Мэрайя, застав мужа с другой женщиной, впадает в депрессию, а их семилетняя дочь Вера замыкается в себе и ищет утешения у подруги, которую, возможно, выдумала, а возможно, и нет. Все чаще и чаще происходят необъяснимые вещи: Вера то процитирует стих из Евангелия, хотя в доме даже нет Библии, то упомянет о давнем эпизоде из жизни своей мамы, о котором та никогда никому не говорила. По городку и за его пределами начинают циркулировать слухи о девочке, которая видит Бога в женском обличье и исцеляет больных. У дома Мэрайи и Веры собирается толпа репортеров, религиозных фанатиков и желающих исцелиться. Священнослужители проявляют настойчивое желание разобраться в ситуации. Во что верить? Вера – мессия или просто маленькая девочка? Мэрайя – хорошая мать, пытающаяся преодолеть трудности, или шарлатанка, использующая свою дочь, чтобы вернуть внимание к себе? По мере того как разворачивается битва за опеку над Верой, Мэрайя должна понять, что силу духа не обязательно черпать в религии, ее можно найти и внутри себя… Впервые на русском языке!
Джоди Пиколт
Сохраняя веру
Десять лет назад вы с такой силой поверили в меня, что смогли убедить издательский мир рискнуть, и я начала печататься. За следующие сорок-пятьдесят лет плодотворного сотрудничества и за нашу дружбу! Теперь вы понимаете, почему я не могла посвятить эту книгу падре Пио?
© М. П. Николенко, перевод, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020
Издательство АЗБУКА®Пролог
При обычных обстоятельствах нас с Верой не было бы дома в тот момент, когда мама позвонила нам, чтобы мы пришли посмотреть на ее новехонький гроб.
– Мэрайя? – удивилась она, услышав в трубке мой голос. – Не думала, что застану тебя…
– Продуктовый магазин закрыт, потому что в овощном отделе система орошения вышла из строя и все затопила, – вздохнула я. – А у хозяина химчистки кто-то умер.
Сюрпризов я не люблю. Предпочитаю придерживаться плана. Моя жизнь напоминает мне новенький органайзер, где все аккуратно и каждый ярлычок на своем месте. Этим я обязана своему образованию – у меня диплом архитектора – и упорному нежеланию стать такой, как моя мать. За каждым днем я закрепила определенное назначение: в понедельник собираю стены кукольных домиков, во вторник обставляю их мебелью, среда – день разъездов, четверг – день уборки, в пятницу я занимаюсь внеплановыми делами, накопившимися за неделю. Сегодня среда. Обычно я забираю рубашки Колина, еду в банк, потом закупаю продукты. Едва успеваю вернуться домой и разобрать покупки – пора везти Веру на балет. Урок начинается в час дня. Но в этот раз по независящим от меня причинам мне некуда девать свободное время.
– Ну что ж… – говорит мама в своей неподражаемой манере. – Значит, самой судьбе угодно, чтобы ты ко мне приехала.
Вдруг передо мной появляется Вера:
– Это бабушка? Ей привезли?
– Что привезли?
Еще только десять утра, а у меня уже болит голова.
– Скажи Вере, что привезли, – говорит мама на другом конце провода.
Я оглядываю комнату: надо бы ковер пропылесосить, но если я сделаю это сегодня, то чем буду заниматься завтра?
В стекла тяжело барабанит августовский дождь. Вера кладет мягкую теплую ладошку мне на колено.
– Ладно, – говорю я матери. – Сейчас приедем.
Мама живет в двух с половиной милях от нас в старом каменном особнячке, который все в Нью-Ханаане[1] называют Пряничным домиком. Вера видится со своей бабушкой почти каждый день. Играет у нее после школы в дни, когда я работаю. Мы могли бы и пешком дойти, если бы не погода. Только сели в машину, как я вспоминаю, что забыла сумочку на кухонной столешнице.
– Подожди, – прошу я Веру и, сгорбившись, будто боюсь растаять от дождя, бегу к дому.
Открываю дверь, и тут же звонит телефон. Беру трубку:
– Алло?
– О, ты дома? – произносит Колин.
При звуке его голоса мое сердце словно бы подпрыгивает. Мой муж – менеджер по продажам в маленькой фирме, которая производит светодиодные таблички с надписью «Выход». На два дня ему пришлось уехать в Вашингтон, чтобы проинструктировать нового торгового представителя. Мы с мужем как шнурки на туго затянутом высоком ботинке. Не можем друг без друга. Потому-то он сейчас и звонит.
– Ты в аэропорту?
– Да… Застрял тут, сижу…
Наматывая телефонный провод на руку, я вслушиваюсь в слова Колина, в его округлые гласные и слышу то, что он стесняется сказать на людях: «Люблю тебя. Скучаю по тебе. Ты моя». Механический голос объявляет о прибытии очередного рейса.
– У Веры сегодня бассейн?
– Нет, танцы. В час. – Секунду помолчав, я мягко спрашиваю: – Когда ты будешь дома?
– Как только смогу.
Я прикрываю глаза. Что может быть лучше, чем обнять вернувшегося из командировки Колина, уткнуться лицом в изгиб его шеи, наполнить легкие его запахом! Колин вешает трубку не попрощавшись. Я улыбаюсь: это очень похоже на моего мужа. Он так торопится домой, ко мне!
Пока мы едем к моей маме, дождь прекращается. Возле большого футбольного поля на окраине города машины одна за другой съезжают на узкую обочину. Над сочной зеленой травой выгнулась идеально правильная радуга. Я не останавливаюсь, а даже наоборот, прибавляю скорости:
– Можно подумать, эти люди никогда ничего подобного не видели!
Вера опускает стекло и высовывает ручку наружу, потом протягивает ее мне.
– Мамочка! – кричит она. – Я потрогала радугу!
Я машинально опускаю глаза и вижу на пальчиках дочки разноцветные полосы: красную, синюю, светло-зеленую. У меня перехватывает дыхание. Но через секунду я вспоминаю, что час назад Вера сидела на полу гостиной, зажав в кулачке разноцветные фломастеры.
Доминанта гостиной моей мамы – довольно уродливый угловой диван с обивкой «Ногехайд»[2] телесного цвета. Я пыталась уговорить ее купить красивый мягкий гарнитур из натуральной кожи с парой вольтеровских кресел, но она только рассмеялась: «Кожа – это для гоев с фамилиями прибывших на „Мэйфлауэре“ переселенцев». И я от нее отстала: во-первых, кожаный диван есть у меня самой, во-вторых, я замужем за гоем, который действительно носит фамилию одного из прибывших на «Мэйфлауэре». Хорошо, что мама хотя бы не накрыла свой «Ногехайд» полиэтиленовой пленкой, как делала бабушка Фанни, когда я была маленькой.
Сегодня, как только я вошла, в глаза мне бросилось другое мамино приобретение, затмившее диван.
– Ух ты, бабуля! – восторженно шепчет Вера. – Там кто-нибудь есть?
Быстро опустившись на колени, она стучит в отполированную до блеска стенку продолговатого ящика из красного дерева. Если бы сегодня был нормальный день, я бы сейчас щупала и нюхала мускусные дыни, выбирая ту, которая поспелее, или, вручив мистеру Ли тринадцать долларов сорок центов, забирала у него семь рубашек, до того накрахмаленных, что, когда кладешь их на заднее сиденье машины, они лежат там, как обрубки тел.
– Мама, что гроб делает у тебя в гостиной?!
– Это не гроб, Мэрайя. Видишь стекло сверху? Это гробовой столик.
– Гробовой столик?
В доказательство своих слов мама ставит на стекло кофейную кружку:
– Видишь?
– И все-таки у тебя в гостиной гроб, – повторяю я, не в силах переступить через этот камень преткновения.
Мама садится на диван и кладет на свой гробовой столик ноги:
– Знаю, дорогая. Сама выбирала.
Я хватаюсь за голову:
– Ты же только что была у доктора Фельдмана, и он сказал, что ты, может, всех нас переживешь, если будешь регулярно принимать таблетки от давления.
– Когда это случится, – пожимает плечами мама, – у тебя будет одной заботой меньше.
– Ради бога, мама! Ты обиделась из-за того, что Колин упомянул о новом жилом комплексе для пожилых людей? Клянусь, он просто думал, что тебе было бы…
– Успокойся, милая. В ближайшее время я не собираюсь сыграть в ящик. Просто в гостиной нужен стол, а у этого такой приятный цвет. Его изготовил мастер из Кентукки, про которого я видела сюжет по телевизору.
Вера растягивается на полу возле гроба.
– Ты можешь в нем спать, бабуля, – предлагает она. – Будешь как Дракула.
– Признайся: за такое качество и помереть не жалко, – говорит мама.
Вот уж действительно качество – умереть не встать! А если серьезно, то гроб очень красивый: отполированное красное дерево блестит, как морская гладь, все скосы и соединения выполнены безукоризненно, петли сверкают, как маячки.
– К тому же цена хорошая, – добавляет мама.
– Только, пожалуйста, не говори мне, что он уже был в употреблении.
Мама фыркает и смотрит на Веру:
– Твоей мамочке не мешало бы немного расслабиться.
В той или иной форме я выслушиваю от нее это пожелание уже несколько лет. Но дело в том, что, когда я расслабилась в последний раз, потом еле смогла себя собрать.
Мама опускается на пол рядом с Верой, и они вместе тянут за медные ручки. Их светлые волосы – мамины крашеные и дочкины естественные – соприкасаются, так что не поймешь, где чьи. Вдвоем им удается сдвинуть гроб на несколько дюймов. На ковре остается вмятина, которую я пытаюсь загладить своей подошвой.
Нам с Колином повезло больше, чем многим. Мы поженились рано, но до сих пор живем вместе, хотя далеко не все на нашем пути было гладко. Наверное, это отчасти объясняется какой-то химией. Я знаю: когда Колин на меня смотрит, то не видит ни десяти фунтов, которые я так и не сбросила после родов, ни тонких седых прядок. Для него мое тело остается таким, каким было в студенческие годы. Кожа нежная и упругая, волосы струятся по спине. Он запомнил меня на пике моей формы и время от времени говорит, что я его лучшее воспоминание.
Изредка мы ужинаем с его коллегами, коллекционирующими жен, как трофеи. И тогда я понимаю, до чего же мне повезло с Колином. Держа руку у меня на спине, менее загорелой и подтянутой, чем у молоденьких моделей, он гордо произносит: «Моя жена». Я улыбаюсь. Быть его женой – это все, что мне нужно.
– Мамочка!
Дождь пошел опять. По дороге хоть на лодке плыви, а я всегда довольно неуверенно чувствовала себя за рулем.
– Ш-ш-ш! Мне нужно сосредоточиться.
– Но мамочка! – настаивает Вера. – Это очень-преочень важно!
– Нам с тобой очень-преочень важно доехать до твоей балетной школы и не убиться.
На одну секунду воцаряется благословенная тишина. Но потом Вера начинает пинать сзади мое кресло.
– Я не взяла балетный купальник, – хнычет она.
– Не взяла? – Я съезжаю на обочину и, повернувшись, смотрю на дочку.
– Не-а. Я не знала, что на занятие мы поедем прямо от бабушки.
Я чувствую, как по шее разливается краска досады: мы ведь всего каких-нибудь двух миль не доехали до танцевальной студии!
– Господи, Вера! Чего же ты раньше молчала?!
Ее глазки наполняются слезами.
– Я только сейчас поняла, что мы едем на балет.
Я ударяю рукой по рулю, сама не зная, на кого сержусь: на Веру, на маму, на дождь или на вышедшую из строя оросительную систему в продуктовом магазине. Так или иначе, благодаря им всем день можно считать испорченным.
– Мы ездим на балет каждую среду после ланча! – Я разворачиваю машину, стараясь не слушать совесть, которая подсказывает мне, что я очень уж сурова с малышкой, ведь ей всего семь лет.
– Не хочу домой! – кричит Вера, плача. – Хочу на балет!
– Мы только заедем за твоим купальником и поедем на занятие, – говорю я сквозь зубы.
Это значит, мы опоздаем на двадцать минут. Я представляю себе, какими взглядами встретят нас другие мамы, когда мы ворвемся в студию посреди урока. Мамы, которые, несмотря на потоп, смогли привезти детей вовремя. Мамы, которым не так тяжело делать вид, будто им легко.
Мы живем в столетнем фермерском коттедже. С одной стороны его окружает глухая каменная стена, а с другой – начинается лес, который и занимает бóльшую часть участка в семь акров за домом. А спереди, прямо под окнами, проходит дорога. Ночью полосы света от фар бегают по нашим постелям, как луч маяка. Коттедж полон противоположностей, притягивающих друг друга: просевшее крыльцо и новенький стеклопакет, ванна на львиных лапах и массажный душ, Колин и я. Подъездная дорожка дважды ныряет и снова взбегает вверх: один раз возле выезда на шоссе и один раз у самого дома. Когда мы на нее сворачиваем, Вера восторженно ахает:
– Папа приехал! Хочу к нему!
Я тоже к нему хочу. Причем всегда. Видимо, он прилетел пораньше и заехал домой на ланч, прежде чем отправиться в офис. Я опять вспоминаю о других мамашах, которые уже припарковались перед балетной студией, но теперь мне кажется, что ради того, чтобы повидать Колина, опоздать на двадцать минут совершенно не жалко.
– Мы только поздороваемся с папой, ты возьмешь свой купальник, и мы сразу уедем.
Вера вбегает в дом, как марафонец, разрывающий грудью финишную ленточку.
– Папа! – кричит она, но ни в кухне, ни в гостиной никого нет.
Только портфель, стоящий на середине стола, свидетельствует о том, что Колин приехал. Слышен шум воды в старых трубах.
– Он принимает душ, – говорю я, и Вера тут же бежит наверх.
– Погоди! – кричу я ей вслед.
Вряд ли Колин обрадуется, если выйдет из ванной голый, а тут она.
Я тоже взбегаю по лестнице и раньше Веры успеваю взяться за ручку закрытой двери спальни:
– Давай сначала я войду, ладно?
Колин, стоя возле кровати, оборачивает полотенце вокруг бедер. Увидев на пороге меня, он застывает.
– Привет, – с улыбкой говорю я и утыкаюсь макушкой под его подбородок, и Колин слегка обнимает меня. – Удивлен? Заходи, Вера, – киваю я дочке, – папа почти одет.
– Папочка! – кричит она и, разбежавшись, целит отцу прямо в пах.
Мы не раз смеялись над этой ее привычкой. Даже сейчас, обнимая меня, Колин инстинктивно съеживается.
– Привет, Кексик, – говорит он, глядя куда-то поверх Вериной головы, как будто ждет, что на пороге вот-вот появится еще один ребенок.
Из-под запертой двери ванной выползает пар.
– Мы можем включить Вере мультики, – шепчу я. – Это на случай, если ты хочешь, чтобы кто-то потер тебе спинку.
Вместо ответа Колин неловко высвобождается из Вериных ручонок, обхвативших его за талию.
– Дорогая, может, тебе лучше…
– Что?
Мы все оборачиваемся на звук чьего-то голоса. Дверь ванной распахивается, и в спальню входит мокрая женщина, кое-как прикрывающая себя полотенцем. Очевидно, она решила, что Колин обращается к ней.
– О господи! – Покраснев, она опять скрывается в ванной и захлопывает за собой дверь.
Я вижу, как Вера выбегает из спальни, а Колин бежит за ней, слышу, как выключается душ. Колени сами собой подгибаются, и вот я уже сижу на кровати – на нашем супружеском одеяле с узором из колец. Колин купил его в Пенсильвании, в Ланкастере, у мастерицы-меннонитки. Она еще сказала, что кольцо не имеет конца и потому символизирует идеальный брак. Я закрываю лицо руками. «О боже! – думаю я. – Опять».
Книга первая
Ветхий Завет Глава 1
…Равно —
Мы спим ли, бодрствуем, – во всем, везде
Созданий бестелесных мириады
Незримые для нас…
В моей жизни происходили некоторые события, о которых я теперь не люблю говорить.
Например, мне, тринадцатилетней девочке, пришлось отвозить собаку на усыпление. А в старшей школе я пришла при полном параде на выпускной бал, но весь вечер просидела у окна: ни один мальчик ко мне не подошел. Еще я предпочитаю помалкивать о чувстве, которое испытала, когда впервые увидела Колина.
Вернее, об этом я, конечно, немного говорю, но стараюсь не упоминать о том, как сразу же поняла, что мы друг другу не пара. Колин был футбольной звездой колледжа. Его тренер пригласил меня, чтобы я подготовила Колина к экзамену по французскому. Он поспорил с ребятами из своей команды, что поцелует меня, и поцеловал: робко, обыкновенно, заученно. Однако, несмотря на свое смущение, я почувствовала себя так, будто на губах осталась позолота.
Я прекрасно понимаю, почему влюбилась в Колина, а вот почему он влюбился в меня – никогда не смогу понять.
Он говорил, что со мной становится другим человеком и быть таким ему нравится больше, чем равняться на разбитных парней из их студенческого союза. Говорил, что ему приятно, когда ценят его самого, а не его спортивные достижения. Я самой себе казалась недостаточно высокой, эффектной и изысканной для него, но предпочитала верить ему, когда он принимался меня разубеждать.
Через пять лет выяснилось, что я все-таки была права, и вот об этом я действительно не говорю.
Еще я не говорю о том, как он избегал смотреть мне в глаза, когда отправлял меня в психушку.
Пытаясь открыть заплывшие глаза, я делаю над собой нечеловеческое усилие. Веки решительно намерены оставаться сомкнутыми, чтобы не позволить мне увидеть еще что-нибудь, способное перевернуть мир с ног на голову. Но вот кто-то дотрагивается до моей руки. Наверное, Колин – кто же еще? Я все-таки приоткрываю маленькую щелочку, в глаза сразу бьет колкий, как заноза, свет.
– Мэрайя, – успокаивающе произносит мама, убирая волосы с моего лба, – ну как ты себя чувствуешь? Получше?
– Нет.
Я не чувствую себя никак. Уж не знаю, какие лекарства назначил по телефону доктор Йохансен, но кажется, будто меня закутали в толстый гибкий кокон, который двигается вместе со мной, защищая от того, что может причинить боль.
– Пора вставать, – безапелляционно заявляет мама и начинает стаскивать меня с кровати.
– Я не хочу в душ, – говорю я, норовя свернуться в клубок.
– Я тоже не хочу, – ворчит мама.
В прошлый раз она вошла в мою комнату, чтобы затащить меня в ванную, под холодную воду.
– Ты сядешь, черт возьми, даже если ради этого мне придется прежде времени отправиться на тот свет!
Я вспоминаю про гробовой столик и про урок танцев, на который Вера три дня назад так и не попала. Высвобождаюсь из маминой хватки, закрываю лицо руками, и свежие слезы катятся по лицу, как расплавленный воск.
– Ну что со мной не так?!
– С тобой все так, как бы твой кретин ни пытался запудрить тебе мозги. – Мама прикладывает ладони к моим горящим щекам. – Ты ни в чем не виновата, Мэрайя. Такие вещи предотвратить невозможно. Колин просто не стóит земли, по которой ходит. – Для пущей убедительности она плюет на ковер. – Теперь подымайся, чтобы я могла привести Веру.
– Она не должна видеть меня такой! – встрепенувшись, говорю я.
– Значит, стань другой.
– Это не так просто…
– А ты постарайся, – настаивает мама. – Сейчас речь не о тебе, Мэрайя. Подумай о дочке. Ты хочешь совсем расклеиться? Ладно, только сначала взгляни на Веру. Ты знаешь, что я права. Иначе бы не вызвала меня сюда, чтобы я присматривала за ней все эти три дня. – Смягчившись, мама добавляет: – У твоей дочери есть отец-идиот и ты. Что из этого получится, зависит от тебя.
Луч надежды на секунду пробивает мою броню.
– Вера просилась ко мне?
– Нет… – поколебавшись, отвечает мама, – но это еще ничего не значит.
Она выходит, а я поправляю подушки у себя за спиной и вытираю глаза уголком одеяла. Мама возвращается, ведя на буксире Веру. Та останавливается в двух футах от кровати.
– Привет! – говорю я и улыбаюсь, как заправская актриса.
В первые мгновения я просто любуюсь дочерью: ее криво проведенным пробором, дырочкой на месте выпавшего переднего зуба, облупившимся розовым лаком на ноготках. Вера скрещивает ручонки и упрямо расставляет тонкие, как у жеребенка, ножки. Красивый ротик сжимается в ровную линию.
– Не хочешь посидеть со мной? – предлагаю я.
Вера не отвечает. Она вообще почти не дышит. Почувствовав внезапную боль, я понимаю, что с ней происходит. В ее возрасте я тоже верила, что если замереть и не двигаться, то и весь окружающий мир замрет.
– Вера… – Я протягиваю к ней руку, но она отворачивается и уходит.
Одна часть меня хочет ее догнать. У другой – у той, которая больше, – нет на это душевных сил.
– Она со мной не разговаривает. Почему?
– Ты мать. Ты и выясни.
Я не могу. Единственное, что я действительно знаю, – это границы моих возможностей, а потому поворачиваюсь на бок и закрываю глаза, надеясь, что мама догадается: сейчас ей лучше оставить меня в покое.
– Вот увидишь, – тихо говорит она, положив руку мне на голову, – Вера поможет тебе это пережить.
Я притворяюсь спящей и не выдаю себя ни когда слышу мамин вздох, ни когда сквозь ресницы вижу, как она убирает с моего ночного столика универсальный нож и маникюрный набор.
Несколько лет назад, когда я застала Колина в постели с любовницей, то вытерпела три ночи, а потом попыталась наложить на себя руки. Колин меня нашел и отправил в больницу. Врачи скорой помощи сказали ему, что успели меня спасти, но это не так. В ту ночь я словно бы потерялась. Перестала быть собой. О той женщине, в которую я превратилась, мне теперь даже слышать не хочется. Себя я в ней не узнаю. Я не могла есть, не могла говорить, у меня не хватало сил отбросить одеяло и встать с постели. В голове застряла одна мысль: если я больше не нужна Колину, то зачем я нужна вообще?
Сообщая о том, что меня забирают в Гринхейвен, он заплакал. Попросил прощения, но за руку не взял, не поинтересовался, чего я хочу, не посмотрел мне в глаза. Он сказал, что мне нужно лечь в больницу, чтобы не быть одной.
А я и не была одна. Уже несколько недель я была беременна Верой. Я знала о ней еще до того, как пришли результаты анализов и курс моего лечения скорректировали с учетом особенностей организма беременной женщины, склонной к суициду. Я решила не предупреждать врачей о ребенке: предоставила им разбираться самим. И только годы спустя призналась себе в том, что молчала не просто так, а надеясь на выкидыш. Я внушила себе, будто именно малыш – комочек клеток внутри меня – вынудил Колина уйти к другой женщине.
Ну а теперь моя мать говорит, что дочка не позволит мне бесповоротно увязнуть в депрессии, и это, пожалуй, не так далеко от истины. Ведь Вере уже приходилось меня спасать. Там, в Гринхейвене, моя беременность превратилась из обузы в преимущество. Люди, которые поначалу и слушать меня не хотели, стали заходить ко мне, чтобы посмотреть на мой округляющийся живот и похвалить мои порозовевшие щеки. Колин, узнав о ребенке, вернулся ко мне. Я дала дочке гойское, как говорит мама, имя Вера, потому что мне было жизненно необходимо во что-нибудь поверить.
Я сижу с телефоном в руке. Мне кажется, Колин с минуты на минуту позвонит и скажет, что у него помутился рассудок. Будет умолять меня простить ему это кратковременное сумасшествие. Ведь кому, как не мне, понимать такие вещи!
Но телефон не звонит. Примерно в два часа ночи я слышу возле дома какой-то шум. «Это Колин! – думаю я. – Приехал!»
Бегу в ванную и онемевшими от бездействия руками распутываю волосы. Проглатываю целый колпачок ополаскивателя для рта. Потом несусь вниз по лестнице. Сердце стучит.
Темно. В холле никого нет. Я крадучись подхожу к входной двери и выглядываю в одно из окошек, обрамляющих ее. Потом осторожно отпираю замок и, скрипнув дверными петлями, выхожу на старое крыльцо.
Оказывается, это не Колин вернулся домой, а два енота роются в мусорном баке.
– Пошли вон! – кричу я, взмахивая руками.
Мой муж ставил для таких ночных гостей безопасную ловушку – клетку с захлопывающейся дверью. Когда пойманный зверек начинал кричать, Колин относил его в лес и там выпускал. А потом возвращался домой с пустой клеткой и говорил: «Абракадабра! Был енот – нет енота!»
Вместо того чтобы подняться в спальню, я заглядываю в столовую. Лунный свет отражается от полировки овального стола, в центре которого стоит миниатюрная копия нашего коттеджа. Этим я зарабатываю себе на жизнь: строю дома` мечты, но не из бетона и двутавровых балок, а из палочек не толще зубочистки и из лоскутков атласа размером с ладошку. Строительным раствором служит обычный клей. Чаще всего люди заказывают копии собственных домов, но я могу сделать и старинный особняк, и арабскую мечеть, и мраморный дворец.
Свой первый кукольный домик я сделала семь лет назад в Гринхейвене. Пока другие пациенты плели мексиканский амулет «Божий глаз» или складывали оригами, я возилась с палочками от эскимо и картоном. Даже в первой моей постройке было место для всех необходимых предметов мебели, и каждому воображаемому обитателю предназначалась своя комната. С тех пор я построила около пятидесяти домиков. После того как Хиллари Клинтон заказала к шестнадцатилетию своей дочери Челси точную копию Белого дома, с Овальным кабинетом, фарфором в стеклянных шкафчиках и сшитым вручную флагом США, я стала известной. Заказчики часто просят меня делать в дополнение к домикам еще и кукол, но от этого я отказываюсь. Пианино, даже если оно крошечное, – все равно пианино. А вот кукла, как ни вытачивай ее ручки и ножки, как ни расписывай личико, никогда человеком не станет. В груди у нее будет только дерево.
Я выдвигаю стул, сажусь и осторожно провожу пальцем по крыше нашего дома, по столбикам, поддерживающим навес над крыльцом, по шелковым бегониям в терракотовых горшках. В миниатюрной столовой стоит стол из вишневого дерева, такой же, как тот, за которым я сейчас сижу, а на нем – крошечный домик, макет макета.
Легким щелчком пальца я захлопываю входную дверь кукольного коттеджа, опускаю оконные рамы размером с почтовую марку. Задвигаю микроскопические щеколды на ставенках. Переношу бегонии на лилипутское крылечко. В общем, закрываю дом так, словно на него надвигается буря.
Колин позвонил только через четыре дня после того, как ушел.
– Это не должно было случиться так, – говорит он, видимо имея в виду, что мы с Верой не должны были ему помешать.
Наверное, мы невольно ускорили события. Но я, конечно, оставляю эту свою догадку при себе.
– У нас не получится, Мэрайя. Ты же знаешь…
Я кладу трубку, не дав ему договорить, и с головой накрываюсь одеялом.
После ухода Колина прошло уже пять дней, а Вера по-прежнему не разговаривает. Передвигаясь по дому беззвучно, как кошка, она возится со своими игрушками, берет из тумбочки видеокассеты, а на меня все время поглядывает с подозрением. Каким-то образом пробивая себе дорогу через ее молчание, моя мама догадывается, что внучка хочет на завтрак овсяную кашу, не может дотянуться до конструктора, стоящего на верхней полке, или ей нужно попить воды перед сном. Может, они общаются с помощью тайного языка? Я сама Веру не понимаю, а она отказывается со мной общаться, и это заставляет меня думать о Колине еще чаще.
– Сделай что-нибудь, – твердит мне мама. – Она же твоя дочь.
Биологически – да. Но общего у нас мало. Зато со своей бабушкой Вера так близка, будто просто перепрыгнула через поколение. Они обе преуспели в искусстве капризничать, обе отличаются резиновой гибкостью, а значит, и жизнестойкостью. Потому-то и странно видеть Веру неприкаянно слоняющейся из угла в угол.
– Что я могу сделать? – спрашиваю я.
– Поиграй с ней, – пожимает плечами мама. – Скажи, что любишь ее.
Ох, если бы это было так просто! Я действительно люблю Веру с рождения, но не так, как вы, наверное, думаете. Она стала для меня облегчением. Я была уверена, что, после того как я сначала мечтала о выкидыше, а потом несколько месяцев сидела на прозаке, ребенок родится с тремя глазами или с заячьей губой. Роды прошли легко, девочка оказалась здоровой. Но в наказание за дурные мысли ко мне пришло понимание того, что я не смогу сделать ее счастливой. Связь между нами порвалась, не успев возникнуть. Веру мучили колики. Целыми ночами она не давала мне спать, а когда я кормила ее, с ожесточением меня кусала. Иногда, невыспавшаяся и встревоженная, я укладывала ее в кроватку, вглядывалась в мудрое круглое личико и думала: «Что же я с тобой делаю?»
Раньше я считала, будто материнские чувства приходят к женщине сами собой. Точно так же, как появляется молоко. Это немножко болезненно и немножко страшно, но, как бы то ни было, это становится частью тебя. И я терпеливо ждала. Ну и что, если я не умею ставить своему ребенку ректальный градусник? Ну и что, если у меня пока плохо получается пеленать? В один прекрасный день я проснусь и начну все делать правильно.
После того как Вере исполнилось три года, я перестала надеяться. По какой-то причине материнство до сих пор дается мне тяжело. Я удивляюсь женщинам, которые, имея много детей, легко и быстро усаживают их всех в машину. Сама же я не успокоюсь, пока три раза не проверю, достаточно ли хорошо Вера пристегнута. Когда я вижу, как другие мамы наклоняются к своим детям, чтобы что-то сказать, я стараюсь запоминать их слова.
При мысли о необходимости докапываться до причин Вериного упрямого молчания у меня сводит желудок. Вдруг я не справлюсь? Какая же я в таком случае мать?
– Я не готова, – отпираюсь я.
– Бога ради, Мэрайя! Оденься, причешись, начни вести себя как нормальная женщина, и не успеешь оглянуться, как перестанешь притворяться, – говорит мама и, покачав головой, добавляет: – Колин десять лет внушал тебе, что ты увядающая фиалка, и ты, дурочка, ему поверила. Только много ли он понимает? На самом деле он просто до нервного срыва тебя довел.
Она ставит передо мной чашку кофе. Я знаю: для нее это уже победа, что я сижу за кухонным столом, а не валяюсь в кровати. Когда меня упрятали в психушку, она жила в Скоттсдейле, в штате Аризона, куда переехала после смерти моего отца. Но, узнав о том, что я пыталась покончить с собой, немедленно прилетела и оставалась со мной до тех пор, пока опасность, по ее ощущениям, не миновала. Мама, конечно, не ожидала, что Колин запихнет меня в дурдом. Когда ей стало об этом известно, она продала свой кондоминиум, вернулась и четыре месяца ходила по юристам, добиваясь судебного постановления, запрещающего удерживать меня в больнице принудительно. Она решила, что, сдав меня в Гринхейвен, Колин повел себя как предатель, и до сих пор не простила его за это. Ну а я? Даже не знаю… Иногда я соглашаюсь с мамой: дескать, в каком бы состоянии я тогда ни находилась, он все равно не имел права решать за меня. А иногда я понимаю, что Гринхейвен – одно из немногих мест на земле, где мне было комфортно. Ведь там ни от кого не ждали совершенства.
– Колин – шмок, козел, – без церемоний заявляет мама. – Слава богу, Вера пошла в тебя. Помнишь, – мама хлопает меня по плечу, – в пятом классе ты однажды получила «В»[4] с минусом за тест по математике? Ты так ревела, будто ждала, что мы с отцом тебя растерзаем. А мы даже нисколько не огорчились. Ты написала как смогла. Ты старалась, и это главное. А вот теперь о тебе такого не скажешь. – Через открытую дверь кухни мама заглядывает в гостиную, где Вера рисует восковыми мелками. – Разве ты до сих пор не поняла, что воспитание ребенка – это работа, которую нельзя останавливать никогда?
Вера берет оранжевый мелок и яростно возюкает им по бумаге. Я вспоминаю, как в прошлом году она учила буквы: нацарапает на листке длинный ряд согласных и спрашивает меня, что получилось. «Фрзввлкг», – отвечаю я, и она почему-то смеется.
– Иди уже, – толкает меня мама.
Войдя в гостиную, я сразу же опрокидываю коробку с мелками.
– Извини, – говорю я и начинаю пригоршнями складывать их в жестяную коробку из-под печенья «Орео»; закончив, я встаю, но Вера глядит на меня по-прежнему холодно. – Извини, – повторяю я, имея в виду уже не мелки.
Вера не отвечает. Тогда я смотрю на ее рисунок: она изобразила летучую мышь и ведьму, пляшущую у костра.
– Ух ты! Просто замечательно! – Я беру листок и внимательно его рассматриваю. – Можно я возьму рисунок себе? Повешу внизу, в своей мастерской?
Вера наклоняет голову, забирает у меня рисунок и рвет его пополам. Затем взбегает по лестнице и хлопает дверью своей комнаты. Мама выходит из кухни, вытирая руки полотенцем.
– Твой совет не совсем помог, – говорю я сухо.
– Нельзя изменить мир за одну ночь, – пожимает она плечами.
Подобрав половинки Вериного произведения, я провожу пальцем по обильно навощенному изображению ведьмы и говорю:
– Думаю, это я.
Мама бросает в меня полотенце, и я кожей ощущаю неожиданную прохладу.
– Ты думаешь слишком много.
В тот же вечер, чистя зубы, я смотрюсь в зеркало и нахожу себя небезобразной. Этому я научилась, когда лежала в Гринхейвене. Тамошние санитарки, медсестры и врачи обращали мало внимания на тех, кто ходил растрепанный и все время ныл. Зато симпатичные лица всех привлекали. Если человек следил за собой, его выслушивали, ему отвечали. Поэтому я постриглась и стала укладывать волосы короткими медовыми волнами. Начала краситься, чтобы обыгрывать зеленоватый оттенок глаз. За эти несколько месяцев я потратила на свою внешность больше времени, чем за всю предшествующую жизнь.
Вздохнув, я наклоняюсь поближе к зеркалу и стираю зубную пасту в уголке рта. Это зеркало мы с Колином повесили, когда въехали в этот дом. У старого зеркала была трещина в углу. «Плохая примета», – сказала я. А вот куда повесить новое, мы не знали, потому что у нас с Колином большая разница в росте – целый фут. Когда я приложила зеркало так, как было удобно мне, он рассмеялся: «Я выше груди ничего не вижу!» И мы повесили так, как было удобно ему. Теперь мне, чтобы рассмотреть свое лицо, приходится вставать на цыпочки. Я никогда не соответствовала стандартам Колина.
Среди ночи я чувствую, как мое одеяло шевелится. Легкое дуновение касается босых ног. Что-то мягкое и одновременно твердое прижимается ко мне. Я поворачиваюсь на бок и обнимаю Веру. «Вот так должно было бы быть…» – шепчу я сама себе, но в горле встает ком, прежде чем я успеваю закончить мысль. Верины ручки оплетают меня, как виноградная лоза. Она уткнулась макушкой мне под подбородок, и я чувствую запах ее волос – запах детства.
Моя мама всегда говорила: «Если станет совсем невмоготу, ты знаешь, к кому обратиться». А еще она говорит, что умение быть семьей – это не социальный конструкт, это инстинкт.
Наши фланелевые ночные рубашки цепляются друг за друга. Я молча поглаживаю Веру по спине: боюсь сказать что-нибудь, что разрушит эту удачу. Жду, когда выровняется ее дыхание, и только потом засыпаю сама. Уж это я умею.
Наш городок Нью-Ханаан достаточно большой, чтобы иметь собственную гору, и достаточно маленький, чтобы в укромных уголках старых магазинчиков и лавчонок передавались из уст в уста всевозможные сплетни. Здесь много ферм, много незастроенных участков. Простые люди живут здесь бок о бок с теми, кто сделал карьеру в Хановере или Нью-Лондоне и решил вложить заработанные деньги в недвижимость. У нас есть бензоколонка, старое футбольное поле и оркестр, играющий блюграсс. Еще есть адвокат – Дж. Эверс Стэндиш. По дороге на шоссе 4 и обратно я много раз проезжала мимо этой вывески.
Через шесть дней после ухода Колина раздается звонок в дверь. Я открываю и вижу помощника шерифа, который спрашивает, я ли миссис Мэрайя Уайт. «Уж не попал ли Колин в аварию?» – первое, что приходит мне в голову. Однако помощник шерифа достает из кармана какой-то конверт и протягивает мне.
– Сожалею, мэм, – говорит он и уходит, прежде чем я успеваю спросить, что же он мне вручил.
Документ, с которого начинается расторжение брака, называют жалобой. Как я узнала через несколько месяцев, Нью-Гэмпшир – единственный штат, где эту маленькую бумажку, способную полностью изменить чью-то жизнь, до сих пор называют именно жалобой, а не иском и не ходатайством, как будто, даже если процесс протекает мирно, кляуза все равно является его неотъемлемой частью. К записке прикреплен лист бумаги, на котором написано, что против меня возбуждено дело о разводе.
Через полчаса после получения документа я уже сижу в офисе адвоката Дж. Эверс Стэндиш. Вера, забившись в угол, играет в видавшую виды железную дорогу. Я бы не притащилась сюда с ребенком, но мама на целое утро куда-то уехала – сказала, что готовит нам обеим сюрприз. Дверь кабинета открывается, и высокая элегантная брюнетка протягивает мне руку:
– Здравствуйте, я Джоан Стэндиш.
– Вы? – удивленно переспрашиваю я.
Годами проезжая мимо этого здания, я представляла себе, что Дж. Эверс Стэндиш – пожилой мужчина с бакенбардами.
– Когда в прошлый раз я заглядывала в свое удостоверение личности, там было написано это имя, – смеется адвокат и, взглянув на Веру, увлеченную строительством тоннеля, обращается к своей секретарше: – Нэн, присмотрите, пожалуйста, за дочкой миссис Уайт.
Джоан Стэндиш входит в свой кабинет, я автоматически следую за ней, словно меня ведут на веревке. Как ни странно, я не огорчена. Вернее, мое нынешнее огорчение не сравнить с тем, что я испытала в день, когда Колин ушел. Эта «жалоба» показалась мне чем-то уж слишком откровенно нелепым. Анекдотом, финал которого угадываешь заранее. Через несколько месяцев, когда свет в нашей спальне будет погашен, мы над всем этим посмеемся в объятиях друг друга.
Джоан Стэндиш объясняет мне смысл полученного мной документа. Спрашивает, не нужен ли мне психотерапевт. Просит рассказать, что случилось. Говорит о том, как работает механизм расторжения брака, о свидетельствах финансовой состоятельности, об опеке над детьми. А у меня перед глазами кружатся стены. Мне не верится, что на подготовку к свадьбе уходит год, а развод оформляется всего за шесть недель. Как будто за время, разделяющее эти два события, чувства так мельчают, что стоит человеку рассерженно дунуть – и их нет.
– Как вы думаете, Колин будет настаивать на совместной опеке над вашей дочерью?
– Не знаю. – Я в упор смотрю на адвоката.
Я не могу себе представить, чтобы Колин жил без Веры. Но и себя без Колина я представить не могу. Джоан Стэндиш встает, подходит ко мне поближе и садится на стол:
– Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, миссис Уайт, – она прищуривается, – но вы кажетесь… немного отстраненной от всего этого. Это, знаете ли, типичная реакция: люди просто отрицают то, чему уже дан официальный ход, и в результате оказываются раздавлены. Вам необходимо осознать, что ваш муж уже запустил юридическую машину, которая аннулирует ваш брак. – (Я открываю рот, но тут же закрываю его.) – Вы что-то собирались сказать? – спрашивает Джоан Стэндиш. – Если вы хотите, чтобы я представляла ваши интересы, то должны мне доверять.
– Просто… – начинаю я, глядя вниз, – раньше у нас уже было подобное. Что, если… Что, если он решит вернуться?
Она подается вперед, опершись локтями о колени:
– Миссис Уайт, вы и в самом деле не видите разницы между тем разом и этим? В тот раз ваш муж тоже причинил вам боль? – (Я киваю.) – Но он обещал измениться? Он вернулся к вам? – Она мягко улыбается. – А подавал ли он в тот раз на развод?
– Нет, – тихо отвечаю я.
– Вот видите. Разница в том, – говорит Джоан Стэндиш, – что в этот раз он оказал вам услугу.
Мы сидим в цирке. В первом ряду.
– Ма, – спрашиваю я, – как тебе удалось достать такие билеты?
Мама пожимает плечами.
– Я переспала с инспектором манежа, – шепчет она и смеется над собственной шуткой.
Ее вчерашний сюрприз заключался в том, что она поехала в Конкорд и купила нам билеты на представление Цирка братьев Ринглинг в Бостоне. Она решила, что Вере, чтобы снова начать разговаривать, нужны свежие впечатления. А услышав от меня про бракоразводный иск, сказала: «Вот и замечательно! Поездкой в Бостон мы и отпразднуем это дело!»
По залу ходит разносчик фруктового льда. Мама подзывает его и покупает один рожок для Веры. На арене клоуны. Некоторые их репризы кажутся мне знакомыми. Может ли такое быть, чтобы репертуар не обновлялся несколько десятков лет? Артист с белым лицом и нарисованной синей улыбкой останавливается прямо перед нами, наклоняется над низким бортиком, показывает пальцем сначала на свои подтяжки в горошек, потом на Верину кофточку, тоже в горошек, и хлопает в ладоши. Когда Вера заливается краской, он одними губами говорит ей: «Привет!» Она, широко раскрыв глаза, так же беззвучно отвечает. Тогда клоун достает из кармана гримерный карандаш и, взяв Веру за подбородок, рисует ей через все личико улыбку и нотки на шее. Подмигнув, он отскакивает от бортика, чтобы идти развлекать другого ребенка, но в последний момент возвращается. Прежде чем я успеваю увернуться, он протягивает прохладную руку к моему лицу и рисует мне под левым глазом темно-синюю слезу, тяжелую от горя.
Я этого не помню, но в детстве я однажды попыталась сбежать из дому с бродячим цирком. Родители приводили меня в «Бостон-гарден» каждый раз, когда братья Ринглинг давали там представление. Сказать, что я любила цирк, – это было бы слишком слабо. В предвкушении волшебного вечера я несколько недель просыпалась по ночам: голова кружилась от сальто, в глазах рябило от блесток, а мои простыни, как мне казалось, пахли тиграми, пони и медведями. Когда меня наконец приводили в сказочный шатер, я изо всех сил старалась поменьше моргать, чтобы ничего не пропустить. Я знала, что цирковые представления имеют свойство таять так же быстро, как сахарная вата во рту.
Когда мне было семь лет, меня заворожила девочка, выступающая со слоном, дочка инспектора манежа. Уверенная в себе и вся сверкающая, она забралась на хобот огромного слона и, балансируя, взбежала по нему вверх так легко, как я иногда взбегала по горке на детской площадке. Потом она уселась на толстую слоновью шею, крепко обхватив ее ногами, и все время, пока кружила по арене, смотрела на меня, словно бы спрашивая: «Хочешь быть такой, как я?»
В тот раз мама, как обычно, вывела меня из зала за десять минут до антракта, чтобы мы успели попасть в туалет, прежде чем соберется очередь. Мы обе втиснулись в маленькую кабинку, и, пока я писала, взобравшись на унитаз с ногами, мама стояла надо мной в позе джинна, скрестив руки. А потом сказала: «Теперь я. Подожди».
Она говорит, что я никогда не переходила дорогу, не взяв ее за руку, не трогала кухонную плиту и даже в младенчестве не засовывала в рот мелких предметов. Но в тот вечер я поднырнула под дверцу туалетной кабинки и исчезла.
Я этого не помню. Не помню и того, как проскочила мимо охраны в зеленой униформе, как выбежала на огромную открытую площадку, где стояли трейлеры циркачей. Конечно же, не помню, как инспектор манежа объявил о том, что я потерялась, как по залу пробежал ропот, как родители до конца представления меня искали. Не помню циркача с набеленным мелом лицом, который, найдя меня, изрек: «Это чудо, что ее не затоптали и не закололи». Боюсь даже представить себе, что пережили мама с папой, когда увидели меня уютно примостившейся между смертоносными бивнями спящего слона. В моих волосах запуталась грязная солома, а слоновий хобот, как рука старого друга, обнимал мои плечи.
Не знаю, зачем я все это рассказываю. Может быть, я надеюсь, что чудеса, подобно телосложению и цвету глаз, передаются по наследству.
Девочка, выступавшая со слоном, повзрослела. Я, конечно, не совсем уверена, но, по-моему, у женщины в блестящем костюме, которая вышла сейчас на арену, те же золотисто-рыжие волосы и мудрые глаза, что были у той девочки. Она проводит по кругу слоненка и бросает ему фиолетовый мячик. Грациозно кланяется, слон машет хоботом над ее плечом. Потом из боковой кулисы выходит ребенок – маленькая девочка, до того похожая на ту, которую я запомнила, что мне кажется, будто под куполом цирка остановилось время. Видя, как дрессировщица помогает девочке взобраться на слоненка, я понимаю, что они мать и дочь.
Они смотрят друг на друга, и это заставляет меня взглянуть на Веру. Глазки моей дочери ярко горят, отражая блестки цирковых костюмов. Вдруг клоун, который подходил к нам раньше, нагибается над бортиком и, усиленно жестикулируя, подзывает Веру к себе. Та кивает и, перебравшись через ограждение, падает ему в руки. Машет нам и весело шагает вглубь арены, готовая принять участие в последнем номере первого отделения. Мама придвигается ко мне, пересев на ее место:
– Видала? Эх, жалко, камеру не взяли!
В ослепляющем свете прожекторов артисты и животные под громогласные комментарии инспектора манежа маршируют по кругу. Я ищу взглядом Веру.
– Вон она! – говорит мама. – Эй, Вера!
Она указывает мимо инспектора манежа и клетки с тиграми на мою дочь, которая сидит перед дрессировщицей слона на шее огромного зверя с бивнями.
Интересно, возникает ли у других матерей тянущее чувство внутри, когда они видят, как дети осуществляют их мечты? Разноцветные лучи бегают по залу, фанфары гремят, публика аплодирует, но даже весь этот шум не мешает мне слышать, как мама в недрах своей сумочки разворачивает ириску.
Вдруг одна из дрессированных собачек, которую, видимо, чем-то напугали, выскакивает из рук клоунессы в юбке с фижмами, пробегает между ног инспектора манежа, путается в шлейфе воздушной гимнастки и оказывается прямо перед слоном, на котором сидит Вера. Тот трубит и встает на дыбы.
Даже если я доживу до ста лет, то не забуду, какой долгой показалась мне эта кошмарная секунда: Вера падает в опилки, шум поднявшейся паники ударяет мне в барабанные перепонки, так что я больше ничего не слышу. Клоун, пригласивший Веру на арену, кидается к ней и, столкнувшись с метателем ножей, выбивает их из его рук. Три сверкающих лезвия, падая, задевают спину моей дочери.
Вера без сознания лежит ничком на больничной кровати, занимая никак не больше половины ее длины. Чтобы не допустить заражения крови, Вере поставили капельницу с каким-то препаратом. Доктор говорит, это только для профилактики. Вообще-то, девочка вне опасности: раны неглубокие. Однако наложить двадцать швов все же пришлось. Я так долго сидела, стиснув зубы, что от напряжения по всему позвоночнику пробегает дрожь. Мама, очевидно, догадывается, каково мне. Что-то тихо сказав медсестре, она дотрагивается до Вериной головки и выводит меня из палаты.
Мы молча идем в маленькую кладовую, которую мама для нас облюбовала. Прижав меня спиной к стеллажу с простынями и полотенцами, она заглядывает мне в лицо:
– Мэрайя, с Верой ничего страшного не случилось. Она скоро поправится.
Меня словно прорывает.
– Во всем виновата я! Я должна была это остановить!
Мама наверняка понимает: я плачу не только из-за ножей, ранивших мою дочь. Я виню себя в том, что впала в депрессию после ухода Колина. Может быть, даже в том, что в свое время выбрала его в мужья.
– Если кто и виноват, так это я. Я же купила билеты. – Мама крепко обнимает меня. – Не надо воспринимать это как наказание, Мэрайя. «Око за око» тут ни при чем. Вы с этим справитесь. Обе. – Она слегка отстраняется от меня. – Я когда-нибудь рассказывала, как однажды чуть тебя не убила? Мы поехали кататься на лыжах, тебе было семь лет. Ты соскользнула с сиденья фуникулера, пока я регулировала себе палки по росту. Я едва успела схватить тебя за рукав, и ты болталась на высоте двадцати футов над землей. А все потому, что я отвлеклась.
– Это другое. Это случайно произошло.
– И неприятность с Верой тоже произошла случайно, – настаивает мама.
Мы возвращаемся из крошечной кладовой в Верину палату. У меня в голове вертится характеристика, которую дали мне врачи психиатрической клиники.
– Ей должна была достаться другая мать. Более сильная.
– Милая, ты досталась ей не случайно, – смеется моя мама. – Подожди, и увидишь. – Объявив, что пошла за кофе, мама направляется к двери. – Если другие родители, когда их пинают, преспокойно катятся, это не значит, что так и надо, Мэрайя. Больше всех боятся облажаться те, кто сильнее стремится к совершенству.
Дверь за мамой со вздохом захлопывается. Я сажусь на кровать Веры и провожу пальцем по краю одеяла.
– Если мне нельзя сохранить Колина, пожалуйста, помоги мне сохранить дочь, – говорю я, причем, как оказывается, вслух.
– С кем это ты разговариваешь? – спрашивает мама, возвращаясь с кофе.
Я краснею: мне неловко быть застигнутой при попытке поторговаться с высшими силами. Вообще-то, я не считаю себя верующей. В годы моего детства наша семья не отличалась религиозностью, а повзрослев, я приобрела здоровый скептицизм. Но в ситуациях, когда мне очень-очень нужна помощь, я все-таки ощущаю потребность помолиться. «Больше никого не надо. Только Веру», – прошу я.
Мама сует мне в руку кофейную чашку – такую горячую, что, даже когда я ставлю ее на тумбочку, ладонь по-прежнему горит. В этот момент Вера открывает глаза и, моргая, смотрит на меня.
– Мамочка, – сипло произносит она, и мое сердце переворачивается: первое слово, сказанное ею за несколько недель, целиком и полностью принадлежит мне.
Глава 2
Да, многие люди верят в Бога. Но раньше
многие люди верили, что Земля плоская.
Иэн Флетчер стоит в самом центре преисподней. Расхаживая перед новым задником, он трогает газовые трубы, которые будут изрыгать пламя, проводит рукой по зазубренному краю скалы и скребет по ней ногтем большого пальца, ловя себя на мысли, что жупел, вероятно, не так уж и страшен.
– Слишком яркий желтый цвет. Получилось какое-то капище друидов нового века.
– Я думаю, мистер Флетчер, – возражает декоратор, переглянувшись с помощником продюсера, – что, если мы хотим показать огонь и жупел[5], нам важен запах.
– Запах? – хмурится Иэн. – Какой еще запах?
– Это же сера, сэр. Если ее поджечь, она будет неприятно пахнуть.
Сердито глядя на декоратора, Иэн с тихой угрозой в голосе произносит:
– Объясните, пожалуйста, зачем нам запахи, если мы снимаем телевизионное шоу?
– Не знаю, мистер Флетчер, – испуганно отвечает декоратор, – но вы же сами…
– Я сам – что?
Откуда-то слева, где громоздятся камеры и микрофоны, раздается голос:
– Иэн, ты хотел огонь и жупел. Вот и получи. Не перекладывай на парня ответственность за собственные ошибки.
– Знаешь, Джеймс, – вздохнув, отвечает исполнительному продюсеру Иэн и проводит рукой по волосам, – единственное, что может заставить меня поверить в существование высших сил, – это твоя сверхъестественная способность вмешиваться в мою работу именно в самый неподходящий момент.
– Бог тут ни при чем, Иэн. Это просто закон Мерфи. – Джеймс Уилтон входит в серный круг и оглядывается. – А чтобы вот привлечь аудиторию, нам, похоже, и правда остается только молиться.
С этими словами он передает Иэну факс с последними данными рейтинга Нильсена.
– Черт! – бормочет Иэн. – Я же говорил, что нам нечего делать на Си-би-эс. Надо возобновить переговоры с Эйч-би-оу.
– Пока ты в рейтинге третий с конца, в Эйч-би-оу никто даже слышать о тебе не захочет. – Джеймс отламывает кусочек серы и нюхает. – Так вот он, значит, какой – этот жупел! А я всегда думал, что это большая черная печь.
Иэн обводит декорацию отсутствующим взглядом:
– Ладно. Построим все заново.
– Да что ты говоришь? – сухо произносит Джеймс. – А денег кто даст? «Найк» или, может, Христианская коалиция?
– От твоих насмешек толку мало, – прищурившись, отвечает Иэн. – Лучше бы вспомнил, что полгода назад, когда мы делали специальные выпуски, у нас были отличные рейтинги для нашего эфирного времени.
Джеймс отходит от декорации, Иэн – за ним.
– Специальные выпуски – это специальные выпуски. Они привлекательны своей новизной. А теперь шоу стало выходить еженедельно, и, может быть, поэтому аудитория потеряла к нему интерес. – Джеймс серьезно смотрит на Иэна. – Мне нравится то, что ты делаешь. Но продюсеры канала долготерпением не отличаются. Им нужно, чтобы я привел им чемпиона. – Джеймс забирает у Иэна факс и комкает. – Я знаю, это против твоей природы. Но тебе действительно пора молиться.
Вопреки бесчисленным просьбам журналистов Иэн Флетчер отказывается называть конкретные события своей жизни, которые отвернули его от Бога. Он утверждает, что родился неверующим и зарабатывает на жизнь попытками доказать миру, что неверующими рождаемся мы все, а вера просто навязывается нам, как привычка пить коровье молоко, умение пользоваться туалетом и другие социально приемлемые модели поведения. Религию Иэн считает ложной панацеей. Когда он не церемонясь сравнил католиков с маленькими детьми, которые думают, будто пластырь лечит раны сам по себе, это вызвало оживленную дискуссию в газете «Нью-Йорк таймс», журнале «Ньюсуик», а также в программе «Meet the Press» на канале Эн-би-си. В своих выступлениях Иэн спрашивал, в чем заключается богоизбранность еврейского народа, который до сих пор подвергается преследованию, и почему только католики видят Деву Марию в воде и в утреннем тумане. Он спрашивал, куда Бог смотрит, когда невинных детей насилуют, калечат и убивают. Чем откровеннее говорил Иэн Флетчер, тем охотнее люди слушали. Его книга «Кто такой Бог?», вышедшая в 1997 году, двадцать недель держалась на первой позиции в списке публицистических бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». Флетчер побывал в гостях у Стивена Спилберга, его не раз приглашали в Белый дом для участия в круглых столах по разным культурным вопросам. В июле этого года тираж журнала «Пипл» с Флетчером на обложке был полностью распродан за двадцать четыре часа. Речь, произнесенная им в Центральном парке в Нью-Йорке, собрала более ста тысяч слушателей. А в сентябре 1998 года Иэн Флетчер договорился о сотрудничестве с телевизионными продюсерами и стал первым в мире телеатеистом.
По примеру знаменитых проповедников Билли Грэма и Джерри Фолуэлла он создал собственную телекомпанию и начал выпускать шоу. Стоя перед огромным экраном, на котором демонстрировались картины массовых убийств, Иэн энергично, на южный манер растягивая слова, предлагал аудитории задуматься над тем, как человеколюбивая высшая сила могла такое допустить. Вокруг него стали собираться многочисленные последователи, и он приобрел репутацию выразителя взглядов поколения миллениума – циничных американцев, у которых нет ни времени, ни желания вверять свое будущее Господу. Те, кому от восемнадцати до двадцати четырех, полюбили Иэна Флетчера за смелость, уверенность в себе и упрямство. Образованность – он получил степень доктора теологии в Гарварде – прибавила ему очков в глазах людей постарше. Но главное преимущество, благодаря которому Иэн Флетчер стал любимцем женщин всех возрастов и пробил себе дорогу на телеэкран, заключается в том, что он был чертовски красив.
Через два часа Иэн врывается в кабинет своего исполнительного продюсера.
– Есть! – кричит он, не обращая внимания на то, что Джеймс разговаривает по телефону и жестами просит не шуметь. – Это бомба! Скоро я тебя озолочу!
– Я вам перезвоню, – говорит Джеймс и, положив трубку, поворачивается к Иэну. – Ладно, я весь внимание. В чем заключается твой грандиозный план?
Выразительные голубые глаза Иэна горят, руки оживленно чертят в воздухе какие-то диаграммы. Именно эта его яростная одухотворенность в свое время заставила Джеймса посмотреть на него как на рупор духовно потерянной страны.
– Что делает телеевангелист, чей рейтинг падает?
– Спит со своей секретаршей или занимается вымогательством, – подумав, отвечает Джеймс.
Иэн закатывает глаза:
– Ответ неправильный. Он выходит со своим шоу на улицу.
– Разъезжает в «Виннебаго»?[6]
– Почему бы и нет? – говорит Иэн. – Сам подумай, Джеймс. В начале прошлого века проповедники создавали приходы на пустом месте. Они ставили кафедру под открытым небом и привлекали целые толпы на свои молитвенные собрания, творя всякие чудеса.
Джеймс прищуривается:
– Не представляю тебя, Иэн, за кафедрой под открытым небом. Ведь в твоем представлении «затянуть пояс потуже» значит переехать из отеля «Фор сизонс», в «Плазу».
– Чрезвычайная ситуация требует чрезвычайных мер, – пожимает плечами Иэн. – Пора идти в массы, мой друг. Мы проведем первый в мире антирелигиозный поход.
– Если люди тебя здесь не смотрят, Иэн, то какого черта они станут смотреть твои репортажи откуда-нибудь из Канзаса?
– Неужели не понятно? Фишка в том, что мы не собираемся заставлять калек отбрасывать костыли, а слепых – кричать: «Я вижу!» Мы будем, наоборот, разоблачать все эти так называемые чудеса. Грубо говоря, обойдем всех плачущих Мадонн, отнесем их «слезы» в лабораторию и докажем, что это конденсат. Или пригласим медика, чтобы тот рассказал, почему человек, девятнадцать лет пролежавший в коме, вдруг проснулся как новенький. – Иэн нависает над столом, улыбаясь от уха до уха. – Люди верят в Бога, потому что не находят объяснения подобным вещам. Но это поправимо.
По лицу Джеймса медленно расползается ответная улыбка.
– А знаешь, – говорит он, – идея не такая уж плохая.
Иэн берет газету с края стола и бросает несколько листов Джеймсу, а оставшиеся разворачивает, словно крылья огромной птицы.
– Пошли свою секретаршу в газетный киоск. Пусть купит «Глоб», «Пост», «Лос-Анджелес таймс». Если кто-нибудь за ужином узрел в своей пицце лик Иисуса, мы найдем этого счастливца.
Колин Уайт, одетый в деловой костюм, сидит на скамейке возле детской площадки и смотрит, как мамаши и няни играют с малышами в догонялки среди лесенок и горок. Покупной сэндвич с яйцом и салатом остался нетронутым. Даже не развернув пленку, Колин запихивает его обратно в коричневый бумажный пакет.
Девочка, которая висит на рукоходе, немножко похожа на Веру. Волосики тоже кудрявые, только потемнее. Добравшись до третьей перекладины, она соскальзывает вниз. Вере тоже никак не давался этот снаряд, но она тренировалась и тренировалась до тех пор, пока не прошла от начала до конца. Колину хочется подойти поближе, но он знает, что этого лучше не делать: мужчину, который на самом деле просто скучает по ребенку, непременно примут за педофила. Такие уж времена настали.
Колин проводит рукой по волосам. И о чем он только думал, когда привел Джессику домой? Ясное дело, ни о чем. Урок танцев – это же ненадежно. Следовало предположить, что Вера и Мэрайя могут вернуться в любой момент. Прошло уже три недели, а Колин до сих пор в мельчайших подробностях помнит, как изменились лица жены и дочки, когда Джессика вышла из ванной. Помнит, как догнал Веру в ее комнате: взгляд у нее был такой, будто она видела его насквозь. Будто в свои семь лет она каким-то образом поняла, что его оправдания шиты белыми нитками.
Мэрайе он, конечно, причинил боль. Но даже святой не смог бы до бесконечности жить с женщиной, которая отказывается признавать, что в их отношениях могут быть какие-то проблемы. Всякий раз, когда он предлагал жене посмотреть фактам в лицо, он уходил на работу, весь трясясь: боялся, как бы в его отсутствие она чего-нибудь с собой не сделала. В свое время он потому и начал встречаться с Джессикой. Ему просто хотелось выговориться. А теперь он любит эту женщину. Колин закрывает глаза. Как все ужасно запуталось!
Малышка, слегка похожая на Веру, раскачивается на последней перекладине рукохода и, соскочив, приземляется в нескольких футах от Колина. Поднимается облако пыли.
– Ой! – говорит она, с улыбкой глядя снизу вверх. – Извините.
– Ничего страшного.
– А вы не завяжете мне шнурки?
Колин улыбается. Он знает: для маленьких детей взрослые взаимозаменяемы. О том, что обычно делает отец, они могут запросто попросить любого мужчину того же возраста. Колин наклоняется и зашнуровывает кроссовку. Теперь, вблизи, он видит, что девочка моложе Веры, увесистее и вообще совершенно на нее не похожа.
Малышка снова взбирается на рукоход и с простодушной гордостью говорит:
– Глядите! Сейчас пройду до самого конца!
Колин с удивлением замечает, что затаил дыхание, наблюдая за тем, как чужой ребенок, раскачиваясь изо всех сил, хватается то правой, то левой ручонкой за металлические перекладины. Девочка не останавливается, даже если кажется, что ей не дотянуться, что сейчас она упадет и причинит себе боль. Колин не спускает с нее глаз до тех пор, пока она благополучно не добирается до своей цели.
Для своих семи лет она много знает. Знает, что гусеница бабочки-монарха живет в складках листьев молочая. Что легинсы прилегают к ногам плотнее колготок. Что «посмотрим» означает «нет». Она достаточно повидала мир, чтобы понять: это место для взрослых, где ребенок, если хочет обратить на себя внимание, должен подхватывать концы их фраз и стараться вести себя как они. Она знает, что, стоит ей уснуть, ее плюшевый медвежонок открывает свои вышитые глазки. Знает, что правда может вызывать резкую головную боль и что любовь иногда похожа на руку, сжимающую горло.
Еще она знает, хотя это и пытаются от нее скрыть, что дома по-прежнему неспокойно. Веру выписали из больницы три дня назад, но ей все еще неприятно носить кофточку. Одеваясь, она каждый раз чувствует, как швы расходятся и начинают кровоточить. Зимой она, наверное, или умрет от холода, или истечет кровью, так что останется один скелет.
Днем приходит бабушка, они играют в карты. Бабушка совсем не возражает против того, чтобы Вера ходила в одних шортиках. А мама сидит на диване и, если ей кажется, что на нее никто не смотрит, пялится на Верину спину. Как будто такой тяжелый взгляд можно не почувствовать! Когда после обеда бабушка уходит, начинаются разговоры с большими жирными белыми пятнами. Кажется, что между предложениями, которые произносят они с мамой, умещаются целые часы.
Сегодня, когда Вера ковыряет вилкой горошек на тарелке, кто-то звонит в дверь. Бабушка поднимает брови, мама пожимает плечами. Бабушка с мамой могут разговаривать без слов, потому что очень хорошо знают друг друга. А у мамы и Веры тишина не такая: они молчат, потому что, наоборот, совсем друг друга не знают. Мама идет открывать, и как только она скрывается из виду, Вера набирает полную вилку горошка и прячет под себя.
– О, ты как раз к обеду! – Мамин голос полон воздуха и света.
– Я не могу остаться, – отвечает папа.
Вера застывает, чувствуя, как горошины лопаются под бедром. После Того Дня она видела папу только один раз. Он пришел в больницу с большим уродливым плюшевым медведем. Все время, пока отец разговаривал с ней, держа ее за руку, Вера представляла себе ту леди, которая вышла из ванной, словно была у себя дома. Вера не понимала, почему женщина принимала душ в середине дня и почему мама заплакала. Зато почувствовала, что все это нехорошо окрашено. Словно бы кто-то взял синий и черный мелки и принялся возить ими как сумасшедший не по бумаге. Иногда Вера представляла себе такую мазню, когда родители ссорились, а она лежала в кровати и слушала.
Отец входит на кухню и целует Веру в лоб:
– Привет, Печенюшка! – Он, как и мама, делает вид, будто не разглядывает Верину спину. – Как поживает мой Тыквенный Пирожок?
Вера смотрит на отца, не понимая, почему он все время дает ей прозвища, связанные с едой.
– Господи боже, Мэрайя! – говорит бабушка, вставая. – Зачем ты его впустила?
– Ради Веры… Я не могла не впустить.
– Ради Веры! – фыркает бабушка. – Конечно. – Она подходит к Вериному отцу с таким видом, будто собирается ему врезать, но в итоге только тычет его пальцем в бок. – До свидания, Колин. Ты здесь больше не нужен.
– Милли, перестаньте, пожалуйста.
Появляется мама с тарелкой в руках и мурлычет:
– Ну вот, никаких проблем…
– Мэрайя, я не могу остаться. Я тебе уже сказал.
– Это же просто обед…
– У меня другие планы.
– Ты мог бы их отменить. Это хорошо для нашей до…
– Меня Джессика ждет в машине, – отрывисто говорит отец. – Теперь понятно?
Вера, напуганная голосом отца, бросается к бабушке. Мама бессильно опускается на стул. Горошинки с тарелки, которую она держала, рассыпаются по столу, как крапинки по ткани. Отец смешно шевелит нижней челюстью, потом наконец произносит:
– Я просто хотел увидеть дочь. Извини. – И, дотронувшись до Вериного плеча, он уходит.
– Господи, мама! Ну разве тебе обязательно было это говорить?
– Да! Потому что ты этого не сказала!
– Мне твоя помощь не нужна! – Верина мама хватается за голову. – Тебе лучше уйти.
Вера начинает паниковать. Ей тоже не хотелось, чтобы отец сюда являлся. Но только потому, что она догадывалась, какой сценой это закончится. Однажды в школе учительница налила в миску воды, насыпала туда молотого перца, а потом капнула немного жидкого мыла, и весь перец разбежался к краям. Почему-то, когда Вера думает о маме и папе, ей всегда вспоминается этот эксперимент.
– Вера, – говорит бабушка, – думаю, сегодня тебе лучше переночевать у меня.
– Ни в коем случае! – трясет головой мама. – Она остается здесь.
– Ну и прекрасно!
Вера не понимает, что в этом такого прекрасного. Ей хочется к бабушке. Мама сейчас будет просто слоняться по дому, а ей, Вере, включит видеокассету с мультиками. Зато у бабушки она спала бы в комнате для гостей, где в углу стоит швейная машинка, похожая на какого-то черного зверя, а на тумбочке коробка с пуговицами и банка с сахарными кубиками.
Бабушка говорит «до свидания» и уходит. Мама бормочет что-то про психологию от обратного. Теперь они с Верой остались вдвоем, если не считать посуды на столе. Вера долго смотрит на маму: она опять взялась за голову и сидит так неподвижно, будто уснула. Не зная, что говорить и что делать, Вера дотрагивается до нее и спрашивает:
– Поиграешь со мной?
Когда мама поднимает глаза, Вера думает, что еще никогда в жизни не видела такого грустного лица. Пожалуй, только три года назад в зоопарке в Сан-Диего у черепахи, которая вытянула свою мощную шею и посмотрела прямо на Веру, словно говоря: «Помоги мне вернуться туда, откуда меня забрали».
– Не могу, – отвечает Мэрайя тихим ломким голосом и выходит из комнаты.
А Вере опять остается только гадать, какое же заклинание нужно произнести, чтобы удержать маму рядом.
Мэрайя всегда считала, что если существуют клубы анонимных алкоголиков, то должны быть и такие общества, которые помогали бы людям лечить разбитые сердца. Многим из нас, думает она, не помешала бы поддержка подруг по несчастью, когда мы застаем мужей в объятиях других женщин, или когда они звонят, но не хотят разговаривать, или когда мы видим по их глазам, что они уже начали нас забывать. Мэрайе хотелось бы найти добрую самаритянку, которая поболтала бы с ней по телефону, как бывшая одноклассница, предложила бы покидать дротики в фотографию этого придурка, утихомирила бы боль.
Но такой самаритянки поблизости нет, поэтому Мэрайя смотрит на визитку с номером пейджера своего психиатра. Предполагается, что звонить можно только в крайнем случае, то есть, наверное, тогда, когда у нее возникнет непреодолимое желание вскрыть себе вены или повеситься в кладовке. Ну а ей просто хочется с кем-то поговорить, а с кем – она не знает. Маму, свою лучшую подругу, она только что выпроводила. Другие знакомые ей женщины – жены коллег Колина, и, вероятно, теперь они станут ходить в рестораны вместе с ним и его любовницей. По горлу начинает подниматься какая-то горечь. Будет несправедливо, если этой Джессике достанется все: муж Мэрайи, ее друзья, ее старая жизнь.
За вечер нужно переделать много дел: дать Вере антибиотики, наложить свежую повязку на швы перед сном. А еще позвонить маме и извиниться. Программа-минимум – убрать со стола после обеда.
Но вместо того чтобы заняться чем-нибудь из этого, Мэрайя просто стоит и смотрит на свою кровать. Ночами ей кажется, что она падает в ямы и канавы, оставленные на матрасе Колином и Джессикой. Сдернув одеяло, она устраивает гнездо на полу. Ложится, укрывается простынями и представляет себе лицо Колина, как представляла давным-давно, засыпая на узкой кровати в студенческом общежитии. Мэрайя лежит совершенно неподвижно, не обращая внимания на слезы, которые сами собой текут из глаз, как целительные струи горячего источника.
Вера знает: мама плачет. Плачет так сильно, что с трудом успевает глотать воздух. Звук негромкий, но даже если накрыть голову подушкой, его все равно слышно. Когда родители ругались, было то же самое. От этого Вере и самой хочется плакать. Она думает, не позвонить ли бабушке, но вспоминает, что в семь вечера бабушка снимает трубку и кладет рядом с телефоном, чтобы рекламные звонки не досаждали. Поэтому Вере остается только свернуться в клубок, лежа поверх постельного белья в одних пижамных штанишках, и прижать к себе старого плюшевого медведя, пахнущего шампунем «Джонсонс беби».
Она лежит так довольно долго. А потом ей снится, что прямо перед ней сидит кто-то в длинной белой ночной рубашке. Приученная опасаться незнакомых людей, она испуганно вскакивает.
– Вера, – говорит загадочная фигура, – не бойся.
Длинные темные волосы, печальные темные глаза.
– Я вас знаю?
– А хочешь знать?
– Не знаю.
У Веры возникает сильное желание дотронуться до белой рубашки. Раньше она никогда не видела такой ткани: кажется, только прикоснись к ней – упадешь в эту мягкость и не выберешься.
– Вы пришли к моей маме?
– Нет, к тебе. Чтобы тебя охранять.
– С кем ты разговариваешь? – спрашивает Верина мама, внезапно появившись в дверном проеме.
Глаза у мамы красные и припухшие. В руках тюбик бацитрацина. Вера, вздрогнув, оглядывается: фигура исчезла, сон рассеялся.
– Ни с кем, – отвечает она и поворачивается, чтобы мама могла обработать ей швы.
Спустя двое суток Мэрайя резко просыпается среди ночи. Идет босиком по коридору и, еще не дойдя до спальни дочери, заранее знает, что та исчезла.
– Вера? – шепчет мать. – Вера!
Мэрайя сдергивает одеяло с пустой кровати, заглядывает в шкаф и в ванную. Потом, прошлепав вниз по лестнице, заходит в игровую комнату и в кухню. В висках стучит, ладони вспотели.
– Вера! – кричит Мэрайя. – Где ты?!
Вспоминаются газетные истории о детях, похищенных ночью из родительских домов. Да мало ли какие опасности подстерегают ребенка сразу за порогом! Вдруг Мэрайя замечает, как за окном блеснуло что-то серебристое. Может, Верина заколка? Так и есть. Дочка во дворе. Осторожно ползет по верхней перекладине качелей, закрепленной на высоте десяти футов над землей. Вера и раньше с кошачьей ловкостью проделывала этот трюк, и Мэрайя каждый раз ужасно боялась, что ребенок упадет.
– Может, объяснишь мне, что ты здесь делаешь ночью? – произносит она тихо, чтобы не напугать девочку.
Та смотрит вниз совершенно спокойно и даже не удивленно:
– Моя хранительница сказала мне прийти.
Мэрайя ожидала какого угодно ответа, только не такого.
– Твоя – кто?
– Хранительница.
– Какая еще хранительница?
– Она мой друг, – улыбается Вера, радуясь правдивости собственных слов.
Мэрайя начитает мысленно перебирать детей, с которыми дочка играла. Но после ухода Колина никто из них ее не навещал. Соседи, как это принято в Новой Англии, предпочитают держаться подальше от дома, где творится что-то неладное. Мол, вдруг беда окажется заразной?
