозь слой привезенного сюда песка, буйно росли травы и ромашки, он встретил лесника. Тот слонялся по площади, стараясь держаться поближе к дому Рачековых. В другое время Смолак охотно поболтал бы с Вилемом, но сегодня только кивнул ему, с опаской оглядевшись по сторонам.

С отвратительным ощущением, как побитая собака добрел Вилем до канцелярии. К головной боли прибавилась боль в желудке. Обводя страдальческим взглядом комнату, он увидел на полке бутылку пива и почувствовал отвращение к выпивке. Такое случалось с ним редко и только после сильного загула. Он убрал бутылку в шкаф, чтобы она не мозолила глаза, и обвязал голову мокрым полотенцем.

Теперь уже не было никаких сомнений: они потерпели поражение. И в своих собственных глазах он выглядел сейчас святым великомучеником Вилемом — покровителем осужденных на смерть.

Почему он такой невезучий? Вечно его преследовали неудачи, хотя поначалу все иной раз складывалось наилучшим образом. Планы его были превосходны. Казалось, перед ним открывается весь мир. Но затем каждый раз происходило что-то неожиданное, и все рушилось. Жизнь становилась мерзкой, отвратительной. Вилему вспоминалось сейчас все самое печальное, горькое, с чем ему довелось столкнуться.

«Что бы я ни делал, как бы ни старался, а под конец все шло насмарку, — думал он. — Проклятие, почему-то всегда мне все выходит боком! Как тогда, с тем летним навесом!»

Восемь лет назад поречане были против кооператива. Вилем сплотил тогда первых смельчаков, сторонников нового, чтобы покончить с бедностью, со старыми устоями и открыть селу путь к расцвету. Большинство поречан видело в кооперативе прежде всего сомнительную, рискованную и даже оскорбительную затею. Осуждением и злорадными насмешками встречали они каждый шаг смельчаков.

Вилему и его единомышленникам приходилось туго — все у них шло вкривь и вкось. Даже среди сторонников находились такие, которые в душе осуждали бессмысленную, по их мнению, попытку основать кооператив, но вступили в него, опасаясь каких-либо санкций. Настроение падало, и кооператив едва держался на ногах.

Однажды под вечер Эда пас — тогда совсем еще небольшое — кооперативное стадо в Кругах. На этом пастбище с давних пор был загон с навесом для скота. Навес был уже старый, прогнивший, стропила местами обрушились, и в дождь скотина все равно мокла под ним.

Эда и Вилем сидели у костра и поджаривали на огне кусочки сала, когда около них вдруг остановилась машина секретаря райкома. Секретарь решил сократить путь, и машина свернула с шоссе на узкий проселок, который пересекал пастбище. В сухую погоду так быстрее можно было попасть в Горную Рыбницу.

Они разговорились. Нежданный гость оглядел коров, укрывшихся под навесом. Неухоженные, грязные, они лежали в навозной жиже. Секретарь возмутился. Так вести хозяйство! Это же просто издевательство!

— Да разве ваши коровы будут давать молоко? Ведь это же самый настоящий свинарник! Неужели нельзя навести порядок, построить новый навес?

Эда, который с детства был не в ладах с чистотой, виновато молчал.

— Работы невпроворот, — объяснил Вилем устало. — А работников — раз-два и обчелся. В селе нас не больно-то жалуют.

— Знаю, — вздохнув, сказал секретарь. — И все же надо решительно взяться за дело. Постройте новый навес, а корма у вас достаточно. — Он обвел взглядом пастбище. — Да и лес под боком.

Вилем пригласил его к костру. Предложил отведать поджаренного на прутиках сала. Секретарь сперва отказывался, но потом все же присел на камень, который принес ему Эда. Дальнейший разговор проходил уже в более спокойных тонах. Воздух так и благоухал ароматом трав и цветов.

— К такому сальцу хорошо бы стаканчик вина, — сказал Вилем.

— Что ж, можно сбегать, — предложил Эда, многозначительно посмотрев на запыленную «волгу».

Секретарь отправил в Поречье шофера. Эда съездил с ним. Этот вечер у костра доставил всем большое удовольствие.

Дней через десять Эда спозаранок пригнал коров на пастбище — ночь скот провел в хлеву — и остановился как вкопанный.

Что это — сон? Ему даже почудилось, что он слышит колокольный перезвон. Он зажмурил глаза и снова открыл их. В Кругах сияли на солнце новым тесом загон-навес, ограда и даже просторная сторожка. И все это — из свежего леса, ослепительно чистое — казалось просто нереальным.

Эда подошел поближе, ощупал все своими руками. В сторожке были даже нары, столик и место для бидонов… Он ничего не мог понять. Еще вчера на пастбище было все как обычно. Сегодня же на месте старого навеса осталось только огромное черное пятно — от навозной жижи. От прогнивших, сломанных кольев не было и следа.

Он бросил стадо и помчался за Вилемом. Эда нашел его в амбаре и, задыхаясь, стал рассказывать о чуде. Вилем сперва подумал, что тот спятил, потом решил: Эде что-то померещилось спьяну. Уж ему-то, Вилему, первому было бы известно, если бы что случилось. Да и на такое дело, как постройка нового навеса, даже времени не хватило бы. Но все же он вместе с Эдой отправился на пастбище.

