Алексис Киви (1834—1872, настоящая фамилия — Стенвалл) по праву считается основоположником национальной финской литературы.

Сын деревенского портного, он в детстве пас скот, а когда ему исполнилось двенадцать лет, его отправили в народную школу в Гельсингфорсе. Однако, не имея средств к существованию, Киви принужден был вернуться в деревню, где некоторое время обучался ремеслу отца.

В 1857 году, сдав экзамены, Киви поступил в университет, и с этого времени начинаются его занятия литературой.

В 1860 году он пишет романтическую трагедию «Куллерво» на героический сюжет, заимствованный из «Калевалы». В это время Киви сближается с национальным движением, борющимся за освобождение Финляндии от шведской гегемонии в области культуры и за полноправное развитие финского языка (так называемые фенноманы).

Движение это, в начале XIX века поощрявшееся царским правительством ввиду его антишведской направленности, после 1848 года было поставлено под подозрение за слишком явные демократические тенденции, и участники его подверглись гонениям. Несколько лет подряд цензура запрещала печатать какие бы то ни было произведем ния на финском языке, кроме книг религиозного содержания.

Произведения Киви, выходящие в свет в шестидесятых годах, появляются, таким образом, в атмосфере борьбы за национальную финскую литературу и носят отпечаток ее самобытности.

Однако Киви не разделяет целиком идей фенноманского движения, находившегося под знаком буржуазного экономического развития.

Он отрицательно относился к капиталистическим формам хозяйства, бурно развивавшимся в Финляндии с середины XIX века, и лишь в порядке компромисса склонялся к примирению с буржуазной современностью.

Сила и оригинальность его главного произведения — романа о семи братьях — в ярко выраженной антибуржуазной тенденции, в мечте о вольной народной жизни, нашедшей воплощение в неповторимых образах ее главных героев и в особом — полусказочном-полулегендарном — сюжете книги.

Киви прекрасно знал жизнь и быт финского народа, он горячо сочувствовал бедному крестьянину, стонавшему под гнетом помещика, чиновника и пастора. С нежностью живописал он природу родной страны, стремясь возродить народные легенды, сказки, песни.

В его произведениях отразились как героические сказания прошлого, так и живая современность и городской быт, обрисованный автором то в тонах едкой сатиры, то мягкого юмора.

Личная судьба Киви сложилась несчастливо. Одинокий, почти всегда без денег, обреченный на полуголодное существование представителя городской богемы, он лишь немногие годы своей жизни провел в условиях, благоприятствовавших творческому труду. Именно в эти годы написаны его лучшие пьесы и роман «Семеро братьев» (1870). Алкоголизм, на почве которого у него развилась душевная болезнь, рано свел его в могилу. Лишь после смерти писателя его произведения, а в особенности его роман, по достоинству были оценены на его родине, а с годами приобрели мировую известность.

Демократические тенденции творчества Киви, его народный юмор, его умение давать острые реалистические зарисовки различных социальных типов и схватывать характерные бытовые детали — все это черты, которые в разной степени и с различными оттенками воспроизводятся в творчестве финских писателей последующих поколений. И здесь в первую очередь следует назвать имена Марии Иотуни и М. Лассила. В особенности это относится к юмористической повести Лассила «За спичками», в которой метод обрисовки персонажей, построение диалога, своеобразная смесь реалистического описания с юмористическим преувеличением — все напоминает наиболее яркие страницы Киви.

Среди пьес Киви, в гротескных тонах рисующих подлинный быт финской деревенской бедноты, особенно интересна изобилующая острыми сюжетными положениями пятиактная комедия «Сапожники Нумми» (1864), своей атмосферой напоминающая творчество великого датского драматурга XVIII века Хольберга (главным образом деревенскую комедию Хольберга «Иеппе с горы»).

В другой — одноактной — пьесе Киви, в «Помолвке» (1866)[1], проявляется характерное для него грустно-юмористическое противоречие между душевной нежностью его героев и их неумением облечь глубокое чувство в соответствующие поэтические слова. Когда жалкий портняжка Апели, которого бросила невеста, бессовестная, продажная Эва, предается своему горю, его дружок, — тоже портной и такой же старый холостяк, как он, — не умея найти иных слов утешения, угрожает ему: «Да ты что, Апели, никак и вправду собираешься загрустить? Попробуй только, ей-богу, я первый двину тебя по уху!»

И, чтобы развеять тоску, оба друга в конце концов пускаются в пляс, — «на полусогнутых ногах, коленями внутрь», — под незамысловатую песню мальчишки-подмастерья:

Однако если в драматургии Киви, несмотря на самобытность и яркость ее образов, все же ощутимо влияние комедийной традиции, то в романе «Семеро братьев» творчество его достигает наибольшей оригинальности, глубины и силы.

Роман «Семеро братьев», собственно говоря, не является типичным романом. По внутреннему своему содержанию это скорее громадная, непомерно разросшаяся сказка, в центре которой стоят семь братьев-богатырей (число символическое и для сказки весьма характерное). Роман строится как серия фрагментов-эпизодов, в которых драматически оформленный диалог перемежается с прозаическими вставками. Каждый такой обширный фрагмент посвящен какому-нибудь очередному приключению братьев — построение, даже внешне напоминающее отдельные песни героического эпоса.

При этом — в особенности в начале романа — братья почти никогда не выступают поодиночке, и это опять-таки наводит на мысль об особой, слитной природе их образов. Правда, мы очень скоро начинаем различать их по характерам, уже несколько индивидуализированным, однако действуют братья все же до поры до времени все вместе и тем самым опять-таки напоминают семь братьев-воронов или семь карликов в известных народных сказках.

Каждый из семи братьев олицетворяет собой какую-нибудь одну черту человеческого характера: Юхани — первичную стихийную полноту природной жизни, Туомас — грубую физическую силу, Аапо — трезвый разум, Симеони — религиозное смирение, Тимо — туповатую хитрость и расчетливость, Лаури — поэтическую мечтательность, Эро — ироническую насмешливость, острый ум.

Таков этот необычайный «коллектив», который действует и живет в романе как некое единое целое. Его слитности не противоречат и размолвки и споры братьев: это — скорее как бы лишь различные «голоса души», борьба различных мотивов в сердце человека, и большей частью все же, после длительных пререканий, жарких споров, даже драк, одно какое-либо мнение приводит к общему согласию, к восстановлению прежнего единства.

Слитное, «обобщенное» существо и сознание братьев достигает гротескной заостренности в эпизоде сватовства, когда выясняется, что все братья, кроме младших — Лаури и Эро, любят одну и ту же девушку, к которой отправляются вместе, гуськом, свататься. А насмешник Эро в шутку предлагает даже, чтобы проворная Венла стала женой всем им вместе! Получив «коллективный» отказ, братья — опять-таки все вместе — отправляются на выучку к кантору, держа каждый в руках только что купленный, новенький букварь. Иногда, описывая совместные действия братьев, автор и сам не различает их по именам. Так, рассказывая о том, каким способом совершался их переезд в лес, он сообщает: «Одни, рядом с Валко, тянули за оглобли, другие подталкивали повозку» (подчеркнуто здесь и далее мной. — Т. С.).

Первую ночь в лесной землянке братья проводят неспокойно. «И отчего нам не спится?» — спрашивает Юхани от их общего имени… А вот автор рассказывает о том, как братья испугались в темноте сверкающего глаза собственной лошади. Сначала испугался Симеони, за ним и остальные: «Остальные тоже испугались и, доверивши господу свое тело и душу, вышли из землянки; они стояли в оцепенении, точно столбы…»

Кто же такие эти семеро братьев, во имя какого идеала живут они на страницах романа? Отец их был страстным охотником, ради охоты он забросил хозяйство, не сеял и не пахал. К вольной лесной жизни, подальше от тягостного и упорного труда, стремятся и братья. Они хотят жить в лесу, стрелять дичь, когда вздумается, воровать репу с чужих огородов, удить рыбу, гонять круг на лесной поляне, а то просто париться в жаркой бане и потом коротать время, слушая фантастические рассказы о былых временах или распевая песни.

«Чтобы не умереть, нам придется малость попользоваться чужим добром», — говорит Юхани, имея в виду различные охотничьи или огородные похождения. Однако, по сравнению с тем миром корысти и несправедливости, который их окружает, «преступления» братьев кажутся детской забавой. В вопросах правовых братья вообще стоят на особой позиции «естественного» закона, они не хотят грабить чужое добро, но и не отказываются присваивать себе то, что оказалось ненужным владельцу. Так, спасая свою жизнь, они убивают быков Виэртолы, но до поры до времени не трогают мяса, которое принадлежит хозяину. Однако он все не является за своими тушами, и они грозят испортиться. «Тогда братья решили воспользоваться мясом и до поры до времени пожить в свое удовольствие».

Следуя народным представлениям о естественной правде жизни и о равных правах каждого человека на вольное существование, братья восстают против окружающего их мира, этой «кучи навоза», этой «ямы», этого «преддверия ада», они сетуют на неправедный суд с его запутанными следствиями и крючкотворством законников, проклинают попов и чиновников с их книгами и протоколами, бегут адских соблазнов большого города.

Бунтарское начало, заложенное в образах главных героев и вместе с тем в самом романе, находит выражение и в острых сатирических портретах, рассыпанных по страницам книги. Осмеянию и разоблачению за жестокость, непроходимую тупость, корыстолюбие и стяжательство, суетность и тщеславие подвергаются представители церкви и государственной власти, помещики и городские господа. В рассказах Юхани о жизни в городе (он побывал там, когда гнал на продажу быков помещика Виэртолы) отразился трезвый, насмешливый взгляд жителя деревни на тонкие ухищрения «цивилизации». Таково картинное описание кокетливых модных щеголей и франтих на улицах города Турку. А пьяная импровизация Лаури на камне Хийси — не что иное, как пародийное воспроизведение церковной проповеди.

Антикапиталистические и антиклерикальные мотивы рассеяны по всей книге и затихают лишь к концу ее, когда писатель отступает от своих разоблачающих устремлений ради примирения с действительностью.

Положительные знания братьев ограничены житейской практикой окружающего их мира. Они знают свою родную деревню, свое полунищее крестьянское хозяйство, хорошо знают и любят лес, поле, речку и их обитателей.

Источник просвещения для братьев — рассказы их слепого дядюшки, бывшего моряка, много повидавшего на своем веку. Он рассказывает им старинные предания, толкует о важных событиях в различных государствах, посвящает их в библейские притчи и чудеса. Многочисленные библейские мотивы, вошедшие в каждодневный обиход братьев, часто даже комически переосмысленные, восприняты ими отнюдь не в соответствии с официальной церковной догмой, а скорее в противовес ей, в плане некоей патриархальной «естественной», «личной» религии. Библейская мифология, так же как мифы и легенды родины семерых братьев, создают для них некий арсенал житейской мудрости, собрание ярких образов, насыщенных обобщающим жизненным содержанием и пригодных для каждодневного употребления. Лишь к концу книги, в ее «примиряющих», компромиссных главах, к этим патриархальным библейским и сказочным мотивам прибавляются элементы официальной религиозности и церковного послушания.

В начале книги и на ее протяжении братья предстают перед нами как семь «естественных» натур, семь эпических героев, которым современная действительность наносит ряд обид: любимая девушка смеется над ними и над их бедностью, пономарь дерет их за волосы — они неспособны к учению, деревенская молодежь издевается над ними за их наивную отсталость. В конце концов, сдав в аренду свой старый дом, они отправляются в лес, — «построить новую избу и заодно обновить свои сердца», — то есть образуют некую дикую, варварскую лесную утопию, которая искусственным образом воссоздает давно ушедшие в прошлое формы существования.

В некотором роде образы семи братьев — героев романа Киви, — которых столь негостеприимно встретила современная действительность, увидев в них лишь тупых, неуклюжих, упрямых парней, можно сопоставить с образами античных богов, свергнутых со своих пьедесталов и влачащих жалкое существование в народных поверьях средневековья, в эпоху господства христианской религии, как об этом писал Генрих Гейне. Гейне назвал одно из своих произведений на эту тему «Боги в изгнании». Утративших свое величие и отвергнутых обществом, героев Киви также можно было бы назвать «богатырями в изгнании». Характерно, что и сам автор иной раз, в порядке образного сравнения, называет их богатырями. Так говорит он, например, о Тимо, когда тот ввязывается в драку с деревенскими парнями.