– Она живет где-то поблизости?
– Не знаю, – отвечает Вера. – Спроси ее сама.
Мэрайя вдруг чувствует резкую боль в груди. Со времен пребывания в Гринхейвене собственный разум представляется ей набором стеклянных фишек домино: их можно поставить на ребро, но при малейшем дуновении они падают. Неужели склонность терять связь с реальностью передается генетически, как цвет волос или предрасположенность к ожирению?
– Сейчас твоя подруга… здесь?
– Ну а ты как думаешь? – фыркает Вера.
Коварный вопрос.
– Да?
Вера, смеясь, усаживается на перекладину верхом и болтает ногами.
– Слезай, пока не упала, – требует Мэрайя.
– Я больше не упаду. Со мной ничего не случится. Моя хранительница мне так сказала.
– Все-то она знает! – ворчит Мэрайя и лезет на качели, пытаясь дотянуться до дочери.
Подобравшись поближе, она слышит, как Вера тихонько напевает на мотив старинной детской песенки: «Плод дерева… которое среди сада…»
– А ну-ка, в дом! Сейчас же!
Только уложив дочку в постель и подоткнув ей одеяло, Мэрайя понимает, что впервые после циркового происшествия Вера смогла надеть ночную рубашку.
Если не считать того, что Барби совсем лысая, Вере нравится играть в кабинете доктора Келлер. Здесь есть и варежки с липучками, которыми ловят специальные шарики, и кукольный домик, и мелки в форме уточек, свинок и звездочек. Ну а на Барби, конечно, смотреть жутковато. Глядя на маленькие бугорки с дырочками там, где должны быть волосы, Вера вспомнила, как однажды у нее из рук выпал писающий пупс. Тело распалось на две половинки, и внутри она увидела не сердце, а маленький насос и батарейки.
И все-таки Вере нравится на приеме у доктора Келлер. Она боялась, что ей будут делать уколы или засовывать в горло длиннющую ватную палочку, но доктор Келлер только смотрит, как она играет, и иногда задает вопросы. Потом вообще выходит в другую комнату, где сидит мама, а Вера еще долго играет одна.
Сейчас доктор Келлер сидит и пишет что-то в блокноте. Вера надевает на руку куклу в короне и нарочно роняет ее. Ворошит цветные мелки в контейнере. Встает, переходит в другой угол кабинета и смотрит на лысую Барби. Берет ее и несет в кукольный домик.
Он, конечно, не такой красивый, как те, которые делает мама, но это даже хорошо. К маминым домикам Вере подходить не разрешается, а если она все же потихоньку вытащит крохотный стульчик или потрогает плетеный коврик, то приходится не дышать, чтобы не сломать миниатюрную вещицу. Зато пластмассовый кукольный дом в кабинете доктора Келлер предназначен для детей, для игры. А не просто для красоты.
Кена и Барби, вторую, с волосами, кто-то запихнул в ванную. Голова Кена опущена в унитаз. Вера ставит его на ноги, «ведет» обеих кукол в спальню и крепко прижимает друг к другу. Потом берет лысую Барби и ставит у стенки, чтобы смотрела. Доктор Келлер на своем стуле быстро подкатывает поближе:
– Как много людей в этой комнате!
Вера поднимает глаза:
– Это папа, мама и еще одна мама.
– Две мамы?
– Ага. Вот с этой, – Вера указывает на Барби в объятиях Кена, – папа целуется.
– А эта?
Девочка ласково гладит лысую голову одинокой куклы:
– А эта все время плачет.
– Ты… что?!
Лицо Джессики разочарованно вытягивается, и Колин понимает, что допустил очередную ошибку.
– Я думала, ты обрадуешься, – говорит она и начинает плакать.
Колин совершенно растерян. Он понимает: Джессика ждет от него каких-то слов или действий, соответствующих моменту, но он сейчас может думать только об одном. О том, как много лет назад врачи Гринхейвена сообщили ему, что у Мэрайи положительный тест на беременность. Опомнившись, он наконец обнимает Джессику:
– Прости. Я рад.
Джессика поднимает лицо:
– Рад?
– Клянусь! – кивает Колин.
Джессика обвивается вокруг него, как лиана:
– Я знала, что ты так скажешь. Что воспримешь это как второй шанс.
Второй шанс для чего? – спрашивает себя Колин, а потом ему становится ясно: Джессика имеет в виду создание семьи. Он улыбается, хотя его горло как будто внезапно кто-то сдавливает. Глаза Джессики светятся. Она берет руку Колина и кладет на свой плоский живот.
– Интересно, на кого будет похож наш малыш? – мягко произносит она.
Пытаясь представить себе ребенка, которого они зачали, Колин закрывает глаза. Но видит только Веру.
Мэрайя со стоном разгибается после того, как завязала двойные бантики на Вериных кроссовках. Сегодня четверг. Нужно сделать уборку, потом сдать книги в библиотеку и купить молодую кукурузу на рынке. А теперь к обычному списку дел добавился еще визит к доктору Келлер.
– Ну вот. Идем.
– Мамочка, – говорит Вера, – помоги обуться и ей тоже.
Мэрайя, вздохнув, опять опускается на корточки и делает вид, будто завязывает бантики на туфлях Вериной воображаемой подруги.
– Но мамочка… у нее же туфли с пряжками!
Еще через секунду Мэрайя встает:
– Ну? Теперь можем идти?
Она тянется за сумочкой, открывает дверь, выпускает дочку, потом ждет, чтобы вышла хранительница. На пути к машине Вера, улыбаясь, вкладывает ручонку в мамину руку:
– Она говорит тебе спасибо.
Если бы Мэрайя выбирала психиатра для себя самой, то никогда не выбрала бы доктора Келлер. Во-первых, безукоризненная организованность этой женщины заставляет ее без конца проверять, не забыла ли она что-нибудь в машине: ключи, записную книжку, уверенность в себе. Во-вторых, доктор Келлер молода и красива: роскошные рыжие волосы, длинные ноги, никогда не забывающие принять эффектное положение. Мэрайя давно решила, что для душевных излияний ей нужен не такой собеседник. Доктор Йохансен в самый раз. Маленький и усталый, он выглядит достаточно человечным, чтобы не стыдно было признаваться ему в своих слабостях. Кстати, именно доктор Йохансен сказал, что неплохо бы показать Веру кому-нибудь, кто поможет ей понять, в чем смысл развода. Но сам он с детьми не работает. Поэтому посоветовал обратиться к доктору Келлер и даже позвонил коллеге, чтобы назначить время первого сеанса.
Мэрайя даже себе не хочет признаваться в том, что сама является тем корнем, из которого растут Верины галлюцинации. Когда она лежала в Гринхейвене, врачи не отрицали, что прозак мог повлиять на ребенка. Причем неизвестно как.
Заставив себя встретить взгляд доктора Келлер, Мэрайя произносит:
– Ее воображаемая подруга меня беспокоит.
– Не волнуйтесь. Это нормально. Даже хорошо.
Мэрайя приподнимает брови:
– Нормально и даже хорошо разговаривать с кем-то, кого нет?
– Да, это абсолютно здоровая ситуация. Вера создала для себя того, кто двадцать четыре часа в сутки эмоционально поддерживает ее. – Доктор Келлер достает из Вериной папки рисунок. – А чтобы ощущать не только эмоциональную поддержку, она называет свою подругу хранительницей.
Мэрайя, улыбаясь, рассматривает нарисованную детской рукой белокурую девочку. Вера изобразила саму себя, это сразу видно по сиреневому платью с желтыми цветами, которое она, если бы ей разрешали, носила бы день и ночь. Ее косички на картинке похожи на солнечных змеек. За руку она держит какого-то человека.
– Это и есть ее подруга, – поясняет доктор Келлер.
Мэрайя в недоумении смотрит на странную фигуру:
– Похоже на Каспера – привидение из мультика.
– Это естественно. Создавая в своем воображении некий образ, Вера опирается на то, что где-то видела.
– Каспер с волосами, – уточняет Мэрайя, дотрагиваясь пальцем до белой фигуры, словно бы повисшей в воздухе, и до шлема коричневых волос, обрамляющих лицо. – Так себе хранительница.
– Главное, Вере это помогает.
Мэрайя набирает в легкие побольше воздуха и прыгает со скалы.
– А откуда вы знаете? – тихо спрашивает она. – Откуда вы знаете, что Вера просто придумала эту подругу, а не слышит на самом деле какие-то голоса у себя в голове?
Доктор Келлер отвечает не сразу. Мэрайя задумывается о том, как много доктор Йохансен рассказал коллеге о ней самой. В частности, знает ли та о ее лечении в психиатрической больнице.
– Я не склонна думать, что у Веры галлюцинации, – говорит доктор Келлер. – Если бы у девочки возникали психотические эпизоды, на это указывали бы специфические изменения в поведении.
– Какие, например? – интересуется Мэрайя, хотя и сама прекрасно знает какие.
– Тревожные. Ребенок, у которого галлюцинации, может плохо спать. Плохо есть. Подолгу смотреть в одну точку. Проявлять агрессию. Выходить из дому в три часа ночи и говорить, что друг ждет его на крыше.
Вспомнив о том, как Вера глубокой ночью взобралась на верхнюю перекладину качелей, Мэрайя предпочитает об этом умолчать.
– Нет. Ничего такого я не замечала.
– Тогда не беспокойтесь, – пожимает плечами доктор Келлер.
– А если она хочет, чтобы подруга спала в ее постели и сидела с ней за столом?
– Подыгрывайте. Тогда Вера успокоится и со временем сама все это забудет.
Значит, нужно усыпить ее бдительность, и тогда хранительница исчезнет, думает Мэрайя.
– Миссис Уайт, я еще раз поговорю с вашей дочкой об этой воображаемой подруге. Но поверьте мне: я наблюдала сотню таких случаев. И девяносто девять ребят оказались абсолютно нормальными.
Мэрайя кивает, думая о том, что же стало с сотым ребенком.
– Подождите, пожалуйста, минутку, – с улыбкой говорит Колин заместителю директора сети домов престарелых и, невозмутимо выйдя из офиса, начинает рыться в багажнике своей машины.
Довольно трудно рекламировать эти чертовы таблички «Выход», если они начинают искрить, как только включаешь их в сеть. К счастью, у Колина есть запасной экземпляр, а тот брак можно списать на тайваньский завод, изготовивший провода.
Образец лежит в коробке. Состроив гримасу, Колин запускает туда руку, но вместо шнура достает совсем другой предмет – маленькую заколку.
Каким образом эта вещица сюда попала, уму непостижимо. Он вспоминает, как видел ее в последний раз на Вере: заколка поблескивала серебром в водопаде светлых детских волос. Свои заколки и резиночки дочка хранит в старой шкатулке для сигар, которая досталась Колину от дедушки.
Забыв и про заместителя директора дома престарелых, и про табличку «Выход», торчащую из коробки, Колин проводит по заколке подушечкой большого пальца. Он уже был с Джессикой у врача. Слушал сердцебиение малыша. Но ему по-прежнему трудно делать вид, будто он страшно радуется еще не родившемуся ребенку, когда с уже рожденной дочерью все стало так сложно.
Колин пробовал позвонить Вере и один раз даже издалека видел ее на школьной игровой площадке, но не решился подойти и заговорить. Он не знает, что сказать. Каждый раз, когда он вроде бы чувствует себя дозревшим до извинений, ему вспоминается, как Вера смотрела на него в больнице после циркового происшествия: молча и с осуждением. Словно бы даже при своем маленьком жизненном опыте уже сделала вывод, что отец не оправдал возложенных на него надежд.
Колин понимает: в жизни быть хорошим папой сложнее, чем в рекламных роликах. Мало пинать мячик на зеленой лужайке и уметь заплетать косички. Хороший отец знает слова любимой песни своей дочки. Он просыпается среди ночи за мгновение до того, как слышит, что она упала с кровати. Когда она кружится в балетной пачке, он смотрит и представляет себе, как однажды она будет танцевать в свадебном платье.
Еще ему удается делать вид, будто в их паре он главный, хотя на самом деле она совершенно обезоружила его, впервые улыбнувшись ему из колыбели его согнутой руки.
Теперь Колин так много думает о Вере, что ему непонятно, как он в свое время умудрился отвлечься от нее настолько, что совершил непоправимую ошибку – переспал с Джессикой прямо у себя дома. Колин вздыхает. Он любит Джессику, и она права: пора кардинально меняться. Поэтому он мысленно дает себе обещание отныне стать лучшим отцом и сделать так, чтобы Вера только выиграла оттого, что он решил перевернуть страницу. Он наведет порядок в своей жизни и сразу же вернется к дочери. Он все ей возместит.
– Мистер Уайт! – нетерпеливо произносит заместитель директора дома престарелых, стоя на пороге. – Мы можем продолжить?
Опомнившись, Колин прячет заколку в карман, достает из коробки табличку и начинает как по писаному нахваливать ее способность экономить энергию и деньги. При этом он спрашивает себя: неужели человек, который зарабатывает себе на жизнь тем, что помогает людям уйти от одинокой старости, не найдет выход без таблички?
Милли Эпштейн берет диетическую колу и садится рядом с дочерью на диван в гостиной:
– Считай, тебе повезло. Вере могло присниться, будто ее охраняет английский солдат в большой мохнатой шапке, и тогда она бы жаловалась, что он не помещается на заднем сиденье твоей машины.
Мэрайя прижимает свою банку содовой ко лбу:
– На следующей неделе начинаются занятия в школе. Вдруг дети будут дразнить Веру?
– Нашла о чем беспокоиться! Не смеши меня. Девочке семь лет. Через неделю она и не вспомнит про эту свою хранительницу.
Мэрайя подносит острый край банки к губам:
– Это все моя наследственность.
– С тобой все было в порядке! – вскипает Милли. – Просто твой Колин внушил тебе, что ты мешуге[7], хотя на самом деле ты просто немного расклеилась.
– Ма, я лечилась от клинической депрессии.
– Но это ведь не то же самое, что думать, будто инопланетяне передают тебе сообщения по радио?
Мэрайя поворачивается к матери:
– В шизофренички я никогда не записывалась.
– Дорогая, – Милли дотрагивается до ее плеча, – вообще-то, когда тебе было лет пять, у тебя тоже был воображаемый друг. Мальчик по имени Вольф. Он якобы спал у тебя в ногах и говорил тебе, чтобы ты ни в коем случае не ела овощей.
– От этого мне должно полегчать?
У Мэрайи начинает стучать в висках. Она берет пульт и включает телевизор. В эфире одни мыльные оперы – их она терпеть не может, – информационная реклама и шоу Марты Стюарт. Полистав спутниковые каналы, которые ее мама смотрит нечасто, она выбирает ситком.
– Нет, переключи назад, – говорит Милли, забирая у дочери пульт. – У этого ведущего приятная манера речи.
Мэрайя хмурится, когда на экране появляется Иэн Флетчер, автор антиевангелического шоу, который вечно расхаживает по студии, как зажравшийся петух по курятнику. Манера речи – ха-ха! Неудивительно, если он специально учился так противно растягивать слова. Чем его воззрения привлекают широкого зрителя, Мэрайя не понимает. Может, она просто никогда настолько не погружалась в религию, чтобы у нее возникла потребность обратиться к противоположной точке зрения.
– Мне кажется, люди думают, что, если он не перестанет трепаться, Бог поджарит его молнией в прямом эфире. Ради такого зрелища все и смотрят это шоу.
– Откуда вдруг такие ветхозаветные фантазии? – спрашивает Милли, убавляя громкость. – Видимо, в еврейской школе ты успела усвоить больше, чем я думала.
– Я ходила в еврейскую школу? – удивленно моргает Мэрайя.
– Один день. Некоторые твои друзья посещали воскресную школу, ну и мы с отцом тоже решили поддержать традицию… – Милли смеется. – А ты пришла домой и сказала, что лучше запишешься на балет.
Мэрайя не удивилась. В детстве ее религиозность носила чисто социальный характер. Она была дочерью евреев, которые ходили в синагогу только по большим праздникам, да и то главным образом затем, чтобы посмотреть, кто во что одет. Мэрайя помнит, как ей хотелось влезть на колени к Санта-Клаусу, который сидел в супермаркете. Помнит, как в Рождество, когда все другие семьи собирались вокруг наряженных елок, их семья ужинала в китайском ресторане, а потом шла в пустой кинотеатр.
Выйдя замуж за англиканца, Мэрайя никого не удивила.
Балетной школы она не помнит, зато теперь отмечает про себя, что поставить ноги в пять позиций она худо-бедно сможет, а вот воспроизвести Десять заповедей – вряд ли.
– Я не знала…
– О! – восклицает Милли. – Сейчас расскажут про большое турне! Их съемочная группа путешествует по всей Америке! Во вторник они были в Нью-Палце.
– В Нью-Палце большая атеистическая аудитория? – смеется Мэрайя.
– Наоборот. Он туда поехал, потому что там в какой-то церкви якобы кровоточит статуя. Оказалось, это известняковые отложения или что-то в этом роде.
В нижней части экрана появляется бегущая строка: «ХОУЛТОН, ШТАТ МЭН. ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ!» Сначала камера широко берет толпу людей в футболках с надписью «ВЕТВЬ ЖИЗНИ: ДРЕВО ИИСУСА». Потом крупным планом показывают Иэна Флетчера, стоящего у открытой двери дома на колесах.
– Шикарный мужчина! – вздыхает Милли. – Ты только посмотри на его улыбку!
Мэрайя не отрывает взгляда от журнала «Телегид»:
– Чего бы ему не улыбаться? Купается в лучах славы, получает удовольствие.
Еще никогда в жизни Иэн не чувствовал себя так паршиво. Ему жарко, он вспотел, у него раскалывается голова. Еще чуть-чуть – и он возненавидит штат Мэн, а то и всю Новую Англию. Скорее бы закончился прямой эфир! Продюсер отказался оплатить ему приличную гостиницу. Дескать, собрался в народ – будь готов к тому, чтобы ступать своими итальянскими лоферами по земле. Поэтому всю съемочную группу поселили в «Хоултон Холидей инн», а самому Иэну ради имиджа придется торчать в своей знаменитой консервной банке.
Он никому не покажет, что нормальные условия проживания жизненно необходимы человеку, который ночами не спит, а только слоняется, совершенно измученный. Его бессонница – это только его дело. Но он даже передать не может, с каким нетерпением ждет окончания этого балагана. Следующее разоблачение он согласен производить только где-нибудь возле отеля «Риц-Карлтон».
По сигналу Джеймса Иэн выходит из своего унылого «Виннебаго». Его тут же окружают репортеры. Прорываясь через их кольцо, он наступает на брошенный кем-то пустой пакет из-под молока.
– Как вы, вероятно, уже знаете, – говорит Иэн, показывая на горстку людей, собравшихся возле раскидистой яблони, – в последние дни ведутся споры о том, действительно ли в городе Хоултоне, штат Мэн, произошло религиозное чудо. Уильям и Бутси Маккинни утверждают, что утром двадцатого августа после сильной грозы они увидели лик Иисуса на сломе ветки этой яблони.
Иэн подходит поближе. Рисунок древесных колец и нежные следы засохшего сока действительно образовали нечто напоминающее лицо с длинным подбородком и темными глазницами. Примерно так верующие обычно и представляют себе Иисуса. Иэн с подчеркнутой фамильярностью ударяет рукой по дереву, закрывая изображение ладонью.
– Лицо ли это? Может быть. Но почему супруги Маккинни увидели в этом лице именно лик Христа? Вероятно, не будь они ревностными католиками, регулярно посещающими мессу, они бы сказали, что это Орвилл Реденбахер[8] или чей-нибудь двоюродный дедушка Сэмюэль? – Выдержав паузу, Иэн продолжает: – Действительно ли это «чудесное» явление необъяснимо? Действительно ли оно божественно? Или это просто случайное совпадение того, что запрограммировано в человеческом сознании, с тем, что люди хотят увидеть?
Одна из монашек ахает, отец Рейнольдс, приходской священник, делает шаг вперед:
– Мистер Флетчер, существуют документированные случаи религиозных чудес, признанных Святым престолом…
– Как, например, явление Девы Марии в луже на платформе мексиканского метро, случившееся несколько лет назад?
– Полагаю, это еще не прошло стадии утверждения.
– Да ладно вам, отец Рейнольдс! Если бы вы были Девой Марией, разве вам бы не захотелось выбрать для явления какое-нибудь более приятное место, чем лужа мазута на заплеванном перроне? Неужели вы не можете допустить, что это не то, чем кажется?
Священник трогает себя пальцем за подбородок и медленно произносит:
– Я могу. А вы?
В толпе хихикают. Флетчер понимает, что допустил промах. Черт бы побрал этот прямой эфир!
– Леди и джентльмены, разрешите представить вам доктора наук Ирвина Нагеля, дендролога из Принстонского университета. Вам слово, профессор.
– Древесина, – говорит ученый, – состоит из нескольких разновидностей ксилемы. В ней есть сосуды, по которым разносятся вещества, питающие ствол. «Картины», подобные этой, получаются совершенно естественным путем. По мере того как дерево растет, внутренние слои перестают проводить питание. Они пропитываются смолой, камедью и танином. Все это твердеет и густеет. То, что супруги Маккинни увидели на сломе своей яблони, – всего лишь отложения в сердцевине дерева.
Иэн кивком подзывает к себе продюсера:
– Что скажешь?
– Не знаю, купится ли на это аудитория, – шепотом отвечает Джеймс. – Но насчет метро ты лихо прошелся.
Вдруг доктор Нагель поднимает угрожающе большие садовые ножницы:
– С разрешения Маккинни я отрезаю первую попавшуюся ветку. – (Срез светлой молодой древесины как будто бы краснеет, после чего на нем отчетливо вырисовываются три кольца.) – Вот, пожалуйста. Похоже на Микки-Мауса.
Иэн выходит на первый план:
– Профессор имеет в виду, что явление лика Христа на сломе этой яблони – всего лишь каприз природы. Подобные вещи не редкость для деревьев такого возраста и размера. – По наитию Иэн достает из кармана черный маркер и обводит очертания, проступившие на оголенных внутренностях яблони. – Родди, – обращается он к знакомому репортеру, – что это?
– Луна, – отвечает тот, прищурившись.
– А вы как считаете, отец Рейнольдс?
– Чаша.
– А вы, профессор?
– Полукруг, – отвечает доктор Нагель.
Иэн с громким щелчком надевает на маркер колпачок:
– Наше восприятие – очень мощная вещь. Я говорю: «Нет, это не лицо Иисуса». Таково мое мнение. Я могу быть прав или не прав, мои слова недоказуемы, и вы имеете полное право в них сомневаться. Но в таком случае, когда Билл Маккинни и отец Рейнольдс утверждают: «Да, это лицо Иисуса», они тоже просто высказывают свое мнение, которое невозможно доказать. Не важно, согласится с ними папа римский, президент или большинство населения земного шара. То, что они видят, все равно не станет объективным фактом. И если вы не верите мне, то почему верите им?
– Знаешь, из того, что он говорит, я половины не понимаю, и все-таки он потрясающий, – заявляет Милли. – Гляди: священник стоит почти лиловый.
– Ма, может, выключим? – смеется Мэрайя. – Или следующим будет шоу Джерри Спрингера?
– Очень смешно. Он же поэт, Мэрайя! Да ты только послушай.
– По-моему, он присвоил себе чей-то чужой текст, – замечает Мэрайя, когда Иэн Флетчер берет толстую Библию и начинает язвительно цитировать: «…только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть»[9].
Вера входит в комнату и садится на диван:
– А я знаю эти слова.
Удивительно, но Мэрайе ветхозаветный текст тоже кажется знакомым, хотя она не понимает почему. Сама она много лет не держала в руках Библию, а ее дочка, пожалуй, вообще не знает, что это такое. Они с Колином отложили начало Вериного религиозного воспитания на неопределенный срок, поскольку ни он, ни она не могли говорить с ребенком о Боге, не лицемеря.
– «И сказал змей жене…»[10]
Вера что-то бормочет себе под нос. Мэрайя, предположив худшее, скрещивает руки на груди:
– Что это было, юная леди?
– «…нет, не умрете»[11].
Как только эти слова произносит Вера, Иэн Флетчер их повторяет и, сорвав яблоко с дерева Маккинни, демонстративно откусывает большой кусок. Только теперь Мэрайя вспоминает, где она недавно слышала этот текст: несколько дней назад его тихонько напевала Вера, сидя на качелях глубокой ночью. Вера, которая за семь лет своей жизни еще ни разу не побывала ни в церкви, ни в синагоге, Вера, которая никогда не ходила ни в воскресную, ни в еврейскую школу, напевала стих из Книги Бытия, как если бы это была простая считалочка.
Сотрудники телекомпании, основанной Иэном Флетчером в Лос-Анджелесе, предпочитают держаться от своего босса на приличном расстоянии, поскольку опасаются его взрывного темперамента и умения оборачивать их слова против них самих. Кроме того, в случае, если насчет Бога он окажется не прав, им не хочется в день Страшного суда гореть вместе с ним в геенне огненной. Мистер Флетчер достаточно платит сотрудникам, чтобы они уважали его право на неприкосновенность частной жизни и наотрез отказывались давать интервью. Поэтому за пределами «Пэйган продакшн» ни одна живая душа не знает, что утром каждого вторника Иэн уезжает, а куда он уезжает, не знает вообще никто.
Конечно, все активно строят предположения: может быть, у Флетчера назначено постоянное время свиданий с женщиной, может, он летает на ковен ведьм, а может, звонит папе римскому, который втайне от своей паствы является соучредителем их телекомпании. Несколько раз самые смелые из сотрудников на спор пытались проследить за черным джипом своего босса, но он всегда отрывался от них, наматывая круги по лос-анджелесской автостраде. Кто-то уверял, будто доехал за машиной Иэна до самого аэропорта, но коллеги не поверили. Куда человек может успеть слетать, если вечером того же дня ему уже надо быть на монтаже?
Утро вторника первой недели антирелигиозного похода застает Иэна Флетчера под сенью Древа Иисуса. Когда к «Виннебаго» подъезжает черный лимузин, Иэн беседует с Джеймсом и несколькими его помощниками о том, как пресса отреагировала на прошлый выпуск.
– Мне пора, – с облегчением говорит Флетчер.
Ему придется перестраивать сложившийся план и максимально экономить время, но поездка все же состоится, хотя и с вылетом из Мэна, а не из Лос-Анджелеса.
– Ты куда? – спрашивает Джеймс.
Иэн пожимает плечами:
– Есть кое-какие дела. Извини, я думал, что предупредил тебя о своем отъезде.
– Нет…
– К вечеру буду здесь, и мы закончим.
Схватив портфель и кожаную куртку, Иэн хлопает дверью автодома, а ровно через два с половиной часа уже переступает порог небольшого кирпичного здания. Идет по коридору уверенно – видно, что он здесь не впервые. Некоторые из тех, кто ему встречается, приветственно кивают. В комнате отдыха, куда он входит, стоят дубовые столы, диваны с тканевой обивкой и несколько телевизоров. За угловым столиком сидит Майкл в оксфордской рубашке и свитере, хотя в помещении тепло. В руках у него игральные карты, которые он одну за другой переворачивает, бормоча:
– Бубновая дама, шестерка пик…
– Привет, Майкл, – мягко произносит Иэн, садясь рядом.
– Червовый король. Двойка пик. Семерка бубей…
Иэн подсаживается ближе:
– Как дела, Майкл?
Не переставая раскачиваться из стороны в сторону, мужчина твердо объявляет:
– Шестерка треф!
– Да, приятель, – вздохнув, кивает Иэн, – шестерка треф.
Он снова садится на прежнее место и смотрит, как чередуются карты: красная, черная, красная, черная…
– Ну вот! – восклицает Майкл. – Туз…
– В рукаве, – договаривает Иэн.
Впервые за все это время Майкл бросает на него беглый взгляд и, повторив как эхо: «Туз в рукаве», продолжает перебирать карты.
Иэн молча сидит до тех пор, пока не истекает ровно час с момента его прихода. Он знает: хотя Майкл никак на него не отреагировал, если уйти на каких-нибудь несколько минут раньше, тот обязательно заметит.
– Ладно, приятель, увидимся через неделю, – тихо говорит Иэн.
– Дама треф, восьмерка бубей…
– Пока, – сглотнув, произносит Иэн.
Выйдя из здания, он отправляется обратно в Мэн.
Недавно Вера сделала открытие: если крепко-крепко зажмуриться и потереть глаза подушечками пальцев, начнут появляться звездочки и зеленовато-голубоватые круги. Эти круги, наверное, и есть Верины глазные яблоки, которые отражаются, как в зеркале, на изнанке ее век. А если она тянет себя за уголки глаз, то видит вспышку красного цвета – цвета гнева.
Вера проделывала этот эксперимент много раз, но со вчерашнего дня он перестал ей удаваться. Дело в том, что в школе начались занятия. Уилли Мерсер заявил, что только малявки носят ланч в коробке с русалочкой, а когда Вера, попытавшись его проигнорировать, заговорила шепотом со своей хранительницей, он засмеялся и сказал, что у нее едет крыша. Тогда Вера закрыла глаза, чтобы его не видеть, но это не помогло ей успокоиться, зато вскоре школьная медсестра позвонила маме и сказала: «Ваша дочь не переставая трет глаза. Наверное, у нее конъюнктивит».
– Вера, у тебя болят глазки? – спрашивает доктор Келлер.
– Нет, но все почему-то так думают.
– Да, твоя мама рассказала мне, что было вчера в школе.
Вера моргает и щурится, глядя на лампу дневного света:
– Я не болею.
– Не болеешь?
– Мне просто нравится это делать. Так я вижу разные вещи. Попробуйте сами, – предлагает она, вздернув подбородок.
К ее удивлению, доктор Келлер действительно снимает очки и трет глаза:
– Я вижу что-то белое, похожее на луну.
– Это внутренность вашего глаза.
– Правда? – Доктор Келлер снова надевает очки. – Ты это точно знаешь?
– Ну нет, не точно, – признается Вера. – Но вам не кажется, что глаза, даже если их закрыть, все равно смотрят?
– Очень может быть. А ты, когда закрываешь глазки, видишь свою подругу?
Вообще-то, Вера не любит говорить о хранительнице. Но доктор Келлер сильно удивила ее, сняв очки и начав тереть глаза, что Вера еле слышно отвечает:
– Иногда.
Доктор Келлер внимательно смотрит на Веру, так, как никто уже давно не смотрел. Мама, когда пытаешься ей что-то рассказать, только говорит «да-да» или «угу», а сама думает о своем. Миссис Гренальди, учительница, вообще не смотрит детям в глаза, а пялится на их макушки, словно боится увидеть в волосах каких-нибудь жуков.
– Вы уже давно дружите?
– С кем? – спрашивает Вера, хотя догадывается, что доктора Келлер не проведешь.
– Вера, а у тебя есть еще друзья? – Психиатр слегка подается вперед.
– Конечно. Я играю с Эльзой и Сарой. И с Гэри, если мама заставляет. Но Гэри вытирает сопли о мою одежду, когда думает, что я не вижу.
– Я имею в виду таких друзей, как твоя хранительница.
– Нет, – подумав, отвечает Вера. – Я не знаю никого, кто был бы на нее похож.
– А она сейчас здесь? С нами?
– Нет, – отвечает Вера и оглядывается.
Ей неловко от этих расспросов.
– Твоя хранительница с тобой разговаривает?
– Да.
– Бывает, что она говорит тебе какие-нибудь страшные вещи?
Вера мотает головой:
– Она делает так, что мне становится лучше.
– Она прикасается к тебе?
– Иногда. – Вера закрывает глаза и надавливает на них большими пальцами. – Ночью она встряхивает меня, чтобы разбудить. И обнимает.
– Это, наверное, приятно, – произносит доктор Келлер.
– Она говорит, что очень меня любит, – смущенно кивает Вера.
– Значит, она только твоя подруга? Больше ничья?
– Нет, – отвечает Вера, – у нее много друзей. Просто со мной она сейчас видится чаще. У меня тоже так было: раньше я часто ходила играть к Брианне, но ее перевели в другую школу, и теперь мы встречаемся редко.
– Твоя хранительница рассказывает тебе о тех, с кем еще она дружит?
Назвав несколько имен, Вера поясняет:
– С ними она играла давно. Сейчас уже не играет.
Доктор Келлер вдруг замолкает, что кажется странным. Обычно она прямо-таки забрасывает Веру вопросами – хоть уши затыкай. К тому же у нее подрагивают руки. Как у мамы, когда та глотает таблетки.
– Вера, – наконец произносит доктор, – ты… Тебе нравится… – Она делает глубокий вдох. – Ты когда-нибудь молилась о том, чтобы иметь такую подругу?
Вера морщит носик:
– Молиться? А это как?
По глазам доктора Келлер Мэрайя понимает, что та стоит на пороге какого-то открытия. Или, может быть, открытие уже сделано. Трудно сказать. Вера преспокойно играет в соседнем помещении, по другую сторону смотрового окна. Доктор садится за стол и жестом предлагает Мэрайе сесть напротив.
– Сегодня ваша дочка упомянула нескольких людей: Германа Иосифа из Штайнфельда, Елизавету из Шёнау, Юлиану Фальконьери…
Встретив вопросительный взгляд доктора Келлер, Мэрайя пожимает плечами:
– Не припомню, чтобы у нас были знакомые по фамилии Герман. А Шёнау – это где-то поблизости?
– Нет, миссис Уайт, – мягко отвечает доктор Келлер. – Это далеко.
– Может, она выдумала эти имена? – нервно усмехается Мэрайя. – Если у нее есть воображаемая подруга, то почему бы не… – Не договорив, она замолкает, ладони покрываются по`том, хотя она сама не понимает, с чего вдруг разволновалась.
– Имена слишком сложные, чтобы семилетняя девочка могла их спонтанно сочинить. – Доктор Келлер потирает виски. – Вера упомянула реальных людей, которые жили в Средневековье.
Еще сильнее смешавшись, Мэрайя предполагает:
– Тогда, может быть, ей о них в школе рассказывали? В прошлом году, например, она была экспертом по дождевому лесу.
– Вера ходит в католическую школу?
– Ну что вы! Нет. Мы не католики, – отвечает Мэрайя и нерешительно улыбается. – А почему вы спрашиваете?
Доктор Келлер встает со стула и присаживается на край стола:
– Видите ли, до того как я вышла замуж и получила диплом психиатра, меня звали Мэри Маргарет О’Салливан. Я жила в Иллинойсе, в городе Эванстоне. В детстве я каждое воскресенье ходила в церковь, на мою конфирмацию устроили большой праздник. До поступления в Йельский университет я училась в приходской школе. Поэтому знаю, кто такие Герман Иосиф, Елизавета и Юлиана. Это всё католические святые, миссис Уайт.
На несколько секунд Мэрайя теряет дар речи.
– Ну что ж… – наконец произносит она, не зная, какой реакции от нее ждут.
Доктор Келлер начинает расхаживать по кабинету:
– Мне кажется, все это время мы понимали Веру не совсем правильно. Слова, которые говорит ей ее хранительница… слова… они очень похожи…
– В каком смысле?
– Я думаю, – говорит доктор Келлер ровным голосом, – ваша дочь видит Бога.
Глава 3
…Дух не устрашат
Ни время, ни пространство. Он в себе
Обрел свое пространство и создать
В себе из Рая – Ад и Рай из Ада
Он может.
В Гринхейвене была женщина, убежденная в том, что Дева Мария живет у нее в ухе. «Это чтобы удобнее было нашептывать мне пророчества», – поясняла она. Время от времени она приглашала медсестер, врачей и других пациентов посмотреть. Когда пришла моя очередь, мне на мгновение действительно показалось, будто какая-то розовая мембрана пульсирует. «Видишь?» – с нажимом спросила женщина, и я кивнула, не зная, которая из нас в эту минуту выглядела более сумасшедшей.
Вера постоянно пропускает занятия в школе, я две недели не прикасалась к своей работе. В больнице мы проводим больше времени, чем дома. Вере сделали МРТ, КТ и всевозможные анализы крови. Теперь мы знаем, что у нее нет ни опухоли мозга, ни проблем со щитовидной железой. Доктор Келлер посовещалась с коллегами относительно того, как следует расценивать Верино поведение, и сказала мне:
– С одной стороны, в психотических галлюцинациях взрослых почти всегда фигурирует Бог, дьявол или правительство, а с другой – в остальном Вера ведет себя совершенно нормально, не выказывая признаков психоза.
Доктор Келлер решила назначить Вере антипсихотическое лекарство. Если воображаемая подруга исчезнет, значит это была галлюцинация, а если нет… Впрочем, не стоит торопить события. Поживем – увидим.
Моя дочь не может разговаривать с Богом, уверенно говорю я себе, но в следующую же секунду думаю: а почему бы, собственно, и нет? В жизни много удивительных явлений, и все когда-нибудь бывает в первый раз. Какие бы странные вещи ни происходили с ребенком, хорошая мать всегда должна быть на его стороне. Но если я начну говорить, что Вера не сумасшедшая, а просто видит Бога, все примут за сумасшедшую меня. Опять.
Чтобы дать Вере рисперидон, я должна растолочь таблетку в ступке и смешать порошок с шоколадным пудингом, чтобы вкус не чувствовался. Доктор Келлер говорит, что антипсихотические препараты действуют быстро. Не придется ждать восемь недель, как в случае с прозаком и золофтом, чтобы понять, есть ли эффект. Нужно просто немножко понаблюдать за Верой.
Сейчас она спит, свернувшись калачиком, под одеялом с русалочкой. Казалось бы, обыкновенный спящий ребенок. Видимо почувствовав, что я пришла, она потягивается, поворачивается и открывает глаза, но они затуманены под действием рисперидона. Вообще-то, чертами лица Вера пошла в Колина, но именно в этот момент я вдруг вижу в ней сходство с собой.
На какое-то время в мыслях я возвращаюсь в Гринхейвен, где провела несколько месяцев: вот за мной закрылась дверь, вот щелкнул замок, вот мне в руку воткнулся шприц с успокоительным. Вот я не понимаю, почему все: Колин, психиатр отделения экстренной медицинской помощи и даже судья – говорят за меня, хотя я сама так много хочу сказать. Нет, в нашей ситуации я, честно говоря, даже не знаю, что будет хуже: если Вера окажется душевнобольной или если она окажется нормальной.
– Чис-то-та, – произносит Вера по слогам.
Она уже во втором классе, и теперь мы активно занимаемся правописанием.
– Правильно. Теперь «доброта».
– До-бро-та.
Я кладу список слов на кухонный стол:
– Молодчина! Ни разу не ошиблась. Может, тебе самой стать учительницей?
– Да, это я могу, – уверенно отвечает Вера. – Моя хранительница говорит, что каждый способен чему-то научить других людей.
Я застываю: Вера уже два дня не говорила о своей воображаемой подруге и я начала думать, что антипсихотический препарат помог.
– Вот как? – отзываюсь я.
Интересно, ответит ли доктор Келлер, если я отправлю ей сообщение на пейджер? Отменит ли она лекарство только на основании моих наблюдений?
– Так твоя подруга не исчезла?
По выражению прищуренных глаз Веры я понимаю: она не случайно предпочитает не говорить о своей хранительнице. Боится, что это навлечет на нее неприятности.
– А почему ты спрашиваешь?
Доктор Келлер ответила бы: «Потому что хочу тебе помочь». Моя мама ответила бы: «Потому что, если твоя хранительница для тебя важна, я тоже должна с ней познакомиться». Но к моему удивлению, с моих губ срываются слова, принадлежащие именно мне:
– Потому что я тебя люблю.
Вера, кажется, потрясена не меньше, чем я сама:
– А-а… ладно.
– Послушай, – я беру ее за руки, – мне нужно тебе кое-что рассказать. – (Вера заинтересованно округляет глаза.) – Давно, когда ты еще не родилась, я кое из-за чего очень сильно расстроилась. Но вместо того чтобы рассказать другим людям, как я себя чувствую, я начала делать странные вещи. Неразумные вещи. Один мой поступок многих напугал, и поэтому меня отправили туда, где я не хотела быть.
– В тюрьму, что ли?
– Не совсем. Сейчас это уже не имеет значения. Я просто хочу, чтобы ты знала: грустить – это нормально. Я пойму. Для этого тебе не нужно вести себя по-особенному.
У Веры дрожит подбородок.
– Я не грущу. И не веду себя по-особенному.
– Но ведь раньше у тебя не было хранительницы.
Слезы, до сих пор наполнявшие Верины глаза, проливаются наружу.
– Думаешь, я выдумала ее, да? Ты как доктор Келлер, и ребята в школе, и миссис Гренальди! Ты считаешь, что я просто хочу, чтобы меня заметили! – Внезапно Вера делает резкий вдох и кричит: – Теперь за это меня посадят в тюрьму?
Я крепко обнимаю ее:
– Ну что ты! Нет, конечно! Просто я, например, однажды так огорчилась, что мой мозг заставил меня поверить в то, что не было правдой. Больше я ничего не имею в виду.
Вера утыкается лицом мне в плечо и качает головой:
– Она настоящая. Настоящая.
Я закрываю глаза и тру пальцами переносицу, пытаясь утихомирить головную боль. Ладно, Рим не в один день строился. Поднявшись и взяв со стола опустевшую тарелку из-под печенья, я уже собираюсь выйти из кухни, но Вера удерживает меня за край рубашки:
– Она хочет тебе кое-что сказать.
– Правда?
– Она знает про Присциллу. И прощает тебя.
Тарелка падает из моих рук на пол.
Когда мне было восемь лет, я так хотела иметь домашнего питомца, что начала тайком таскать в дом разную живность: лягушек, коробчатых черепах, как-то раз даже белочку принесла. Однажды, увидев черепашку, ползущую по кухонной столешнице, родители сдались. Решили не ждать, когда я притащу какую-нибудь заразу, а просто купить котенка. Мне подарили его при условии, что все другие животные останутся за дверью.
В то время я как раз взяла в библиотеке книжку, где принцессу звали Присциллой. Так я и назвала свою питомицу. Ночью она спала у меня на подушке, а ее хвост обвивал мою голову, как меховая шапочка. Я кормила ее молоком из своей миски с кукурузными хлопьями, надевала на нее кукольные платьица, шляпки и хлопчатобумажные носочки.
Однажды мне пришло в голову искупать Присциллу. Мама объяснила мне, что кошки боятся воды: они вылизывают себя дочиста, но никогда не моются. Но еще мама говорила, будто котенок не позволит себя пеленать и катать в игрушечной коляске, и оказалась не права. Поэтому солнечным днем, дождавшись, когда мама уйдет заниматься своими делами, я набрала на заднем дворе ведро воды, подозвала Присциллу и опустила ее туда. Она боролась: царапалась и извивалась изо всех сил, но я крепко держала ее и терла шерстку мылом, которое стащила из родительской ванной. Я тщательно вымыла все те места, которым мама всегда призывала меня уделять особое внимание. Но о том, что котенку нужно давать дышать, я забыла.
Родителям я сказала, что Присцилла, наверное, как-то сама упала в ведро. Мне поверили: очень уж сильно я ревела. Потом я долго не могла забыть, как хрупкие косточки шевелились под шерсткой. И даже сейчас, засыпая, я иногда чувствую на ладони тяжесть маленького тельца. Больше у меня никогда не было кошки. И о том, что тогда случилось, никто не узнал.
– Мэрайя, ну и зачем ты сейчас рассказываешь мне об этом? – спрашивает мама, невозмутимо глядя на меня.
Я бросаю взгляд на дверь маминой гостевой комнаты, где Вера играет в пуговки.
– Ты знала?
– Что?
– Что я утопила Присциллу.
Моя мать округляет глаза:
– До этой минуты, разумеется, нет.
– А папа?
Я считаю: Вере было два года, когда умер ее дедушка. Может ли она его помнить?
Мама дотрагивается до моей руки:
– Мэрайя, ты нормально себя чувствуешь?
– Нет, ма, не нормально. Я пытаюсь выяснить, откуда моя дочь знает то, о чем я ни одной живой душе не говорила. Я пытаюсь понять: у меня рецидив, или Вера сходит с ума, или… – Я замолкаю, стыдясь того, что хочу сказать.
– Или что?
Я смотрю сначала на маму, потом в конец коридора, откуда слышится Верин голосок. О таком говорить непросто. Это не то же самое, что похвастаться умением ребенка решать сложные задачки по математике или плавать на спине. Это вселяет тревогу, это проводит черту между мной и человеком, которому я решаю довериться.
– Или Вера говорит правду, – шепчу я.
– О господи! – восклицает мама, хмурясь. – У тебя рецидив.
– С чего ты взяла? Почему так трудно допустить, что Вера разговаривает с Богом?
– Спроси об этом мать Моисея.
Меня поражает догадка.
– Да ты ей не веришь! Не веришь собственной внучке!
Выглянув в коридор и убедившись, что Вера по-прежнему занята игрой, мама шипит:
– Нельзя ли потише? Я не говорю, что не верю ей. Просто я не тороплюсь с выводами.
– В меня же ты поверила! После того как я попыталась покончить с собой, ты все время меня поддерживала. Не слушала ни Колина, ни судью, ни врачей в Гринхейвене, которые в один голос говорили, что меня надо лечить принудительно.
– То было другое дело. Там был отдельный инцидент, и противостояла я не здравому смыслу, а Колину. – Мама вскидывает руки. – Мэрайя, во имя религии люди до сих пор убивают друг друга!
– То есть если бы твоя внучка видела Авраама Линкольна или Клеопатру, ты бы поверила ей охотнее? Бог – не бранное слово, ма.
– Как посмотреть.
После обеда почтальон принес мне счет за электричество, счет за телефон и извещение о разводе.
В официальном конверте из окружного суда Графтона толстая стопка документов. Разрывая его, я режу себе палец бумагой. Прошло шесть недель, и мой брак аннулирован. В разных культурах расставание мужчины и женщины происходит по-разному: у индейцев обувь мужа выносится из вигвама, арабы трижды говорят: «Отпускаю тебя». Все это вдруг перестает казаться мне глупым. Я пытаюсь представить себе, как Колин и его адвокат стоят перед судьей на заседании, о котором я даже не знала. Что мне теперь делать с этими документами? Положить в шкатулку между разрешением на вступление в брак и паспортом? В любом случае я не понимаю, как можно уместить столько лет жизни в пачку бумаг.
У меня вдруг возникает такое ощущение, будто сердце перестает умещаться в груди. Годами я делала то, чего хотел Колин. Подражала женщинам, которых видела один раз издалека: носила жакеты из вареной шерсти и с яркими принтами от Лилли Пулитцер, устраивала чаепития для детей его коллег, перед Рождеством украшала камин гирляндами. Ради Колина я превратилась в оболочку, которой он мог гордиться. Я была его женой, и если теперь я ею уже не являюсь, то мне просто непонятно, кто я.
Пытаюсь представить себе мужа – с этих пор бывшего – в форме университетской футбольной команды. Или вспомнить, как он сжимал мою руку на свадьбе. Пытаюсь, но не могу: картинки кажутся слишком далекими и неясными. Вероятно, так всегда бывает с сердечными ранами: память редактирует прошлое, чтобы выдумки становились легендой, а несчастья не происходили. Но все равно, стоит мне только посмотреть на Веру, я сразу пойму, что обманываю себя.
Я бросаю конверт на кухонный стол, как перчатку. Чем всегда бывает тягостен конец, так это устрашающей необходимостью начинать сначала.
– Господи, помоги мне! – восклицаю я, закрывая лицо руками, и позволяю себе расплакаться.
– Мамочка! – кричит Вера, вбегая в кухню. – Оказывается, есть книжка обо мне! – Она увивается вокруг меня, пока я нарезаю морковку к обеду. – Мы можем ее прочесть? Можем?
Я смотрю на нее с удивлением, потому что она давно не была такой оживленной. От рисперидона ее поначалу клонило в сон. Только в последнее время организм вроде бы справился с побочными эффектами.
– Не знаю. А где ты слышала про эту книгу?
– От моей хранительницы, – отвечает она, и я ощущаю знакомое кручение в животе.
Вера подтаскивает табурет к доске, на которой мы фломастерами пишем разные заметки, и сосредоточенно царапает: «Мяерве».
– Так зовут парня, который ее написал. Ну пожалуйста!
Я смотрю на разделочную доску с морковью, нарезанной соломкой. И на покрасневшую от паприки куриную тушку, готовую отправиться в духовку. До городской библиотеки десять минут езды.
– Ладно. Иди бери свою карточку.
Вера так радуется, что меня начинает мучить совесть, ведь я собираюсь воспользоваться этой ситуацией, чтобы продемонстрировать дочке, в какие игры играет с ней ее сознание. Поскольку писателя Мяерве, скорее всего, не существует, она, возможно, поймет, что и хранительницы тоже нет.
Как и следовало ожидать, такой фамилии не оказалось ни в компьютерном, ни в обычном – пыльном бумажном – каталоге библиотеки.
– Ну не знаю, Вера, – говорю я, – по-моему, мы зря приехали.
– В школе библиотекарша говорит, что у нас маленький город, поэтому иногда приходится заказывать книги в других библиотеках. Для этого нужно заполнить специальную бумажку. Давай спросим.
Лучше подыграть ей, думаю я и веду ее за руку к сотруднице детского отдела.
– Здравствуйте. Мы ищем книгу некоего Мяерве.
– Это книга для детей?
– Про меня, – кивает Вера.
Библиотекарша улыбается:
– В каталогах вы, наверное, уже посмотрели. Не припомню, чтобы я слышала о таком авторе… – Она задумчиво постукивает пальцем по подбородку. – А сколько тебе лет?
– Через десять с половиной месяцев будет восемь.
Библиотекарша нагибается к Вере:
– Откуда ты взяла эту фамилию?
Вера быстро переводит взгляд на меня:
– Мне ее написали.
– Ага… – Библиотекарша берет со стола листочек бумаги. – В свое время я преподавала в первом классе. Дети такого возраста иногда читают задом наперед. Это нормально. – Она переписывает буквы в обратном порядке. – Ну вот. Другое дело.
Вера, прищурившись, читает:
– «Евреям»? А что это такое?
– Думаю, ты ищешь вот эту книгу, – подмигивает ей библиотекарша, доставая с полки Библию и открывая Послание к Евреям.
Вера начинает перелистывать страницы и, дойдя до одиннадцатой главы, тут же распознает буквы собственного имени.
– Нашла! – радуется она. – Это про меня!
Я опускаю глаза и вижу сорок стихов о том, что достигается благодаря вере. Дочка, спотыкаясь, начинает читать:
– «Вера же есть осу… осуще…»
– Осуществление.
– «…осуществление о-жи-да-е-мо-го, – продолжает она, – и у-ве-рен-ность в не-ви-ди-мом».
Слушая ее, я закрываю глаза и пытаюсь найти хоть какое-нибудь объяснение происходящему. Может, этот текст просто попался Вере на глаза и она обратила внимание на свое имя, затесавшееся среди непонятных слов? Но где? У нас дома Библии нет.
Я всегда завидовала глубоко верующим людям, которые, когда случается беда, молятся и знают, что все будет хорошо. Как бы ненаучно это ни было, иногда очень хочется переложить свои обязанности и свою боль на чьи-то сильные плечи. Если бы вы спросили меня месяц назад, верю ли я в Бога, я бы сказала «да». Если бы вы спросили, хочу ли я, чтобы в Бога верила моя дочь, я бы тоже сказала «да».
Я просто не хотела ее этому учить.
– Скажи своему Богу… – шепчу я ей, – скажи, что я верю.
Насколько я помню, до всех этих событий Вера спрашивала меня о Боге только один раз. Ей было пять лет, и она декламировала мне клятву верности флагу, которую только что выучила в школе:
– Обязуюсь хранить верность флагу Соединенных Штатов Америки и Республике, которую он олицетворяет, единой перед Богом… А кто такой Бог?
Растерявшись, я попыталась сформулировать универсальный ответ, чтобы не касаться религиозных различий. То есть не трогать Иисуса. К тому же нужно было подобрать слова, понятные ребенку.
– Ну-у, – наконец протянула я, – это как бы самый главный из всех ангелов. Он живет в раю. Это такое место высоко-высоко на небе. Его работа – смотреть за нами, чтобы у нас все было хорошо.
Поразмыслив, Вера подытожила:
– Значит, Бог – большая нянька.
– Точно, – с облегчением выдохнула я.
– Но ты говоришь «он», – подметила Вера, – а все няни, с которыми ты меня оставляешь, – девочки.
Когда доктор Келлер говорит, что моя дочь видит Бога в психотических галлюцинациях, мне тяжело это слышать. Но думать о другом варианте еще тяжелее. С маленькими девочками такого не происходит, говорю я себе бессонной ночью, но понимаю, что некомпетентна рассуждать о подобных вещах. Может, это, наоборот, свойственно семилетним детям. Как искать монстров под кроватью или балдеть от группы
Я достаю блокнот и записываю имена всех визионеров XIII, XIV и даже XIX века. Все, кто видел женщину в голубом плаще, называли ее Девой Марией. Все, кому являлся некто в белом одеянии, в сандалиях и с длинными волосами, утверждали, что узрели Господа и говорили о Нем в мужском роде.
Все, кроме Веры.
– Ну? – шепотом спрашиваю я у мамы, вернувшись из библиотеки. – Как она?
– Нормально, – громко отвечает мама. – Она не спит.
– Я имела в виду… ты понимаешь. Продолжает ли она видеть…
– Бога?
– Да.
Я прохожу в кухню, отламываю от ветки банан и начинаю его очищать.
– Это у нее пройдет. Вот увидишь, – пожимает плечами мама.
Банан застревает у меня в горле.
– А если не пройдет? – с трудом сглотнув, спрашиваю я.
Мама ласково улыбается:
– Ну, тогда доктор Келлер назначит другое лекарство, которое подействует.
– Да нет, я не это имела в виду. Я имела в виду… Что, если это все правда?
Мама перестает вытирать столешницу:
– Мэрайя, да что ты такое говоришь?!
– Подобные явления ведь уже бывали. Были другие дети, которые тоже… видели. И это признано католическими священниками, или папой, или как там у них это делается…
– Вера не католичка.
– Я знаю. Знаю, что у нас нерелигиозная семья. Но не знаю, дается ли нам право выбора, когда дело касается таких вещей. – Я делаю глубокий вдох. – Я не уверена, что ты, я и психиатр – те люди, которые действительно могут об этом судить.
– А кто же может? – спрашивает мама и закатывает глаза. – Ох, Мэрайя! Ты ведь не потащишь ребенка к священнику?
– Почему бы и нет? Церковники знают о видениях побольше нас с тобой.
– Им понадобятся доказательства. Чтобы статуя заплакала или какой-нибудь паралитик встал и пошел.
– Не обязательно. Слов ребенка иногда бывает достаточно.
– Когда это ты успела стать таким экспертом по христианству? – усмехается мама.
– Тут дело не в религии.
– Разве? Тогда в чем же?
– В моей дочери, – отвечаю я, и слезы наворачиваются мне на глаза. – Ма, она не такая, как все. В ней есть что-то, из-за чего люди скоро начнут показывать на нее пальцем и шептаться. И это не родимое пятно, которое я могла бы спрятать под водолазку и делать вид, будто его нет.
– А чем тебе поможет разговор со священником?
Я и сама не знаю, чего жду. Чтобы из моей дочери изгнали нечистую силу или чтобы признали ее визионером? Я вдруг отчетливо вспоминаю, как несколько лет назад стояла на перекрестке перед красным светофором, уверенная в том, что все видят мои шрамы, спрятанные под рукавами. Мне казалось, люди знают о тонких, но неустранимых различиях между мной и ими. Своей дочери я такого не желаю.
– Я просто хочу, чтобы Вера снова стала нормальным ребенком, – говорю я.
Мама пристально смотрит на меня:
– Ну ладно. Поступай как знаешь. Только начинать надо не с церкви. – Порывшись в стареньком вращающемся каталоге, она достает карточку, пожелтевшую и ветхую – то ли от частого использования, то ли, наоборот, от долгого забвения. – Так зовут местного раввина. Вне зависимости от того, хочешь ли ты это признавать, твоя дочь – еврейка.
Равви Марвин Вайсман.
– Не знала, что ты ходишь в синагогу.
– А я и не хожу, – отвечает мама, пожимая плечами. – Мне просто передали эту визитку.
Я кладу карточку в карман:
– Хорошо, я позвоню сначала ему. Только он вряд ли мне поверит. Ни в одной из книг, которые я сегодня читала, не говорилось о том, чтобы у иудеев бывали божественные видения.
Мама скребет ногтем большого пальца край столешницы:
– Ну и что?
И хотя я несколько раз проходила мимо нью-ханаанской синагоги, внутрь никогда не заглядывала. В здании темно и пахнет плесенью. Тусклый свет сочится сквозь длинные узкие витражи, расположенные через равные промежутки. На пестро украшенной доске объявлений – имена учеников еврейской школы. Вера жмется ко мне:
– Тут страшно.
– Совсем даже не страшно, – сжимая ее руку, говорю я, хотя в глубине души согласна с ней. – Погляди, какие красивые окошки!
Вера смотрит на витражи, потом опять на меня:
– И все-таки страшно.
Из конца коридора доносится шум приближающихся шагов. Вскоре появляются мужчина и женщина, на ходу выясняющие отношения.
– Тебе трудно сказать что-нибудь хорошее?! – кричит она. – Тебе лишь бы сделать так, чтобы я выглядела идиоткой?
– По-твоему, я специально заставляю тебя психовать? – громогласно отвечает он. – Я похож на такого человека?
Не обращая на нас ни малейшего внимания, они сдергивают свои куртки с вешалки.
– Вера, – шепчу я, заметив, что она не сводит глаз с ссорящейся пары, – не смотри так. Это невежливо.
Но она, словно в трансе, продолжает смотреть широко открытыми, грустными и какими-то странными глазами. Может, вспоминает мои ссоры с Колином? Вообще-то, мы выясняли отношения за закрытой дверью спальни, но, видимо, наши голоса все равно были слышны. Мужчина и женщина выходят на улицу. Гнев ощутимо связывает их, как связывал бы единственный ребенок, если бы они крепко держали его за руки.
Вдруг появляется равви Вайсман в клетчатой рубашке и джинсах. По виду он не старше меня.
– Миссис Уайт? Вера? Извините, что опоздал. Перед вами у меня была назначена встреча с другими людьми.
Значит, сердитые супруги приходили к нему за советом. Вот, оказывается, как поступают некоторые пары, когда брак рушится?
Я продолжаю молчать. Раввин смотрит на меня вопросительно:
– Что-то не так?
– Нет, – смущенно мотаю я головой. – Просто я ожидала увидеть вас с длинной седой бородой.
Он поглаживает бритые щеки:
– Вы, наверное, «Скрипача на крыше»[12] насмотрелись. А я – вот он. Уж какой есть. – При этих словах он подмигивает и сует Вере в руку леденец. – Почему бы нам всем не зайти в святилище?
Святилище. Ну ладно.
Потолок молитвенного зала опирается на высокие стропила и украшен каннелюрами. Аккуратно расставленные скамьи напоминают зубы. Бима[13] покрыта синим бархатом. Раввин достает из кармана рубашки маленький набор цветных мелков и протягивает их Вере вместе с несколькими листками бумаги:
– Я хочу твоей маме кое-что показать, а ты пока порисуй, ладно?
Вера, уже успевшая вытащить мелки из коробочки, кивает. Раввин отводит меня в дальний угол зала, где мы можем спокойно поговорить, не оставляя ребенка без присмотра.
– Итак, ваша дочь разговаривает с Богом.
Прямолинейность этой формулировки заставляет меня покраснеть:
– Думаю, да.
– И почему вы захотели со мной поговорить?
Неужели не очевидно?
– Видите ли, я была еврейкой. То есть меня воспитывали в этом духе…
– Но вы перешли в христианство?
– Нет, я просто отошла от религии. А потом вступила в брак с протестантом.
– Но вы все равно еврейка, – говорит раввин. – Вы можете быть агностиком, можете не исповедовать иудаизм, но еврейкой вы остаетесь. Это как принадлежность к семье: чтобы вас вышвырнули, нужно очень уж сильно набедокурить.
– Моя мать говорит, что Вера тоже еврейка. Формально. Поэтому я здесь.
– Вера разговаривает с Богом? – (Я еле заметно наклоняю голову, и все же это утвердительный ответ.) – Миссис Уайт, я не вижу в этом проблемы.
– То есть как не видите?
– Многие евреи разговаривают с Господом. В иудаизме верующие могут обращаться к Нему напрямую. Так что, если Вера говорит с Богом, – это нормально. Вот если Бог говорит с Верой – это уже другое дело.
Я рассказываю о том, как моя дочь на качелях распевала стих из Книги Бытия, как заставила меня пойти в библиотеку за Посланием к Евреям, как упомянула об утопленном мною котенке, хотя я хранила эту историю в тайне. Дослушав меня, раввин спрашивает:
– Вера получала от Бога какие-нибудь пророчества? Какие-нибудь указания относительно того, как искоренить зло на Земле?
– Нет, ничего такого она ей не говорила.
– Она? – переспрашивает раввин после небольшой паузы.
– Да. Того, кто к ней является, Вера называет хранительницей.
– Я бы хотел поговорить с вашей дочкой.
Я оставляю их в молельном зале вдвоем. Через полчаса раввин Вайсман выходит ко мне в притвор.
– Маймонид, – говорит он так, будто мы не прерывали нашего разговора, – пытался объяснить, что представляет собой лик Господа. Это не обычное лицо, ведь Бог не человек. Это ощущение того, что Он здесь и все ведает. Как Он создал нас по Своему образу и подобию, так и мы создаем Его по нашему образу и подобию. Чтобы нам проще было думать о Нем. В Мидраше упоминается несколько случаев, когда Бог зримо явился людям: на Красном море Он принял обличье молодого воина, на горе Синай – обличье старого судьи. Почему не наоборот? Потому что при переходе через море людям был нужен герой. Старец бы не подошел. – Раввин поворачивается ко мне. – Впрочем, вы все это, наверное, и сами знаете.
– Нет. В первый раз слышу.
– Правда? – Равви Вайсман внимательно меня изучает. – Я попросил вашу дочь нарисовать того Бога, которого она видит.
Он протягивает мне изрисованный мелками листок. Я не ожидаю ничего удивительного, ведь Вера и раньше изображала свою хранительницу. Но на этот раз рисунок выглядит по-новому: женщина в белом сидит на стуле и держит на руках десять младенцев – черных, белых, красных и желтых. При всей схематичности изображения лицо этой матери чем-то похоже на мое.
– Вы хотите сказать, что Вера думает, будто Бог похож на меня? – наконец спрашиваю я.
– Я этого не говорю, – пожимает плечами равви Вайсман. – Но другие могут.
Видя дорогой итальянский костюм, аккуратно причесанные волосы и изысканные манеры доктора Грейди Де Врие, специалиста по детской шизофрении, трудно предположить, что бóльшую часть трехчасового сеанса он проведет на полу с Верой и лысой Барби. Однако, сидя у смотрового окна, я вижу, что именно так он и поступает. Наконец они с доктором Келлер выходят ко мне.
– Миссис Уайт, – говорит доктор Келлер, – доктор Де Врие хочет с вами поговорить.
Он садится напротив меня:
– С какой новости начать: с хорошей или с плохой?
– С хорошей.
– Рисперидон мы отменяем. Психоза у вашей дочери нет. Я больше двадцати лет изучал психотические расстройства у детей, писал на эту тему статьи и книги, выступал как эксперт на судебных процессах… Я это к тому говорю, что вы можете на меня положиться: во всем, кроме одного-единственного аспекта, Вера – психически здоровая и в разумных пределах довольная жизнью семилетняя девочка.
– В чем же заключается плохая новость?
Доктор Де Врие потирает глаза большим и указательным пальцем:
– В том, что она действительно что-то слышит и с кем-то разговаривает. Та информация, которую она озвучивает, в значительной степени не соответствует ее возрасту и не обусловлена ситуацией. Поэтому приписать ее слова воображению мы не можем. Но это не физическая болезнь. И на психическую также не похоже. – Доктор Де Врие смотрит на свою коллегу. – С вашего разрешения, миссис Уайт, я хотел бы попросить доктора Келлер представить Верин случай на симпозиуме психиатров. Может быть, в ходе дискуссии будут высказаны какие-нибудь предположения.
Через смотровое окошко я вижу, как Вера запускает в воздух летающую балерину и смеется, когда загораются яркие огоньки.
– Не знаю… Мне бы не хотелось, чтобы ее показывали как какую-то диковину.
– Миссис Уайт, присутствие девочки не понадобится. И имен мы называть не будем.
– Вы думаете, что ваши коллеги помогут вам понять, в чем проблема?
Доктор Де Врие и доктор Келлер обмениваются взглядами.
– Мы надеемся, – говорит он. – Но может оказаться и так, что это явление не из разряда тех, на которые мы способны влиять.
Глава 4
В сомненье честном больше веры,
Чем в половине строгих вер.
Если Аллена Макмануса отправляют освещать какой-нибудь симпозиум, он воспринимает это как дополнительные шесть часов сна. Когда в отель «Бостон харбор» съезжается определенное количество высоколобых профессоров, газета «Бостон глоб» непременно посылает туда внештатника, и выбор всегда падает на него, Аллена, хотя, вообще-то, он специализируется на некрологах. Видимо, главный редактор улавливает связь: на этих конференциях, как правило, немудрено умереть от тоски.
Аллен, сгорбившись, сидит в одном из последних рядов аудитории. Он успел записать название симпозиума и считает, что этой информации достаточно, чтобы заполнить те две газетные строки, которые не жалко потратить на такую скукотищу. Он уже приготовился накрыть лицо шляпой и вздремнуть, но к кафедре подходит привлекательная женщина. Ее появление пробуждает любопытство: несмотря на свою журналистскую специализацию, Аллен все-таки живой. Почти все другие докладчики – старые говнюки, похожие либо на его отца, либо на сурового священника той церкви, где он в детстве прислуживал у алтаря. А тут вдруг такая приятная неожиданность! Впервые за весь день Аллен встрепенулся.
У женщины стройная, изящная фигура. Волосы причесаны без выкрутасов. Она заправила их за уши, чтобы не мешали раскладывать листки.
– Доброе утро, леди и джентльмены. Я доктор Мэри Келлер, – говорит она и, бросив взгляд на свои заметки, делает небольшую паузу. Подумав, продолжает: – Тема моего доклада довольно нестандартная, поэтому я решила не зачитывать готовый текст, а просто рассказать вам о двух изученных мной случаях. Первый из моей нынешней практики: мать привела семилетнюю дочь ко мне на лечение, потому что у нее появилась воображаемая подруга, которую она считает Богом. А второй случай тридцатилетней давности.
И доктор Келлер рассказывает о том, как в католической школе пятилетнюю девочку заставляли в знак покаяния подолгу простаивать на коленях. Однажды она почувствовала рядом с собой шевеление чего-то теплого и упругого. Обернулась, но никого не увидела.
– Итак, я ставлю перед вами следующий вопрос: если отсутствуют физические причины галлюцинации и общепризнанного набора симптомов психического расстройства также не наблюдается, то какой же диагноз правомерно ставить?
Доктора, сидевшие впереди Аллена, заерзали. Вот это да! – подумал он, чувствуя, к чему идет дело. Женщина совершает профессиональное самоубийство.
– Если и физическое, и психическое заболевание исключается, то можем ли мы, психиатры, объяснить такое поведение? Можем ли мы говорить не о галлюцинации, а о реальном зрительном восприятии? – Доктор Келлер медленно обводит глазами недоверчивые лица своих слушателей. – Я спрашиваю вас об этом, потому что точно знаю: как минимум одна из этих двух девочек говорит правду. Это я тридцать лет назад стояла на коленях в часовне и ощутила… нечто неописуемое. А теперь, работая с маленькой пациенткой в своем кабинете, я опять испытала похожее чувство.
Оторвав взгляд от докладчицы, Аллен Макманус выскальзывает из зала и звонит своему редактору.
У выхода на посадку Колин смотрит, как Джессика в сотый раз перепроверяет билеты. Внешне она нисколько не выделяется среди других пассажиров, путешествующих по работе. На ней, как и на самом Колине, деловой костюм, в руках сумка с ноутбуком. По виду Джессики не скажешь, что после десятидневной конференции по сбыту в Лас-Вегасе ей предстоит венчание в часовне для автомобилистов с последующей медовой неделей походов по казино.
– Волнуешься? – мурлычет она, прижимаясь к Колину. – Я – да.
– Мне… хм… Я на минутку, – говорит он и исчезает в направлении мужского туалета.
Мысль о женитьбе в Лас-Вегасе не приводит его в восторг. Конвейерная процедура регистрации, поющий двойник Элвиса, букет за пять долларов… С Мэрайей все было совсем по-другому. Насчет Вегаса – это была идея Джессики. «Мы же все равно туда едем. К тому же представь себе, – рассмеялась она, поглаживая живот, – какие истории мы будем ему рассказывать».
Колин спрашивает себя, не продлился бы его первый брак дольше, если бы церемония состоялась в часовне Лунного Света в Вегасе, а не в церкви Святого Фомы в Виргинии и с меньшей помпой. Если бы он станцевал эту… как ее… хору и разбил ногой бокал, если бы не был так убежден в том, что именно его путь правильный, то, вероятно, различия между ним и Мэрайей не обострились бы до такой степени? А в итоге Колин чувствует себя виноватым в том, что с ней произошло. В угоду своим желаниям он просил ее прогибаться, пока она не сломалась.
Вместо того чтобы зайти в туалет, он заходит в тесную телефонную кабинку и набирает номер своего бывшего дома:
– Привет, Мэрайя.
– Привет, Колин, – отвечает она после секундной паузы, и в ее голосе он слышит то, чего не хотел бы слышать, – нотку восторга.
Она всегда ждала его как спасителя, и это слишком ко многому обязывало. Никто в здравом уме не захотел бы брать на себя такую ответственность. Прижавшись лбом к металлической стенке кабинки, Колин пытается собраться с мыслями и сказать то, что должен, но вместо этого спрашивает:
– Как Верина спина?
– Гораздо лучше. Уже носим нормальную одежду.
– Хорошо.
Снова повисает пауза, и Колин вспоминает, что такие пробелы в разговоре всегда очень нервировали Мэрайю. Раньше она болтала обо всем подряд, лишь бы не молчать. А вот сейчас молчит. Такое ощущение, будто она так же, как и он, хранит какую-то тайну.
– У тебя все в порядке? – наконец спрашивает Мэрайя.
– Да. Еду в Лас-Вегас на конференцию.
– Ясно, – говорит она мягким ровным голосом, но он чувствует, что за этим коротким словом стоит вопрос: «Неужели ты можешь продолжать жизнь как ни в чем не бывало?» – Наверное, ты хочешь поговорить с Верой?
– А можно?
– Разумеется, можно, Колин. Ты ее отец.
Слышатся какие-то помехи, и, прежде чем он успевает еще что-нибудь сказать Мэрайе, берет трубку Вера:
– Привет, папочка.
– Привет, Кексик, – говорит Колин, наматывая на руку змею металлического провода. – Звоню сказать тебе, что на несколько недель уезжаю.
– Ты всегда уезжаешь.
Его поражает правдивость этих слов. Он действительно столько путешествует по работе, что почти все его воспоминания о дочери и, надо полагать, ее воспоминания о нем связаны со встречами и с расставаниями.
– Но я всегда по тебе скучаю.
– А я по тебе.
Шмыгнув носом, Вера передает трубку матери.
– Извини, – говорит Мэрайя. – В последнее время она довольно непредсказуемая.
– Это можно понять.
– Конечно.
– Она же еще маленькая.
– Да. Но в любом случае она наверняка рада, что ты позвонил.
Колин удивляется тому, какой странный у них выходит разговор. Раньше воркотня Мэрайи накрывала его с головой, как морская волна. Он никогда толком не слушал всех этих бесконечных рассказов о талончиках из химчистки, о школьных конференциях и акциях в продуктовом магазине. А теперь рассказы прекратились, и он, к своему удивлению, заметил, что увяз по горло в песках этого брака. Удивительно, до чего быстро совершается переход из одного состояния в другое: еще вчера люди сорили словами, как мелочью, а сегодня даже самая простая дружеская беседа выжимает их до капли.
– Ну… все? – спрашивает Мэрайя и, с полсекунды поколебавшись, добавляет: – Или ты и со мной хотел о чем-то поговорить?
Ему нужно сообщить ей о том, что он снова женится, узнать, как она со всем справляется, сказать, до чего это странно, когда человек находится на расстоянии нескольких миль от тебя, а кажется, будто вас разделяет только высокая толстая стена, из-за которой ты пытаешься выглянуть.
– Нет, – говорит Колин. – Все.
Иэн нанял троих помощников, чтобы они просматривали прессу крупнейших американских и европейских городов и каждое утро в восемь часов докладывали ему о двух сомнительных чудесах. Сейчас, спустя две недели после начала антирелигиозного похода, все трое сидят не в офисе, а в тесном автодоме «Виннебаго».
– Начнем с вас, – говорит Иэн, поворачиваясь к Дэвиду, самому молодому. – Что нарыли?