Всю дорогу Вилем клял на чем свет стоит и себя, и Эду за пустую трату времени. А когда пришел на пастбище, остолбенел. Потом ущипнул себя; не снится ли ему? Огляделся вокруг: не заблудились ли они. Нет как будто.

Оба стояли как вкопанные и молчали. Мимо как раз проходил лесник Мигалко, предшественник Смолака.

— Ну, каково? — спросил он и загадочно улыбнулся.

Лесник-то знал, в чем дело. Ночью, когда он возвращался из леса, его пес что-то почуял, начал лаять и привел его к пастбищу. Еще издали он услышал громкий стук и заметил какое-то странное оживление. Мигалко, подойдя ближе, увидел в свете луны две машины, груженные лесом, и человек пятнадцать рабочих. Они ломали старую ограду загона и тут же ставили новую. Собирали и сбивали заранее приготовленные стропила, балки для навеса.

— Что вы тут делаете? — спросил Мигалко.

К нему подошел секретарь райкома. Он был явно недоволен, что лесник застал их за этой работой. Они немного потолковали. А затем Мигалко ушел. Потому-то и улыбался он сейчас. Улыбка его сбила Вилема с толку. Он понял ее по-своему. Мочаранское лесничество, которому принадлежала лесная зона Поречья, взяло над их кооперативом шефство — ни в Мочаранах, ни в Горной Рыбнице кооперативов тогда еще не было. Лесничество должно было помогать пореченским кооператорам, но пока ничего не делало. Вот Вилем и подумал, что у шефов заговорила совесть и они решили удивить поречан.

— Так это вы построили? — спросил он.

— Хорош подарок, а? — сказал лесник. Он уклонился от прямого ответа и вновь улыбнулся.

Эда предложил ему сигарету. Вилем, полный благодарности и внезапно пробудившихся надежд, добавил:

— За мной бутылочка, друг. Приходи. Вечером разопьем в «Венке».

Слух о чуде в Кругах быстро разнесся по селу, и многие, не поверив, побежали туда поглядеть.

Произошло это утром, часов около семи. Вилем решил не терять времени даром. В одиннадцать часов он — как был в рабочем костюме, с приставшими отрубями — появился в кабинете секретаря районного комитета.

— Товарищ секретарь, тебе следовало бы снова заглянуть к нам, — сказал он, улыбаясь во весь рот.

— Хм… С меня пока хватит последней поездки, — ответил секретарь.

Он сидел за письменным столом, к которому был приставлен длинный стол для заседаний, где лежала уйма бумаг. Секретарь испытующе поглядел на Вилема.

— И все же тебе следовало бы приехать еще разок, — продолжал уговаривать его Вилем.

Голос его обрел некую таинственность.

— У вас какие-то новости?

Вилему казалось, будто секретарь дружески протянул ему руку.

— Да. Навес… — сказал он. — Мы серьезно обсудили твое предложение, товарищ секретарь, и взялись за ум. Короче говоря, сказали себе: «Товарищ секретарь был прав», поплевали на ладони, взяли в руки инструмент — и вот результат!

— Смотри-ка, значит, у вас все получилось?! — насмешливо заметил секретарь.

Но тут ему пришло в голову, что Вилем, видимо, продолжает игру, которую начал он сам. Разговор стал его забавлять. Он был доволен, что удивил пореченских кооператоров, хотя сам не смог бы объяснить, почему решил им помочь. Вероятно, тот короткий отдых на пастбище (он давненько не сиживал у костра!), запах насаженных на прутики и обжаренных на огне ломтиков сала, глоток вина из захватанной бутылки — все это запало ему в душу. Но помимо того, он хотел также показать пореченским руководителям, что они должны делать. Вот он и попросил на лесопильном заводе заготовить навес и все остальное.

— Во сколько же вам это обошлось? — спросил он с любезной, почти ласковой улыбкой, которая еще больше подбодрила Вилема.

— Ну… пока точно сказать не могу. Еще не все подсчитано. Немного помогло нам и лесничество, — бросил Вилем как бы невзначай. Потом вздохнул, собираясь добавить еще что-то.

— А как коровы? Все такие же грязные? — перебил его секретарь.

Вилем было запнулся, но улыбка тут же снова заиграла на его лице.

— Понятное дело! — заговорил он. — Это все равно как с человеком — вымоется, наденет новое исподнее, ляжет в чистую постель, и сразу ему так хорошо станет, даже дышится легче, да и чувствует он себя здоровее. Короче говоря, в форме он по всем статьям. И со скотиной так же. Тут мы уж приложим силы. Но сначала, чтобы коровы не стояли в грязи, мы решили построить навес. И что за навес, просто чудо! — вернулся он к тому, ради чего явился сюда. — Вот я и думаю, что теперь дело у нас пойдет.

Он говорил, искренне веря во все, что говорит. И чувствовал, как растет в нем вера в свои силы, а вместе с ней и гордость.

— Думали, работа угробит нас. Но люди загорелись и сделали все необходимое. Теперь следовало бы немножко поддержать в них боевой дух. И мне кажется, небольшая денежная помощь была бы очень кстати. Раз уж дело у нас стронулось, надо и нам пойти навстречу. Подкинуть немного деньжат…

Взволнованно, но ясными, невинными глазами смотрел он на секретаря. Тот удивленно вскинул голову, выпрямился.