Эпическая мощь и прямодушие братьев не нужны современной действительности, построенной на мелочном быте, на жестокости, лжи и корысти. Их стихийные чувства, их первозданная наивность на фоне окружающей жизни оборачиваются глупостью, тупым непониманием, нежеланием усвоить простейшие вещи. И действительность не испытывает жалости к этим большим, непослушным, упрямым детям и, жестоко обидев, отрекается от них.

Как реагируют братья на эти обиды? Они по-детски простодушны в своем гневе и жажде мести, но и по-детски обижаются и приходят в отчаяние. Они готовы заплакать не только от обид, нанесенных им свирепыми людьми, но и от тех неприятностей, которые они испытывают по собственной вине.

Вот Юхани, громадный верзила, поставлен в угол за то, что ему никак не осилить грамоту; он причитает над клоком волос, который выдрал у него кантор: «Но я-то что натворил, чтоб кантору так измываться надо мной? Разве это преступление, что у меня такая глупая голова? Еще немного, и я заплачу!»

А вот тот же Юхани, объевшийся на пари вареной говядиной, при воспоминании о содеянном причитает не менее жалобно:

«Съесть десять фунтов говядины! Десять фунтов! Ведь это только волку под стать! Но теперь я сыт по горло, и, видно, кончилась моя жизнь, раз мне мясо опротивело. Ох! Еще немного — и я заплачу».

И, совсем как дети, братья мгновенно забывают о своих горестях и обидах. Вот они, едва живые, громко плача от боли, с обмороженными босыми ногами, вваливаются в дом кожевника. Казалось бы, чем тут утешаться? Изба и все имущество сгорели, а сами они лишились крова. Но вот хозяева развели огонь, дали им поесть и выпить подогретого пива, — и братья, улегшись на солому, сладко засыпают, забыв про житейские бури.

Разочарованные окружающей жизнью, обиженные и возмущенные, братья ушли из родной деревни: они живут на поляне Импиваары, где срубили себе избу.

С собой они взяли лишь несколько предметов, без которых никак не обойтись даже в их нищенском крестьянском обиходе. Но братья ведь охотники, они собираются кормиться дичью, и поэтому за спиной у них — ружья и кошели. Патриархальному, идиллическому складу их характера соответствует и то обстоятельство, что, уходя из родного дома, они, кроме нужных в хозяйстве и на охоте лошади и собак, взяли с собой своих старых любимцев — кота и петуха. И, наконец, совсем наивно-сказочным звучит сообщение о поварешке и семи ложках, которые братья захватили в числе прочей кухонной утвари.

Вот как описывает это переселение Киви:

Эпический характер центральных образов романа достигает наиболее яркого развития в эпизодах, посвященных привольному лесному житью. Здесь перед нами уже не реальные персонажи, не деревенские парни, а семь богатырей. Время они проводят то на охоте и рыбной ловле, то гоняя круг, то парясь в бане или отдыхая в теплой избе. А чтобы поразмяться и помериться силами, затевают иногда воинственные игры, переходящие в серьезные потасовки. К центральным эпизодам этой части книги относится пожар, происшедший из-за такой потасовки и заставивший братьев, босых и и в одних рубахах, пробежать по морозу до родной Юколы, отбиваясь от преследования стаи волков. Описание их пути (попеременно двое садятся на лошадь, остальные босиком мчатся за ними) выдержано в сказочно-романтических тонах. Случайно повстречавшиеся им люди принимают их за свору злых духов. А на поляне Импиваары, на брошенном пепелище, совсем как в сказке, сидят кот и петух и уныло глядят на тлеющие угли.

Второй эпизод, в котором так же ярко проявилась сказочно-«богатырская» природа братьев, — это борьба с тридцатью тремя свирепыми быками помещика Виэртолы, от мстительного преследования которых (братья уже успели убить семь быков) герои спасаются на огромном легендарном камне Хийси, символически названном «камнем Вяйнямёйнена».

Вот как описан «богатырский крик», который испустили обреченные на голодную смерть братья, в надежде что их кто-нибудь услышит и освободит из плена:

Совершенно в интонациях героического эпоса выдержано и описание кровавого уничтожения быков из охотничьих ружей, когда «густое облако дыма окутало камень Хийси, а сквозь дым с грохотом и огненными вспышками летела смерть в бычье стадо…»

Однако дикое лесное существование с его элементами социальной утопии, выросшей как протест против современного буржуазного мира, и с идиллическим упоением «малыми радостями» пребывания у вновь созданного домашнего очага подорвано внезапно возникшим у братьев отвращением к мясной пище.

Таким способом мотивируется переход братьев к более высокой ступени культуры — к земледелию и скотоводству, причем действуют они совсем так, как поется о герое «Калевалы» Вяйнямёйнене, когда он, впервые решив посеять хлеб, услышал голос синицы:

И Вяйнямёйнен вырубает лес, оставляя лишь березу, чтобы на ней отдыхали птицы, после чего орел доставляет ему огонь, а ветры раздувают его:

И только после того как зерно посеяно в расчищенную почву, выйдя в поле, —

Такой же культурно-исторический характер носит в романе повествование о том, как братья вырубили часть леса, расчистили и подожгли подсеку и только тогда смогли посеять хлеб. А потом следуют в естественном порядке дальнейшие шаги на пути к цивилизованному существованию: обзаведение домашними животными (кроме романтических кота и петуха, старой лошадки и собак), отказ от водки, которая на время превратилась в угрозу их семейному миру и единству, решение возобновить обучение грамоте, мысли о возвращении в Юколу, но уже теперь — на новой основе, зажиточными, остепенившимися людьми, — наконец, обзаведение отдельными хозяйствами и собственными семьями.

Так совершается выход братьев из утопии, прощание с «богатырским» периодом существования, включение их образов в контекст реалистического повествования о современной жизни. Так совершается и переход Алексиса Киви от протеста против современной буржуазной действительности к попытке примирения с нею.

Итак, движение романа — от протеста к примирению. В начале романа братья и окружающие их люди представляли собой два противоположных полюса, враждебных друг другу.

Венла с матерью, молодежь Тоуколы, пастор и кантор, «полк Раямяки» — во всех этих людях сказывалось враждебное братьям начало, и они имели все основания сделать вывод о том, что окружающий их мир погряз в корысти, жестокости и несправедливости. И тут, помимо общей исторической противопоставленности образов братьев образам современных людей, в книге звучит и демократически окрашенный мотив социального протеста.

В столкновении с Виэртолой, для которого благополучие его бычьего стада во много раз важнее семи человеческих жизней, «семи живых душ», — не только юридическая, но и моральная правда на стороне братьев.

Но хотя для подобного протеста и в романе и, главное, в самой социальной действительности было вполне достаточно материала, тем не менее созданная в романе утопия Киви, как утопия антибуржуазная, не могла быть поддержана историческими тенденциями развития. Ибо, как было уже сказано, финское национально-освободительное движение носило, в связи с конкретными историческими условиями, чисто буржуазный характер. И утопия Киви, не находя опоры и материала в реальной жизни, более всего сближается с романтической мечтой о бегстве от действительности в прекрасный мир природы, с поэтической сказкой о внезапном превращении в реальность легендарного жизненного уклада богатырского эпоса.

Но и подлинной сказкой роман не может стать.

В одной финской сказке, сюжетно перекликающейся с пушкинской сказкой «О попе и работнике его Балде» и всей своей атмосферой напоминающей роман Киви, рассказывается, как простой деревенский парень, силач Матти, нанялся к богачу Гульдбергу (Гульдберг означает по-шведски «гора золота») в работники при условии, что в конце года хозяин разрешит ему потянуть себя за нос. Богач все время хочет избавиться от опасного батрака и посылает его под разными предлогами в лес, где Матти встречает то стаю волков, то медведя, то страшного тролля, причем выходит победителем из каждого очередного испытания. После ряда приключений, став мужем принцессы, он хватает хозяина за нос и забрасывает его на луну.

Однако в произведении с более или менее реалистической основой эксплуататоров нельзя «забросить на луну». Богач владеет землей, скотом, хлебом и деньгами. Правда, мы видели, что братья нанесли помещику существенный урон и временно отстояли свою независимость. Но дальше они попадают в кабалу. За убийство сорока быков нужно платить, и платить деньгами, иначе придется отвечать перед законом. А деньги нужно где-то заработать. Да и братья, для того чтобы дальше жить на свете, должны иметь хоть что-нибудь. Ибо в обществе собственников действует закон:

И вот, удалившись от современности в мир природы, братья все же постепенно вынуждены вспомнить об этих истинах. И автор заставляет их проделать значительную эволюцию именно в сторону того мира, который их от себя оттолкнул.

Но и враждебный братьям мир по воле автора меняет свой характер. В самом деле, насмешливая Венла и ее сердитая мать бабка Лесовичка, по-иному смотрят теперь на брак Венлы. Теперь, когда герои ушли из своего сказочного мира, речь может идти о браке только с одним из них. И этот один — Юхани: ведь это он владелец всей Юколы. И по возвращении братьев немедленно происходит помолвка. Далее, мы знаем, что под руководством Эро братья, невзирая на превеликие трудности, все же осилили грамоту, так что кантор со своими строгостями им теперь уже не страшен. Но интересно, что и кантор за это время проделал известную эволюцию, хотя его первая встреча с братьями и носит сначала довольно хмурый характер. Как бы в оправдание себе, он вспоминает тяжкое время собственного учения и тем самым испрашивает у братьев прощения за свою жестокость. Молодежь Тоуколы, приглашенная братьями на праздничный пир, также оказывается гораздо сговорчивее, чем прежде. И, наконец, с полком Раямяки братья на сей раз тоже находят общий язык.

Таким образом, не только «дети природы» входят в общество уже смирившимися и добровольно признавшими его законы и ограничения (упорный труд, нравственное самовоспитание, грамотность, религиозное послушание), но и действительность, в буквальном смысле слова, «идет им навстречу».

Такое, взаимное сближение двух противоположных полюсов жизни очень важно для писателя, ибо дает ему возможность не до конца изменить характеры главных героев и в то же время ввести их в «контекст» реальной жизни. Такова победа «реального мира» над утопией в романе, победа несколько условная, на которую писатель идет явно нехотя и «скрепя сердце» и с которой читателю, уже свыкшемуся со свободолюбием и веселой иронией братьев-бунтарей, трудно примириться.

Роман «Семеро братьев» насыщен поэзией. Поэтичность его прежде всего в стихотворных, песенных вставках, которые органически входят в текст романа. Братья и другие действующие лица поют песни отнюдь не в тех случаях, когда имеется какая-либо «лирическая ситуация». Очень часто поются песни-импровизации, отражающие самые различные человеческие отношения: встречу, ссору, насмешливую характеристику других людей. Так, начало кровопролитной драки между братьями и парнями из Тоуколы ознаменовано песней-дразнилкой, в которой один из парней Тоуколы характеризует каждого из семи братьев по отдельности.

Нечто подобное происходит в другом случае когда братья встречают семейство Микко, так называемый «полк Раямяки». Тут уже поют сами братья, а очередь семейства Микко — обижаться и переходить к боевым действиям. А вот Эро импровизирует шуточную плясовую песню, под которую весело пляшет подвыпивший Юхани.

Мечта братьев о вольной лесной жизни тоже облечена в песенную форму. «Ах, и зачем я не вышел на свет божий зайчонком под елочкой?» — восклицает Тимо после неудачи с обучением грамоте. «А я — белкой?» — вторит ему Юхани, и Тимо затягивает песню о белке, живущей в избушке из мха:

Но дело не только в стихотворных вставках, роль которых и в подчеркивании фольклорной основы романа и в углублении человеческих образов. Весь роман овеян атмосферой легенд, народных сказок и поверий. То один, то другой из братьев (а чаще всего Аапо или Лаури) рассказывают по просьбе остальных какую-нибудь историю — то сказку про лису и медведя, то мрачную фантастическую легенду о двух влюбленных, — и братья долго живут под впечатлением волшебных происшествий, легко принимая события реальной действительности за их продолжение.