– Двухголового цыпленка и семидесятипятилетнюю женщину, которая родила.
– Это не рекорд, – фыркает Ивон. – Во Флориде одна старушка родила еще позже.
В любом случае Иэну эта история малоинтересна.
– Ну а сами вы чем похвастаетесь?
– В Айове на поле замечены выжженные круги.
– В это я впутываться не хочу. Пришельцы – отдельная отрасль надувательства. Что у вас, Ванда?
– В Монтане в одном из колодцев странный свет.
– Наверное, туда сваливают радиоактивные отходы. Что-нибудь еще?
– Пожалуй, да. В Бостоне на симпозиуме психиатров случился скандал.
– Скандал в сонном царстве? Звучит как оксюморон.
– Знаю. И тем не менее. Один доктор высказал предположение, что если галлюцинацию невозможно опровергнуть, то видение следует считать реальностью.
– Это уже тепло. А о каком видении речь?
– У этого доктора лечится девочка, которая считает, что ей является Бог.
Иэн начинает ощущать зуд нетерпения.
– Серьезно? И кто эта девочка?
– Неизвестно. Имен пациентов на симпозиуме не называли. Но имя психиатра я записала, – говорит Ванда и выуживает из кармана джинсов листок.
– Миз Мэри Маргарет Келлер, – читает Иэн. – Значит, эта дама не может опровергнуть галлюцинацию. А ведь наверняка затаскала ребенка по своим коллегам. Ничего. Там, где не справляются пятьдесят психиатров, достаточно одного такого, как я.
Услышав стук в дверь, равви Вайсман отрывается от своих книг и стонет. Десять часов. Значит, пришли Ротманы. У него возникает мимолетное желание затаиться и не открывать. Меньше всего на свете ему хочется сидеть и смотреть, как эти двое забрасывают друг друга такими едкими оскорблениями, что он даже сам побаивается попасть под раздачу. Конечно, раввин должен давать советы членам общины. Но его встречи с Ротманами – это не душеспасительные беседы и даже не сеансы семейной психотерапии. Это какие-то учебные стрельбы.
Вздохнув и покачав головой, равви Вайсман натягивает на лицо улыбку, открывает дверь кабинета и застывает: Ив и Херб Ротман целуются в коридоре. Через долю секунды они отскакивают друг от друга, смущенно извиняясь. Не веря собственным глазам, раввин видит, как они, садясь, сдвигают стулья поближе. Неужели это тот самый мужчина, который в прошлый раз назвал жену расчетливой коровой, вытягивающей из него кровно заработанные деньги? Неужели это та самая женщина, которая обещала отрезать мужу бейцим, если он еще раз припрется домой в середине ночи, воняя гаремом.
– Ну? – вопросительно поднимает брови раввин.
– Мы и сами знаем, – застенчиво говорит Ив, сжимая руку Херба. – Разве это не удивительно?
– Это не удивительно, это чудесно! – с энтузиазмом подхватывает Херб. – Мы вас любим, равви, но ваша помощь нам с Иви больше не нужна.
– Я рад за вас, – улыбается Вайcман. – Чем же вызваны такие перемены?
– Дело в том, – отвечает Ив, – что я просто начала чувствовать по-другому.
– Я тоже, – говорит Херб.
Если память не изменяет равви Вайсману, неделю назад он разнимал этих двоих, как боксеров, чтобы они друг друга не покалечили. А вот теперь, когда они, посидев несколько минут, попрощались и вышли, он смотрит им вслед и ничего не понимает. Казалось, этим отношениям уже даже Бог не поможет, но, видимо, Он все-таки вмешался. Иного объяснения не найти. Его, равви Вайcмана, советы тут явно ни при чем. Если бы во время последней встречи наметился какой-то сдвиг, он бы это запомнил. И записал. Но в ежедневнике никаких пометок нет. Только обозначено, что на прошлой неделе Ротманам было назначено на десять утра. А на одиннадцать – маленькой Вере Уайт.
Вера просыпается среди ночи, сжимает кулачки и тихонько хнычет. Ладони болят, как в прошлом году, когда она, поспорив с Бетси Коркоран, схватилась за металлический флагшток в самый морозный день зимы и чуть не примерзла. Повернувшись на бок, Вера засовывает руки под подушку, где простыня попрохладнее. Но это не помогает. Еще немного покрутившись, Вера думает, сходить ли ей пописать, раз уж проснулась, или просто полежать и подождать, пока руки не перестанут болеть. Идти к маме ей не хочется. Однажды она проснулась оттого, что одна нога у нее потяжелела, как арбуз, и ничего не чувствовала, кроме покалывания. А мама сказала: «Это называется „иголочки-булавочки“. Ты просто неловко лежала. Пройдет. Иди спать». Хотя на самом деле на полу никаких иголочек и булавочек не было. Вера проверила. И из ступни тоже ничего не торчало.
Она поворачивается на другой бок и видит сидящую на краю постели хранительницу.
– У меня ладошки болят, – жалуется Вера, протягивая руки.
Хранительница наклоняется и смотрит:
– Поболит только совсем немножко.
Вере становится легче, как от тех маленьких таблеток от головной боли, которые мама дает ей, когда у нее жар. Она смотрит, как хранительница берет сначала ее левую ручку, потом правую и целует обе ладони. Прикосновение губ такое горячее, что Вера подскакивает и высвобождается. Потом опускает глаза и видит: от поцелуев на коже остались красные кружки. Вера думает, что это пятна от помады, и пытается их стереть, но они не стираются. Хранительница осторожно загибает ей пальчики. Вера смеется при мысли о том, что поцелуй, оказывается, можно удержать в кулачке.
– Видишь, как я тебя люблю? – говорит хранительница, и Вера с улыбкой засыпает.
Иэн рад был бы сказать, будто к Вере Уайт его привело не что иное, как безошибочный нюх разоблачителя фальсификаций, но это неправда. Хороший стратег всегда имеет на примете несколько источников информации, поэтому, когда доктор Келлер наотрез отказалась давать интервью, Иэн пустил в ход план Б.
Для того чтобы пробраться в служебное помещение местной больницы и найти там чистую униформу для медсестры, нужно полчаса. Еще десять минут уходит на инструктаж Ивон, которая в костюме медсестры проходит за стеклянную раздвижную дверь и через четверть часа возвращается, сияя:
– Я протопала прямо в кабинет МРТ и сказала сестре-регистраторше, что доктор Келлер не получила результаты своей семилетней пациентки. Сестра сразу брякает: «Веры Уайт?» Лезет в компьютер и говорит, что результаты отправили неделю назад. Вера Уайт, – повторяет Ивон. – Вот так.
Дальше Иэн принимается за работу сам. Открывает в телефонном справочнике длинный список Уайтов, достает из кармана мобильный телефон и набирает первый номер:
– Здравствуйте. Я бы хотел поговорить с мамой Веры Уайт. Ошибся? Ой, извините.
Следующие два звонка тоже оказываются безуспешными. Потом Иэн слышит автоответчик: «Вы позвонили Колину, Мэрайе и Вере. Пожалуйста, оставьте сообщение». Иэн обводит в кружок адрес и торжествующе смотрит на своих помощников. Бинго!
Ориентироваться в Нью-Ханаане не так-то просто. На Мэйн-стрит, которая, по сути, представляет собой узкий и давно не ремонтированный отрезок федеральной трассы 4, конечно, не заблудишься. Но, кроме нее, ориентиров мало: школа, отделение полиции, парикмахерская, офисный центр, кофейня «Донат кинг», и все. Можно часами блуждать по узким улочкам между кукурузными полями или по извилистым тропкам, обвивающим Медвежью гору, и даже не замечать запрятанных в зелени старых фермерских домов, где, собственно, и обитают жители городка.
Члены ордена пассионистов то входят в «Донат кинг», то выходят из него. Они приехали из самой Седоны, такие уставшие и раздраженные, что сейчас им больше хочется найти ближайший общественный туалет, чем нового мессию, поиски которого и привели их в Нью-Ханаан. Брат Хейвуд, их предводитель, переходит Мэйн-стрит и оглядывает участок земли, обозначенный как ферма Холстейн. Нью-Ханаан, думает Хейвуд, «земля, где течет молоко и мед»[15]. Но, честно говоря, у него нет никакой уверенности в том, что он привел свою паству куда нужно. С тем же успехом можно искать мессию в Новой Англии, Нью-Йорке или Нью-Брансуике. Брат Хейвуд достает из кармана набор камешков с высеченными на них рунами и бросает себе под ноги. Подбирает один и трет о большой палец. Вдруг в рот и в нос ему ударяет пыль, внезапно поднявшаяся столбом.
Из-за угла стремительно выворачивает дом на колесах «Виннебаго». Брат Хейвуд падает, едва успев отскочить. Встает и козырьком подносит руку ко лбу, чтобы рассмотреть номер машины. Несколько лет назад он стал сторонником философии невмешательства и доносить в полицию не собирается, но старые привычки быстро не исчезают. С синего номерного знака брат Хейвуд переводит взгляд на заднюю дверь машины, на которой нарисован огненный шар.
Спрятав руны, брат Хейвуд достает из другого кармана складной бинокль и читает:
ИЭН ФЛЕТЧЕР. В ПОИСКАХ ПРАВДЫ.
Чтобы не знать Иэна Флетчера, нужно жить в пещере. Большой щит с физиономией этого телеатеиста стоит прямо на окраине Седоны. Его передачу показывают по нескольким каналам. В каком-то смысле Хейвуд ему завидует, потому что тоже хотел бы выступить против системы, бросить обществу вызов. Только с совершенно другой целью.
Об антирелигиозном походе Флетчера Хейвуд слышал, а потому понимает, что Флетчер не приехал бы в нью-гэмпширский городишко Нью-Ханаан просто так. Значит, и они не зря проделали такой долгий путь. Убедившись в отсутствии свидетелей, брат Хейвуд снова подносит к глазам бинокль и мысленно наносит на карту маршрут, ведущий к далекому белому домику, возле которого останавливается «Виннебаго».
В четверг утром Мэрайя смотрит «Агнца Божьего»[16] и поэтому отправляется за покупками позже обычного. Тем не менее до окончания занятий в начальной школе она успевает набить машину продуктами и припарковать ее на обычном месте – под большим тополем возле игровой площадки первоклассников. Звонок звенит, а Вера все не появляется. Прождав до тех пор, пока поток детей не иссяк, Мэрайя входит в здание.
Ее дочь сидит скрючившись на фиолетовом диване в кабинете секретаря и плачет. Легинсы порваны на коленках, косичка растрепалась, волосы прилипли к мокрым щекам, кулачки спрятаны в рукавах кофты, и Вера вытирает ими нос.
– Мама, можно я больше не буду ходить в школу?
У Мэрайи сжимается сердце.
– Но ты же любишь школу! – Она быстро опускается на колени: не только для того, чтобы утешить дочку, но и для того, чтобы заслонить от любопытного взгляда секретарши. – Что случилось?
– Они надо мной смеются. Говорят, я сумасшедшая.
– С чего они это взяли?
Вера съеживается:
– Они слышали, как я разговаривала… с ней.
Мэрайя закрывает глаза и мысленно просит – кого? – чтобы ей помогли побыстрее разрулить эту ситуацию, затем поднимает дочь с дивана, берет за руку, спрятанную в рукав, и ведет к выходу.
– А знаешь что? Может быть, завтра мы с тобой пропустим школу. Проведем целый день вдвоем.
Вера смотрит на мать:
– Правда?
Мэрайя кивает:
– Бабушка иногда устраивала мне маленькие внеочередные праздники.
Она стискивает зубы, вспомнив о том, как мать это называла: «день душевного здоровья».
В машине, петляющей по извилистым дорогам Нью-Ханаана, Вера начинает рассказывать о том, что происходило сегодня в школе. Перед тем как свернуть к дому, Мэрайя останавливается, открывает окно и забирает из ящика почту. Вдоль дороги припарковано много автомобилей, чьи владельцы, наверное, разбили где-нибудь поблизости палатки или наблюдают за птицами в поле на другой стороне. Туристы здесь частые гости. Мэрайя едет дальше и видит толпу у самого своего дома. Тут и легковые машины, и микроавтобусы, и непонятно откуда взявшийся ярко разрисованный дом на колесах.
– Вау! – шепотом произносит Вера. – Что это такое?
– Не знаю, – сквозь зубы отвечает Мэрайя и, выключив зажигание, выходит из машины.
Ее сразу же окружает человек двадцать. Включаются камеры, со всех сторон, как стрелы, сыплются вопросы:
– Ваша дочь в машине?
– Бог сейчас с ней?
– Вы тоже видите Бога?
Когда приоткрывается задняя дверца машины, все замолкают. Вера выходит и нервно замирает на вымощенной плиткой дорожке, ведущей к дому. Мужчины и женщины в длиннополой одежде, выстроившись в шеренгу, склоняют головы, когда она на них смотрит. Чуть в стороне стоит человек с тонкой сигарой в зубах. Его лицо кажется Мэрайе знакомым. Вдруг она понимает, что видела его по телевизору. Сам Иэн Флетчер курит, прислонившись к дикой яблоне.
Все сразу становится ясно: слух о Вере каким-то образом распространился. Почувствовав дурноту, Мэрайя обнимает дочь за плечи, вводит ее в дом и запирает дверь.
– Чего им всем нужно? – спрашивает Вера, пытаясь выглянуть через боковое окошко, но мать тут же ее отдергивает.
– Иди в свою комнату, – говорит Мэрайя, потирая виски. – Делай уроки.
– Но мне на завтра ничего не задали.
– Тогда найди себе какое-нибудь занятие!
Уже чувствуя, как слезы подступают к горлу, Мэрайя идет на кухню и берет телефон. Надо бы позвонить в полицию, но она первым делом набирает другой номер. После двух гудков ее мать отвечает.
– Пожалуйста, приезжай! – рыдая, произносит Мэрайя и вешает трубку.
Мэрайя садится, кладет ладони на прохладную столешницу и считает до десяти. Она думает о молоке, брокколи и персиках, которые уже начинают портиться в багажнике машины.
Иэн Флетчер свое дело знает. Он беспощаден, целеустремлен, чужд всяких сомнений. Нацелив взгляд на маленькую девочку, свой новый объект, он не выпускает ее из поля зрения, пока она не скрывается за дверью.
Но женщина, идущая рядом, тоже привлекает его внимание. Испуганные глаза, неосознанная грация, инстинктивное движение руки, оберегающей ребенка, – все подметил Иэн. Женщина невысокая, узкая в кости. Волосы цвета потемневшего золота зачесаны назад и открывают лицо – бледное, без макияжа. Пожалуй, с тех пор как Иэн побывал на водопадах Южной Америки, он не видел ничего столь естественно очаровательного. У матери Веры Уайт не классическая красота, черты не идеально правильные. Но это почему-то делает их еще более привлекательными. Он встряхивает головой. Его тусовка – модели и кинозвезды. Ему не должно быть никакого дела до какой-то там женщины с лицом ангела.
Иэн пытается сосредоточиться на Вере Уайт, которую мать обнимает за плечи, но совершает ошибку: поднимает глаза и встречается с Мэрайей Уайт взглядом. Ее зеленые глаза смотрят холодно и рассерженно. Пора начинать бой, думает он, не имея ни сил, ни желания оторваться от лица женщины. Он смотрит на нее до тех пор, пока она решительно не захлопывает за собой дверь.
– Есть ли, помимо утверждения о существовании Бога, хотя бы один факт, который мы принимали бы слепо, не рассуждая? – с вызовом произносит Иэн Флетчер, стоя перед горсткой собравшихся слушателей, и его голос звучит как призыв к оружию.
Известие о приезде знаменитого телеведущего привлекло к белому фермерскому домику зевак, а также кое-кого из представителей прессы.
– Нет! Такого факта не существует. Даже в то, что солнце всходит каждый день, мы не верим бездоказательно. Мы убеждаемся в этом с помощью науки, хотя и так собственными глазами видим солнечный диск. – Иэн опирается на ограждение деревянной платформы, наспех сооруженной возле фургона специально для таких моментов. – Можно ли доказать, что Бог существует? Нет, нельзя. – Краем глаза Иэн видит, как люди перешептываются. Может быть, они уже засомневались в том, ради чего пришли поглядеть на чудо-девочку Веру Уайт. – Вы знаете, что такое религия? – Иэн многозначительно смотрит на хмурые лица пассионистов, одетых в красное. – Это культ. Как прививаются религиозные верования? В возрасте четырех-пяти лет, когда мы наиболее восприимчивы к фантастическим идеям, родители промывают нам мозги: говорят, что нужно верить в Бога, и мы верим. – Иэн поднимает руку и указывает на белый фермерский домик. – А теперь вам достаточно слова девочки, которой самое время верить в фей, гоблинов и пасхального зайца? – Он обводит толпу своим фирменным пронзительным взглядом. – Я спрошу вас еще раз: во что, кроме существования Бога, мы верим не рассуждая? – Воцаряется тишина; Иэн усмехается. – Позвольте, я помогу вам. Последним, на кого вы слепо уповали, был Санта-Клаус. – Иэн вздергивает брови. – Какой бы неправдоподобной ни казалась эта сказка, каким бы количеством объективных фактов она ни опровергалась, вы хотели верить и верили, потому что были детьми. При всей кажущейся грубости этого сравнения ваша вера в Бога – явление того же порядка. И от Бога, и от Санта-Клауса мы ждем подарков за хорошее поведение. И тот и другой делают свою работу невидимо. Им обоим помогают сверхъестественные существа: одному – ангелы, другому – гномы. – Иэн останавливает взгляд сначала на одном из пассионистов, потом на местном репортере, потом на женщине, прижимающей к груди младенца. – Почему сейчас вы уже не верите в Санта-Клауса? Потому что вы выросли и бородатый волшебник превратился из реальной фигуры в славную рождественскую историю, которую вы будете рассказывать своим детям. Как ваши родители рассказывали вам о Боге. – Иэн выдерживает паузу, чтобы атмосфера посильнее накалилась. – Неужели вы не видите, что это тоже миф?
Милли Эпштейн со всей силы хлопает дверью машины. Чудесный старый домик Мэрайи осаждают какие-то сумасшедшие. По меньшей мере человек двадцать растянулись вдоль подъездной дорожки, а некоторые, самые наглые, даже топчут траву у крыльца. Среди этих нахалов странные типы в красных ночных рубашках и несколько местных жителей. Два микроавтобуса с эмблемами телеканалов набиты репортерами. Расталкивая всех на своем пути, Милли поднимается на крыльцо, где видит шефа полиции.
– Томас, – спрашивает она, – что это за цирк?
Он пожимает плечами:
– Я сам только сейчас приехал, миссис Эпштейн. Насколько я успел разобраться, вот эти люди говорят, что ваша внучка – Иисус или кто-то вроде того, а вон тот парень говорит, что ваша внучка не Иисус и что Иисуса вообще не существует.
– Нельзя ли убрать их всех с газона Мэрайи?
– Я и сам собирался, – отвечает полицейский. – Но их можно отодвинуть только до дороги. Там они вправе находиться, потому что это общественное место.
Милли изучает собравшихся.
– Можно нам поговорить с Верой? – кричит один из репортеров. – Приведите ее сюда!
– Да! – подхватывает кто-то.
– И мать тоже!
Голоса пугающе нарастают, но Милли остается только слушать. Наконец она скрещивает руки на груди и отвечает толпе:
– Во-первых, это частная собственность, причем не ваша. Во-вторых, вы говорите о ребенке. Неужели вы действительно готовы принять слова семилетней девочки всерьез?
Из первых рядов раздаются громкие отчетливые хлопки в ладоши.
– Поздравляю, мэм, – тянет Иэн Флетчер. – Единственное разумное высказывание в этом вихре сумасшествия.
Он подходит ближе, и Милли видит, что это действительно известный телеведущий. В жизни он так же красив, как на экране, и голос его так же ласкает слух. Тем не менее Милли понимает: назвав его привлекательным, она совершила чудовищную ошибку. Она швырнула в толпу крупицу скепсиса, чтобы отвлечь зевак от своей внучки. А Флетчер сеет вокруг себя сомнение, чтобы люди ели у него из рук.
– Уезжайте, пожалуйста, – цедит она. – Девочка, которая здесь живет, не представляет для вас никакого интереса.
Иэн Флетчер ослепительно улыбается:
– Это факт? Значит, вы не верите собственной внучке? Ребенок, который говорит, что беседует с Богом, – это просто ребенок, который говорит, что беседует с Богом? Вы, как я понимаю, со мной согласны? Никаких чудес, никакого колокольного звона. Перед нами всего лишь горстка членов какой-то сомнительной секты. И совершенно незачем сходить с ума вместе с ними, верно? – Слова Флетчера обволакивают Милли, как мед, и приклеивают к крыльцу. – Мэм, я вами восхищаюсь!
Милли прищуривается и открывает рот, но вдруг, схватившись за сердце, падает на землю у ног Иэна.
Мэрайя распахивает дверь и, выбежав, склоняется над матерью.
– Ма! – кричит она, тряся безвольные плечи Милли. – Вызовите «скорую»!
Щелкают вспышки нескольких фотоаппаратов. Мэрайя, стоя на коленях, нагибается совсем низко, но не слышит дыхания, и волосы у нее не колышутся. Она сжимает материнскую руку, уверенная в том, что стоит немного ослабить хватку – и все потеряно.
Через несколько минут машина «скорой помощи», разбрасывая гравий, с воем проносится по подъездной дорожке и останавливается настолько близко к дому, насколько позволяют микроавтобусы и «Виннебаго». Парамедики взбегают на крыльцо. Один осторожно отстраняет Мэрайю, другой начинает делать массаж сердца.
– О Боже! – шепчет Мэрайя. – О Боже! О мой Боже!
Иэн наблюдает за тем, как Мэрайя Уайт, плача, просит, чтобы ей разрешили сесть в машину «скорой помощи» вместе с девочкой. Вмешивается шеф полиции: обещает привезти Веру в больницу, как только прибудет подкрепление и все непрошеные гости уберутся. «Скорая» с воем отъезжает. Иэн, держа руки в карманах, смотрит ей вслед.
– Отличная работа! – говорит кто-то.
Вздрогнув от неожиданности, Иэн оборачивается и видит своего исполнительного продюсера, который протягивает ему автомобильные ключи.
– Вперед. Сегодня вечером резонанс тебе обеспечен.
Еще бы! Довел пожилую женщину до остановки сердца!
– Да уж, больше ничего ожидать не приходится.
– Так чего же ты ждешь?
– Ладно, – говорит Иэн и, взяв ключи, ищет взглядом «БМВ» Джеймса. Операторов звать бесполезно: их в больницу все равно не пропустят. – Не вздумай гонять без меня на моем «Виннебаго»! – кричит он и, сев в машину, жмет на газ.
Вскоре Иэн уже сидит в комнате ожидания отделения экстренной помощи перед плохоньким телевизором, показывающим мультики. Мэрайи Уайт не видно. Вера появляется спустя десять минут в сопровождении молодого полицейского. Они сидят через несколько рядов от Иэна. Время от времени девочка оборачивается и смотрит на него.
Ему не по себе. Вообще-то, он не отличается совестливостью и обычно выполняет свою работу без лишних раздумий. Чаще всего ему приходится действовать на нервы проклятым Южным баптистам, к которым он сам когда-то принадлежал и которые, по его убеждению, поглощают божественную благодать в таких количествах, что не беда, если они разок-другой подавятся собственным лицемерием.
Однажды, когда Иэн выступал с речью в нью-йоркском Центральном парке, какая-то женщина упала в обморок. Но то было совсем другое. Верина бабушка, чьего имени он даже не знает… С ней случился приступ отчасти из-за того, что он сказал или сделал.
Это просто сюжет, говорит Иэн сам себе. Она мне никто, я приехал сюда ради моей передачи.
У полицейского пищит пейджер. Прочитав сообщение, парень встает и просит Веру никуда не уходить. По пути к телефонам-автоматам он останавливается у стойки медсестры и что-то тихо ей говорит. Наверное, просит присмотреть за ребенком. Когда Вера снова оборачивается, Иэн закрывает глаза, а когда открывает, девочка уже сидит рядом.
– Мистер? – произносит она тоненьким голоском.
– Привет, – говорит он после секундной паузы.
– Моя бабушка умерла?
– Не знаю.
Вера молчит. Иэн с любопытством на нее поглядывает. Она сидит съежившись и размышляет. Никого отмеченного Богом Иэн не видит. А видит только испуганную маленькую девочку. Он делает неуклюжую попытку ее отвлечь:
– Готов поспорить, что тебе нравятся
Вера смотрит на него, моргая:
– Это из-за вас бабушка упала?
У Иэна в животе что-то сжимается.
– Думаю, да, Вера. И мне очень жаль.
Она отворачивается:
– Вы мне не нравитесь.
– Не только тебе.
Иэн ждет, что Вера уйдет сама или за ней придет полицейский, но тут входит Мэрайя Уайт и обводит комнату заплаканными глазами. Когда она находит взглядом Веру, девочка вскакивает и бежит, чтобы обнять ее. Мэрайя холодно смотрит на Иэна.
– Полицейский… пошел… – запинается он, указывая в сторону коридора.
– Не приближайтесь к моей дочери, – сухо произносит Мэрайя, берет Веру за плечи, и они обе исчезают за дверью отделения интенсивной терапии.
Выждав несколько секунд, Иэн встает и подходит к медсестре:
– Я полагаю, мать миссис Уайт не выкарабкалась?
Сестра, не отрывая взгляда от своих бумаг, отвечает:
– Вы полагаете правильно.
Трагедии тем и страшны, что случаются внезапно. Бьют со всей силой и яростью урагана. Стоя над телом матери, Мэрайя крепко держит Веру за руку. В палате сейчас никого нет, добрая медсестра вытащила из Милли все трубки и иголки, чтобы близкие могли с ней проститься. Решение войти к покойнице вместе с дочкой далось Мэрайе нелегко, но она понимает: без этого ребенок будет отрицать произошедшее.
– Ты знаешь, – голос Мэрайи словно бы загустел от слез, – что это значит, что бабушка умерла?
Не дождавшись ответа, она начинает плакать. Садится рядом с телом, закрывает лицо руками и не сразу обращает внимание на скрежещущий звук, который издает ее дочь, подтаскивая к каталке складной стул с другой стороны. Вера влезает на сиденье, прижимается щекой к бабушкиной груди и неловко обнимает тело.
В какой-то момент Мэрайя чувствует, что волоски на шее встают дыбом, и трогает себя ладонью. При этом она не отрываясь смотрит, как Вера приподнимается на локтях, как берет лицо Милли обеими ручонками и целует в губы. Как руки Милли медленно отрываются от простыни и крепко сжимают внучку.
Глава 5
Радушное дитя,
Легко привыкшее дышать,
Здоровьем, жизнию цветя,
Как может смерть понять?
С тех пор как моя мать возвратилась к жизни, прошло уже много часов, а я все никак не перестану трястись. Тот самый врач, который подписал ей свидетельство о смерти, сейчас направляет ее на всевозможные анализы, осторожно предполагая, что она здорова. Я сижу, спрятав руки под себя, и делаю вид, будто это нормально, когда человек, принятый в больницу с формулировкой «доставлен мертвым», разгуливает по коридорам.
Доктор хочет оставить маму на ночь в стационаре для наблюдения, но она категорически отказывается:
– Ни в коем случае! Я могу бегать, прыгать и даже не устаю. Я еще никогда себя так хорошо не чувствовала.
– Может быть, ма, тебе действительно лучше здесь переночевать? У тебя же все-таки остановка сердца была…
– Вы были мертвы, – уточняет врач. – Ребята в колледже рассказывали мне о мертвецах в морге, которые подымались в тот момент, когда санитар застегивал молнию на мешке. Мне всегда хотелось и самому увидеть что-нибудь подобное. – Мы с мамой переглядываемся; он откашливается. – Итак, нужно сделать кардиограмму, КТ, еще кое-какие анализы и проверить, какие сердечные препараты вы пьете.
– То есть вы хотите убедиться, что я не овощ? – фыркает мама.
– Мы хотим убедиться, что нет угрозы повторной остановки сердца, – поправляет ее врач. – Сейчас я вызову медсестру, и она отвезет вас на другой этаж.
– Большое спасибо, но я и сама ходить умею, – говорит мама, спрыгивая со стола.
Доктор, покачивая головой, направляется к выходу из палаты. Я забегаю вперед, трогаю его за рукав и жестом прошу отойти за ширму.
– С ней действительно все в порядке? Вдруг это просто странный сбой в работе ее нервной системы и через час она впадет в кому?
– Не знаю, – подумав, признается доктор. – Бывало, что в операционной монитор показывал прямую линию, а потом человек кашлял и приходил в сознание. Я видел людей, которые лежали в коме месяцами, а потом просыпались и разговаривали как ни в чем не бывало. Одно я могу сказать вам определенно, миссис Уайт: ваша мать была клинически мертва. Это указали парамедики в своем отчете. Да и я, черт возьми, это констатировал! Может ли ее нынешнее состояние оказаться неустойчивым? Не знаю. Я сталкиваюсь с таким впервые.
– Понимаю, – говорю я, хотя на самом деле ничего не понимаю.
– Сейчас мы не видим на ее сердце никаких признаков травмы. Конечно, мы будем продолжать обследование, но в данный момент сердце кажется здоровым, как у подростка. – Он похлопывает меня по руке. – Объяснить этого я не могу. Даже пытаться не буду.
– Может, хватит меня поддерживать? – Мама отталкивает мою руку. – Со мной все нормально.
Она энергично, впереди нас с Верой, выходит из отделения экстренной помощи. Медсестра крестится. Водитель машины «скорой помощи», уплетающий слоеное пирожное, болтая с другой медсестрой, роняет одноразовый стакан с кофе.
– Извините, – говорит мама, останавливая интерна. – Где здесь лифт? – Девушка показывает, а мама оборачивается ко мне. – Ну? Ты здесь остаешься или как?
Она шагает по коридору мимо Иэна Флетчера, который смотрит на нас с таким недоумением, что я впервые за много часов начинаю смеяться.
Пока флеботомисты тычут в маму шприцами, мы с дочкой сидим в комнате ожидания. Вера бледная, уставшая, под глазами фиолетовые круги.
– Я сделала, что ты хотела, – шепчет она, поднимая личико.
– Ты не имеешь никакого отношения к бабушкиному выздоровлению, – с трудом сглотнув, говорю я. – Ты же это понимаешь?
– Ты ее просила, – бормочет Вера. – Я слышала.
– Кого – ее?
– Бога. Ты говорила: «О Боже! О Боже! О мой Боже!» – Вера трется носом о свое плечо. – И она тебя услышала. Она сказала мне, что сделать, чтобы ты не огорчалась.
Я опускаю голову и смотрю на Верины кроссовки: на одной ноге шнурки развязались и болтаются по полу, как у самого обыкновенного ребенка. И все-таки моя дочь не обыкновенный ребенок. Она разговаривает с Богом и, по-видимому, только что совершила чудо.
Я борюсь с желанием расплакаться. Все это очень похоже на затянувшийся ночной кошмар. Кажется, Колин вот-вот встряхнет меня и прошепчет: «Переворачивайся на другой бок и спи дальше». Дети должны ходить в школу, качаться на качелях, обдирать себе коленки. А то, что происходит сейчас с нами, – это бывает в фильмах, в романах, но не в настоящей жизни.
Я не глядя тру Верину ладошку и нащупываю мозоль.
– Что это?
Вера прячет руки:
– Это от рукохода.
– А не от… – Как же такое выговорить?! – Не от того, что ты прикоснулась к бабушке? Тебе не было больно?
Вера качает головой:
– Я как будто бы катилась с горки вниз. – Она смотрит на меня в замешательстве. – Ты разве не хотела, чтобы с бабушкой все было хорошо?
Я обнимаю ее так, словно пытаюсь спрятать обратно внутрь себя и защитить от того, что теперь уже неминуемо ей грозит.
– Ох, Вера, конечно, я хотела, чтобы с бабушкой все было хорошо. И сейчас хочу. Меня только немножко пугает, что мое желание, вероятно, исполнилось благодаря тебе.
Я глажу ее по волосам, по плечикам.
– Меня это тоже немножко пугает, – тихо признается она.
УМЕРШАЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ К ЖИЗНИ
Вчера примерно в 15:34 Милдред Эпштейн, 56 лет, скончалась. В 16:45 она поднялась и спросила, зачем ее привезли в больницу.
Сердечный приступ случился у миссис Эпштейн, жительницы Нью-Ханаана, на пороге дома ее дочери, которую она пришла навестить. По словам очевидцев, женщина схватилась за грудь и упала. Врачи «скорой помощи» на протяжении 20 минут проводили реанимационные мероприятия на месте происшествия, но возобновить работу сердца не удалось. По прибытии в местный медицинский центр доктор Питер Уивер констатировал смерть Милдред Эпштейн. «Я никогда ничего подобного не видел, – сообщил Уивер репортерам. – Вопреки тому что смерть пациентки подтверждается многочисленными очевидцами и засвидетельствована квалифицированным медперсоналом, последующее обследование миссис Эпштейн не выявило не только следов остановки сердца, длившейся более часа, но и вообще признаков какой-либо травмы».
По имеющимся данным, женщина упала после словесного столкновения с Иэном Флетчером, известным телеведущим, отрицающим существование Бога. Флетчер готовил репортаж о внучке Милдред Эпштейн, у которой, по противоречивым сведениям, случаются божественные видения. Ни миссис Эпштейн, ни мистер Флетчер не комментируют произошедшее.
– Ну, знаешь ли, это не считается, – заявляет Иэн, потягиваясь на стуле. – Когда я говорил о свежих морепродуктах, то не имел в виду запеканку с консервированным тунцом.
– Единственная альтернатива – кафе «Донат кинг», – ухмыляется Джеймс. – Или это, или пончики.
Иэн содрогается:
– Знаешь, сколько бы я сейчас отдал за хороший стейк из ангусской говядины?
– Перейди через дорогу и укради на молочной ферме целую корову. Их там столько, что, уверен, никто не считает. – Джеймс промокает рот салфеткой. – Но корову тебе пришлось бы самому готовить, а так ты сидишь в ресторане.
– Сравнивать это заведение с рестораном – все равно что называть мое путешествие в «Виннебаго» сафари.
– Твое путешествие – не сафари, а антирелигиозный поход. Ты сам мне так сказал несколько недель назад. Послушай, Иэн, – говорит продюсер, подавшись вперед, – дело только что пошло в гору. В вечерних новостях на Эн-би-си показали твой материал с умершей бабушкой, а потом повторяли каждый час. – Джеймс поднимает чашку с кофе. – По-моему, ты напал на верный след. Эта девчонка – хороший крючок. Людям даже в голову не придет, что она все выдумала. Тем эффектнее получится, когда ты отдернешь занавес.
– Да, – слабо улыбается Иэн, – ради этого стоит потерпеть размещение суперэкономкласса.
– Смотри на это так: если сейчас сумеешь вернуться в игру, то потом сможешь до конца дней ни к каким домам на колесах даже близко не подходить. – Джеймс смотрит на чек и, смеясь, достает кредитную карту. – Правда, мне в детстве нравилось отдыхать в кемпингах. Тебе разве нет?
Иэн не отвечает. Его детство было, вероятнее всего, не таким, как у Джеймса.
– Ах да! Я забыл! Ты же никогда не был ребенком!
– Не-а, – улыбается Иэн, – я выскочил готовеньким из головы моего исполнительного продюсера.
– Я серьезно. Мы ведь с тобой знакомы уже… сколько? Семь лет? А я про тебя ничего не знаю, кроме того, что ты начинал на радио и получил докторскую степень в каком-то второсортном бостонском университете.
– Ага. Гарвард называется. Этот «второсортный» университет правильно сделал, что предоставил тебе учиться где-нибудь в Йеле, – отшучивается Иэн и маскирует чувство неловкости зевком. – Джеймс, я совсем разбитый. Пойду-ка на боковую.
Продюсер вскидывает бровь:
– Чтобы тебя клонило в сон? Черта с два!
Иэн настораживается. Откуда Джеймс знает про его бессонницу? Про то, что он в последний раз более или менее нормально спал несколько лет назад? Может, его видели в одну из тех ночей, когда он выходил из своего дома на колесах и бродил по лесу, или по равнине, или по прерии – в общем, по той глуши, куда его занесла нелегкая?
– Ты просто чувствуешь себя загнанным в тупик и пытаешься сменить тему, – заключает Джеймс, и Иэн облегченно вздыхает: тайна его частной жизни осталась неприкосновенной. – А я ведь как друг тебя спрашиваю. Кто твои родители? Как ты рос?
Вырос я в одночасье, подумал Иэн, но вместо этого сказал:
– Мне что-то ужасно захотелось пончиков. – Он улыбнулся, натянув на лицо привычную маску. – Ты со мной?
К счастью, полиция заставила и Иэна Флетчера, и членов странного ордена пассионистов, и полсотни простых зевак покинуть нашу территорию. Но к сожалению, все они убрались недостаточно далеко. Всего лишь в полумиле от дома проходит дорога, а это общественное место, и там они имеют право находиться. Поэтому мы видим их из окон. А значит, они нас тоже видят. Вера беспокойная, все время хнычет, но поиграть в саду я ей не разрешаю. Стоит мне высунуть нос из дому, поднимается шум. Что же будет, если выйдет она? Сегодня мне даже мусор пришлось выбрасывать за полночь, чтобы не попасться репортерам. Потом я прокралась мимо качелей к дубам и села под крону одного из них.
– О чем задумались?
Я подскакиваю. Передо мной Иэн Флетчер с горящей спичкой в руке. Он зажигает сигару, сует ее в рот и затягивается.
– Вы опять вторглись на мою территорию. Я могу заявить на вас в полицию.
– Знаю, что можете, но думаю, вы не станете этого делать.
– Ошибаетесь. – Я встаю и направляюсь к дому.
– Пожалуйста, не надо никуда звонить, – тихо говорит Иэн Флетчер. – Я видел, как вы ходите по комнате, куда-то собираетесь, и просто решил спросить о вашей матери. Без свидетелей. – Он машет рукой в сторону машин, столпившихся на обочине.
– Что именно вы хотите спросить?
– С ней все в порядке?
Я киваю, не отрывая взгляда от его лица:
– Не благодаря вам.
Это мое воображение или Иэн Флетчер действительно покраснел?
– Да, мне жаль. Я не должен был… – Не договорив, он качает головой.
– Не должны были что?
Его яркие горящие глаза продолжают удерживать мой взгляд.
– Просто не должен был. И все.
– Иэн Флетчер извинился? Жаль, я на пленку не записала.
В следующую секунду его уже нет поблизости. Только тлеющий сигарный пепел у моих ног доказывает, что он здесь был.
На следующий день я приезжаю в медицинский центр, где доктор Уивер планирует повторное обследование сердца моей мамы, и, к своему удивлению, нахожу ее сидящей на диване рядом с Иэном Флетчером.
– Мэрайя, – говорит она, как будто мы собрались пить чай, – это мистер Флетчер.
Я так сжимаю Верину ручку, что бедный ребенок вскрикивает.
– Мы знакомы. Извините, мистер Флетчер. Можно тебя на минутку?
Волоча Веру на буксире, я отвожу маму в сторону:
– Не хочешь объяснить мне, что он здесь делает?
– Успокойся, Мэрайя. А то у тебя самой будет сердечный приступ. Я пригласила мистера Флетчера… – мама оборачивается и с улыбкой кивает ему, – чтобы он мог сделать свой репортаж и убраться к чертям из нашей жизни. Пускай себе снимает что хочет. Мне скрывать нечего.
– А если, – говорю я, потирая двумя пальцами переносицу, – он приклеит тебе ярлык зомби или вампирши и продолжит ошиваться вокруг нашего дома? Почему ты думаешь, что он сдержит свое обещание?
– Потому что знаю.
– Превосходно! Мне все ясно. Ну а Вера? – Я сжимаю руку дочери. – Она тоже не хочет его видеть.
– Ребенок реагирует на твои флюиды, дорогая.
– У меня нет никаких флюидов. Их вообще не существует.
– Бог тоже не существует, правда? – Мама невинно улыбается.
– Ладно. Нужен тебе этот цирк шапито – пожалуйста. Хочешь, чтобы Иэн Флетчер тебя снимал, пускай снимает. Но от нас с Верой он и слова не услышит. Будь добра объяснить ему это, если тебе здесь нужна моя компания.
Иэн Флетчер вместе с несколькими операторами и исполнительным продюсером втискивается в кабинет для исследований. Он обещает не касаться никаких тем, кроме здоровья моей матери, а когда я спрашиваю, есть ли у него разрешение на съемку, самодовольно демонстрирует мне мамино письменное согласие и согласие руководства больницы. По его распоряжению убирают лишние каталки, вносят софиты. Он хмурится, когда я отвожу Веру в сторону, чтобы она не попадала в кадр. Сама я встаю рядом с больничным администратором, приставленным наблюдать за ходом съемок. Мы похожи на двух сторожевых собак. Как только Флетчер жестом просит оператора наклониться через плечо врача и крупным планом снять мамину медицинскую карту, я вмешиваюсь:
– Это конфиденциально!
– Как и вся процедура обследования, миз Уайт. Но ваша мама подписала документ, согласно которому мы имеем право снимать ручной камерой все, что пожелаем.
– Ваши желания мне неинтересны.
Иэн Флетчер смотрит на меня и медленно улыбается:
– Жаль.
Я отхожу, спрашивая себя: как этот нахал может быть тем же самым человеком, с которым я разговаривала прошлой ночью? Показывает он сейчас свое истинное лицо или это только телевизионная маска?
Скрестив руки на груди, я смотрю, как оператор снимает мамину кардиограмму: обычную и с нагрузкой.
– Миссис Эпштейн, – говорит доктор Уивер, – вы здоровы, как восемнадцатилетняя девушка. Может быть, даже меня переживете. – Явно наслаждаясь своими пятнадцатью минутами славы, он поворачивается к Иэну. – Видите ли, мистер Флетчер, я человек науки. Но, кроме разве что трансплантации сердца, наука не находит никакого объяснения тому, что результаты сегодняшнего обследования миссис Эпштейн так разительно отличаются от результатов ее же планового обследования месячной давности. Не говоря уже, конечно, о феномене… оживления.
Меня медленно наполняет чувство удовлетворенности: во-первых, я рада снова услышать, что моя мать здорова, во-вторых, утереть нос Иэну Флетчеру чертовски приятно. Я бросаю на него торжествующий взгляд, и в этот самый момент он шепотом командует оператору, чтобы тот развернулся и снимал уже не мою маму, а Веру, которая сидит в углу и рисует на бланке для назначений.
– Нет! – тихо произношу я и бросаюсь в бой. – Вы не имеете права ее снимать! – кричу я и, вскочив с места, заслоняю дочь; оператор испуганно пятится. – Отдайте мне кассету! Сейчас же отдайте кассету!
Я тянусь к камере, парень поднимает ее над головой и зовет шефа на помощь:
– Господи, мистер Флетчер, да уберите от меня эту женщину!
Иэн Флетчер делает шаг вперед и, подняв ладони, умиротворяюще говорит:
– Миз Уайт, не нужно так волноваться.
Я разворачиваюсь к нему:
– А вы мне не указывайте! – Краем глаза я вижу, что оператор продолжает снимать. – Пусть выключит эту чертову штуковину!
Иэн слегка кивает, и оператор опускает камеру. Напряжение, которое я ощущала всем телом, ослабевает, и я обмякаю. Трясясь, я отхожу от Веры и поднимаю голову, ища взглядом мать. Иэн Флетчер, больничный администратор и доктор молча смотрят на меня.
– Нет, – с трудом выговариваю я и прокашливаюсь. – Я сказала «нет».
Когда Иэн Флетчер уходит, а медсестра уводит Веру, чтобы дать ей какую-то наклейку, я остаюсь с мамой наедине.
– Это моя вина, – говорит она, одеваясь. – Я думала, если я приглашу Флетчера сама, мы быстрей от него отделаемся.
– Увы, нет, – бормочу я.
Мы молча ждем возвращения Веры и обе, каждая на свой лад, в чем-нибудь себя упрекаем.
– Мэрайя, ты ведь слышала, что люди говорят про смерть?
Я поднимаю глаза:
– Что?
– Ну, про яркий свет в конце тоннеля и все такое. – Она вдруг прячет от меня глаза и начинает ковырять кутикулу на большом пальце. – Так вот, на самом деле это не так.
Я сглатываю. Во рту становится сухо, как в пустыне.
– Не так?
– Нет. Ни света, ни ангелов я не видела. Я видела свою маму. – Она поворачивается ко мне, глаза горят. – Ох, Мэрайя! Как долго мы с ней не виделись! Целых двадцать семь лет! Это был такой подарок – увидеть все то, о чем я уже начала забывать: и ее искусанные ногти, и отросшие корни волос, и даже морщины! Она улыбнулась мне и сказала, что еще не время.
Мама неожиданно переплетает свои пальцы с моими. Чем старше мы становимся, тем реже наши родные прикасаются к нам. В детстве я любила сидеть у мамы на коленях, подростком отстранялась от ее руки, если она пыталась поправить мне воротничок или прическу, а когда я выросла, мне стало казаться, что даже быстро приобнять друг друга на прощание – это излишне сентиментальный жест. Он слишком красноречиво говорит о том, о чем пока говорить не хочется.
– Я никогда не понимала, почему Бог считается нашим отцом. Отцы всегда хотят, чтобы мы соответствовали каким-то стандартам. А матери любят нас, не ставя условий, ты так не считаешь?
Вера возвращается с четырьмя наклейками на рубашке. Мы спускаемся в вестибюль, и там я ненадолго оставляю дочку с мамой, а сама иду подогнать машину поближе к входу в больницу. На парковке я слышу у себя за спиной шаги.
– Я опять вынужден сказать, что мне жаль, – говорит Иэн Флетчер.
– Это потому, что вы опять сделали подлость, – отвечаю я. – Отдайте мне ту кассету.
– Вы знаете, что отдать ее вам я не могу. Но обещаю: кадры с вашей дочерью в передачу не войдут.
– Обещаете? – фыркаю я. – Как обещали ее не снимать?
– Мне не следовало снимать Веру без вашего разрешения, и я это уже признал. – Я хочу уйти, но Иэн Флетчер хватает меня за рукав. – Задержитесь, пожалуйста, на секунду. – Он отпускает меня, как будто обжегся, и прячет руки в карманы. – Я хочу вам кое-что сказать. Я не верю вашим утверждениям относительно девочки. В частности, не верю в это предполагаемое воскрешение. И я докажу вам, что вы заблуждаетесь. Но я уважаю вас за то, как вы себя повели. – Он прокашливается. – Вы хорошая мать.
Опешив, я разеваю рот. Мне вдруг становится ясно: все это время я выпрыгивала из штанов, пытаясь защитить Веру, и даже не успела подумать о том, права ли я. Этот человек, этот ужасный человек, который без приглашения вломился в нашу жизнь и понятия не имеет, кто я такая, принял меня за ту, кем я всегда хотела быть: за самоотверженную львицу, мать от природы.
Даже не знаю, смеяться мне или плакать. Конечно, я лучше многих представляю себе, как обстоятельства иногда меняют человека. Обыкновенные женщины двигают с места двухтонные машины и грудью преграждают путь летящей пуле, чтобы спасти своего ребенка. Причем решиться на подвиг для них так же легко, как просто вздохнуть. Может быть, я превратилась в одну из таких женщин. Но я бы с радостью вернулась в прежнее состояние, если бы и Вера снова стала нормальным ребенком.
– Мистер Флетчер…
Он поворачивается ко мне, ожидая, что я скажу ему спасибо, а я с размаху ударяю его по лицу.
Глава 6
Кто не со Мною, тот против Меня…
Бабушка Иэна неколебимо воплощала идеал южной красавицы, нося свои религиозные убеждения, как пуленепробиваемый жилет. «Слава Богу, я христианка!» – долго и громко твердила она, когда узнавала, что муж ушел от нее к официантке из «Джолли донатс» или что земля без ее ведома продана под универмаг «Джей Си Пенни». А если Бог не спешил помогать ей, она восполняла это упущение с помощью бутылки бурбона, которую прятала в бачке унитаза на первом этаже.
В воздухе Южного баптизма, которым с детства дышал Иэн, отсутствовали молекулы скепсиса янки. На Юге общины строились вокруг церквей, и кое-где религия по-прежнему крепко держала людей за горло: о человеке судили по тому, какой храм он посещал. Честно говоря, Иэн чувствует себя гораздо комфортнее среди янки, для которых вера в Бога – не основа жизни, а нечто факультативное. На Севере люди позволяют себе сомневаться. Так, во всяком случае, Иэн думал, пока не столкнулся с реакцией на смерть Милли Эпштейн и ее последующее возвращение к жизни.
Благодаря своим связям он получил доступ ко всем медицинским документам Вериной бабушки. Заключение о смерти действительно подписано тремя медиками. Но ведь он собственными глазами видел ее живой и здоровой.
Рейтинг его передачи вырос, но этот эффект, если не приложить усилий и не помочь делу, растает, как кубик льда в июльскую жару. А из истории Милли Эпштейн, похоже, больше ничего не вытянешь. Иэн хватается за голову, обдумывая следующий ход. За годы своей карьеры он твердо усвоил одну истину: не бывает шкафов без скелетов, у каждого есть что-то, что он не хотел бы показывать миру. Кому, как не ему, Иэну, это знать!
Как только Аллен Макманус разворачивает бисквитное пирожное с кремом, кто-то звонит ему на личную линию.
– Да, – ворчливо отвечает он, снимая трубку.
Сколько можно говорить жене, чтобы не звонила на работу! Господи, это же единственное место, где ему иногда удается насладиться покоем!
– Ты знаешь о Лазаре? – произносит низкий искаженный голос, явно не принадлежащий жене Аллена.
– Кто это, черт возьми?
– Ты знаешь о Лазаре? – повторяет тот же голос. – Кому еще это выгодно?
– Слушай, приятель, я не понимаю, какого…
Раздается щелчок, потом идут гудки. Очевидно, это розыгрыш. Ведь скоро Хэллоуин, а все знают, что Аллен пишет некрологи. Видимо, каким-то шутникам, которые решили сострить на тему воскрешения мертвых, дали его номер. Едва он успел выбросить это из головы, приходит факс для колонки некрологов. Наверное, «Ассошиэйтед пресс» сообщает о кончине какого-нибудь значительного лица. Аллен со вздохом подходит к аппарату и, щурясь, сморит на зернистую фотографию какой-то женщины под «шапкой» «Хроники Нью-Ханаана». Где он, черт подери, этот Нью-Ханаан?! Заголовок статьи гласит: «УМЕРШАЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ К ЖИЗНИ».
Лазарь…
Аллен садится и пытается вспомнить, что читал в Библии о Лазаре. Если вообще читал. Наклоняется через проход и спрашивает у коллеги:
– Барб, у тебя Библия есть?
Она смеется:
– Непременно! Держу ее на столе возле пузырька с замазкой. А что? Ты видишь Бога?
– Забудь, – хмурится Аллен.
«Хроники Нью-Ханаана» – это какая-нибудь жалкая газетенка, и городок, наверное, вшивый. Но именно там умершая женщина якобы воскресла.
И психиатр, устроившая скандал на симпозиуме, тоже оттуда.
Аллен просматривает статью еще раз и в четвертом абзаце читает: «…внучка Милдред Эпштейн, у которой… случаются божественные видения». Вряд ли в Нью-Ханаане много детей, разговаривающих с Богом. Значит, эта девчонка и есть пациентка доктора Келлер. А теперь, получается, малышка еще и чудеса творит! Этой новости обеспечена первая полоса в нью-гэмпширском отделении.
Так спросил звонивший. Разумеется, воскрешение Милли Эпштейн выгодно самой Милли Эпштейн. Если оно, конечно, было. Аллен прочитывает статью еще раз. В городке ошивается Иэн Флетчер. Видимо, тоже почуял, что дело нечисто. Так кто же мог выиграть от фальшивого чуда? Ребенок. Но семилетние дети не действуют сами по себе, у них бывают менеджеры. В данном случае это, наверное, мать.
В пять утра Мэрайя слышит, что открылась входная дверь. Вскакивает с постели и пулей несется вниз по лестнице. Хватает зонтик в передней и, вооружившись им, как битой, высматривает тень непрошеного гостя. Сердце колотится.
– Выходи! – кричит Мэрайя. – Тебе нужны фотографии? Или эксклюзивное интервью? Покажись, ублюдок!
В ответ – тишина. Продолжая ругаться, Мэрайя отбрасывает зонтик и в этот момент видит за окном Веру: босая, в одной ночной рубашке, она катает по газону кукольную коляску. Мэрайя смотрит на маленький лагерь, разбитый у дороги. Пассионисты из Аризоны мирно спят. Репортеры еще не приехали. Только Иэн Флетчер, изможденный и хмурый, стоит в дверном проеме своего «Виннебаго».
– Привет, мамочка! – Вера машет рукой. – Хочешь со мной поиграть?
Сглотнув слова упрека, которые вертелись на языке, Мэрайя спрашивает:
– У тебя… ножки не замерзли?
– Нет, сегодня же такое хорошее утро! – Вера наклоняется над коляской и поправляет кукле одеяло. – Правда, малыш?
Утро действительно хорошее, если не считать того, что пупс шевелится. Его крошечные коричневые кулачки колотят стелющийся над землей туман, а под шапкой курчавых волос виднеется большая круглая болячка. Вера достает младенца из коляски и прижимает к щеке:
– Какой хороший мальчик!
Только теперь Мэрайя замечает стройную женскую фигуру возле ясеня в дальнем конце подъездной дорожки. Голова женщины обмотана шарфом. Она не отрываясь смотрит на малыша, но даже не пытается забрать его у Веры.
Вера усаживает ребенка в высокое кукольное кресло, вытащенное на газон, и понарошку кормит пластмассовыми фруктами. Малыш улыбается и болтает ножками. Он смеется так громко, что один из фотографов просыпается и начинает с пугающей скоростью щелкать своей камерой. Выйдя из ступора, Мэрайя сбегает с крыльца и подскакивает к дочери:
– Милая, нам пора в дом.
Вера, щурясь, смотрит на восходящее солнце:
– Ой! Но ведь здесь так хорошо!
Мэрайя гладит дочь по голове:
– Знаю. Может, мы попозже выйдем. – При этом ее взгляд останавливается на бесстрастном лице Иэна Флетчера. За все это время он не сделал ничего такого, в чем его можно было бы упрекнуть. Даже не пошевелился. Только наблюдал. Мэрайя заставляет себя сосредоточиться на дочери. – Думаю, тебе пора вернуть малыша маме.
Вера осторожно поднимает младенца и целует болячку на лбу. Потом несет к ясеню и передает плачущей матери. Женщина явно хочет что-то сказать, но не может. Вера слегка дотрагивается до ее пальцев, придерживающих головку ребенка:
– Приносите его поиграть еще, ладно?
Женщина, кивнув, вытирает глаза. Вера протягивает Мэрайе руку, и та вдруг остро чувствует, что прикасается к человеку, которого совсем не знает. Она носила Веру в себе, родила и семь лет растила в своем доме, даже не подозревая о том, какое будущее ждет ее ребенка.
Уже подойдя к крыльцу, Мэрайя замечает Иэна Флетчера, уверенно шагающего по подъездной дорожке. Он несет игрушечную коляску, креслице и корзиночку с пластмассовыми фруктами.
– Извините нас, – сухо говорит Мэрайя, принимая у него игрушки.
Он делает шаг назад и, глядя на Веру, отвечает:
– К вашим услугам.
После неожиданного явления Веры Уайт Иэн возвращается в «Виннебаго». Увидев, что она играет как нормальная семилетняя девочка, он утвердился в своем предположении: зачинщица всего этого – мать. Стоило Мэрайе Уайт выйти из дому, ребенок тут же прекратил игру. Какие бы причины ею ни руководили, режиссер шоу именно она.
На своем веку Иэн повидал много шарлатанов – мужчин и женщин, мастерски владеющих искусством обмана. Чаще всего им нужны были деньги или слава. Но в этом-то и противоречие. Что-то во взгляде Мэрайи заставляет Иэна видеть в ней скорее жертву, чем мошенницу. Можно подумать, она действительно не рада всем этим событиям. Неплохая актриса, черт подери!
Красота, благодаря своему отвлекающему воздействию, служит отличной маскировкой. Чистота черт, которые хороши даже спросонья, стройность ног, так стремительно пересекших дворик, – все это только приманка. Дым и зеркала, необходимые для того, чтобы чудеса, якобы творимые девочкой, выглядели эффектнее. Вера Уайт способна видеть Бога и воскрешать мертвых точно так же, как и сам Иэн.
– Это равви Даниэль Соломон, – говорит Мэрайе раввин Вайсман.
Мужчина в «вареной» рубашке протягивает руку:
– Надеюсь, имя мудрого царя досталось мне не просто так.
Не отвечая на его улыбку, Мэрайя обнимает Веру, которая, прижавшись к ее бедру, опасливо посматривает на незнакомого человека.
– Я из Боулдера. Возглавляю конгрегацию «Бейт ам хадаш», – говорит Соломон.
Глядя на его одежду и длинные волосы, собранные в хвостик, Мэрайя думает: если ты раввин, то я английская королева.
– «Бейт ам хадаш», – объясняет он, – значит «Дом новых людей». Мы представляем современное направление в иудаизме, совмещающее каббалистическое учение с элементами буддизма, суфизма и традициями коренного населения Америки. Нам бы хотелось побольше узнать о Вере.
– Видите ли, – отвечает Мэрайя, – мне, в общем-то, нечего вам рассказать.
Она бы и в дом раввинов не пустила, просто очень уж невежливо держать их на крыльце. Отправив Веру в игровую комнату – слушать предстоящий разговор девочке не стоило, – Мэрайя говорит:
– Во время нашей прошлой встречи, равви Вайсман, у меня создалось впечатление, что вы думаете, будто я заставляю ребенка что-то изображать.
– Знаю. Но я засомневался и взял на себя смелость пригласить равви Соломона. Дело вот в чем, миссис Уайт. После того как вы вышли из синагоги, случилась очень странная вещь: супруги, у которых были большие проблемы в отношениях, вдруг помирились.
– Что же здесь странного? – спрашивает Мэрайя и, подумав о Колине, чувствует знакомое покалывание в груди.
– Поверьте, – отвечает раввин, – эти двое были совершенно непримиримы, а после того как вы привели Веру, их как будто подменили. – Растопырив пальцы, он поднимает руки. – Я пока не нахожу всему этому внятного объяснения, но мне попалась на глаза статья о вашей маме, и я подумал, что кто-нибудь на моем месте усмотрел бы связь между Вериным приходом в нашу синагогу и примирением той пары. А еще я вспомнил выступление равви Соломона на совете раввинов. Это было года два назад, и речь шла о том, возможно ли в наше время появление пророка. Я сказал, что Бог, вероятно, подаст нам какой-то знак: сообщит о скором наступлении мира в Израиле или подскажет, как победить палестинцев. Ваша дочь ничего подобного не слышит. Но равви Соломон считает, что Божественное откровение будет касаться не борьбы с нашим врагом, а сферы межличностных отношений. Разводы, жестокое обращение с детьми, алкоголизм, то есть социальное зло. Вот что Господь, вероятно, поможет нам искоренить.
Мэрайя смотрит на равви Вайсмана, не меняясь в лице. Равви Соломон прокашливается:
– Миссис Уайт, могу я поговорить с Верой? – (Мэрайя смотрит на него с сомнением.) – Хотя бы несколько минут?
– Только если несколько минут, – неохотно соглашается она. – И если вы ее не огорчите.
Все трое идут в игровую комнату. Равви Соломон опускается на колени, чтобы его глаза были на уровне Вериных.
– Меня зовут Даниэль. Можно я расскажу тебе одну историю? – (Вера, выглядывая из-за спины Мэрайи, робко кивает.) – Люди, которые ходят ко мне в храм, верят, что, когда нашего мира еще не было, Бог уже был. И Он был такой… большой, что для того, чтобы освободить место для всего остального, Ему пришлось стать немножко меньше.
– Землю создал не Бог, – говорит Вера. – Произошел взрыв. Нам про это в школе рассказывали.
– Мне тоже, – улыбается равви Соломон. – Но я все-таки думаю, что этот взрыв устроил Бог. Он смотрел издалека, как все это происходит. А тебе так не кажется?
– Может быть.
– Ну так вот… Бог уменьшился, чтобы освободить место для нашего мира. Он наполнил сосуды энергией и светом и отправил их в новое пространство. Но сосуды не смогли все удержать и лопнули. И искры Божьего света рассыпались по всей вселенной. Осколки самих сосудов тоже рассыпались. Они превратились в плохие вещи, которые мы называем «клипот». Мы с моими друзьями верим, что весь клипот нужно вычистить, а частички света собрать и вернуть Богу. Например, когда в Шаббат ты, произнеся молитву, ешь кошерную курочку, из нее, может быть, высвобождаются священные искорки. А еще больше искорок высвобождается, если ты совершаешь мицву, то есть помогаешь кому-нибудь.
– Мы не едим кошерную пищу, – вмешивается Мэрайя. – И вообще не соблюдаем еврейских традиций.
– Я тоже не все соблюдаю, – криво улыбается равви Соломон, указывая на свою рубашку. – Но каббала, еврейское мистическое учение, может объяснить очень многое. В частности, то, почему маленькая девочка, которая никогда не ходила в храм и не молилась, оказывается ближе к Богу, чем кто бы то ни было. Никому не дано собирать искры в одиночку. Эта способность может спрятаться в вас так глубоко, что вы вообще перестанете верить в Бога. Но придет кто-нибудь, в ком очень много света. Этот человек поможет вам увидеть и тот свет, который внутри вас, а оттого что вы вместе, сияние станет еще ярче. – Равви Соломон дотрагивается до Вериной макушки. – Вероятно, Бог разговаривает с Верой ради тех людей, до которых она донесет Его слово.
– Вы ей верите? – выдыхает Мэрайя, не решаясь произнести такое вслух. – Вы считаете, что она говорит правду, хотя видите ее впервые в жизни?
– Я смотрю на вещи немножко шире, чем равви Вайсман. Та пара, которую он консультировал… Конечно, может быть, это совпадение. А может быть, и нет. Может быть, у Веры есть ответы на какие-то вопросы. Мне кажется, в наше время, если Бог захочет нам показаться, Он не станет проповедовать с кафедры. Он примет скромное обличье, наподобие того, в каком Его видит ваша дочь.
Вера дергает раввина за рукав:
– Это Она. Бог – девочка.
– Девочка? – осторожно повторяет Соломон.
Мэрайя скрещивает руки на груди:
– Да, Вера утверждает, что Бог – женщина. Еврейское мистическое учение может это как-нибудь объяснить?
– Вообще-то, Господь с точки зрения каббалы соединяет в себе женское и мужское начало. Женская часть, Шехина, – это присутствие Бога. Это то, что разбилось при Сотворении мира вместе с сосудами. И если Вера видит женщину, ничего странного в этом нет. Именно присутствие Бога дает ей способность исцелять людей и собирать их вокруг себя. Вероятно, то, что она видит, – ее собственное отражение.
Мэрайя смотрит на Веру, от скуки уже начавшую царапать ей колени, и задает давно назревший вопрос:
– Равви Соломон, ваш город находится далеко. Зачем вы сюда приехали?
– Я хотел бы забрать Веру в Колорадо, чтобы побольше узнать о ее видениях.
– Ни в коем случае! Моя дочь не объект для наблюдения.
– Правда? – Раввин кивком указывает на окно.
– Я их сюда не приглашала. – Мэрайя сжимает кулаки и смотрит на Веру. – И вообще я ничего такого не просила.
– Чего вы не просили, миссис Уайт? Бога? Шехина не появляется там, где Ее не хотят видеть. Прежде чем присутствие Господа воцарится в вашем доме, вы должны Ему открыться. Вероятно, именно поэтому вам поначалу так тяжело. – Глаза Соломона похожи на янтарь, в котором застыло прошлое. – Что с вами случилось, Мэрайя? – спрашивает он мягко. – Почему вы так упорно боретесь, чтобы не быть еврейкой?
Она вспоминает, как однажды в детстве пришла с подружкой в церковь. И ее удивило, что Иисус, как считают христиане, любит всех, в том числе и тех, кто делает ошибки. А благосклонность еврейского Бога нужно заслужить. Мэрайя уже не в первый раз спрашивает себя, почему религия, которая гордится своей открытостью, ставит человека в такие жесткие рамки. Ей вдруг становится не по себе оттого, что у нее в доме два раввина.
– Я не еврейка. Я – это просто я. – Она смотрит на Веру. – Мы с моей дочерью никакой религии не исповедуем. Мне кажется, вам пора.
Равви Соломон протягивает руку:
– Вы подумаете о чем-нибудь из того, что я вам сказал?
– Не знаю, – пожимает плечами Мэрайя. – Глядя на Веру, я не вижу присутствия Бога. Не вижу Божественного света. Я вижу только человека, чье душевное равновесие все сильнее и сильнее страдает от происходящего вокруг.
Равви Соломон выпрямляется:
– Забавно. Две тысячи лет назад многие евреи говорили то же самое об Иисусе.
Перед тем как облачиться в священнические одежды, отец Джозеф Макреди меняет ковбойские сапоги на черные туфли с мягкой подошвой. Он ожидает, что придет много народу. Во время ранней воскресной мессы в нью-ханаанской церкви всегда бывает многолюдно: местные католики охотно жертвуют несколькими часами сна, если потом есть возможность расслабиться в собственном садике или поиграть в гольф в соседнем городке.
Может быть, сегодня это наконец случится? – думает священник. Ухватившись за края обшарпанного столика, он поднимает глаза на распятие. Ему вспоминается тот момент, когда он, несясь через всю страну на своем «харли», вдруг понял, что может въехать прямо в Тихий океан и все равно никуда не попасть.
С тех пор прошли многие годы, но перед каждой мессой отец Макреди по-прежнему молится о знаке, который подтвердил бы правильность решения, принятого им тогда. О знаке, который сказал бы ему: Бог с ним. Еще несколько секунд он с надеждой смотрит на распятие, но, как и все предыдущие двадцать восемь лет, ничего не видит. Отец Макреди закрывает глаза, стараясь ощутить присутствие Святого Духа перед тем, как выйти к своей пастве.
На скамьях сидят восемь человек.
Обескураженный, отец Макреди начинает службу, а в голове водоворот мыслей. При всем своем старании он не может найти ни единой причины, по которой число прихожан всего за неделю могло сократиться в десять раз. Месса идет галопом – к совершенному замешательству мальчика-служки, который обычно минут через десять начинает скучать. Произнеся последнее «аминь», отец Макреди быстро переодевается и встает у дверей церкви, чтобы проводить своих немногочисленных верных прихожан. Но оказывается, многие, не попрощавшись со своим пастырем, уже убежали на парковку.
– Марджори, – обращается священник к пожилой женщине, чей муж умер год назад, – куда вы все сегодня так торопитесь?
– Ах, преподобный отец, – говорит она, и на ее щеках образуются ямочки, – к дому Уайтов.
– А что это еще за Уайт? Какой-то политик? Вы что, в Вашингтон собрались?
– Да нет же! Вера Уайт – это та девочка, которой, говорят, сам Господь является. Я-то решила, что мессу все равно пропускать не след…
– Какой-то девочке является Господь?
– А вы разве не читали «Хронику»? Люди говорят, что к этой Вере Уайт Бог с речами обращается. Я слышала, она даже чудеса творит. Женщину мертвую воскресила!
– А знаете, – задумчиво произносит отец Макреди, – я, пожалуй, тоже схожу.
Мэрайя обтачивает вишневый цилиндрик на токарном станке, наблюдая за тем, как при каждом прикосновении к инструменту от чурбачка отлетают вьющиеся ленты древесины. Это будет четвертая ножка стола эпохи английской королевы Анны для очередного кукольного домика. Три другие, изящно выточенные, уже лежат рядом с овальной столешницей.
Изготовление мебели в выходные не предусмотрено недельным планом Мэрайи. По воскресеньям она обычно вообще не работает, но в последнее время весь распорядок нарушился. Вчерашний день был посвящен выписке мамы из больницы после недельного обследования под наблюдением экспертов-кардиологов. Мэрайя хотела, чтобы Милли какое-то время пожила у нее, но та категорически воспротивилась:
– От меня до тебя всего пять минут езды. Да и что может случиться?
Мэрайя не стала особенно упорствовать, поскольку понимала: мама все равно будет проводить у них целые дни, если просто сказать ей, что Вере нужна компания. Вместе войдя в старый особняк, обе, и мать и дочь, испытали неловкость, когда натолкнулись на «гробовой столик». Не встретив со стороны Милли никакого противодействия, Мэрайя отволокла его в гараж: с глаз долой – из сердца вон.
Сейчас она пытается наверстать потерянное время. Достает из нагрудного кармана линейку и измеряет ножку стола. Ошиблась на два миллиметра. Придется начинать заново. Вздохнув, Мэрайя выбрасывает изделие и в этот момент слышит звонок в дверь. Неожиданно.
В последние дни полицейский, стоящий у подъездной дорожки, никого к дому не подпускал. Может, почту принесли или доставщик топлива подъехал? Мэрайя открывает и видит прямо перед собой католического священника. Ее губы сжимаются.
– Как вам удалось пройти?
– У меня есть профессиональные льготы, – невозмутимо отвечает отец Джозеф. – Когда Господь закрывает дверь, Он открывает окно. Или ставит в охрану полицейского из числа добрых католиков.
– Отец, – устало говорит Мэрайя, – я ценю то, что вы пришли. И понимаю зачем, но…
– Правда? А сам я, если честно, не понимаю, – смеется священник. – Сегодня наша церковь Святой Елизаветы стоит пустая. Видимо, не выдержала конкуренции с вашей дочкой.
– Поверьте, мы этого не хотели. И к новой религиозной атаке на нас мы не готовы. В пятницу здесь были два раввина. Говорили о еврейском мистицизме…
– Ну, вы, наверное, слышали, что о мистицизме говорят: начинается туманом, кончается ересью[18].
Мэрайя невольно усмехается:
– Мы ведь даже не католики.
– Я слышал. Отец девочки – протестант, а вы еврейка.
Мэрайя прислоняется к дверному косяку:
– Верно. Так почему вы нами интересуетесь?
Джозеф пожимает плечами:
– Вы знаете, когда я служил капелланом во Вьетнаме, у нас была встреча с далай-ламой. Мы с коллегами голову сломали, чем его угощать и как к нему обращаться. Кто-то предложил «Ваше святейшество», хотя так мы называем папу. У нас из-за этого разгорелся нешуточный спор. А в итоге знаете что, миссис Уайт? Когда далай-лама пришел, я ощутил такую… энергию, какой раньше не ощущал никогда. Если человек не католик, это не значит, что он не может быть личностью глубоко просветленной.
На щеке Мэрайи появляется ямочка.
– Осторожней, отец. Как бы вас за такие слова не отлучили от Церкви!
– У Его святейшества слишком много забот, чтобы следить за моими еретическими высказываниями, – улыбается священник.
Этот человек держится настолько светски, что при других обстоятельствах Мэрайя охотно пригласила бы его на чашку кофе.
– Отец…
– Джозеф. Джозеф Макреди, – говорит он и с улыбкой добавляет: – К вашим услугам.
– Вы мне симпатичны, – смеется Мэрайя.
– Вы мне тоже.
– Тем не менее, я думаю, входить в наш дом вам сейчас не стоит. – Она жмет священнику руку, отдавая ему должное в том, что он не просит разрешения поговорить с Верой. – Если понадобится, я, может быть, зайду к вам в церковь. Но нет никаких доказательств того, что чудеса действительно свершились.
– Конечно, есть только людская молва. Но ведь Матфей, Марк, Лука и Иоанн тоже просто рассказывали о том, что видели.
Мэрайя скрещивает руки на груди:
– Вы и правда верите, будто Бог может обращаться к людям через ребенка? Через девочку, которая формально еврейка?
– Насколько мне известно, миссис Уайт, раньше такое бывало.
– Возьмите чуть-чуть правее, – говорит продюсер, глядя на монитор.
Лучи софитов, установленных осветителем и электриком, заставляют Терезу Чиверно сощуриться и инстинктивно прикрыть глаза маленькому Рафаэлю. Он отталкивает ее руку, и она в сотый раз за день удивляется его силе и координации. Прижимает младенца к себе и целует чистую здоровую кожу на лбу.
– Миз Чиверно, мы готовы, – произносит насыщенный медовый голос, принадлежащий Петре Саганофф, ведущей популярного шоу «Голливуд сегодня вечером!».
Продюсер отрывает взгляд от монитора:
– Не могли бы вы поднести ребенка еще поближе к себе? Да, вот так отлично! – Он соединяет большой и указательный палец левой руки, показывая знак «о’кей».
Петра Саганофф ждет, пока визажист не нанесет на ее лицо последние штрихи.
– Вы помните, о чем я вас буду спрашивать?