— Людей эта работа подняла в их собственных глазах, — гнул Вилем свою линию. — Когда все было готово, у каждого стало на сердце радостно. И вообще теперь помощь кооперативу значила бы куда больше, чем просто деньги; у нас тогда произошел бы самый настоящий перелом. Члены кооператива поняли бы: стоит не пожалеть своего горба — и результат налицо. Можно было бы приниматься и за дела поважнее.

Наступило недолгое молчание.

Секретарь пристально вглядывался в лицо Вилема. Он вдруг почувствовал, что он обманут, оказался в дураках. Его словно обокрали, да еще и опозорили. Он возмутился.

Вилем хоть и заметил признаки опасности, но не сумел вовремя отступить с занятой позиции. Да и не понял, почему изменилось настроение секретаря. И узнать причину этого, естественно, не мог, поскольку ни сном ни духом не ведал, что сделал для них секретарь.

— Вот… — сказал он нерешительно. — Вот я и думал…

— Вон! — рассвирепев, закричал секретарь.

Он подскочил к двери и открыл ее.

— Ступай прочь! — громко, с неподдельным гневом крикнул он.

Вилема как ветром сдуло.

Все Поречье долго толковало о «чуде». Вслед за тем на Вилема одна за другой свалились новые неприятности; он окончательно упал в глазах односельчан. Не прошло и недели, как кооператив развалился.

И все же в истории с навесом намерения Вилема были самые честные и добрые. Ведь он действительно готов был на все ради кооператива. Но что бы он ни делал, невезенье преследовало его. Что бы он ни затевал, все шло прахом. Короче говоря, он был жалкий, достойный презрения неудачник. Сам он мог объяснить это только тем, что, когда он появился на свет, вокруг кровати, должно быть, бегала черная кошка.

В таком состоянии — с повязанной мокрым полотенцем головой — и застал его Михал. Вилем сидел, тупо уставившись в одну точку.

Когда он вошел, Вилем долго глядел на него, словно на привидение, — он не слышал шагов. Потом жалкое выражение его измученного лица сменилось растерянностью, похожей почти на страх.

Он хотел было сдернуть с головы полотенце, но сообразил, что Михал все равно уже видел его. Руку с мокрым полотенцем он бессильно уронил на бумаги, которыми был завален стол.

— Что с тобой? — спросил Михал.

— Голова разламывается от этих окаянных бумаг, — ответил Вилем.

Он пытался скрыть от Михала истинную причину своего тягостного состояния — ведь он едва не плакал.

— И я их не жалую, — поддержал его Михал. — Порою у меня от них тоже голова идет кругом.

Покрасневшие глаза Вилема испытующе смотрели на председателя кооператива.

Михал держался по-дружески, так, будто в Поречье ничего и не произошло. Он понимал, что все уже решено, что Вилем побежден и у них с Касицким свободное поле деятельности. Угрызений совести за происшедшее он не испытывал. Напротив, это его даже немного позабавило. О том, кто был первопричиной такой невероятной предвыборной сумятицы, он узнал совершенно случайно и вначале даже не поверил этому. Катарина ничего ему не сказала; только по ее намекам да и по многозначительным и загадочным улыбкам он догадался, что она приложила руку к этому делу. Михал предоставил событиям развиваться своим ходом. В то же время он сознавал, что заходить слишком далеко в истории с Вилемом и Бедой Сайлером было бы неразумно. Ему вспоминался эпизод с автобусом павловицких экскурсантов, которые явились в Поречье и приняли участие в голосовании, и по телу его пробегал легкий озноб. Теперь Михал был уверен, что в селе у него крепкая опора. И ему хотелось поскорее взяться за осуществление своих давних планов. Михал был убежден, что для пользы дела необходимо запрячь в них и Вилема.

— Шел мимо и решил заглянуть к тебе, — сказал Михал, — Как обстоит дело со списком избирателей? Все в порядке?

— Да, — хмуро подтвердил Вилем, все еще сам не свой. — С этим все в порядке.

— Гм… Но меня, Вилем, беспокоит еще один вопрос. Как ты думаешь, в Гавае угомонились? Не учинят там никаких безобразий? — Михал поглядел на заросшее, диковатое лицо Вилема. — Было бы хорошо, чтобы председателем остался Касицкий, вообще, чтобы все осталось по-старому. Из списка кандидатов никого не следовало бы вычеркивать. По-моему, список такой, как надо!

Вилем внимательно слушал Михала. Временами у него от волнения перехватывало дыхание. «Что у Михала на уме? Ведь он прекрасно знает, что гавайские избиратели не решат исхода выборов, если их не поддержат в Поречье. Так что же он?..»

— Нам надо сделать все, чтобы в бюллетенях вообще никого не вычеркивали, — продолжал Михал. — Это необходимо в интересах всего села.

Он хорошо знал, чего добивается.

А до Вилема так и не доходило: ведь Михал мог бы теперь раздавить его, почему же он этого не делает?

У него еще не было уверенности, правильно ли он понял председателя. Он бросил на Михала испытующий взгляд — хотелось по выражению его лица узнать, не ошибся ли он, но никакого недоброжелательства не заметил. И тогда, несмотря на тревогу, в душе Вилема затеплилась неясная надежда.