Впрочем, поэзия романа не ограничена этими разбросанными повсюду сказочными мотивами, народными поверьями, песнями, как бы продолжающими свое существование в жизни героев. Она — и в особом настроении, в особой атмосфере, излучаемой прежде всего самими его героями, образы и чувства которых находятся в глубоком, органическом соответствии с окружающим их миром природы, с простыми вещами, с животными.

Мысль о родстве между человеком и всеми остальными живыми существами, между человеком и природой, воплощенная в полусказочных образах семи братьев, пронизывает все произведение.

Собаки Килли и Кийски, дряхлая, жалкая лошадка, состарившиеся кот и петух — все это для братьев любимые, родные существа, с которыми они обращаются как с равными, более того — как с членами семьи.

«Мой мальчик Кийски» — так нежно называет Юхани собаку, и «бедняжка-старикашка» — престарелого кота. А в рождественский сочельник, когда братья лакомятся дымящейся медвежатиной с хлебом, запивая свой ужин пивом, Юхани приказывает угостить и четвероногих друзей: «Всем рождество — и людям и скотинке. А ну-ка, братец Тимо, полей пивом овес в яслях. Вот так! От одного ковша не убудет. В такой вечер нечего скупиться, пусть все получают свое — и лошадка, и собаки, и кот вместе с веселыми братьями Юкола. А петушок пусть спокойно поспит, он свою долю получит завтра».

Но не только с животными — и с любимыми предметами братья также ощущают родственную близость. Отношение их к вещам патриархально-идиллично. Оно бескорыстно и лишь во вторую очередь имеет своей целью извлечение пользы. Вещи «помогают» на сказочный лад братьям жить, как добрые друзья, а не «служат» им, как поморенные пленники. Как любят братья свою старую, прохудившуюся баньку, в которой впервые увидели свет! Когда баня сгорела, как нежно говорит Юхани о ее «родных закопченных стенах и жердочках»! А когда братья после долгого отсутствия возвращаются в родной дом, они приветствуют его, как живое существо.

В речи братьев, в отдельных образных выражениях, которые они употребляют, в сравнениях, которые они делают, — все та же близость с природой, с животными, с простейшими предметами крестьянского обихода. Так говорят главные герои, так говорит и сам писатель. Братья спасаются от преследования разъяренных быков, «как зайцы, как дикие боровы», а когда на пути их встречается мелкое лесное озеро, они скрываются в нем, «как луна в набежавшей тучке», чтобы затем вынырнуть и вновь продолжать свой путь. Вот они сидят пленниками на камне, и голод вцепляется в их сердца, «будто кот в жирную мышь». А вот шестеро братьев разбрелись в разные стороны, чтобы разыскать потерявшегося Симеони, — «словно спицы в колесе». Когда Юхани однажды захотел подчеркнуть нереальность и смехотворность сказанного, он воскликнул: «Даже свиньи в Тоуколе подавились бы со смеху».

Вообще речь Юхани проста и носит характер грубовато-обиходный, и именно в этом своем качестве насыщена поэзией. Совсем иное Лаури. Лаури среди братьев — поэт и художник, так сказать профессионал. Он умеет лепить фигурки животных из глины, он первый выдумщик (вспомним его пьяную импровизацию на камне Хийси), и никто из братьев не любит и не понимает так природу, как он. Это ему первому пришла в голову мысль уйти в лес, чтобы спастись от злых людей. И вот, пока братья гоняют круг на лесной поляне, Лаури бродит по лесу, то приглядываясь к наросту на дереве, то вслушиваясь в звуки леса, то размышляя «о премудростях мироздания». А когда ему хочется уснуть, он воображает себя маленьким кротом или мохнатым медведем и спокойно засыпает.

В образах Юхани и Лаури ярче всего воплотилась поэтическая стихия романа, которая, однако, смогла победить реальные силы действительности лишь на протяжении недолгого эпизода. Далее, как мы видели, в романе показано, как семеро неуклюжих, неудачливых мечтателей расстаются со своей лесной утопией и возвращаются в лоно современной жизни.

И все же пафос и победа романа — не в этом конечном торжестве реальности над фантастикой. Мировая литература знает немало произведений, величие которых основано именно на силе и смелости их фантазии и герои которых стяжали себе мировую славу своей восторженностью и своим дерзким и непримиримым попранием законов реального мира ради мечты о некоей идеальной действительности. Таков «Дон-Кихот» Сервантеса, таковы комическая эпопея Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Путешествие по Гарцу» Генриха Гейне, «Записки Пиквикского клуба» Диккенса. И, взятый в этой перспективе, роман Алексиса Киви — не только событие в истории финской литературы, но и самостоятельная глава в истории европейского романа.

Дом Юкола[3], в южной части губернии Хяме, стоит на северном склоне холма, недалеко от деревни Тоукола. Возле дома — каменистая поляна, чуть пониже начинаются луга, на которых прежде, когда хозяйство не пришло еще в упадок, колосились тучные хлеба. За полями поросший клевером луг, перерезанный извилистой канавой; он давал много сена, пока не стал вы обширными лесами деревенского стада. Имение богато также сталось лесами, болотами и пустошами — все это досталось основателю Юколы еще в стародавние времена, при великом размежевании земель{1}, благодаря его дальновидности. Больше заботясь о своих потомках, чем о себе, он согласился тогда взять участок сгоревшего леса, получив таким образом в семь раз больше угодий, нежели его соседи. От былой гари теперь не осталось и следа, и на участке Юкола снова вырос густой лес. Вот это и есть родной дом семерых братьев, о которых я поведу свой рассказ.

Тихое сентябрьское утро. На поляне сверкает роса, пожелтевшие рощи окутаны туманом, который медленно исчезает в вышине. Братья проснулись в это утро сильно не в духе. Они молча умылись, причесались и оделись в праздничное платье. Сегодня они решили отправиться к кантору учиться грамоте.

Они завтракают за длинным сосновым столом Юколы, с аппетитом уплетая горох, хотя вид у них далеко не веселый. Мысль о школе, куда им вскоре придется держать путь, заставляет их брови хмуриться от горькой досады. Покончив с завтраком, они не торопятся в дорогу и присаживаются еще на минутку отдохнуть. Братья сидят молча; одни удрученно уставились глазами в пол, другие рассматривают свои буквари и красных обложках, лениво переворачивая толстые листы. У южного окошка сидит Юхани и то и дело посматривает на каменистый пригорок с густым сосновым бором, откуда выглядывает домик бабки Лесовички с красными дверными косяками.

Ю х а н и. Вон и Венла идет по тропинке, да как бойко!

А а п о. Они ведь еще вчера, и мать и дочка, собирались к родственникам в Тиккалу за брусникой и убирать репу. До поздней осени думают там остаться.

Ю х а н и. До поздней осени? Я начинаю сильно беспокоиться. Видно, они и вправду пойдут. А ведь в Тиккале нынче живет работник, видный собой парень и большой пройдоха, — того и гляди, рухнут наши надежды. Так что давайте-ка не откладывать дела — идем к девке и зададим ей вопрос, самый главный вопрос в жизни: любы ли мы ее сердцу или нет?

Т у о м а с. Так и по-моему лучше всего.

Т и м о. И по-моему тоже.

Ю х а н и. Вот, вот! Идемте-ка все вместе свататься, и дело с концом! Ох, храни нас господь! Но ничего не поделаешь, свататься так свататься! Платье на нас хоть куда, мы умыты и причесаны, у нас самый что ни на есть христианский вид, вроде мы заново родились. А все-таки я начинаю сильно беспокоиться. Итак, к Венле! Теперь в самый раз.

Э р о. И пусть будет этот день днем блаженства.

Ю х а н и. Для кого днем блаженства? Для кого? Ага! Ну-ка, братец?

Э р о. Хотя бы и для всех нас.

Ю х а н и. Стало быть, ты хочешь сказать, чтоб девка стала всем нам женой?

Э р о. А хотя бы и так.

Ю х а н и. Замолчи!

С и м е о н и. Да разве такое дозволено богом?

Э р о. Богом все дозволено. Будем жить верой и правдой и любить все дружно.

Ю х а н и. Замолчи, Эро! Отправимся-ка лучше свататься, а заодно — в школу с котомками за спиной.

А а п о. Но чтобы все было честь по чести, говорить там, в избушке, должен кто-нибудь один.

Ю х а н и. Да, пожалуй, так. И ты, Аапо, будто создан для такого дела. Говорить ты мастер. Твои речи так и распаляют душу. Поистине! Тебе на роду написано стать попом.

А а п о. О, много ли я знаю? И к чему толковать о талантах? Здесь, в лесах, они все равно пропадут во мраке безвестности, исчезнут, как журчащий ручеек в песке.

Ю х а н и. Это такое несчастье, что ты не попал в школу!

А а п о. Да разве под силу было выучить меня с нашим достатком? Не одну котомку надо из дому утащить, чтобы из парня поп вышел. Но вернемся к сватовству. Пусть будет по-вашему. Речь за всех буду держать я и постараюсь сделать это с толком.

Ю х а н и. Итак, за дело! О боже… Но теперь уж ничто нам не поможет — за дело и никаких! Котомки оставим снаружи, возле бабкиного дома, и Лаури покараулит их от свиней. Ну, пошли! И давайте войдем в невестину горницу с букварями в руках — этак будет поторжественней.

Э р о. Особенно, если откроем страничку с петухом{16}.

Ю х а н и. Ты опять за свое? А ведь петух напомнил мне про страшный сон. Всю ночь он не давал мне покоя.

С и м е о н и. А ну-ка, расскажи — может, в сне твоем знамение какое?

Ю х а н и. Мне приснилось куриное гнездо вон там, на печке, а в нем семь яиц.

С и м е о н и. Семь сыновей Юколы.

Ю х а н и. Но одно яичко было до смешного маленькое.

С и м е о н и. Эро!

Ю х а н и. Петух издох.

С и м е о н и. Наш отец!

Юхай и. А за петухом и курочка.

С и м е о н и. Наша мать!

Ю х а н и. И тут на гнездо набросились всякие мыши, крысы и горностаи. Что бы эти твари могли означать?

С и м е о н и. Наши греховные страсти и мирской соблазн.

Ю х а н и. Должно быть, так. Налетели горностаи, и крысы, и мыши и давай катать яички да постукивать ими друг о друга. Яички скоро разбились, и из того маленького как ударит в нос страшной вонью!

С и м е о н и. Заметь себе это, Эро.

Ю х а н и. Яйца, значит, разбились. И вдруг страшный голос, будто грохот многих водопадов, закричал мне в ухо с печки: «Все порушено, и этот грех велик!»{17} Вот что прокричали мне. Но мы все-таки собрали эту мешанину, стали жарить ее, и получилась у нас яичница. Мы и сами ее отведали и соседей угостили.

Э р о. Хороший сон.

Ю х а н и. Дурной, очень дурной: ведь от тебя воняло, как от преисподней. Да, слишком горький сон приснился мне о тебе, братец!

Э р о. Но зато я видел о тебе самый что ни на есть сладкий сон. Мне приснилось, что петух из букваря снес тебе в награду за усердие и смекалку целую кучу леденцов и кусочков сахара. Ты никак не мог нарадоваться и все посасывал их. Даже меня угостил.

Ю х а н и. Вот как, и тебя угостил? Это не худо.

Э р о. Еще бы! Угощение никому не во вред.

Ю х а н и. Ну, конечно. Особенно, если я сейчас угощу тебя малость палкой.

Э р о. Почему только малость?

Ю х а н и. Заткни свою глотку, щенок!

Т у о м а с. Да и ты вместе с ним. И айда!

А а п о. Забирайте котомки и буквари.

Так отправились они сватать соседскую дочку. Они шли молча, гуськом перевалили через пригорок с картофельной ямой, потом поднялись по каменистому склону и вскоре уже стояли возле избушки бабки Лесовички.