Тереза кивает, с тревогой глядя на вторую камеру, нацеленную на них с малышом, и напоминает себе о том, что оказалась в этой студии по собственной инициативе. Сначала она хотела девять дней молиться апостолу Иуде Фаддею и напечатать текст молитвы в газете «Бостон глоб», но потом решила, что важнее сообщить о случившемся как можно большему числу людей. Ее двоюродный брат Луис работает в Лос-Анджелесе на студии «Уорнер бразерз» и встречается с костюмершей Петры Саганофф. Тереза попросила его разузнать, не годится ли ее история для передачи. Не прошло и суток после того, как Рафаэля выписали из больницы со справкой о том, что он здоров, как Петра Саганофф уже явилась в маленькую квартирку Терезы в густонаселенном южном районе Бостона, чтобы сделать предварительную запись для последующей трансляции.
– Три, два, один, начали, – говорит оператор и указывает на Петру.
– Ваш малыш не всегда выглядел таким здоровым, верно?
Тереза чувствует, что краснеет. А ведь Петра велела ей не краснеть. Надо взять себя в руки.
– Да, еще два дня назад Рафаэль лежал в Массачусетской больнице общего профиля с диагнозом СПИД, – отвечает Тереза. – Его заразили во время переливания крови при рождении. Всю прошлую неделю он был бледным и вялым, страдал от стоматита, плазмоклеточной пневмонии и эзофагита. Уровень CD4-лимфоцитов упал до пятнадцати. – Тереза крепче прижимает к себе ребенка. – Доктор сказал, он умрет в течение месяца.
– И что же произошло, миссис Чиверно?
– Я кое о чем услышала. В Нью-Гэмпшире есть маленькая девочка, которая разговаривает с Богом. Моя соседка – она посещает разные святые места – собралась туда и спросила, не поеду ли я с ней. Я решила, что терять мне нечего. – Тереза гладит младенца по головке. – У Рафаэля был жар, когда я подошла с ним к тому дому. На рассвете из дома вышла девочка, ее зовут Вера. Она выкатила кукольную коляску и спросила, можно ли поиграть с малышом. Примерно с час она его катала, понарошку кормила, они смеялись. – Тереза поднимает полные слез глаза. – Она поцеловала его сюда, у него здесь была открытая язва. Потом мы вернулись в Бостон. На следующий день пришли в больницу, и врачи не узнали ребенка. За ночь все болячки зажили. Инфекция исчезла. Число Т-клеток подскочило до двадцати двух тысяч. – При этих словах Тереза радостно улыбается Петре. – Мне сказали, что с точки зрения медицины произошло невозможное. Но Рафаэль больше не болен СПИДом.
– Вы утверждаете, миссис Чиверно, что ваш сын излечился от СПИДа?
– Думаю, да, – отвечает Тереза и прижимается щекой к головке ребенка. – До этой девочки Веры дотронулся сам Господь. Это чудо! Я выразить не могу, как я ей благодарна.
Продюсер подает знак оператору, тот перестает снимать. Петра вынимает из серебряного портсигара сигарету и о чем-то говорит с продюсером, повернувшись к Терезе спиной.
– Да, – смеется он. – У тебя прямо нюх на сумасшедших.
Тереза, услышав последние слова, протестует:
– Но я же правду рассказала!
– Конечно, – ухмыляется Петра, – а я Дева Мария.
– Я не выдумываю! Эта девочка воскресила свою бабушку! – Тереза рассерженно встает, хватает большую кожаную сумку и, порывшись в ней, достает много раз сложенную карту Нью-Гэмпшира, на которую они с соседкой старательно нанесли маршрут. – Поезжайте и убедитесь сами!
Бросив карту Петре, Тереза поворачивается и скрывается вместе с ребенком в туалете, где и сидит до тех пор, пока не слышит, что телезвезда со своей свитой удалилась.
Сидя в самолете, Иэн надевает наушники, чтобы посмотреть в полете новости. Удовлетворенно вздохнув, он устремляет взгляд на экран, закрепленный над входом в салон бизнес-класса, но, к своей досаде, видит не диктора новостей Си-эн-эн, а Петру Саганофф – скандально известную ведущую развлекательного шоу.
– Бога ради! – Иэн жестом подзывает стюардессу. – Можно включить что-нибудь другое?
– Извините, сэр, – качает она головой, – но нам дают только одну кассету.
Состроив хмурую мину, Иэн срывает с себя наушники, засовывает их в карман кресла, стоящего впереди, и склоняется над своим портфелем, решив использовать время полета для изучения данных кью-рейтинга и таким образом выяснить, в какой части страны его лучше узнают. Достав нужную папку и выпрямившись, Иэн бросает беглый взгляд на экран.
Женщина, с которой Петра Саганофф беседует, кажется ему отдаленно знакомой.
Листая бумаги, он начинает припоминать: ребенок! Женщина на маленьком экране держит младенца, тот выгибается и дрыгает ножками. Иэн снова надевает наушники. «За ночь все болячки зажили. Инфекция исчезла», – слышит он и вспоминает, где видел эту женщину. Она стояла перед белым фермерским домиком в Нью-Ханаане и смотрела, как Вера Уайт катает ее ребенка в игрушечной коляске.
На щеках Иэна проступают желваки. Значит, теперь девчонка не только мертвых воскрешает, но и СПИД лечит? «До этой девочки Веры дотронулся сам Господь», – говорит женщина на экране.
– Вот черт! – бормочет Иэн.
Он вылетит обратно в Нью-Гэмпшир первым же рейсом и с удвоенной энергией развернет разоблачительную кампанию. Он выведет на чистую воду эту Веру Уайт с ее смехотворными претензиями на способность излечивать неизлечимых.
Но нет, сначала он, как всегда, навестит Майкла, а уж потом вернется в Нью-Ханаан.
Пытаясь сосредоточиться на своих бумагах, Иэн видит только руки, перебирающие карты: красная, черная, красная, черная… А на экране смеется и резвится больной СПИДом младенец, еще два дня назад почти не подававший признаков жизни. Иэн сразу же отгоняет от себя мысль, едва мелькнувшую в сознании. И все-таки она продолжает звенеть в ушах радостно и гулко, как долгая финальная нота допетой хором пьесы: «Что, если на этот раз я ошибаюсь?»
Со всей сосредоточенностью, на какую способен семилетний ребенок, Вера складывает в холщовую сумку, в которой мама обычно носит библиотечные книжки, вещи, необходимые для побега: плюшевого медведя, сменные трусики и пачку печенья, украденную из кладовки. А еще сертификат члена клуба друзей Чудо-женщины и светящееся пластиковое колечко, которое нашла в прошлом году в песочнице в парке и всегда считала немножко волшебным.
Когда мама включает у себя в ванной воду, Вера потихоньку выходит из своей комнаты. Надевает фиолетовую водолазку, темно-зеленое флисовое пальто, оранжевые легинсы и, чтобы спрятать руки, красные шерстяные перчатки. На цыпочках спускается по лестнице.
Вообще-то, Вера не убегает, вернее, убегает, но не от мамы. Ей она позвонит, как только найдет телефон. Свой домашний номер она помнит. На случай если кто-нибудь вздумает подслушивать, Вера изменит голос – так в фильмах часто делают – и скажет маме, чтобы пришла в кинотеатр, где они смотрели «Тарзана». Уж там-то точно никто не додумается их искать. И они уйдут. Вдвоем. Может быть, еще бабушку с собой возьмут. А все эти глупые люди пускай себе сидят на газоне.
Беззвучно, как светлячок, Вера выходит из раздвижных дверей дома.
Куда, черт возьми, ее понесло? – спрашивает себя Иэн.
В некоторых ситуациях его бессонница приносит ему пользу. Пялясь в окно «Виннебаго», он увидел огонек, который выплыл из дома Уайтов и исчез в лесу. Иэн осторожно открывает дверь своего жилища на колесах и выходит. Дойдя до края леса, он ускоряет шаг и напрягает слух, стараясь уловить тихую, как снег, поступь маленьких ножек. Наконец снова увидев огонек, изначально привлекший его внимание, Иэн понимает, что это отраженный свет: лунный луч падает на треугольничек, нашитый на пальто или свитер девочки.
– Эй! – тихо произносит Иэн.
Вера застывает, оборачивается, видит его и бросается бежать. Он одним прыжком догоняет и подсекает ее, сделав кувырок, чтобы она упала на него, а не на землю. Девчонка чуть не вышибает из Иэна дух. Он крепко держит ее, она пинает его ноги.
– Перестань, ты делаешь мне больно! – восклицает Иэн, встряхивая Веру.
– Вы мне тоже! – кричит она.
Он ослабляет хватку:
– Если я тебя отпущу, ты убежишь?
Вера торжественно мотает головой. Иэн убирает руки, и она тут же бросается наутек.
– Черт! – Он хватает ее за рукав флисового пальто и тянет к себе, как разъяренную барахтающуюся рыбу. – Ты обманщица!
– Нет, – отвечает Вера, выбившись из сил, – я никого не обманывала.
Иэн понимает, что они говорят о разных вещах.
– А тебе не поздновато играть в лесу?
– Я убежала. Мне дома больше не нравится.
У Иэна что-то сжимается в груди. Цель оправдывает средства, напоминает он себе.
– Твоя мама, конечно, тебя отпустила?
Вера роняет голову:
– Я скажу ей. Обещаю. – Она оглядывается по сторонам. – Вы не знаете, где есть телефон?
– У меня в кармане. А зачем тебе?
Вера смотрит на Иэна, удивляясь его недогадливости:
– Позвонить маме, как доберусь!
Иэн проводит рукой по своему пальто, нащупывая телефон. Это козырь!
– Чтобы ты могла позвонить маме, когда доберешься туда, куда хочешь добраться, мой телефон должен быть с тобой. А я с ним никогда не расстаюсь. – Иэн делает паузу, чтобы девочка успела уловить логику. – К тому же тебе, мне кажется, опасно бродить одной в темноте.
Вера опускает глаза:
– Мне нельзя никуда ходить с чужими людьми.
Иэн смеется:
– Я уже так долго сижу перед вашим домом, что меня можно считать своим.
– Мама говорит, что вы угроза, – подумав, отвечает Вера.
– Но ведь что я чужой, она не говорит? – Иэн показывает ей телефон и прячет обратно в карман. – Ну? По рукам?
– Может быть, – бормочет Вера и идет дальше.
Иэн шагает рядом. Он жалеет о том, что рядом нет оператора с камерой, но незаписанное интервью все-таки лучше, чем никакого. Главное – найти зацепку, а уж завтра он разоблачит этот обман перед всем миром.
Они прошли совсем немного, а Вера, тяжело дыша, садится на гниющее бревно. Иэн удивлен: он не думал, что дети так быстро утомляются. Он заглядывает ей в лицо, которое при лунном свете кажется бледным, как у привидения.
– С тобой все в порядке?
– Да, – говорит Вера слабым голосом. – Я просто устала.
– Тебе давно пора в кровать. Кстати, как ты сумела улизнуть от мамы?
– Она принимает душ.
– Вот как?! Я один раз тоже убежал из дому, когда мне было пять лет. Спрятался под брезентом, которым накрывали гриль, и сидел там три часа, пока меня не нашли.
– Это не называется «убежать», – возражает Вера.
Ее голос кажется таким усталым и таким отяжелевшим от мудрости, что Иэн ощущает укол совести.
– Тебе разве не нравится быть… важной для многих людей?
Вера смотрит на него как на сумасшедшего:
– А вам бы понравилось?
Разумеется, понравилось бы. Потому-то он и гонится за высоким рейтингом. Но вероятно, такую цель ставят перед собой не все. Во всяком случае, не ребенок, который невольно стал пешкой в чьей-то игре. Может быть, думает Иэн, мне удастся сделать Веру Уайт своей союзницей?
– Слушай, ты мне не поможешь? – Он вытаскивает из кармана колоду карт – раскладывание пасьянсов иногда помогает ему скоротать бессонную ночь. – Я пытаюсь выучить один фокус, но не уверен, что он у меня правильно получается.
Иэн тасует карты и просит Веру выбрать какую-нибудь одну. Девочка неловко – перчатка мешает – выполняет его просьбу.
– Запомнила? Точно? Теперь засунь ее прямо в середину.
Вера так и делает, тихонько смеясь. Иэн мысленно благодарит дядю Борегара, у которого научился этому фокусу, единственному в его репертуаре. Эффектно перетасовав карты, чтобы они прыгали с ладони на ладонь, Иэн предлагает Вере снять верх колоды.
– Бубновая семерка! – объявляет он. – Твоя карта!
Вера проверяет и ахает:
– Как у вас это получилось?
– Я расскажу тебе секрет моего фокуса, если ты расскажешь мне секрет твоих.
Верино личико огорченно вытягивается.
– Я не знаю никаких фокусов.
– Разве? – Иэн тоже садится на бревно и, облокотившись о колени, соединяет руки в замок. – Расскажи, например, как ты бабушку вылечила.
Он чувствует, как Вера ощетинивается.
– Ну и не нужен мне ваш дурацкий фокус.
– Ты знаешь, я встречал многих людей, которые думали, что умеют лечить. Некоторые из них оказывались просто гипнотизерами: они заставляли больного человека верить, будто ему лучше, а на самом деле телу лучше не было. А некоторые использовали электричество, и от этого людям действительно становилось легче.
– Электричество?
– Да, это ток. Его чувствуешь, когда дотрагиваешься до телевизора и он тебя бьет: бззз…
Вера встает и вытягивает руки.
– Дотроньтесь до меня, – говорит она с вызовом.
Иэн медленно, не сводя глаз с ее лица, тянется к ней:
– Ты должна снять перчатки.
Вера тут же прячет руки за спину:
– Не могу.
– Я так и знал, – пожимает плечами Иэн.
– Но я и правда не могу, – хнычет Вера.
С тех пор как Иэну было семь лет, прошло немало времени. Он пытается вспомнить, какие «аргументы» обычно хорошо работали на детской площадке.
– Врушка!
Вера взволнованно возражает:
– Никакая я не врушка! Попросите меня сделать что-нибудь другое.
– Ладно.
Иэн понимает, что борется нечестно. Он пытается перехитрить семилетнюю девочку. Но вообще-то, его методы никогда не отличались особой чистотой. И сейчас они уже почти привели его к цели. Верино личико обращено к нему, ей не терпится показать свои способности. Она вот-вот оступится, и обман будет раскрыт.
– Ну пожалуйста, попросите меня, – повторяет она.
Иэн мысленно перебирает все, что хотел бы узнать: кто за всем этим стоит, кому это выгодно, как они умудрились обдурить медиков… Но, раскрыв рот, он произносит то, чему сам удивляется:
– Как выглядит Бог?
Верины губы размыкаются.
– Бог… – начинает она и вдруг теряет сознание.
Благодаря быстроте реакции Иэн успевает подхватить девочку, чтобы она не ударилась головой о бревно, камень или корень дерева.
– Вера, очнись! – говорит он, слегка встряхивая ее.
Бережно положив Веру на землю, он щупает ей пульс. Убирает с лица листья. Потом вытирает руки о пальто и видит на ткани кровь. Чувствуя учащенное сердцебиение, ощупывает свои бока и грудь. Вроде все в порядке. У Веры на теле, кажется, тоже нет ран. Взгляд Иэна падает на ее красные перчатки, ярко выделяющиеся на фоне мха, почвы и опавших листьев.
– Ничего себе! – выдыхает он, осторожно сняв одну из них, и с Верой на руках несется к дому Мэрайи Уайт.
Звонок в дверь раздается в тот момент, когда Мэрайя оборачивает мокрую голову полотенцем. Завязав пояс купального халата, она торопливо спускается. Боже правый! На часах ведь уже половина одиннадцатого, у нее ребенок спит! Кому хватило наглости побеспокоить их в такое время?
В тот момент, когда она уже готова взяться за ручку двери, с другой стороны начинают нетерпеливо стучать. Сердито стиснув зубы, Мэрайя открывает и видит перед собой Иэна Флетчера. Ее ярость тут же улетучивается, когда она замечает у него на руках обмякшую Веру.
– Ох… – Голос Мэрайи дрожит, она пятится, пропуская Иэна.
– Я нашел ее в лесу, – говорит он, наблюдая за тем, как мать трогает виски и щеки дочери. – У нее кровь. Ей нужно в больницу.
Мэрайя закрывает ладонью рот, чтобы не разрыдаться, и поднимает Верин рукав, ожидая увидеть порез на запястье, но Иэн вместо этого стаскивает с девочки перчатку.
– Поехали! – говорит он. – Чего ждете?
– Да-да, сейчас…
Взбежав по лестнице, Мэрайя бросается в ванную и надевает то, что выбросила в корзину для грязного белья. Вернувшись в прихожую, хватает с вешалки сумочку и ключи от машины.
В лагере у дороги заметно оживление. Репортеры, которым уже давно надоело сидеть впустую, заметили, что ребенка несут к дому, причем делает это не кто-нибудь, а Иэн Флетчер. Включаются видеокамеры, вспышки щелкают, как фейерверки, и сквозь весь этот шум унылой нитью тянется хоровой призыв о помощи, обращенный к лежащему без сознания ребенку.
Мэрайя открывает заднюю дверь машины, Иэн, не дожидаясь никаких просьб, забирается с Верой в салон и устраивает ее у себя на коленях. Мэрайя садится на место водителя, кладет на руль дрожащие руки и сдает назад, стараясь не задавить кого-нибудь из зрителей, непременно желающих дотронуться до автомобиля.
Посмотрев в зеркало заднего вида, Мэрайя встречается с Иэном взглядом:
– Как это случилось?
– Не знаю. – Иэн убирает волосы с Вериного лба, и Мэрайя замечает это движение. – Думаю, она поранилась до того, как я ее нашел.
Мэрайя, притормаживая, ведет машину вниз по изгибу холма. Неужели Вера пыталась покончить с собой? Она не задает Иэну тех вопросов, которые хочет задать. Почему рядом с моей дочерью оказались вы? Почему она не пришла ко мне?
Подъехав к входу отделения экстренной помощи в медицинском центре, Мэрайя впереди Иэна бежит в приемный покой, готовясь уговаривать медперсонал принять их без очереди. Но медсестра безо всяких уговоров, только взглянув на ребенка, потерявшего сознание, и на кровь, которой перепачкана одежда мужчины, вызывает доктора и санитаров с каталкой. Веру увозят так быстро, что Мэрайя едва поспевает бежать следом.
Думать об Иэне ей некогда, и она не просит его тоже пройти в отделение, но не удивляется, когда видит, что он тем не менее идет. В тот момент, когда с Вериной руки снимают вторую перчатку, Мэрайя чуть не падает, но даже не замечает этого. Иэн подхватывает ее.
– Давление?
– Сто на шестьдесят, пульс нитевидный.
– Мне нужна группа крови, перекрестная проба, клинический анализ, анализ на токсины и на электролиты. – Доктор смотрит на неподвижное тело Веры. – Как зовут?
Мэрайя пытается ответить, но голос не слушается.
– Вера, – говорит Иэн.
– Вера! – произносит доктор, наклонившись. – Просыпайся, моя хорошая!
Он выпрямляется и велит медсестре готовить давящие повязки, потом переводит взгляд на Мэрайю:
– Она наглоталась каких-нибудь таблеток? Или, может, выпила что-нибудь из бытовой химии?
– Нет! – в ужасе шепчет Мэрайя. – Ничего такого.
– Когда я нашел ее, – прокашлявшись, вмешивается Иэн, – у нее уже шла кровь. Из-за перчаток я не сразу заметил. Потом она упала в обморок. – Он смотрит на часы. – Это было с полчаса назад.
Врач-стажер ощупывает Верину ступню:
– Ни симптома Кернига, ни симптома Брудзинского, по-моему, нет.
– На колотые раны тоже, кажется, не похоже, – говорит медсестра.
К каталке подходит дежурный врач и начинает давить на Верино плечо.
– Кровотечение не замедляется. Вызовите консультанта по хирургии кисти. Вы отец? – спрашивает он у Иэна.
– Друг, – мотает Иэн головой.
Врачи кажутся Мэрайе огромными стервятниками, слетевшимися к маленькому телу ее дочери. Медсестра поднимает правую руку Веры и сильно нажимает на плечевую артерию. Мэрайя смотрит на рану, которая, как маленький чистый тоннель, проходит сквозь ладонь: в этот момент ее пронзает свет.
Вера вдруг дергает ножкой, ударяя врача-стажера в подбородок.
– Не-е-ет! – кричит она, пытаясь вырваться из рук медсестер, которые крепко прижимают ее к каталке. – Нет! Больно!
Мэрайя делает шаг вперед, но Иэн удерживает ее, положив руку ей на плечо.
– Они знают, что делают, – бормочет он.
Доктор, пытаясь успокоить девочку ласковым голосом, спрашивает:
– Вера, как ты поранила ручки?
– Никак. Я их не… Ой! Из них просто пошла кровь, а пластырь не держался, и… Не надо! Мамочка, скажи им, пусть перестанут!
Стряхнув руку Иэна, Мэрайя бросается к своему ребенку, но ее отталкивают назад, едва она успевает дотронуться до Вериного бедра.
– Уберите ее отсюда! – рявкает врач, но его голос едва пробивается сквозь крики.
Чем дальше Мэрайю уводят, тем громче звучат рыдания, и, проведя несколько секунд в объятиях Иэна, она понимает, что это уже не Вера кричит, а она сама.
Ночью в больнице бывает тихо по-особенному. Эти островки тишины, дрейфующие среди стонов, вздохов и приглушенных гудков, словно бы объединяют людей, которые не разошлись по домам, а все еще бродят по коридорам или сидят у постелей близких. Можно встретить в лифте женщину и сразу понять, что у нее горе. Можно увидеть возле кофейного аппарата мужчину и с первого взгляда определить, что у него рожает жена. Можно, даже не отдавая себе в этом полного отчета, начать расспрашивать незнакомого человека о том, какая беда его сюда привела, хотя при встрече на улице вы бы не обратили на него никакого внимания.
Мэрайя и Иэн стоят, как часовые, у Вериной кровати в детском отделении. Сейчас девочка спокойно спит, ее забинтованные руки сливаются с простыней.
– Как ватные палочки, – произносит Иэн вполголоса.
– Что?
– У нее ручки как ватные палочки. Тоненькие и на концах белые.
Мэрайя улыбается. За последние несколько часов она так отвыкла от этого мимического движения, что теперь ей больно. Вера, повернувшись на бок, продолжает спать. Иэн вопросительно приподнимает брови и кивком указывает на дверь. Они с Мэрайей выходят и идут по коридору мимо медсестер, тихо болтающих за своей стойкой, потом мимо лифта.
– Я до сих пор не поблагодарила вас за то, что вы принесли Веру домой, – говорит Мэрайя и обхватывает себя руками: ей вдруг стало зябко. – Спасибо вам за это и за то, что не включили камеру, не начали фотографировать…
Иэн смотрит ей в глаза:
– А откуда вы знаете?
Почувствовав сухость во рту и в горле, Мэрайя вспоминает, как Иэн сидел на заднем сиденье машины с Верой на руках.
– Просто знаю.
Они останавливаются у стеклянной стены отделения новорожденных. Спеленатые младенцы лежат бок о бок, как продукты на полке в магазине. Один малыш высвободил ручонку из одеяла и размахивает ею, растопырив похожие на лепестки пальчики. Мэрайя не может не заметить, какая у него ладошка – свеженькая, розовенькая и целенькая.
– Вы верите? – произносит Иэн, глядя на детей, но обращаясь к Мэрайе.
На этот вопрос ей отвечать не следует. Это неподходящая тема для обсуждения со скандально известным телеведущим, который сегодня повел себя по-рыцарски, но завтра снова станет их с Верой врагом. Тем не менее за последние несколько часов между ним и Мэрайей образовалась связь, похожая на те тончайшие шелковые нити, которые пауки способны протягивать на огромные расстояния. И пожалуй, Иэн все-таки заслужил ответа.
– Да. Я не знаю, что именно видит моя дочь и почему она видит это. Но я верю, что она говорит правду.
Иэн едва заметно встряхивает головой:
– Я не то имел в виду. Я имел в виду, верите ли вы в Бога?
– Не знаю. Я бы хотела ответить: «Да, конечно!», но, к сожалению, не могу сказать этого с легким сердцем.
– Значит, вы колеблетесь.
Мэрайя поднимает на него глаза:
– Вы тоже.
– Да, но разница между нами в том, что вы, если бы у вас был выбор, предпочли бы верить, а я – нет. – Он прижимает ладонь к стеклу, глядя на младенцев. – «Мужчину и женщину сотворил их…»[19] Но вы же можете под микроскопом видеть, как происходит оплодотворение. Можете наблюдать деление клеток, формирование сердца и так далее. Где же здесь Бог?
Мэрайя вспоминает равви Соломона в хипповой футболке и его попытку примирить Библию с теорией Большого взрыва.
– Может быть, именно благодаря Богу все это и происходит?
Иэн поворачивается к Мэрайе:
– Но нам ведь нужны научные доказательства.
Она думает о тех обстоятельствах, в результате которых попала в Гринхейвен.
– Иногда вещи происходят прямо у тебя на глазах, а ты все равно делаешь ошибочные выводы.
Иэн и Мэрайя с секунду смотрят друг другу в глаза. Мэрайя моргает первая.
– Вам бы домой, хорошенько выспаться…
Иэн потирает шею и слабо улыбается:
– Да уж, было бы неплохо.
Однако он не уходит. Мэрайя ловит себя на том, что оценивающе разглядывает его, как стала бы делать любая женщина на ее месте. Гладкие темные волосы спускаются на лоб острыми пиками. Пальцы длинные. Голубые глаза светятся изнутри.
– Кем вы были раньше? – вдруг спрашивает она.
– Прежде чем реинкарнировал в такого засранца? – смеется он.
– Нет. – Мэрайя краснеет. – Прежде чем стали атеистом. По рождению вы же, наверное, принадлежали к какой-нибудь Церкви? К Епископальной, или Методистской, или Католической?
– К Южной баптистской.
– У вас для этого подходящий голос, – не успев себя одернуть, произносит Мэрайя.
– Зато неподходящее нутро. – Иэн прислоняется к стеклу плечом и скрещивает руки. – Я не смог воспринять образ Христа.
– Тогда, может быть, вам подошел бы иудаизм или ислам?
– Нет, дело не в том, что мне нужен другой мессия. Я не могу смириться с тем, что любой родитель, включая Бога, может сознательно заставить своего ребенка страдать. – Иэн смотрит на младенцев, лежащих рядком. – Я не могу молиться тому, кто это допускает.
От удивления Мэрайя теряет дар речи. Сейчас Иэн Флетчер сформулировал свою мысль так, что трудно не согласиться. Она все еще пытается подыскать какой-нибудь ответ, но он улыбается, выводя ее из раздумий, и мягко говорит:
– В одно я верю на сто процентов: с вашей дочкой все будет хорошо.
Иэн наклоняется, дотрагивается губами до щеки Мэрайи и уходит.
Глава 7
Весь ад… вырвался…
Вера лежит в больнице уже два дня, ее все не выписывают. На мой взгляд, она здорова, если не считать открытых ран на ладонях, да и те, она говорит, больше не болят. Доктор Блумберг, специалист по хирургии кисти, созвал целый консилиум, но поставить Вере диагноз до сих пор не может, а без диагноза не может нас отпустить.
Я пыталась связаться с Колином, но его автоответчик говорит, что он уехал из города, не уточняя куда. Я пыталась звонить каждые несколько часов, но все без толку. Мама говорит, чтобы я беспокоилась о ребенке, а не о Колине. Она дни напролет проводит с нами в больнице и не понимает, почему мне так не терпится, чтобы нас выписали. Ведь сюда, в стационар, к Вере не пропустят ни репортеров, ни религиозных фанатиков.
Сама я, конечно, езжу домой принять душ и переодеться. Лагерь, разбитый у нашей подъездной дорожки, не вырос и не уменьшился. Пассионисты на месте, автодом Иэна Флетчера тоже стоит, хотя о нем самом ни слуху ни духу. Это меня не удивляет, а удивляет то, что во время своей последней прямой трансляции он ни слова не сказал о Вериных ранах.
– Ма, – хнычет Вера, – я тебя уже в третий раз зову!
– Извини, милая, – улыбаюсь я. – Я не слышала.
– Ты слишком занята размышлениями, – ворчит мама.
Я не обращаю на нее внимания.
– Чего ты хотела, Вера?
– Фруктовый лед, красненький.
– Сейчас.
Решив не беспокоить медсестру, я сама иду к холодильнику, стоящему в конце коридора. Открываю дверь палаты и вижу Иэна Флетчера. Он препирается с полицейским, который, к счастью, приставлен следить за тем, чтобы никто из журналистов сюда не проскользнул.
– Я же говорю вам, – требовательно произносит Иэн, – спросите ее, и она разрешит мне войти.
– Спросить о чем?
Он улыбается мне и показывает букет желтых роз:
– Я надеялся повидать пациентку.
– К моей дочери сейчас нельзя, – говорю я, и как раз в этот момент из палаты доносится звонкий Верин голосок:
– Мама, кто там пришел?
Она быстро подползает к спинке кровати и, увидев Иэна Флетчера, заливается краской:
– Я должна сказать вам спасибо за то, что вы меня ночью домой принесли…
Флетчер, невзирая ни на чьи протесты, входит в палату и протягивает Вере цветы:
– Не стоит благодарности. Мы, рыцари, всегда рады помочь прекрасной даме.
Вера хихикает, мама забирает розы:
– Какие роскошные! Куда мы их поставим?
Я, пожав плечами, виновато улыбаюсь полицейскому и закрываю дверь.
– Я еще не встречал леди, которая была бы равнодушна к цветам, – говорит Иэн.
– Мама от них чихает, – отвечает Вера.
– Буду иметь в виду. – Флетчер поворачивается ко мне. – Ну так как она?
– Гораздо лучше.
Он продолжает смотреть мне в глаза:
– Да, выглядит она чудесно.
Мама вклинивается между нами и ставит на тумбочку кувшин с розами. Иэн садится на край кровати:
– Что говорят врачи насчет выписки?
– Пока ничего, – отвечаю я.
– Я очень хочу домой, – говорит Вера. – Здесь плохо пахнет.
– Пахнет больницей, – соглашается Иэн. – Как будто кто-то постоянно чистит туалет.
– А вы когда-нибудь лежали в больнице?
По лицу Иэна пробегает тень.
– Я сам – нет. – Он поднимает глаза на меня. – Можно вас на минутку?
Молча кивнув маме, я выхожу вместе с ним в коридор. Сейчас все встанет на свои места, думаю я. Сейчас он скажет, что помощь помощью, розы розами, а работу никто не отменял и его оператор уже готов снимать Верин исход из больницы.
– О чем вы хотели поговорить?
Иэн совсем близко: мы стоим у одной и той же двери, прислонившись к противоположным косякам. Он прокашливается:
– Если честно…
– Миссис Уайт! – Голос доктора Блумберга заставляет меня вздрогнуть. – Хорошо, что вы здесь. Я хотел поговорить с вами о Вере. Давайте пройдем в комнату отдыха в конце коридора.
Я давно этого ждала и все равно начинаю трястись. Я чувствую, что новость будет плохой. Врачи всегда предлагают родственникам пациента сесть, когда собираются сообщить нечто ужасное. Сейчас он скажет, что у Веры рак, что ей осталось жить три недели и что в этом виновата я. Если бы я была лучшей матерью, то заметила бы тревожные признаки: шишку за ухом или долго не заживающую болячку на коленке.
– Мэрайя, – тихо говорит Иэн, – можно мне с вами?
Он смотрит в спину доктору, шагающему по коридору, потом опять переводит взгляд на меня. Одним своим присутствием он ставит передо мной тысячу вопросов, задевая меня за живое и вместе с тем поддерживая меня, отчего ноги дрожат чуть меньше. Здоровье моей дочери его не касается, и, казалось бы, незачем посвящать его в детали, но он был рядом с Верой, когда все это случилось. Желание на кого-нибудь опереться берет во мне верх над здравым смыслом.
– Да, – шепчу я как в тумане, и мы вместе идем по коридору.
Иэн, сидя рядом со мной, вертит что-то в руках, но я не поворачиваюсь. Если он включает диктофон или готовит блокнот, мне ни к чему это видеть. Я предпочитаю смотреть прямо перед собой, тем более что доктор Блумберг явно затевает какие-то странные манипуляции: просит у Иэна ручку и достает из кармана нечто завернутое в полиэтилен.
– Видите это пирожное?
Я внимательно смотрю на слойку с вишневым джемом и творогом. Доктор насквозь, вместе с упаковкой, протыкает ее ручкой.
– Вот так выглядит проникающая рана. Колотая. – Он возвращает Иэну испачканную ручку и указывает в центр пирожного. – Посмотрите: тесто разорвано, творог и джем перемешались, начинка вытекает. При проникающем ранении кисти руки тоже происходит разрыв и деформация ткани. Образовавшееся отверстие заполняется сгустками крови и частичками разорванной кожи. Чаще всего возникает гематома, нередко бывает повреждена кость. – Доктор Блумберг поднимает глаза на меня. – Раны вашей дочери выглядят совершенно иначе.
– Может, они не сквозные? – предполагаю я.
– Сквозные. Но при этом поразительно чистые. На рентгеновских снимках, которые лежат у меня в кабинете, видны идеально круглые маленькие дырочки в кости и ткани… но признаков травмы как таковой нет.
Я совершенно растеряна:
– Это хорошо?
– Это необъяснимо, миссис Уайт. Как вы знаете, я целых два дня совещался с коллегами, и мы единодушно пришли к выводу: никакой предмет не мог войти в ладонь Веры с одной стороны и выйти с другой, не создав при этом серьезной травмы или хотя бы просто не порвав ткань.
– Но у нее же кровь шла. И от этого она упала в обморок.
– Я знаю, – говорит доктор Блумберг. – Однако кровотечение было гораздо слабее, чем при обычном ранении. От такой потери крови сознание не теряют. Раны вашей дочери ведут себя как колотые, но по визуальным признакам таковыми не являются.
– Не понимаю…
– Вы когда-нибудь читали о людях, которые получали черепно-мозговую травму, а потом начинали бегло говорить по-китайски или по-французски? – спрашивает меня доктор. – Человек разбивает голову о телеграфный столб и после этого по какой-то причине начинает понимать язык, которого раньше не понимал. Такое случается не каждый день, но все-таки случается. И с точки зрения медицины это очень трудно объяснить. – Он делает глубокий вдох. – Тщательно проанализировав ситуацию, мы с моими коллегами решили поставить вопрос о том, действительно ли Вера поранила руки, или же они просто начали кровоточить.
Флетчер тихонько присвистывает:
– Вы утверждаете, что у нее стигматы.
– На данный момент я не могу поставить такой диагноз окончательно…
– Стигматы? – переспрашиваю я, перебивая доктора.
Он, явно смутившись, делает паузу, потом неуверенно говорит:
– Как вы знаете, стигматами называют отверстия, повторяющие крестные раны Христа. Это, миссис Уайт, медицински необъяснимые случаи, когда у людей кровоточат кисти рук, ступни или бока, но признаков настоящей травмы нет. Иногда такие явления сопровождают религиозный экстаз. Отверстия могут появляться и исчезать, а могут кровоточить хронически. Почти всегда они бывают болезненными. История знает несколько случаев, когда врачи действительно ставили такой диагноз.
– То есть вы хотите сказать, что моя дочь… Нет!
Вера никогда не впадала в религиозный экстаз. И откуда у нее могут быть крестные раны, если она даже не знает, что такое распятие? Я съеживаюсь:
– Эти исторические случаи… когда они были?
– Несколько столетий назад, – признается доктор Блумберг.
– А сейчас, – говорю я, – тысяча девятьсот девяносто девятый год. Такие вещи больше не происходят. Сейчас шарлатанов, которые уверяют, что у них раны как у Христа, наверняка выводят на чистую воду: делают им рентген и разные анализы… – Я поворачиваюсь к Иэну Флетчеру. – Ведь так?
Но теперь он молчит.
– Покажите мне ее руки! – требую я.
Кивнув, врач встает и направляется в нашу палату. Я – за ним.
– Милая, – бодро говорю я Вере, – доктор хочет тебя осмотреть.
– А потом меня отпустят домой?
– Там видно будет.
Стоя рядом с доктором Блумбергом, я наблюдаю за тем, как он снимает многослойные повязки. Их меняют каждый день, но после сцены в приемном покое медперсонал старается, чтобы Вера не видела своих ран. Осторожно размотав бинты пинцетом, доктор включает лампу на прикроватной тумбочке и пересаживается. Теперь его спина заслоняет от Веры ее собственные руки. Наконец он полностью освобождает правую ладонь от повязок, и я вижу отверстие. Маленькое, всего несколько миллиметров в диаметре, но оно есть. Вокруг синяк. В стороны расходятся лучи засохшей крови. Вера шевелит пальчиками, и на долю секунды внутри раны показывается тоненькая, как иголка, косточка. Но свежая кровь не течет.
Доктор Блумберг ощупывает края отверстия. Вера морщится, начинает ерзать и в какой-то момент подается в сторону настолько, что видит свою руку. Поднимает ее и смотрит в дырочку, сквозь которую с противоположной стороны проходит свет. Мы все перестаем дышать.
Через несколько секунд раздается Верин крик.
Доктор Блумберг нажимает на кнопку вызова медсестры. Иэн Флетчер и мама вдвоем держат Веру.
– Милая моя, – говорю я успокаивающим голосом, – все хорошо. Доктор тебе поможет.
– Мамочка, у меня в руке дырка! – кричит она.
Медсестра вбегает с пластиковым подносом, на котором лежит шприц. Доктор Блумберг крепко хватает Веру и вонзает иглу ей в плечо. Она еще несколько секунд сопротивляется, а потом обмякает.
– Мне жаль, что так получилось, – бормочет доктор. – Думаю, девочке лучше оставаться у нас. Я считаю, к ней нужно пригласить консультанта-психиатра.
– По-вашему, она сошла с ума? – Я истерически повышаю голос. – Вы же видите ее руки! Она ничего не выдумывает!
– Я не сказал, что она сошла с ума. Просто мозг – очень мощный орган. Он точно так же, как и вирус, может заставить организм заболеть. А я, честно говоря, сталкиваюсь с подобной ситуацией впервые. Я не знаю, возможно ли, чтобы кровотечение было вызвано самовнушением.
Слезы наворачиваются мне на глаза.
– Ей семь лет! Зачем бы она стала внушать себе такое?
Я сажусь рядом с Верой и глажу ее светловолосую головку. Сон разгладил черты лица, между приоткрытыми губками надувается пузырь. Я слышу, как доктор за моей спиной тихо разговаривает с мамой, потом слышу, как дверь дважды открывается и закрывается.
Маленькие девочки мечтают о том, чтобы быть принцессами и ездить на собственном пони. О бальных платьях и украшениях. А ни в коем случае не о том, чтобы иметь кровоточащие раны, как у Иисуса.
Моего виска мягко касается голос Иэна Флетчера:
– Однажды я брал интервью у монахини-кармелитки. Ей было семьдесят шесть лет, в монастыре она жила с одиннадцати. Настоятельница утверждала, что эту женщину, сестру Мэри Амелию, Господь благословил стигматами. – Я медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть Иэну в глаза, а он продолжает: – Все считали это чудом, пока я не заметил вязальный крючок, который сестра носила в подгибе своего одеяния. Оказалось, грань между религиозным экстазом и религиозным безумием очень тонка.
– Ее руки, руки той монахини, выглядели совсем не так, как Верины.
– Что вы хотите этим сказать?
Иэн пожимает плечами:
– Что ее руки выглядели по-другому. Только и всего.
Аллен Макманус считает, что заключил в целом выгодную сделку: за пиццу с пепперони и шесть банок пива Хенри, молодой компьютерщик, подрабатывающий в газете «Бостон глоб», добудет закрытую информацию о семье Уайт.
– Почему так долго? – спрашивает Аллен, двумя пальцами отбрасывая в сторону потные спортивные штаны, чтобы сесть на край кровати Хенри.
– У меня модем старый. Притормози.
Но Аллену трудно притормозить. Чем больше он узнаёт, тем больше нервничает. Ему вспоминаются цитаты из Апокалипсиса и рассказы о мучениях грешников в аду, которыми сестра Таломена устрашала его в пятом классе. Аллен много лет не исповедовался и не причащался. Церковь прочно ассоциируется у него с тупостью монахинь, преподававших в школе, где он учился. И все-таки католицизм въедается в человека глубоко, и сейчас эта девочка заставила Аллена забеспокоиться: а вдруг, отвернувшись от Бога, он совершил ошибку? Сколько раз нужно прочесть «Отче наш» и молитву Деве Марии, чтобы искупить этот грех?
Наконец информация загрузилась. Хенри тычет пальцем в экран:
– Оплата покупок кредитной картой. Карта оформлена на мамашу.
Аллен смотрит: продукты, детская одежда. Ничего интересного.
– Гляди-ка! И коммунальные услуги все оплачены.
– Ага. Давай проверим мужа.
Пальцы Хенри быстро пробегают по клавиатуре, и на мониторе появляется история операций по карте «Американ экспресс».
– Фью! – медленно присвистывает парень. – Похоже, мистер Уайт в командировках времени даром не теряет. В студию бальных танцев с кем-то ходил.
– Муж завел роман на стороне, – фыркает Аллен, – тоже мне сенсация!
Амурные похождения отца вряд ли могут сделать из ребенка ложного мессию. На такой обман идут либо те, кто хочет привлечь к себе внимание, либо те, у кого просто не все дома.
– Бинго! – кричит Хенри. – Он есть в судебной базе данных Нью-Гэмпшира. Информация об исках, постановлениях и всякой такой фигне систематизируется и хранится в электронном виде. Кажется, мистер Уайт пытался запихнуть свою женушку в психушку. И у него это получилось.
– Дай-ка посмотреть. – Аллен пересаживается к компьютеру и прокручивает страницу. – Вот это да!
Он читает судебное решение, в соответствии с которым Мэрайя Уайт была помещена в психиатрическую больницу Гринхейвен, и многочисленные протесты Милдред Эпштейн, пытавшейся освободить дочь.
Хенри разваливается на кровати и жует пиццу.
– Да, старик, много чокнутых на свете, – говорит он, выковыривая застрявший между зубами кусочек пепперони.
Но Аллен его не слушает. Психиатрическая больница. Теперь ситуация постепенно проясняется. Семилетние дети не начинают разговаривать с Богом просто так. Им в этом кто-нибудь помогает. И чаще всего, наверное, это бывает человек, у которого не все в порядке с головой. Кто загремел в психушку один раз, от того жди новых заскоков.
Аллен встает, вынимает из бумажного пакета банку пива и бросает ее Хенри.
– Супер! – говорит тот. – За что пьем?
По лицу Аллена медленно расползается улыбка.
– За атеизм.
Слухи о девочке со стигматами распространились по больнице. Медсестры приходят к Вере под каким-нибудь предлогом, садятся на постель и начинают задавать вопросы. Одна женщина на несколько секунд вложила в Верину забинтованную ручку медальон с изображением апостола Иуды Фаддея.
Дочка, похоже, не знает, как ей на все это реагировать. Когда не спит, она вежливо отвечает посетителям, которые расспрашивают ее о школе и о любимых мультиках, а когда спит, незнакомые люди дотрагиваются до ее лица и волос, как будто одно прикосновение к ней может их от чего-то оградить.
Моя мать постоянно на нервах. «Это ничего не значит, – говорит она всем, кто соглашается слушать. – Стигматы-шмигматы… Мы, евреи, пять тысяч семьсот лет ждем своего мессию. Неужели сейчас мы начнем верить в Христа?» Один раз, когда Вера спала, мама отвела меня в сторону:
– Тебя все это не напрягает?
– Напрягает, естественно, – отвечаю я разгоряченным шепотом. – Или ты думаешь, я нарочно мучаю собственную дочь?
– Я имею в виду католицизм. Католицизм! О Боже мой! Все эти люди являются сюда с таким видом, будто Вера их святая.
– Оттого что у нее кровоточат руки, она католичкой не стала.
– Очень на это надеюсь, – произносит моя мама с нажимом.
Хорошо, что она оказалась в кафетерии – покупала для Веры «Джелл-О», – когда в палату вошел отец Макреди.
– Как поживаете, Шарлотта? – спрашивает он у медсестры, которая причесывает мою дочь и прячет волоски в карман, думая, что я не вижу. – Как дети?
– Спасибо, отец, у нас все хорошо. Вы, наверное, слышали, какие вещи тут происходят?
– Да, одна сотрудница церковной конторы работает здесь санитаркой на общественных началах.
Когда медсестра уходит, священник садится на освобожденный ею стул:
– Привет, я отец Макреди.
– Что это у вас за белая штучка на шее? – спрашивает Вера.
– Такие рубашки нужны для того, чтобы все сразу понимали, что человек служит в церкви, – объясняю я.
Вера морщит лобик:
– А я думала, он чей-то папа…
– Это многих сбивает с толку, – улыбается священник, осторожно приподнимая Верину забинтованную руку. – Я слышал, ты с Богом разговариваешь. Я бы тоже хотел.
– Она и вам так сделала, что у вас ладошки болят?
Я настораживаюсь. До сих пор мне не приходило в голову узнать у дочки, что ее Бог говорит ей по поводу происходящего.
– Нет, Вера. Господь не нанес мне таких ранений, – отвечает священник, как мне показалось, с сожалением.
В этот момент входит мама с лимонным желе «Джелл-О» на подносе.
– Деточка, красненького сегодня не было, но… – Тут ее взгляд падает на священника. – Ну начинается, – ворчит она.
– Вы, должно быть, миссис Эпштейн? Рад познакомиться с вами.
Моя мать поджимает губы:
– К сожалению, не могу сказать того же.
– Мама!
– Но это правда! После того, что со мной случилось, я ценю каждый день своей жизни и не намерена терпеть присутствие священника, который пытается обратить мою внучку в католицизм.
– Поверьте, я не собираюсь обращать вашу внучку…
– Ну конечно! Вы думаете, она уже наполовину обращена, раз у нее кровоточат руки! Стигматы! Моя тетя Фанни перевернулась бы в гробу!
Я закатываю глаза и беру священника за локоть.
– Мама, может, ты лучше поможешь Вере съесть желе?
– Хорошо, а ты пока выпроводи этого господина.
– Мне ужасно неловко, – извиняюсь я, как только мы с отцом Макреди выходим в коридор. – Моя мама довольно тяжело воспринимает все это.
– А вы?
– Я все еще не привыкла к тому, что Вера разговаривает с Богом. А переход, так сказать, на следующую ступень – это у меня вообще в голове не укладывается.
Отец Макреди с улыбкой отвечает:
– Стигматы – дар Божий, если это, конечно, они.
– Так себе дар. Дочке больно, она пугается, когда видит свои раны.
Я понимаю: не случайно слово «стигмат» происходит от слова «стигма».
– Миллионы людей сказали бы, что ваша дочь отмечена благословением.
– Сама она так себя не чувствует, – говорю я, и, к моему смущению, голос у меня начинает дрожать. – Знаете, когда это началось, она надела перчатки. Стыдилась показать мне, что у нее кровь.
Отец Макреди смотрит на меня с интересом:
– Я мало знаю о стигматиках, но, насколько мне известно, они обычно не показывают своих ран окружающим, а прячут их.
Несколько секунд мы идем молча, потом я останавливаюсь. Мы стоим у стеклянной стены отделения новорожденных, перед которой несколько дней назад я стояла с Иэном Флетчером.
– Я бы хотела вам кое в чем признаться.
– Мне многие люди кое в чем признаются. Такая уж у меня профессия.
– Однажды я пробралась на исповедь.
– Вы исповедуетесь в том, что исповедались? – смеется отец Макреди.
– Мне было десять лет. Мне захотелось посмотреть, как это происходит. Но я думала, что, поскольку я не католичка, сработает какой-нибудь датчик и лампочка замигает.
– Нет, мы, в отличие от протестантов, новомодными технологиями не увлекаемся, – улыбается священник, прислоняясь к стене. – Честно говоря, я всегда восхищался способностью иудеев жить без исповеди. Кстати, можете передать это вашей маме.
– Передам, пожалуй.
– Видите ли, католик грешит, потом исповедуется, читает несколько молитв, и грех снимается с его души. А иудей, если я правильно понимаю, носит свою вину вечно, как верблюд. Такая перспектива, наверное, служит очень эффективным сдерживающим средством. – Опомнившись, отец Макреди поворачивается ко мне. – Я не знаю, миссис Уайт, действительно ли Бог разговаривает с вашей дочкой. Но я бы хотел в это верить. Что бы там ни говорили другие священники, я убежден: светлая душа не дается человеку Церковью, а привлекает его в Церковь. Вырастает же она откуда-то из глубины человеческой натуры. У вашей дочери душа очень светлая. Хорошо. Судный день еще не настал, посреди нашего городка не разверзлось огненное озеро. Свиток с именами еще не развернут. Ваша дочь – просто еврейская девочка, чьи раны могут оказаться стигматами. И она просто видит Бога в женском обличье. Признáюсь вам, что, хотя вышестоящие могут со мной не согласиться, я не вижу в этом всем ничего шокирующего. Может быть, в понимании Господа это выигрышный билет – помочь многим разным людям обратиться к Нему.
– Но Вера этого никогда не хотела. Она никого не спасала, ни принимала осознанно никаких мук. Она просто испуганный ребенок.
Отец Макреди долго смотрит на меня, потом говорит:
– Она еще и Божье дитя, Мэрайя.
Я скрещиваю руки на груди, чтобы они не дрожали:
– Вот здесь-то вы и ошибаетесь.
Отец Макреди запирает дверь, ведущую из служебной части дома священника в жилую. Медленно проходит в кухню, садится за изрезанный ножом стол и смотрит на пылинки, плавающие в солнечном луче. Встает и вынимает из холодильника бутылку. Он не склонен к алкоголизму. Просто сегодня ему хочется выпить свое вечернее пиво, не дожидаясь ужина.
Проблема в том, что Мэрайя Уайт глубоко симпатична отцу Макреди. Но еще глубже он любит свою Церковь.
– Я должен думать не о них, а о том, как будет лучше для всех, – бормочет он себе под нос и махом допивает пиво.
За десятилетия служения он дважды имел дело с визионерством или мнимым визионерством. Во Вьетнаме один солдат заявил, что в джунглях ему явилась Дева Мария. А второй случай был щекотливый: шестнадцатилетняя девушка из бедного квартала якобы забеременела от Святого Духа. Отец Макреди доложил об этом начальству, и все, затаив дыхание, стали ждать появления ребенка. Родился совершенно нормальный малыш с ДНК недавно уволенного руководителя хора.
А со стигматами отец Макреди никогда не сталкивался. Вздохнув, он берет с полки потрепанный телефонный справочник и находит там номер канцелярии манчестерского епископа.
Из газеты «Бостон глоб», 17 октября 1999 года:
МАТЬ ВИЗИОНЕРКИ «ПСИХИЧЕСКИ НЕУРАВНОВЕШЕННА»
«Если ты это видишь, они придут» – под таким девизом, вероятно, живет семилетняя нью-ханаанская девочка, которая якобы видит Бога. Набожные и любопытные стекаются в городок, чтобы посмотреть на ребенка, творящего чудеса.
Однако причина божественных видений может оказаться гораздо более приземленной, чем эти люди предполагают. По имеющимся сведениям, мать девочки несколько лет назад проходила лечение в частной психиатрической больнице Гринхейвен. Бывший сотрудник этого медицинского учреждения, чьего имени мы по его просьбе не разглашаем, подтвердил, что в 1991 году Мэрайя Уайт на протяжении четырех месяцев была его пациенткой. Говорить о том, в чем заключалось ее заболевание, он отказался.
Как сообщил нам доктор Джосайя Хеберт, возглавляющий кафедру психиатрии в Гарвардском университете, многие распространенные психотические явления бывают связаны с религией. «Если Бог посещал миз Уайт в галлюцинациях, – пояснил профессор, – это не значит, что у ее дочери непременно будут такие же видения. Но при нормальных отношениях между детьми и родителями одобрение матери чрезвычайно важно для ребенка, и он может использовать самые разнообразные способы, чтобы заслужить материнскую похвалу. Вероятно, в данном случае следует вести речь не о визионерстве, а о желании маленькой девочки любой ценой привлечь внимание мамы». На вопрос о вероятной природе чудес, якобы совершаемых юной жительницей Нью-Ханаана, доктор Хеберт ответил, что подобные явления находятся вне научной сферы и даже вне сферы здравого смысла.
Относительно того воодушевления, с которым многие откликнулись на слухи о «визионерстве» ребенка, профессор говорит: «Я не считаю, что подобные заявления девочки можно принимать всерьез, не проанализировав факторов, влияющих на ее развитие. А эти факторы скорее могут оказаться нездоровыми, чем сверхъестественными».
Равви Даниэль Соломон застал меня врасплох.
Сегодня во второй половине дня доктор Блумберг наконец-то выписал нас. Я только что уложила Веру и мыла посуду после обеда. Вдруг в дверь стучат. Равви Соломон каким-то образом умудрился прокрасться к дому, хотя полиция никого не пускает. От удивления я невольно делаю шаг назад, позволяя ему войти. У него дикие глаза, волосы, собранные в длинный хвост, перепутались, африканская рубашка измята.
– Извините, – говорит он, нервно теребя янтарные бусы, – я понимаю, как я не вовремя…
– Ничего-ничего. Раз уж вы преодолели такие препятствия, – я киваю на его одежду, – то проходите, конечно.
Равви Соломон оглядывает себя и как будто бы удивляется тому, что весь перепачкан.
– Не зря нас называют избранным народом, – усмехается он и бросает взгляд вверх, в направлении комнаты Веры.
Мое лицо каменеет.
– Она спит.
– Я, вообще-то, к вам пришел. Вам приносят «Бостон глоб»?
– Газету? – тупо спрашиваю я.
Неужели у этого раввина хватило наглости говорить о моей дочери с журналистами? Я почти зло выхватываю «Глоб» из его протянутой руки. На четвертой странице кричащий заголовок: «МАТЬ ВИЗИОНЕРКИ „ПСИХИЧЕСКИ НЕУРАВНОВЕШЕННА“».
Когда вам есть что скрывать, вы не переставая строите стену, чтобы надежнее скрыть свое прошлое от посторонних глаз, и убеждаете себя в том, что она толстая и прочная. Если, просыпаясь, вы не видите спрятанного за ней чудовища, у вас может возникнуть иллюзия, будто оно действительно исчезло. Тем больнее вам бывает в такие моменты, как этот, когда ваша стена оказывается прозрачной как стекло и в два раза более хрупкой. Я бессильно опускаюсь на ступеньку лестницы:
– Зачем вы принесли мне это?
– Рано или поздно газета все равно попала бы к вам в руки. Я решил, что это будет мицва, если я вам ее принесу. Ведь дурные вести легче получать от друзей.
То есть он мне друг?
– Я действительно лежала в психиатрической больнице, – зачем-то признаюсь я. – Муж поместил меня туда после попытки самоубийства. Но у меня не было галлюцинаций, как говорит этот… идиот. Я не видела Бога. И не могла передать таких видений Вере.
– Я знаю, миссис Уайт.
– Знаете? Откуда? – произношу я с горечью.
Равви Соломон пожимает плечами:
– Существует теория о том, что в каждом поколении рождается тридцать шесть истинных праведников. Мы называем их ламедвавниками: буквой «ламед» обозначается число тридцать, буквой «вав» – шесть. Это, как правило, тихие мягкие люди, иногда не имеющие образования. То есть они похожи на вашу девочку. Эти люди никуда не рвутся, не норовят пробить себе дорогу. Их мало кто знает. Но они есть, миссис Уайт. И благодаря им мир вертится.
– Вы нисколько не сомневаетесь в этой теории? И в том, что моя дочь – одна из таких людей?
– Я нисколько не сомневаюсь, что мир вертится уже очень давно. И да, я хотел бы верить, что ваша дочь одна из них. – (Наверху бьют часы.) – А вы бы не хотели?
Монсеньор Теодор О’Шонесси перезванивает отцу Макреди только вечером следующего дня. Сделать это раньше ему не позволяли бесконечные административные проблемы маленькой епархии: финансовые тяготы приходских школ и благотворительных больниц, вопросы страхования… Очень много времени отняло пренеприятное судебное разбирательство по поводу событий, произошедших летом 1987 года во время паломнической поездки с участием манчестерского священника и группы мальчиков. Наконец-то сев в свое любимое старое кожаное вольтеровское кресло, епископ берет в руки листок, на котором записано сообщение отца Макреди, и набирает номер.
– Джозеф! – весело произносит он, когда на том конце отвечают. – Это монсеньор О’Шонесси. Давненько мы с вами не виделись, да? – Вообще-то, они не виделись очень давно. Епископ даже не уверен в том, что лицо, которое он себе представляет, действительно принадлежит отцу Макреди из Нью-Ханаана, а не отцу Макдугалу из Нью-Лондона. – Вы хотели поговорить со мной о пенсионерах?
– Нет, – отвечает отец Макреди, – о юной визионерке.
– Ох, боюсь, моя Бетти стала старовата для секретарской работы. Она уже почти ничего не слышит, но у меня все не хватает духу ее уволить. Так что же у вас там за визионер?
Если бы речь действительно шла о пенсионерах – кто-нибудь, например, выделил бы средства на строительство дома престарелых, – это было бы хорошо. В последнее время на епархию вылили много грязи в связи с этим педофильским скандалом. Не мешало бы подправить репутацию. Ну а божественные видения… От них скорее следует ждать новых неприятностей.
– В нашем городе есть семилетняя девочка, которой, похоже, является Господь. – Поколебавшись, отец Макреди добавляет: – Правда, формально она иудейка.
– Тогда это не наша проблема, – с облегчением вздохнув, отвечает епископ.
– Но у нее, вероятно, стигматы.
Подумав, монсеньор О’Шонесси решает, что у него выдалась слишком тяжелая неделя, чтобы самостоятельно разбираться еще и с этим.
– Знаете, как мы с вами поступим? Такие вещи вне моей компетенции, поэтому я позвоню епископу Эндрюсу.
– Но…
– Никаких «но», – произносит монсеньор О’Шонесси великодушно, – я охотно сделаю это для вас. Всего доброго.
И он кладет трубку, прежде чем нью-ханаанский священник успевает сказать, что Бог, которого видит Вера Уайт, – женщина. Тяжело вздохнув, Джозеф возвращает телефон на место и думает: может, это и к лучшему, что он меня не дослушал.
Лас-Вегас нравится Колину Уайту тем, что здесь ничто никогда не закрывается. Как торговый представитель своей фирмы, он побывал и в Вашингтоне, и в Сиэтле, и в Сент-Поле, и в Сан-Диего. Во всех этих городах к полуночи тротуары пустеют. А Лас-Вегас до утра пульсирует, как артерия. Он засасывает тебя и соблазняет.
Что в Лас-Вегасе плохо, так это невозможность нормально спать. Колин и сам не знает, почему ему не спится. Может быть, виноваты яркие неоновые вывески, которые светят прямо в окно номера отеля, превращая ночь в искусственный день. А может, Колину трудно привыкнуть к тому, как новая жена ворочается во сне. Или он думает о Вере, о том, в какое неопределенное положение он ее поставил, о том, какой из него получился отец.
Джессика спит, свернувшись в клубок, а Колин встает и выходит в смежную со спальней гостиную. Когда глаза привыкают к темноте, он видит на подлокотнике дивана недоеденное яблоко из подаренной отелем фруктовой корзины. Берет его, со вздохом садится и, жуя, протягивает руку к пульту от телевизора.
Показывают рекламный ролик, расхваливающий преимущества отдыха в Нью-Гэмпшире. Колин смотрит на яркую осеннюю листву, на профиль Старик-горы, напоминающий морщинистое лицо, на крутые горнолыжные спуски. Почувствовав острую тоску по дому, он откладывает яблоко и подается вперед, упершись локтями в колени.
Если бы не его нежелание огорчить Джессику, он бы сократил их медовый месяц. Прежде чем начинать новую жизнь, он хотел бы решить проблемы старой: извиниться перед Мэрайей за то, что они просто не созданы для того, чтобы быть вместе, почувствовать на своих руках вес легкого Вериного тела, вдохнуть запах ее волос, поправляя ей одеяло. Ему бы хотелось, чтобы его кишки не завязывались больше морским узлом, когда он произносит слово «семья».
На экране появляется отель «Маунт Вашингтон», снятый с высоты птичьего полета. Колин берет телефон, начинает набирать свой бывший домашний номер, но, вспомнив, что в Нью-Гэмпшире половина пятого утра, кладет трубку. Вера сейчас, конечно, спит.
Маленькую комнату наполняют знакомые звуки, которыми начинается шоу «Голливуд сегодня вечером!». И зачем среди ночи показывать эту чушь? Колин растягивается на диване, закрывает глаза и только чуть-чуть приоткрывает их, когда слышит Петру Саганофф. Он, может, и устал, но все-таки не умер. Ее бархатистый голос обволакивает его, как одеяло. Когда на экране появляется ярко-синяя надпись: МАЛЕНЬКАЯ СВЯТАЯ?
– На прошлой неделе, – говорит Саганофф, – у нас в студии побывала мама Рафаэля Чиверно, малыша, который чудесным образом исцелился от СПИДа, после того как с ним поиграла семилетняя девочка. Сад, где это происходило, сейчас находится прямо за моей спиной.
Колин щурится, пытаясь понять, почему картинка на экране кажется ему странно знакомой.
– Нам стало известно, – продолжает ведущая, – что на днях маленькая целительница была госпитализирована с загадочным заболеванием. – (Сменяя друг друга, на экране появляются фотографии католических храмов с витражными окнами.) – На протяжении веков христиане верили, что, достигая религиозного экстаза, святые получают стигматы – раны, подобные тем, которые были нанесены Иисусу при распятии. По непонятным медицине причинам у стигматиков кровоточат ладони, ступни или бока. – Закадровый голос Петры Саганофф начинает усыплять Колина. – Для маленькой жительницы Нью-Гэмпшира стигматы – это всего лишь очередное доказательство того, что она отмечена Богом.
Теперь ведущая стоит перед каменной стеной, вдоль которой на одеялах и спальных мешках расположились люди с цветами, четками и фотоаппаратами.
– Как видите, претензии девочки получили широкое признание. Число людей, стекающихся к ограде этого сада, растет с каждым часом. Сейчас здесь более двухсот человек. Они слышали о чудесах, творимых маленькой визионеркой, и надеются так или иначе войти с ней в контакт.
– Что известно о состоянии здоровья ребенка? – спрашивает Петру Саганофф ее соведущий.
– Как нам удалось выяснить, Джим, девочку выписали из больницы. Но сумеет ли маленькая целительница исцелить саму себя, пока неизвестно. С вами была Петра Саганофф. Смотрите «Голливуд сегодня вечером!».
Колин садится, вдруг поняв, в чем дело: скандально известная телеведущая стоит на подъездной дорожке, ведущей к его собственному дому.
– Знаете что? – говорит Иэн, прерывая Дэвида, который так и остался стоять с разинутым ртом. – Ваши оправдания мне на фиг не нужны! Ваша работа – сообщать мне, о чем пишет «Бостон глоб», а вы умудрились пропустить такое!
Знаменитый телеатеист кричит все громче и громче, заставляя юного ассистента пятиться к узкой двери «Виннебаго». Вырвав из дрожащих рук парня вчерашнюю газету, он едва бросает в его сторону гневный взгляд, и тот мгновенно исчезает.
Иэн падает на неудобный диван и еще раз прочитывает статью, чтобы ничего не упустить из виду. Он должен бы прыгать до потолка от радости: на Веру брошена тень, причем дурная слава охотника за сенсациями, вторгшегося в чужую частную жизнь, досталась не ему, Иэну, а другому журналисту. Этот Аллен Макманус превзошел его ожидания, проделав отличную работу: не только раскопал в судебном архиве постановление о насильственной госпитализации Мэрайи Уайт, но и получил у врача психушки подтверждение того, что женщина действительно там лежала. При других обстоятельствах Иэн пригласил бы Макмануса на импровизированную пресс-конференцию и намекнул бы, как еще можно опорочить семью Уайт.
Но вместо этого Иэн только спрашивает себя, какого черта он анонимно позвонил в редакцию «Бостон глоб» двенадцать дней назад. Закрыв глаза, он бьется затылком о стену. И зачем ему понадобилось запускать этот мяч в игру? Ах да, воскрешение Милли Эпштейн… Мимо такого события Иэн, конечно, пройти не мог. Если честно, он проделывал подобные номера уже сотню раз, поскольку придерживался принципа: чем больше сомнений посеешь, тем больше единомышленников приобретешь. Проблема не в том, что он направил журналиста по чьему-то следу. Проблема в том, что он направил журналиста по следу Мэрайи Уайт.
А она, черт подери, нравится Иэну. Он понимает, как это мешает работе, но ничего не может с собой поделать. Простое физическое притяжение можно было бы подавить, но здесь все серьезнее. Иногда Иэн даже жалеет о том, что Мэрайя замешана в этой истории, которая плохо для нее закончится. Это незнакомое чувство до смерти пугает его.
Стук в дверь выводит Иэна из задумчивости. Он ожидает увидеть кающегося Дэвида, который будет просить не увольнять его, но на пороге стоит какой-то совершенно незнакомый человек – лысеющий блондин средних лет с небольшим пузом. Спортивная куртка чем-то заляпана возле молнии.
– Привет! Вижу, вы уже мой фанат! – говорит мужчина; Иэн смотрит на газету «Бостон глоб», которую по-прежнему держит в руке. – Аллен Макманус. Для меня честь – познакомиться с вами. Я приехал, чтобы продолжить серию статей. Вижу ваш автодом и… Что тут скажешь? Думаю, нас обоих привело сюда одно и то же. Мысли великих сходятся.
– Вы тут ни при чем.
– Но…
Иэн хватает протянутую руку Макмануса, которую до сих пор игнорировал, и, как показалось бы прохожему, пожимает ее, а на самом деле больно стискивает.
– Я работаю один, – говорит он сквозь зубы. – И если вы хотя бы заикнетесь, будто я имею какое-то отношение к той ерунде, которую вы печатаете, я вытащу из вашего шкафа столько скелетов, что ваше начальство больше не доверит вам даже алфавит написать, не говоря уже о некрологах.
После этих слов Иэн с величайшим удовлетворением захлопывает дверь перед носом репортера.
Когда Константину Кристоферу Эндрюсу было семь лет, он уже пришивал к своей одежде колючую проволоку. Ему казалось, что единственный способ не умереть в том же квартале, где он родился, – это каяться так, чтобы Бог его заметил. Мать, приплывшая в Америку с Сицилии и до конца дней не научившаяся говорить по-английски, всегда верила, что мальчик станет священником. Ведь он родился с красной отметиной в форме креста на животике. Подрастая, Константин часто слышал об этом и в итоге сам стал считать служение Богу своим единственным предназначением.
Он любил Католическую церковь. Благодаря ей он, живя в нищем вонючем иммигрантском гетто, получал еженедельную порцию ярких красок и позолоты. В награду за усердие его быстро продвигали по церковной иерархической лестнице. Пятнадцать лет назад он стал епископом. Пять лет назад хотел уйти в отставку, но понтифик ему не позволил.
Его служение Церкви уже так давно сводится к подмасливанию колес крупных компаний по сбору средств, что он совершенно отвык от общения с простыми католиками и потому был совершенно обескуражен, когда монсеньор О’Шонесси позвонил ему и рассказал о девочке, у которой якобы открылись стигматы.
– А что у нее кровоточит? – спрашивает епископ Эндрюс с раздражением, поскольку из-за этого звонка он опаздывает на торжественный завтрак в итальянском культурном центре, на который были приглашены богатейшие манчестерские бизнесмены-католики. – Руки, ноги, бока?
– Насколько мне известно, только ладони. И она, кажется, еврейка.
– Вот как? В таком случае пускай ею занимаются раввины.
– Они бы и рады. Только о стигматах написали в газетах. Отец Макреди говорит, что возле дома этой семьи уже побывало около трехсот католических верующих. – Кашлянув, монсеньор О’Шонесси добавляет: – Еще ходит слух об эпизоде предполагаемого воскрешения из мертвых.
– Говорите, этим заинтересовалась пресса? – задумавшись, спрашивает епископ Эндрюс.
За годы, прожитые в среде высшего католического духовенства, он успел заметить, что Церковь получает более щедрые пожертвования, когда вера подкрепляется хорошим пиаром. Если к декабрю его нынешняя кампания по сбору средств увенчается успехом, он, вероятно, позволит себе съездить ненадолго в Скоттсдейл поиграть в гольф.
Уже не в первый раз он думает о том, как бы ему хотелось быть епископом какого-нибудь большого города вроде Бостона, а не возглавлять бедную епархию в южной части Нью-Гэмпшира.
– В этом году я направил троих человек в семинарию Святого Иоанна. Думаю, они смогут прислать эксперта, чтобы он оценил ситуацию.
– Очень хорошо, Ваше преосвященство. Я извещу об этом отца Макреди.
Закончив разговор с монсеньором О’Шонесси, епископ Эндрюс звонит ректору бостонской семинарии и с минуту ведет беседу о последнем матче с участием баскетбольной команды «Бостон селтикс». Лишь затем он, пустив в ход свое фирменное взвешенное очарование, приступает к делу, а через десять минут уже записывает имя, названное ректором, и передает записку секретарю. Выходя из кабинета и направляясь на завтрак, епископ думает о том, что предпочесть: вафли или французские тосты. Мысль о девочке со стигматами уже начисто стерлась из его памяти.
С утра мама приготовила банановые блинчики. Для Веры это знак, свидетельствующий о том, что день будет неудачным. Блины она любит, но бананы, попадая на сковородку, начинают пахнуть, как потные ноги. Поэтому Вера, когда ест что-то банановое, все время думает о грязных носках и ее начинает тошнить. Она, наверное, уже миллион раз говорила об этом маме, но без толку. Вере часто приходится спрашивать себя: на самом деле она произносит слова вслух или звук включен только у нее в голове?
– Ма, – говорит она, садясь за стол, – дай чего-нибудь другого.
Мама молча забирает тарелку с блинчиками. От удивления Вера разевает рот. Обычно если на завтрак мама утруждает себя чем-то более сложным, чем хлопья с молоком, то в благодарность за усилия и за потраченное время полагается все съедать и говорить «спасибо большое». А сегодня блины просто отправляются в мусорное ведро.
– А что мне кушать?
Мама, заморгав, спускается с небес на землю:
– Ой! Не знаю… Может, овсянку?
Не дождавшись Вериного ответа, она разрывает пакетик, высыпает его содержимое в миску и добавляет горячей воды. Потом со стуком ставит миску на стол. Вера принюхивается: пахнет бананом.
– А вот папа наверняка не заставил бы меня есть такую гадость, – бормочет она.
Мама резко оборачивается:
– Что ты сказала?
Вера вскидывает голову:
– Я сказала, что, если бы я жила с папочкой, он не заставлял бы меня такое есть.
У мамы покрасневшие глаза, а голос совсем тихий. Когда Вера его слышит, ей становится так больно, словно ее пнули в живот. Мама с трудом сглатывает, как будто у нее в горле застряла банановая каша.
– Ты хочешь жить с папой?
Вера закусывает губу. Отца она любит, но мама – это другое. С ней проще, и в последнее время она стала как-то ближе. Вера, сколько себя помнит, существовала на краю ее жизни и теперь не собирается упускать ни единого драгоценного момента.
– Чего я хочу, так это остаться здесь, – осторожно произносит Вера, и не ошибается: мама мгновенно преодолевает разделявшее их расстояние, и они обнимаются, а мамин локоть – вот здорово! – оказывается в миске с банановой кашей.
– Черт! – Мама краснеет. – Наверное, мне стоит приготовить тебе что-нибудь другое.
– Наверное.
Мама споласкивает рукав и, намочив губку, начинает протирать стол.
– Я в этом не мастерица, – говорит она, смахивая сгустки каши, которые падают на пол и на Верины колени.
Вера смотрит на мамины волосы, закрывающие половину лица, и на маленькую ямочку на ее щеке. Когда-то давно Вера думала, что, если дотронуться до этого места пальчиком, мама обязательно улыбнется. И она действительно улыбалась. Это было чудесно.
– Ты классная, – говорит Вера и застенчиво приподнимается с места, чтобы поцеловать маму в шею.
Отец Макреди искоса посматривает на священника, сидящего на переднем пассажирском сиденье его старенького «шевроле». Ему кажется, что защитить в семинарии диплом по психологии недостаточно для того, чтобы играть роль эксперта. У этого отца Рурка еще молоко на губах не обсохло. Он, наверное, даже не родился, когда его, отца Макреди, уже направили служить капелланом во Вьетнам. К тому же бостонская семинария – это башня из слоновой кости. Сидя там, не научишься по-настоящему помогать прихожанам. Но конечно же, вслух отец Макреди ничего такого не говорит.
– Так, значит, пастырская психология, – дружелюбно произносит он, сворачивая в сторону дома Мэрайи Уайт. – Почему вы выбрали именно эту специальность?
Отец Рурк закидывает ногу на ногу. Из-под черной брючины выглядывает флисовый носок, поверх которого надета сандалия.
– Полагаю, у меня дар – умение понимать людей. Я бы, вероятнее всего, стал психиатром, если бы не почувствовал другое призвание.
И острую потребность всем об этом рассказывать.