— Что касается Керекеша, то это была превосходная идея, — сказал Михал. — Мы будем иметь на них больше влияния, если выберем их представителя в национальный комитет.

У Вилема отлегло от сердца, хотя настороженность не покидала его.

— Как раз это я и имел в виду. Ведь нам то и дело приходится там что-то улаживать, утрясать, — осторожно заметил он, желая подчеркнуть и свое участие в делах кооператива. — Как вот теперь, с выборами.

— Так они не будут вычеркивать? — спросил Михал.

Вилем на секунду замер. Он понял, что председатель протягивает ему руку помощи, и ухватился за нее, не дурак же он!

— Я слышал кое-что, — сказал Вилем. — Но я бы… Пожалуй, мы с Альбином сможем уладить… С ними легче договориться тому, кто не состоит в кооперативе, — многозначительно сказал он. — Порою случаются такие дела, которые никогда не предусмотришь, будь ты хоть семи пядей во лбу, а они обрушиваются на тебя как гром среди ясного неба. — Слова его звучали искренне и убедительно. — Взять хоть Беду Сайлера. Какой поклеп на него возвели, а он-то ничего похожего и в мыслях не держал.

— Знаю, — согласился Михал.

Он вынул из пачки сигарету и закурил. Вилем с волнением следил за ним.

— Понимаешь, с выборами нам надо внести ясность, — продолжал Михал. — Ведь если люди будут думать, что Беду Сайлера по-прежнему прочат в председатели, его вообще не выберут.

Относительно избрания в комитет самого Вилема Михал даже не обмолвился, но тот и сам прекрасно сознавал, что печальный прогноз относится также и к нему и что он более чем реален.

— Самое лучшее для всех нас — договориться и заявить, что председателем останется Касицкий. Это успокоит людей. Как ты думаешь?

Вилем слушал его, задумчиво покусывая губы. Он знал, что они проиграли и любое сопротивление без помощи извне было бы совершенно бессмысленным. А тут ему неожиданно дается возможность уйти от полного поражения. Он проглотил эту горькую пилюлю. Что ж, надо было смириться.

— Я… — начал неуверенно Вилем, — я точно так же думаю. Это было бы политически правильное решение, — сказал он, и ему сразу стало как-то легче.

Он вдруг поднялся и достал из шкафа бутылку, которую незадолго перед тем убрал с глаз долой. Откупорил ее и разлил пиво в стаканы. Потом выглянул в окно и озадаченно воскликнул:

— Что это там столько людей?

— Наверное, пришел автобус.

— Нет, похоже у «Венка» какая-то потасовка.

События последних дней привели Эду в небывало тягостное состояние духа. У него тоже было мучительное ощущение, что они в западне, что надвигается самая настоящая катастрофа. Двое суток подряд не выходил он из коровника и вот теперь — уже далеко за полдень — шел домой. По дороге заглянул в «Венок» и выпил на голодный желудок три большие стопки рома. Опрокинул их одну за другой прямо у стойки. И вконец расстроился. Он был убежден, что кто-то нарочно подсыпал в корм мочевину, иначе объяснить происшедшее он не мог. Всю свою жизнь, с самого раннего детства, занимался он одним делом — выхаживал коров, и ничего подобного у него никогда не случалось. Он был готов подозревать каждого и даже тут искал связь с предвыборной борьбой.

Эда, так же как и Вилем, всегда знал, чего хотел, но был чересчур упрямым. Он упорно отказывался мириться с действительностью, если она не отвечала его представлениям, приспосабливаться он не мог и не умел. Он никогда не признавал поражения. И чем труднее были обстоятельства, тем воинственнее и настойчивее он становился. Потому-то так тяжело Эда переживал теперь бездействие. Для него и сейчас речь шла прежде всего о важном святом Деле. Ему представлялось, что они сейчас похожи на человека, которого во время драки пырнули ножом, а он сидит и смотрит, как льется кровь, и не делает ничего, чтобы ее остановить. Это было невыносимо.

Перекинувшись несколькими словами с Кужелой, Эда выпил четвертую стопку рома и вышел еще более раздраженный. На площади возле «Венка» он натолкнулся на Людвика Купеца. Завязалась перебранка, короткая, но острая. Эда назвал Купеца «старой крысой».

До последних дней они хорошо относились друг к другу. Людвик с давних пор принадлежал к самым верным друзьям Вилема. Сколько невзгод пережили они вместе! Эда не забыл, что этой зимой, участвуя в совместной акции, Людвик действовал особенно энергично. Тем тяжелее переживал он его измену.

— Чего пристаешь? — спросил Людвик.

Его обветренное лицо побагровело. На всякий случай он отбросил недокуренную сигарету.

Кужела, выйдя из закусочной, наблюдал за ними.

— Ты крыса… изменник, — произнес Эда с таким презрением, на какое только был способен. Да вдобавок еще и плюнул.

— Иди ты… — отпарировал Людвик, пока он еще держал себя в руках.

Эда обрадовался, он был почти благодарен Людвику: ведь тот дал ему повод для драки. И если дело до нее не дошло, то только благодаря Густе, который неожиданно появился перед «Венком». Заметив опасность, он вмешался в ссору недавних друзей, и кое-как ему удалось успокоить обоих. Разочарованный, Эда подтянул пояс и собирался уже уйти, как ситуация неожиданно вновь обострилась.