Ю х а н и. Вот мы и пришли. Котомки оставим тут, а ты, Лаури, будь верным стражем, пока мы не вернемся.

Л а у р и. А надолго ли вы?

Ю х а н и. Как дело того потребует. А есть ли у кого колечко?

Э р о. Тебе оно ни к чему.

Ю х а н и. Есть ли у кого колечко в кармане?

Т и м о. У меня нет, да, пожалуй, и у других тоже. То-то и оно: молодому парню всегда надо бы иметь колечко про запас.

Ю х а н и. Эх, черт возьми! Вот и торчим тут теперь. Ведь только вчера к нам заходил коробейник Ийсакки, и я мог бы купить у него и кольцо и шарф, но мне, свинье, было невдомек.

А а п о. Эти штучки мы успеем купить и потом. Так-то оно будет еще лучше, когда сперва мы узнаем наверняка, надо ли нам, и кому именно, делать эту приятную покупку.

Ю х а н и. Кто там хлопнул дверью? Не Венла ли?

Т и м о. Нет, это бабка, беззубая карга.

Ю х а н и. Ишь как жужжит прялка Венлы — будто веселый навозный жук в летний вечер, предвещая вёдро. Идем! Где мой букварь?

А а п о. Да у тебя в руке, брат. Похоже, ты малость потерял голову, бедняга.

Ю х а н и. Не велика беда, братец. Скажи-ка, не в саже ли у меня лицо?

Э р о. Нисколечко. Ты такой чистенький да тепленький, как только что снесенное яичко.

Ю х а н и. Ну, пошли!

Э р о. Погодите! Я моложе всех и потому должен открыть вам дверь и войти последним. Милости прошу!

Прошло два дня. Братья сидят за столом в людской у кантора и зубрят азбуку, то вслед за самим кантором, то за его восьмилетней дочкой. В руках у них раскрытые буквари, и они в поте лица своего силятся одолеть грамоту. Однако на лавке за столом сидят только пять братьев Юкола. А где же Юхани и Тимо? Вон они стоят — в позорном углу, у самых дверей. Их волосы, по которым совсем недавно прошлась цепкая рука кантора, еще и сейчас торчат взъерошенной щетиной.

Черепашьим шагом продвигается ученье братьев, и даже усердие учителя не в силах ускорить дело — напротив, строгость окончательно убивает в братьях всякую охоту к чтению. Юхани и Тимо едва ли знали что-нибудь, кроме А; остальные, правда, все же шагнули в своих познаниях несколько дальше. Поразительным исключением был Эро, который уже выучил всю азбуку и бойко упражнялся в чтении по складам.

На следующий день братья, шествуя один за другим, снова приближались к родному дому. Вид у них пыл весьма жалкий: одежда изорвана в клочья, лица пестры от синяков и ссадин. Левый глаз шагавшего впереди Юхани почти совсем заплыл; губы Аапо сильно вспухли; у Тимо на лбу выступала огромная шишка; и в хвосте, прихрамывая, ковылял Симеони. Головы у всех особенно пострадали; кое-кто обмотал свою голову опорожненной котомкой, а иные перевязали раны оторванными от рубах лоскутками. В таком вот виде возвращались братья из школы; навстречу им, радостно виляя хвостами, выбежали Килли и Кийски. Но братьям было не до ласк, и самые нежные излияния их верных стражей так и остались без ответа.

Пришла весна, растаяли сугробы, подул теплый ветерок, земля покрылась зеленью, березовые рощи оделись в свой вешний убор.

Изба братьев была наконец готова. Длиной в пять сажен, шириной — в три. Одной узкой стеной она смотрела на восток, другой — на запад. Войдя в дверь, справа увидишь печь-каменку, слева — стойло, сооруженное на зиму для Валко. От порога почти до середины избы пол был земляной, покрытый хвоей, а на другой половине он был настлан из крепких досок. Над ним братья устроили просторный полок, потому что новая изба служила им и жильем и баней. Шагах в двадцати от избы стоял амбар, срубленный из тонких неотесанных елей.

Ранней весной, еще до прилета журавлей, братья покинули Юколу и, опять вернувшись на поляну Импиваара, принялись рубить новую избу. Скоро на угловых камнях уже лежали мощные бревна и венец за венцом стали подниматься стены. Много дней подряд от зари до вечерних сумерек звенели топоры и ухал тяжелый деревянный молот. По углам на срубе сидели Юхани, Аапо, Туомас и Симеони, а остальные тесали бревна и подкатывали их по жердям наверх. В поте лица трудились братья, но на душе у них было радостно — строение все росло и росло, наполняя воздух смолистым запахом. Выдавались, однако, и такие дни, когда братья совсем не брали в руки топоров и целыми сутками, от вечера до вечера, а порой прихватывая еще и следующее утро, спали крепким сном.

Наступил уже четвертый день, как братья сидели на камне, а быки все еще окружали их. Иногда стадо отходило и дальше, но один бык всегда держался у камня и ревом давал знать своим компаньонам о малейшей попытке братьев выбраться из плена. Сейчас быки опять собрались вокруг камня; одни пощипывают траву, другие, со вздувшимися боками, лежат на земле и, пыхтя, пережевывают жвачку. Вот двое — не то в шутку, не то всерьез — сцепились друг с другом, и вокруг раздается стук рогов. Еще один с сердитым ревом роет копытами землю у самого подножия камня Хийси; из-под копыт высоко взлетают комья дерна и сухие сучья. Так тянется время, и славные братья Юкола, вконец измученные, доведенные до отчаяния, ждут уже смерти. Лаури недавно отхлебнул изрядный глоток водки, а теперь повторил это еще раз, чем немало изумил остальных, которые принялись горячо его укорять.

Ю х а н и. Уж не бес ли в тебя вселился?

А а п о. О чем ты только думаешь? Помни, мы все в одной ловушке.

Т у о м а с. И помни, что жилье наше всего с ладонь, шевелиться тут надо с опаской.

Л а у р и. Зло берет!

А а п о. Но это никуда не годится.

Л а у р и. А, пусть все катится в преисподнюю! Пусть завертится наша крепость, как мельничный жернов, и сбросит на бычьи рога семерых горемык. Кружись, камень, с востока на запад, а темный бор вокруг — с запада на восток! И-их!

Ю х а н и. Да ты, парень, уж совсем пьян?

Л а у р и. К чему об этом спрашивать? Ну, что стоит жизнь и весь белый свет? Ни ломаного гроша. А коли так, пусть все летит прахом по ветру. Опля! Выпьем-ка, братья мои кровные!

А а п о. Он пьян. Отобрать у него флягу!

Л а у р и. Э-э, не тут-то было! Фляжка моя. Ведь я ее не бросил на поляну под ноги быкам. А вы? Эх! Сразу же побросали кошели, как жалкие цыгане при выстреле ленсмана.

Ю х а н и. Сюда флягу!

Л а у р и. Фляга моя!

Ю х а н и. А я хочу, чтоб она была у меня.

Л а у р и. Ты хочешь? Если хочешь, я запущу ее в твой лоб.

Ю х а н и. Не думаешь ли ты драться?

Л а у р и. Если хочешь, то и за этим дело не станет. Но ведь любящие братья не дерутся. И потому выпьем!

Т и м о. Не пей, Лаури.

Ю х а н и. Сейчас же давай флягу!

Л а у р и. Взбучку я тебе дам. За кого это ты себя считаешь?

Ю х а н и. Я грешный человек, это правда, но ведь я твой старший брат.

Л а у р и. Старший? Тем больше ты успел нагрешить и тем больше заслуживаешь взбучку. Ну, скол[11], как говорит швед!

Т у о м а с. Ни капли!

Л а у р и. Туомаса я очень люблю, Туомаса и маленького Эро. А остальных? Что мне сказать о них?

Т у о м а с. Заткни глотку и давай сюда флягу! Ну-ка, Юхани, забирай кошель и водку.

Л а у р и. Только ты можешь образумить Лаури. Ведь я люблю тебя, тебя и маленького Эро.

Т у о м а с. Помалкивай!

Л а у р и. Тоже мне мужчины! Ну, кто такой Юсси Юкола? Бестолковый петух, бык безрогий.

Ю х а н и. Прикуси-ка язык, чтоб я больше не слышал таких речей!

Л а у р и. «Кто имеет уши слышати, да слышит!» — проповедует Аапо, апостол Павел средь братьев Юкола.

С и м е о н и. Ну и ну! Неужто это ты, всегдашний молчун, смирный и степенный парень? Неужто ты, Лаури? Такой болтливый буян?

Л а у р и. Да ведь и ты не кто другой, как Симеони, сладкоречивый «Радуйся, равви!»{73}

С и м е о н и. Я тебе прощаю, но всегда собирая, всегда собирая горячие угли на твою голову.

Л а у р и. Убирайся в ад, там есть угли!

С и м е о н и. Безбожник!

Т и м о. У меня волосы дыбом встают.

Л а у р и. Что там блеет Тимо, юколаский козел с белесыми глазами?

Т и м о. Пускай, пускай. Козье молоко — штука неплохая.

Л а у р и. А?

Т и м о. Козье молоко — штука неплохая. И спасибо тебе за такую честь, большое спасибо! Вот, стало быть, что мы заслужили! Большое спасибо! Но вот тебе товар другого сорта — посмотри на своих любимчиков, Туомаса и Эро, вот они!

Л а у р и. А?

Т и м о. Посмотри на своих любимчиков, Туомаса и Эро, вот они!

Л а у р и. А?

Т и м о. Трижды только поп молебен служит, но он получает плату.

Л а у р и. Ты что-то проблеял про «товар другого сорта». Но я-то знаю, к какому сорту их отнести. Туомас — это колун, тяжелый и крепкий, смелый и благородный, а мой маленький Эро — остренький и проворный плотничий топорик. Да, он знай себе постругивает, и так бойко, бесенок, вокруг так и разлетаются меткие словечки!

Ю х а н и. Хорошо! Но не обозвал ли ты меня бестолковым петухом?

Т и м о. Он и меня козлом обозвал. Большое спасибо!

Л а у р и. Эро постругивает, но сердце у него как у настоящего мужчины.

Ю х а н и. Хорошо, хорошо! Но не обозвал ли ты меня бестолковым петухом?

Л а у р и. Я тебя еще быком безрогим обозвал.

Ю х а н и. Так-так, брат, так!..

Т и м о. Успокойся, Юхо. Он и меня козлом обозвал, но я только спасибо скажу за такую честь, потому что козел вовсе не какая-нибудь заброшенная тварь. Краснощекая фрёкен Лююти в Виэртоле не пьет ничего, кроме молока белой козы. Вот как.

С и м е о н и. Стоит ли нам, мужчинам, обращать внимание на слова пьяного?

Л а у р и. Это ты-то мужчина? Ты? Ох, дорогой брат! Да ты разревелся бы, если б увидел нечто такое, что девки не очень-то показывают мямлям вроде тебя.

Ю х а н и. Симеони, Симеони! По мне, лучше нож в сердце, чем сносить такие уколы.

С и м е о н и. Пускай, пускай, на Страшном суде увидим, кого они пронзили.

Т и м о. Нас-то ты как только не называл — и петухом и клоуном. Ну, а сам ты кто, если взяться за тебя да спросить построже?

Л а у р и. Я Лаури.

Т и м о. Ишь как! Всего-навсего паинька Лаури?

Л а у р и. Славный Лаури, и больше ничего, хотя вы и называли меня по-всякому: и барсуком, и маятником Кённи, и еще на тысячу ладов. Гм! Я не раз слыхивал от всех вас всякое такое. Но я все молчал да на ус мотал. А сейчас, черт возьми, мне хочется опорожнить свою копилку, вытрясти из нее все медяки и в лоб вам запустить! Вываливайтесь все к быкам на рога, как мешки с мякиной!

А а п о. Неужели это и впрямь Лаури, наш тихий, смирный Лаури? Кто бы мог подумать!