– Что ж, я не знаю, как много ваш ректор сообщил вам о Вере Уайт…
– Совсем немного, – говорит Рурк. – Я просто должен встретиться с ней и оценить ее психическое состояние.
– Строго говоря, это уже сделано. Психиатрами-мирянами.
Рурк поворачивается к отцу Макреди:
– Вероятность того, что этот ребенок действительно окажется визионером, почти нулевая. Вы понимаете это?
Отец Макреди улыбается:
– Стакан воды никогда не кажется вам наполовину полным?
– Когда мы говорим о человеческом разуме, половины недостаточно.
Отец Макреди останавливает машину в поле напротив подъездной дорожки к дому Уайтов, между домом на колесах и группой пожилых женщин, сидящих на складных стульях. Оглядевшись по сторонам, семинарист разевает рот:
– Вау! Да у нее уже целая толпа почитателей!
Некоторое время священники мило беседуют с полицейским-католиком, охраняющим подъездную дорожку. Слава богу, он без колебаний пропускает их, услышав от отца Макреди, что им назначена встреча.
– Это правда? – спрашивает Рурк, когда они идут к дому.
– Не совсем.
Постучав в переднюю дверь, отец Макреди замечает маленькую, как у эльфа, рожицу, высунувшуюся из окна. Слышится звук отпираемого замка, и дверь распахивается.
– Уже заживают, – говорит Вера, показывая священникам руки. – Глядите, теперь мне нужны только пластыри!
Отец Макреди присвистывает:
– Они у тебя с картинками! Супер!
Бросив взгляд на второго священника, Вера прячет руки за спину.
– Мне нельзя с вами разговаривать, – вдруг спохватывается она.
– Тогда, может, твоя мама с нами поговорит?
– Она наверху, душ принимает.
Рурк делает шаг вперед:
– Отец Макреди рассказал мне, как вы с ним хорошо побеседовали, когда ты лежала в больнице, и мне тоже очень захотелось с тобой познакомиться.
Отец Макреди видит, что Вера колеблется. Кто знает, может, эта пастырская психология и правда небесполезная вещь.
– Вера, твоя мама меня знает. Она точно не будет возражать.
– Вы, наверное, все-таки подождите, пока мама не спустится.
Рурк поворачивается к отцу Макреди:
– Ну тогда я просто не знаю, что мне делать со всеми теми играми, которые я привез.
Вера трет рукавом дверную ручку, отчего та начинает блестеть.
– Игры? – спрашивает она.
Выйдя из душа и вытирая голову полотенцем, я слышу внизу мужские голоса. От испуга у меня подводит живот.
– Вера! – кричу я, быстро одеваюсь и сбегаю по лестнице.
Моя дочь сидит на полу с отцом Макреди и еще одним священником, незнакомым. Держа в руке зеленый восковой мелок, она обводит ответы в какой-то анкете. Нетрудно догадаться, что это психологический тест. Я стискиваю зубы и мысленно делаю заметку: надо позвонить в полицию и попросить, чтобы поставили патрульного-протестанта.
– Вера, я же говорила тебе не открывать дверь.
– Это я виноват, – вкрадчиво отвечает отец Макреди. – Я сказал ей, что вы не будете возражать. – Поколебавшись, он кивком указывает на своего коллегу. – Это отец Рурк из бостонской семинарии Святого Иоанна. Он приехал сюда специально, чтобы поговорить с Верой.
От разочарования у меня вспыхивают щеки.
– Как вы могли! А я-то считала, вы на нашей стороне! – Отец Макреди открывает рот, чтобы извиниться, но я не даю ему ничего сказать. – Не пытайтесь придумать отговорку, которая все уладит. Такой отговорки не существует!
– Мэрайя, у меня не было выбора. Католическая церковь требует от меня соблюдения определенного порядка…
– Но мы не католики!
Отец Рурк тихо поднимается на ноги:
– Вы не католики. Но ваша дочь привлекла внимание католических верующих. И Церковь хочет убедиться, что их не ведут по ложному пути.
У меня перед глазами встают картины распятий, я вижу мучеников, сжигаемых на кострах.
– Мэрайя, при нас нет фотокамер, – говорит отец Макреди. – Мы не будем на всю страну рассказывать о том, какие хлопья Вера ела сегодня утром. Мы просто хотим немного побеседовать с ней.
Вера встает и берет меня за руку:
– Мама, все хорошо. Правда.
Я смотрю на дочь, потом на священников.
– Тридцать минут, – говорю я твердо и, скрестив руки на груди, сажусь рядом с Верой, чтобы наблюдать за ходом беседы.
Отец Рурк со своими анкетами и чернильными пятнами мог бы спокойно уехать домой первым же поездом. И без всякого компьютерного анализа понятно, что Вера Уайт не утратила связи с реальностью и никакого психоза у нее нет.
Рурк бросает взгляд на отца Макреди: тот выуживает из расписной вазочки с «Эм-энд-эмс», стоящей на журнальном столике, желтые конфетки и отправляет их в рот. У матери девочки за двадцать минут ни один мускул на лице не дрогнул. Рурк в замешательстве. Вера не только психически здорова, но и совершенно не производит впечатления ребенка, глубоко погруженного в религию. Недавно Рурка отправляли в Плимут к одной визионерке, так она, не закрывая рта, болтала о том, что поведал ей Господь. А Вера Уайт вообще почти ничего не говорит.
Решив сменить тактику, Рурк достает из кармана четки и начинает рассеянно их перебирать.
– Ух ты! – восхищается Вера, глядя на полированные бусины. – Красивые!
– Хочешь посмотреть?
Кивнув, она берет четки и надевает на шею, как ожерелье.
– Их так носят?
– Нет. Они для того, чтобы молиться Богу. – Встретив Верин непонимающий взгляд, отец Рурк объясняет на примере: – «Отец наш, сущий на небесах, да святится имя Твое…»
Вера, смеясь, прерывает его:
– А вот и неправильно!
– Что – неправильно?
Девочка закатывает глаза:
– Бог – это мать.
– Прости, что?
– Леди. Бог – леди.
Лицо Рурка багровеет. Бог – женщина? Ну уж нет! Священник поворачивается к миссис Уайт: та приподнимает брови и пожимает плечами. А отец Макреди – сама невинность.
– Ой! – говорит он. – Кажется, я забыл об этом упомянуть?
Поздно вечером, в начале одиннадцатого, раздается звонок в дверь. Надеясь, что Вера не проснется, я бегу вниз и открываю. На пороге стоит Колин.
Выглядит он ужасно: волосы с одного бока примяты, как будто он на них лежал, плащ жеваный, глаза красные от недосыпания. Губы сердито сжаты в тонкую прямую линию.
Оглянувшись через плечо, он бросает взгляд на машины и микроавтобусы, стоящие в поле через дорогу и освещенные полной луной. Сонная Вера спускается по лестнице и тормозит, уткнувшись в меня. Ее ручки обхватывают мою талию.
Увидев дочь, Колин наклоняется и тянется к ней, но она, поколебавшись, прячется за мою спину.
– Бога ради, – цедит он, – что ты сделала с моим ребенком?
– Забавная формулировка, – отвечает Мэрайя.
Колину приходится призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не оттолкнуть ее и не подхватить дочь на руки. До этого момента он совершенно не представлял себе, какая картина его ждет. Телевидению он не верил. Мало ли что сочиняют журналюги! Например, в «Нэшнл инквайрер» голову Элизабет Тейлор приклеили к телу Хизер Локлир. Может, на самом деле Вера просто обожгла ладошки о плиту или упала с велосипеда и поранилась. За нечетким фотоснимком кровоточащих детских ручек может стоять что угодно.
Поругавшись с Джессикой, Колин купил билет эконом-класса и первым же рейсом вылетел из Лас-Вегаса домой. После перелета долго ехал на машине, взятой напрокат, совершенно измучился, и что он видит? Полиция преграждает ему путь к его же бывшему дому, а у подъездной дорожки зеваки разбили целый палаточный лагерь.
– Я вхожу, – говорит Колин сквозь зубы.
Вера, отпустив мать, бежит наверх.
– Нет. Теперь это мой дом.
Колину нужно несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Мэрайя говорит ему «нет»? Он делает решительный шаг вперед, но она останавливает его:
– Колин, я не шучу. Если будет нужно, я вызову полицию.
– Вызывай! – кричит он. – Чертовы копы уже стоят, черт подери, на въезде!
Он утомлен, ему трудно справиться с раздражением и негодованием. Подавая на развод, он без колебаний отдал опеку над ребенком матери. Ему и в голову не приходило, что бывшая жена захочет ему помешать, когда он будет готов ввести Веру в свою новую жизнь. Раньше Мэрайя реагировала на вещи адекватно, а если нет, то преодолеть ее сопротивление не составляло труда. Но сейчас, видимо, все изменилось.
– Послушай… – спокойно начинает Колин. – Можешь мне рассказать, что за история вышла с Вериными руками?
Мэрайя смотрит на свои босые ступни:
– Это непросто.
– А ты постарайся.
Поколебавшись, она раскрывает дверь шире и впускает его.
Уложив Веру обратно в постель, я рассказываю Колину все: про воображаемую подругу, про антипсихотические препараты, про священников и раввинов, которые ходят к нам в дом, как на работу, про воскрешение моей матери. Сначала Колин молча таращится на меня, потом начинает смеяться:
– Я почти купился!
– Колин, я серьезно!
– Ну да. Ты серьезно думаешь, что у Веры горячая линия с Богом! Ты же знаешь, Рай, какое у нее всегда было воображение! Помнишь, как в подготовительном классе она заставила всех детей поверить, что на переменке школьный двор превратится в мир Диснея?
Мне трудно сосредоточиться. Где-то в глубине меня закипает злоба. Я не согласна с тем, что Колин может просто так войти и начать командовать, после того как сам же отказался от этого права. И вместе с тем его присутствие по-прежнему рождает у меня ощущение, будто я вернулась домой. Мое тело тянется к нему, с трудом подчиняясь запрету разума. Надежда на то, что Колин пришел насовсем, поднимается у меня в животе, как торнадо, засасывая здравый смысл в свою воронку.
Я слежу за движениями его губ, с которых слетает мое уменьшительное имя – Рай, и спрашиваю себя, смогу ли я вот так тесно контактировать с ним, зная, что больше ему не нужна. Переживу ли я это.
– Как бы там ни было, ситуация вышла из-под контроля. Или, по-твоему, это нормально, что ребенок не может больше ходить в школу? Что под рододендронами спят люди, которые смотрят на Веру как на… – Колин щелкает у меня перед носом. – Эй! Ты вообще слушаешь?
Я смотрю на его длинные пальцы. Хотя мы уже развелись, он по-прежнему носит кольцо. Через секунду я понимаю, что это не то кольцо, которое надела ему я.
– Ах это… – Колин краснеет и прячет руку. – Да, я… я женился. На Джессике.
Я встряхиваю головой, и мой взгляд на Колина меняется. Он уже не бог и даже не приятное воспоминание. Он просто человек, которого я никогда не пойму.
– Ты женился на Джессике, – медленно повторяю я.
– Да.
– Ты женился на Джессике.
– Рай, у нас с тобой ничего бы не наладилось. Честное слово, мне очень жаль.
Моя злоба вспыхивает с новой силой.
– У нас бы ничего не наладилось?! А откуда ты это знаешь, Колин, если что-то наладить хотела и пыталась одна я?
– Да, ты хотела. Но я… нет.
Он тянется к моей руке, я прячу ее между колен.
– Ты попытался начать все сначала, Колин. Только не со мной.
– Не с тобой. – Он смущенно отворачивается. – Но сейчас это не важно.
– Не важно? Господи, да что же может быть важнее?
– Вера. Сейчас речь о ней. А ты все всегда так выворачиваешь, будто дело касается только тебя.
– Все это действительно касается меня! – кричу я. – Или, может, Гринхейвен, куда ты меня запихнул, тоже меня не касается?!
– Сейчас мы говорим не о Гринхейвене! Боже правый, мы говорим о нашей дочери! – Колин проводит рукой по волосам. – Та история произошла восемь лет назад. Я поступил так, как посчитал правильным. Ты, похоже, никогда меня за это не простишь.
– Похоже, никогда, – отвечаю я шепотом.
– Я знаю, – помолчав, говорит Колин. – И сожалею.
– Я тоже.
Он протягивает руки, я позволяю ему меня обнять и отстраненно удивляюсь тому, до чего хорошо мне знакомо его тело. Даже после развода оно для меня как страна, где я бывала в детстве и куда теперь вернулась. В глаза бросается то, чего раньше не было, но ноги уверенно стоят на родной почве.
– Я никогда не хотел причинять тебе боль, – бормочет Колин, уткнувшись лицом в мои волосы.
Я собираюсь сказать ему то же самое, но говорю совсем другое:
– А я никогда не хотела тебя любить.
Колин удивленно отстраняется, и на его лице появляется жестокая улыбка.
– Все дело в том, – он дотрагивается до моей щеки, – что я прав и ты это знаешь, Рай. Вера заслуживает лучшего.
Наконец-то до меня доходит, зачем мой бывший муж ко мне явился: не для того, чтобы помириться со мной, а для того, чтобы забрать мою дочь. Я вдруг вспоминаю, как когда-то давно я иногда будила его среди ночи и задавала какой-нибудь глупый вопрос, например: «Ты что больше любишь: сладкий попкорн или арахис в глазури? Какой у тебя любимый день недели?» Я как будто готовилась к викторине для молодоженов. Колин обычно накрывал голову подушкой и спрашивал, зачем мне это нужно. Теперь я понимаю зачем. Я запасала информацию, как белка – орехи, чтобы почувствовать себя хоть немного увереннее. Да, я не знала, что мой муж спит с другой женщиной, зато знала, что он предпочитает яичницу-болтунью. Что от запаха обойного клея у него кружится голова. И что, если бы ему представилась возможность выучить новый язык, он выбрал бы японский.
Скоро и Джессика все это узнает. Она заберет не только моего мужа, но и мою дочь.
«Вера заслуживает лучшего», – сказал Колин.
Я тоже, думаю я.
От мысли о том, что я могу не удержать своего ребенка, у меня замирает сердце.
В следующую секунду я вдруг ощущаю в себе силу, которой хватило бы, чтобы сдвинуть гору. Мне ничего не стоит одной рукой убрать с дороги всех, кто сует нос в мою частную жизнь. Я унесу Веру туда, где никто не будет трогать ее, когда она проходит мимо, подбирать ворсинки с ее свитера или рыться в ее мусоре.
Сейчас я чувствую себя достаточно сильной, чтобы признать: я хорошая мама и все делаю, в общем-то, правильно. И уж тем более я в состоянии впервые в жизни захотеть, чтобы Колин ушел.
– Знаешь, – говорю я, – если бы Вера сказала мне, что небо оранжевое, я бы об этом задумалась. Раз она говорит, значит есть причина. И я обязательно ее выслушаю.
Колин настораживается:
– Ты веришь во всю эту чушь? Что наша дочь разговаривает с Богом и воскрешает мертвых? Ты сумасшедшая?
– Нет, Колин. И не была ею никогда. – Я встаю. – Ты принял решение отдать опеку над Верой мне. Приходи повидаться с дочерью на День благодарения. Но до тех пор я тебя слышать не хочу.
Я подхожу к двери и широко открываю ее. Преодолев секундный шок, Колин торопливо поднимается и выходит.
– Ты меня и не услышишь, – говорит он тихо. – Ты услышишь моего адвоката.
При Колине я неожиданно расхрабрилась, зато теперь вот уже несколько часов трясусь. Зажгла свет на всем первом этаже и хожу из комнаты в комнату, пытаясь найти место, где мне было бы комфортно. Сажусь за стол в столовой и осторожно играю ставенками фермерского домика, который сделала несколько лет назад. Теперь это уже не точная копия нашего коттеджа: в моей ванной другие обои, в Вериной спальне детскую кроватку с прутиками сменила кровать побольше. И главное, здесь живут не три человека, а два.
Я в бешенстве от того, что Колин сделал, чем пригрозил. Моя ярость гонит меня вверх по лестнице, а от лестницы по коридору к Вериной спальне. Я зависаю на пороге, как привидение. Неужели Колин сказал это всерьез? Неужели он будет со мной бороться, чтобы отобрать Веру?
Если да, то он победит. Я знаю: шансов у меня нет. А даже если Колин не заберет моего ребенка, то это сделает кто-нибудь другой: очередной чиновник от Католической церкви, или ведущая скандального шоу, увидев которое по национальному телевидению мой бывший муж сюда примчался, или многосотенная толпа, где каждый хочет заполучить кусочек моей дочери.
Я на цыпочках вхожу, растягиваюсь на узкой кровати рядом с Верой, смотрю на нежный холмик ее щеки, на завиток ушка. Почему мы начинаем по-настоящему ценить то, что нам дорого, только когда рискуем это потерять? Вера поворачивается и, моргая, смотрит на меня.
– Пахнет апельсинами, – говорит она сонно.
– Это мой шампунь, – отвечаю я, поправляя ей одеяло. – Спи дальше.
– Папа еще здесь?
– Нет.
– А завтра он опять придет?
Глядя на Веру, я принимаю решение. Мне этого не хочется, но выбора нет.
– Не придет, – говорю я, – потому что мы с тобой уезжаем.
Глава 8
Иэну Флетчеру, как никому другому, прямая дорога в ад. Если только он не успеет доказать, что ада не существует, прежде чем туда попадет.
– Прошу занести в протокол, – говорит Милли, – я против этой затеи.
– А я – за, – объявляет Вера в тот момент, когда Мэрайя застегивает ей куртку. – По-моему, круто быть шпионкой.
– Ты не шпионка, ты беглянка. Ну? Готова?
Мэрайя знает, что Вера готова. С шести утра, когда узнала о запланированном бегстве. Конечно, Мэрайя постаралась сформулировать все так, чтобы дочка почувствовала себя героиней приключенческого фильма, а не ребенком, которого собираются прятать. Пока все соответствует Вериным ожиданиям: взяв с собой только то, что умещается в рюкзачок, они прокрались к машине, сорок пять минут ехали до торгового центра, а там смешались с толпой, чтобы избавиться от хвоста. Парочка настойчивых журналистов наверняка следит за «хондой» Мэрайи, но машину назад отгонит Милли, а мама с дочкой, переодевшись, вызовут такси к другому входу и уедут в аэропорт.
Пришла пора прощаться. В зеркале общественного туалета Мэрайя ловит взгляд матери. Та подходит, обнимает ее за талию и мягко говорит:
– Ты не должна была позволять им тебя выгнать.
– А я и не позволяю, ма, – отвечает Мэрайя, сглатывая ком в горле. – Я действую с опережением.
Ей ужасно тяжело разлучаться с матерью не только из-за недавней остановки сердца, но и потому, что Милли для нее мама и лучшая подруга в одном лице. Как бы то ни было, сама Милли не поспорит: чтобы сохранить Веру, нужно идти на все. Попросту говоря, Мэрайя не должна быть снова раздавлена людьми и обстоятельствами, которые ей неподконтрольны. Она не передала матери угрозы Колина и не сказала, куда полетит, чтобы, когда Милли начнут донимать юристы, или газетчики, или Иэн Флетчер, той не пришлось врать. Мэрайя поворачивается и обеими руками обнимает маму:
– Я позвоню тебе. Как только смогу. Как только буду знать, что все в порядке.
Вера втискивается между двумя женщинами:
– Бабушка, одевайся! Сейчас уже такси придет!
– Милая, бабушка остается, – говорит Мэрайя, дотрагиваясь до Вериных волос.
– Здесь?
– Не совсем здесь, конечно, а у нас дома. Будет присматривать… за всем.
– Бабушка должна поехать с нами, – настаивает Вера.
Мэрайя специально не предупредила ее о разлуке с Милли, чтобы она своим громким протестом не сорвала всю затею.
– Деточка, – говорит бабушка, наклоняясь, – я бы больше всего на свете хотела поехать с вами, но не могу. – Подумав, она добавляет: – Ведь кто-то же должен отогнать домой вашу машину.
– Ну а потом ты приедешь?
Милли переглядывается с Мэрайей:
– Конечно. – Она закрывает рюкзачок с одеждой, которую Вера сняла, надевает его ей на плечи и целует ее в лоб. – Будь умницей.
Мэрайя ведет Веру к выходу. В последний момент девочка оборачивается и посылает бабушке воздушный поцелуй. Потом Милли садится в пустой туалетной кабинке и перебирает в уме тысячу проблем, которые могут возникнуть из-за того, что дочь и внучка уехали, а также тысячу проблем, которые, вероятно, возникли бы, если бы они остались.
Малкольм Мец барабанит ловкими пальцами по отполированной до блеска крышке стола:
– Давайте подытожим, мистер Уайт. Десять недель назад вы добровольно отказались от опеки над дочерью. А теперь хотите, чтобы она переехала жить к вам и вашей новой жене.
Колин кивает. Он старается сохранять спокойствие, но шесть месяцев назад, когда он оснащал адвокатский офис «Уоллоби, Кригер и Мец» электролюминесцентными табличками «Выход», ему было здесь комфортнее, чем теперь. Тогда он приходил по работе, а сейчас по личному вопросу. Ставки возросли.
– Верно, – говорит Колин, медленно осматривая Меца от коротко стриженных волос с проседью до мягких итальянских лоферов.
Благодаря своему несокрушимому стремлению выигрывать дела, ни перед чем не останавливаясь, он стал кем-то вроде живой легенды в юридических кругах Нью-Гэмпшира.
– С чем же связана такая перемена в ваших намерениях? – спрашивает адвокат, соединяя кончики пальцев двух рук.
Колин чувствует, как внутри все медленно закипает:
– Вероятно, с тем, что моя бывшая жена сошла с ума. А может, с тем, что дочь настраивают против меня. Или с тем, что я за нее боюсь. Выбирайте сами.
Все это для Меца далеко не ново. Меньше чем через два часа в суде начнется слушание по бракоразводному делу жены одного мафиози, чьи интересы он, Малкольм, защищает. Сейчас он предпочел бы наводить марафет – на процессе наверняка будут тележурналисты, – а не слушать банальную историю этого человека. Опека над ребенком? Такие дела Мец выигрывает с закрытыми глазами.
– Ваша бывшая жена совершила что-то такое, что поставило безопасность дочери под угрозу?
– Вы слышали о девочке, которая разговаривает с Богом?
Малкольм перестает барабанить пальцами по столу:
– Это и есть ваша дочь?
– Да. То есть нет. – Колин вздыхает. – Черт! Я совсем запутался. Возле дома собралось около двухсот человек, и все они считают Веру кем-то вроде пророка. У нее кровоточат руки и… О боже!.. – Он поднимает глаза на адвоката. – Это уже не та девочка, которую я оставил.
Малкольм молча достает из выдвижного ящика желтый блокнот. Взявшись за это дело, он может привлечь внимание прессы, причем не только нью-гэмпширской. Настраиваясь бороться за громкую победу, он снимает с ручки колпачок:
– Вы считаете, что сможете лучше отстаивать интересы вашего ребенка? Что жизнь с матерью в нынешней ситуации дурно влияет на девочку? – (Колин кивает.) – А скажите, пожалуйста, почему вы не придерживались такого мнения четыре месяца назад?
– Послушайте, если я плачу вам двадцать тысяч долларов предварительного гонорара плюс пятьсот долларов за каждую часовую консультацию, то не обязан ничего объяснять. Мне нужна моя дочь. Как можно скорее. Я слышал, что вы решаете такие вопросы. Точка.
Несколько секунд Малкольм молча смотрит клиенту в глаза, а потом спрашивает:
– Вы хотите получить единоличную опеку?
– Да.
– Любой ценой?
Колин не спрашивает, что Мец имеет в виду. И так ясно: лучший способ прибавить себе очков – это отнять их у Мэрайи. Когда все закончится, она потеряет не только Веру, но и самоуважение.
Он ерзает. Вообще-то, ему не хочется порочить бывшую жену, но выбора нет. Как не было и тогда, когда он отправил ее в психиатрическую больницу. Цель оправдывает средства. Как и в тот раз, сейчас он всего лишь беспокоится о безопасности любимого существа.
Ему вспоминается кошмарная ночь неудавшегося самоубийства Мэрайи. Она вся в крови, на губах пузырится его имя. Чтобы рассеять эту картину, он напоминает себе о том, как Вера вчера от него убежала.
– Мне нужна моя дочь, – повторяет он твердо. – Любой ценой.
В прошлый вторник Иэн Флетчер летал в Канзас-Сити из Манчестера. Попытки представить себе, будто он находится в терминале современного комфортабельного аэропорта, нисколько ему не помогли. Это был тихий ужас. Мало того что рейс отложили, так в здании аэровокзала еще и не оказалось закрытой зоны отдыха для членов клуба «Адмирал». Поэтому, чтобы его не узнали, Иэну пришлось бóльшую часть времени просидеть в туалетной кабинке.
В этот раз он решил вылететь из Бостона. Пускай путь на лимузине до аэропорта будет дольше, зато перелет обещает быть гораздо более комфортным.
– Сэр? Рейсом какой авиакомпании вы летите? – спрашивает шофер.
– «Американ эрлайнз», – отвечает Флетчер, подавшись вперед.
Лимузин, как змея, прижимается к обочине, Иэн берет свой портфель, расписывается на чеке и, не говоря больше ни слова, выходит. Пригнув голову, торопливо шагает вправо, к лифтам, один из которых прямиком доставит его в зал ожидания первого класса, где можно будет в уединении сидеть до выхода на посадку.
Мэрайя стоит перед табло, изучая список ближайших вылетов. Столько городов! Какой выбрать? В общем-то, от места, наверное, ничего не зависит. Куда они с дочкой ни прилетят, им все придется начинать с чистого листа.
– Мама? – Вера тянет ее за рукав. – А полетели в Вегас!
Мэрайя улыбается:
– Почему именно в Вегас? Что ты о нем знаешь?
– Там папа один раз был. А еще там можно нажать на кнопочку, и деньги посыплются. Я по телевизору видела.
– Все не совсем так. Выигрывают только те, кому очень-очень везет. К тому же рейса в Лас-Вегас сегодня, кажется, нет.
– Тогда куда же мы поедем?
Хороший вопрос. Мэрайя прижимает к себе сумочку, в которой две тысячи долларов наличными. Держать на руках большую сумму рискованно, но это лучше, чем оставлять следы, расплачиваясь картой. Поэтому Мэрайя сняла со счета столько, сколько ей согласились выдать в местном банке разом. При экономном расходовании они с Верой сумеют сколько-то продержаться, оставаясь незамеченными. А если не попадаться на глаза журналистам, то, может быть, за это время интерес к девочке поутихнет.
За границу без паспорта не полетишь. Может, махнуть на Гавайи? Мэрайя всегда хотела там побывать. Но билеты туда, наверное, ужасно дорогие и сильно ударят по их с Верой карману. Мэрайя снова смотрит на табло: в двенадцать ожидается вылет в Лос-Анджелес, в одиннадцать пятнадцать – в Канзас-Сити, штат Миссури.
Она подводит Веру к стойке, где продаются предварительно не забронированные билеты, и решает действовать просто: выбрать тот рейс, который вылетает первым.
Поднимаясь на борт, Мэрайя мысленно благодарит Бога за то, что о Вере только совсем недавно начали говорить по национальному телевидению, поэтому и стюардесса, и приятный мужчина, который помог им убрать рюкзаки на багажную полку, и другие пассажиры смотрят на них просто как на маму и дочку, а не как на беглецов, скрывающихся от прессы.
До сих пор Вера летала на самолете всего дважды: один раз совсем маленькой, когда умер ее дедушка, а второй раз относительно недавно, когда они всей семьей отправились в Вашингтон. Сейчас она подпрыгивает и вытягивает шею, пытаясь заглянуть в салон первого класса, прямо за которым они с Мэрайей и сидят.
– Мама, что там? Почему кресла другого цвета?
– Это для бизнесменов и других людей, у которых много денег. За эти места они заплатили больше.
– А мы почему тоже не заплатили?
– Потому что… – Мэрайя бросает на дочь раздосадованный взгляд, – просто потому.
В этот момент стюард задергивает голубую шторку, отделяющую первый класс от основной части салона.
– Заканчивается посадка на рейс 5456 в Канзас-Сити…
Иэн подходит к стойке у выхода и протягивает сотруднице авиакомпании посадочный талон.
– Мистер Флетчер, – говорит она, – я очень люблю вашу передачу.
Он коротко кивает, проходит в самолет, протягивает стюарду пальто и садится на свое место.
– Доброе утро, мистер Флетчер. Желаете чего-нибудь выпить перед взлетом?
– Бурбон безо льда.
Первым классом летят еще трое пассажиров. Досадно, но не трагедия. Хорошо хоть в соседнем кресле никто не сидит. Стюард приносит виски. Этот полет, как и все, что касается посещений Майкла, – сплошная рутина. Иэн ставит стакан на столик, закрывает глаза и уплывает в сон, где красные и черные карты бесконечно сменяют друг друга.
– Я хочу пи`сать! – объявляет Вера.
Мэрайя вздыхает. Стюардесса только что провезла мимо них тележку с напитками, и теперь путь к туалету в конце салона надолго отрезан. Ребенок не дотерпит. Мэрайя смотрит на голубую шторку:
– Пойдем туда.
Она быстро заводит Веру в салон первого класса, надеясь, что девочка успеет заскочить в туалет, прежде чем их выдворят.
– Давай скорее. Не забудь закрыть дверь, чтобы включился свет. – С этими словами Мэрайя буквально заталкивает дочь в кабинку.
Прислонившись к вибрирующей стене, она оглядывает лица пассажиров первого класса.
И видит Иэна Флетчера.
О господи! С самолета никуда не сбежишь! Как только Вера выходит из туалета, Мэрайя поспешно скрывается с ней за шторкой, изо всех сил стараясь не встречаться с Иэном Флетчером взглядом. Сев на свое место, она с отвращением закрывает глаза: на протяжении этого часа из аэропорта вылетало, наверное, штук пятьдесят самолетов. Надо же было выбрать именно тот, где сидит Флетчер – человек, которому, как никому другому, выгодно знать местонахождение Веры!
Вдруг Мэрайю поражает догадка: это не случайная встреча. Иэн Флетчер каким-то образом выследил их в аэропорту. Так чего же он не подойдет к ним и не скажет: «Я вас раскусил»? Может, он уже сейчас с помощью маленьких наушников с микрофоном вызывает в Канзас-Сити продюсера и оператора?
От слез, подступивших к горлу, Мэрайе становится трудно дышать. Не успела она сделать первый шаг – весь ее план рухнул.
В первую минуту после трусливого бегства Мэрайи Уайт Иэн подумывает о том, чтобы пустить по следу лисы гончих собак. Он даже достает кредитку и начинает читать инструкцию к наушникам с микрофоном, собираясь позвонить Джеймсу Уилтону, но вспоминает, что момент неподходящий. На пути к Майклу нельзя привлекать к себе внимание.
Мэрайя Уайт этого не знает, но, вообще-то, она сейчас застала Иэна врасплох в той же мере, в какой и он ее.
Допив бурбон, Иэн просит, чтобы принесли еще. В создавшейся ситуации лучше всего делать вид, будто подозрения, которые наверняка возникли у Мэрайи, небеспочвенны. Если он скажет ей, что вовсе не следил за ней и ее дочерью от их дома в Нью-Ханаане до аэропорта в Бостоне, она захочет знать, зачем же он тогда прилетел в Канзас-Сити. Выпытывать чужие тайны – это для него дело привычное. Но открывать собственные он не намерен. Теперь весь план поездки придется перестраивать.
В уме Иэна все настойчивее крутится мысль: а что, если предложить Вере продемонстрировать способности целительницы, выбрав для нее такой объект, с которым она будет обречена на провал? Бабушка и та мамаша, чей младенец якобы болел СПИДом, наверняка сознательно участвовали в спектакле, но Майкла подговорить невозможно. И невозможно ему помочь.
Все, что нужно, – это втереться к матери и дочери в доверие, чтобы девочка в качестве личного одолжения Иэну согласилась посетить Майкла. Она попытается проделать свой фокус, а он, Иэн, понаблюдает за ней вблизи. Его собственная тайна останется в сохранности, ведь Мэрайе Уайт самой ни к чему светиться, значит болтать она не станет.
Иэн рисует себе нелепую сцену: Вера возлагает ручонки на Майкла, исполняя срежиссированный матерью шарлатанский номер. Эта картина заслоняет в воображении Иэна другую – ту, которую он запихнул так глубоко, что ему даже больно становится, когда она все-таки всплывает на поверхность сознания: вот Майкл осмысленно смотрит ему в глаза, сам протягивает ему руку, обнимает его и похлопывает по спине.
Ха! Скорее он увидит, как Мэрайя Уайт судорожно сочиняет что-нибудь про луну не в той фазе, пытаясь объяснить, почему ее дочь-чудотворица не излечила человека, по-настоящему больного аутизмом. Если бы Иэн был фаталистом, то подумал бы, что именно судьба свела его с этой парочкой на борту самолета.
Но нет, в судьбу он не верит. Зато верит в возможность подготовить такой материал, который прославит его на всю оставшуюся жизнь. Главное – очаровать Веру и Мэрайю, внушить им, будто он их друг, будто даже такой закоренелый циник может возлагать надежды на чудесные способности маленькой девочки. Когда у нее ничего не получится, он будет стоять рядом с сокрушенным видом.
И пожалуй, ему даже не придется притворяться.
Мэрайя не удивляется, когда, сойдя по трапу, видит, что Иэн Флетчер их ждет. Не удивляется и тому, что ждет он именно Веру, а на нее саму даже не смотрит.
– Эй, привет! – тянет он, наклоняясь. – Мы, кажется, на одном самолете летели?
Верины глазки расширяются.
– Мистер Флетчер!
– Я самый. – Он выпрямляется и кивает. – Добрый день, мэм.
Мэрайя предостерегающе сжимает руку дочери:
– Мы прилетели на свадьбу. Моей двоюродной сестры. Это сегодня вечером.
Ее голос звучит слишком громко и слишком отрывисто. Ей самой хочется себя пнуть за то, что она втюхивает Иэну Флетчеру информацию, которой он даже и не просил.
– Никогда не слышал, чтобы свадьбы праздновались в четверг.
Мэрайя вздергивает подбородок:
– Этого требует их религия.
– Каких только религий сейчас не развелось! – Иэн улыбается Вере. – Раз уж мы встретились, как насчет мороженого?
Вера, которой это предложение явно нравится, смотрит на маму.
– Нам некогда, – отвечает Мэрайя.
– Но мы же не…
– Вера! – одергивает ее мать, а потом вздыхает. – Ну хорошо. Время на мороженое мы найдем.
Иэн ведет их в кафетерий аэропорта, заказывает Вере вафельный рожок, а Мэрайе и себе – колу.
– Вера, нам с твоей мамой нужно поговорить. Может, ты скушаешь свое мороженое вон за тем столиком?
Девочка убегает, Мэрайя хочет задержать ее, но чувствует на своей руке руку Иэна и на секунду теряет способность двигаться и даже дышать.
– Пусть идет, – говорит он, убирая ладонь. – Она будет у вас на глазах, а люди, которые хотят ее заполучить, остались в полутора тысячах миль отсюда.
– Пожалуй, нам обеим стоит уйти, – колко отвечает Мэрайя. – Вы не вправе нас задерживать.
– Может, вы еще и полицию вызовете? Не советую. Так вы привлечете к себе внимание, а вам, как мне кажется, светиться совершенно незачем. – Иэн грустно улыбается. – Вы бы поверили, если бы я сказал, что прилетел сюда не из-за вас с Верой? Думаю, нет. Все дело в том, что я восхищаюсь вами, миз Уайт. И хотел бы дать вам совет.
– Сказала лиса вороне, – бормочет Мэрайя.
– Что?
– Ничего.
– Так вот. Я хотел вам посоветовать быть предельно осторожной. Всегда лучше перестраховаться. Вы, к примеру, уже решили, где остановитесь? – (Не желая посвящать Иэна Флетчера в свои планы, Мэрайя стискивает зубы.) – Дайте-ка угадаю, – весело произносит он. – В мотеле? Вы довольно скоро почувствуете, что женщина с ребенком, надолго застрявшая в сомнительном придорожном заведении, выглядит довольно подозрительно. Если же постоянно переезжать из мотеля в мотель, девочка совсем измучается. Поэтому вам придется либо злоупотреблять гостеприимством каких-нибудь друзей, которых у вас здесь вряд ли много, либо снимать дешевую квартиру. Но любой мало-мальски приличный арендодатель захочет видеть ваши документы, а вам нужно сохранить инкогнито. Кстати, если вы не намерены засветить водительские права и кредитную карточку, то для вас и машину напрокат взять будет крайне проблематично.
Решив, что она уже достаточно выслушала, Мэрайя думает послать к черту и Иэна Флетчера, и Канзас-Сити. Из этого аэропорта сегодня вылетит как минимум сотня самолетов. Нужно только сделать так, чтобы на этот раз Иэн не увязался следом. Мэрайя поворачивается к Вере и хочет уйти, но он останавливает ее, схватив за запястье.
– Я все равно найду вас. Вы же это знаете, – шепчет он в ответ на то, чего она не произносила вслух.
Мэрайя смотрит то вглубь коридора, то на туалеты, ища путь к бегству.
– Вы, кажется, грозились дать мне какой-то совет?
– Да. Я считаю, вам нужно положиться на знакомого человека.
– Ладно, – усмехается Мэрайя. – Я выясню. Может, здесь и живут какие-нибудь мои сестры по студенческому союзу.
– Я имел в виду себя, – говорит Иэн мягко. – Мне кажется, вам лучше остаться со мной.
– Вы с ума сошли?
Его глаза похожи на голубые озера, в которые так и хочется упасть.
– Вероятно, да, миз Уайт. Иначе на прошлой неделе я бы обязательно рассказал своему продюсеру про Верины ручки. А сегодня, когда вы спускались по трапу, вас бы уже ждала целая толпа репортеров с камерами. Во время полета я думал бы о том, как сделать из вашего бегства сенсацию, а не о том, что в виде исключения из моих правил я мог бы, пожалуй, вас спрятать. – Иэн смотрит на Веру. – Я предлагаю вам идеальное убежище. Рядом со мной вашу дочь точно не будут искать.
– Если только вы сами нас не выдадите.
Взгляд Мэрайи выражает непреклонность. И речи не может быть о том, чтобы довериться этому человеку, которого она бы никогда не встретила, если бы не его желание извлечь выгоду из Вериной истории. Конечно, в жизни он не так самоуверен и агрессивен, как на экране. С этим не поспоришь. При личном общении он даже может быть участливым. И все-таки убежать от глаз журналистов в резиденцию Иэна Флетчера – это самоубийственный прыжок из огня в полымя.
Он по-прежнему держит ее запястье, трогая большим пальцем шрам.
– Даю честное слово, что никому вас не выдам и сам не буду вам докучать, – говорит он и улыбается. – Мэрайя, какое зло меньше: черт, которого вы не знаете, или черт, который вам уже знаком?
Они купились! От радости у Иэна даже слегка кружится голова, когда он видит, что Мэрайя пошла к Вере сообщить о перемене планов. Конечно, мамаша пока не утратила бдительности, но это ничего. Пусть считает, будто у него на нее есть какие-то тайные виды. Они действительно есть, только не такие, как она думает. На самом деле его задача – добиться, чтобы девочка добровольно посетила Майкла, а мать это позволила. Придется пустить в ход актерские способности.
Когда Мэрайя возвращается, ведя ребенка на буксире, Иэна снова поражает ее лицо. Его привлекают контрасты: следы усталости вокруг потрясающих зеленых глаз, прочерченные болью скобочки около мягких губ.
– Так вы говорите… – произносит она нерешительно, – у вас здесь дом?
Иэн еле сдерживается, чтобы не рассмеяться: в этом штате он не согласился бы жить, даже если бы это был последний оставшийся кусок суши.
– Пока нет. Но дайте мне час.
Он идет в офис «Ависа», агентства по аренде автомобилей и берет напрокат машину, расплачиваясь корпоративной кредитной картой своей телекомпании. Мэрайя остается снаружи, возле телефонных автоматов. Она боится попасться на глаза кому-то, кто может их с Верой узнать. Вернувшись с ключами в руке, Иэн смотрит на часы и хмурится. На то, чтобы съездить к Майклу, у него остается меньше часа.
– Куда вы нас везете? – спрашивает Мэрайя, когда они выворачивают на федеральную автостраду.
– На запад. Я решил, что вам лучше разместиться подальше от города.
И поближе к Локвуду, лечебнице Майкла.
– Вы ведете машину так, будто хорошо знаете дорогу.
– Я часто приезжаю сюда по делам, – врет Иэн. – В Озавки есть местечко, где сдаются домики на берегу озера Перри. Я там никогда не отдыхал, но раз сто проезжал мимо. Думаю, нам стоит туда заехать.
– А там можно купаться?
Иэн улыбается, глядя на Веру в зеркало заднего вида:
– Вода уже холодная. Вряд ли мама разрешит тебе плавать. Но против того, чтобы немножко порыбачить, она, я надеюсь, возражать не будет.
Свернув с магистрали, они пересекают границу между Миссури и Канзасом. Мэрайя смотрит в окно, за которым тянутся недавно убранные поля. Вера прижалась носиком к стеклу:
– Мама? А где горы?
– Дома, – бормочет Мэрайя.
Оглядывая обшарпанные домики, из которых состоит поселок Перри, Мэрайя напоминает себе о том, что дареному коню в зубы не смотрят. Они с Верой могли бы разместиться и покомфортабельнее, но Флетчер прав: важнее не светиться. Мэрайя смотрит, как он обходит домик управляющего, стучит, заглядывает в окно. Не дождавшись ответа, пожимает плечами и идет к машине:
– Похоже…
– Могу я вам чем-нибудь помочь? – наконец откликается маленькая старушка, кокетливо выглядывая из-за двери.
– Да, мэм, пожалуйста, – произносит Флетчер, с умноженной силой источая очарование. – Мы с женой хотели бы арендовать один из ваших симпатичных коттеджиков.
– Сезон уже закрыт. Извините.
Несколько секунд Флетчер молча смотрит на старушонку, потом говорит:
– Как добрая христианка, вы, конечно же, охотно сделаете для нас исключение, если это угодно Господу.
От неожиданности Мэрайя едва не проглатывает собственный язык.
– Мама, – шепчет Вера с заднего сиденья, – почему он так странно разговаривает?
Мэрайя поворачивает голову:
– Ш-ш-ш… Он играет. Это как спектакль для нас. Чтобы мы посмотрели.
– Иисус велел мне все закрыть первого октября, – говорит женщина.
Флетчер качает головой:
– Это, очевидно, недоразумение, мэм. Потому что мне Он сказал ехать сюда, на озеро Перри, и слушать Его голос. – Подойдя к старушке поближе, Иэн протягивает ей руку. – Извините, что сразу не представился. Я Хэрри Уолтерс, священник из Луисвилла. А это моя очаровательная жена Мейбел и моя дочка Фрэнсис.
– Фрэнсис – красивое имя. Мою незамужнюю тетушку так звали.
– Нам тоже нравится.
Старушка наклоняет голову набок:
– Так, говорите, вы священник?
– Да. И музыкант. В Кентукки я руковожу большим хором, который исполняет гимны. В этом году Господь навеял мне несколько новых мелодий, прославляющих Его имя.
– Ох, я и сама большая охотница до гимнов. Благое это дело – петь во славу Божию.
– Аминь, мэм, – произносит Флетчер.
Пожилая леди вскидывает руки:
– Кто я такая, чтобы стоять на пути у Господа? Не могу пообещать вам полное обслуживание, но простыни для вас, наверное, найдутся.
Старушка уходит, видимо за ключами, а Иэн Флетчер оборачивается и едва заметно кивает Мэрайе и Вере. Мэрайя хохочет. Ну и нервы у этого человека! Он подходит к машине, открывает дверь с ее стороны и широко улыбается:
– Мейбел, дорогая, кажется, я нашел для нас временный дом.
– Мейбел? А почему не Мелисса, не Мэрион или не…
– Потому что мне нравится имя Мейбел. Оно звучит так… бесстрастно.
Бросив на него гневный взгляд, Мэрайя оборачивается к дочери:
– Идем, Вера.
– Фрэнсис, – поправляет Иэн.
В тот момент, когда Мэрайя надевает Вере на плечи рюкзачок, старушка снова выходит:
– У вас будет бунгало номер семь. Я ложусь спать в девять, и мне дела нет до того, что вы славите Иисуса: после девяти должно быть тихо.
Открыв гостям домик, она уходит. Иэн переступает порог и сразу же становится совершенно другим человеком:
– Боже! Такое ощущение, что здесь в прошлом году кто-то умер.
Мэрайе трудно поспорить с этим замечанием. Назвав интерьер по-сельски незамысловатым, она бы ему сильно польстила. На полу вытертый коврик с пятнами. Из центральной комнаты одна дверь ведет в ванную размером с кладовку, а другая – в единственную спальню. Меблировка состоит из кофейного столика, старого клетчатого дивана и обшарпанного кухонного стола с пыльной разномастной пластиковой посудой.
– Тут противно, – говорит Вера. – Я не хочу здесь жить.
Мэрайя поспешно заставляет себя улыбнуться:
– Ну это же приключение! Считай, что мы ночуем на природе, только спать будем на кровати. – Заглянув в спальню, она добавляет: – То есть кто-то один из нас будет спать на кровати.
Иэн усмехается:
– Вы с Верой можете спать вместе, а я рискну проверить на себе, какие болезнетворные микроорганизмы растут на этом диване.
Он тяжело садится, опускает голову, его плечи вздрагивают. Несколько секунд Мэрайя остолбенело смотрит на него, думая, уж не плачет ли он. Но он вскидывает подбородок и хохочет, вытирая глаза:
– Господи! Видел бы меня сейчас мой продюсер! По сравнению с этой хибарой мой «Виннебаго» – просто шикарное место!
При упоминании о продюсере Мэрайя понимает, из-за чего ей все это время было как-то смутно неспокойно. Она боится, что их с Верой узнают, и если сами они уехали далеко от тех, кому их лица знакомы, то Иэн Флетчер – звезда общенационального масштаба. Между тем он, не собирая толп поклонников, заходит в агентство по аренде автомобилей и может выдавать себя за священника Хэрри Уолтерса.
– Как это так? – тихо спрашивает Мэрайя. – Почему управляющая вас не узнала?
– Дорогая, это же Юг. Так называемый Библейский пояс. Мы тут поем гимны и стараемся угождать Иисусу, а атеистов здесь не так-то много. И здесь моя передача занимает далеко не первую строчку в телевизионном хит-параде.
Мэрайя вздергивает бровь:
– И все-таки по одному взгляду на эту женщину вы не могли наверняка знать, что она никогда не видела вас по телевизору.
– Я готов был побиться об заклад.
Раздраженная самоуверенностью Иэна, Мэрайя скрещивает руки на груди:
– Потому что она пожилая и, следовательно, позволит вешать себе лапшу на уши?
– Нет, миз Уайт, – Флетчер щелкает пультом старенького телевизора, показывающего только серую рябь, – потому что у нее нет кабельных каналов.
Оставив Мэрайю и Веру якобы затем, чтобы купить на рынке еды, Иэн приезжает в Локвуд с опозданием на час и семнадцать минут. Пробежав по коридору, он заглядывает в комнату отдыха, где обычно видится с Майклом. Тот сидит на своем месте в углу и перебирает карты. Видя, что Майкл его дождался, Иэн испытывает облегчение, но в следующую секунду понимает: бедняге просто некуда было уйти.
– Привет! – говорит он, входя и выдвигая для себя стул.
По вискам струится пот, но куртку Иэн пока не снимает. Он знает порядок: сначала Майкл должен его узнать. На стол ложится красная карта, затем черная. Иэн трется виском о воротник.
– Три тридцать, – произносит Майкл тихо.
– Знаю, старик. Я опоздал на час и… двадцать минут.
– Сейчас четыре пятьдесят одна. Двадцать секунд. Двадцать две. Двадцать четыре…
– Я знаю, который час, Майкл, – говорит Иэн и раздраженно стряхивает куртку с плеч.
– Три тридцать. Во вторник в три тридцать. В это время приходит Иэн. – Майкл начинает слегка раскачиваться на стуле.
– Ш-ш-ш… Извини. Этого больше не повторится.
Заметив тревожные признаки, Иэн поднимает руки и медленно подходит.
– Три тридцать! – кричит Майкл. – В три тридцать во вторник! Не в понедельник, не в среду, не в четверг, не в пятницу, не в субботу, не в воскресенье! Во вторник, вторник, вторник! – Вспышка проходит так же внезапно, как и началась; отодвинув стул от Иэна и забившись в угол, Майкл опять склоняется над своими картами. – Ты опоздал.
Иэн оборачивается и видит в нескольких футах от себя одного из психиатров, которые ежедневно приходят в Локвуд.
– У Майкла талант, не правда ли? – смеется доктор. – Ваш рейс задержали?
– Нет, я кое-где застрял на пути сюда из аэропорта.
– В его мире нет места для ошибок. Не принимайте на свой счет.
Прежде чем врач выходит из комнаты, Иэн спрашивает у него:
– Как по-вашему, что будет, если я заеду завтра? Или через пару дней?
– То есть не во вторник в половине четвертого, а в другое время? – Психиатр смотрит на Майкла, сидящего в углу. – Полагаю, это опять выведет его из равновесия.
Иэн кивает и отворачивается. Он и сам так думает. Стало быть, у него ровно семь дней, чтобы привести сюда Веру Уайт. Вздохнув, он отодвигает другой стул и садится прямо у Майкла за спиной. С грустью смотрит на затылок, тронутый сединой. Что за жизнь Майкл ведет здесь уже много лет!
Устало посмотрев на часы, Иэн молча досиживает до конца положенного срока, потому что Майкл хотя и молчит, но прекрасно соображает, сколько визит продлился. Он раскачивается из стороны в сторону, как метроном, а Иэн смотрит на него и спрашивает себя, каким образом человек, не воспринимающий Библию всерьез, умудрился стать сторожем брату своему[20].
В поселок на берегу озера Перри Иэн возвращается уже после захода солнца. Не успев прийти в себя после произошедшего в Локвуде, он рассеянно шагает по гравийной дорожке, входит в домик и замирает на месте: в комнате горят свечи, обшарпанный кухонный стол застелен клетчатой дорожкой, начищенные столовые приборы аккуратно разложены возле щербатых тарелок. Мебель Мэрайя передвинула так, чтобы скрыть пятна на деревянном полу и сомнительные потеки на стенах. Конечно, это по-прежнему не тот интерьер, который был бы для Иэна привычен, но в комнате почти… уютно.
Мать и дочь сидят на диване, прижавшись друг к другу, как олениха с олененком, попавшие в свет фар. Увидев Иэна, Мэрайя встает и потирает ладони о бедра:
– Я тут подумала, что, если мы здесь не на один день… – Она замолкает, не договорив.
Взгляд Иэна падает на старую игру «Покер на кубиках», разложенную на кофейном столике. Вера, подтянув колени к подбородку и спрятав лицо, трясет в сложенных ладонях игральные кубики. Иэн с трудом подавляет желание скинуть ботинки и, усевшись на диван рядом с ней, положить ноги на столик.
– …в машине?
Выйдя из задумчивости, Иэн понимает, что Мэрайя спрашивает его про какие-то продукты. В машине ли они. Черт, он же уезжал якобы затем, чтобы купить чего-нибудь из еды!
– Я… э-э-э… еще не съездил в магазин, – бормочет Иэн, пятясь к двери. – Сейчас поеду.
И он спасается бегством, прежде чем Мэрайя успела бы спросить его, где же в таком случае он пропадал все это время, и прежде чем он сам успел бы, не совладав с собой, все ей выболтать.
Как только Иэн отъезжает от домика, начинает накрапывать. В зеркале заднего вида он видит стоящую на пороге Мэрайю. Ее силуэт очерчен желтым светом свечей. И где она только достала эти свечи? И настольную игру, и все остальное, раз уж на то пошло. Сжимая руль дрожащими руками, Иэн пытается вспомнить, как доехать до ближайшего супермаркета «Пигли-Вигли». Потрепанные коврики, игральные кубики, женщина, накрывающая на стол, – все это крутится у него перед глазами. Он кое-как заставляет себя сосредоточиться на покупках: нужны яйца, молоко, сок, кукурузные хлопья, сладкая газировка, макароны… Мысленно продолжая этот список, Иэн помогает себе не думать о том, что жизнь, которую он вел до сих пор, можно назвать роскошной, но счастливой – нельзя.
Мама вечно забывает все самое хорошее. Книжки для чтения перед сном у Веры нет; журнал «Ридерз дайджест» не в счет. А сегодня мама даже «Красную Шапочку» не может рассказать не путаясь.
– Девочка взяла корзинку с гостинцами для бабушки, – подсказывает Вера. – Помнишь?
– Да-да, – говорит мама, продолжая смотреть на дверь.
Наверное, очень кушать хочет. Иэн Флетчер обещал привезти обед, но куда-то пропал, поэтому они ничего не поели, кроме драже «Тик-так», завалявшегося в сумочке. Закрыв глаза и мысленно приглушив мамин голос, Вера могла бы услышать, что ее живот шумит, как вода на нью-ханаанской дамбе.
– Постучала Красная Шапочка в дверь и спрашивает волка…
– До волка ты еще не дошла, – возражает Вера. – Он должен съесть бабушку.
– Бога ради! Ты же знаешь сказку наизусть! Почему бы тебе ее самой себе не рассказать?
Надевая ночную рубашку, Вера сболтнула что-то вроде того, что она, мол, не знает, найдет ли ее Бог здесь, в Канзасе. Мама, подскочив, строго-настрого запретила ей говорить о Боге, когда рядом Иэн Флетчер. А теперь даже одеяло подоткнуть не хочет. Вера поворачивается на бок, лицом к стенке. Если она сейчас заплачет, то пусть этого никто не увидит.
– Ладно, – бормочет она.
Мама кладет руку ей на плечо:
– Извини. Я не должна была на тебя срываться.
– Все нормально.
– Да нет, я была не права. Я устала и проголодалась, но это не твоя вина. – Мама трет глаза ладонями и вздыхает. – Я что-то не в форме, давай обойдемся сегодня без сказки, хорошо?
– Хорошо, – шепчет Вера.
– Спасибо, – улыбается мама и, поцеловав ее в макушку, встает.
Но Вера хватает маму за рукав:
– Мне здесь не нравится. – В горле как будто что-то застревает, и, к Вериному смущению, слезы начинают литься из глаз, прежде чем она успевает сделать попытку сдержать их. – Здесь странно пахнет, нет канала «Дисней» и есть нечего!
– Знаю, милая. Мистер Флетчер это уладит.
– А почему мы вообще должны с ним жить?
Мамино лицо вдруг становится очень грустным, и Вера сразу жалеет, что задала такой глупый вопрос.
– Утро вечера мудренее. Если с мистером Флетчером нам не понравится, мы просто сядем на самолет и куда-нибудь улетим. Может, и в Лас-Вегас.
Умиротворенная такой перспективой, Вера чувствует, как мама ложится рядом, и вспоминает гамак, который висит у них в саду. Когда Вера легла в него в первый раз, ей стало страшно, что веревки порвутся, но они не порвались.
– Может, нам повезет, – говорит она, зевая.
Мама крепко обнимает ее:
– Может быть.
– Мистер Флетчер?
Иэн вздрагивает. Он весь в поту, одеяло сползло на пол. Мэрайя Уайт трогает его за руку, опустившись на колени перед грязным старым диваном.
– Вам приснился кошмар.
– Ничего мне не приснилось, – произносит Иэн хрипло.
Если бы он и правда видел страшный сон, следовало бы признать, что ему удалось на какое-то время заснуть, а это почти исключено.
Отстранившись от Мэрайи, Иэн съеживается в углу дивана и промокает потное лицо краем футболки. Это было безумие – вообразить, будто он сможет выдержать больше нескольких часов в здешних краях, где его на каждом шагу одолевают прогнившие воспоминания. Даже если ему удастся устроить встречу Майкла с Верой, это тяжело по нему отрикошетит.
Мэрайя протягивает Иэну стакан водопроводной воды. Он берет и жадно выпивает. Потом, проследив за ней взглядом, смотрит на покупки, оставленные на столешнице. Вернулся он поздно: дверь в спальню была уже закрыта, на диване лежало сложенное в стопку постельное белье. Чтобы не будить Уайтов, Иэн решил не греметь дверцами шкафов и оставить нескоропортящиеся продукты неразобранными до утра. Достав блокнот, он начал набрасывать кое-какие заметки для следующего эфира. Больше он ничего не помнит до того самого момента, когда рядом с ним оказалась Мэрайя Уайт.
– Вы что-то говорили про пожар, – поколебавшись, произносит она.
– Думаю, я много чего говорил.
– Не знаю. Я вышла только что.
– Ваша дочка не проснулась?
Мэрайя мотает головой:
– Вера спит крепко.
– Значит, я разбудил только вас. Извините.
На губах Мэрайи появляется призрачная улыбка.
– Не разбудили. В своей прошлой жизни наш матрас был орудием пытки.
– С его помощью, – смеется Иэн, – наверное, дожимали тех заключенных, которые не раскололись на этом диване.
Его глаза встречают взгляд Мэрайи.
– Пойду проверю Веру, – тихо говорит она.
– Конечно идите. И еще раз прошу прощения.
Мэрайя поднимает с пола скомканное одеяло и встряхивает его: оно надувается, как парус, и с мягким шорохом ложится Иэну на колени. Она тянет за края – оно разглаживается. Это простое движение, которое любая мать выполняет инстинктивно, заставляет Иэна затаить дыхание, чтобы чары не рассеялись.
– Спокойной ночи, Иэн, – произносит Мэрайя.
Он кивает, не в состоянии что-либо сказать, и смотрит на аккуратные изгибы ее маленьких босых пяток, пока она не закрывает за собой дверь спальни. После этого Иэн снова вооружается блокнотом и ручкой, улыбаясь при мысли, что Мэрайя Уайт впервые назвала его по имени.
Милли сходит с ума. Неужели Мэрайе так трудно позвонить хотя бы из автомата и сказать, что все в порядке. Свою часть их соглашения она, Милли, выполнила: машину пригнала и за домом присматривает. Гром пока не грянул, но вот-вот грянет. Все видели, что она приехала одна, без Веры и Мэрайи. Скоро начнутся расспросы.
Поднявшись с постели, Милли приоткрывает занавеску: у палаток горят спиртовки, мигают огоньки камер. У нее разыгралось воображение или журналистов и правда стало почти в два раза больше?
Съемочная группа передачи «Голливуд сегодня вечером!» еще здесь – это точно. Если большинству телерепортеров достаточно иметь при себе трех-четырех помощников, то Петра Саганофф привезла человек восемь или десять: осветителей, визажистов и еще бог знает кого с приборами непонятного предназначения. Эта звезда не нравится Милли. Если без журналистов никак нельзя, она предпочла бы видеть Питера Дженнингса в охотничьем жилете, который он всегда надевает, когда ведет репортаж с места событий.
Девочки уехали вовремя. Похоже, скоро для поддержания порядка потребуется второй полицейский. Если Мэрайя не могла спокойно терпеть присутствие горстки людей, то как же она отреагировала бы на целую толпу? Милли со вздохом возвращается в постель и выключает лампу. Потом снова включает и тянется к телефону, стоящему на прикроватной тумбочке, чтобы на всякий случай проверить, работает ли он.
К удивлению Мэрайи, сразу же после завтрака Иэн уходит.
– Пойду добывать хлеб насущный, – говорит он, хватая ключи от машины, и так стремительно шагает к двери, словно лишняя минута в компании Мэрайи и Веры – для него пытка.
О своем ночном кошмаре он не упоминал, и Мэрайя думает, что дело в смущении: если такой мужчина где-то дал слабину, ему обычно бывает нелегко с этим примириться.
– Почему он уезжает, – ворчит Вера, – а мы должны торчать в этом некрасивом месте, где нечего делать?
– Давай сходим погулять. Может, найдем автомат и позвоним бабушке.
Вера воодушевляется:
– И тогда она приедет?
– Если только через какое-то время… Сейчас нужно, чтобы она присматривала за нашим домом.
– За нашим домом и так куча людей присматривает, – отвечает Вера, подсыпая себе еще кукурузных хлопьев. – Ей совсем не обязательно тоже это делать.
Стоя у окна, Мэрайя видит, как Иэн уезжает. Машину он, конечно, забрал, но это не помешает им дойти пешком до ближайшего городка, там поймать такси, вернуться в аэропорт и запрыгнуть на первый попавшийся рейс. Вчера, когда Иэн Флетчер предложил им помощь, она подумала, что он руководствуется собственными интересами, ведь, живя с Верой бок о бок, наблюдать за ней проще всего. Это не особенно смутило Мэрайю. «Он увидит только то, что я ему покажу», – решила она. Но ее ожидания не оправдались: пока, вместо того чтобы приклеиться к Вере как липучка, Иэн ведет себя так, словно… доверяет им.
Вера подносит миску к губам и через край допивает оставшееся молоко. Мэрайя хочет сделать ей замечание, но одергивает себя: сейчас, когда они прячутся, девочке приходится мириться со столькими ограничениями, что придираться к таким мелочам не стоит.
Принимая предложение Иэна Флетчера, Мэрайя учла только те опасности, которые могли угрожать Вере, но не ей самой. В результате она упустила из виду важный момент: внушать себе антипатию к телеведущему гораздо проще, чем к обычному мужчине. Если видишь его туфли возле дивана и его бумаги, разложенные на кофейном столике, а входя в ванную, чувствуешь его запах – смесь кедра и мыла, – он становится человеком из плоти и крови. Превращается из плоской экранной картинки, представляющей опасность для Веры, в кого-то, у кого бывают чувства, сомнения и даже ночные кошмары. Он доверяет им настолько, что оставил их одних. Может, и Мэрайе стоит ему доверять, воспринимая его помощь не как акт эгоизма, а как бескорыстный поступок?
– Одевайся, – говорит она Вере. – Мы уезжаем.
Покупка одежды в магазине «К-март» практически разбивает Иэну сердце. Как человеку, привыкшему носить костюмы от Армани и обувь от Бруно Мальи, ему очень тяжело заставить себя влезть в дешевые джинсы и кроссовки, но он понимает: в обычном магазине он меньше рискует быть узнанным, чем в бутике. Просматривая содержимое своей корзины, Иэн занимает очередь в кассу за женщиной с тремя детьми, которые орут, требуя сладостей.
– Вы все нашли, что хотели? – спрашивает продавщица.
Воцаряется благословенная тишина: мамаша сдалась и катит детей, уже запустивших ручонки в пакетики с «Эм-энд-эмс», по направлению к выходу. Иэн импульсивно берет такой же пакетик с полки и бросает в корзину – для Веры.
– Думаю, да.
Услышав его голос, кассирша поднимает голову и слегка прищуривается, пытаясь понять, где она видела это лицо. Иэн уже опасается, что попался, но женщина начинает спокойно сканировать товары. Видимо, приняла его за обычного покупателя, просто похожего на известного телеведущего. В конце концов, чего ради блистательный Иэн Флетчер вдруг заявился бы в «К-март»?
– Ой, мне тоже нравится этот костюмчик, – говорит продавщица, пробивая легинсы и кофточку с птичкой Твити на груди. – Я и своей дочке такой взяла.
Иэн купил это для Веры, ведь в их с Мэрайей рюкзаки вряд ли поместилось много вещей, а в этом незапланированном отпуске им, как и ему, нужно было во что-то одеваться. Только вот, к сожалению, в детских размерах он совершенно не разбирается. Чем, черт возьми, 7 отличается от 7Х?
С Мэрайей все оказалось проще. Нужно было только вспомнить, какого она роста, какие у нее бедра и какая талия, а потом решить, на какую из его многочисленных пассий она больше похожа. Фигура у нее, вообще-то, чудесная, но он поймал себя на том, что рука тянется к мешковатым джинсам, фланелевым рубашкам и просторным свитерам, то есть к одежде, которая прячет тело, а не подчеркивает его достоинства.
– С вас сто двадцать три тридцать девять, – объявляет кассирша.
Иэн раскрывает бумажник, достает пачку двадцаток, расплачивается и идет с мешками в арендованную машину. Там достает сотовый телефон и звонит продюсеру.
– Уилтон, – говорит Джеймс.
– Приятно слышать, что за время моего отсутствия ты не успел сменить фамилию.
– Иэн? Господи, да я чуть с ума не сошел! Может, скажешь наконец, где тебя черти носят?
– Извини, Джеймс. Я помню, что обещал вернуться вчера вечером, но возникли непредвиденные… семейные обстоятельства.
– Я думал, у тебя нет семьи.
– Как бы то ни было, все это займет еще какое-то время, – говорит Иэн, постукивая пальцами по рулю.
Он знает, что продюсер ничего поделать не может. Без него, Иэна, шоу не будет.
– Какое-то время? И какое же? – спрашивает Джеймс после секундной паузы.
– Пока не знаю. Но пятничный эфир я точно пропускаю. Ставь повтор.
Иэн прекрасно представляет себе, как Джеймс закипел от ярости.
– Чудесно! Просто великолепно! А ничего, что мы уже запустили анонс прямого эфира? Тут, кстати, человек девяносто репортеров, в том числе от филиалов общенациональных компаний. Все ждут не дождутся своего звездного часа. Так, может, мне попросить кого-нибудь из них тебя заменить?
– Пожалуй, тебе подойдет Дэн Разер, – смеется Иэн. – Как-то раз он произвел на меня неплохое впечатление в прямом эфире «Субботнего вечера».
– Я рад, что ты, черт подери, в таком хорошем настроении! Потому что больше у тебя ничего не останется, когда ты спустишь свое шоу в унитаз.
– Джеймс, остынь. Веры Уайт ведь все равно нет на месте, верно?
– Откуда ты знаешь? – помолчав, спрашивает продюсер.
– У меня свои источники. И я делаю именно то, что обещал тебе делать: хожу по пятам сенсации.
– Ты хочешь сказать, она с тобой? – ахнув, произносит Джеймс.
– Я хочу сказать, что могу контролировать ситуацию, даже когда не сижу у тебя под боком. – Иэн смотрит на часы. Боже! Мэрайя и Вера сейчас, возможно, уже на полпути в аэропорт, но он давно усвоил: если хочешь поймать бабочку – не гонись за ней, а замри и подожди. Тогда, глядишь, она сама сядет тебе на плечо. – Мне пора, Джеймс. Я тебе еще позвоню.
Не дав продюсеру ответить, Иэн отключает телефон, прячет его в карман и едет к озеру Перри – медленно, чтобы не пропустить женщину с ребенком, которые решили продолжить путь вдвоем.
Мэрайя обливается пóтом. На улице прохладно, но Вера ни в какую не захотела идти вдоль дороги пешком, поэтому пришлось с милю тащить ее на закорках. С заправки, пока дочка ныла, требуя, чтобы ей купили конфет, Мэрайя позвонила домой за счет вызываемого абонента.
– С кем вы?! – переспросила Милли.
– Знаю, знаю. Мы как раз хотим уехать. – Взгляд Мэрайи падает на рекламу местной службы такси. – Я тебе позвоню, когда мы устроимся.
Через минуту, разговаривая с диспетчером таксопарка, она испытывает угрызения совести: Иэн до сих пор только помогал им. Может быть, его безжалостность – только телевизионная маска. И все-таки лучше не выяснять этого на собственном опыте.
Такси подъедет через десять минут. Повесив трубку, Мэрайя видит, что Вера сидит на полу и ковыряет дохлых жуков.
– Что ты делаешь? Вся перепачкаешься!
– Хочу конфеток! Хочу кушать!
Мэрайя выуживает из кармана пятьдесят центов:
– На. Купи что-нибудь, на что этого хватит.
Вытирая пот со лба, она наблюдает за тем, как Вера берет с полки арахисовые «Эм-энд-эмс» и передает пакетик кассиру. Тот улыбается Мэрайе, она улыбается в ответ.
– Вы не здешние, – говорит продавец.
– Почему вы так решили? – откликается Мэрайя, превозмогая тошноту.
Мужчина смеется:
– Я же в этом городе всех знаю! Ждете такси?
Видимо, он слышал телефонный разговор Мэрайи. Она начинает судорожно соображать, как бы выкрутиться.
– Да… Мой… э-э-э… муж уехал по делам и собирался забрать нас здесь. Но у дочери, кажется, жар, и я хочу поскорее вернуться в мотель. Поэтому вызвала такси.
– Если ваш муж будет вас искать, я скажу ему, где вы.
– Спасибо, – отвечает Мэрайя и, чтобы прекратить этот разговор, пятится к двери. – Милая, может, на улице подождем?
– Хорошая идея, – говорит мужчина, хотя его, вообще-то, никто никуда не звал. – Я тоже с удовольствием подышу свежим воздухом.
Мэрайя, вздохнув, выходит через стеклянную дверь и, встав возле колонки, подносит руку козырьком ко лбу, чтобы посмотреть, не приближается ли что-нибудь отдаленно напоминающее такси. В этот момент машина, ехавшая в противоположном направлении, останавливается в нескольких футах от нее. Выходит Иэн, радостный оттого, что заметил Мэрайю и Веру.
– Привет! – улыбается он. – Поехали домой?
– Надеюсь, у тебя розы при себе. Потому что ты, брат, в немилости, – говорит сотрудник заправки.
Иэн продолжает улыбаться, ничего не понимая. Про розы речь до сих пор заходила только один раз, когда Вера сказала, что от них ее мама чихает. Прежде чем Мэрайя успевает остановить девочку, та влезает на заднее сиденье машины и видит на полу мешки с покупками.
– Что это?
– Подарки. Для вас с мамой.
Вера достает костюмчик с птичкой Твити, упаковку заколок и кофту с сердечками вокруг горловины. Потом вытаскивает рубашку, которая явно должна прийтись по размеру Мэрайе. Так вот где он был все утро? Покупал им одежду?
– Думаю, такси вам уже не понадобится. Я позвоню в диспетчерскую и отменю заказ, – предлагает работник заправки.
– Большое спасибо, – с трудом произносит Мэрайя.
Помахав заправщику, Иэн возвращается в машину. Мэрайя тоже садится.
– Полагаю, вы решили прогуляться по городку, – говорит он ровным голосом. – Я ехал мимо и увидел вас.
– Хорошо! – откликается Вера звонким голосом с заднего сиденья. – А то я уже устала идти.
Мэрайя пытается расслышать в словах Иэна упрек. Пытается увидеть в нем того человека, за которого всегда его принимала. Он поворачивается к ней:
– Если вы хотите погулять еще, я могу сам отвезти Веру.
– Нет, – говорит она ему и себе. – Все в порядке.
Кто-то считает виновником утечки информации таксиста, который вез на железнодорожную станцию молодого отца Рурка. Кто-то говорит, что слух пустил один из репортеров. Никто точно не знал, каким образом сведения из отчета католического священника просочились наружу. Так или иначе, теперь ни для кого не секрет: Бог, которого видит Вера Уайт, оказался женщиной.
Репортер «Ассошиэйтед пресс» написал статью из трех абзацев, которую печатали в газетах от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка. Джей Лено произнес издевательский монолог об Иисусе в юбке, который опасается, что вслед за ним все начнут носить терновые венцы.
У дома Уайтов собралась новая толпа религиозных фанатиков, точнее, фанатичек, причем отсутствие Веры лишь немного остудило их энтузиазм. Их около сотни: учащиеся католических колледжей, преподавательницы приходских школ, члены женских церковных объединений. Некоторые из них даже пытались добиться разрешения на принятие духовного сана, но потерпели неудачу. Вооруженные Библией и книжками феминистки Наоми Вульф, они развернули наскоро напечатанный транспарант «Общество Бога-Матери» и очень громко декламируют видоизмененную версию «Отче наш». В руках у них фотографии, стилизованные под иконы, и плакаты с надписью: «Девочка, давай!» Входя в раж, они кричат до хрипоты, как хоккейные фанатки, но особых опасений другим верующим, собравшимся у дома Уайтов, их поведение не внушает. Пока еще мало кто знает, что Общество Бога-Матери насчитывает сотню последовательниц в разных городах Восточного побережья и что они активно распространяют листовки с видоизмененным текстом «Отче наш» и домашним адресом Веры Уайт.
– Святой Франциск Ассизский! Это еще что такое?! – восклицает епископ Эндрюс, глядя на розовую листовку, как на гремучую змею. – «Мать наша, сущая на небесах»? Кто написал эту чушь?
– Это новое католическое общество, Ваше преосвященство, – отвечает отец Де Сото. – Они почитательницы предполагаемой визионерки из Нью-Гэмпшира.
– Нью-Гэмпшир? Визионерка? Где-то я об этом слышал…
– Монсеньор О’Шонесси говорил вам о ней неделю назад. Отец Рурк, эксперт-психолог из семинарии Святого Иоанна, прислал вам отчет по факсу.
Отчета епископ Эндрюс не читал. Утром он участвовал в торжественном шествии выпускников приходской школы имени Папы Пия XII: стоя ехал в «форде»-ретро, а за ним шел оркестр с такой мощной группой ударных инструментов, что голова до сих пор болит. Отец Де Сото передает епископу листок бумаги.