Подошел автобус. Вышедшие из него люди (среди них был и Беда Сайлер) каким-то чутьем уловили, что происходит. В адрес Эды раздались насмешки, и тучи вновь сгустились.

Новой опасности Густа не заметил, потому что взгляд его был прикован к Луцке, которая тоже вернулась из города.

У нее было чудесное настроение. После зубного врача она зашла к парикмахеру. Волосы, уложенные пышными волнами, так и сверкали над ее лбом. Красно-черный свитерок плотно облегал фигуру. Губы были слегка подкрашены розовой помадой. Она остановилась, увидев Густу, кивнула ему.

— Привет, Густа!

Вот тут-то и раздался первый удар. Эда, застрявший, как в сетях, в толпе приехавших из города, услышав насмешки, затрясся от ярости. Когда же он увидел Беду Сайлера, который поспешно, опустив голову, с видом побежденного, выходил из вражеского окружения, он почувствовал, что все это имеет важное значение не только лично для него, но и для общества. С воплем «Ах ты, крыса проклятая!» Эда накинулся на Людвика.

Густа на секунду опешил. Он видел, как Эда двинул Купеца кулаком по лицу. Тот закачался, но, как мужик крепкий, умеющий постоять за себя, вернул удар. Поднялся галдеж.

Густа кинулся к дерущимся. Один случайный удар почти сбил его с ног, но он применил несколько приемов дзюдо и развел драчунов. Луцка восторженно следила за ним. А Густа, зная, что за ним наблюдают, демонстрировал высокий класс; он был почти счастлив, что ему представилась возможность показать себя.

Однако, несмотря на его вмешательство, возникла угроза, что в драку вступят и другие. Воспрепятствовали этому уже Михал с Вилемом, вклинившиеся в толпу.

Все же потребовалось еще какое-то время, прежде чем Эда и Людвик утихомирились и всеобщее возбуждение ослабло. С непостижимой быстротой по площади разнеслось, что Михал и Вилем договорились между собой, что приусадебных участков урезать никто не будет и что не следует вычеркивать в бюллетенях ни Касицкого, ни Беду Сайлера, ни Вилема, ни Керекеша. Короче говоря, все останется по-прежнему, и драка, выходит, была просто недоразумением. Взбудораженная толпа понемногу стала успокаиваться. А вскоре успокоилось и все село.

Но Эда так ничего и не понял.

Когда Вилем увел его в сторону, он мрачно глянул на разорванный рукав рубашки и с досадой обронил:

— Проклятый Густа, очумел он, что ли? Не дал как следует врезать этому подлецу Людвику…

— А что, собственно, произошло? — спросил Вилем, хотя догадывался о причине драки.

Эда сплюнул.

— Ничего. Просто я ему сказал, что он крыса и подлец. Таких типов я, Вилем, не выношу. Меня от них тошнит.

Вилем посмотрел на него долгим взглядом. Сейчас, оказавшись лицом к лицу с Эдой, он мгновенно утратил хорошее настроение, которое появилось у него после разговора с Михалом.

— Да, все пошло у нас шиворот-навыворот… Знаешь, Эда, я должен тебе кое-что разъяснить… — почти официально сказал он.

Как уже говорилось, драка между Эдой и Людвиком Купецом была запоздалым взрывом — следствием длительной напряженности. Она случилась в тот момент, когда опасность братоубийственной предвыборной борьбы уже миновала и волна вражды начала спадать. Вилем несколько раз, хотя и с болью в сердце, публично заявлял, что ныне Касицкий — самый подходящий и вообще единственный кандидат на пост председателя комитета и что лично он будет его поддерживать. В ответ на это Михал снял с Вилема и Сайлера обвинение, которое вызвало такую бурю страстей и послужило причиной стольких волнений.

Уже явно ощущалось, что дыхание Поречья становится размеренным и спокойным. Все страхи остались позади. Душевному успокоению способствовали также и другие обстоятельства. Основные весенние работы закончились. Солнце грело вовсю. Если ночью, случалось, шел тихий теплый дождичек, то утро было обычно погожее. Дни стояли — краше не придумаешь. Весна шестидесятого года была в Поречье просто великолепной. Наконец пришло сообщение, что дождевальная установка готова и находится уже в пути.

Кто-то в «Венке» даже заявил: «Выборы в Поречье теперь, можно сказать, и не нужны. Все ясно заранее». Это заявление было совершенно правильным, хотя единство поречан не возникло самопроизвольно и не было таким радостным, как в начале весны, когда они все вместе приводили в порядок площадь.

Особенно тяжело переживал провал Эда. Поведение Вилема его глубоко разочаровало. Два дня он старательно избегал встреч с ним, считая и его изменником. Но Вилем, решив предотвратить полный разрыв, сам отыскал Эду и завел с ним долгий разговор. Он покаялся и признал поражение, которое уже было предрешено, разъяснил положение вещей.

— Послушай, ведь на этом наша жизнь не кончается. А потом, по-моему, вообще ничего особенного не произошло. Между прочим, пока все остается так, как было. И если хочешь знать, наша позиция в комитете даже станет сильнее, потому что Керекеш всегда будет держать нашу сторону. Поэтому, я думаю, надо, чтобы выборы прошли гладко. Это имеет и международное значение — нашей партии и правительству важно, чтобы все кандидаты получили как можно больше голосов. Эти выборы должны пройти наилучшим образом, потому что товарищ президент Новотный после них должен подписать новую конституцию.