Ю х а н и. Ох, брат Аапо! И на доброй ниве всегда найдется полынь. Я уж давно догадывался, но только теперь узнал его душу.

Л а у р и. Заткни глотку, ты, бык Юколы!

Ю х а н и. Ради бога не зли меня больше — кровь моя закипает! Я тебя, сопляка проклятого, сейчас к быкам сброшу, а потом пусть хоть конец света, хоть последний день календаря настанет!

С и м е о н и. О горе, горе!

А а п о. Да полно вам, полно! Тут не место для драки.

Т у о м а с. Опомнись!

Ю х а н и. Он меня бессовестно облаял. Бестолковый петух!

А а п о. А апостол Павел? Так что успокойся.

Т и м о. А козел? Что ты об этом скажешь? Тысячу раз спасибо, мой брат-близнец!

А а п о. Помните, как близки мы к смерти. Братья, у меня зародилась хорошая думка! Сейчас она нам, по-моему, очень кстати. Представьте себе: этот камень — корабль в бурю, а буря — бычье стадо, что ревет и злится вокруг камня. Или взять другой пример? Пускай наш камень будет крепостью, а ее со всех сторон окружили враги с острыми копьями. И вот, коли в этой крепости нет головы, которая могла бы навести порядок и наладить оборону, то весь гарнизон будет самовольничать и метаться и крепость со всеми людьми скоро падет. С нами будет то же самое, если мы не возьмемся за ум да не наведем твердого порядка. Пусть будет один головой, и чтоб все слушались его и подчинялись его разумным словам. Усмирись, Юхани, и братьев своих укроти. Знай, что большинство из нас будет на твоей стороне и исполнит твою волю в этой осажденной крепости.

Ю х а н и. Какое наказание мы назначим тому, кто не будет меня слушаться и начнет заводить ссоры, усугубляя опасность?

Т у о м а с. Сбросим его к быкам.

Ю х а н и. Правильно, Туомас!

А а п о. Наказание крутое, но того положение требует. Я согласен с уговором.

С и м е о н и. К быкам! — как некогда поступали с великомучениками. Но сейчас не до жалости.

Т и м о. К быкам его! — таков наш закон и уговор.

Ю х а н и. Закон и уговор. Зарубите себе на носу этот страшный параграф и соблюдайте его. Вот вам мой первый приказ: пусть Лаури замолчит и сейчас же ляжет спать. А еще приказываю всем, кроме Лаури, отпить из фляги по маленькому глоточку для утешения. Да, выпьем-ка.

Л а у р и. И мне не дадут? Мне?

Ю х а н и. Ты ляжешь спать.

Л а у р и. На это и в аду времени хватит!

Ю х а н и. Один бог ведает, милый Лаури, где нам еще придется спать.

Л а у р и.

Я тебе песенку спою, зальюсь, как кларнет!

Ю х а н и. Оставь свою песню до другого раза.

Э р о. Оставь эту ребячью песенку мне.

Л а у р и. Оставим ее Юсси Юколе и затянем песню подлиннее. Станем петь и плясать, и-их!

Ю х а н и. Гляди, как бы я не приказал сбросить тебя к быкам.

Т у о м а с. Лаури, я тебя последний раз предупреждаю.

Л а у р и. Последний раз? Вот и хорошо, что хоть отвяжешься.

Ю х а н и. И мы бесчинствуем даже у самых ворот Туонелы{74}, нечестивцы поганые!

С и м е о н и. Недаром нас бог и наказывает. О! Карай нас, секи на этом камне пыток!

Л а у р и. Да это же камень счастья, камень старика Вяйнямёйнена{75}, который, говорят, был богом в Саво. Я даже руну о нем слыхал от одного веселого трубочиста. От него же я запомнил и славную проповедь. Ах, до чего складно он читал ее нам в Кунинкале, высовываясь из трубы, как из-за церковной кафедры. Губы у него красные-красные, да еще зубы скалит. Он вот так проповедовал…{76}

Ю х а н и. Замолчи, зверь дикий!

Л а у р и. Теперь-то мы и возьмемся за проповеди, раз уже вдоволь напелись, да все хором, как в церкви. Я буду попом, этот камень — моей кафедрой, вы — канторами, а быки вокруг — степенной и благочестивой паствой. Но сперва рявкните-ка мне марш перед выходом. Слышите? Поп ждет!

Ю х а н и. Жди, жди, я тебе живо задам марш.

Л а у р и. Ты-то как раз главный кантор, старший над всеми, а эти у тебя в учениках, вроде тех выскочек, что по воскресеньям и праздникам сидят на канторской скамье, обливаясь потом, красные как индюки. И вот, стало быть, они опять торчат тут, точно истуканы: грудь выпячена, волосы смазаны маслом и жиром, а на подбородке болтается жиденькая бороденка. Но сидите себе спокойно и пойте, покуда отец Матти взбирается на кафедру. В церковь-то он, правда, примчался прямо из кабака Кейюла, но успел окатить голову холодной водой и причесаться; и вот теперь, сильно растроганный, он вползает на четвереньках на кафедру, творя молитву, и начинает проповедовать так, что у баб слезы льются. А сейчас, кантор Ютте, как только взгляну на тебя — сразу же и начинай. «Сюнта тей!»[12] — кричал, бывало, прежний пастор кантору.

Ю х а н и. Сейчас же заткни свою глотку, мерзавец!

Л а у р и. Э-э, не так! Ты должен петь: «Да разверзнет уста вся паства». Но ладно, так и быть, можешь молчать да слушать, только рот свой сложи покрасивее, как подобает в божьем храме, раз служить обедню взялся сам Лаури. Да, трубочист, одолжи-ка мне теперь немножко своего умения и красноречия, С этой кафедры я хочу прочитать вам проповедь о ветхом плаще святого Петра и о десяти петельках. Но сначала я хочу все-таки взглянуть на свою паству. И, к великой скорби моей, я вижу только вонючих коз и чертовых козлов! О вы, девы из Кяркёля, блудницы и суки! Вы щеголяете в шелках да шалях и сверкаете золотом, как павлины. Но плюньте мне в рожу, если вы в свой последний час не будете взывать к старому пастору Матти, чтоб он заступился за вас перед богом. Ньет[13], не выйдет! Добрый день, старик Ряйхя! Я хочу тебе молвить словечко: бери пример со старика Кеттула! А ты, проклятый Пааво Пелтола, что ты творил зимой на толоке у Тану, на рубке леса? Водку распивал да девок щупал? А я тебе, сопляку, скажу: бери пример с Ялли Юмппилы, не то осудят тебя в конце концов и поп Матти и нехристи — греческие и всяческие; а потом набросят тебе мешок на голову и поволокут в ад. Так что раскрой свои уши и слушай, что я тебе говорю и проповедую. Ибо я выварен не в одном котле, и сердце у меня — точно кисет из тюленьей кожи. Где я только не бывал! И в Хельсинки учился, и в каталажке томился, и в колодках страдал, и в какие только перепалки не попадал! Но все это вздор, раз я не вор; ведь в чужой колодец я не плевал и баб соседских не обнимал.

Была у меня однажды невестушка, этакая маленькая голубица и превеликая блудница, — взяла и удрала от меня в далекие края. Пошел я ее искать, исходил все моря и земли Суоми, Неметчину и Эстонию, но золотца своего так и не нашел. Опять я вернулся в родную Суоми и увидел ее на песчаном холме за Тампере. «Так вот ты где, моя маленькая Тетту!» — крикнул я, не помня себя от радости. Но Тетту вспыхнула и отрезала в ответ: «Это еще кто такой? Или землей тебя измазали? Или в смолу окунули?» — и умчалась в первую попавшуюся избенку. Но мне ли, веселому парню, от такого унывать? Заложил я за щеку табачку и пошагал к лучшему кабачку. А Микко там уже бушевал, ни одной молодке покою не давал.

Штоф пива и две кварты вина для разбавления — самая подходящая мера для горла и головы уставшего парня. И вот заходил ходуном жбан, намокли бороды, парни песню запели, и захихикали хозяйские дочки. Но тут я распрощался с веселой компанией и пошел разгуливать по улице. Как затянул песню, так стекла в окнах вдребезги, и закопошились все мещане Тампере. Но я, веселый парень, пустился наутек, и в лицо им летели пыль да песок. Пришел я в город Пори, запихали меня в лукошко без двери, без окошка и покатали по площади немножко. Пришел я в Ньюстад — из окон кричат: «Поворачивай назад!»; пришел в Турку — хватают за шкурку. И попал я на улицу Анингайсти наконец, и там повстречались мне пять бойких девиц. Одна пнула меня ножкой, а другая говорит: «Пожалей его немножко. На подлеца не похож и лицом пригож». Третья сказала: «Что-то парень скучен», а четвертая добавила: «Видно, не обучен». — «Пойдем-ка гулять под ручку», — предложил я, но тут пятая задала мне взбучку и гаркнула: «Убирайся в Хельсинки!» Ну, пошел я в Хельсинки по тропке, и посадили меня там на казенную похлебку. Потом молодца водили на допрос и здорово накрутили хвост. «А теперь скатертью дорога, сорванец!» И опять я пустился в путь-дорогу. Мне ли, веселому парню, сердце у которого — точно кисет из тюленьей кожи, мне ли грустить да горевать! И вот я ходил-бродил, песни распевал, пробираясь но крутым дорогам. Добрался я до Хяме и забрался на кафедру Кунинкалы. А тут и аминь!

А еще мне надо огласить объявления: приходский кантор и губернский коновал не на шутку задумали пожениться. Свадьба будет завтра, завтра после обеденных щей. Пусть себе соединяются и слипаются, как вар и деготь! А еще объявляю, что на поденщину к пастору назначаются следующие усадьбы: Юллиля, Аллила, Юли-Сеппеля, Пимппала и Алавеси. По возу досок, по мерке гвоздей да по мужику со двора, а с крепкого и по два, чинить корыто в поповском свинарнике. Из вагона Кийалы пропал старый мерин, большой, вороной, с колокольчиком на шее, с путами на ногах, низкий, кроткий, хвост короткий.

Ну, на этот раз все. Скажу только, что овца — смирная скотинка, не бодается и не лягается, а вот если на быка найдет дурь, он деревья валит, землю роет и пастуха от самой макушки до пупа грязью забрызгает. А теперь опять аминь! Убирайтесь все по своим конуркам, а я схоронюсь на камне. Вот и вся проповедь.

С и м е о н и. На такое богохульство ты молодец, а вот умеешь ли ты читать, нечестивец?

Л а у р и. Вот так вопрос! Умеет ли поп читать? Я читаю, как пастор, и псалмы петь мастер. И на середине никогда не запнусь. А псалмы мои длинны, как стены в овине. Но поп должен служить обедню, а не псалмы петь. Я буду служить, а маленький Эро прислуживать.

Э р о. Я-то готов, только бы сил хватило с голодухи.

Ю х а н и. И ты с дураком заодно? Ах, бестия! На собачьи затеи всегда готов — это я знаю. А ты, Лаури, ложись-ка подобру. Брось, братец, буянить и дурачиться, не то я вынесу приговор, и десяток рук живо сбросят тебя к быкам. Кончай шутить!

Л а у р и. Что ты, брат мой, ведь пляска только начинается. Да, да, будем прыгать, бороться и так отпляшем пляску Юсси, что мох полетит. Вот погляди!

Т и м о. Ах, чертов сын! Еще немного, и я бы свалился с камня. Тише ты!

Ю х а н и. Лаури, ужели мне вымолвить то страшное слово, после которого от тебя и духу не останется? А оно вот какое: «К быкам его!» Сказать?

Л а у р и. Зачем говорить, лучше пой, раз я отплясываю пляску Юсси. И-их!

Ю х а н и. К быкам его, и да поможет ему господь! Аминь. Слово сказано. Пусть отправляется.

Л а у р и. Отправимтесь-ка все вместе, рука в руке, прочь из этой голодной жизни!

Т у о м а с. Пусть исполнится наш закон — отправляйся на смерть!

Ю х а н и. Черт подери, Туомас, что ты делаешь!

Т у о м а с. Долой с камня, парень!