– «Полное отсутствие психотических отклонений в поведении…» Как бы этому Рурку не повредила такая широта взглядов! – бормочет Эндрюс и, сняв трубку, звонит в бостонскую семинарию.
Бог – женщина! Всемилостивое небо!
И зачем они послали психолога туда, где явно нужен богослов?!
После обеда Иэн и Вера садятся играть в карты, а Мэрайя засыпает на диване. Только что разговаривала с ними и через секунду уже дрыхнет. Иэн смотрит на ее шею, склоненную набок, слушает тихое похрапывание. Господи, до чего же ему завидно! Как бы он тоже хотел вот так, средь бела дня, взять и уплыть…
Вера, перетасовав колоду, отпускает карты так, что они разлетаются веером. Она становится на четвереньки, чтобы их собрать, и громким голоском обращается к своему партнеру по игре:
– Мистер Флетчер!
– Ш-ш-ш! – Иэн кивком указывает на диван. – Мама спит. – Он понимает, что, находясь в одной тесной комнатушке с ребенком, Мэрайя вряд ли проспит долго. – Как насчет того, чтобы прогуляться?
Вера корчит рожицу:
– Не хочу опять играть на траве. Я уже утром играла.
– Кажется, я обещал тебе рыбалку, – шепчет Иэн, вспомнив, что в сарае за конторой управляющего пылится старая удочка. – Можем прямо сейчас и попробовать.
Вера смотрит на мать:
– Наверное, она бы мне не разрешила.
Естественно, не разрешила бы, думает Иэн. Ведь, оставшись без присмотра, девочка может случайно себя выдать.
– А мы ненадолго. Если мама не узнает, то и не расстроится. – Он встает и потягивается. – А вообще как хочешь. Можешь оставаться, а я пойду порыбачу.
– Погодите! Я только обуюсь.
Иэн пожимает плечами, как будто ему все равно, составит Вера ему компанию или нет. Но мысленно он поздравляет себя с тем, что впервые окажется с маленькой визионеркой наедине, если не считать той ночи, когда у нее пошла кровь. Черт! Ему столько нужно выведать у Веры Уайт, что он прямо не знает, с чего начать.
На улице свежо, в небе тяжело повис солнечный диск. Иэн шагает, засунув руки в карманы, и насвистывает, словно бы не замечая, как Вера пыхтит, пытаясь за ним поспеть. Взяв удочку и маленькую садовую лопатку, он поворачивает к озеру, доходит до зарослей камыша и присаживается на корточки.
– Мне копать или ты хочешь попробовать? – спрашивает он Веру.
– А что копать? Червяков?
– Нет, пиратский клад. Чем, по-твоему, мы будем пользоваться как наживкой?
Вера берет лопатку и без особого энтузиазма тычет ею в траву. Иэн смотрит на пластыри, которые девочка по-прежнему носит на обеих руках, с внутренней и с тыльной стороны. Как настоящий профессионал, он, конечно, собрал предостаточно сведений о других предполагаемых стигматиках и помнит, что их раны якобы очень болезненны. Не то чтобы он поверил, но лопатку у Веры все-таки забирает.
– Давай я, – произносит он ворчливо.
Подковырнув слой травы, Иэн обнажает влажную почву, в которой копошатся семь лиловых червей. Девочка морщит носик:
– Фу! Какие противные!
– Большеротый окунь с тобой бы не согласился. – Собрав червяков в пакетик, Иэн машет рукой в сторону пристани. – Иди туда. Удочку возьми.
Вера идет, садится и, свесив босые ноги, болтает ими в воде.
– Мама тебя за такое не похвалит.
Вера оборачивается:
– А как она узнает, если вы ей не скажете? И вообще, если она увидит, то так разозлится на вас, что на меня кричать уже не будет.
– Выходит, мы с тобой соучастники преступления, – говорит Иэн и протягивает руку, помогая Вере встать. – Итак, начнем. Закидывать удочку умеешь? Ты когда-нибудь уже рыбачила с папой?
– Нет. А вы с вашим?
В этот момент ручка Веры оказывается в руке Иэна. Девочка вопросительно поднимает лицо, частично скрытое тенью, и щурится.
– Нет. Не припомню такого. – Он обнимает ее, стоя сзади, и берет уже обе ручки в свои. Тихонько шевелящиеся детские лопатки задевают его живот. – Вот так. Гляди.
Иэн поднимает удилище и отправляет леску в воду.
– Что теперь?
– Теперь ждем.
Он садится рядом с Верой и смотрит, как она ковыряет доски настила ногтем большого пальца. Закрыв глаза, девочка подставляет лицо заходящему солнцу, и Иэн, сам себе удивляясь, завороженно наблюдает биение маленькой жилки у нее на шее. Воцаряется такая тишина, которую обидно нарушать, и все-таки любопытство берет верх.
– «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»[21], – говорит Иэн, наблюдая за Вериной реакцией.
Девочка поворачивается к нему:
– А?
– Это такая поговорка. Очень старая.
– Глупая. Людей разве ловят?
– Спроси об этом Бога при случае.
Иэн ложится на спину и накрывает глаза рукой так, чтобы через щелочку следить за Верой.
Она хмурится, борясь с желанием что-то сказать, и снова начинает ковырять доски. Иэн напряженно ждет признания, но, чем бы ни были заняты мысли Веры в этот момент, внезапно дрогнувший поплавок выводит ее из задумчивости. Девочка радостно верещит. Иэн помогает ей вытянуть рыбу – окуня, весящего не меньше трех фунтов. Сняв этого красавца с крючка, он дает его Вере в руки. Она восторженно ахает, прижимая рыбину к животу. Иэн улыбается. Прямо картинка! – думает он, глядя на Верины волосы, горящие в лучах вечернего солнца, и на ее измазанную грязью щечку. Сейчас она для него не объект журналистского расследования, а просто маленькая девочка.
Окунь, борясь за свободу, начинает бить хвостом.
– Глядите, как… Ой! – вскрикивает Вера, роняет рыбу и, прежде чем Иэн успевает опомниться, падает, потеряв равновесие, в ледяную воду.
Мэрайя просыпается и наяву оказывается в страшном сне: Иэн Флетчер исчез, забрав Веру. Вскочив с дивана, Мэрайя громко зовет дочь, но по тому, как в домике тихо, понимает, что никто не отзовется. На полу остались разбросанные карты: похоже, этот человек схватил девочку посреди игры и насильно унес.
Что же делать? Звонить в полицию? Сердце колотится. Мэрайя выбегает из домика в таком смятении, что даже не обращает внимания на автомобиль, стоящий на своем месте. Она бежит к конторе, к ближайшему телефону, проклиная себя за то, что позволила Иэну Флетчеру приблизиться к своей дочери. Повернув за угол, Мэрайя видит на фоне озера силуэты двух фигур – высокой и маленькой. От внезапного облегчения у нее подгибаются колени. Она рупором подносит ко рту ладони, чтобы позвать дочь, и в этот момент, прямо у нее на глазах, девочка падает в воду.
Вот черт! Это все, что Иэн успевает подумать, прежде чем вода проглатывает Веру и эхо доносит до него вопль Мэрайи. Озеро холодное. Умеет ли девочка плавать, Иэн не знает. Он в растерянности: если сейчас просто взять и тоже прыгнуть в воду, то можно упасть прямо на Веру и тем самым не помочь ей, а навредить. Краем глаза Иэн видит Мэрайю, бегущую вниз по склону холма, и слышит ее крики, но не перестает напряженно смотреть на мутную воду, пока у поверхности не начинает блестеть что-то серебристое. Тогда Иэн прыгает в озеро левее того места, где заметил этот блеск, открывает глаза, в которые тут же попадает поднятый со дна песок, и запускает руки в шелк Вериных волос.
Она попала под мостки и снизу бьет по ним ладонями. Рот раскрыт, глазенки полны ужаса. Иэн хватает ее за хвостик и вытаскивает. Девочка вползает на деревянный настил и ложится на доски, отплевываясь и судорожно глотая воздух.
Иэн тоже выбирается из воды. В этот момент Мэрайя, подбежав, берет Веру на руки, тискает ее и лепечет ей ласковые слова. Только теперь Иэн позволяет себе дышать. Только теперь он отваживается подумать о том, что могло случиться. Оказывается, он весь трясется от холода и его промокшая одежда весит, наверное, фунтов пятьдесят. Бросив взгляд на Веру, с которой все должно быть в порядке, Иэн поднимается на ноги и медленно идет к домику, чтобы переодеться.
– Ни с места! – Голос Мэрайи вибрирует от ярости.
Иэн останавливается и оборачивается к ней.
– С ней ничего не случится, – прокашлявшись, с трудом произносит он. – Она пробыла в воде всего несколько секунд.
Но Мэрайю так просто не утихомирить.
– Как вы посмели увести ее без моего разрешения?!
– Ну я же…
– Вы дождались, когда я усну, и выманили ребенка конфеткой, чтобы засыпать вопросами? Наверное, и диктофон свой драгоценный включили? Вы хоть успели достать его из кармана, прежде чем прыгнуть в воду?
Иэн чувствует, как его зубы сами собой обнажаются в оскале:
– Да будет вам известно, что я задал вашей дочери всего один вопрос: учил ли ее отец ловить рыбу? И на пленку я до сих пор не записал ни единого сказанного ею словечка. Она случайно свалилась в воду и попала под мостки. Я вытащил ее – вот все, что я сделал.
– Она бы не оказалась под мостками, если бы вы не привели ее к озеру! И вообще, откуда мне знать? Может, вы сами ее туда и толкнули?
В глазах Иэна вспыхивает ярость. Вот, значит, какую благодарность он получает за спасение ребенка! Тяжело дыша, он делает шаг назад.
– А мне откуда было знать, – ухмыляется он, – что она не умеет ходить по воде?
Мэрайя уже давно накормила Веру горячим супом, искупала и уложила спать, а Иэн все не возвращался. Мэрайя, даже не отдавая себе в этом отчета, начинает мерить комнату шагами и пялиться на серую рябь в телевизоре. Ей хочется извиниться. Теперь они оба остыли, и он, наверное, сам понимает: когда она на него напустилась, за нее говорил страх. И все-таки надо бы сказать ему об этом. В конце концов, Вера и одна могла добрести до пруда и упасть в воду. Не окажись рядом Иэна, девочка утонула бы.
Увидев, что дочка крепко спит, Мэрайя садится на краешек кровати и гладит детскую щечку, теплую, точно спелый персик. Как другие матери умудряются не упускать детей из виду? Откуда они знают, что, если закрыть глаза, с ребенком в этот момент ничего не случится? Погружение в почти ледяную воду может иметь серьезные последствия, но с Верой вроде бы все в полном порядке.
Кто бы ни был этот Верин Бог, из воды ее вытащил не Он, а Иэн. И за это следовало бы его поблагодарить.
Маленькую комнату пересекает колеблющийся луч автомобильных фар. Мэрайя выходит из спальни и ждет Иэна. Но проходит минута, потом две, а потом и пять. Выглянув в окно и убедившись в том, что машина действительно подъехала, Мэрайя открывает входную дверь. Иэн сидит на крыльце, прислонившись к косяку.
– Мне жаль, что так получилось, – говорит Мэрайя, краснея.
– Да уж, сидеть здесь довольно глупо.
Они оба смотрят то на ночное небо, то на гниющие доски крыльца, то на облезающую краску двери – куда угодно, только не друг на друга.
– Мне и правда жаль. Простите меня.
– А вы меня. Я уже не в первый раз затеваю что-то с Верой, не спросив у вас разрешения. – Иэн потирает шею. – А ей, кстати, понравилось рыбачить. Ну то есть нравилось, пока она не упала.
Они представляют себе Веру с окунем в руках, и эта картинка играет роль мостика между ними. Мэрайя садится рядом с Иэном и рассеянно рисует кружок на грязном крыльце.
– Я не привыкла отпускать Веру от себя, – признается она. – Мне это тяжело.
– Вы хорошая мать.
Мэрайя качает головой:
– Похоже, вы единственный, кто так считает.
– Почему? Уверен, та девочка, которая сейчас спит, со мной согласна, – говорит Иэн, прислоняясь к стене домика. – Я, наверное, должен перед вами извиниться еще и за то, что брякнул про хождение по воде. Я бы не сказал этого, если бы не разозлился.
– Знаете, – подумав, говорит Мэрайя, – я ведь не больше вашего хочу видеть в Вере какое-то подобие… мессии.
– А чего вы хотите?
Она глубоко вздыхает:
– Чтобы моя дочь была в безопасности. Чтобы была со мной.
Ни Иэн, ни Мэрайя ничего не говорят, но им обоим думается, что эти два желания могут оказаться взаимоисключающими.
– Вера сейчас спит?
– Да. – Мэрайя бросает взгляд на дверь домика. – Заснула без проблем.
Иэн подтягивает одно колено к груди и обхватывает его руками. Мэрайя спрашивает себя, каким бы мог быть для них обоих этот момент, если бы они не столкнулись друг с другом на войне убеждений, а встретились в магазине, где он поднял бы оброненный ею кошелек, или в автобусе, где он уступил бы ей место. Мысленно вторгаясь на ту территорию, которую она до сих пор старалась обходить стороной, Мэрайя отмечает про себя черные как вороново крыло волосы Иэна и сверкающие голубые глаза. Ей вспоминается та ночь в больнице, когда он поцеловал ее в щеку.
– Даже во время мировых войн враждующие стороны прекращали огонь в Рождество, – тихо произносит Иэн.
– Что?
– Мэрайя, я предлагаю вам перемирие. – В его устах ее имя журчит, как водопад. – Я хочу сказать, – улыбается он, – что хотя бы только здесь и только сейчас мы могли бы истолковать наши сомнения в пользу друг друга, как предполагает презумпция невиновности. Вероятно, я не такой уж и монстр, каким вы меня себе представляете.
Она улыбается в ответ:
– Не скромничайте.
Иэн смеется, и Мэрайя понимает, что если он внушает страх, когда ведет себя враждебно, то, ослабляя оборону, он становится еще опаснее.
Глубокой ночью, когда Вера и Мэрайя уже давно спят, Иэн прокрадывается к ним в комнату и останавливается перед их кроватью с таким видом, будто оказался на краю обрыва. Мэрайя обнимает Веру, как тесто обнимает начинку пирожка. Их волосы переплелись друг с другом на подушке. Кажется, будто они не два разных человека, а два воплощения одного.
Вечер прошел лучше, чем Иэн ожидал, учитывая происшествие на озере. Перемирие поможет ему выиграть время для того, чтобы расположить Мэрайю к себе, завоевать ее доверие. И сам он, конечно, должен вести себя так, будто доверяет ей. А это в каком-то смысле чертовски просто: Мэрайя выглядит как совершенно нормальная мать, а Вера – как совершенно нормальный ребенок. Пока между ними не вклинивается Бог.
Вера сидит рядом с мистером Флетчером за столом, а мама готовит завтрак.
– На завтрак мы можем выбрать, – бодро говорит ее мама, – «Чириос», «Чириос» или, если пожелаете, «Чириос».
– Я выбираю «Чириос», – отвечает мистер Флетчер и улыбается маме.
Вера сразу ощущает: что-то изменилось. Словно бы дышать стало легче.
– Как себя чувствуешь? – спрашивает он.
– Нормально, – отвечает Вера и чихает.
– Я бы не удивилась, если бы она простыла, – говорит мама, ставя перед ней миску с колечками.
– Дайте ей витамин С, – говорит мистер Флетчер. – Большая доза витамина С поможет победить простуду.
– Это все бабушкины сказки. Так же эффективно, как носить чеснок на шее.
Вера смотрит на взрослых и ничего не понимает: у нее такое ощущение, будто, пока она спала, мир перевернулся с ног на голову. В прошлый раз, когда она видела маму и мистера Флетчера вместе, они так орали друг на друга, что голова раскалывалась. А теперь болтают о лекарствах от простуды, словно ее, Веры, тут вовсе и нет.
Молча встав, она подтаскивает табурет-стремянку к шкафчику и достает со средней полки еще одну миску. Наполняет ее овсяными колечками «Чириос» и ставит на стол – туда, где никто не сидит.
– У тебя такой аппетит, что ты ешь за двоих? – спрашивает мистер Флетчер.
Вера смотрит на него с вызовом:
– Это не для меня. Это для Бога.
Мамина ложка звякает о миску. Взрослые смотрят друг на друга, как будто играют в гляделки. Мама, застыв, по-видимому, ждет, что мистер Флетчер заговорит первым. Проходит еще пара секунд, и он передает Вере кувшин с молоком.
– Держи, – говорит он и отправляет в рот очередную ложку колечек. – На случай, если Она не любит есть всухомятку.
Вечером Иэн, растянувшись на диване, пишет что-то у себя в блокноте, а Мэрайя сидит за кухонным столом. Он не видит ее рук, но по едкому запаху резинового клея понимает, что она пытается спасти какую-то сломанную вещь. Бесполезная затея, думает он. Этот чертов домик сам вот-вот развалится. Вдруг Мэрайя потягивается, и под бесформенной фланелевой рубашкой проступают очертания ее груди.
– Над чем работаете? – спрашивает она, с нерешительной улыбкой повернувшись к нему.
– Делаю кое-какие общие заметки для следующего эфира.
– Вот как? Я не знала, что вы продолжаете…
Собственные слова заставляют Мэрайю покраснеть, потому что их смысл слишком очевиден: она не знала, что человек может быть с ними любезным и в то же время рыть им яму.
– Ну да, мне же надо чем-то зарабатывать на жизнь.
При упоминании о заработке Мэрайя стонет:
– А я, наверное, всех своих заказчиков потеряла.
Иэн думал, она просто домохозяйка.
– Заказчики? А что вы делаете? – спрашивает он, удивленно приподняв брови.
В первую секунду как будто бы смутившись, она отодвигается и показывает:
– Вот что.
Подойдя к столу поближе, Иэн видит на бумажном полотенце четыре стены крошечного домика, а рядом веер из зубочисток, приклеенных друг к другу. Мэрайя соединяет концы веера и надевает получившуюся тростниковую крышу на домик. Выглядит это не как детская поделка, а как удивительно реалистичная модель. Точными движениями Мэрайя прорезает в стене дверь и окно.
– Как здорово! – восклицает Иэн с непритворным восхищением. – Вы скульптор?
– Нет, я делаю кукольные домики.
– А этот для кого?
– Для меня, – смеется Мэрайя. – Мне стало скучно, а тут зубочистки под руку подвернулись.
– Напомните мне спрятать от вас деревянные ложки, – улыбается Иэн.
Мэрайя откидывается на спинку стула:
– Ваши передачи… Кто их сейчас ведет?
– Я и веду, собственной персоной. Мы ставим повторы.
– А то, что вы сейчас пишете?
– Отснимем, когда я вернусь, – тихо отвечает Иэн. – Когда бы это ни было.
– Вы пишете о Вере?
– И о ней тоже.
Слыша свои слова, Иэн сам удивляется: зачем он говорит правду? Не умнее и не проще ли было бы сказать, что с профессиональной точки зрения Вера его больше не интересует? Но он не может. Потому что за последние дни Мэрайя Уайт перестала быть для него просто героиней будущей передачи, превратившись в человека, во многом похожего на него самого. Конечно, кое-какие странности есть: Вера то кормит свою галлюцинацию овсяными колечками, то, сидя на крыльце, разговаривает с пустым местом. Но Мэрайя не хвастается такими моментами как доказательствами визионерства дочери, а, наоборот, старается их скрывать. Иэн говорит себе, что в ней не меньше притворства, чем в нем самом, что она надеется заманить его в сеть, как заманила сотни Вериных почитателей. Иэн старается думать так, поскольку альтернатива для него совершенно неприемлема: не может же он признать, что его подозрения относительно матери Веры Уайт несправедливы! Ведь в таком случае мало ли в чем еще он, вероятно, ошибался!
– Если я спрошу, что вы собираетесь о ней говорить, вы скажете правду?
Иэн думает о Майкле и о сюжете, который получится, когда все это будет позади.
– Я бы сказал вам, Мэрайя, – он хмурится и отводит взгляд в сторону, – если бы мог. Но дело в том, что сейчас я и сам не знаю.
Из теленовостей и газет Джоан Стэндиш знает о таинственном исчезновении Веры Уайт. Петра Саганофф в каждом выпуске своей передачи «Голливуд сегодня вечером!» ведет отсчет: «Третий день без Веры, четвертый…» Местный филиал Эн-би-си, солидный канал, даже посвятил этой теме отдельный прямой эфир: кто-то позвонил в студию и заявил, что видел Веру у кассы кинотеатра в Сан-Хосе, а потом понес какую-то совершеннейшую чушь про телеведущего Говарда Стерна. Джоан слушает все это без особого внимания. Просто жалеет ребенка, которому не дают нормально жить.
Но потом ей позвонили из конторы известного манчестерского адвоката Малкольма Меца и сказали, что со вторника безуспешно пытаются вручить ее клиентке извещение о намерении Колина Уайта добиваться единоличной опеки над дочерью. Только точно ли Мэрайя Уайт остается клиенткой Джоан? Доверит ли ей защиту своих интересов? С момента оформления развода Джоан эту женщину не видела.
Тем не менее по какой-то причине, которой она сама не понимает и которую понимать не хочет, во время перерыва на ланч она едет к дому Уайтов. Никакие виденные ею репортажи не подготовили ее к тому, что придется долго подниматься на холм по дороге, с обеих сторон облепленной машинами и людьми. У автомобилей открыты люки, на багажнике разложены напитки и закуски для импровизированных пикников. Обитатели лагеря делятся на несколько групп: здесь и репортеры, и те, кто хочет, чтобы Вера им помогла. Вдоль каменной ограды участка Уайтов выстроились инвалиды-колясочники, слепые с собаками, любопытные с фотоаппаратами и массивными крестами на шее.
Господи! Да в общей сложности тут собралось, наверное, человек двести, не меньше! Джоан останавливает свой джип у пропускного пункта, устроенного перед подъездной дорожкой к дому. Двое местных полицейских сразу же узнают адвоката. Юристы в городке наперечет.
– Здравствуйте, Пол, – говорит Джоан. – С ума сойти, что тут у вас творится!
– Вы, похоже, давненько здесь не бывали. Сейчас еще тихо, а чуть попозже сектанты петь начнут.
Джоан качает головой:
– Значит, Мэрайи Уайт, надо полагать, здесь действительно нет?
– К счастью, нет. Если бы они были, тут бы еще больше народу собралось.
– А кто-нибудь в доме есть?
– Ее мать. Обороняет форт, так сказать.
Полицейский пропускает Джоан, она ставит машину у газона, поднимается на крыльцо и звонит. В окошке появляется лицо немолодой женщины, которая, видимо, колеблется: открывать или нет.
– Я Джоан Стэндиш! Адвокат вашей дочери!
Дверь распахивается.
– Милли Эпштейн. Входите. – Джоан перешагивает порог, и женщина сразу подступает к ней с расспросами: – Как они? С ними что-то случилось?
– С кем?
– С Мэрайей и Верой. – От волнения Милли не знает, куда девать руки. – Как вы, наверное, слышали, их сейчас здесь нет.
– Насколько мне известно, с ними все в порядке. Но мне очень нужно связаться с вашей дочерью. – У Джоан профессионально развит навык чтения по лицам. Она ясно видит, что мать клиентки чего-то недоговаривает. – Миссис Эпштейн, это очень важно.
– Я не знаю, где они. Клянусь!
Подумав, Джоан спрашивает:
– Но дочь, наверное, звонила вам?
– Нет.
– Тогда остается только надеяться, что скоро позвонит. У меня для нее сообщение. Передайте ей, что бывший муж хочет забрать у нее опеку над ребенком и уже подал соответствующее заявление. Я понимаю, она, вероятно, просто хотела оградить девочку от всего этого. Но судья расценит ее бегство как нежелание действовать в рамках системы. Скажу вам честно, миссис Эпштейн: это ей на пользу не пойдет. Чем дольше она будет скрываться, тем больше у Колина Уайта шансов получить опеку.
Лицо пожилой женщины белеет, губы плотно сжимаются.
– Скажите ей, пожалуйста, чтобы позвонила мне, – просит Джоан.
– Скажу, – кивает Милли.
Мэрайе не спится. Повернувшись на бок, она смотрит через окно на ночное небо и на звезды, которые, как ей кажется, можно положить к себе на ладонь, стоит только протянуть руку. Измеряя время ровным дыханием Веры, Мэрайя позволяет своим мыслям играть в чехарду.
Мэрайя садится и тянет вниз футболку, в которой спит. Вере Иэн купил ночную рубашку, а ей – нет. Наверное, рылся среди теплых фланелевых сорочек и изящных шелковых комбинаций, не зная, что выбрать. От этой мысли щеки Мэрайи вспыхивают. Она встает и начинает расхаживать по комнатушке. Глупо тешить себя мечтами о том, чему никогда не бывать.
Ей хотелось бы прогуляться, но для этого придется проходить через комнату, где спит Иэн. Мэрайя встает у окна. Оказывается, Иэн не в постели. Он стоит, прислонившись к капоту машины. Свет от зажженной сигары обрисовало его профиль медным контуром. В широко раскрытых глазах заметно то же беспокойство, которое испытывает Мэрайя. Она без смущения смотрит на него, гадая о том, почему он не спит, и желая, чтобы он повернулся.
Он оборачивается, их взгляды встречаются, у Мэрайи замирает сердце. Они не двигаются и ничего не говорят. Просто позволяют ночи крепко связать их друг с другом. Потом Иэн затаптывает сигару, а Мэрайя возвращается в постель. У обоих крутится одна и та же мысль: значит, не только я считаю минуты до утра.
Ларри Кинг поправляет красный галстук и смотрит на гостя:
– Готовы?
Прежде чем тот успевает ответить, на камере загорается маленькая лампочка.
– Напоминаю вам, что сегодня в нашей студии равви Даниэль Соломон, духовный лидер организации «Бейт ам хадаш», которая представляет современное течение в иудаизме.
– Да, – говорит равви Соломон, после десяти минут эфира по-прежнему чувствующий себя не в своей тарелке. – Здравствуйте.
На нем поеденный молью черный пиджак – единственный в его гардеробе пиджак с лацканами, а не с воротником-стойкой и фирменная «вареная» футболка, но чувствует он себя голым. Он так долго боролся за то, чтобы быть услышанным, и вот теперь его слушают миллионы. Миллионы! Равви Соломон напоминает себе о том, что этой удачей он обязан Вере Уайт, а также своей организации. Ну и что, если Кинг пригласил к нему в оппоненты какого-то узколобого профессора-католика? Давид победил Голиафа, потому что Бог был на его стороне.
– Равви, – говорит ведущий, привлекая к себе внимание Даниэля, – Вера Уайт – мессия?
– Конечно же нет. – Он расправляет плечи, почувствовав под ногами знакомую почву. – Согласно Торе, мессия должен создать независимое еврейское государство, а то, о чем Бог говорил с Верой, не имеет отношения к этой проблеме. – Раввин кладет ногу на ногу. – Дело в том, что иудейский мессианизм существенно отличается от христианского. Мы, евреи, считаем, что Божий посланец придет только тогда, когда мы подготовимся к его появлению, то есть избавим мир от зла. В христианском же понимании, насколько мне известно, Мессия приносит людям искупление. Получается, христиане должны просто дождаться того, что иудеи должны заработать.
– Могу я возразить? – произносит голос, исходящий от монитора над головами сидящих.
Раввин и ведущий поворачиваются.
– Пожалуйста, – отвечает Кинг. – С нами на связи отец Каллен Малруни, заведующий кафедрой теологии Бостонского колледжа. Что вы хотели сказать, преподобный отец?
– На мой взгляд, это недопустимо, когда раввин говорит мне, что должны делать христиане.
Ларри Кинг постукивает ручкой по столу:
– Скажите нам, отец, почему так получилось, что заявления еврейской девочки привлекли внимание Католической церкви?
Малруни улыбается:
– Потому что эта девочка собрала вокруг себя большую группу католиков.
– Ей всего семь лет. Это значения не имеет?
– Нет. Католическая церковь неоднократно признавала визионерами детей, которые были еще моложе. А семь лет – это как раз тот возраст, когда по традиции человек считается достаточно зрелым, чтобы нести моральную ответственность за свои поступки. Не случайно примерно в этом возрасте католики впервые исповедуются.
Ларри Кинг сжимает губы, потом замечает:
– Но ведь, по словам матери, девочка не получила никакого религиозного воспитания. В студию поступил звонок, давайте послушаем. – Он нажимает на кнопку. – Здравствуйте.
– Здравствуйте. У меня вопрос к раввину. Если Вера Уайт не мессия, тогда кто же она?
Равви Соломон смеется:
– Она маленькая девочка, исключительно духовно одаренная и, вероятно, лучше большинства других людей умеющая открываться Богу.
– Если она еврейка, то почему у нее раны, как у Христа? – спрашивает следующий дозвонившийся телезритель.
– Позвольте мне ответить, – просит Малруни. – Необходимо помнить о том, что епископ пока не высказал своей официальной позиции относительно предполагаемых стигматов. Для того чтобы стигматик был признан Ватиканом, может потребоваться несколько лет и даже десятилетий.
– Вот именно, – соглашается Ларри Кинг. – Мы здесь говорим не о монахине-кармелитке, а просто о ребенке, к тому же не принадлежащем к Христианской церкви. – Он поворачивается к равви Соломону. – Каким образом у еврейской девочки могут появиться раны, повторяющие раны Спасителя, в которого она не верит?
– Вера Уайт – чистая страница, – вклинивается Малруни. – Если у невинного ребенка, верующего, но не принадлежащего к Христианской церкви, возникают такие ранения, это свидетельствует о том, что истинный Господь наш – Иисус Христос.
Равви Соломон улыбается:
– Я смотрю на это иначе. Мне кажется, Бог выбрал еврейскую девочку и добавил в ее «набор» еще и стигматы, потому что хотел привлечь внимание многих людей. Разных людей. Христиане, евреи – мы все сейчас за ней наблюдаем.
– Но почему сейчас? Зачем Ему было ждать тысячу лет? Это имеет какое-то отношение к миллениуму?
– Разумеется, – отвечает священник. – Люди издавна связывали апокалипсис с рубежом тысячелетий, ожидая искупления своих грехов.
– По еврейскому календарю даже до конца века остается еще сорок три года, – смеется раввин.
– У нас звонок, – объявляет ведущий, нажимая на кнопку.
– Она служанка дьявола, она…
– Спасибо, – говорит Кинг и переключается на другую линию. – Здравствуйте, вы в эфире.
– Я хочу сказать, что Вера Уайт – молодец. Даже если она все выдумывает, уже давно пора кому-нибудь предположить, что Бог – женщина.
– А как по-вашему, джентльмены? Бог – мужчина?
– Нет, – отвечают раввин и священник в один голос.
– Бог – ни то ни другое. А также и то и другое, – поясняет Малруни. – В видении физические признаки далеко не главное. Важен сам факт явления Господа в зримом обличье, доказывающий набожность визионера и его приверженность христианской добродетели…
– Вот это меня всегда и возмущало, – бормочет равви Соломон. – Вы считаете, что только христиане могут быть добродетельными.
– Сейчас речь не о…
– Знаете, в чем ваша проблема? – напирает раввин. – Вы гордитесь широтой своего мышления, но проявляете ее только до тех пор, пока ваш визионер видит то, что вам нравится. Вы сидите у себя в колледже, а с девочкой даже не встречались, но она вам мешает, и поэтому вы пытаетесь дискредитировать ее своей теологией.
– Минуточку! – возмущается отец Малруни. – У меня-то хотя бы есть теология! А вы хиппи от радикального течения, которое относит себя к иудаизму, но при этом использует буддийскую философию и индейскую символику.
– В классической иудейской теологии тоже есть место для женского образа Бога.
Священник мотает головой:
– Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но разве «Адонай Элохейну» в еврейских молитвах не означает «Господь наш Бог»?
– Означает, – соглашается равви Соломон. – Но есть и другие слова, которыми иудеи называют Бога. Например, Хашем – «имя». Это совершенно нейтрально в отношении пола. Есть также Шехина – «присутствие Бога», что обычно ассоциируют с женским началом. А мое любимое – Шаддай. Его всегда склоняют в мужском роде и переводят как «Бог Холма» или «Бог Горы». Это слово очень похоже на слово «шаддаим», означающее «груди».
– Мало ли что на что похоже! – фыркает отец Малруни. – Это не теология, а какие-то детские игры!
– Да вы… – Равви Соломон чуть не вскакивает со своего кресла, но Ларри Кинг удерживает его прикосновением руки.
– Вера Уайт: целительница или мошенница? – произносит ведущий невозмутимо. – Мы вернемся через минуту.
Камера выключается. Багрянец, заливший лицо священника, не предвещает ничего хорошего. Глаза раввина горят злобой.
– Вы мне, конечно, поднимете рейтинг, – говорит Кинг, обращаясь к ним обоим, – но постарайтесь не убить друг друга, ладно? У нас еще двадцать минут эфира.
Полная луна в Канзасе – удивительное зрелище. Она яркая и висит так низко над равниной, что кажется, вот-вот лопнет, задев землю. Свет такой луны выманивает диких зверей из укрытий, заставляет кошек танцевать на столбах заборов, а сов-сипух громко кричать. Человека она тоже меняет: когда смотришь на нее, кровь сильнее стучит в жилах, а голова кружится под песню голых ветвей и болотного камыша. Именно такая луна выпятила пузо навстречу Мэрайе и Иэну ночью понедельника – за несколько часов до его поездки к Майклу.
Это стало для них привычкой – немного подышать свежим воздухом, перед тем как Мэрайя пойдет спать, а Иэн вернется к работе. Сидя на крыльце, они разговаривают о простых вещах: о том, что видели, как гуси летели на юг, о том, что небо очень звездное, о том, что в воздухе уже чувствуется зима. Они сидят бок о бок, закутанные в пледы, и сопротивляются холоду до тех пор, пока щеки не порозовеют, а носы не начнут шмыгать.
Сегодня Иэн, вопреки обыкновению, молчалив. Он знает, что должен делать – выполнять свою работу, – однако тянет с этим. Он уже несколько раз открывал рот, но смотрел на Мэрайю, и ему хотелось еще немного отложить начало конца.
– Пойду-ка я, пожалуй, – зевает Мэрайя.
Она оглядывает крыльцо: не оставила ли здесь Вера каких-нибудь вещей? Ворча, подбирает пару ботинок. Потом видит потрепанную Библию в кожаном переплете и, думая, что девочка нашла ее где-нибудь в домике, пытается спрятать книгу в складках своего пледа, пока Иэн не заметил:
– Вообще-то, это моя.
– Библия?
Он пожимает плечами:
– Я часто отталкиваюсь от нее, когда пишу свои тексты. И вообще, это прекрасное чтение. Хотя, разумеется, я воспринимаю то, что в ней написано, как вымысел, а не как факт. – Иэн закрывает глаза и закидывает голову. – Ах, черт, я вру вам, Мэрайя!
Он чувствует, как она напрягается, мысленно отстраняясь от него.
– Что, простите?
– Я вам солгал. Сегодня я читал Библию просто потому, что… потому, что захотел. И не только в этом я не был с вами честен. Я позволил вам думать, будто я специально полетел за вами в Канзас-Сити, но на самом деле у меня, вероятно, уже был куплен билет, когда вы еще даже не собирались никуда ехать. Я часто приезжаю сюда, чтобы кое с кем повидаться.
– Кое с кем, – повторяет Мэрайя, и хотя Иэн ожидал услышать в ее голосе холодность, ему все равно очень неприятно.
Она, наверное, подумала о продюсере, режиссере документального кино или еще о ком-нибудь, кто захочет сделать жизнь Веры достоянием общественности.
– С родственником, у которого аутизм. Майкл живет здесь неподалеку в специальном заведении, где за ним ухаживают. Самостоятельно жить в большом мире он не может. Я никому о нем не рассказываю: ни продюсеру, ни моим помощникам. Это информация для меня очень личная. Когда я увидел вас с Верой в самолете, то знал, что вы подумаете, будто я за вами слежу. Мне не хотелось говорить вам, зачем я приехал на самом деле. Поэтому я сделал то, чего вы от меня ждали, – увязался за вами. – Иэн проводит пальцами по волосам. – В итоге произошло нечто не входившее в мои планы. – Он отводит взгляд в сторону. – Вера… Она целыми днями у меня на глазах, и чем больше времени я с ней провожу, тем чаще спрашиваю себя: может, я ошибался на ее счет? – Он с трудом сглатывает. – Днем я навещаю Майкла, потом возвращаюсь сюда, вижу Веру, и в голове у меня так и крутится: «А вдруг? Вдруг она говорит правду? Вдруг она могла бы вылечить Майкла?» В следующую же секунду мне становится стыдно. Разве можно мне, известному скептику, верить в такие вещи? – Иэн поворачивается к Мэрайе; его глаза блестят, голос дрожит. – Ей это правда под силу? Она действительно совершает чудеса?
По глазам Мэрайи он читает, что она смотрит на него как на человека, который страдает. Она берет его за руку и тихо говорит:
– Конечно, мы съездим с вами к вашему родственнику. Если Вера сумеет чем-то помочь – поможет, а если нет, то, значит, вы не заблуждались.
Не говоря ни слова, Иэн подносит ее руку к губам. Казалось бы, он воплощенная благодарность. Микрофончик и маленький диктофон, спрятанные в его одежде, только что зафиксировали обещание, полученное им от Мэрайи.
Локвуд – неприятное место. Коридоры выкрашены в цвет фисташкового мороженого. Двери тянутся унылыми рядами, к каждой приделан ящичек для медицинской карты. Комната, куда мистер Флетчер приводит Мэрайю и Веру, гораздо симпатичнее остальных. Здесь есть полки с книгами и столики, на которых разложены игры. Звучит классическая музыка. Вере вспоминается библиотека в Нью-Ханаане, только там не было медсестер в мягкой белой обуви.
Мама почти ничего не объяснила Вере. Только сказала, что у мистера Флетчера есть больной родственник, которого нужно навестить. Вера не стала возражать: сидеть в домике у озера ей давно надоело. А здесь в некоторых комнатах есть телевизор. Может, ей удастся посмотреть канал «Дисней», пока взрослые разговаривают.
Мистер Флетчер идет к угловому столику, за которым сидит человек с колодой карт. Тот даже не поворачивается к посетителям, а только говорит:
– Иэн пришел. Во вторник в три тридцать. Как обычно.
– Как обычно, – повторяет мистер Флетчер, чей голос сейчас кажется странно высоким и резким.
Когда мужчина, сидящий за столиком, оборачивается, Верины глаза расширяются: она приняла бы его за мистера Флетчера, если бы настоящий мистер Флетчер не стоял рядом.
От удивления Мэрайя открывает рот. Близнец?! Теперь все становится понятно: почему Иэн никому не рассказывал о нем, почему ездил к нему регулярно, почему так хотел устроить для него встречу с Верой. Их с дочкой Иэн попросил пока не приближаться, а сам медленно подходит к брату:
– Привет, Майкл.
– Бубновая десятка. Восьмерка треф.
Карты одна за другой веером ложатся на стол.
– Восьмерка треф, – повторяет Иэн, садясь.
Иэн сказал Мэрайе, что у Майкла тяжелый случай аутизма. Для выживания ему необходимо очень строго поддерживать определенный порядок, любое нарушение которого выводит его из равновесия. Даже столовые приборы на салфетке всегда должны лежать одинаково, а визиты Иэна должны длиться час, и ни минутой дольше. Еще Майкл не выносит прикосновений. Иэн говорит, это навсегда.
– Пусти, – шепчет Вера, пытаясь высвободить свою руку из материнской.
– О нет, – говорит Майкл, когда ему выпадает туз.
– Туз в рукаве, – произносят братья в унисон.
Что-то в этой сцене глубоко трогает Мэрайю. Иэн сидит в нескольких дюймах от человека, которого можно принять за его отражение в зеркале, и пытается откликаться на ничего не значащие слова. Поднеся пальцы к повлажневшим глазам, Мэрайя запоздало понимает, что выпустила руку дочки.
– Можно мне тоже поиграть? – спрашивает Вера, подойдя к карточному столу.
Иэн замирает в ожидании реакции Майкла. Тот смотрит на брата, на незнакомую девочку и снова на брата, а потом начинает истошно кричать:
– Иэн приходит один! В три тридцать во вторник! Не в понедельник, не в среду, не в четверг, не в пятницу, не в субботу, не в воскресенье! Один, один, один!
Взмахнув рукой, Майкл сбрасывает карты со стола. Они падают ему на колени и на пол. На крик прибегает медсестра.
– Вера, пойдем, – говорит Мэрайя, но девочка продолжает ползать по полу, собирая разбросанные карты.
Майкл, раскачиваясь, отмахивается от успокоительных слов медсестры, даже не думающей к нему прикасаться. Вера смущенно кладет карты на стол и с любопытством смотрит на взрослого мужчину, который ведет себя как ребенок.
– Мистер Флетчер, думаю, вашим друзьям лучше уйти, – мягко говорит медсестра.
– Но…
– Прошу вас.
Иэн вскакивает со стула и стремительно выходит из комнаты. Взяв дочь за руку, Мэрайя следует за ним. В дверях она оборачивается: Майкл берет карты и прижимает их к груди.
Едва оказавшись в коридоре, Иэн закрывает глаза и начинает втягивать в себя воздух большими жадными глотками. От приступов Майкла его всегда трясет, но в этот раз ему еще хуже, чем обычно. Мэрайя с Верой тоже вышли и тихо стоят рядом. Иэн не может их видеть.
– Так вот оно – ваше чудо?!
Его охватила дикая ярость. Такое ощущение, будто ему в кровь влили яд. Он и сам не знает, откуда в нем это и почему он так разозлился. Ведь произошло то, чего он ожидал.
Но не то, на что надеялся.
Эта мысль застает его врасплох, выбивая почву у него из-под ног. Ему приходится прислониться к стене – так сильно кружится голова. Та ерунда, которую он вчера «скормил» Мэрайе, те маленькие уступки, которые он делал, чтобы мать и дочь подумали, будто он начинает им верить, – все это оказалось не совсем притворством. Как журналист, Иэн, наверное, и хотел увидеть неудачу Веры. Но как человек, он желал ей успеха.
Он ведь знал: аутизм не лечится ни взглядом, ни прикосновением. Вера Уайт, вопреки всем своим претензиям, оказалась фальшивкой. Однако на этот раз правота не принесла ему никакого удовлетворения. Эта маленькая девочка, которая всех дурачит, сумела показать Иэну, что он все это время дурачил сам себя.
Мэрайя дотрагивается до его плеча, он стряхивает ее руку. Как Майкл, думает он и спрашивает себя: может быть, брат не терпит прикосновений, потому что не выносит такой откровенной прямодушной жалости?
– Уходите, – бормочет он.
Ноги сами собой несут его по коридору. Стремительно вылетев из здания, он бежит в парк, к лебяжьему пруду. Там он срывает с лацкана микрофончик, достает из кармана диктофон, в котором все еще крутится кассета, и со всей силы швыряет все это в воду.
В домик на берегу озера Перри Иэн возвращается почти в половине четвертого утра. Мэрайя знает, который час: она ждет, волнуется. Убежав из Локвуда, Иэн забрал машину, и им с Верой пришлось добираться обратно самим. Когда они вышли из такси и не увидели его автомобиля, Мэрайя подумала, что он вернется к ужину. К девяти вечера. К полуночи.
Она представляла себе, что машина съехала в кювет или врезалась в дерево. Иэн, конечно, был не в том состоянии, чтобы садиться за руль. Но вот он вернулся невредимый, и Мэрайя, облегченно вздохнув, выходит из своей спальни. Сначала она чувствует алкогольные пары и только потом видит самого Иэна: в расстегнутой рубашке он развалился на диване с бутылкой виски в руке.
– Уйдите, пожалуйста, – говорит он.
Мэрайя облизывает губы:
– Мне очень жаль, Иэн. Я не знаю, почему моей маме Вера смогла помочь, а вашему брату – нет.
– Я скажу вам почему, – цедит он сквозь зубы. – Потому что она, черт подери, мошенница! Она даже порез от бумаги на пальце вылечить не может! Мэрайя, да бросьте вы наконец это притворство!
– Это не притворство.
– Притворство, да еще какое! – Иэн взмахивает бутылкой, и часть содержимого выливается на диванные подушки. – Вы притворялись с той самой минуты, когда я увидел вас в самолете. Ваша дочурка играет так, будто надеется получить чертов «Оскар», а сами вы… вы…
Он подходит так близко к Мэрайе, что она улавливает выдыхаемые им алкогольные пары. Поколебавшись, она подается вперед и целует его. Сначала их губы соприкасаются легко и медленно. Потом Мэрайя обхватывает голову Иэна руками и прижимается к нему. Новым, более глубоким поцелуем она как будто бы хочет вытянуть из него то, что причиняет ему такую боль.
– Что это было? – спрашивает он, не сразу обретя дар речи.
– Я не притворяюсь, Иэн.
Он подносит ладони к щекам Мэрайи и прикасается лбом к ее лбу:
– Ты не понимаешь.
Она смотрит в его изможденное лицо и вспоминает, как он сидел рядом с братом-близнецом, играя с ним по его странным правилам, потому что это лучше, чем ничего. Иэн заблуждается. Она знает его лучше, нежели он может предположить.
– Я бы хотела понять, – говорит она.
Иэн Флетчер родился на две с половиной минуты раньше Майкла и изначально был крупнее, сильнее и активнее – обстоятельство, за которое ему пришлось расплачиваться на протяжении всей последующей жизни. По-видимому, он занимал в материнской утробе больше места и получал больше питания. Ни один врач ничего подобного не говорил, но он считал себя виноватым в том, что брат слаб здоровьем и медленно развивается. А также, вероятно, и в том, что еще до двух лет Майклу поставили диагноз «аутизм».
Их родители были богачами из Атланты. Поздно поженившись, они посещали светские рауты, летали на собственном самолете и жили то в отреставрированном старинном поместье, то в апартаментах на острове Большой Кайман. Недвижимость они ценили гораздо выше, чем сыновей. Иэн и Майкл были ошибкой. Вслух родители этого не говорили, но, очевидно, думали. С тех пор, как стало ясно, что с одним из мальчиков явно не все в порядке. Супруги Флетчер ни в чем себе не отказывали, месяцами путешествовали по миру, оставляя детей на попечение нянь и гувернанток. Иэн стал чувствовать себя ответственным за Майкла, как только осознал различия между собой и им. Поскольку мальчики обучались на дому, друзей у них не было. У Иэна вообще никого никогда не было, кроме Майкла.
Однажды, когда им было двенадцать лет, отцовский адвокат приехал в дом среди ночи в сопровождении местного шерифа. Самолет родителей потерпел крушение в Альпах, никто не выжил.
За одну ночь мир изменился до неузнаваемости. Оказалось, что своей роскошной жизнью семья была обязана огромному долгу по кредитной карте. Родители ничего не оставили сыновьям, и тех отправили в Канзас – под опеку тетки с материнской стороны и ее фанатично верующего мужа. У новых опекунов не было ни желания вникать в психологические проблемы Майкла, ни денег, для того чтобы поручить это кому-нибудь другому. За государственный счет ребенка, больного аутизмом, можно было поместить в неплохое учреждение, но дядя с теткой отправили его в ближайший же приют, где нашлась свободная койка. В этом заведении, пропахшем фекалиями и мочой, он был единственным, кто вообще умел говорить.
Иэн продолжал навещать брата, даже когда тетка с дядей перестали это делать. Он пошел в библиотеку и выяснил, в каких реабилитационных центрах Майклу было бы лучше, но опекуны не желали хлопотать о переводе. Целых шесть лет Иэну оставалось только наблюдать, как состояние брата ухудшается, и думать о том, какие же ужасы, им пережитые, послужили тому причиной. Майкл перестал самостоятельно одеваться, проводил долгие часы, молча раскачиваясь из стороны в сторону, и теперь категорически не терпел прикосновений.
В день своего восемнадцатилетия Иэн надел костюм из секонд-хенда, пришел в суд Канзас-Сити и подал прошение о том, чтобы опеку над братом поручили ему. Он получил стипендию для учебы в Канзасском университете и работал сутками, добывая деньги на книги и кое-что скапливая. Врачи сказали ему, что вести относительно самостоятельную жизнь в одном из специальных общежитий, о которых он много читал, Майкл пока не в состоянии. Тогда Иэн стал наводить справки о заведениях для взрослых аутистов: оказалось, эти учреждения получают финансирование и из федерального бюджета, и из бюджета штата, поэтому должны принимать и тех, кто платить не может, но делают это редко. Для того, у кого нет связей, свободного места никогда не будет. За качество медицинского обслуживания нужно платить, причем постоянно, чтобы драгоценную койку не отдали кому-то другому.
Итак, проблемы Майкла стали для Иэна двигателем в стремлении к успеху. А еще раньше они положили конец его религиозности. Если бы Бог был, разве Он забрал бы у братьев родителей и детство? И главное, разве Он обрек бы Майкла на такую жизнь? Иэна переполнял гнев, и, как ни странно, его слушали: сначала школьные учителя английского языка, потом профессора теологии, потом радиоаудитория, потом телевизионные продюсеры и зрители. Чем знаменитее он становился, тем проще ему было оплачивать проживание Майкла в Локвуде. Чем смелее он высказывался, тем быстрее процарапывал себе обратную дорогу к тому образу жизни, который запомнил по детству.
В двадцать два года Майкл снова стал самостоятельно есть, в двадцать шесть научился застегивать рубашку. Сейчас ему тридцать семь, но он по-прежнему не позволяет к себе прикасаться.
Мэрайя вдруг понимает, что сделало Иэна Флетчера Иэном Флетчером. На протяжении многих лет он работал над собой, чтобы перестать быть потерянным мальчиком. Чтобы превратиться в человека, который твердо стоит на ногах, опираясь на краеугольный камень неверия. В его случае атеизм – это, конечно, вполне оправданная позиция. Как же тяжело ему было, когда он обнаружил, что, вопреки собственным убеждениям, молится о чуде!
Она поняла и еще одну важную вещь. Да, стремясь создать для Майкла хорошие условия, Иэн стал очень обеспеченным человеком. Но интуиция подсказывает ей, что того, в чем он нуждается больше всего, ему по-прежнему недостает. Всю жизнь он заботился о Майкле, а о нем самом давным-давно не заботился никто.
Мэрайя медленно гладит его по волосам, потом тыльной стороной руки проводит по шее и по скуле. Скользит ладонями от щек до плеч, глядя, как он по-кошачьи жмурится. Наконец крепко обхватывает его обеими руками и утыкается лицом в изгиб шеи. Задрожав, Иэн обнимает Мэрайю с такой силой, что она едва дышит. Ей остается только с головой погрузиться в волну его желания. Ладони Иэна блуждают по ее спине, губы касаются уха.
– Спасибо тебе, – шепчет он.
Мэрайя чуть отстраняется и целует его:
– Рада помочь.
Иэн улыбается:
– Надеюсь, что так и есть.
Его губы оставляют на коже Мэрайи влажные серебрящиеся следы. Достав из кошелька презерватив, он раздевает ее и исследует языком и ладонями. Вероятно, это только ее воображение, но ей кажется, что его пальцы задержались на шрамах, которых она до сих пор стыдится. В руках Иэна Мэрайя чувствует себя гибкой и совсем крошечной. Она уменьшается и уменьшается до тех пор, пока не чувствует себя способной поместиться в один из своих кукольных домиков: пройти по полу, по которому еще никто не ходил, посмотреть в зеркало без единого пятнышка.
Ощутив Иэна на себе и внутри себя, Мэрайя открывает глаза. Ей уже немало лет, но только теперь она понимает, что такое идеальное совпадение. Он начинает двигаться ритмичнее. Она прижимается к нему, впиваясь пальцами в его плечи и слизывая соль с его кожи. Ей больше не хочется думать ни о прошлом этого мужчины, ни о будущем дочери, ни о чем бы то ни было другом. Уже почти готовая бессильно разомкнуть объятия, Мэрайя чувствует, как голос Иэна колышет воздух над ее виском.
– О! – вскрикивает он. – О Боже!
– Я этого не говорил, – усмехается Иэн.
– Нет, ты сказал.
– С чего бы? То есть люди, конечно, постоянно говорят такое, и все-таки было бы странно, если бы я помянул Бога, находясь с тобой в постели.
– Ничего странного, – смеется Мэрайя. – Сила привычки.
– Может, для тебя это и было привычно, а для меня это, пожалуй, в самом деле что-то божественное. – Он обнимает ее, продолжая удивляться небывалому спокойствию, воцарившемуся внутри.
– Правда? – Шевельнувшись в объятиях Иэна, Мэрайя отводит взгляд. – Было… хорошо?
Иэн вскидывает брови:
– Ты еще спрашиваешь?
Ее плечи поднимаются и опускаются, заставляя его тело инстинктивно напрячься.
– Ну просто… я всегда думала, как бы все сложилось, если бы я весила на тридцать фунтов меньше, была бы платиновой блондинкой и имела бы более сексуальную фигуру. Может, Колин не потерял бы ко мне интерес.
Пару секунд помолчав, Иэн отвечает:
– Если бы ты весила на тридцать фунтов меньше, тебя бы сдуло ветром. Если бы ты была платиновой блондинкой, я бы тебя не узнал. А если бы ты была еще сексуальнее, то, наверное, просто убила бы меня. – Он целует ее в лоб. – Я видел твою работу. Ты рассказывала мне, как делаешь свои домики. У тебя потрясающая дочь. Почему же ты сомневаешься в том, что все остальное, включая любовь, получается у тебя не менее… восхитительно? – Поднеся обе руки к лицу Мэрайи, Иэн опять с легкостью располагается между ее ног. – Ты не совершенна. Вот здесь, – он дотрагивается до ее ключицы, – у тебя веснушка. Иногда ты бываешь ужасно упрямой. А твои бедра…
– Я же рожала!
– Знаю, – смеется Иэн. – Я это к тому говорю, что если подходить к совершенству с клинической дотошностью, то никто не будет соответствовать стандарту. Я – меньше всех. – Он гладит ее по волосам. – Колин – идиот. И теперь я говорю совершенно серьезно: слава Богу!
Мэрайя улыбается и поуютнее располагается в гнезде из одеял, которое они устроили на полу.
– Знаешь, какое слово кажется мне самым красивым?
– Дай подумать. – Иэн сосредоточенно морщит лоб. – «Медоточивый»?
Мэрайя мотает головой:
– «Уксориальный». Чрезмерно любящий жену.
Иэн не помнит, чтобы когда-нибудь им овладевало такое умиротворение, какое он нашел здесь, в этом проклятом домике в Канзасе. Но он знает: это только временное затишье. Перемирие. Завтра ему придется сказать Мэрайе, что он все время ей лгал, что с тех самых пор, как они встретились у трапа самолета, он пытался расположить ее к себе, чтобы разоблачить Веру. Завтра он признается, что записал ужасную сцену с Майклом на диктофон, хотя потом и выбросил кассету. Завтра он должен будет решить, какую часть правды открыть своему продюсеру. Завтра, уже завтра, Мэрайя его возненавидит.
– Даю пенни в обмен на твои мысли, – говорит она, зевая.
Всего пенни? Его мысли стоят гораздо дороже.
– Я думаю, мы не выбираем, в кого нам влюбляться, – шепчет Иэн. – Мы просто влюбляемся.
Поняв по ее ровному дыханию, что она уже уснула, он наслаждается чувством онемения в руке, на которую она положила голову, и ощущением теплоты во всем теле от соприкосновения с ней. Проходит несколько секунд, и впервые за годы он тоже засыпает глубоким спокойным сном.
Только в пять утра Иэн тихонько встает и укрывает Мэрайю одеялом. Иэн не знает, спит ли она обычно голая или нет, и не хочет, чтобы Вера, если вдруг выйдет из спальни, начала задавать вопросы. Быстро одевшись, Иэн пишет короткую записку: едет туда-то, вернется тогда-то – ничего важного.
Зачем он возвращается в Локвуд, ему и самому непонятно. Очевидно, если Майкл так бурно отреагировал на появление Мэрайи и Веры, то и внеплановый визит брата вряд ли будет воспринят спокойно. И все-таки очень уж неприятная сцена получилась у них накануне: Майкл кричит, он, Иэн, бежит куда глаза глядят… Он хочет снова увидеть своего брата, прежде чем пройдет целая неделя. Если Майкл спит, можно будет просто заглянуть и, убедившись, что все в порядке, уехать.
Не пересекаясь ни с кем из медсестер, Иэн проходит по коридору и открывает дверь в комнату брата. Майкл тихо похрапывает, растянувшись на кровати во весь свой немаленький рост. Черты лица расслаблены.
– Привет, старик, – шепчет Иэн и, поколебавшись, дотрагивается до его волос.
Майкл тут же открывает глаза:
– Иэн?
– Да.
Иэн быстро убирает руку и смотрит на часы над дверью, уверенный в том, что брат сейчас раскричится, но тот только потягивается и зевает:
– Чего это тебя принесло так рано? – (В ответ Иэн только остолбенело моргает.) – Неужели больше некуда поехать?
Майкл его дразнит! Майкл, от которого он за последние три года ничего не слышал, кроме перечисления мастей и достоинств игральных карт! Иэн прищуривается, улавливая в глазах брата связующую искру взаимопонимания.
– Господи, Иэн! А еще говорят, что из нас двоих умный ты! – шутит Майкл и призывно раскрывает руки.
– Майкл! – выдыхает Иэн, обнимая брата.
Когда рука Майкла неловко похлопывает его по спине, он на какое-то время теряет дар речи. Овладев собой, отстраняется, чтобы поговорить – по-настоящему поговорить! – с братом, но снова видит отрешенное лицо. Майкл тянется к картам, лежащим на прикроватной тумбочке, и начинает:
– Четверка бубей. Тройка крестей. Семерка бубей. Иэн приходит в три тридцать во вторник. Не в понедельник, не в среду, не в четверг…
Как оглушенный, Иэн, пятясь, отступает от кровати. Не дожидаясь, когда Майкл закричит во весь голос, он выходит из палаты, уверенный в том, что их удивительная встреча – плод его воображения. Что на самом деле брат крепко спал. Вздохнув, Иэн лезет за ключами от машины в нагрудный карман и достает оттуда нечто неожиданное – червовый туз. Несколько минут назад эту карту ему подсунул кто-то, кто действительно к нему прикоснулся.
Глава 9
Духи всякий пол
Принять способны или оба вместе…
Колин в первый раз поцеловал меня, когда я училась на третьем курсе. Это произошло на трибуне пустого спортивного зала, где мы спрягали французский глагол
Он был просто-напросто самый красивый парень из всех, кого я видела. Он был южанин, со старыми университетскими связями, а я – еврейская девочка с городской окраины. На пожертвования его дедушки функционировала целая кафедра на историческом факультете, а я сама получала стипендию. Его имя я знала из списков участников субботних футбольных матчей: «КОЛИН УАЙТ, квотербек, 5 фт 11 д, 185 фнт, г. Вена, штат Виргиния». Невзирая ни на холод, ни на собственное невежество в отношении футбола, я смотрела, как он летает по темно-зеленому полю, словно иголка в руке искусной вышивальщицы.
Колин был для меня несбыточной мечтой. Мы происходили из настолько разных миров, что даже мысль о том, чтобы найти точки соприкосновения, казалась нелепой. Однако, когда тренер футбольной команды позвонил в студенческую службу академической помощи и сказал, что Колина нужно подтянуть по французскому, я сразу же ухватилась за эту возможность. А потом три дня собиралась с духом, чтобы позвонить и назначить время занятия.
Колин оказался безукоризненно вежливым: всегда выдвигал для меня стул и придерживал двери. А еще я ни у кого и никогда не слышала такого ужасного французского. Он ломал мелодию языка своим виргинским выговором и спотыкался даже на самых простых грамматических формах. Продвигались мы очень медленно, но это меня не огорчало. Я была рада приходить снова и снова.
–
– Я не могу, – покачал головой Колин. – У меня это никогда не будет получаться так, как у тебя.
Едва ли он мог сказать мне что-нибудь более приятное. Спортивный мир Колина и социальная сфера, в которой он вращался, были для меня недосягаемы, но французский язык действительно позволял мне чувствовать себя на высоте.
–
Рука Колина накрыла мою, и я замерла. Боясь посмотреть ему в глаза, я предпочла найти в книге что-нибудь завораживающе интересное. Но все равно не могла не почувствовать жар его тела, когда он наклонился, и не услышать шуршание его джинсов, когда он вытянул ноги, перекрывая мне путь к бегству. Наконец я все-таки взглянула на его лицо и ничего другого уже не видела.
–
Его губы оказались еще мягче, чем я себе представляла. Через секунду он отстранился, ожидая моей реакции. Я еще раз окинула его долгим взглядом и только тогда заметила: непобедимый Колин Уайт, звездный квотербек, нервничает. Мое сердце грохотало, как литавры, и из-за этого шума я не сразу услышала улюлюканье и хлопки в ладоши.
Вскочив, я выбежала из спортзала.
В ночь, когда мы с Иэном занимались любовью, мне снится, что я выхожу за него замуж. На мне платье, которое я надевала на свадьбу с Колином, в руках я держу букет полевых цветов. Я одна иду по проходу, улыбаясь Иэну. Вот мы оба поворачиваемся к священнослужителю, который будет проводить обряд. Почему-то я ожидаю увидеть равви Соломона, но, открыв глаза, вижу Иисуса на кресте.
Вера лежит, прижавшись ко мне.
– Почему ты голая? – спрашивает она. – И почему спишь здесь?
Вздрогнув, я оглядываю гостиную, ищу Иэна. Как только я понимаю, что его нет, меня сразу же начинают одолевать сомнения. Он ведь привык к связям на одну ночь. Он зарабатывает себе на жизнь, так или иначе соблазняя людей. В этом отношении я представляю для него интерес сразу по нескольким причинам. Мне вспоминаются его слова о перемирии: может быть, вчера он дал мне понять, что оно закончилось?
– Ма-а! – хнычет Вера, дергая меня за волосы.
– Эй! – Потирая голову, я пытаюсь сосредоточиться на дочери. – Мне стало жарко, и я сняла ночную рубашку. А здесь я сплю потому, что ты храпишь.
Это объяснение, по-видимому, удовлетворяет Веру.
– Хочу завтракать, – объявляет она.
– Одевайся. Сейчас что-нибудь сообразим.
Как только Вера уходит, на меня обрушивается тысяча мыслей, и все невеселые. Я недостаточно изысканна для такого мужчины, как Иэн. Он не может смотреть мне в глаза, потому и ушел. Сейчас он вернется в Нью-Гэмпшир и всем все расскажет про мою дочь: от размера туфелек до неудачного опыта с Майклом. Вероятно, он уже и забыл о случившемся ночью. Я закрываю глаза, испытывая отвращение ко всей этой ситуации. Со мной ведь уже было такое! Однажды я уже влюбилась в мужчину, которого мое воображение раздуло до таких размеров, что я перестала его четко видеть.
– Я не хотел, – сказал мне Колин после нашего первого поцелуя, признавшись, что два парня из его футбольной команды поспорили с ним на двадцать долларов, что он не сможет поцеловать меня до конца наших занятий. – То есть нет, – он мотает головой, – поцеловать тебя я как раз таки хотел. Сначала из-за денег, а потом, когда это случилось, уже просто так. Я и правда был бы рад, если бы мы с тобой когда-нибудь куда-нибудь сходили.
Через три дня мы пошли в кино. Потом еще раз. Потом он пригласил меня на обед. А вскоре, хотя это и казалось невероятным, Колин уже расхаживал по кампусу со мной в обнимку. Для маленькой худенькой девочки-ботаника, которая никогда не пользовалась среди сверстников популярностью, это было головокружительное ощущение. Я старалась не замечать ни шушуканья девчонок из группы поддержки футбольной команды, ни шуток парней, которые спрашивали Колина, давно ли он переключился на мальчиков.
По словам самого Колина, я ему нравилась тем, что я милая и о многом могу говорить со знанием дела – не то что те девушки из знатных семей, которые обычно его окружают. И все-таки, привыкнув видеть возле себя гламурных красоток, он постепенно стал, неосознанно или сознательно, превращать меня в одну из них: покупать мне ободки, чтобы я убирала волосы с лица, научил пить коктейль «Кровавая Мэри» в воскресенье утром и даже купил дешевую нитку искусственного жемчуга. Я носила ее и с трикотажной рубашкой от «Изод», которую позаимствовала из его гардероба, и со своими вельветовыми джемперами. Я делала все, что он просил, и даже больше: я привыкла быть хорошей студенткой и отнеслась к процессу превращения себя в типичную американку из англосаксонской протестантской среды так же, как относилась к предметам учебной программы. Скорее всего, Колин интересовался не мной самой, а тем, что из меня можно вылепить, но тогда мне это в голову не приходило. Так или иначе, он проявлял ко мне интерес – чего же еще желать?
В тот вечер, на который был назначен зимний бал, я нарядилась в простое черное платье, нацепила нитку жемчуга и даже надела лифчик, создающий иллюзию объема. Мы с Колином собирались идти в мужское студенческое общество, в котором он состоял, и мне надлежало соответствовать стандартам. За пятнадцать минут до того, как Колин должен был за мной заехать, он позвонил:
– Я заболел. Меня целый час рвало.
– Скоро буду у тебя, – сказала я.
– Не надо. Мне просто нужно поспать. – Подумав, он добавил: – Мне жаль, Мэрайя.
А я не особо расстроилась. На многолюдной вечеринке я чувствовала бы себя не в своей тарелке, а ухаживать за тем, кто приболел, – это было для меня дело привычное. Снова надев свои выцветшие джинсы, я пошла в город, купила куриного бульона, букет цветов и сборник кроссвордов и заявилась со всем этим к Колину в общежитие.
Его комната оказалась пустой.
Оставив дымящийся суп перед дверью, я принялась бесцельно бродить по кампусу. Разве где-то в глубине души я этого не ожидала? Разве не говорила себе, что это случится? На плечах моего пальто уже лежал небольшой слой снега, когда я повернула к корпусам, принадлежащим мужским студенческим обществам. Из всех окон доносились громкая музыка, смех и алкогольные пары. Я подкралась к заднему фасаду того корпуса, где веселилось общество Колина, и, встав на ящик из-под молока, заглянула в окно.
Футболисты со своими девушками сбились в тесную группу, образуя черно-белое пятно смокингов с вкраплениями разноцветного атласа на их шее или на коленях. Колин стоял ко мне лицом и смеялся над шуткой, которой я не слышала. Его рука обнимала за талию какую-то рыжеволосую красавицу. Я так долго не моргала, что не сразу заметила: Колин тоже смотрит на меня.
Он бежал за мной через весь кампус до моей комнаты:
– Мэрайя! Дай мне объяснить!
Я рывком открыла дверь:
– Так вот какая у тебя болезнь?!
– Я на самом деле плохо себя чувствовал, клянусь! – Он заговорил тихо и вкрадчиво. – Я проснулся и стал тебе звонить, но тебя не было. Потом пришли ребята и уговорили меня пойти с ними ненадолго. Ну а Аннетт… она никто. Она просто под руку подвернулась.
Может, на самом деле это я была никто? Я просто подвернулась под руку?
– Ее я оставил там и пришел сюда, чтобы быть с тобой, – сказал Колин, словно прочитав мои мысли, и поднес обе руки к моему лицу.
Почувствовав его дыхание, отдававшее странной смесью мяты и виски, я вспомнила, как он рассказывал мне о лошадях, которых объезжал у себя дома, в Виргинии: он дышал им в нос, чтобы они привыкали к его запаху.
– Колин, – прошептала я, – зачем я тебе?
– Ты не такая, как все. Ты лучше, умнее и… Не знаю… Мне кажется, если я буду с тобой, с меня слетит вся эта шелуха и я тоже стану другим.
Колин придумал новое потрясающее объяснение тому, почему до сих пор я всегда оставалась на обочине: оказывается, я не была слишком проста и невзрачна для окружающих, а просто ждала, когда они толпой соберутся вокруг меня. Я подалась вперед и поцеловала Колина.
Вскоре мы оба уже были раздеты. Зависнув надо мной, как огромная птица, заслоняющая крыльями солнце, он спросил:
– Ты уверена, что хочешь?
Я не просто была уверена. Я всю жизнь ждала этого – первого раза с мужчиной, который знал меня лучше, чем я сама. Я потянулась к нему, ожидая чего-то волшебного.
Когда Иэн входит в домик, мы оба становимся как замороженные. Я очень аккуратно кладу ложку рядом с миской хлопьев. Он очень аккуратно закрывает дверь.
На сей раз, говорю я себе, я этого не допущу. Я складываю руки на коленях, чтобы он не видел, как они дрожат. Иэн не мой бывший муж, но с ним я чувствую себя такой же бессильной, как много лет назад.
Внезапно я понимаю, почему тогда не прогнала Колина. И почему снова связываюсь с мужчиной, который почти наверняка причинит мне боль. В моем случае влюбляться означает в первую очередь не хотеть кого-то, а ощущать, что я желанна.
Не говоря ни слова, Иэн идет мне навстречу и обнимает меня. Я чувствую, как внутри все переворачивается. Он не целует меня и не гладит. Просто держит в объятиях, пока я наконец не закрываю глаза, готовая ему поддаться.
Иэн протягивает Мэрайе свой мобильный телефон и провожает ее взглядом: она уединяется в спальне, чтобы позвонить матери. Ему понятна ее скрытность. Как им ни приятно прикасаться друг к другу, во многих отношениях они по-прежнему чужие люди. Поэтому он не рассказывает ей об утренней поездке к Майклу, а она не хочет при нем разговаривать с Милли.
– Давай сыграем в джин-рамми, – дружелюбно говорит Иэн Вере.
Девочка опасливо поднимает глаза от своей раскраски. Это тоже нетрудно понять: он разве что не рычал на нее вчера в Локвуде, когда они расстались. Улыбнувшись пошире, Иэн старается обаять Веру – хотя бы ради ее мамы.
Вдруг Мэрайя появляется на пороге гостиной, вся белая как мел:
– Нам надо домой.
В Ватикане до недавнего времени был чиновник, единственная обязанность которого заключалась в том, чтобы рассматривать заявки на канонизацию и искать основания для отказа. Он под микроскопом рассматривал каждый шаг и каждое устное или письменное высказывание кандидата, стараясь найти хотя бы один неосторожный жест, хотя бы одно неосторожное слово, хотя бы одно проявление слабости в вере. Например, он мог выяснить, что 9 июля 1947 года мать Тереза пропустила вечернюю молитву. Или что она, когда у нее был жар, помянула имя Господа всуе. В Католической церкви официально эта должность называется «укрепитель веры», а неофициально – «адвокат дьявола».
Отец Пол Рампини считает, что эта работа идеально бы ему подошла.
Правда, в Риме он не живет. И вообще, он фигура не того масштаба, чтобы им заинтересовался Ватикан. Он всего-навсего шестнадцать лет преподает в семинарии Бостона. И все-таки на своем веку он повидал немало мнимых праведников. Как одного из крупнейших теологов Северо-Запада США, его всегда приглашают на консультацию, если объявляется какой-нибудь визионер. В общей сложности он рассмотрел сорок шесть случаев и ни по одному не дал епископу положительного заключения. Видения этих людей не отличались разнообразием: одним являлась Дева Мария, окруженная сиянием, другим чудился крест в тумане над долиной, третьи слышали голос Иисуса, предупреждающего человечество о скором наступлении Судного дня.
Ну а чтобы Бог мог видеться кому-то в женском обличье – это у отца Рампини даже в голове не укладывается.
Заглушив двигатель «хонды», он открывает портфель. Сверху лежит розовая листовка Общества Бога-Матери, на которую почтенный священнослужитель даже смотреть не может без содрогания. Когда он, преподаватель семинарии, человек, посвятивший теологии всю свою жизнь, рассуждает о взаимоотношениях между ипостасями триединого Бога – это одно дело, и совершенно другое – когда семилетний ребенок – к тому же еврейский! – начинает утверждать, что Господь – женщина.
Про девочку говорят, будто она кого-то исцелила. Это еще можно было бы принять при наличии достаточно убедительных доказательств. На стигматы отец Рампини тоже согласился бы взглянуть. Но называть Бога матерью – это откровенная ересь.
Проверив свое отражение в зеркале заднего вида, теолог открывает дверцу машины. Берет портфель, приглаживает черную рубашку, поправляет белый воротничок и выходит. Отец Джозеф Макреди уже распахнул дверь своего жилища и стоит на пороге. Несколько мгновений они изучают друг друга: приходской священник и преподаватель семинарии, исповедник и исследователь, ирландец и итальянец. Отец Макреди делает шаг вперед, на секунду блокируя вход в дом, но тут же отступает.
– Добрый день, преподобный отец, – кивает он. – Как доехали?
Взаимная враждебность двух священнослужителей уступает место профессиональной вежливости.
– Спасибо, хорошо. Только под Братлборо накрапывал небольшой дождь, – отвечает Рампини.
– Пожалуйста, проходите, – приглашает Макреди, озираясь. – Взять ваш багаж?
– Я вряд ли здесь задержусь.