С таким государственного характера доводом Эда согласился, хотя и без особой радости.

Читая очерковую книгу Яна Козака «Охотник в тайге», в которой о литературе нет ни слова, вдруг ясно понимаешь, в чем таится примечательное свойство его писательского подхода к жизни.

Несколько слов об этой книге, известной пока лишь чешскому читателю. Человек, влюбленный в природу, Ян Козак за последние годы совершил несколько путешествий по Сибири, причем путешествий необычных. Недолгие сборы в областном или районном центре — и гость из Чехословакии отправляется в сопровождении кого-нибудь из местных охотников в глубь тайги, где начинается для него «жизнь в лесу», подобная описанной когда-то Генри Торо. Охотничья избушка, один-два верных товарища (а иной раз и полное одиночество), ружье, сетка для ловли рыбы, фотоаппарат, бинокль… Ежедневные встречи с куропатками, тетеревами, белками, кабаргами, росомахами, а порой и с медведями — встречи мирные и немирные… Так жил он в безлюдной тайге зимой, когда морозы доходили до —48°, весной, во время бурного «взрыва» лесной жизни, и поздним летом и осенью — всего больше восьми месяцев. На материале этих таежных путешествий и возникли две книги очерков дневникового характера: зимняя — «Охота на Бамбуйке» и весенняя — «У Снежной реки», которые были изданы вместе; так родилась книга «Охотник в тайге», прекрасно иллюстрированная фотографиями автора.

Так вот, в этих очерках с неожиданной наглядностью раскрывается облик автора не только как охотника и любителя природы, но и как писателя. Речь идет в данном случае не о литературном стиле, ни о технике писательского ремесла, а об умении художника, так сказать, вживаться в жизнь. У Козака оно поистине завидное. Он очень добросовестен и настойчив, во-первых, в своем неизменном пытливом интересе ко всему, что его окружает, а во-вторых, он обладает свойством прекрасно сходиться с людьми, пусть даже очень далекими от него по образу жизни, — чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть хотя бы страницы, посвященные совместным блужданиям по тайге со старым охотником-бурятом Доржой. И наконец, он всегда готов разделить со своими новыми товарищами любой труд, любую заботу, он не наблюдатель, а соучастник их дел — для писателя черта отнюдь не маловажная.

Перевернув последнюю страницу таежных очерков, лучше представляешь себе, как собирался материал и для других книг, написанных Я. Козаком, в каком интенсивном человеческом общении они рождались. Разумеется, это была совсем иная действенность, с другими хлопотами, проблемами, с совсем иными человеческими типами, но жил в ней и переносил ее на свои страницы тот же чуткий, внимательный и любящий людей автор, каким мы увидели Козака в его охотничьих записках. А тематическая дистанция между ними и социально-психологическими романами, повестями, рассказами, посвященными кипучей современности своей страны, лишь говорит о способности писателя многое охватить и вместе с тем оставаться самим собой в очень различных жизненных сферах.

Сын заводского слесаря и крестьянки, работавшей по найму у кулака, Ян Козак родился в небольшом городе Роуднице, недалеко от Праги. Было это в 1921 году. Подростком, после школы, учился в торговом училище, затем работал (и, кстати, писал стихи, даже издал небольшую книжку стихов), был одним из вожаков трудовой молодежи, организаторов сопротивления гитлеровским оккупантам. В 1945 г. Ян Козак — секретарь райкома комсомола, тогда же он вступил в Коммунистическую партию Чехословакии.

Комсомольская и партийная работа (в начале 50-х годов он окончил Центральную партийную школу) привила Козаку вкус к общественным наукам, прежде всего — к истории и экономике. Он становится преподавателем Высшей партийной школы в Праге, где читает новейшую историю Чехословакии и историю КПЧ. Хорошо владея фактическим материалом, он обнаруживает вместе с тем и солидную теоретическую подготовленность, что будет, в частности, убедительно доказано им тогда, когда возникнет потребность политически анализировать уроки сложных процессов, происходивших в чешской литературе 60-х годов. А его практическое знакомство с «новейшей историей» своей страны все время расширялось благодаря активному участию в событиях, постепенно изменявших лицо чехословацкого города и в особенности деревни.

По партийной командировке Козак часто ездит в Восточную Словакию, помогая местным крестьянам создавать кооперативные хозяйства. Здесь он узнает много для себя нового, видит людей на решающем жизненном переломе. Автор юношеского поэтического сборника делает первые шаги в прозе. В 1961 г. выходит его книга «Горячее дыхание», в которой рассказывается о людях восточнословацкой деревни, об их недавнем прошлом и настоящем, о сложных путях перехода к новым формам хозяйствования и новым человеческим отношениям. Этому же материалу, этому краю, как и стремлению исследовать живую современность с ее проблемами, процессами и характерами, писатель останется верным и в последующих своих произведениях.

С 1970 года Ян Козак — председатель Союза чешских писателей. Член Центрального Комитета КПЧ, лауреат Государственной премии им. Клемента Готвальда.