Ю х а н и. Ради бога, Туомас!

А а п о. Туомас уже бледнеет. Помоги нам, боже! Туомас бледнеет!

Ю х а н и. Неужто ты совершишь злодеяние? Брат, брат мой!

А а п о. Он бледнеет, как при смерти! И готов совершить злодеяние! Опомнись, Туомас, опомнись! Умоляю тебя. Вставайте все и помогите Лаури, помогите!

Т у о м а с. Прочь с дороги!

Ю х а н и. Нет, Туомас, нет!

Т у о м а с. Прочь с дороги! Ты судья, а я палач, и пусть исполнится наш приговор. Долой с камня, парень, и никакой тебе пощады!

Л а у р и. Значит, вниз, как бревно в водопад Нукари. Эгей!

С и м е о н и. Пощади его, Туомас, пощади!

Т у о м а с. Никакой пощады!

Ю х а н и. Упаси нас господь от братоубийства!

Т и м о. Да, да, не дадим Каину убить Авеля.

Т у о м а с. Он умрет!

А а п о. Опомнись!

Т у о м а с. Он умрет!

Ю х а н и. Да хранит нас небесная сила! Нет, Туомас, это никуда не годится.

Т и м о. Совсем не годится. Ведь Лаури каждому из нас — брат. Постой!

Ю х а н и. Готовится смертоубийство! Спасемте Лаури, спасемте нашего несчастного брата!

И на камне поднялась страшная кутерьма. Кто-то из братьев схватил Туомаса за ворот, другой — за пояс, третий повис на ноге Лаури, другие за что попало удерживали его, чтобы он не скатился вниз. И в этой свалке братья казались многоголовым, многоногим чудовищем, которое с кряхтением каталось в одном клубке. Рыча и отдуваясь, разрывая себя на части, оно беспрерывно металось от одного края камня к другому. Собаки, поджав хвосты от страха, метались взад и вперед, оберегая свою жизнь. А быки еще плотней сгрудились вокруг камня и удивленными глазами следили за страшной схваткой. Однако вскоре дала себя знать усталость, и на камне Хийси вновь воцарился мир. С трудом переводя дух, братья лежали на истертом в порошок мху. Наконец Симеони раскрыл уста и, воздев глаза к небу, начал причитать:

— Зверьми, дьяволами стали крещеные люди. Боже, покарай нас за это. Порази своей карающей огненной стрелой, в прах и пыль обрати семерых детей грешного Сиона.

А а п о. Да, да, Туомас, так и знай, что против одного всегда встанут пятеро. Но лежите смирно и удерживайте Лаури, пока он, несчастный, не заснет.

Т у о м а с. Проклятье! Стоит мне захотеть, и я вас всех до последнего сброшу отсюда, и я сделаю это, если только разозлюсь. А теперь, ребята, лучше помалкивайте, потому что кровь во мне кипит, и тут для меня самое страшное убийство нипочем. И посему — помалкивайте, помалкивайте себе!

Ю х а н и. Туомас — опасный человек. Пусть лучше моим другом будет тот, кто каждый день и час норовит погрызться со мной, но только не такой, как ты. Сердишься ты редко, но крепко, и того и гляди выпустишь дух из моего грешного тела. Ох, это была опасная схватка!

С и м е о н и. Покарай нас, бичуй нас, сила небесная!

Т и м о. Умоляю тебя, Симеони, помолчи.

С и м е о н и. Я смолчу — все равно этот камень заговорит{77}. Бичуй, покарай нас!

Ю х а н и. Не кличь на наши головы еще худшей беды. Кары тут и без того достаточно.

Т у о м а с. И чего он тут причитает, как дурак: руки скрестил, а глаза что у филина. Замолчи сейчас же!

Т и м о. Замолчи, Симеони, умоляю тебя. И будем жить в мире. Поглядите на Лаури — уже усмирился, бедняга, и спит себе спокойно. Да, во имя господа будем жить в мире и терпении, покуда снова не зашагаем отсюда домой.

Ю х а н и. Домой! Да нам и могилы-то путной не видать на порядочной церковной земле. Тут и уснем навеки, и налетят вороны с ястребами и будут клевать наши трупы. Умру вот сейчас, сию минуту! Да, умру! И тут-то и была вся жизнь? Чего она стоила?

Т и м о. Да, тут и была вся жизнь. Чего она стоила — вот вопрос.

Ю х а н и. Не знала ты, мама дорогая, на какое горе народила когда-то семерых мальцов.

Т и м о. Да, не знала.

Ю х а н и. Ох, давайте-ка выпьем еще разок и опростаем флягу до последней капельки. Держи, Туомас, отхлебни и пусти по кругу.

Т у о м а с. Не надо мне твоей водки!

Ю х а н и. Ага! Так, так! Стало быть, все Ялли Юмппилы и кафедры Кунинкалы уже забыты? Ну что ж, ты уже всласть побушевал, хотя до смерти было рукой подать. Я в ужас прихожу, когда думаю, как бы это ты вдруг предстал перед богом пьяным, с посоловевшими глазами.

Т и м о. Меня страх берет! Предстать пьяным перед богом!

Ю х а н и. Да, пьяным перед богом и с посоловевшими глазами — подумать только!

С и м е о н и. И не говори!

Ю х а н и. И ведь это чуть было не случилось. А теперь Лаури лежит тут бледный. Ах! Слезы льются из глаз моих, и душа моя скорбит, — в сердце своем хотел бы я согреть горемычного и страдающего брата.

А а п о. Зато во сне он не знает голода, а нас он точит, как червь.

С и м е о н и. Три дня! Приготовимся же к смерти.

Э р о. А смерть принять нам придется, хотя перед носом столько мяса, столько живого мяса!

С и м е о н и. Это мясо нас и погубит, погубит!

Ю х а н и. И именно сегодня, в этот час и в миг сей! Да, в сию минуту!

Т и м о. Так воспользуемся же этим мясом! Перестреляем всех быков до последнего, и у нас будет уйма свежей говядины. У нас пять заряженных ружей, а в кошеле у Лаури достаточно зарядов.

Ю х а н и. Вот это мысль!

А а п о. В ней наше спасение!

Э р о. И вправду спасение!

Ю х а н и. Ах, чем мы отблагодарим Тимо?

С и м е о н и. Ты просто ангел господень!

Т и м о. Свежей говядины, свежей говядины! Хи-хи-хи! В кошеле Лаури десятки пуль и пороху пропасть.

Ю х а н и. Точь-в-точь как ты сказал! Тут зарядов и пороху больше чем нужно. Быков — тридцать три. Гм. Дураки мы и недотепы! Почему мы раньше не придумали этого?

А а п о. Я-то подумал, но совсем забыл о зарядах в кошеле Лаури. И потому смолчал: ведь пять зарядов в ружьях — это только пять быков.

Ю х а н и. Думать-то и я думал, да ничего не надумал. Тридцать три быка! Хорошо! Послушайте, ребятки удалые! Если мы будем стрелять без промаха — каждой пулей пробьем быку лоб или сердце. И тогда мы снова на воле! Ох, и умница же ты, Тимо!

Т и м о. Ха! Я сказал свое слово! И больше тут ничего не сделать, ты и сам видишь. Или подыхать здесь, как крысам? Таким молодцам помирать недосуг! Хи-хи-хи! Я сказал свое слово.

Ю х а н и. Пускай теперь все гремит и сверкает! И тогда мы снова на воле.

А а п о. Верно, Юхани! Правда, путь к ней лежит через кровавые трупы, но делать нечего.

Ю х а н и. Делать нечего! И да разольется вокруг камня Хийси багровая кровь! Счастливцы мы! Скоро будем уплетать мясо, как волки!

А а п о. Но чем мы расквитаемся за сорок быков?

Ю х а н и. Дело идет о жизни и смерти, и тут нас защитит закон. Перебьем всех быков, и пускай толстобрюхий хозяин Виэртола забирает свое мясо, коль ему угодно. Нам до этого дела нет!

А а п о. Что будет — увидим после, когда со всем будет покончено. А когда свершится это великое побоище, нам придется взяться за другое дело. Как только повалим последнего быка, начнем снимать шкуры. А одному из нас придется бежать с недоброй вестью в Виэртолу.

Ю х а н и. Дельный совет. Шкуры надо снять, не то к мясу прилипнут. Да будет так, а там пусть кто хочет забирает и кожи, и мясо, и кишки с потрохами. Тушу на плаху — и снимай шкуру! У нас у каждого по острому ножу, а у моего лезвие все равно что змеиное жало. Так что возьмемтесь-ка за кровавое дело. Зарядим ружья, если они у кого разряжены, и начнем кровавую бойню.

А а п о. Но послушайте, братья! Не лучше ли нам еще час-другой поголодать, — тем более что теперь наше спасение — дело верное. Давайте-ка еще раз испробуем силу шести глоток и снова подождем. Это ведь последние минуты наших мук и неволи.

Ю х а н и. Конечно, голод — не тетка, но пусть будет по-твоему. Давайте кричать, авось и выпутаемся из беды без кровопролития. Только это тщетная надежда. Что ж, можно и подождать, ружья наши никуда не уйдут. Давайте крикнем что есть мочи. Умоляю, сделайте это еще разок, ведь я вам приказываю. Что ты, Туомас, молчишь, как этот камень? Ну-ка, гаркни! Умоляю тебя, исполни мое решение.

Т у о м а с. Не мели языком. Я сделаю так, как решат все.

Ю х а н и. Ну, приготовились! Раз, два, три!

Стоит осеннее утро. Прошло несколько дней после тяжкого похода братьев. Теперь они сидят на поляне вокруг котла, в котором варится говядина. Двое суток караулили они в лесу бычьи туши, спрятавшись неподалеку от них. Но никто так и не пришел за мясом, и оно грозило испортиться. Тогда братья решили воспользоваться мясом и до поры до времени пожить в свое удовольствие. Так они и сделали: перетащили туши к себе в амбар, заполнив его до отказа, а шкуры развесили на жердях. И теперь на поляне возле избы бурлит и клокочет огромный котел с говядиной, клокочет с утра до вечера, и желудки братьев всегда туго набиты. Не ведая забот, они весело коротают дни, занятые то едой, то сказками и поверьями, а иногда предаются сладкому сну, положив головы на кочки, и тогда содрогается от их храпа гулкая поляна.

Дни проходили за днями. Снова настало лето. На подсеке теперь волновалась высокая золотистая рожь, какую едва ли видывали в этих краях. Под палящими лучами солнца братья приступили к жатве, и вскоре на полях стояли светло-желтые суслоны. Мало-помалу и они стали исчезать — братья перетаскали снопы в избу. Сперва их просушили на жарком полке, потом обмолотили их внизу о стены и провеяли зерно. На ниве стало совсем голо; урожай был убран, и львиную долю его братья немедленно отвезли в Виэртолу, оставив, однако же, двадцать бочек зерна на свои нужды. Таким путем братья покрыли половину своего долга, и Виэртола согласен был на этом и остановиться, если они передадут ему на год свое поле под овес, отпустят из леса Юколы бревна на постройку новой большой риги и возвратят сорок бычьих шкур. Братья согласились на сделку.

Вечером того же дня, когда произошла жестокая схватка в Таммисто, братья, смазав и перевязав раны, вновь сидят в своей избе. На сердце у них тяжело и тоскливо, полные отчаяния и ярости взгляды устремлены в пол. Они вспоминают все, что наделали, и знают, какое им грозит наказание. Горько раздумывают они о своем несчастном, без проблеска надежды, положении. В избе царит тягостное молчание. Наконец Симеони решается начать беседу:

— Братья, братья! Скажите одно: что нам делать, чтобы не попасть в лапы властей?

А а п о. Нет нам спасения от такой беды, нет на этом свете.

Ю х а н и. Мы в капкане, в капкане! Все пропало — и счастье и надежды!

Т у о м а с. Всех нас дьявол заберет, заберет без всякой жалости. Так что давайте покорно ждать наказания. Ведь мы помешали ленсману, когда он справлял казенное дело, а это не шутка; парней Тоуколы, может, навеки покалечили, а это еще похуже. Может, еще и жизни кого-нибудь лишили — это уже совсем плохо. Ступай за решетку и ешь даровой казенный хлеб.