Это новость для отца Макреди. Он, конечно, и не горел желанием долго терпеть под своей крышей напыщенного придурка из семинарии Святого Иоанна, но понимает, что в его собственных интересах быть гостеприимным.
– Вы меня нисколько не стесните.
– Разумеется. Просто я намерен управиться с этим делом за несколько часов.
– Вы так считаете? – смеется Джозеф Макреди. – Пожалуй, для начала вам все-таки лучше войти.
В самолете, который везет нас домой из Канзас-Сити, мы с Верой сидим отдельно от Иэна. Не нужно, чтобы нас видели вместе, это может привлечь внимание. Через час после взлета я оставляю Веру, увлеченную просмотром фильма, и, нерешительно пробравшись в полутемный салон первого класса, сажусь рядом с Иэном. Он протягивает руку через разделитель сидений и сжимает мои пальцы:
– Привет.
– Привет.
– Ну как вы там?
– Хорошо. Позавтракали хлопьями. А здесь что давали?
– Вафли.
– Неплохо, – вежливо отвечаю я, понимая, как мало наша беседа похожа на разговор людей, которые бесподобно провели друг с другом предыдущую ночь.
– Ты уже решила, как будешь действовать на суде?
Я передала Иэну то, что услышала от матери: Джоан Стэндиш получила уведомление о намерении Колина забрать у меня опеку над Верой.
– А что я могу сделать? Он скажет: «Моя дочь не должна жить в доме, окруженном толпой фанатиков, которые размахивают ее фотографией и не дают ей спокойно выйти на улицу». Кто с этим поспорит?
– Ты знаешь: я помогу всем, чем только смогу, – говорит Иэн.
Если честно, я этого вовсе не знаю. Мы уже не в домике на берегу озера, и различия между нами проявились с новой силой. Теперь мы на минном поле, и идиллический пейзаж минувшей ночи кажется далеким прошлым. Сойдя по трапу самолета, мы с Иэном неизбежно окажемся по разные стороны в напряженном противостоянии.
Сейчас мы оба сидим молча, размышляем каждый о своем. Вдруг Иэн снова берет мою руку и, поглаживая, начинает:
– Мэрайя, я должен тебе кое-что сказать. Я хотел, чтобы у Веры ничего не получилось. Я думал, ты обучила ее каким-то фокусам для привлечения внимания. Поэтому специально втирался к тебе в доверие…
– Ты уже говорил мне об этом позавчера…
– Дослушай, пожалуйста, ладно? Позавчера я тоже лгал. Я был готов сказать все что угодно, лишь бы ты согласилась отвезти Веру к Майклу. Когда я говорил, будто начинаю верить в способности твоей дочки, у меня был при себе диктофон. Ты пообещала, что она попробует помочь, и я это записал. Записал я и ту кошмарную сцену в Локвуде. Я хотел уличить вас в обмане.
Потрясенная, я с трудом заставляю губы шевелиться:
– Поздравляю! Ты оказался прав.
– Нет. Когда Майкл зашелся в истерике и я понял, что Вере не удалось сотворить чудо, то рассвирепел. Я получил материал для передачи, но мне было плевать на это, когда я смотрел, как мой брат раскачивается взад-вперед. Я солгал тебе, Мэрайя, но я солгал и себе тоже. На самом деле я не хотел, чтобы Вера продемонстрировала свою несостоятельность на примере моего брата. – Иэн смотрит на меня. – Я пошел в парк и швырнул кассету в пруд.
Я опускаю взгляд. В уме у меня вертится один вопрос. Я должна знать. Должна.
– Так, значит… прошлой ночью ты тоже врал?
Он поднимает мой подбородок:
– Нет. Даже если ты не веришь ничему из того, что я тебе рассказал, поверь, пожалуйста, хотя бы только в это.
Наконец-то выдохнув, я отстраняюсь:
– У меня к тебе одна просьба. Ты можешь не говорить про Веру с экрана хотя бы до предварительных слушаний?
– А я и не собираюсь говорить, что она не смогла сотворить чудо, – шепчет Иэн, и я понимаю: предавать случившееся огласке не в его интересах, поскольку Майкл – его близнец.
– Ты не хочешь, чтобы о твоем брате узнали.
– Не поэтому. А потому, что чудо произошло.
От удивления я вжимаюсь в спинку кресла:
– Как так? Я же сама там была, на моих глазах ты выбежал из комнаты.
– Сегодня утром я вернулся, и мы с Майклом разговаривали. По-настоящему. Он даже подшучивал надо мной. А потом сам протянул ко мне руки и обнял меня.
– Иэн…
– Это длилось недолго. И я даже подумал, уж не приснилась ли мне вся эта сцена. Но нет, Мэрайя! Одну минуту мой брат действительно был со мной. Первую минуту за двадцать пять лет! – Иэн грустно улыбается. – Причем какую минуту! – Его взгляд проясняется, он поворачивается ко мне. – Мэрайя, аутизм – это не кран, который то открывают, то закрывают. Даже в свои лучшие дни Майкл постоянно был… отрешенным от всего и всех. Но сегодня утром он разговаривал со мной как настоящий брат, о котором я всегда мечтал. Науке это неподвластно. Я не могу сказать, что верю в Бога. Но я верю в то, что твоя дочь действительно способна лечить людей.
Колесики моего воображения начинают крутиться. Я представляю себе, как Иэн выходит на лужайку и собирает вокруг себя репортеров, готовых жадно ловить каждое его слово. Нетрудно догадаться, какой фурор произведет Иэн, этот Фома неверующий, когда признает сверхъестественные способности Веры. Ее же никогда не оставят в покое!
– Солги, – быстро говорю я. – Скажи, что у нее ничего не получилось.
– В своей передаче я никогда не лгу. В этом-то и суть.
Я вот-вот заплачу.
– Но сейчас ты должен соврать. Должен.
Иэн подносит мою руку к губам и целует каждый палец:
– Ну не надо. Мы найдем какой-нибудь выход.
– Мы? – Я мотаю головой. – Иэн, нет никаких «нас». Есть ты со своей передачей и я со своим судебным процессом. Если один из нас выиграет, другой проиграет.
Он прижимает меня к себе и успокаивающе произносит:
– Ш-ш-ш… Давай представим, что мы с тобой уже полгода вместе. Я знаю, в каком колледже ты училась, кто из диснеевских гномиков тебе больше нравился в детстве и какой кофе ты любишь.
Я задумчиво улыбаюсь:
– В субботу вечером мы смотрим фильмы на кассетах…
– А по утрам я сажусь за стол в трусах. И ты позволяешь мне видеть тебя без макияжа.
– Ты уже видел меня без макияжа.
– Ну вот! – Иэн легко прикасается губами к моему лбу, стирая с него тревогу. – Полпути уже пройдено.
Э. Уоррен Ротботтэм любит мюзиклы. Любит настолько, что на собственные средства оборудовал свой кабинет в главном суде первой инстанции округа Графтон новейшей стереосистемой. Поскольку колонки искусно скрыты, кажется, будто сама Кэрол Чэннинг энергично поет, спрятавшись за аккуратными стопками юридической литературы. Не умещаясь в комнате, музыка часто выплескивается в коридор, но никто, как правило, не возражает. Она придает хотя бы какую-то выразительность приземистому безликому зданию.
Сегодня, прежде чем усесться за свой стол, судья Ротботтэм поставил «Эвиту»[22]. Закрыв глаза и размахивая руками, он подпевает так громко, что слышно даже за дверью.
– Ваша честь? – произносит робкий голос.
Раздосадованный этой помехой, Ротботтэм хмурится. Сделав музыку потише, он нажимает кнопку связи с секретарем:
– Чего вам, Маккарти? Надеюсь, вы хотите сказать мне что-то хорошее?
Секретарь трясется. Все знают: когда судья Ротботтэм включает записи любимых мюзиклов в первом исполнении, его беспокоить нельзя. Он воспримет это как святотатство. Но срочное ходатайство есть срочное ходатайство. А Малкольм Мец – адвокат слишком известный, чтобы позволить секретарю окружного суда себя остановить.
– Извините, Ваша честь, но мистер Мец только что в третий раз звонил по поводу своего срочного ходатайства.
– Пускай он сам знаешь куда засунет это ходатайство!
Маккарти сглатывает:
– Догадываюсь, Ваша честь. Тогда, значит, отказ?
Ротботтэм, нахмурившись, нажимает кнопку под столом, и великолепный голос Пэтти Люпон обрывается на верхнем до. Лично судья никогда не встречался с Малкольмом Мецем, но не знать об этом человеке, вращаясь в юридических кругах Нью-Гэмпшира, мог бы только слепой, глухой и немой. Высокооплачиваемый «чудотворец» из солидной манчестерской фирмы, Мец постоянно мелькал перед телекамерами, берясь за все более и более громкие дела: участвовал в пренеприятнейшей судебной войне между суррогатной матерью и приемными родителями маленькой Дж., а также в выигранном секретаршей сражении с домогавшимся ее сенатором. Не обошелся без Меца и еще не завершившийся развод мафиозного дона с женой-бимбо. Но Ротботтэму на все это плевать. Выпендрежникам, как он считает, место в театре. Если такой паразит, как Малкольм Мец, и будет сотрясать воздух в зале графтонского суда, то правила игры все равно диктует он, Ротботтэм.
– Секундочку, – произносит судья и просматривает ходатайство, поданное Мецем этим утром, и прилагаемую просьбу о проведении одностороннего слушания.
В документах говорится, что ребенок находится в серьезной опасности и должен быть немедленно огражден от влияния матери. Слушание с участием только одной стороны нужно адвокату затем, чтобы выиграть дело, когда вторая сторона еще даже ни о чем не подозревает.
Это очень в духе Малкольма Меца!
Ротботтэм еще раз просматривает бумаги. Уайт против Уайт. Он помнит, что эти двое развелись месяц назад и никаких разногласий относительно опеки не было. Так теперь-то какого черта они возникли?!
Судья не понимает, что рассуждает вслух, до тех пор пока секретарь не отвечает ему по громкой связи:
– Дело в девочке, Ваша честь. Это про нее все время говорят в новостях.
– Про кого?
– Про Веру Уайт. Ходатайство об опеке подано ее отцом.
Семилетка со стигматами, которая воскрешает мертвых и разговаривает с Богом! Ротботтэм стонет: теперь ясно, чего ради Малкольм Мец соизволил явиться в Нью-Ханаан.
– Видите ли, Маккарти, я этого Меца не знаю и предпочел бы не знать, хотя мое желание вряд ли сбудется… А вот Джоан Стэндиш мне знакома: она представляла интересы жены при разводе. Позвоните Мецу и скажите, что я вызываю его к трем часам и что Джоан с клиенткой тоже придут. Пусть объяснит, какая опасность угрожает ребенку. Я выслушаю его и назначу дату разбирательства.
– Хорошо, Ваша честь.
Пообещав подготовить подборку последних газетных статей о Вере Уайт, секретарь отключает громкую связь. Посидев несколько секунд за столом, Ротботтэм идет к книжным полкам, чтобы выбрать из своей обширной фонотеки новый диск. Когда кабинет наполняется звуками увертюры к рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда», Ротботтэм улыбается: ему не помешает, нисколько не помешает заранее проникнуться духом тех событий, которые скоро начнут разворачиваться на его глазах.
Грациозно крутясь на вращающемся кожаном кресле, Малкольм Мец походит на некоего кентавра XX века. Жестикулируя, он рассказывает троим своим помощникам анекдот:
– Итак, открывает апостол Петр врата рая перед папой римским и адвокатом: «Входите, я покажу вам ваши новые жилища». – Мец окидывает аудиторию взглядом: тот, кто успешно выступает в суде, не может не быть хорошим актером. – Ведет их Петр к золотому пентхаусу, построенному на облаке. Внутри золотая сантехника, шелковое белье, дорогущие ковры. «Это твой дом», – говорит Петр юристу, а с папой идет дальше и приводит его в комнатушку с маленькой кроватью и умывальником. – Заговорив с итальянским акцентом, Мец изображает возмущенного понтифика. – «Мамма миа, да как же так?! – кричит папа. – Я прожил праведную жизнь, я возглавлял Католическую церковь, и меня вы селите здесь, а какому-то адвокатишке даете пентхаус?!» Петр кивает: «Видишь ли, пап у нас тут девать некуда, а адвокат попал к нам впервые».
Слушатели начинают дружно хохотать. Никто так не любит анекдоты про юристов, как сами юристы. Но Мец прекрасно понимает: даже если бы он просто зачитал вслух какой-нибудь скучнейший закон, ожидая, что подчиненные будут смеяться, они бы катались по полу.
Система внутренней связи издает сигнал, Мец поднимает руку, и все тотчас замолкают.
– Соедините, Пегги, – говорит он секретарше; подчиненные напряженно ждут. – Хорошо. Да, я понял.
Повесив трубку, адвокат складывает руки на полированном столе.
– Джентльмены и леди, – объявляет он, – нам отказали в проведении одностороннего слушания. – Мец поворачивается к Ханстеду, своему первому помощнику. – Позвоните Колину Уайту. Пусть наденет приличный костюм и ждет меня в четырнадцать тридцать у здания графтонского окружного суда. Ли, – говорит он второму помощнику, – известите прессу. Журналисты должны знать, что отец беспокоится за безопасность своей дочери.
Молодые люди выходят, спеша выполнить задания босса.
– Жаль, – произносит Элкленд, третья помощница Меца, теперь оставшаяся с ним наедине. – Не повезло.
Адвокат пожимает плечами, собирая бумаги со стола:
– Я, вообще-то, и не ожидал, что судья примет решение в мою пользу. – Мец постукивает по краям стопки документов, выравнивая ее. – Я специально подал это прошение, чтобы он отказал мне и на этом успокоился. Давайте называть вещи своими именами: ни один провинциальный судья не рад видеть у себя в зале такого адвоката, как я. И если этот Ротботтэм хочет показать мне, что из нас двоих главный он, то пусть лучше подотрется этой бумажкой, а не чем-нибудь действительно важным.
– Так, значит, это была тактическая уловка? – с удивлением спрашивает помощница. – А на самом деле ребенку ничто не угрожает?
– А черт его знает! Папаша доволен тем, что мы подали прошение. Судья доволен тем, что отказал нам. А чем доволен я, вы догадываетесь?
– Тем, что наверняка выиграете?
Мец похлопывает Элкленд по плечу:
– Не зря я принял вас в свою контору.
– Мать Веры ни за что вас к ней не подпустит, – говорит отец Макреди, глядя, как приезжий священник расхаживает по крошечной комнате для гостей. – И это можно понять.
Отец Рампини резко поворачивается:
– Почему не подпустит?
– Она еврейка. Раз она не принадлежит к нашей Церкви, мы не имеем права ни на чем настаивать.
– Она распространяет ересь. Даже если сам человек, делающий богопротивные заявления, находится вне нашей юрисдикции, мы все равно должны контролировать то, что он говорит, поскольку это вводит в заблуждение нашу паству. – Отец Рампини вешает пиджак в шкаф. – Вы ведь признаёте, насколько это недопустимо – слухи о Божественном явлении женского образа?
– Нет. Церковью признано множество явлений Девы Марии.
– Но мы же не о Деве Марии говорим, а о Боге в женском платье, о Боге как о матери! – Рампини хмурится. – Или вас это не смущает?
Отец Макреди отворачивается. Принимая сан, он взял на себя пожизненное обязательство любить ближнего, но иногда ему все-таки очень хочется дать кое-кому по морде. Сидя за маленьким столиком и барабаня по нему пальцами, он смотрит на стопку книг, которые привез Рампини, и на церковный календарь, открытый на 7 ноября. «Святой Альбин», – читает Джозеф и припоминает: кажется, Альбин умертвил злого человека, просто дохнув ему в лицо.
– Может быть, Господь специально для семилетней девочки принял особенное обличье? – размышляет отец Макреди.
– А как же португальские дети из Фатимы? – спрашивает Рампини. – В семнадцатом году они, все трое – в отличие от Веры Уайт, – видели один и тот же образ Девы Марии, вполне соответствующий традиции изображения Богоматери. Никто не сказал, что она была в штанах или курила кальян.
– Но Божественные видения не всегда традиционны. Например, со святой Бернадеттой Пречистая Дева разговаривала на диалекте французского.
– Ну и что? Бернадетта, в силу своей необразованности, все равно не поняла, почему Матерь Божья сказала: «Я – Непорочное Зачатие». – Рампини застегивает спортивную сумку и пихает ее под кровать. – Все, что я слышал от вас, и все, что я читал, указывает на обыкновенные галлюцинации. Возможно, у девочки легкая форма истерии. Если бы Вера Уайт действительно видела Бога, Он никоим образом не являлся бы ей в женском обличье. Божественное явление – это явление Иисуса Христа. Никаких вариаций быть не может. – Пожав плечами, отец Рампини добавляет: – В данном случае я скорее склонен говорить о сатанинских видениях, а не о Божественных.
Макреди проводит пальцем по тонкому слою пыли на столе:
– Но ведь есть конкретные объективные доказательства…
– Знаю, знаю. Воскрешения и исцеления. Открою вам маленький профессиональный секрет: я читал и о лурдском явлении, и о гваделупском, и о сотне других, но своими глазами я еще ни одного подлинного чуда не видел.
Прямо посмотрев отцу Рампини в глаза, Джозеф Макреди отвечает:
– Для доброго католика, преподобный отец, вы слишком уж похожи на фарисея.
Еще не до конца проснувшись, я слышу, как Иэн, подсев к Вере, говорит ей:
– Я ведь так и не поблагодарил тебя.
Не открывая глаз, я смотрю сквозь щелки между веками и прислушиваюсь. Вера не отвечает.
– Это ведь ты сделала? – не отстает Иэн. – Ты дала Майклу эту минуту!
– Я ничего не делала.
– Не верю, – качает головой Иэн.
– Вы много во что не верите, мистер Флетчер.
– Зови меня Иэном, – улыбается он.
– Ладно.
Они смотрят друг на друга. Вера разглаживает на груди кофточку, Иэн снимает одну ногу с другой.
– Иэн? Вы можете взять руку моей мамы, если хотите.
– Спасибо, – серьезно кивает он и, подумав, добавляет: – А твою?
Вера медленно протягивает ему ручку с пластырем на ладони. Он осторожно ее берет, даже не взглянув на предполагаемые стигматы. А что, если моя дочь действительно совершила чудо?
Милли Эпштейн открывает дверь, надеясь увидеть Мэрайю и Веру, приехавших из аэропорта, но видит очередного мужчину в черной рубашке с воротником-стойкой.
– Вас там в Риме что, клонируют?
Отец Рампини приосанивается, вытягиваясь в полный рост – пять футов десять дюймов.
– Мэм, я прибыл сюда, чтобы побеседовать с Верой Уайт по просьбе Его преосвященства епископа Эндрюса из Манчестера.
– А его самого разве кто-нибудь о чем-нибудь просил? – отвечает Милли. – Не хочу показаться грубой, но сомневаюсь, чтобы моя дочь или внучка могла позвонить Его высочеству…
– Преосвященству.
– Мне все равно. Послушайте, у нас тут священников больше, чем на шествии в День святого Патрика в Нью-Йорке. Наверняка кто-нибудь из них может ответить на ваши вопросы. Хорошего дня.
Милли пытается закрыть дверь, но отец Рампини ставит на порог ногу:
– Миссис…
– Эпштейн.
– Миссис Эпштейн, вы препятствуете функционированию Римско-католической церкви.
В упор посмотрев на священника, Милли отвечает:
– Ну и что?
Отец Рампини уже вспотел. Видимо, зря он отказался от предложения несносного отца Макреди, когда тот вызвался сопроводить его к Уайтам. Тогда ему казалось, что двадцать минут езды по деревенским дорогам в компании коллеги, чей либерализм доходит до абсурда, – это слишком тяжкое испытание для служителя Церкви. Но он еще не знал, какой монстр охраняет двери этого дома.
– Хорошо, – соглашается отец Рампини. – давайте побыстрее с этим покончим.
– С чем, простите?
– Я вам не нравлюсь, миссис Эпштейн. Вы вообще не любите священников. Расскажите мне почему.
– А вот почему: вы слышали мою фамилию, знаете, что я еврейка, и на этом основании считаете, что я против вас предубеждена.
Отец Рампини скрежещет зубами:
– Приношу свои извинения. Могу я поговорить с Верой?
– Нет.
– Какая неожиданность! – говорит он сухо.
Милли скрещивает руки:
– Вы обвиняете меня во лжи? Что еще скажете? Может, по-вашему, я коварная ростовщица?
– Не в большей степени, чем я алкоголик, совращающий мальчиков-служек, – цедит Рампини. – Я всегда могу обратиться за помощью к тому капитану полиции, который охраняет подъезд к вашему дому.
– К счастью, – говорит Милли, – мы уже выиграли войну за отделение Церкви от государства. А моей внучки здесь нет – благодаря всем вам.
Рампини чувствует, как у него начинает дергаться мускул в основании челюсти. Так, значит, эта женщина и есть воскресшая бабушка? Что она имела в виду, сказав «благодаря всем вам»? Кто выжил девочку из дому? Он смотрит в сердитое, изрезанное морщинами лицо и видит в глазах такую глубокую грусть, что в какой-то момент даже чувствует себя виноватым.
– Миссис Эпштейн, может быть, если вы дадите нам какие-то рекомендации, я озвучу их епископу и мы найдем способ рассмотреть случай вашей внучки так, чтобы не причинить ей лишнего беспокойства. И вам тоже.
– Думаете, я родилась вчера? – фыркает женщина.
– Говорят, это не так уж далеко от истины.
– А где тот второй священник? Симпатичный такой? Мэрайе он нравится. – Милли оглядывает пространство перед домом, ища отца Макреди, потом прищуривается. – Вы играете хорошего и плохого копа, да?
У Рампини уже успела разболеться голова. Ему думается, что, будь эта женщина на их стороне во времена инквизиции, от нее было бы немало толку.
– Мы не работаем в паре. Клянусь Богом!
– Вашим или моим? – спрашивает Милли.
За два часа езды от бостонского аэропорта до дому отопительная система серебристой арендованной машины совсем не согрела меня. В зеркало заднего вида я вижу черный «форд-таурус». Иэн тоже взял автомобиль напрокат и едет за нами. Мы решили разделиться, чтобы не пришлось никому объяснять, почему мы приехали вместе.
– Опять ложь, – бормочу я. – Все больше и больше лжи.
– Ма? – произносит Вера густым сонным голосом.
– Хорошо поспала? – Я ловлю ее взгляд в зеркале заднего вида и улыбаюсь. – Нам с тобой нужно кое о чем поговорить. Когда приедем домой, я оставлю тебя с бабушкой, а сама должна буду поехать к юристу.
– Это опять из-за папы?
– В некотором смысле. Он хочет, чтобы ты жила с ним. А хочу, чтобы ты жила со мной. И добрый судья решит, с кем тебе жить.
– А чего хочу я, никто даже не спросит?
– Я спрашиваю тебя об этом.
Вера как будто колеблется:
– Я должна выбрать навсегда?
– Надеюсь, что нет, – отвечаю я и думаю, как лучше сформулировать следующую мысль. – Пока судья решает, многие люди будут на нас смотреть. И поэтому, наверное, тебе лучше… сказать Богу… что ты должна какое-то время никому о Ней не говорить.
– Как когда мы жили у озера?
Желательно не так, думаю я. Там у Веры совсем не получалось держать свечу под сосудом[23].
– Бог говорит, это никого не касается.
Еще как касается! Для многих Верины видения – это перспективный бизнес. Они волнуют и тех, кто хочет привлечь в свою кассу побольше пожертвований, и тех, кто печется о спасении души, и даже атеистов.
– Не говори о Ней ради меня, Вера, – прошу я устало. – Пожалуйста.
Несколько секунд она молчит. Потом протягивает ручку к моему подголовнику, дотрагивается до моих волос и поглаживает шею.
Иэн подъезжает к дому Уайтов на полчаса раньше Мэрайи, потому что ехал прямиком, а она остановилась у «Макдоналдса», чтобы купить Вере чего-нибудь перекусить. Иэн поражен тем, насколько выросла толпа: филиалы всех телекомпаний пригнали сюда свои микроавтобусы, какая-то новая группа трясет плакатами, а пассионисты даже не думают сдавать свою позицию у почтового ящика. Просто взволнованных верующих, желающих исцелиться или получить благословение, даже не счесть.
Благодаря многолюдью Иэну удается, не привлекая к себе внимания, пробраться к своим сотрудникам. Джеймса поблизости не видно. Помощники выстраиваются перед Иэном в ряд, но он их прогоняет:
– Не сейчас. Дайте дух перевести.
Войдя в свой дом на колесах, он, вместо того чтобы отдыхать, расхаживает из угла в угол. Когда до него, как волна, доходит возникшее за окнами оживление, он выглядывает и издалека наблюдает за Мэрайей и Верой, вылезающими из машины.
Даже на расстоянии заметно, до какой степени Мэрайя потрясена. Она торопливо ведет дочку в дом, пытаясь собственным телом заслонить ее от взглядов. Но разве заслонишь ребенка от рева толпы, которая дожидалась его целую неделю?! Быстро передав Веру Милли, Мэрайя разворачивается и вместе с какой-то женщиной, наверное с адвокатом, садится в джип.
Иэн пробивается вперед, расталкивая людей, тянущих руки к внедорожнику, притормозившему перед выездом на шоссе. Полиция заставляет толпу отступить, машина двигается дальше. Иэн не сводит глаз с окна, за которым сидит Мэрайя, надеясь, что она ответит на его взгляд. И она отвечает. Он ободряюще улыбается ей. Она сначала вытягивает шею, а потом поворачивается и, словно пытаясь дотронуться до Иэна, подносит пальцы к стеклу удаляющегося джипа.
Книга вторая
Новый Завет Глава 10
Когда любовь пресыщена и тает,
То внешний церемониал ей нужен.
Уверток нет в прямой и честной вере…
Мэрайя стоит рядом с Джоан в центре кабинета судьи, боясь сделать неверное движение. Ее смущает то, что на ней легинсы и мешковатый джемпер, в то время как на Джоан деловой костюм оливкового цвета, а Колин и его адвокат в костюмах от Армани. Мэрайя стоит прямо, как кол проглотила, словно решение судьи относительно опеки над ребенком может зависеть от прямизны ее осанки.
Колин шепотом окликает бывшую жену, но адвокат одергивает его. Судья за своим столом что-то старательно пишет, и, хотя встреча была назначена на три часа, а сейчас четвертый, ни Джоан, ни авдокат Колина не решаются его побеспокоить. Мэрайя замечает у него наушники наподобие тех, какими пользуются дикторы новостей, – крошечные змейки, заползающие в ушные раковины. Наконец он вытаскивает их, предварительно нажав на что-то под столом, и обращается к адвокату Колина, которого Мэрайя, кажется, видела в региональных новостях.
– Итак, мистер Мец, что вы хотите сообщить?
Адвокат жеманно поправляет галстук. Хорек, думает Мэрайя.
– Ваша честь, это вопрос жизни и смерти. Мэрайя Уайт подвергает ребенка моего клиента опасности. – При этих словах по лицу и шее Мэрайи разливается краска, а адвокат продолжает: – Ваша честь, мой клиент совсем недавно узнал о том, что жизнь его дочери превращена в цирк и что она подвергается постоянной физической угрозе. Поскольку сам он в состоянии обеспечить девочке безопасность, то считает необходимым забрать ребенка из дома матери. Мы не случайно просили о проведении слушания в одностороннем порядке. Мы уверены, что вы решите передать моему клиенту полную опеку. Кроме того, мы считаем, что во избежание причинения девочке непоправимого вреда ее нужно забрать немедленно.
Сжав губы, судья Ротботтэм выдерживает небольшую паузу, после чего произносит:
– Шесть недель назад ваш клиент законным путем передал опеку своей бывшей жене. Следовательно, тогда он не считал, что она подвергает ребенка опасности. С тех пор, насколько я могу судить, изменилось только одно: к девочке проявляет внимание пресса. В чем здесь угроза для жизни?
– Кроме того, что на дочь моего клиента ежедневно оказывается психологическое давление, она еще и была госпитализирована с серьезной травмой рук.
– С травмой?! – взрывается Джоан. – Ваша честь, нет совершенно никаких медицинских доказательств того, что раны на ладонях Веры – следствие травмы. Ни один из докторов, ее осматривавших, не сделал такого вывода. Но есть другой момент, о котором вы, я уверена, наслышаны, а мистер Мец ради собственного удобства предпочитает умалчивать: это чудеса, предположительно совершаемые девочкой, и ее разговоры с Богом. Что же касается журналистов, то их появление никоим образом не связано с моей клиенткой. Она делает абсолютно все возможное, чтобы обеспечить дочери нормальную жизнь в этой ситуации. Заявление мистера Меца об опасности, якобы угрожающей Вере, – это не что иное, как почти неприкрытая попытка сделать из безнадежного дела эффектный спектакль и самому в нем поучаствовать.
Мэрайя не может отвести взгляд от Джоан. Она и не знала, что эта женщина умеет говорить так пространно и так внушительно.
– Театральные монологи вы, миз Стэндиш, тоже любите, – фыркает судья Ротботтэм.
Мец сдвигается на краешек стула и принимает позу питбуля, готового броситься в бой:
– Ваша честь, как бы миз Стэндиш это ни отрицала, ребенок действительно в опасности. Три месяца назад, когда мой клиент покинул семью, его дочь была вполне гармонично развитой семилетней девочкой. Сейчас она страдает от психотических галлюцинаций и серьезных физических ран. Я призываю вас в интересах безопасности ребенка назначить моего клиента временным опекуном до суда.
Даже не глядя на Меца, Джоан говорит судье:
– Ваша честь, развод родителей был для Веры Уайт достаточно тяжелым потрясением. В последний раз она видела отца полураздетым в обществе чужой женщины.
– Прошу прощения! – багровеет Мец.
– У меня – не нужно. Где Вере Уайт категорически нельзя находиться, так это в доме ее отца. Ваша честь, пожалуйста, позвольте ей остаться с моей клиенткой.
Судья Ротботтэм берет наушники и принимается усердно закручивать провода в морской узел.
– Полагаю, на сегодня достаточно. Никакой непосредственной опасности для ребенка я не вижу, мистер Мец. Судебное разбирательство по вопросу опеки состоится через пять недель. Думаю, этого времени вам хватит?
– Чем раньше, тем лучше, Ваша честь, – говорит Мец. – Для Веры.
Даже не отрывая глаз от своего ежедневника, судья продолжает:
– Вашему клиенту, Мец, а также вашей клиентке, Стэндиш, и их ребенку я назначаю визит к психиатру, доктору Орлицу, для оценки психического здоровья. Вы, конечно, вольны обращаться и к своим врачам, но это назначение имеет силу судебного решения, следовательно, встреча с доктором Орлицем для вас обязательна. Пока длится тяжба, обязанности опекуна будет исполнять Кензи ван дер Ховен. Вы должны предоставлять ей любую необходимую информацию. Если против ее кандидатуры есть возражения, прошу озвучить их сейчас.
– Она адекватная, – шепчет Джоан Мэрайе.
Мец чувствует на себе взгляд клиента и пожимает плечами. В юридических кругах Манчестера он знает всех, а здесь, в Нью-Ханаане… Он даже не может быть уверен, что эта Кензи ван дер Кто-то-Там не сестра Джоан Стэндиш.
– У нас нет возражений, Ваша честь, – объявляет он громко и твердо.
– У нас тоже, – говорит Джоан.
– Превосходно! Заседание состоится третьего декабря, в пятницу.
Мец пролистывает свой ежедневник:
– У меня наложение. Я беру письменные показания под присягой у мальчика, чьи родители разводятся.
– Вы предполагаете, мистер Мец, что эта информация должна произвести на меня впечатление? – спрашивает судья Ротботтэм. – Вынужден вас разочаровать. Подыщите себе замену. Присутствовать на этом заседании в ваших интересах.
– Я приду, – соглашается Мец, закрывая ежедневник в кожаном переплете.
– Джоан?
– У меня никаких наложений нет.
– Вот и отлично. Буду с нетерпением ждать нашей новой встречи, – говорит судья, опять затыкая уши наушниками.
Подъезжая к дому Мэрайи, Джоан дотрагивается до ее плеча:
– Помните, что я вам сказала. Это не конец света.
Мэрайя улыбается, но только губами, а не глазами:
– Спасибо вам. За все. – Она складывает руки на коленях. – Вы меня поразили.
– Да вы еще ничего не видели! – смеется Джоан. – За это дело я бы и бесплатно взялась, только чтобы дать отпор Малкольму Мецу. Теперь идите домой и поиграйте с дочкой.
Кивнув, Мэрайя выходит из джипа и тут же съеживается под градом вопросов, которыми издалека забрасывают ее репортеры. Толпа каких-то женщин держит огромный плакат с портретом Веры. Чувствуя себя хрупкой, как карамельная паутинка, Мэрайя собирается с силами и, ни на кого не глядя, поднимается по ступенькам крыльца. Едва она переступает порог, мама и Вера выбегают ей навстречу. Изучающе посмотрев Мэрайе в лицо, Милли говорит внучке:
– Детка, я оставила очки на подлокотнике дивана. Принеси, пожалуйста.
Как только девочка оказывается за пределами слышимости, Милли подходит к дочери поближе и спрашивает:
– Ну как?
– Суд через пять недель.
– Вот сукин сын! Говорила я тебе…
– Ма, не надо сейчас, ладно? – прерывает ее Мэрайя и, сев на ступеньки лестницы, трет руками лицо. – Дело не в Колине.
– Дело и не в тебе, Мэрайя, но через пять недель, помяни мое слово, окажется, что в тебе.
– Это еще почему?
– Твоя ахиллесова пята, к сожалению, очень уж удобная мишень. Колин и его крутой адвокат обязательно в нее выстрелят.
– Джоан сумеет им ответить, – возражает Мэрайя, понимая, что пытается успокоить не столько мать, сколько себя.
Какой суд отдаст предпочтение ей? Может, Колин прав? Это действительно она во всем виновата? Может, воспитывая Веру, она принимала какие-то ошибочные решения? Возможно, для того чтобы с девочкой случилось все это, было достаточно одного неправильного выбора, одного эгоистичного поступка, одного неосторожного слова, укоренившегося в детском воображении. Между прочим, Колин иногда небеспочвенно сомневался в здравомыслии Мэрайи.
– Ну вот! – ворчит Милли, заставляя дочь встать. – Этого еще не хватало! Иди-ка наверх и сотри с лица это выражение.
– Ты о чем?
– Прими душ, проветри голову. Я уже видела тебя такую. Сейчас ты не только в том, что ты хорошая мать, начнешь сомневаться, но и в том, кому Бог больше разума дал – тебе или какой-нибудь букашке. Не знаю, каким образом Колину это удается, но в твоих мозгах он хозяйничает, как Свенгали[25].
Когда Мэрайя, подталкиваемая матерью, начинает подниматься по лестнице, возвращается Вера с бабушкиными очками.
– Вот спасибо! – говорит Милли. – Пойдем поищем воскресные комиксы.
Зная, что дочка наблюдает за каждым ее шагом, Мэрайя улыбается. Она старательно отгоняет от себя мысли, которые не дают ей покоя: что Джоан скажет в суде? Как Ротботтэм истолкует их с Верой бегство в Канзас-Сити? Что скажет и как теперь поведет себя Иэн? Раздевшись, Мэрайя включает воду в душе, и ванная быстро наполняется белым паром. Но, даже стоя под тяжелыми горячими струями воды, Мэрайя не перестает дрожать. Как человек, попавший в аварию и чудом избежавший смерти, она чувствует то испуг, то онемение. А вдруг через пять недель суд отнимет у нее дочь? Вдруг Колин в очередной раз добьется своего? Мэрайя опускается на скользкий кафельный пол и, крепко обхватив себя за плечи, перестает сдерживать слезы.
Искупав и уложив Веру, Мэрайя идет в гостиную, где Милли, отодвинув краешек шторы, осторожно выглядывает в окно.
– Прямо ферма Ясгура![26] – бормочет она, услышав приближение дочери. – Ты только посмотри, сколько там, в поле, дрожащих огоньков! Что это – свечи?
– Зажигалки. А откуда ты знаешь про Вудсток?
Милли с улыбкой оборачивается:
– Твоя мать не так уж и невежественна. – Она берет руку дочери и сжимает ее. – Полегчало тебе?
Такое милое безыскусное проявление заботы едва не заставляет Мэрайю снова расплакаться. Милли усаживает ее на диван, и она кладет голову на материнские колени. Когда мама начинает убирать ей волосы со лба, Мэрайя чувствует, как напряжение ослабевает и некоторые проблемы отходят на второй план.
– Я бы не сказала, что мне лучше. Просто я почти ничего не ощущаю.
– Вера, по-моему, держится хорошо, – говорит Милли, продолжая гладить дочь по голове.
– Она, наверное, не понимает, что происходит.
Пару секунд помолчав, Милли отвечает:
– Не она одна.
Мэрайя поднимается, залившись краской:
– Что ты имеешь в виду?
– Когда ты собираешься мне все рассказать?
– Я уже рассказала тебе все, что было у судьи.
Милли заправляет Мэрайе за ухо прядь волос:
– Знаешь, у тебя сейчас точь-в-точь такой же вид, как в тот раз, когда ты гуляла с Билли Флаэрти и вернулась на два часа позже положенного.
– У нас шину спустило. Я же тебе объясняла это почти двадцать лет назад!
– А я тебе до сих пор не верю. Господи! Помню, сижу я на кровати, смотрю на часы и думаю: «И чего только Мэрайя нашла в этом угрюмом мальчике?»
– Ему было шестнадцать лет. Его родители разводились. Отец пил. Парню нужно было с кем-то поговорить.
– Забавно, – продолжает Милли, не обратив никакого внимания на ответ дочери, – что позавчера я опять лежала, смотрела на часы и думала: «Какого черта Мэрайя поселилась у Иэна Флетчера?» А теперь ты возвращаешься домой, и лицо у тебя точно такое же, как тогда.
– Нормальное у меня лицо! – фыркает Мэрайя и отворачивается.
– У тебя лицо, которое говорит: «Уже слишком поздно меня удерживать». – Дождавшись, когда дочь опять к ней повернется – Мэрайя делает это медленно и очень сдержанно, – Милли мягко говорит: – Ну и каково было падать?
Мэрайя застывает, поняв, что ее мать наделена даром ясновидения в той же мере, что и она сама. Сколько раз она просыпалась среди ночи за долю секунды до Вериного крика в темноте! Сколько раз, только взглянув на лицо дочери, понимала, что та говорит неправду! Все это идет в комплекте с материнством. Нравится вам это или нет, у вас вырабатывается шестое чувство в отношении ваших детей, и вы начинаете нутром ощущать их радости и их огорчения. Когда кто-нибудь причиняет им боль, вы тоже получаете удар в сердце.
– Падала я быстро, – вздыхает Мэрайя. – И с открытыми глазами.
Милли раскрывает руки. Дочь прижимается к ней, находя то утешение и ни с чем не сравнимое облегчение, которое находила в детстве. Мэрайя рассказывает матери о том, как думала, будто Иэн выследил их с Верой, хотя на самом деле он никого не выслеживал. О том, что он не такой человек, каким предпочитает казаться. О том, как, отправив Веру спать, они сидели на крыльце: иногда разговаривали, а иногда просто позволяли ночи ложиться им на плечи. О брате Иэна Мэрайя молчит. И о кратковременном чуде, которое Вера, может быть, сотворила, а может быть, и нет. Ничего не говорит о жаре, наполнявшем все ее тело, когда оно было прижато к телу Иэна. И о том, что даже во сне он держал ее за руку, как будто боялся упустить.
К счастью, Милли не смотрит удивленно и не спрашивает, одного ли и того же Иэна Флетчера они имеют в виду. Только обнимает Мэрайю, готовая выслушать столько, сколько та посчитает нужным рассказать.
– Если это между вами произошло, то как теперь обстоят дела? – осторожно спрашивает она.
Через полупрозрачные занавески Мэрайя смотрит на огоньки, привлекшие внимание Милли, и грустно улыбается:
– Пока он там, а я здесь, дела обстоят так же, как и раньше.
Иногда среди ночи Вере кажется, будто она слышит, как у нее под кроватью кто-то ползает: змея, морское чудище, вынырнувшее из воды, или крысы с крошечными кривыми лапками. Ей хочется сбросить одеяло и побежать к маме, но для этого нужно наступить на пол, а значит, мерзкое существо, кем бы оно ни было, может схватить ее за лодыжку своими многочисленными острыми зубами и сожрать, прежде чем она успеет выбраться в коридор.
Вот и сегодня Вера, проснувшись, вопит. Мама вбегает в комнату:
– Что случилось?
– Они меня кусают! Те, которые живут под кроватью! – кричит Вера, хотя странные темные силуэты уже превращаются в мебель, лампы и другие обычные вещи.
Она смотрит на свои кулачки, по-прежнему комкающие одеяло. Маленькие дырочки в ладонях все еще заклеены пластырем, но уже совсем не болят. И не кровоточат. Только чуть-чуть почесываются, как будто собака тычет в них мокрым носом.
– Все в порядке? – (Вера кивает.) – Тогда я, наверное, пойду.
Но Вера не хочет, чтобы мама уходила. Она хочет, чтобы мама осталась сидеть рядом и думала только о ней.
– Ой! – вскрикивает она, сжимая в кулачок левую руку.
Мама тут же оборачивается:
– Что? Что такое?
– Ручка болит, – врет Вера, – как будто ее колют большой острой иголкой.
– Здесь? – спрашивает мама, слегка нажимая на пластырь.
Вере совсем не больно. Скорее приятно.
– Да, – хнычет она. – Ой!
Мама ложится рядом с Верой, обнимает ее и, сама закрывая глаза, говорит:
– Постарайся уснуть.
Вера засыпает, улыбаясь.
Видимо, пока их с Верой не было, у мамы разыгрался зверский аппетит.
А как иначе объяснить исчезновение продуктов. Уезжая на неделю, она могла предположить, что испортятся фрукты и молоко, но в доме нет ни хлеба, ни даже арахисового масла.
– Господи, ма! – восклицает Мэрайя, глядя, как Вера всухомятку жует воздушный рис. – Ты тут вечеринку устроила, что ли?
– Вот, значит, какую благодарность я получаю за то, что присматривала за домом?! – обиженно фыркает Милли.
– Просто можно было восстановить продуктовые запасы. Для твоего же удобства.
Милли закатывает глаза:
– А те стервятники, конечно, только вежливо помахали бы мне, когда я отправилась бы в магазин.
– Если они тебя тревожили, нужно было отвечать не стесняясь. – Мэрайя берет сумочку и шагает к двери. – Скоро вернусь.
Однако оказывается, что улизнуть от репортеров не так просто, как она предполагала. По-черепашьи продвигаясь к шоссе, она чуть не сбивает мужчину, который выкатил инвалидную коляску своей дочери прямо ей под колеса. Несмотря на присутствие полицейских, окна, бампер и багажник ее машины трогают сотни рук.
– Боже мой! – ахает Мэрайя, потрясенная таким многолюдьем.
Только после того, как она проползла по дороге четверть мили, ей наконец удается увеличить скорость.
Она думала, что если с ней нет Веры, то следом никто не увяжется. Но три машины все-таки едут за ней. Она специально петляет, надеясь отделаться от хвоста. Два автомобиля действительно теряются где-то на окраине Нью-Ханаана, а третий доезжает прямо до парковки продуктового магазина соседнего городка, но там сворачивает в другую сторону, и Мэрайя понимает, что это был не назойливый репортер, а скорее всего, просто человек, который ехал по своим делам.
По магазину она ходит пригнув голову. Берет дыню, салат и английские маффины, стараясь не встречаться взглядом с другими покупателями. Твердо задавшись целью остаться никем не замеченной, она мрачно катит тележку по рядам, пока не оказывается в отделе замороженных продуктов. Там кто-то вдруг хватает ее за руку и утаскивает за высокую витрину с мороженым.
– Иэн…
На нем джинсы, старенькая фланелевая рубашка и бейсболка, низко надвинутая на лоб. Лицо небрито. Мэрайя дотрагивается до его щеки:
– Это твоя маскировка?
Рука Иэна скользит от ее запястья к плечу.
– Я хотел узнать, как все прошло в суде.
Где-то у Мэрайи внутри гаснет маленький огонек.
– А-а… Понятно.
– И еще я хотел тебя увидеть. – Его пальцы гладят нежную кожу на внутренней стороне ее руки. – Мне это очень нужно.
Она поднимает глаза:
– Суд через пять недель.
Даже под козырьком бейсболки глаза Иэна поражают чистой арктической синевой и силой взгляда, который пронзает Мэрайю, как бабочку.
Из-за угла выезжает какая-то незнакомая покупательница с близнецами лет двух: они висят по обе стороны тележки, напоминая кранцы на бортах корабля. Презрительно посмотрев на влюбленную парочку, женщина едет дальше.
– Нельзя нам встречаться здесь. Кого-нибудь из нас могут узнать, – говорит Иэн, но не уходит, а гладит Мэрайю кончиками пальцев под подбородком, от чего она выгибает спину, как кошка. Наконец он отстраняется. – Я сделаю все, что смогу, чтобы Вера осталась с тобой.
– Это возможно только при одном условии, – говорит Мэрайя ровным голосом. – Судья должен увидеть, что у ребенка совершенно нормальная жизнь. Поэтому все, чем ты можешь нам помочь, – это уехать. – Она позволяет себе еще раз взглянуть на Иэна и еще раз к нему прикоснуться. – Для Веры так будет лучше всего. И хуже всего для меня.
Мэрайя берется за ручку своей продуктовой тележки и двигается дальше по проходу. Сердце рвется, а лицо такое невозмутимое, будто она вовсе и не видела Иэна.
Когда Мэрайя уже почти засыпает, звонит телефон. Как в тумане, она тянется к трубке, ожидая услышать голос Иэна, и слишком поздно понимает, что еще до того, как сон овладел ею, Иэн уже успел занять место в этом сне.
– Я очень рад, что вы по-прежнему отвечаете на звонки.
– Отец Макреди? – Мэрайя садится на постели. – Немного не вовремя, вам не кажется?
– Для чего? – смеется он.
– Для того, чтобы беспокоить людей.
– А когда это бывает вовремя? – после секундной паузы отвечает отец Макреди. – Иногда вас просто хватают за ноги и валят на землю, как футбольного полузащитника. Если речь о призыве свыше, то это, я думаю, всегда некстати, но никогда не поздно.
Мэрайя свешивает ноги с кровати, сминая простыню.
– Давайте не будем играть в красивые слова.
– Я молился о вас, – тихо произносит отец Макреди. – О том, чтобы вам удалось забрать Веру и скрыться с ней.
– Похоже, ваша горячая линия немного обветшала.
– Очень может быть. Потому-то я и хотел поговорить с вами. Ваша мама сегодня ответила решительным отказом моему коллеге, который приехал, чтобы увидеть Веру.
– Моя дочь не подопытный кролик для Католической церкви, преподобный отец, – горько отвечает Мэрайя. – Скажите вашему коллеге, чтобы возвращался домой.
– Я тут ни при чем. Это его работа. Поскольку Вера говорит вещи, идущие вразрез с христианской доктриной, которая существует две тысячи лет, он, как теолог, обязан разобраться в ситуации.
Мэрайя вспоминает старую философскую загадку: слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет? Если религия вам не нужна, имеете ли вы право прогонять от себя служителей культа?
– Догадываюсь, что вам не понравится то, что я сейчас скажу, – говорит отец Макреди, – но я бы воспринял это как личное одолжение, если бы вы позволили отцу Рампини побеседовать с Верой.
Люди, окружившие их дом, держат над головами христианские знамена. Мэрайя их не звала и хотела бы, чтобы они ушли. Если бы ей удалось от них избавиться, это было бы очко в ее пользу в глазах судьи. А самый простой способ избавиться от них – сделать так, чтобы они из уст своей же Церкви услышали, что Вера не та, за кого они ее принимают. Но тогда опять придется использовать ребенка, а Мэрайя не хотела бы до этого опускаться – даже с благой целью.
– Мы с Верой не должны делать вам никаких одолжений. Мы не католики.
– Иисус формально тоже им не был.
Мэрайя падает на подушку и, чувствуя, как ткань наволочки касается ее лица, думает о лесных деревьях: они беззвучно валятся одно за другим и никто этого не замечает, пока однажды какой-нибудь человек случайно не обнаруживает, что целого леса как не бывало.
Отец Рампини знает много способов, с помощью которых можно заставить статую заплакать, но ни один из них не имеет отношения к Иисусу. Можно натереть мраморный лик хлоридом кальция: это приведет к образованию конденсата, похожего на слезы. Можно напихать в глаза крошечные шарики жира, который будет таять при повышении температуры. Можно даже положиться на ловкость собственных рук и быстро увлажнить лицо статуи губкой, пока внимание аудитории чем-нибудь отвлечено. Отец Рампини видел пузырьки с фальшивой кровью, спрятанные в складках одежды, видел стигматы, возникающие по мановению руки, видел четки, превращающиеся из серебристых в золотистые вследствие вполне изученных наукой реакций.
Что ему подсказывало его чутье? Маленькая Вера Уайт – это полная чушь!
Поначалу отец Рампини верил, что разоблачить ребенка будет парой пустяков. Несколько вкрадчивых вопросов, слезное признание, и к ужину он возвращается в семинарию. Однако чем больше отец Рампини узнаёт об этой девочке, тем более трудной представляется ему задача.
Вчера он говорил со многими репортерами, собравшимися перед домом. Пытался выяснить: может быть, мать ребенка заключила с кем-нибудь договор о написании книги или пообещала кому-то материал для эксклюзивного телерепортажа. Настоящие пророки, как правило, не извлекают из своих пророчеств никакой выгоды: ни денег, ни почитания, ни комфорта. Поэтому, если бы отцу Рампини удалось заметить в истории Веры Уайт хотя бы намек на преследование эгоистических интересов, уже после обеда он катил бы домой по массачусетской платной дороге.
Хорошо. Допустим, Вера не пытается извлечь выгоду из своего визионерства. Но это еще ничего не доказывает. Ведь из-под земли не забил целебный источник, как в Лурде на месте видения Богоматери Бернадетте Субиру. Не обретен нерукотворный образ Девы Марии, подобный тому, который запечатлелся на плаще блаженного Хуана Диего четыреста лет назад и до сих пор хранится в Мехико.
Эти свои соображения отец Рампини высказал отцу Макреди, который, едва удосужившись оторваться от написания своей проповеди, – какое нахальство! – сказал:
– Вы забываете о том, что она исцеляет людей.
Сегодня утром священнослужители вдвоем направились в медицинский центр. На протяжении нескольких часов, пока местный пастырь ободрял своих больных прихожан, его семинарский коллега изучал медицинские документы Милли Эпштейн. Из всех врачебных отчетов следовало, что женщина умерла. А сейчас она, бесспорно, жива и здорова. Но где доказательства того, что именно внучка воскресила ее наложением рук?
Единственный способ все-таки вывести Веру Уайт на чистую воду – поговорить с ней лично. И сегодня отец Рампини намерен это сделать. Он наметил следующий план: во-первых, уточнить природу женского образа, который якобы является девочке – пускай она утверждает, будто видит Деву Марию, но только не Бога; во-вторых, доказать ложность видения; в-третьих, осмотреть руки ребенка и перечислить признаки, свидетельствующие о том, что стигматы стигматами не являются.
Отец Макреди вызвался сам представить отца Рампини Мэрайе Уайт, а его попросил молчать. Тот из профессиональной вежливости согласился.
– Подождите здесь, – говорит женщина. – Я приведу Веру.
Макреди, извинившись, заходит в туалет – он съедает по утрам столько колбасы, что можно лошадь убить, а не только вывести из строя кишечник. Оставшись один, Рампини осматривается. Старый фермерский дом в удивительно хорошем состоянии: оголенные потолочные балки тщательно ошкурены, полы натерты до блеска, белая мебель блестит, на стенах свежие флоковые обои. Интерьер можно было бы принять за картинку из журнала, если бы не очевидные признаки того, что здесь живут люди: между бананами, лежащими в красивой вазочке, воткнута кукла Барби, на шишечку, венчающую столбик лестничных перил, надета детская рукавичка. Никакой религиозной атрибутики отец Рампини не видит: ни крестиков, сплетенных перед Вербным воскресеньем и просунутых за раму зеркала, ни свечей на столу в столовой, которые зажигают в Шаббат.
Услышав на лестнице шаги, отец Рампини расправляет плечи и готовится испепелить еретичку взглядом. Вера Уайт тормозит в трех футах от него и улыбается. У нее не хватает одного переднего зуба.
– Здрасте, – произносит она. – Вы отец Рампенис?
Ее мать багровеет:
– Вера!
– Рампини, – поправляет он. – Отец Рампини.
Появившийся в дверном проеме Макреди смеется:
– Наверное, тебе лучше называть его просто «отец».
– Хорошо.
Вера берет Рампини за руку и тащит его вверх по ступенькам. Он сразу же мысленно отмечает две вещи: ее ладони заклеены пластырем, а глаза обладают магнетической притягательностью. Встретившись с ней взглядом, отец Рампини вдруг вспоминает, как впервые увидел снег на родительской ферме в Айове и все никак не мог насмотреться на ослепительно-чистое белое поле.
– Идемте же! – говорит Вера. – Я думала, вы хотите со мной поиграть!
Отец Макреди складывает руки на груди:
– Я останусь здесь. Выпью чашечку кофе с твоей мамой.
По лицу Мэрайи Уайт отец Рампини видит, что она рассчитывала присутствовать при беседе. Тем лучше. Без нее вытянуть из девочки правду будет проще.
Вера приводит священника в свою комнату и усаживает на пол. На коврике лежит кукла Мадлен [27] и ее многочисленные наряды. Рампини достает блокнот и набрасывает кое-какие идеи. Насколько он помнит, Мадлен жила в католической школе. Возможно, Вера Уайт, которую все считают совершенно непросвещенной в религиозном отношении, на самом деле знает не так уж и мало.
– Что мы на нее наденем? – спрашивает девочка. – Лыжный костюмчик или нарядное платье?
Отец Рампини очень давно не играл с детьми. Ему гораздо привычнее иметь дело с мошенниками и еретиками, а затем излагать свои выводы в пространных отчетах. Поэтому в первый момент он теряется. Много лет назад, пожалуй, не растерялся бы. Но теперь он совершенно другой человек.
– Я бы хотел поиграть не с этой твоей подругой, а кое с кем другим.
Вера сжимает губы:
– О Ней я говорить не хочу.
– Почему?
– Потому что, – отвечает Вера, натягивая на Мадлен колготки.
Странно, думает Рампини. Ложные визионеры обычно болтают о своих видениях без умолку. А из истинных приходится выманивать сведения хитростью.
– Готов поспорить, что она очень красивая, – не сдается он.
Вера смотрит на него из-под ресниц:
– Вы Ее знаете?
– Я работаю в таком месте, где все изучают Слово Божие. Потому-то я и хотел с тобой поговорить. Мне очень интересно сравнить то, что знаю я, с тем, что знаешь ты. У твоей подруги есть имя?
– А то! – фыркает Вера. – Бог.
– Она так и сказала тебе: «Я Бог»?
Вера надевает на куклу башмачок:
– Нет. Она сказала: «Я твой Бог».
Отец Рампини записывает это.
– Она приходит всегда, когда нужна тебе?
– Наверное.
– А сейчас она может прийти?
Вера оглядывается через плечо:
– Сейчас Она не хочет.
Вопреки здравому смыслу священник смотрит туда же, куда посмотрела девочка. Ничего.
– Она носит голубое платье? – спрашивает он, намекая на плащ Девы Марии. – С капюшоном?
– Как дождевик?
– Точно!
– Нет. На Ней всегда одно и то же: коричневая юбка и кофта, которые смотрятся как платье. Похоже на то, как одеты люди в фильмах про старые времена. Волосы тоже коричневые и доходят вот досюда. – Вера дотрагивается до своего плеча. – А сандалии у Нее такие, в которых можно ходить на пляж и даже в воду и мама не будет ругаться. Они еще на липучках бывают.
Отец Рампини хмурится:
– У нее сандалии на липучках?
– Нет, у Нее без липучек и цвет противный. А вообще похоже.
– Наверное, ты очень долго ждала эту свою подругу, прежде чем увидела ее в первый раз.
Вера не отвечает. Она роется в шкафчике и достает оттуда настольную игру «Лайт-брайт»[28] – доску, на которой с помощью маленьких пластиковых штучек выкладывается светящийся рисунок. У отца Рампини екает сердце: он вспоминает, что задолго до рукоположения подарил такую же игру своему сынишке. Ее, оказывается, все еще выпускают!
Вера смотрит на него с любопытством:
– Хотите взять желтенькие?
Рампини заставляет себя мобилизоваться:
– Так… ты просила о том, чтобы ее увидеть?
– Каждую ночь.
Отец Рампини повидал достаточно много ложных визионеров и знает: религиозные фанатики, которые годами молятся о явлении Иисуса и которых Он наконец посещает, всегда оказываются просто чокнутыми. Даже у той очаровательной пожилой монахини из Медфорда, к которой отца Рампини направляли прошлой зимой, к сожалению, были не все дома. Другое дело – дети из Фатимы. Они не ждали Деву Марию, а просто пасли овец. А святая Бернадетта собирала кусочки древесины возле свалки.
Божественные видения возникают из ниоткуда и не по заказу. А Вера говорит, что долго призывала «своего Бога». Это можно воспринять как свидетельство религиозности.
– Я очень-очень хотела иметь подругу, – продолжает девочка. – И когда ложилась спать, мечтала попасть на звезду. А потом пришла Она.
Отец Рампини колеблется, прежде чем сделать в своем блокноте новую запись. Желание иметь друга не совсем то же самое, что молитвы о Божественном явлении. Но среди детей бывали визионеры, которые, так сказать, играли в полях Господних. Святой Герман Иосиф играл с Марией и маленьким Иисусом, святая Юлиана Фальконьери видела, как Сын Божий плетет ей гирлянду из цветов.
Взгляд отца Рампини падает на заклеенные пластырем ручки Веры. Она берет крошечные пластиковые стержни и вставляет их в сетчатое поле игры.
– Я слышал, ты поранилась?
Девочка быстро прячет кулачки за спину:
– Я больше не хочу разговаривать.
– Почему? Потому что я спросил про твои ладошки?
– Вы будете надо мной смеяться, – говорит она тихо.
– Знаешь, – мягко продолжает отец Рампини, – я ведь видел многих людей с похожими ранками.
– Правда? – заинтересованно спрашивает Вера.
– Если ты разрешишь мне взглянуть, я смогу сказать, такие же они у тебя или другие.
Вера кладет одну ручку на пол и медленно, как лепестки, раскрывает пальчики. Потом другой рукой отлепляет пластырь. В середине ладони маленькое сквозное отверстие. Ткани вокруг него не повреждены ни с тыльной, ни с внутренней стороны. Гвоздей, как у Франциска Ассизского, под кожей нет.
– Болит? – спрашивает Рампини.
– Сейчас уже нет.
– А когда у тебя шла кровь, – произносит священник медленно, – ты думала об Иисусе?
– Я не знаю никого с таким именем, – хмурится Вера.
– Так зовут Бога.
– Нет, Бога зовут не так.
Семилетние дети иногда воспринимают все очень буквально. Почему Вера заупрямилась? Бог действительно сказал ей, что Он не Иисус? Или Он попросту никак Себя не назвал? Или ее видение не Божественное, а сатанинское?
Рампини решает продолжать расспрашивать девочку. Гадать, как в сказке про Румпельштильцхена, пока не назовет имя верно. Не Мария и не Иисус. Тогда, может, Вельзевул? Яхве? Аллах? Неожиданно для себя самого отец Рампини спрашивает не это, а другое:
– Не могла бы ты сказать, что чувствуешь, когда Бог с тобой разговаривает?
Вера молча рассматривает собственные колени. Отец Рампини, глядя на нее, вспоминает, как впервые увидел своего сына. Как малыш, шевеля пальчиками, трогал грудь Анны, пока она качала его. Позднее, когда Рампини стал изучать теологию, ему объяснили: земные чувства не важны. Служение мессы и совершение таинств – вот моменты наибольшей близости к Богу. Но об этом преподобный отец сейчас не думает. За пятьдесят три года жизни ему только дважды казалось, что его сердце переполняется чем-то божественным: когда он увидел жену с новорожденным сыном и шесть лет спустя, когда Святой Дух снизошел на него, как ранний снегопад на родное поле. Тогда боль аварии, забравшей у Рампини семью, притихла, уступив место прощению.
Священник не сразу замечает, что Вера взяла один из пластиковых стерженьков, красный, и засунула себе в ранку на правой ладони. До половины. Рана не расширяется и не кровоточит. Девочка шевелит рукой, стерженек выпадает. Потом Вера включает игру в сеть, и отец Рампини даже вздрагивает от того, как ярко вспыхивает на доске собранный из пластиковых деталек алый цветок.
– Когда Она со мной разговаривает, я чувствую это вот здесь, – отвечает Вера и подносит сжатый кулачок к сердцу священника.
Отец Рампини давно знает, что мир, в котором он вращается, скептики считают несовместимым со здравым смыслом, но для него самого католицизм в целом и особенно католическая теология – это царство логики. А вот земная жизнь действительно иррациональна. Разве может быть разумное объяснение тому, что пьяный водитель, благополучно проехав мимо трехсот машин, врезался именно в ту, в которой находились его, Рампини, жена и ребенок? В религии есть и порядок, и благодать, поэтому для человека, потерявшего семью, она стала спасением во многих смыслах слова.
Священник включает в ванной холодную воду и плещет себе в лицо. Вытершись, он смотрит в зеркало на дверце аптечного шкафчика и думает: что сказать о Вере Уайт? С одной стороны, она наивна, как настоящая блаженная, и ее видения не приносят ей ничего, кроме спорной славы, которая ей явно не нужна. С другой стороны, ее слова – ересь.
Рампини начинает мысленно выстраивать в две колонки аргументы за и против. Это еще нужно как следует проверить, но, вполне может быть, у девочки действительно стигматы. И она видит нечто такое, чего не видит никто другой.
Бог, строго говоря, не мужчина. Но и не женщина. Сев на крышку унитаза, отец Рампини смотрит на голых Барби, сложенных в тазик. Вера Уайт ведет себя как совершенно обычная мирская девочка. Ее жизнь не подчинена церковному уставу. Более того, она вряд ли отличит молитву Деве Марии от клятвы верности флагу. В ее пользу свидетельствует то, что дети из Фатимы тоже производили впечатление сомнительных кандидатов в визионеры. Но они хотя бы были христианами.
Рампини вздыхает. Отец Макреди оказался прав: Вера – противоречивый случай. Но в ее видениях ничего противоречивого как раз таки и нет. Они просто не имеют никакого отношения к католицизму.
Священник открывает дверь, выходит из ванной и шагает по коридору. Решение принято. Однако в сознании все настойчивее и настойчивее всплывают образы святых, которых в XVI веке преследовали за смелые взгляды. А при вскрытии на их сердцах обнаруживались знаки, напоминающие буквы имени Сына Божия.
Малкольм Мец смотрит на старенькую «хонду», принадлежащую Лейси Родригес – проверенному бойцу из батальона частных детективов, с которыми адвокатская контора сотрудничает на протяжении многих лет.
– Симпатичная деталь. – Малкольм указывает на маленькую статую Богоматери, закрепленную двусторонним скотчем на приборной панели.
– Ну да. – Лейси пожимает плечами. – Это на случай, если машину кто-нибудь увидит.
– Судя по тому, что люди говорят, вам придется припарковаться за милю от дома. Будете со мной на связи?
– Сегодня дам знать, как только доберусь. А потом буду звонить дважды в день.
Опираясь на ржавый капот, Мец говорит:
– Думаю, излишне напоминать вам, как важно нарыть компромат на эту мамашу.
Лейси зажигает сигарету и протягивает пачку Мецу, но тот мотает головой.
– Вы считаете, это будет трудно? – спрашивает она, выдыхая дым. – Женщина, кажется, в психушке побывала!
– К сожалению, как законный опекун ребенка на данный момент, Мэрайя Уайт имеет большое преимущество. Если она вовремя не укладывает девчонку спать, кормит ее конфетами с опасными красителями или разговаривает по телефону, стоя возле ванны, где малышка купается, я хочу это знать. Еще я хочу знать, что мамаша говорит всем этим священникам и раввинам, которые таскаются к ней в дом.
– Будет сделано.
– Только мне не нужно ничего такого, что не может служить доказательством в суде. Не вздумайте переодеваться в помощницу слесаря, проверяющую трубы, ради того чтобы принести мне информацию, добытую незаконным путем.
– Я всего один раз так поступила, – с досадой произносит Лейси. – И вы теперь всю жизнь будете мне это припоминать?
– Почему бы и нет? – Мец похлопывает ее по плечу. – За работу.
Проводив взглядом удаляющуюся «хонду», адвокат возвращается в здание, где расположен его офис. Бросив взгляд на мраморную табличку со своим именем, закрепленную на фасаде, он входит в двустворчатую стеклянную дверь, которая сама услужливо открывается перед ним.
Мэрайя прячется в своей подвальной мастерской. Берет маленькую кленовую дощечку, чтобы выпилить из нее кухонный столик, но получается плохо – слишком много отвлекающих мыслей. Подперев щеку рукой, Мэрайя огорченно смотрит на незаконченный домик. Она видит крошечные краники в ванной, паркет из узловатой сосны в спальне, раскрытый кухонный шкафчик. Она видит самые сокровенные уголки дома, не делая для этого ни малейшего усилия.
Пожалуй, все маленькие девочки примеряют на себя роль вершителей судеб, когда творят, что им вздумается, со своими кукольными семьями. Мэрайя смотрит в потолок и спрашивает себя: может быть, Бог точно так же играет с ней и Верой?
Она вдруг вспоминает, почему в детстве никогда не населяла свой игрушечный домик куклами. Она боялась, что собака его заденет и крошечный ребенок скатится с лестницы. Или Барби-мама упадет на кровать лицом вниз, как будто горько плакала всю ночь, пока она, Мэрайя, спала. Ей всегда было стыдно перед куклами за то, что она не играет с ними со всеми сразу и не удовлетворяет всех их потребностей. Роль Бога, если задуматься, не из приятных: ты можешь давать помощь и утешение, но не можешь спасти всех сразу.
Теперь Мэрайя понимает, почему, став взрослой, она строит кукольные домики без кукол и накрепко прикручивает или приклеивает мебель к полу, ничего не оставляя на волю случая. Но даже это не решает всех проблем.
Руководить чужой жизнью, нести за нее ответственность, быть всегда настороже – по сути, работа Бога не так уж сильно отличается от работы матери.
МАНЧЕСТЕРСКАЯ ЕПАРХИЯ РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ
Отвечая на запросы со стороны священнослужителей и мирян относительно предполагаемых Божественных откровений Веры Уайт, жительницы Нью-Ханаана, штат Нью-Гэмпшир, Его преосвященство епископ Манчестерский сообщает: анализ, проведенный представителем епархии с вниманием и со спокойным духом, показал ложность визионерских претензий означенной Веры Уайт.
Наш долг – указать католикам на следующую доктринальную ошибку: Иисус Христос не является женщиной и любые подобного рода упоминания о Нем категорически недопустимы. Так называемое Общество Бога-Матери, ответственное за распространение заявлений Веры Уайт с помощью листовок и устного слова, попирает основы католического вероучения. Следовательно, призывы представителей вышеназванной организации должны игнорироваться католиками.
В тот же вечер, когда епископ Эндрюс выносит Вере Уайт официальное порицание, Общество Бога-Матери проводит акцию по раздаче яблок. Купив в одном из местных хозяйств более трехсот плодов сорта «джонаголд», активистки раздают их, предлагая людям откусить кусок от мифа о мужском доминировании в религии.
– Эдемский сад был только началом! – кричат женщины. – Не Ева виновата в изгнании человечества из рая!
Мэри Энн Найт, лидер Общества Бога-Матери, петляет в толпе, пожимая незнакомым людям руки. Она-то знает: ее движение не так радикально и не так ново, как некоторым может показаться. Двадцать лет назад она училась в Бостонском колледже вместе со знаменитой феминисткой Мэри Дейли, которая покинула лоно Католической церкви, объявив ее мировоззрение сексистским. Но Мэри Энн слишком любила католицизм, чтобы окончательно от него отречься. «Пусть однажды, – молилась она, – место в Церкви найдется и для меня».
А потом она услышала про Веру Уайт.
Мэри Энн стоит на перевернутом ящике в окружении людей, размахивающих недоеденными яблоками. Запахивая флисовую кофту, она прикрывает футболку с провокационной надписью: «Вашего Бога родила моя Богиня».
– Леди! – кричит Мэри Энн. – Вот пастырское обращение от епископа Эндрюса. – Она достает из кармана зажигалку. – А вот наш ответ.
Эффектным жестом она поджигает уголок листка и держит его до тех пор, пока огонь не подбирается к кончикам ее пальцев. Слушательницы ликуют, Мэри Энн улыбается. Пускай руководство епархии думает, будто стайка женщин просто покричит и угомонится. Пускай косный старый епископ строчит предупреждения, пока не посинеет. Кое-чего Его преосвященство все-таки не учел: у Общества Бога-Матери по-прежнему есть Вера Уайт. И две представительницы, которые уже едут в Ватикан, планируя заявить официальный протест.
Чистя зубы перед сном, Мэрайя переключает телевизионные каналы и вдруг видит на экране собственный дом и стоящую на его фоне Петру Саганофф:
– Съемочной группе программы «Голливуд сегодня вечером!» стали известны новые подробности дела Веры Уайт. Колин Уайт, отец девочки, неожиданно вернулся в Нью-Ханаан и требует полной опеки над дочерью.
В комнату вбегает Милли во фланелевой ночной рубашке и с крем-маской на лице:
– Ты это видишь?
Показывают здание суда, перед которым, ежась на ветру, Колин и его адвокат дают интервью сразу нескольким репортерам.
– Это трагедия! – произносит Колин на камеру. – Ни один ребенок не должен расти в таких условиях… – Его голос обрывается, как будто бы от избытка чувств.
– Умереть не встать! – восклицает Милли. – Он кого нанял: юриста или преподавателя актерского мастерства?!
На экране опять возникает физиономия Петры Саганофф:
– Малкольм Мец, адвокат мистера Уайта, утверждает, что пребывание под опекой Мэрайи Уайт наносит ущерб физическому и психическому здоровью Веры. Предстоящее судебное разбирательство по этому вопросу, безусловно, приобретает общественную значимость. Мы будем держать вас в курсе развития событий. С вами была Петра Саганофф. Смотрите «Голливуд сегодня вечером!».
Милли быстро подходит к телевизору и выключает его:
– Какая чушь! Ни один человек с мозгами не поверит ни слову из того, что сказал Колин.
Мэрайя, сплевывая пасту в раковину, качает головой:
– Нет. Все увидят, как он оплакивает судьбу дочери, и запомнят только это.
– Обо всех тебе беспокоиться нечего. Решение будет принимать судья. А судьи не любят такую вот помойную журналистику.
Притворяясь, будто ничего не слышит, Мэрайя полощет рот, думая о том, что этот сюжет наверняка видели и Джоан, и Иэн, и доктор Келлер. Мама заблуждается. Иногда можно с легкостью воздействовать на многих людей сразу, и Вера – яркое тому подтверждение. Мэрайя не выключает воду до тех пор, пока не слышит шаги Милли, выходящей из комнаты.
Он знает, когда можно ей звонить, потому что переставил свой автодом так, чтобы наблюдать за окнами ее спальни. Когда свет гаснет, Иэн на несколько секунд закрывает глаза и представляет себе, какую ночную рубашку Мэрайя надела и какую позу приняла на прохладной простыне. Потом, не сводя взгляда с двух маленьких окошек, он берет мобильный телефон и, набрав номер, говорит:
– Включи свет.
– Иэн?
– Пожалуйста.
Слышится какой-то шорох, и комнату заливает золотистый свет. Иэн все равно не видит Мэрайю, но воображает, будто видит. Вот она сидит с телефоном у уха и думает о нем.
– Я тебя ждал.
– Давно?
По тихому шуршанию ткани Иэн понимает, что она поудобнее усаживается на постели.
– Слишком давно.
Это не пустые слова, которыми обычно приправляют легкий флирт. В магазине, когда Иэн провожал Мэрайю взглядом, ему пришлось мобилизовать все свое самообладание, чтобы не пойти за ней. Он представляет себе ее волосы, рассыпавшиеся по подушке золотым дождем, линию ее шеи и плеча, словно бы специально созданную для того, чтобы он, Иэн, заполнил этот изгиб своим телом… Покрепче прижав телефон к уху, он шепчет:
– Ну, миз Уайт, вы расскажете мне сказку на ночь?
Он рассчитывает услышать в ее голосе улыбку, но слышит слезы:
– Ох, Иэн, сказки со счастливым концом у меня закончились.
– Не говори так. До решающего боя еще далеко. – Он встает; ему хочется, чтобы она тоже встала и подошла к окну. – Не плачь, дорогая, когда я не могу быть рядом.
– Боже мой! Ты, наверное, такое обо мне думаешь! Прости, но у меня сил нет. Вся эта история – сплошная цепь ночных кошмаров.