В своих писательских признаниях — вообще-то он не очень охотно говорит о себе — Козак не раз упоминал об исключительном влиянии, которое оказала на его духовное формирование наряду с творчеством таких социалистических чешских писателей, как С. К. Нейман, М. Майерова, М. Пуйманова, И. Ольбрахт, Ю. Фучик, великая русская и советская литература. Среди самых любимых своих авторов он называет Горького, Шолохова, Паустовского… В своем докладе на учредительном съезде чешских писателей, ставшем программным документом нового писательского Союза, он четко и твердо сформулировал мысль о едином творческом методе, который объединяет писателей его страны с советской и другими социалистическими литературами:

Первой книгой Яна Козака, которая стала известной советскому читателю, была его повесть «Марьяна Радвакова», входившая в сборник «Горячее дыхание». В СССР она была переведена на русский и литовский языки, в переводе на украинский вышла в г. Прешове (Восточная Словакия). Для советской литературы, особенно периода 20—30-х годов, это очень знакомая тема — тема «распрямления», раскрепощения женщины, вырывающейся из тяжелого семейного, а вместе с тем и социального ярма. Десять лет Марьяна была невесткой, а вернее, батрачкой в угрюмой и скупой зажиточной семье, не узнав ни любви, ни уважения к человеческому достоинству. Возможность избавления — да и самую решимость женщины свободно распорядиться собственной судьбой — принес новый, социалистический строй. Уходя из постылой семьи с человеком, которого она узнала в совместном труде и полюбила, Марьяна ставит решительную точку над всем старым:

Процессы социалистического преобразования села, классовая борьба, формирование сознания людей, ведущая роль партии коммунистов показаны и в последующих книгах Яна Козака — романе «Сильная рука» (1966) и сборнике рассказов «Западня» (1968).

В 1971 г. увидел свет новый роман Козака — «Святой Михал», удостоенный Государственной премии имени Клемента Готвальда.

В кратком авторском предисловии писатель сообщает, как собирались материалы к этому произведению, как оно готовилось и складывалось в его сознании. Мы снова видим характерные для Козака методы «внедрения в материал».

Автор даже признается, что у него не хватило бы фантазии написать роман, если бы на его глазах не созревали судьбы персонажей. И эта непосредственная писательская близость к жизни, к изображаемым людям действительно отчетливо ощущается при чтении «Святого Михала».

Писатель знал бедность, отсталость, нищету старой деревни в этих глухих когда-то краях. В новом романе он показывает село, в котором уже утвердился и окреп кооперативный строй. К людям пришла зажиточность. Смена красок ощущается во всем — не только в пейзажах и портретах, но и в самом жизнеощущении героев.

Уже в «Марьяне Радваковой» Козак заявил о себе как писатель очень внимательный к обыденному, будничному течению жизни, которое вместе с тем отнюдь не лишено значительных конфликтов и столкновений. В «Святом Михале» перед нами будничная, повседневная жизнь целого села, села нового, кооперированного, довольного результатами своего труда, но, разумеется, отнюдь не успокоившегося на первых достижениях и потому волнуемого многими и разными заботами, проблемами, страстями.

Писатель постоянно вместе со своими героями в их общественных и житейских заботах, больших и малых. Слишком «малого», недостойного внимания для него, пожалуй, даже вовсе не существует — он рассказывает о простых, земных людях и берет их такими, как они есть, с их достоинствами и недостатками, радостями и печалями. Конечно, его интересуют прежде всего аспекты социальные, общезначимые, но и добрую беседу за бутылкой славного пореченского вина с обильной закуской он тоже с чувством и толком опишет — и не один раз. И всяческие иные стороны реального человеческого быта, и простые, полнокровные чувства таких женщин, как Катарина или Луцка (в случае с Анной Рачековой доходит и до греха — до семейной драмы), писатель тоже не оставит без внимания, он пишет живых людей и не намерен изображать их бледными аскетами или непогрешимыми праведниками. Собственно, на здоровой трезвости, ясности и полноте видения жизни он и настаивает в своем романе.

Наиболее близкий автору герой, разумеется, Михал Янак, председатель пореченского сельскохозяйственного кооператива, однако изображен он не одной лишь ослепительно-светлой краской. Михал не сразу вступил в кооператив и едва не поплатился за это во времена, когда общественным хозяйством руководил Вилем Губик. Но, став членом кооператива, а затем и председателем, он проявил такую энергию и организаторские способности, что завоевал уважение и признание даже своих противников. Правда, и он подчас вынужден совершать поступки, которые ему не по душе, — прихватывать в деловые поездки лишнюю бутылочку для угощения «нужных людей», идти, даже будучи правым, на некоторые более или менее дозволенные хитрости в отношениях с иными односельчанами. Но главное в нем, кроме его хозяйственного дара и практической сметки, — умная и веселая человечность, умение понимать нужды и запросы людей, с которыми он работает, готовность великодушно простить мелкую слабость или проступок ради того ценного, что есть в человеке (как было, например, в случае с Рудой Долларом). Это тоже своеобразный практицизм — Михала, пожалуй, не назовешь человеком со всесторонней политической подготовкой, — но практицизм мудрый, дальновидный и отвечающий, в конце концов, большим принципиальным задачам и целям.