С и м е о н и. Ох мы, горемыки!

Т и м о. Горемыки Юкола! Целых семь штук. Что нам делать?

Л а у р и. Я-то знаю, что сделаю.

Ю х а н и. Я тоже. Нож в горло, все до единого!

Т и м о. Нет уж, черт возьми!

Ю х а н и. Нож, мой острый нож! Уж я напущу крови!

А а п о. Юхани!

Ю х а н и. Пускай кровь семерых молодцов сольется в одну огромную лужу, и мы утопимся в ней, как библейский народ в Красном море{81}. Где мой нож? Он живо все уладит.

А а п о. Опомнись!

Ю х а н и. Прочь с дороги! И долой эту проклятую жизнь! Нож!

С и м е о н и. Успокоим его!

А а п о. Сюда, братья!

Ю х а н и. Прочь с дороги!

Т у о м а с. Смирно, парень!

Ю х а н и. Отпусти, брат Туомас!

Т у о м а с. Сиди смирно!

Ю х а н и. Да на что мне смирение, коли все пропало? Или ты хочешь смиренно принять сорок пар розог{82}?

Т у о м а с. Совсем не хочу.

Ю х а н и. Так что же?

Т у о м а с. В петлю полезу, но только немного погодя.

Ю х а н и. Чего мешкать? Лучше уж сразу — все равно придется.

Т у о м а с. А мы еще подумаем.

Ю х а н и. Ха-ха-ха! Все попусту.

Т у о м а с. Может, еще не совсем.

Ю х а н и. Ведь нас ждут наручники.

С и м е о н и. Прочь из Суоми, в Ингрию{83}, коров пасти!

Т и м о. Или дворниками в Питер.

А а п о. Плохо придумано.

Э р о. Поедем бороздить моря, как когда-то наш храбрый дядюшка! Как только отчалим от берегов Суоми, нам никакие власти нипочем. И постараемся попасть к англичанину: на их кораблях знают цену настоящему мужчине.

А а п о. Над твоим советом стоит призадуматься.

Т у о м а с. Он вроде бы и ничего, но помните: прежде чем мы успеем добраться до моря, власти повенчают нас с кандалами.

Т и м о. Ох-хо-хо! Да если даже и выберемся из Суоми целехонькими, то когда-то мы в Англии будем? Ведь туда миллионы, тысяча миллионов километров. Ох-хо-хо!

А а п о. Послушайте и меня: наймемся на год-другой в солдаты{84}. Когда сами станем волками, тогда нам нечего бояться волчьих клыков. Участь эта, конечно, не легкая, но лучше в нашем положении не придумать. Так что идемте в этот громадный славный батальон Хейнола! Каждое лето они устраивают кутерьму на поле в Парола и выкидывают разные артикулы. Это надо обдумать. Помните, что власти всегда постоят за своих солдат.

Ю х а н и. Сдается мне, дорогой мой братец, что на этот раз ты придумал вернейший способ. Казарма и прежде не одного сорвиголову выручала из беды. Вспомните, например, работника из Карилы. Ему, каналье, вздумалось однажды малость поколотить хозяина; и круто пришлось бы парню, но он, шельмец, вырядился в серую шинель, и это спасло его. Так тому и быть! Пошли в казарму! Ведь и дядя нашего покойного отца был убит на войне под Кюрё{85}; там пятисаженные бревна в крови плавали. На войне пал и наш дядюшка, на берегу моря в Похьянмаа. Да, немало соседей и ближних пало на поле брани. Может случиться, и мы умрем такой же смертью, смертью храбрых. Лучше уж смерть и райское блаженство, чем мыкать горе средь злых людей. Ох, я сейчас заплачу! Да, там лучше, чем здесь, намного лучше.

Т у о м а с. Брат мой, так ты всех нас доведешь до слез.

С и м е о н и. Боже, обрати свой взор на нас, и да воссияет твое милосердие!

Пришло лето, начались полевые работы. Братья то пахали и боронили свое поле, то расчищали в лесу луг, то строили на горелой поляне новый хлев. Вначале им было нелегко привыкнуть к размеренному труду земледельца. Но, пересилив себя, они в конце концов освоились и работали все будни от зари до зари. Хлев скоро был готов, былой пустырь превратился и рыхлую пашню, и все обширней становился в лесу новый луг Лухтанийтту, дававший много сена, хотя на нем было еще немало пней и кочек. Наступил сев. Братья опять продали участок леса и на вырученные деньги купили ржи, и Туомас засеял новое поле Импиваары, разбросал на вспаханную землю три бочки семян. Вскоре уже ощетинилась стрелками озимь, пышно зеленевшая под свежими сентябрьскими ветрами.

Однажды сентябрьским днем братья решили отправиться в Юколу, чтобы вновь обрести свой дом, которого не видели уже девять лет. По бегущей через поля и луга дороге шагают теперь семь путников, все более отдаляясь от Импиваары, где остался только Кюэсти Таммисто, приглашенный на день-другой ухаживать за скотиной. Впереди идут рядышком Юхани, Аапо и Туомас; им шагается легко, их лица дышат спокойной радостью. За ними две молодые кобылки тянут повозку, и правит лошадьми Лаури, посиживая на маленьком бочонке. Бочонок полон пива, сваренного нарочно в честь возвращения в Юколу. За телегой идут Симеони и Тимо, каждый ведет на поводу корову, чтобы и в Юколе появился скот. Замыкает шествие Эро: он держит на веревке маленького лобастого бычка, призванного заботиться о размножении стада. Гордо ревет бык и охотно следует за коровами. Килли и Кийски весело бегут то впереди, то сзади, то по бокам шествия. Собаки были единственными животными, которые родились в Юколе и теперь возвращались туда: Валко ужа спала в глубокой могиле за оградой Лухтанийтту; погребен был и старый, часто жалобно мяукавший кот Матти, любимец Юхани; петух тоже околел… И на шестке в Импивааре уже кукарекал его собрат, с печки таращил глаза другой кот, а повозку братьев проворно тянула пара молодых лошадок.

Почти десять лет минуло с тех пор, как братья переселились на поляну Импиваары, где теперь стояла славная усадьба. Но еще краше стала старая Юкола, возрожденная семью удальцами. На две части был теперь поделен их родной уголок. Первой половиной, самой исконной, владел Юхани, а другой — Аапо, у которого, по соседству с Юхани, тоже было крепкое хозяйство. Пополам была разделена и Импиваара, где с общего согласия стали хозяйничать Туомас и Лаури. Тимо получил торп{100} Кеккури, а Эро — Вуохенкалму, которыми и они сами и их дети могли пользоваться безвозмездно до самой смерти. Братья все женились, за исключением Симеони; отказавшись от земли и женитьбы, он решил остаться холостяком и жить в доме Юхани Юкола. О братьях можно также сказать, что они всегда жили и трудились, как подобает благопристойным людям, каждый на своем месте. Нищие часто хвалили хозяев Юколы, Импиваары, Кеккури и Вуохенкалмы за их гостеприимство. Кроме Симеони и Тимо, все братья на веки вечные отказались от губительной водки; Симеони, человек тихий и смирный, кое-когда все же сбивался на пагубный путь пьянства, равно как и Тимо, хотя тот пил еще реже, раз-другой в год.

Подробно об этих пьесах см. вступительную статью А. Мантере к сб. «Финская драматургия», М.—Л., «Искусство», 1960.

«Калевала», перевод Л. П. Бельского, песня II. Петрозаводск, 1940, стр. 10, 11, 12.

В Финляндии усадьбы часто называются по фамилии владельца.

Здесь и далее стихи переведены С. Хмельницким.

Как дела? (шведск., искаж.)

Как поживаешь? (русск., искаж.)

Стой, остановись! (шведск.)

Держись! (русск., искаж.)

Вот (русск., искаж.).

Трепак (русск., искаж.).

Будь здоров (шведск.).

Торопись! (шведск., искаж.)

Нет (русск. искаж.).

Хорошо! (русск., искаж.)

Прощай! (русск., искаж.)

В финской народной речи звонкие «б», «г», «д» оглушаются и произносятся как «п», «к», «т».

Пошел к дьяволу, чертов человек! (русск., искаж.)

Старик (шведск., искаж.).

Любопытный (шведск., искаж.).

Черт, дьявол (финск.).

…при великом размежевании земель… — Имеется в виду земельная реформа, проведение которой началось в Финляндии в 1757 г.; на родине писателя эта реформа была осуществлена в 1780—1783 гг. Ее задачей было урегулирование земельных отношений. Так, безземельные крестьяне получили наделы за счет колонизации незаселенных областей страны.

Яхтфохт — чиновник, основной обязанностью которого была организация облав на медведей и волков.

…толпы ангелов-хранителей с крылышками… — Герой по-своему истолковывает псалтырь.

…нам придется малость попользоваться чужим добром. — Герой истолковывает в свою пользу библейскую фразу о том, что воровство, совершенное из-за голода, не столь уж постыдно.

Книга жизни — то есть церковная книга, в которую заносились сведения о тех или иных событиях жизни прихожанина.

…место какого-нибудь привратника для такого парня там всегда найдется… — Герой искажает библейскую фразу о том, что лучше быть привратником в божьем доме, чем жить среди нечестивых.

Катание деревянного круга — очень популярная в Финляндии игра. Игроки делятся на две команды и с помощью кольев или палок посылают деревянный круг игрокам противоположной партии, которая должна палками остановить круг и отослать его обратно. Побеждает команда, сумевшая оттеснить противника до условленного рубежа.

Ножная колодка. — Это наказание считалось большим позором: наказуемый сидел по воскресеньям (в «святой день») на самом видном месте, у входа в церковь.

…приказ… явиться к кантору учиться грамоте. — В Финляндии грамотность насаждалась прежде всего церковью, которая не допускала прихожанина к причастию и лишала его права вступления в брак, прежде чем он не научится читать и не выучит определенных религиозных текстов.

Тунланд — мера площади (около 0,5 га).

Торп — арендуемый земельный участок с домом. Аренда платилась деньгами и натурой, а также отработкой.

Грядка — жердь, подвешенная под потолком избы. В Финляндии на эти жерди нанизывают хлебы с дырой посередине (рейкялейпя), которые обычно пекутся лишь несколько раз в год.

…высосут всю кровь из моих пальцев. — В библейской притче о пророке Иезекиле рассказывается, как бог сказал пророку, что если Иезекиль не предупредит «беззаконника», тот погибнет, но кровь его будет взыскана «от руки» пророка.

«Вы сыны наши возлюбленные…» — искаженная цитата из библии.

…власти подстерегают нас… — См. примечание 9.

…откроем страничку с петухом. — В старых финских букварях на последней странице был изображен петух, и детей уверяли, что в награду за усердие петух снесет им яйцо.

«Все порушено, и этот грех велик!» — искаженная цитата из библии.

Не будь этот букварь божьим словом… — В букваре обычно помещались отрывки из катехизиса.

«Работница из Паймио» — народная баллада о батрачке, которая пренебрежительно отнеслась к «божьему дару» (хлебу) и была за это наказана небесами.

«Любовь дышит, где хочет…» — Герой искажает библейский текст: «Дух дышит, где хочет…»

…гуляют в шабашный понедельник. — Осенью, по окончании полевых работ, крестьяне обычно отдыхали не только в воскресенье, но и в понедельник.

…услышал ту новую величественную песнь. — Намек на библейскую притчу о том, как при появлении агнца, искупившего кровью своей грехи других, ему поется «новая песнь».

Ленсман — назначаемый властями чиновник (ранее избирался жителями), в обязанности которого входили присмотр за государственными землями, контроль за выполнением законов и распоряжений властей, сбор налогов, привлечение к суду за нарушение общественного порядка и т. п. Ленсману был подчинен также яхтфохт (см. прим. 2).

«Глас вопиющего в пустыне» — книга религиозного содержания, весьма популярная среди пиетистов — распространенной в Финляндии религиозной секты. Была переведена и издана в 1833 г.

Ка́нтеле — народный музыкальный инструмент, род гуслей.

Марстрандская крепость — тюрьма в южной Швеции, куда в период шведского владычества отправляли и осужденных из Финляндии.

Ленивый Яакко. — Так народ прозвал шведского полководца Якоба Делагарди, участвовавшего в 1495 г. в захвате города Выборга.

…как волынка старика Коркки. — Исследователи Киви утверждают, что здесь имеется в виду беглый крепостной крестьянин из Эстонии, скрывавшийся на родине писателя.

То совсем вниз сбросят… — искаженная цитата из книги псалмов.

Батальон Хейнола. — Имеется в виду батальон, существовавший в местечке Хейнола до 1809 г.; в 1788 г. его численность была 92 человека. Марш батальона был популярен на родине Киви.

Толо́ка — помощь жителей своему односельчанину при сельскохозяйственных, строительных и других работах. Толока обычно завершалась общим ужином, устраиваемым хозяевами в знак благодарности, и пляской молодежи.

…как сделал когда-то дед с заносчивыми гуляками на пиру. — Намек на сказку о том, как старик нищий обратил гостей на свадьбе в волков за то, что они над ним насмехались.

…пускай ему подкинут большущий пирог с котом. — Киви использует стихотворение крестьянского поэта Хейкки Вяянянена «Забавная песенка о странном рыбнике». Когда крестьяне приезжали с товарами в город, у городских ворот их встречали мытари, которые различными вымогательствами добивались, чтобы крестьяне их угощали. В стихотворении Вяянянена рассказывается, как один из них получил пирог, в котором был запечен «кот со всей своей шерстью».

…к его дружку… — то есть в ад. В библейской притче рассказывается о богаче, который после смерти попал в ад, ибо «получил уже доброе» при жизни.

…поступи как мытарь в библии… — Намек на библейскую притчу о том, как молились фарисеи и мытарь: первый превозносил себя за безгрешность, второй же каялся во всем и был прощен.

…главного мытаря Закхея. — Эро издевается над Юхани, намекая на библейского мытаря, который был мал ростом и, чтобы увидеть Христа, влез на смоковницу.

И исполнится тогда великое знамение — то есть наступит конец света.

«Бьет колокол небесный!» — цитата из духовной песни.

Негде ни попариться, ни… детишек рожать. — В Финляндии крестьянки рожали обычно в банях.

Но не забывайте, что сегодня субботний вечер. — По народному поверью с того, кто задерживался по субботам в бане, нечистый дух сдирал кожу.

…чтоб тебе ниспослали мази для ноги… не дал тебе преткнуться о камень ногою. — Герой пародирует библейские фразы.

Рейкялейпя. — См. примечание 12.

Комсар — форма обращения к яхтфохту.

…пусть разверзнется под ним земля… — искаженная цитата из библии.

…«ты немного не…» — слова из библейской притчи о царе Агриппе и Павле, рассказывавшем царю о чудесах Христовых; царь ответил Павлу: «Ты немного не убеждаешь меня сделаться христианином».

Но «теперь пойди» — намек на библейскую притчу о Феликсе, заточившем Павла и призывавшем его к себе в надежде на выкуп; но Павел не предлагал денег, и Феликс все вновь отсылал его.

Старик Пааво из губернии Саво — Пааво Руотсалайнен, один из зачинателей религиозного движения пиетистов в Финляндии.

«А шум от крыльев ее…» — цитата из библии.

…и я заплачу ему двойную десятину… — Прихожане платят церкви обязательный церковный налог.

…в бочке с гвоздями… — Народная поговорка, восходящая, вероятно, к легенде о святой Екатерине, которую якобы мучили в бочке с шипами.

День всех святых — церковный праздник, первая суббота ноября. В этот день нанимали работников.

Это был Янис-Юсси. — Эро насмехается над Юхани: «янис» означает в переводе «заяц», а «Юсси» — ласкательное от «Юхани». Янис-Юсси — ласковое обращение к зайцу.

…предание поведал им Аапо. — Аапо рассказывает распространенную на родине Киви сказку. Один из ее вариантов был записан писателем и опубликован в 1913 г. Аспелином-Хаапкюля в журнале «Айка».

…десятилисфунтовыми камнями. — Лисфунт — мера веса (около 8 кг).

Оттого-то эту гору и прозвали Импиваара. — В переводе «Импиваара» означает «Гора девы». Предание о Бледнолицей деве, как предполагают исследователи Киви, взято автором из скандинавского фольклора или литературы (в частности, у Эленшлегера).

…что приключилось… со старым дедом Куоккалой… — Рассказ о приключениях деда Куоккалы — распространенная в народе легенда.

…мамзель или фрёкен, кто ее разберет. — Автор иронизирует над Юхани: шведское «фрёкен» и означает «мадемуазель», «девушка».

…молитву, какую читают при срочном крещении. — Если ребенок рождался хилым, то, чтобы он не умер без крещения, любой присутствующий мужчина мог его окрестить, прочтя определенную молитву.

Микко — распространенное в фольклоре имя лисицы.

Хийси — в фольклоре, в частности в народном эпосе «Калевала», — царство зла. Старуха Хийси — его хозяйка.

«Ни милости божьей, ни птичьего молока!» — Тимо употребляет в обратном смысле народную поговорку: «Все у нас имеется — и милость божья и птичье молоко».

Нищий из Хювянмяки. — В распространенном на родине Киви анекдоте рассказывается, как нищий старик из Хювянмяки, придя в дом, гордо отказался от предложенного хозяином табака: «У самого есть». Когда настало время обедать, хозяин не пригласил нищего к столу, сказавши: «Хорошо, что каждый имеет свое». Нищий рассердился.

Кённи — фамилия известных в Финляндии часовых мастеров. Один из них, по преданию, смастерил механическую фигуру, которая двигалась и орудовала мотыгой. Но так как эта фигура не могла сама поворачиваться, то она валилась в реку. Отсюда народная поговорка о медлительном и неповоротливом человеке: «Ты похож на пахаря Кённи».

…что гусиная лапка царицы Сибиллы. — Имеется в виду народная баллада о царице Сибилле, красавице с гусиной лапкой вместо ноги.

Немало обитателей Ахтолы и Тапиолы… — то есть рыб и зверей. Ахто — бог воды. Тапио — бог лесов. Ахтола и Тапиола — их владения.

«…сам старик Хийси». — См. примечание 60.

«Это хозяин ельника переговаривается со своей дочкой». — Сказочный мотив.

Яакко Хэску. — На родине Киви жил нищий Хэстеску (в народе его шведская фамилия была переиначена в «Хэску»), по происхождению дворянин. Когда он выступал в суде свидетелем, суд должен был его приветствовать, как дворянина, стоя. Отсюда и возникла поговорка.

Пиментола — мрачное царство Севера в народном эпосе «Калевала» (название происходит от слова «pimeä» — «темный»).

Метсола — царство леса в эпосе «Калевала» и вообще в фольклоре.

Рикси, или риксдалер, — шведская серебряная монета.

«Это межевой дух там орет». — По народному поверью, межевой дух кричит, когда несправедливо перенесен межевой знак между земельными владениями.

…сладкоречивый «Радуйся, равви!» — то есть сладкоречивый Иуда. По библейскому преданию, обращение Иуды к Христу со словами «Радуйся, равви!» послужило для опознания учителя (равви) его врагами.

Туонела — царство мертвых в эпосе «Калевала».

Вяйнямёйнен — бог финнов-язычников. Один из героев эпоса «Калевала».

Он вот так проповедовал… — Эта пародия на церковную проповедь широко распространена в народной среде; автор значительно ее обработал.

Я смолчу — все равно этот камень заговорит. — искаженная цитата из библии.

Плооту — старинная шведская медная монета.

Великий Турок — образ, встречающийся в творчестве датского писателя Лудвига Хольберга, оказавшего влияние на Киви. Есть предположение, что Киви мог заимствовать этот образ из творчества Сервантеса. В Финляндии бытует также народная поговорка: «Когда поднимется Великий Турок, то настанет конец света».

Это был принудительный аукцион… — то есть распродажа имущества должников.

…утопимся в ней, как библейский народ в Красном море. — Герой искажает библейскую легенду о том, как бог потопил египтян, гнавшихся за израильтянами.

Сорок пар розог было в Финляндии высшей мерой телесного наказания; наказуемый привязывался к позорному столбу, а ленсман следил за экзекуцией, считая удары.

Ингрия, или Ингерманландия, — область по берегам Невы и побережью Финского залива. Была захвачена шведами у Новгорода в начале XVII в., но в 1702—1704 гг. Петр I отвоевал Ингрию у шведов, и из нее была образована Ингерманландская губерния, переименованная в 1719 г. в Санкт-Петербургскую.

…наймемся на год-другой в солдаты. — Наемные войска существовали в Финляндии в 1812—1860 гг.

…на войне под Кюрё… — Имеется в виду сражение под Исокюрё 9 февраля 1714 г. во время Северной войны.

…стояли на обочине, точно семь соляных столбов… — Намек на библейскую легенду о превращении жены Лота в соляной столб.

…даже законная жена для нас — запретный плод. — См. примечание 9.

«А и Э, начало и конец, первый и последний»… — В оригинале вместо «Э» — финская буква «O». Эро, чтоб показать братьям свое превосходство над ними, намекает на библейскую фразу: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний».

…насмехался… и над господом богом и его словом. — См. примечание 18.

…покуда не начертала рука на стене наш приговор. — В библейской притче рассказывается о царе Валтасаре, увидевшем, как появилась рука и написала на стене ему приговор.

…как это пятерых мужей и двух рыб накормили пятью тысячами хлебов! — Эро, издеваясь над Юхани, нарочито искажает библейскую легенду о том, как Христос накормил пять тысяч человек пятью хлебами и двумя рыбами.

…нечистый дух из Лоппи! — Существует народное предание о злом духе из мест Лоппи. Он будто бы делал всяческое зло: когда народ в сочельник уходил в баню, он портил пищу в котле; когда одна хозяйка пекла хлеб, он выкатился клубком из печи; она швырнула его обратно в огонь, — тогда он сбросил на пол угли; когда поп пришел заклинать его, он сказал: «Что тебе до меня? Однажды ты украл в школе книгу, а сегодня утром, одеваясь, натянул вначале левый сапог». Дух был особенно возмущен звоном церковных колоколов.

…как звали сыновей Сепетеуса? — В народе была распространена шутка, основанная на библии: «Как звали отца сыновей Сепетеуса?» Сепетеус — в русском переводе библии Заведей.

…церковный служка — тот, что будит спящих! — Во время проповеди один из служек должен был будить спящих прихожан, постукивая их по голове палкой, или каким-нибудь другим способом.

…как тот сапожник за портным — на небеса. — Намек на народную присказку о том, как трудятся сапожник и портной. Портной делает стежки легко и приговаривает в такт: «Я пойду на небо, я пойду на небо»; сапожник медленно стягивает узлы на дратве и повторяет: «А я приду следом, пусть хоть сам черт меня держит».

…меня не таскали к попу, как слепого щенка, нет. — Юхани хочет сказать, что его крестили дома (см. прим. 58).

…пусть будет безмолвие на небесах… — Юхани использует библейскую фразу: «И… сделалось безмолвие на небе, как бы на полчаса».

…как бесприютный домовой… — По народному поверью, если дом разрушали, то домовой оказывался бесприютным и скитался.

…как некогда попа из Туусулы… — В народном предании рассказывается о некоем попе из местечка Туусула: одержимый нечистым духом, он ушел в леса.

Тимо получил торп… — См. примечание 11.

«…Юхани — имя ему». — В библии: «Он потребовал дощечку и написал: Иоанн ему имя» (Юхани, Иохан — финская форма имени Иоанн).

Пиетисты. — См. примечания 24 и 47.

…хоть сам великий князь финляндский. — После присоединения Финляндии к России в 1809 г. русский царь стал именоваться также великим князем финляндским.

…напевно говорила она… — Киви использует в следующем за этими словами отрывке очень распространенные народные песни.