Однако глубоко ошибется тот, кто посчитает Михала этаким бесконечно «чутким» добряком, — лодыри и хапуги в кооперативе, крепко не любящие своего председателя, так о нем отнюдь не думают. Сама организаторская, деловая практика руководителя трудового коллектива выработала у него то реально-жизненное понимание действенного, активного гуманизма, о котором с явственным сочувствием пишет автор:

Кажется, за это да еще за неукротимое жизнелюбие и любит его писатель больше всего, и, может быть, потому он и назвал своего героя — не без доброй дружеской иронии, конечно, — «святым Михалом»…

Из-за чего же не ладят между собой коммунист Михал с коммунистом Вилемом Губиком? И почему, несмотря на давно обостренные отношения, Михал, к удивлению всего села, все же стремится к доброму согласию и плодотворному сотрудничеству с Вилемом, даже когда Вилем вместе с Эдой и Адамом разрабатывают свои очередные «стратегические планы», направленные против Михала и других уважаемых в селе людей?

Конфликт, вокруг которого в романе разворачиваются события, отчасти серьезные, отчасти не лишенные комизма, представляется и жизненным, и принципиальным.

Вилем и его друзья — люди, искренне преданные партии, новому социалистическому строю. Они были первыми, кто все начинал в деревне, кто в свое время руководил вовлечением ее в строительство новой жизни. Однако небольшой кооператив, когда-то основанный Вилемом, довольно быстро распался, и не без серьезной вины со стороны его руководителя: не проявил Вилем ни хозяйственной рачительности, ни умения работать с людьми, убедить их, привлечь на свою сторону. Маленький, но вполне самостоятельный вариант восточнословацкого Нагульнова, он был во всем жестко прямолинеен и неуступчив, а если подчас и пускался на небольшие хитрости во имя «Дела», то тут же с позором проваливался, как в истории с навесом для скота. Вообще, «по-апостольски», как замечает автор, служа Делу, он не умел видеть за ним людей. И как большинство таких апостолов, подчас бессознательно отождествлял с Делом себя самого (да еще небольшой круг личных друзей), подозрительно и недоверчиво относясь ко всем остальным.

Да, и Вилем, и бывший пастух Эда, и тракторист Адам действительно были ядром, с которого начиналась новая жизнь в Поречье. Но с разворотом  м а с с о в о г о  движения и роста людей они в чем-то существенном отстали, «не поспели за темпом перемен». И естественно, вынуждены были несколько отойти в сторону. Если продолжить аналогию (конечно же, весьма условную) с шолоховской «Поднятой целиной», то на видное место в этом руководстве выдвинулись теперь фигуры типа Кондрата Майданникова, обнаружившего яркий талант общественного организатора. Конечно, эти талантливые организаторы (речь идет о Михале) тоже не лишены недостатков, тоже нуждаются в критике и дружеских советах. Но для Вилема и его друзей речь шла о другом: помня лишь  п о з а в ч е р а ш н е г о  Янака, не спешившего вступать в кооператив, они «ревниво следили за растущим влиянием Михала, не доверяли ему и опасались его». Отсюда глухие, но напряженные конфликты, в которые так или иначе втягивается часть односельчан.

Речь идет в конечном счете о столкновении разных методов руководства, разного отношения к делу и к людям и, может быть, даже разного жизнеощущения. Автор не оставляет сомнения, что он за тот умный и веселый «жизнестроительный» стиль, который представлен Михалом.

Но и Михал и Вилем — единомышленники в главном и решающем, их объединяют общие партийные цели и заботы. Писатель хорошо это видит и понимает; он знает, что лишь ревизионистам, врагам социалистического строя в Чехословакии было выгодно провокационно разделять коммунистов на «неисправимых догматиков» и вполне «современных», по их мнению, деятелей. Поэтому и основной конфликт, изображенный романистом, закономерно, в соответствии с логикой жизни, завершается благополучным исходом. А поскольку подозрительность и «строгая настороженность» Вилема и его друзей по отношению к Михалу не имеют под собой оснований, их действия приобретают во многом комический характер, что в конце концов становится понятным и им самим. И хотя споры между пореченскими деятелями еще, возможно, будут продолжаться, но это будут уже деловые споры друзей, товарищей, твердо верящих друг другу.

В романе Я. Козака немало юмористических штрихов и сцен. О большинстве героев, не исключая Михала, автор повествует с доброй лукавой улыбкой. Жизнь «хитрее» прямолинейных, схематических представлений о ней, далеко не лишены практичной хитринки и люди, делающие ее, — писатель это видит, и ему нравится подробно и обстоятельно рассказывать об этом.

Возможно, кое-что в «Святом Михале» требовало более четкого прояснения. Скажем, освещение всех «спорных» вопросов, связанных с подготовкой к выборам в национальные комитеты, стало бы, без сомнения, на более твердую почву, если бы мы увидели, как подобные вопросы решаются коммунистами в своей  п а р т и й н о й  о р г а н и з а ц и и. Не совсем понятны несколько идиллические отношения руководителей деревни с местным священником, особенно в заключительных сценах романа. Но это, разумеется, частности, о которых к тому же трудно судить окончательно, не зная конкретных местных условий.

Говоря словами Яна Козака, нам важно отметить здесь основное:

Нет сомнения, что знакомство с новым романом Яна Козака будет интересным и полезным для советского читателя.

Местные сорта винограда. — Прим. перев.

«Иностранная литература», 1972, № 9, стр. 203.

Ян Козак. Ясность перспектив, «Литературная газета», 9.V.1973.