Иэн делает глубокий вдох:
– Мэрайя, я не стану показывать сюжет про Веру. Я могу даже вообще уехать, как будто заинтересовался чем-то другим. По крайней мере, до суда.
– Это ничего не изменит. Есть множество других людей, которые уезжать не собираются и которые готовы сделать из Веры какую-то мученицу. Смотрел «Голливуд сегодня вечером!»?
– Нет… А что?
– Колин выступил со слезной речью. Дескать, девочка не должна жить в таких условиях.
– Он пытается сделать так, чтобы СМИ работали на него. Этот Мец – ушлый адвокат и умеет вызывать у публики жалость к своему клиенту. – Подумав, Иэн продолжает: – Кстати, Мэрайя, это не такая уж и плохая идея. Ты тоже можешь прийти в «Голливуд сегодня вечером!» со своей точкой зрения. Дай старушке Петре эксклюзивное интервью.
Мэрайя долго молчит, потом наконец отвечает:
– Нет, Иэн, я не могу.
– Конечно же можешь! Я натаскаю тебя, как Мец натаскал твоего бывшего.
– Я не то имею в виду, – произносит Мэрайя так тихо, что кажется, будто она внезапно отдалилась. – Я не могу позволить репортеру осыпать меня вопросами, поскольку в моей жизни были вещи, о которых я не хочу распространяться. Я даже тебе о них не говорила.
Зная, что иногда самый мудрый ответ – это молчание, Иэн садится на краешек дивана и ждет, когда Мэрайя расскажет ему то, о чем он давно узнал сам.
– Восемь лет назад я пыталась покончить с собой, и Колин отправил меня в психушку.
– Я знаю, – говорит Иэн и, вспомнив о своем звонке в редакцию «Бостон глоб», чувствует, как у него подводит живот.
– Знаешь?
– Конечно. Ведь прежде чем твои чары меня обезоружили, я собирался делать репортаж о тебе и о твоей дочери.
– Но… ты ведь никому ничего не говорил?
– Публично – нет. И в частном порядке тоже нет. Я между тем и другим разницы не вижу. Мэрайя, ты самый здравомыслящий человек из всех, кого я знаю. Тогда тебе казалось, что жить не для чего. Я, черт возьми, все сделаю, чтобы это ощущение больше никогда у тебя не возникло!
Когда она ему отвечает, в ее голосе слышится проблеск радости.
– Спасибо. Большое тебе спасибо за это!
– Всегда рад стараться.
– Правильный ответ!
Они оба смеются. Потом ненадолго наступает приятная тишина, прерываемая далекими криками сов и собачьим лаем.
– И все-таки ты должна это сделать, – настаивает Иэн. – Пригласи Петру Саганофф к себе. Это лучший способ показать огромному числу людей, что твоя дочь – совершенно нормальный ребенок. Скажи Петре, что она может сделать ролик и пустить закадровый текст, но интервью ты давать не будешь. – Иэн улыбается в трубку. – Нанеси ответный удар, Мэрайя.
– Может быть, и нанесу.
– Вот и умничка. – Заметив в окне какую-то фигуру, он спрашивает: – Это ты?
– Да. А ты где?
Иэн видит, как Мэрайя поворачивает голову, безуспешно ища его в темноте. На секунду он включает в своем автодоме свет:
– Вот он я.
Она прижимает ладони к стеклу, и он вспоминает, как эти прохладные пытливые руки прикасались к его груди.
– Я так хочу быть сейчас с тобой!
– Знаю.
– А знаешь, что бы я сделал, если бы мы были вместе?
– Что? – спрашивает Мэрайя, затаив дыхание.
– Уснул бы, – улыбается Иэн.
– А-а… Я подумала о другом…
– Этого я бы тоже хотел, но потом. Дело в том, что так, как с тобой, я не спал – боже мой! – несколько лет.
– А я бы… Я бы хотела с тобой проснуться, – говорит Мэрайя застенчиво.
– Да, и это было бы неплохо, – соглашается Иэн. – А теперь отойди от окна: не хочу, чтобы вся толпа на тебя пялилась. – Дождавшись, когда Мэрайя, шурша одеялом, укроется, он говорит: – Спокойной ночи.
– Иэн?
– А?
– Насчет того, что ты сказал про отъезд… Не уезжай пока, ладно?
– Я буду здесь столько, сколько ты захочешь, – отвечает он и видит, как маленький светящийся квадратик ее окна гаснет.
Еще не успев положить трубку, Мэрайя замечает, что у слегка приоткрытой двери стоит Милли. Причем неизвестно, как долго.
– Кто это звонит тебе так поздно?
– Никто. Ошиблись номером.
Под тяжестью материнского взгляда, который лег на нее, как толстое одеяло, Мэрайя поворачивается к окну. К Иэну.
По неизвестным отцу Макреди причинам отец Рампини не удрал обратно в Бостон сразу же, как только отправил епископу Эндрюсу свой отчет, а на несколько часов засел в гостевой комнате. Там он, вместо того чтобы собирать вещи, занимал телефонную линию, рассылая со своего ноутбука факсы.
Спустившись выпить перед сном молока, отец Макреди, к своему удивлению, обнаруживает гостя за кухонным столом с бутылкой вина.
– Кьянти? – предлагает отец Рампини, приподняв уголок рта, и шутливо переходит на ирландский акцент: – Или, Джозеф, у вас тут где-нибудь припрятан добрый солодовый виски?
– Я считаю, что культурные барьеры полезно время от времени преодолевать, – улыбается отец Макреди.
– Тогда выпейте со мной.
Протянув коллеге полный до краев бокал вина, Рампини поднимает свой и махом его осушает. Это не молоко, но тоже поможет заснуть. Отец Макреди следует примеру гостя. Тот смеется:
– Будем выяснять, кто кого перепьет?
– Спасибо, меня уже и так повело. А я привык считать, что хороший хозяин не должен напиваться до того, чтобы свалиться под собственный стол.
– За меня не беспокойтесь, – улыбается Рампини, – я, как приличный гость, обещаю аккуратно вырубиться, оставаясь на стуле.
Побарабанив по столу, Макреди спрашивает:
– Кстати, как долго вы планируете у меня гостить?
– Если вам…
– Нет-нет, – говорит Джозеф успокаивающе, – оставайтесь сколько хотите.
– Вы пытаетесь выведать у меня, почему я до сих пор не уехал, – фыркает Рампини.
– Если честно, этот вопрос приходил мне в голову.
– Хм… – Приезжий священник трет руками лицо. – Я и сам себя об этом спрашиваю. Знаете, что я делал всю вторую половину дня?
– Обеспечивали мне заоблачный телефонный счет?
– Да, но епархия его оплатит. Еще я читал книгу одного психиатра о восприятии Бога маленькими детьми. Существует мнение, что наше представление о Боге уходит корнями в первые месяцы жизни. Младенец смотрит на мать и знает: можно спокойно закрыть глаза и представлять ее, потому что, когда он откроет глаза, она по-прежнему будет рядом. – Отец Макреди медленно кивает, пока не совсем понимая, к чему гость клонит, а тот продолжает: – Потом, в возрасте шести-семи лет, ребенок слышит о Боге по телевизору, видит изображения ангелов. Он еще толком не знает, кто такой Бог, но из контекста понимает, что это кто-то большой, сильный и все видящий. Среди тех, кто есть рядом, этими свойствами обладают мама и папа. Из их образов и складывается образ Бога. Если малыша часто целуют и обнимают, Господь, вероятно, будет представляться ему ласковым. Если родители строгие, то и Бог в сознании ребенка может быть суровым. – Отец Рампини еще раз наполняет свой бокал. – А иногда дети приписывают Богу то, что хотели бы видеть в родителях: безусловную любовь, способность от всего защитить и так далее. – Семинарский священник потирает пятнышко конденсата на скатерти. – Так вот, если посмотреть на Веру Уайт, то ее мама сама признается, что не всегда являла собой идеальный образец родительской преданности. Раньше девочке не хватало маминого внимания, а потом случилось чудо из чудес: только мама у нее и осталась. Ну и кем же она должна представлять себе Бога при таких обстоятельствах?
– Любящей матерью, – бормочет отец Макреди и, взяв бутылку, пьет прямо из горлышка, затем вытирает рот тыльной стороной руки. – Я думал, вы уже отправили отчет епископу.
– Отправил, – кривится Рампини. – Только есть еще… кое-что. – Он откидывается на спинку стула и обводит взглядом обшарпанные стены кухни. – Все-таки почему она видит женщину? Почему? Если бы я в этом разобрался, чаши весов, возможно, расположились бы по-другому. Та чушь, которую я сейчас говорил, – это все психология, не теология. Я могу это читать, но не могу принять сердцем.
– Вероятно, дело не в том, что она видит, – медленно произносит отец Макреди, – а в том, как она интерпретирует увиденное.
– А я разве не о том же говорю?
– Не совсем. Вы когда-нибудь видели картинку, на которую посмотришь так – видишь бутылку, а посмотришь иначе – видишь двух целующихся человек?
Рампини отодвигает от коллеги бутылку:
– По-моему, вам хватит.
– Я как стеклышко. Я говорю про этот… как его… оптический обман! Может быть, Веру просто подводит ее, так сказать, система координат? – Встретив непонимающий взгляд Рампини, Макреди поясняет: – Представьте себе, что вы маленькая девочка, ничего не знающая о религии. Ни о какой религии. На дворе девяностые годы двадцатого века, и живете вы в консервативном городишке, где все люди выглядят примерно одинаково. И вдруг, откуда ни возьмись, перед вами появляется некто. Этот человек высокий, у него длинные темные волосы, на нем платье и сандалии, как у вашей мамы. За кого вы примете эту фигуру?
– За женщину, – тихо говорит Рампини. – Но это Христос. Наверное, юный, еще без бороды. И в традиционной одежде.
– Вряд ли от семилетней девочки из Нью-Ханаана следует ожидать знания того, как одевались мужчины в Галилее две тысячи лет назад.
По лицу Макреди расплывается такая широкая улыбка, что ему самому кажется, будто лицо того и гляди треснет пополам. В следующую секунду его рывком ставят на ноги и крепко стискивают: это медвежьи объятия отца Рампини.
– А знаете, что это значит? Знаете?
– Это значит, что вы опять будете звонить с моего телефона по междугородке, – смеется отец Макреди. – Валяйте! Звякните епископу Эндрюсу за мой счет.
Они вместе идут в гостевую комнату, Рампини шарит по заваленному книгами столу в поисках телефонного справочника.
– Конечно, – говорит он себе под нос, – на епископской конференции мне скажут, что Христос, как бы Он ни был одет, должен скоро заявить о Себе как о Господе. Но на конференцию я все-таки пойду. Ага, нашел. Дайте, пожалуйста, телефон.
Отец Макреди не слушает. В одной руке у него телефонная трубка, а в другой – католический календарь отца Рампини. Он отрывает сегодняшнюю страницу и молча показывает гостю завтрашнюю:
Отец Рампини набирает номер и через секунду говорит в трубку:
– Знаю. Разбудите его.
Глава 11
Итак кому уподобите вы Бога?
И какое подобие найдете Ему?
Когда мне было столько лет, сколько сейчас Вере, я узнала, что попаду в ад. В тот год в классе позади меня сидела Урсула Падревски, высокая для своего возраста девочка с длинными косами, которые мама укладывала у нее на голове колечками, напоминающими гремучих змей. Отец ее служил помощником приходского священника в епископальной церкви. Однажды на игровой площадке Урсула стала брать у всех девочек кукол и макать их головой в лужу. Когда очередь дошла до меня, она, уперев руки в бока, сказала, что мою Барби нужно крестить.
– Чего с ней надо сделать? – переспросила я.
Урсула очень удивилась, что я не знаю этого слова, и объяснила:
– Крещение – это когда тебя макают в воду во имя Бога.
– Меня Бог никуда не макал, – сказала я.
Урсула сделала шаг назад:
– Это делают в церкви, когда ребенок еще совсем маленький. Ну а если ты некрещеная, тогда ты попадешь в ад и будешь гореть в огне.
Я сообразила, что моя семья в церковь не ходит, следовательно, меня, скорее всего, не крестили. Представив себе, как земля разверзается и языки пламени лижут мое лицо, я так завопила, что дежурная учительница тут же подскочила ко мне и уволокла меня в медкабинет, но и там я продолжала реветь, никому не объясняя, в чем дело.
Вызвали маму. Через десять минут она примчалась, поскальзываясь на истертом линолеуме, и сразу принялась меня ощупывать, уверенная в том, что я что-то сломала.
– Мэрайя, почему ты плачешь? – спросила она, жестом попросив медсестру выйти.
– Мамочка, – задыхаясь, пролепетала я, – я крещеная?
– Евреи не крестятся.
Слезы опять брызнули у меня из глаз.
– Я попаду в ад!
Обняв меня, мама забормотала что-то о религиозной пропаганде в государственных школах и о преподобном Луисе Падревски. Потом попыталась объяснить мне, что евреи – избранный народ, что бояться мне совершенно нечего и что никакой огненной ямы не существует.
И все-таки я понимала: мы, может, и евреи, но не такие, как Джошуа Симкис и его родители, которые стараются соблюдать все еврейские законы. Джошуа, третьеклассник, никогда не пил молоко, если в столовой давали гамбургеры, и носил связанную крючком ермолку, прикалывая ее к волосам невидимкой. А мы – мы в церковь не ходили, но не ходили и в синагогу. Я не была крещена, но и избранной себя не чувствовала.
Когда мама наконец более или менее успокоила меня и повела к машине, я тщательно обходила все трещины на асфальте, боясь, что оттуда вырвется пламя. А поздно ночью, после того как родители легли спать, я набрала воды в ванну и макнула в нее Барби. Потом сама окунула голову и произнесла молитву, которую читала перед сном Лора Инглз в сериале «Маленький домик в прериях». Так, на всякий случай.
Утром мне звонит Джоан.
– Решила удостовериться, что вы живы, – шутит она, но ни одна из нас не смеется. – Сегодня днем я могла бы к вам заехать, чтобы обсудить нашу стратегию защиты.
Это словосочетание заставляет меня вспомнить вчерашние слова Иэна: «Нанеси ответный удар». Самооборона по определению всегда сопряжена с совершением рискованных шагов.
– Джоан, вы вчера, случайно, не смотрели «Голливуд сегодня вечером!»?
– Я с большей охотой восковую эпиляцию потерплю, чем эту передачу.
Уже не в первый раз я спрашиваю себя, кто же составляет многотысячную аудиторию Петры Саганофф.
– Там показывали Колина. И Малкольма Меца. Они давали интервью перед зданием суда. Колин рассказывал, какой опасности я подвергаю Веру, и чуть не плакал.
– Вы не должны беспокоиться о том, как ваша ситуация освещается в СМИ. Решение, слава богу, принимает судья, а он…
– Мне кажется, я должна разрешить Петре Саганофф прийти к нам и поснимать Веру.
– Что вы должны? – На несколько секунд Джоан удивленно замолкает, и я почти физически ощущаю овладевшее ею напряжение. – Как ваш юрист, я вам категорически не рекомендую так поступать.
– Я понимаю, Джоан: к слушанию это прямого отношения не имеет. Но судья должен увидеть, что Вера – нормальная девочка, которая играет в куклы и лего. И другие люди – те, кто принимает ее за какую-то там святую, – тоже пусть это увидят. Я не хочу, чтобы казалось, будто мне есть что скрывать.
– Мэрайя, вы путаете телестудию с залом суда, а этого делать нельзя.
– Нельзя просто сидеть и смотреть, как Колин забирает у меня дочь. Я не позволю ему навязывать людям ложное представление о нас. Мы и сами можем за себя говорить. – Подумав, я добавляю: – Однажды мой бывший муж уже заставил меня пережить нечто подобное. Второй раз я это терпеть не намерена.
Слышно, как Джоан постукивает чем-то – пальцем? карандашом? – по телефону.
– Прежде всего никаких интервью. – Она начинает диктовать условия. – Ни с вами, ни с Верой. Максимум пятнадцатиминутный сюжет. В каких комнатах они будут снимать, нужно заранее прописать в договоре. И не подписывайте ни единой бумажки, не показав ее мне.
– Хорошо.
– Теперь из-за вас придется смотреть эту идиотскую передачу.
– Мне жаль.
– Мне тоже.
Лейси Родригес предпочитает начинать любое дело с начала. А шумиха вокруг Веры Уайт началась, кажется, с воскрешения бабушки. Достав из своей вместительной сумки блокнот, она улыбается доктору Питеру Уиверу, кардиологу, который обследовал Милли Эпштейн. Мужчина он привлекательный, но скучный.
– Я понимаю, миз Родригес, – говорит он, распластав ладони по столу. – Вы просто делаете свою работу. Но и вы меня поймите: я не вправе разглашать информацию о пациентах.
Лейси включает самую яркую из своих улыбок:
– А я вас и не прошу. Честно говоря, адвокат, с которым я работаю, интересуется не столько самой миссис Эпштейн, сколько ее дочерью и внучкой.
– Я их совсем не знаю, – отвечает врач, моргая. – До меня, естественно, дошли слухи, которые циркулируют по всему городу, но никаких медицинских подтверждений факта исцеления у меня нет. Само то, что миссис Эпштейн вернулась к жизни, – для меня загадка. Я не берусь выдвигать гипотезы относительно того, как это произошло.
– Понимаю, – произносит Лейси, делая вид, что записывает за доктором Уивером каждое слово, хотя на самом деле он пока не сказал ничего ценного.
– Я видел миссис Уайт только у постели ее матери и потом, когда они вместе приходили на обследование.
– Миссис Уайт не показалась вам… хрупкой? Или нервной?
– В такой ситуации любой человек нервничал бы. Могу только сказать, что в целом она произвела на меня впечатление женщины, очень оберегающей свою мать. – Доктор качает головой, перематывая ленту воспоминаний. – И дочь.
– Не могли бы вы пояснить на примере?
– Когда мы делали миссис Эпштейн кардиограмму с нагрузкой, оператор, который это снимал, захватил в кадр девочку, сидевшую на заднем плане, и…
– Извините, как вы сказали? Вы снимали процедуру обследования на видеокамеру?
– Не мы, а Иэн Флетчер, телеведущий. С письменного согласия миссис Эпштейн и руководства больницы. Этот материал наверняка уже был в эфире. Так вот, я это к тому говорю, что миссис Уайт явно не хотела, чтобы ее дочку снимали. И даже всячески препятствовала этому. Набросилась на оператора с криками, толкнула его… В общем, продемонстрировала мощный материнский инстинкт в действии. – Врач улыбается, словно бы извиняясь. – Как видите, я не могу вам сообщить ничего такого, что было бы для вас полезно.
Ошибаетесь, думает Лейси, улыбаясь в ответ.
Кензи ван дер Ховен – потомственный юрист. Ее прадедушка основал одну из старейших бостонских адвокатских контор «Ван дер Ховен и Вайсс», где работали и отец, и мать Кензи, и пятеро старших братьев. Родители были почти уверены, что шестой ребенок тоже окажется мальчиком, и заранее придумали, как его назовут.
К большому замешательству школьных учителей, девочка росла под мужским именем Кеннет. Сама она предпочитала уменьшительный вариант, но родители ее в этом не поддерживали. По давней семейной традиции она продолжила образование на юридическом факультете Гарвардского университета, окончила его и выступила в качестве адвоката на пяти процессах. А потом поняла, что не хочет быть такой, какой ее желают видеть другие. Официально переименовала себя в Кензи и сменила специализацию: стала исполнять обязанности опекуна детей, чьи родители судятся.
Работать с судьей Ротботтэмом ей уже доводилось не раз. Она считает судью справедливым, хотя и знает о его пристрастии к бродвейским мюзиклам с участием Ширли Джонс. Вчера он позвонил Кензи по поводу Уайтов, и она сразу же согласилась взяться за это дело.
– Должен вас предупредить, – сказал Ротботтэм, – это будет что-то с чем-то.
Сейчас, обводя взглядом толпу перед белым фермерским домом, Кензи понимает, о чем судья говорил. До сих пор она не связывала фамилию Уайт со всплеском религиозной жизни в Нью-Ханаане. В большинстве газетных статей Вера фигурировала просто как «ребенок»: так создавалась иллюзия неприкосновенности частной жизни несовершеннолетней. Ну а теперь Кензи видит… нечто неописуемое! Люди небольшими группками ютятся в палатках, готовят еду на спиртовках. Есть здесь и инвалиды в колясках: у одних скрючены ноги, у других отсутствующий неосмысленный взгляд, за некоторыми несут капельницу. Монашки, в черных одеяниях похожие на пингвинов, семенят по опавшим листьям, читая молитвы и помогая больным. А журналисты держатся особняком: кучкуются возле микроавтобусов со своими операторами. Эффектные наряды телерепортеров выглядят в толпе верующих как цветы на промерзшей ноябрьской земле.
И с какого, черт возьми, бока подступиться к этому делу?!
Кензи начинает пробираться сквозь гущу людских тел, решая добраться до входной двери, чтобы увидеть Мэрайю Уайт. Через пять минут, спотыкаясь о спальные мешки и путаясь в проводах, Кензи останавливается. Где-то здесь должен быть полицейский; она увидела его машину на краю частной территории. При работе с подопечными Кензи и раньше приходилось обращаться за помощью к представителям органов правопорядка, но не для контроля толпы.
– Это какое-то светопреставление, правда? – смеется Кензи, поворачиваясь к женщине, стоящей рядом. – Вы здесь, наверное, уже давно, раз заняли такое удобное местечко. Ждете Веру?
– Я нет английский, – произносит женщина, растягивая тонкие губы. –
Отлично! Из нескольких сот людей я умудрилась выбрать того, кто меня не понимает, думает Кензи и прикрывает глаза, мысленно прикидывая: суд состоится через пять недель. За это время нужно опросить всех, кто общался с Верой как минимум с августа, разобраться в истории воскрешения бабушки, а также завоевать доверие самой девочки.
Чтобы справиться с такой работой за такой срок, по-видимому, нужно чудо.
Убирая в шкаф Верины туфли, я замечаю, что кто-то фотографирует меня через боковое окно у парадной двери. Я распахиваю ее:
– Извините, не могли бы вы…
Мужчина щелкает мне в лицо своей «лейкой» и, сказав спасибо, убегает.
– Боже, – бормочу я, застыв на пороге.
Мамина машина ползет по подъездной дорожке. В полумиле от дома люди облепляют автомобиль так, что двигаться дальше невозможно. Мама останавливается. Она ездила к себе домой за вещами и теперь возвращается с чемоданом. Решила на время переехать к нам. Это лучше, чем каждый день мотаться туда-сюда, отбиваясь от репортеров. Когда она выходит из машины, человек с «лейкой» и ее фотографирует крупным планом. Сумасшедшие почитатели скандируют имя Веры. Сегодня они все почему-то стоят ближе к дому, чем положено.
Мама, спотыкаясь, взбегает на крыльцо и, обернувшись, машет руками:
– Убирайтесь! Брысь! – Размашисто прошествовав мимо меня, она захлопывает дверь и закрывает ее на задвижку. – Ну что за люди! Неужели им больше нечем заняться?!
Я осторожно выглядываю в боковое окно у парадной двери:
– Почему сегодня они подобрались так близко?
– В городе авария. Лесовоз опрокинулся на съезде с магистрали. Я видела, когда ехала мимо. Полицейского, который стоял возле нас, направили туда.
– Замечательно, – бормочу я. – Спасибо, что хоть дверь не высадили.
– То ли еще будет! – фыркает мама.
В подтверждение ее слов раздается звонок. На пороге в сопровождении оператора стоит Петра Саганофф с еще более нахальной физиономией, нежели я могла себе представить. Прежде чем я успеваю захлопнуть дверь у нее перед носом, она выставляет вперед ногу в красной туфле-лодочке.
– Миссис Уайт, – говорит она при включенной камере, – можете ли вы чем-нибудь ответить на заявление вашего бывшего мужа относительно того, что, живя с вами, Вера подвергается опасности?
От негодования у меня перехватывает дыхание. Иэн предлагал мне самой пригласить эту суку в дом, и я почти согласилась, пусть и с неохотой. Как бы то ни было, сейчас я ее точно не впущу. Если она и войдет, то только на моих условиях. Джоан твердо дала мне такую установку. Я оборачиваюсь, ища взглядом маму, на чью поддержку всегда можно рассчитывать, когда надо поставить кого-нибудь на место. Но сейчас ее, как назло, нет.
– Вы находитесь на частной территории, – говорю я.
– Миссис Уайт… – снова начинает Саганофф, но тут появляется мама с винтовкой времен Войны за независимость США, которая висит у нас в гостиной над камином.
– Мэрайя, – небрежным взмахом винтовки мама указывает на непрошеную гостью, – кто это?
К моему удовольствию, оператор бледнеет, а журналистка делает шаг назад.
– А-а, – говорит мама кисло, – это она? Что ты говорила миз Саганофф про частную территорию?
Я закрываю дверь и запираю замок.
– Ма, – произношу я со стоном, – ну к чему такие выходки? Она же отнесет видеозапись судье и скажет, что сумасшедшая мать ребенка угрожала ей пушкой.
– Сумасшедшая мать ребенка этого не делала. Это сделала сумасшедшая бабушка. А если Саганофф явится к судье, тот наверняка спросит, почему она вторглась на территорию, вход на которую воспрещен и охраняется полицией. – Мама похлопывает меня по плечу. – Я просто хотела слегка припугнуть эту фифу.
– Пороховой винтовкой, которая лет двести не стреляла? – спрашиваю я, состроив гримасу.
– Ну и что? Саганофф об этом не знает.
Раздается новый звонок.
– Не открывай, – говорит моя мать.
Пришедший, кем бы он ни был, очень настойчив: звонит и звонит.
– Мам! – кричит Вера, выбегая в прихожую. – Там кто-то делает с замком то, что ты мне говоришь не делать…
– О боже!
Попросив маму позвонить в полицию и потребовать, чтобы нам вернули полицейского, я отправляю Веру играть в комнату, где ее не увидят, и так распахиваю дверь, что ручка ударяется о стену. Передо мной женщина в строгом костюме с блокнотом и диктофоном в руках. Из какого она издания, мне неизвестно, но журналистов я повидала достаточно, чтобы сразу распознавать их породу.
– Вы совсем людей не уважаете! Вам бы понравилось, если бы я явилась к вам в дом без приглашения, когда вы… принимаете ванну или празднуете день рождения ребенка? О господи, да зачем я вообще разговариваю с вами! – С этими словами я захлопываю дверь.
Женщина звонит снова. Я считаю до десяти, делаю три глубоких вдоха и, приоткрыв щелку, вру:
– Через шестьдесят секунд здесь будут копы, и вы отправитесь в тюрьму за незаконное проникновение на частную территорию.
– Сомневаюсь, – возражает женщина и, взяв блокнот с диктофоном в одну руку, протягивает мне вторую. – Я Кензи ван дер Ховен. На время тяжбы суд назначил меня опекуном вашей дочери.
Я закрываю глаза, мечтая о том, чтобы, когда их открою, этот эпизод оказался сном и обруганная мной Кензи ван дер Ховен не стояла перед моей дверью.
– Миссис Уайт, я бы хотела с вами поговорить.
– Зовите меня Мэрайей, – слабо улыбаюсь я и со всей любезностью, на какую только способна, приглашаю ее войти.
– Вера здесь. – Я провожаю назначенного судом опекуна в гостиную, где моя дочь смотрит телевизор в награду за то, что сделала задание по математике, которое я сама ей дала.
Мама сидит рядом на диване, рассеянно поглаживая Верины волосы.
– Вера, – бодро начинаю я, – это миз ван дер Ховен, она проведет с нами некоторое время. Миз ван дер Ховен, это моя мать Милли Эпштейн.
– Очень приятно. Можно просто Кензи.
– А это, – добавляю я, – Вера.
Кензи ван дер Ховен зарабатывает в моих глазах несколько очков, когда опускается на корточки рядом с Верой и тоже смотрит на экран:
– Мне нравится Артур. А еще больше – Дора Уинифред.
Вера осторожно прячет под себя заклеенные пластырем ручки.
– Мне она тоже нравится.
– А ты видела серию, где они на пляже?
– Да! – Вера внезапно оживляется. – Ей еще показалось, что в воде акула!
Обе смеются.
– Было приятно познакомиться, Вера. – Кензи встает. – Может, мы с тобой еще поболтаем попозже.
– Может быть, – отвечает Вера.
Я провожаю Кензи на кухню и предлагаю ей кофе. Она отказывается.
– Обычно Вера не смотрит телевизор помногу. Максимум два часа в день, канал «Дисней» или Пи-би-эс.
– Мэрайя, я хотела бы сразу прояснить: я вам не враг. Моя задача – просто удостовериться в том, что Вера попадет туда, где ей будет лучше.
– Я знаю. И кстати, обычно я… не так встречаю гостей. Просто сегодня нет полицейского, который нас охраняет, и…
– Вы проявляете осторожность. Это понятно. – Кензи внимательно смотрит на меня и показывает мне диктофон. – Вы не возражаете? Я должна подготовить отчет, а для этого разговор лучше записать, чтобы ничего не забыть.
– Пожалуйста. – Я сажусь напротив нее за кухонный стол.
– Что, на ваш взгляд, судья должен знать?
Я отвечаю не сразу. Несколько лет назад мне хотелось сказать очень многое, но никто не желал слушать.
– А он меня выслушает?
– Надеюсь, что да, Мэрайя. Я уже довольно давно знаю судью Ротботтэма. Он всегда рассматривает дела справедливо.
Ковыряя кутикулу на ногте, я осторожно говорю:
– Просто мой предыдущий опыт общения с судебной системой был не очень удачным. Мне нелегко рассказывать вам об этом, ведь вы часть этой системы, а обидеть вас я бы не хотела. И все-таки нынешняя ситуация мне уже знакома: слово Колина против моего. Он не только действует быстро, но и быстро соображает. Семь лет назад ему удалось всех убедить, будто он знает, что лучше для меня. Теперь он якобы знает, что лучше для Веры.
– А на самом деле это знаете вы?
– Нет, – возражаю я, – Вера знает.
Кензи делает пометку в своем блокноте:
– Вы позволяете Вере принимать решения самостоятельно?
Я сразу понимаю, что сказала не то.
– Нет, конечно, ей же семь лет. Как бы ей этого ни хотелось, она не завтракает конфетами и не выходит на улицу в балетной пачке, когда идет снег. Она еще слишком маленькая, чтобы все знать, но уже достаточно взрослая, чтобы иметь определенное чутье. – Опустив глаза, я продолжаю: – Меня тревожит то, что Колин убежден, будто знает Веру лучше, чем она сама. Я боюсь, он сможет убедить ее в своей правоте, и никто его не остановит.
– Я здесь именно затем, чтобы остановить того, кого нужно остановить, – твердо говорит Кензи.
– Ой! Не подумайте, будто я пытаюсь вам объяснить, как вы должны делать вашу работу…
– Не волнуйтесь, Мэрайя, я не собираюсь использовать каждое ваше слово против вас. – (Потупившись, я киваю, хотя не очень-то верю ей.) – Итак, чего вы хотите?
Впервые за много лет кто-то об этом спрашивает. А ответ все тот же: я хочу получить второй шанс. Только в данном случае это шанс стать для Веры хорошей матерью. Ни с того ни с сего мне вспоминается то, что сказал равви Вайсман, когда мы пришли нему в синагогу: «Вы можете быть агностиком, можете не исповедовать иудаизм, но еврейкой вы остаетесь». То же и с материнством: можно быть мамой, неуверенной в себе или поглощенной собой, но ты все равно мама.
Я смотрю на Кензи ван дер Ховен. Стоит ли мне сейчас изображать мать-героиню? Сказать то, что эта женщина, несомненно, хочет от меня услышать, или ответить правду?
– До рождения Веры я попыталась покончить с собой. Это произошло после того, как я застала мужа в постели с другой. Тогда я могла думать только об одном: я недостаточно хорошая жена, я недостаточно красивая… В общем, все во мне не так. Колин отправил меня в психиатрическую больницу Гринхейвен, сказав судье, что это единственный способ удержать меня от новой попытки самоубийства. А я была уже беременна, о чем он не знал. Он отнял у меня четыре месяца жизни, дом и уверенность в себе, но Вера осталась со мной. – Я делаю глубокий вдох. – О суициде я больше не думаю. И Колину я больше не жена. И определенно я не та женщина, которая была настолько им одурманена, что позволила себя запереть. Но я Верина мама. Уже семь лет. А разве можно оставаться матерью, если ребенка у тебя отняли?
Из всего моего монолога Кензи не записала ни слова, и я не знаю, хорошо это или плохо. Ее лицо ничего не выражает.
– Спасибо, Мэрайя. – Она закрывает блокнот. – Думаю, сейчас подходящее время, чтобы поговорить с Верой.
Когда опекун по назначению суда направляется в гостиную, моя мама входит ко мне на кухню. Кензи садится рядом с Верой и что-то говорит ей. Вера смеется. Я стараюсь в ту сторону не смотреть.
– Ну?
В ответ на мамин вопрос я пожимаю плечами:
– Что я могу тебе сказать?
– Можешь сказать, например, что ты наговорила этой женщине. На основании твоих слов у нее, наверное, сложилось какое-то представление о тебе.
Сложилось, конечно, но какое – маме лучше не знать. Да, история с психушкой рано или поздно обязательно всплыла бы и так. Но вероятно, до тех пор Кензи успела бы разглядеть во мне что-нибудь ценное, и эти положительные качества уравновесили бы пятно в моей биографии. Правда не всегда дает свободу. Иногда люди предпочитают верить в симпатичную, презентабельно упакованную ложь. Своими излияниями я, возможно, вызвала у Кензи ван дер Ховен жалость, но из жалости она мне Веру не оставит.
– Ма, я могу потерять ее. – Я закрываю лицо руками и ощущаю, как мама гладит меня по спине.
А затем я оказываюсь в ее объятиях. Прислонившись щекой к знакомой груди, я чувствую биение сердца – невероятно доброго и сильного. И сама чувствую прилив сил. Как будто один человек может подарить другому запас жизнестойкости.
– Ну кто тебе такое сказал? – тихо произносит мама, целуя меня в макушку.
Как опекун по назначению суда, Кензи твердо придерживается одного правила: ничего не ожидать. Тогда не будет разочарования. Редкий ребенок раскрывается во время первой же беседы. Бывают и такие дети, из которых в течение нескольких дней даже слова «здравствуйте» не вытянешь. Как правило, подопечные Кензи соглашаются видеть в ней друга только тогда, когда лично убедятся в том, что у нее добрые намерения.
Ну а если ребенок верит, будто с ним разговаривает Бог, то и в искренность Кензи, наверное, тоже поверит.
Как здравомыслящий человек, Кензи понимает: мистический ореол, созданный вокруг имени малышки Уайт, скорее всего, совершенно ложный. Семилетние дети любят динозавров и китов, потому что те, в отличие от детей, большие и сильные. Игры в Бога имеют те же психологические корни.
Вера сидит рядом с Кензи, как ягненок, приведенный на заклание: головка опущена, ручки тщательно спрятаны. Видимо, девочку уже не раз опрашивали, изучали, рассматривали.
– Вера, ты знаешь, зачем я пришла?
– Да. А вы сами разве не знаете?
– Вообще-то, – улыбается Кензи, – мне объяснили.
Вера решительно поворачивается к ней:
– Вы, наверное, хотите о чем-то меня спросить.
– Да. Но и у тебя, думаю, тоже есть ко мне вопросы.
Верины глазки расширяются.
– Я могу спрашивать? – (Кензи кивает.) – Я останусь жить здесь?
– А ты бы хотела?
– Вы сказали, что я могу задавать вопросы, а задаете их сами.
– Ты права, извини. Просто я не знаю ответа. Он зависит от многих вещей, в том числе и от того, чего хочешь ты.
– Я не хочу огорчать маму, – произносит Вера так тихо, что Кензи приходится к ней наклониться. – И папу тоже не хочу. – Она отворачивается. – Я хочу…
Кензи, затаив дыхание, ждет продолжения фразы, но девочка только молча сжимает руки в кулачки и прячет их под мышки. Кензи смотрит на ее тонкие запястья и думает: позвать Мэрайю – вдруг Вере больно? – или просто прийти в другой раз. О стигматах, фальшивых или настоящих, Кензи ничего не знает. Но одно она знает очень хорошо: каково быть маленькой девочкой, непохожей на других.
– Что-то мне расхотелось разговаривать, – говорит Кензи непринужденным тоном.
Вера вскакивает с дивана:
– Значит, я могу пойти к себе?
– Думаю, да. Если не хочешь погулять.
– Погулять? – переспрашивает Вера дрогнувшим от восторга голоском.
– Погода сегодня замечательная. Когда делаешь глубокий вдох, морозец слегка щекочет горло. – Кензи наклоняет голову набок. – Твою маму я предупрежу. Ну? Что скажешь?
Несколько секунд Вера смотрит на Кензи, пытаясь определить, не решила ли та сыграть с ней жестокую шутку, потом выбегает из комнаты:
– Я сейчас! Только кроссовки надену!
Кензи, улыбаясь, натягивает пальто. Верино нежелание огорчить родителей может означать многое, но одно оно означает точно: девочка ощущает груз ответственности. Это неудивительно. Ее мать с отцом разошлись, перед ее домом толпятся какие-то люди, возомнившие, будто она мессия. Быть защитником интересов ребенка в данном случае – это облегчить его ношу, позволить семилетней девочке снова почувствовать себя семилетней девочкой.
Мысль о прогулке, как и многие спонтанные идеи, очень неплоха. К Вере наверняка привяжутся журналисты: можно будет понаблюдать за ее реакцией на них. Заглянув в кухню, Кензи сообщает Мэрайе о своем намерении и, прежде чем та успевает возразить, направляется в прихожую, куда как раз вернулась Вера.
– Готова? – спрашивает Кензи, отпирает замок и выходит на крыльцо.
Девочка, поколебавшись, следует ее примеру. Спрятав кулачки в карман флисового пальто, она осторожно пинает кучу опавших листьев, потом вытягивает руки и кружится, закинув голову.
Репортеры, которых сдерживают возвратившиеся на пост полицейские, тут же облепляют каменную стену. Их фотоаппараты позволяют им делать снимки даже с большого расстояния. Чтобы Вера посмотрела в объектив, они складывают руки рупором и зовут ее. Не успевает она дойти до качелей, как в нее, словно тяжелые снежные комья, брошенные исподтишка, сыплются первые вопросы:
– Скоро ли наступит конец света?
– Чего Бог от нас хочет?
– Почему Он тебя выбрал?
Вера случайно ступает в норку сурка и чуть не падает, но Кензи успевает ее подхватить.
– Пойдемте лучше домой, – бормочет Вера, втянув голову в плечи.
– Тебе не обязательно отвечать, – мягко говорит Кензи.
– Но слушать-то придется.
– Не обращай внимания. – Кензи берет Веру за руку и подводит к качелям. – Играй. Я не позволю им тебя обидеть.
Пресса начинает реагировать еще оживленнее: щелкают фотоаппараты, загораются лампочки видеокамер, вопросы сыплются градом.
– Закрой глаза, откинь голову, – советует Кензи, с трудом перекрикивая журналистов, и, сев на соседние качели, показывает пример.
Девочка сначала опасливо смотрит, потом тоже садится и начинает потихоньку раскачиваться. На личике появляется улыбка.
Журналисты продолжают выкрикивать вопросы, чей-то сочный альт запевает христианский гимн «О благодать». Вера все качается. А затем она неожиданно открывает глаза и начинает с силой раскачиваться взад-вперед, взад-вперед.
– Кензи, смотрите, как я могу! – кричит она.
У Кензи останавливается сердце в тот момент, когда девочка отпускает канаты и спрыгивает с качелей. Вопросы обрываются. Все, включая Кензи, перестают дышать. Под щелканье сотен фотокамер Вера, вытянув руки, летит стрелой.
Потом раздается негромкий звук удара. Вера, смеясь, шлепается на землю и потирает ушибленную коленку. Как обычный ребенок.
Я наблюдаю за ними из гостиной через горизонтальные щелки жалюзи. Во мне набухает что-то похожее на то чувство, которое я испытала, когда пришла домой и увидела на своем месте рядом с Колином чужую женщину.
Мне становится трудно дышать – так я завидую Кензи ван дер Ховен.
– Некоторые люди, – говорит мама, подобравшись сзади, – если хотят протереть жалюзи, используют метелку для пыли.
Я тут же делаю шаг назад:
– Ты видишь, что она делает?
– Вижу. Она делает то, что тебя бесит. – Мама улыбается. – Жалеешь, что сама до этого не додумалась? Кстати, почему?
Прежде чем я успеваю подыскать себе оправдание, мама уходит. В самом деле, почему я не выводила Веру во двор поиграть? Конечно, репортеры поджидают ее, как барракуды, готовые наброситься даже на ничтожную наживку. Ну и что? Они сочиняют истории про мою дочь вне зависимости от того, дает ли она для этого повод. Трансляции не прекращались, даже когда мы уезжали в Канзас-Сити. Поэтому теперь, если камеры и заснимут маленькую девочку, которая ведет себя как маленькая девочка, чем это нам повредит?
Проходит несколько минут, и Вера появляется в дверях, гордо демонстрируя мне свежую ссадину на локте. Щечки порозовели от холода, коленки в грязи.
– Возвращаю ее вам, – говорит Кензи ван дер Ховен. – А мне пора.
С огромным трудом я заставляю себя посмотреть ей в глаза:
– Спасибо. Вере это было нужно.
– Не за что. Суд…
– Мы обе знаем, – прерываю ее я, – что к распоряжению судьи это не имело никакого отношения.
В глазах Кензи на мгновение вспыхивает огонек: она удивлена. Ее лицо смягчается.
– Пожалуйста. Мне было нетрудно.
Вера дергает меня за свитер:
– Ты видела? Видела, как я высоко взлетела?
– Да уж. До сих пор под впечатлением.
Она поворачивается к Кензи:
– Может, вы останетесь еще на минутку?
– У миз ван дер Ховен есть другие дела, – вместо Кензи отвечаю я, накручивая на палец Верин хвостик. – А я, кстати, тоже так могу, как ты! Спорим?
Рожица Веры забавно вытягивается от удивления.
– Но…
– Будем просто пререкаться или ты принимаешь вызов?
Я едва успеваю заметить широкую улыбку на лице Кензи ван дер Ховен, прежде чем моя дочь утаскивает меня во двор.
Иэн выходит из своего автодома на шум, который поднялся, когда Вера появляется на улице. Глядя, как девочка, вскидывая ножки, раскачивается на качелях, он сдерживает улыбку: кто бы ни была эта женщина рядом с Верой, она молодец.
– Удивительно, что вы не на передовой.
Иэн оборачивается на звук незнакомого голоса и сухо спрашивает:
– Кто вы?
– Лейси Родригес. – Она протягивает руку. – Одна из многочисленных паломниц. Приехала издалека.
– Вас сюда кто-то прислал. Кто?
– С чего вы взяли?
– Считайте это чутьем, если угодно. А вообще, миз Родригес, будь вы паломницей, вы бы сейчас возносили молитвы, а не ошивались бы здесь. Не говорите мне, где вы работаете, я сам угадаю. «Голливуд сегодня вечером!»? У них на побегушках много таких энтузиастов, как вы.
– Ну что вы, мистер Флетчер, – произносит Лейси, растягивая слова. – Вы мне льстите!
– Вы мне нравитесь, миз Родригес, – смеется Иэн. – Вы точно от Петры Саганофф. Так держать, и однажды вы свергнете ее с трона.
– Я не имею отношения к индустрии развлечений, – тихо говорит Лейси. – Я занимаюсь сбором информации.
Она видит, как Иэн прищуривается, перебирая варианты: ФБР, ЦРУ, мафия… Вдруг он вскидывает брови:
– Вас прислал Мец! Но ему следовало бы знать, что я не расположен делиться сведениями.
Лейси подходит на шаг ближе:
– Я же не предлагаю вам роль статиста в каком-нибудь телешоу! Речь о правосудии…
– Спасибо, Лоис Лейн. Я пас. Если я и озвучу какую-то информацию о Вере Уайт, это произойдет на моих условиях и тогда, когда я посчитаю нужным.
– Но сейчас ваши слова будут иметь гораздо больший вес, нежели в суде.
– Точнее говоря, Мец ничего не смог нарыть сам и хочет получить от меня доказательства того, что все эти чудеса – ерунда?
– Так у вас есть доказательства? – спрашивает Лейси взволнованным шепотом.
– Что бы, по-вашему, я здесь делал, если бы их не было? – После довольно долгой паузы Иэн достает из кармана карточку и пишет на ней номер телефона. – Передайте Мецу, что я, может быть, соглашусь с ним поговорить.
Вскоре после ухода Лейси Родригес появляется Джеймс Уилтон.
– Мы ведь сейчас не снимаем по какой-то веской причине, – неторопливо произносит он. – Да?
Как и все вокруг, продюсер смотрит на крыльцо, где Вера стоит со своей мамой и с какой-то незнакомой Иэну женщиной. Иэн начинает потеть. Джеймс, разумеется, потребует, чтобы он продолжал журналистское расследование истории Веры Уайт, невзирая ни на какие личные чувства. Да он, честно говоря, и сам не готов пожертвовать карьерой и репутацией. Поворачиваясь к Джеймсу, Иэн улыбается:
– Конечно, у нас есть причина. Мы ждем… Вот чего мы ждем!
Незнакомая женщина садится в машину, а Мэрайя с Верой сходят по ступеням на лужайку.
– Тони! Готов? – кричит Иэн, пугая оператора, которому, естественно, не хватит духу сказать, что до сих пор ему никто никаких распоряжений не давал.
Взяв камеру на плечо, он пробирается следом за своим шефом через толпу и, кивая, выслушивает указания. Иэн еще раз оглядывается, чтобы убедиться, что продюсер смотрит, и, к шумному удивлению всех собравшихся, перемахивает через поставленный полицией барьер. Идя прямо к Мэрайе и Вере, он затылком чувствует, что полицейские уже расталкивают толпу, спеша его остановить. Он слышит возгласы своих коллег, восхваляющих его профессиональную отвагу и подумывающих о том, чтобы последовать его примеру. Но к ним Иэн не оборачивается: он смотрит только на Мэрайю, которая стоит у качелей, глядя то на него, то на толпу.
– Что ты делаешь?
Иэн хватает ее за руку, зная, что со стороны это будет выглядеть так, будто она хочет убежать, а он не пускает. Наслаждаясь прикосновением к ней и вдыхая запах ее мыла, он тихо говорит:
– Они все смотрят. Делай вид, будто прогоняешь меня.
Полицейский, совсем еще молодой парень, останавливается в нескольких футах от них:
– Миз Уайт, вы желаете, чтобы я арестовал этого человека за вторжение?
– Нет, – отвечает она неуверенно, а потом добавляет громче и тверже: – Я просто попросила мистера Флетчера покинуть мою территорию и не беспокоить ни меня, ни мою дочь.
Полицейский хватает Иэна за плечо:
– Вы слышали, что она сказала.
Иэн бросает на Мэрайю обжигающий взгляд и произносит слова, которые для нее означают одно, а для телекамер – другое:
– Это еще не все. Далеко не все.
Подушечкой большого пальца он незаметно гладит ее мягкую кожу. Мэрайя вздрагивает от чувства, которое многочисленные репортеры назовут праведным гневом.
Телефонный звонок будит меня от глубокого сна. Я беру трубку и еле слышно произношу имя Иэна.
– Конечно это я! – Он делает вид, что возмущен. – Много ли у тебя еще мужчин, которые звонят среди ночи?
– Сотни, – отвечаю я и улыбаюсь, обхватывая себя за плечи. – Тысячи.
– Серьезно? Я заставляю тебя забыть об этой гонке.
– О какой гонке? – шепчу я, уже не совсем шутя.
Чувствуя присутствие Иэна, я не думаю ни о чем другом: ни о журналистах, осаждающих дом, ни о битве с бывшим мужем, ни даже о дочке. Колина я любила за то, что он удерживал меня, как якорь. А Иэн – он, наоборот, выводит меня на волю, как Кензи ван дер Ховен вывела Веру. Кровь начинает быстрее двигаться по моим жилам, делая меня беспокойной.
– Я уже стара для этого чувства.
– Для какого?
Я закрываю глаза:
– Как будто вот-вот выпрыгну из собственной кожи.
Несколько секунд Иэн молча дышит в трубку. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит громче и напряженнее:
– Мэрайя, по поводу сегодняшнего…
– Да? Что это было?
– Мой продюсер. Он ждет от меня каких-то движений. Хочет видеть, что я по-прежнему занимаюсь Верой.
– А ты занимаешься? – спрашиваю я холодно.
– Я занимаюсь тобой, – отвечает Иэн. – Сегодня, когда перепрыгивал через ограждение, я думал о том, что смогу к тебе прикоснуться.
Я поворачиваюсь на бок, надеясь увидеть свет в его доме на колесах, и, тихо плача, едва не скатываюсь с кровати. Трубка падает из моих рук. Подобрав ее, я говорю:
– Извини. Я тебя потеряла.
– Ты никогда меня не потеряешь, – заявляет Иэн, и я, не чувствуя в себе сил обороняться, верю ему.
Глава 12
Долго молчал Я, терпел, удерживался; теперь буду кричать, как рождающая, буду разрушать и поглощать все…
Джессика Уайт сдвигает светло-зеленую стеклянную вазу чуть вправо, отчего бутоны бледно-лиловых тюльпанов покачиваются. Колин Уайт, сидящий на диване рядом с ней, непринужденно откидывается на подушки различных оттенков фиолетового цвета. Я как будто попала на страницу каталога, думает Кензи, и не могу выбраться.
– Миз ван дер Ховен, принести вам еще минеральной воды? – спрашивает Джессика.
– Нет, спасибо. И зовите меня Кензи. – Она улыбается. – Я слышала, вы ждете малыша?
Это только ее воображение или Колин действительно слегка отстраняется от жены? Джессика гладит себя по животу:
– В мае.
– Мы надеемся, что, когда он родится, его старшая сестренка уже будет жить с нами, – добавляет Колин.
И Кензи точно знает, что он пытается до нее донести.
– Хм… Мистер Уайт, может быть, вы объясните, почему у вас вдруг возникло желание получить полную опеку над Верой?
– Я хотел этого всегда, – спокойно отвечает он. – Просто я посчитал, что сначала нужно встать на ноги. Да и Вере дать время – не вырывать ее из дому сразу после развода, который стал для нее шоком.
– То есть вы заботились о ее интересах?
Колин обворожительно улыбается. Этот человек, думает Кензи, может продавать песок в пустыне. Он может очаровать кого угодно.
– Ну конечно! – Он подается вперед и, выпустив пальцы жены, соединяет руки. – Послушайте, ситуация неприятная, и строить из себя святого я не собираюсь. В тот день я не ожидал, что Мэрайя и Вера нас застанут. Знаю, это не оправдание. Но и вы поймите: у нас не просто… какой-то там флирт. Я люблю Джессику. Я женился на ней. Какие бы проблемы ни возникали у меня с Мэрайей, Веры они не касались. Я ее отец и всегда им буду. Поэтому хочу дать ей такой дом, какого она заслуживает.
Кензи постукивает карандашом по блокноту:
– А чем плох тот дом, в котором она живет сейчас?
В первую секунду Колин, похоже, растерялся, но потом отвечает:
– Ну вы же там были! Разве это нормально, что на девочку, как только она открывает дверь, набрасывается целый журналистский корпус? Господи, разве нормально, что она думает, будто разговаривает с Богом?
– Насколько я понимаю, ваша бывшая жена предприняла попытку оградить дочь от внимания прессы.
– Это она вам так сказала? – У Колина заходили желваки на скулах. – Она сделала попытку уйти от судебной системы. На следующий же день после того, как я сказал ей, что заберу у нее опеку над Верой, она исчезла.
Эти слова заставляют Кензи выпрямиться.
– Она знала, что получит повестку в суд?
– Я сказал: «С тобой свяжется мой адвокат», и – бац! – она залегла на дно.
Кензи делает пометку в блокноте. Ее чуть ли не с пеленок учили уважать закон, поэтому, если у кого-то возникает мысль обойти систему, это уже само по себе внушает ей подозрения.
– Но ведь Мэрайя приехала обратно.
– Это ее адвокат вернула ее. Теперь-то вы понимаете, почему я хочу оградить дочь от влияния бывшей жены? Если во время разбирательства Мэрайя поймет, что ее дела плохи, она соберет чемоданы и снова убежит вместе с Верой. Мэрайя не сможет бороться по правилам, это просто не в ее натуре. Не случайно она несколько лет посещала психотерапевта.
– Вы сторонник психотерапии?
– В определенных случаях – конечно.
– А ваша бывшая жена говорит, что после предпринятой ею попытки самоубийства вы ей такого варианта не предложили.
Колин поджимает губы:
– Простите, миз ван дер Ховен, но, по-моему, вы не совсем объективны.
Кензи смотрит ему в глаза:
– Моя работа – переворачивать камни.
Джессика вдруг встает и откашливается:
– Мне кажется, сейчас самое время попробовать пирог.
Кензи и Колин провожают ее взглядом. Как только она скрывается на кухне, он начинает возбужденно говорить:
– Думаете, мне легко было отправить собственную жену в Гринхейвен? Господи, да я же ее любил! Но она… она… За одну ночь она превратилась в человека, которого я перестал узнавать. Я не понимал, как с ней разговаривать, как о ней заботиться. Поэтому я сделал то, что посчитал нужным сделать, чтобы ей помочь. А теперь та история как будто повторяется. Моя девочка больше не ведет себя как нормальный ребенок. Для меня невыносимо смотреть на это.
Кензи давно усвоила, что иногда мудрее всего ничего не говорить. Она откидывается на спинку дивана и ждет. Колин продолжает:
– Когда Вера только родилась, я ходил ночью по дому с ней на руках, если она начинала беспокоиться. Она была такая крошечная и такая славная! Иногда, стоило мне ее взять, она сразу переставала плакать и смотрела на меня, как будто уже знала, кто я. – Опустив глаза, Колин добавляет: – Я люблю ее. И буду любить, что бы ни случилось, что бы суд ни решил. Этого у меня не отнимут. – (Кензи перестала записывать.) – Миз ван дер Ховен, вы ни разу в жизни не ошибались? – тихо спрашивает Колин.
Она отводит взгляд и видит под столом в соседней комнате большую коробку. На этикетке изображен пластиковый мольберт. Он явно куплен не для того, кто еще не родился.
– Я оптимист, – поясняет Колин, покраснев, и застенчиво улыбается.
Кензи ловит себя на том, что, сочувствуя Мэрайе, ожидала увидеть монстра. А у этого человека были причины затеять борьбу. И он не мстит, он просто видит нечто пугающее и пытается это устранить. Хотя, вероятно, он просто хороший актер.
Явившись в манчестерскую епархиальную канцелярию, отец Рампини был препровожден в красиво оформленную приемную. Он стоит и, сцепив руки за спиной, рассматривает книжную полку. Зачем Его преосвященству шестнадцать экземпляров «Жития святой Терезы из Лизьё»?
Дверь открывается, и Рампини, резко повернувшись, украдкой вытирает вспотевшие руки. Торопливо ответив на его приветствие, епископ Эндрюс усаживается в бордовое кожаное вольтеровское кресло и указывает на кресло поменьше:
– Прошу.
Семинарский священник садится и останавливает взгляд на качающейся цепочке наперсного креста, спрятанного в епископский карман.
Рампини уже не раз направляли к предполагаемым визионерам, чтобы он проверил, нет ли в их заявлениях чего-нибудь богопротивного. До сих пор даже в многообещающих случаях он рекомендовал выжидательную политику. Боялся попасть впросак, поторопившись с выводами. Потому-то сейчас у него трясутся руки. В этот раз он решился на риск, поскольку действительно верит, что малышка Уайт видит Бога.
Епископ Эндрюс снимает очки, протирает их и снова надевает:
– По словам ректора семинарии, вы один из крупнейших теологов Северо-Запада нашей страны.
– Благодарю вас, Ваше преосвященство.
– От лица епархии спасибо вам, что приехали.
– Это честь для меня, – говорит Рампини.
Епископ милостиво кивает:
– У меня к вам всего несколько вопросов, преподобный отец.
– При всем уважении, Ваше преосвященство, я уже представил вам отчет.
– Да… Строго говоря, даже два. Видите ли, я не могу понять, почему теолог, к тому же один из крупнейших на Северо-Западе, с промежутком в несколько часов пишет два противоречащих друг другу отчета об одном и том же предмете.
Рампини обиженно молчит. Эндрюс, начиная испытывать нетерпение, лезет в карман, чтобы успокоить себя перебиранием четок.
– Я уверен, – продолжает епископ, – что при вашей профессиональной репутации вас многократно вызывали как консультанта для оценки разнообразных случаев визионерства.
– Да, такое случалось достаточно часто.
– Но до сих пор вы ни разу не дали утвердительного заключения.
Рампини поджимает губы:
– Это правда. В моем измененном докладе я такое заключение дал.
Епископ наигранно почесывает голову:
– Я что-то совсем запутался. Я не претендую на столь глубокие познания в теологии, какими обладаете вы, и поэтому мне кажется, что, если еврейский ребенок видит Бога-женщину, это противоречит традиционной католической догме.
Отец Рампини скрещивает руки на груди:
– Иначе говоря, вы требуете от меня обоснования моих выводов?
– Ну что вы! Это только для моего собственного… просвещения… но я бы действительно хотел знать ход вашей мысли.
Рампини прокашливается:
– Аргументов, Ваше преосвященство, у меня несколько. То, что Вера Уайт не католичка, не исключает истинности ее видений. С большей осторожностью, на мой взгляд, следует относиться к заявлениям пожилых леди, которые молятся по шестнадцать часов в сутки, а потом уверяют, будто узрели Иисуса на своем кухонном столе. Вера о видении не просила, но оно на нее снизошло. О своем общении с Богом девочка рассказывает очень неохотно, а стигматы прячет.
– Стигматы? – переспрашивает епископ. – Вы их видели?
– Да. Сам я не специалист по этому вопросу, но медики единогласно заключили, что раны на руках Веры не могли быть нанесены искусственно.
– Вероятно, у нее истерия.
– Вероятно, – соглашается Рампини. – Но есть и другие доказательства – так сказать, внешние. Это случаи исцеления.
– Вам, конечно, виднее, но, признаться, будь я на вашем месте, меня бы смутило то, что она бегает и на каждом углу кричит, будто Бог – женщина.
– Ничего такого она не делает. За распространение ереси ответственно Общество Бога-Матери. А Вера вообще почти ничего не говорит. К тому же, как я указал в своем втором отчете, на самом деле она не видит женскую фигуру. Она видит Господа нашего Иисуса Христа в традиционной одежде и ошибочно принимает Его за женщину.
– Ваш вывод притянут за уши, сын мой.
– Вы, конечно же, не станете учить меня выполнять мою работу, – мягко возражает отец Рампини. – Встретьтесь с ней лично, Ваше преосвященство, а потом мы с вами поговорим снова.
Несколько секунд священнослужители в упор смотрят друг на друга.
– Вы твердо убеждены, что это необходимо? – после паузы спрашивает епископ.
– Да.
– По-вашему, мне следует доложить об этом на конференции епископов Соединенных Штатов?
– Я бы не посмел диктовать вам, что вы должны делать.
Епископ Эндрюс пирамидкой соединяет кончики пальцев обеих рук:
– Видите ли, преподобный отец, здесь вам не сериал «Секретные материалы». Каковы бы ни были вкусы толпы, мы не можем привлекать паству в церковь с помощью каких-то фантастических фокусов. Даже будь я склонен последовать вашей рекомендации, меня насторожило бы то, как скоропалительно вы переменили свое решение. Мне совершенно не хотелось бы произвести на коллег впечатление сумасшедшего охотника за привидениями. Если я выставлю себя на посмешище, представьте себе, какие проблемы ждут епархию. Да и Католическую церковь в целом. Не случайно, преподобный отец, на рассмотрение таких дел обычно уходят многие годы. Если же Вера Уайт окажется шарлатанкой, скандал может разразиться тогда, когда ни вас, ни меня уже в живых не будет, и мы останемся в блаженном неведении относительно последствий нашей ошибки. – Склонив голову набок, епископ интересуется: – Ребенок когда-нибудь посещал католический храм?
– Насколько мне известно, нет, Ваше преосвященство.
– Она получает иудейское воспитание?
– Нет. Ее мать не исповедует иудаизм сама и девочку в синагогу не водит. Однако я проконсультировался у одного раввина, и он мне подтвердил: если мать – еврейка, то и ребенок тоже. Невзирая ни на какие обстоятельства.
– Вот вам и камень преткновения, – говорит епископ. – Если ребенок не католик, он вне нашей юрисдикции.
У Рампини на щеке начинает дрожать мускул.
– Тогда зачем вы меня позвали?
Епископ подходит к своему столу, и Рампини, наблюдая за ним, понимает: он решил себя обезопасить. Он положит утвердительное заключение под сукно до тех пор, пока ветер не переменится. На всякий случай он оставит у себя оба отчета, а отец Рампини, если захочет возразить, вызовет к себе недоверие как человек, слишком легко меняющий свое мнение. Краска, поднимаясь от белого воротничка, заливает лицо семинарского священника.
– Вы должны проигнорировать мой первый отчет, – говорит он приказным тоном. – Я официально представил вам второй. Его, и только его вы должны считать действительным.
Не отводя взгляда от лица Рампини, старый епископ отправляет листок, который держал в руках, в ящик стола.
– Второй, говорите? – произносит он. – А это какой из двух?
Когда Иэн входит в кабинет Малкольма Меца, тот даже не встает.
– Ну что ж, очень рад вас видеть. – Адвокат откидывается на спинку стула. – Я ваш большой поклонник.
Иэн в упор смотрит на него:
– Мой гонорар – девяносто тысяч. Столько мне платят за рекламу в моем шоу. На ваш судебный процесс я смотрю как на нечто в этом роде: вы хотите, чтобы я продал вам часть своего времени, отвлекшись от того, что собирался говорить.
Мец, к его чести, даже не моргает.
– Не вижу в этом проблемы. – На самом деле ему неизвестно, готов ли клиент платить такие деньги, но не сворачивать же переговоры прежде, чем они начнутся! – Если, разумеется, вы понимаете, что у нас не телешоу. На кон поставлена жизнь ребенка.
– Оставьте эту ерунду для зала суда, – говорит Иэн. – Я знаю, чего вы хотите.
– И чего же?
– Доказательств того, что Вера Уайт – простая марионетка, а ее мать – кукловод.
– И у вас, конечно, – улыбается Мец, – эти доказательства есть?
– Если бы у меня их не было, тогда зачем вы ко мне обратились?
– Не знаю, – подумав, отвечает адвокат. – Судя по вашему рейтингу, вы, пожалуй, сумели бы убедить судью даже в том, что солнце завтра не встанет.
– Видимо, вы и правда мой поклонник, – смеется Иэн.
– Почему бы вам просто не сказать мне, что у вас есть?
– Отснятый скрытой камерой вполне приличный видеоматериал, где Мэрайя Уайт натаскивает девочку, как выступать перед толпой. Признание женщины, чей ребенок якобы излечился от СПИДа, в том, что Мэрайя заплатила ей три тысячи долларов за выступление на национальном телевидении. Письменное заключение двух экспертов по поводу того, как Милли Эпштейн вернулась к жизни. Там что-то связано с электрическим током.
– А руки?
– Вы про так называемые стигматы? Это оптический обман.
– Оптический обман?
– Да бросьте! Вы же видели, как в цирке фокусники глотают огонь и пропускают предметы сквозь кулак.
– Но как ей удалось одурачить стольких врачей?
– Над этим я сейчас работаю. Предполагаю, что их не дурачили. Когда дело доходило до медицинского осмотра, Вера действительно в себя чем-то тыкала.
– Зачем? – спрашивает Мец недоверчиво.
– Удивительно слышать от вас такой вопрос. – Иэн откидывается на спинку стула. – Для привлечения внимания, разумеется.
Адвокат прищуривается:
– А позвольте спросить, почему эти материалы до сих пор не появились в эфире?
– Потому что я планирую начать кое с чего покрупнее. И даже не спрашивайте: это не продается. – Иэн складывает пальцы домиком. – Насколько я себе представляю, ваше разбирательство поможет мне как следует разогреть аудиторию перед грандиозным финалом. За ту сумму, которую я озвучил, вы получите видеоматериалы и письменные свидетельства, а также возможность прикрыться моей репутацией и мое присутствие на сцене. Но это, черт возьми, все!
– Я вас понял, – медленно кивает Мец.
– Еще вы должны понять, что я занятой человек. Я согласен выступить в суде с той информацией, которую сейчас вам озвучил, и готов обсудить с вами мои показания, но мы сделаем это здесь и сейчас.
– Исключено. Я не готов. Мне надо…
– Со мной работы будет в два раза меньше, чем с обычным свидетелем. Я уже знаю, как действовать. Вам остается только набросать, какие факты и в каком порядке вы хотите услышать.
На несколько секунд воцаряется тишина. Двоим мужчинам, каждый из которых исполнен сознания собственной значительности, тесно в маленькой комнатке.
– Еще одна репетиция перед судом, – говорит Мец.
– А вы умеете торговаться, сэр, – улыбается Иэн.
Приоткрыв дверь, Мэрайя видит на пороге Кензи ван дер Ховен, которая спрашивает:
– Вера выйдет поиграть?
Мэрайя смеется, хотя планировала держаться серьезно:
– Сегодня холодновато. Может, пообщаетесь в доме?
Заранее оговоренный визит назначенного судом опекуна позволяет ей вздохнуть спокойно. Целый день она огрызалась на Веру из-за того, что та все время путалась под ногами. Оно и понятно, если им обеим приходится сидеть взаперти.
Вера влетает в комнату на роликах. При виде черных следов, которые появляются на плитке, Мэрайя прикусывает язык, чтобы в двадцатый раз на дню не рявкнуть на ребенка – тем более в присутствии опекуна. Она просто ловит Верин взгляд, вздергивает бровь, а потом с раздражением смотрит на пол.
– Упс! – восклицает Вера и, шлепнувшись на попу, расстегивает на роликах липучки. – Кензи, вы ко мне пришли?
– Ага. Хочешь поиграть?
– Еще как!
– Если понадоблюсь, – улыбается Мэрайя, – я на кухне, готовлю обед.
Провожая ее взглядом, Кензи чувствует у себя в руке маленькие пальчики.
– Идемте, я покажу вам свою комнату, – говорит Вера. – Она классная!
– Правда? А какого она цвета?
– Желтого.
Они вместе поднимаются по лестнице и входят в комнату с солнечными стенами и белой кроватью под балдахином. Вера заскакивает на постель и несколько раз подпрыгивает, встряхивая распущенными волосами. Потом приземляется на пятую точку, спрыгивает на ковер и начинает экскурсию:
– Вот мои наборы лего. А вот набор для рисования, который Санта подарил мне в прошлом году. А вот такая я была через два часа после того, как родилась.
Кензи добросовестно изучает фотографию крошечного младенца с помидорно-красным личиком.
– Ты много времени проводишь в своей комнате?
– Когда как. Мама возражает против телевизора в моей комнате, поэтому мультики я смотрю внизу. Иногда мне хочется порисовать в кухне на столе, и тогда я с набором для рисования иду туда. Или рисую на полу в гостиной. А раньше я занималась балетом.
Вера поднимает руки над головой и медленно кружится.
– А теперь не занимаешься? – спрашивает Кензи, наблюдая за ее движениями. – Почему?
Девочка садится на пол и, теребя петельку на ковре, пожимает плечами:
– Из-за разных вещей. Мама плохо себя чувствовала.
– А потом?
– Потом пришла Бог.
Кензи внутренне холодеет:
– Ясно. А это было хорошо?
Вера ложится на спину и, потянув коврик за края, заворачивается в него:
– Глядите, я в коконе.
– Расскажи о Боге, – просит Кензи.
Действительно превратив себя в подобие куколки, Вера подкатывается поближе. Видно только ее лицо.
– С Ней мне хорошо, тепло. Как будто я села на кучу одежды, которая только что из сушилки. Но я не люблю, когда Она делает мне больно.
Кензи наклоняется к девочке:
– Она делает тебе больно?
– Она говорит, так надо. Я знаю, что Ей самой этого не хочется. Потом она всегда говорит: «Мне жаль».
Кензи смотрит на залепленные пластырем ручки девочки. Ей, опекуну по назначению суда, всякое пришлось повидать. В том числе много очень неприятного.
– Бог приходит разговаривать с тобой, когда в комнате темно? – спрашивает она, и Вера кивает. – Ты к ней прикасаешься? Видишь ее лицо?
– Иногда. А иногда просто знаю, что Она тут.
– Потому что тебе больно?
– Нет. Потому что пахнет апельсинами.
При этих словах Кензи, встрепенувшись, смеется:
– Правда?
– Угу. – Вера просовывает руку в кукольный домик и достает оттуда фигурку. – Поиграем?
Кензи рассматривает уменьшенную копию фермерского дома.
– Как красиво! – восклицает она, трогая пальцем крошечную балясинку, выточенную из дуба. – Это тебе тоже Санта принес?
– Нет, это мама смастерила. У нее такая работа.
Опираясь на свой довольно богатый опыт, Кензи предполагает, что Вера либо сама наносит себе ранки, либо их наносит ей кто-то очень близкий. Кто-то, кто внушил себе, будто заставляет девочку страдать из любви к ней. Разглядывая кукольный домик, изготовленный очень ловкими и аккуратными руками, Кензи напряженно думает. Она видела много примеров жестокого обращения с детьми, и все равно каждый раз ей тяжело поверить в то, что нормальный с виду родитель может мучить собственного ребенка.
– Милая, это делает с тобой твоя мамочка? – спрашивает Кензи.
– Что – это?
Кензи вздыхает: дети, которые подвергаются насилию, почти никогда не говорят, кто их обижает. Во-первых, они боятся кары, обещанной за разглашение тайны. Во-вторых, у них искажено восприятие: как это ни печально, они считают причиняемую им боль проявлением внимания. В-третьих, дети часто не показывают следов насилия, потому что показывать-то и нечего. Очень немногие получают синяк под глаз или сотрясение мозга при ударе о стол. Чтобы выступила кровь – это редкость.
В открытую Мэрайя, конечно, дочку не мучает. Вера вроде бы не сторонится ее. Избыточное внимание прессы, допустим, не на пользу маленькой девочке. Да и общения со сверстниками ей не хватает. Но это еще не насилие.
Вдруг дверь открывается. На пороге появляется Мэрайя, явно не ожидавшая увидеть Веру и Кензи. В руках у нее стопка постельного белья.
– Извините, – смущенно бормочет она. – Я думала, вы в игровой комнате.
– Что вы, что вы! Я просто любовалась вашим кукольным домиком. Никогда не видела ничего подобного.
Мэрайя, покраснев, кивает и, оставив белье на тумбочке, направляется к выходу:
– Не буду вам мешать.
– Да вы могли бы и…
– Нет-нет. Все в порядке.
И она выходит, оставляя после себя легкий цитрусовый аромат.
Предыдущей подопечной Кензи была девятилетняя девочка, которая жила с бабушкой и дедушкой, потому что мать от нее отказалась. Супруги посещали церковь по воскресеньям, их внучка ходила в школу хорошо одетая и каждое утро получала горячий завтрак. А примерно раз в неделю просыпалась среди ночи оттого, что дед ее насиловал. «Только попробуй кому-нибудь пожаловаться, – говорил он. – Окажешься на улице».
Отъезжая от дома Уайтов, Кензи вспоминает этот случай. В новом деле, казалось бы, нет очевидного сходства с той ситуацией, но какая-то перекличка ощущается, и от этого ощущения никак не отделаешься. Мэрайя Уайт явно что-то скрывает. Потому и не может находиться с Кензи в одной комнате дольше пяти минут.
Заходящее солнце светит прямо в лобовое стекло. Вздохнув, Кензи опускает защитный козырек. Может быть, ее смущает то, что Мэрайя побывала в психиатрической больнице. Или то, что хотела спрятаться от судебной системы. Но если Колин правильно истолковывает исчезновение бывшей жены, тогда зачем же она, Мэрайя, вернулась? Вдруг дело в чем-то другом?
За время общения с Верой у Кензи сложилось впечатление, что девочка хотела бы остаться с мамой. Но почему? Из-за антипатии к Джессике Уайт или из-за шантажа со стороны матери? А может быть, уезжая с ребенком из Нью-Ханаана, Мэрайя на самом деле не знала о намерениях мужа и просто пыталась оградить дочь от излишнего внимания. Никто из врачей, с которыми Кензи беседовала, даже не намекал на то, что проблемы физического и психического здоровья Веры могут быть как-то связаны с действиями ее матери. Может, у девочки просто гипертрофированное воображение?
Едва не столкнувшись с машиной, которая ее подрезала, Кензи ударяет по тормозам и съезжает на обочину и трет глаза. Сосредоточься, говорит она себе. Сосредоточься. Слишком много тревожных сигналов.
Возвращаясь на дорогу и осторожно продолжая движение, Кензи спрашивает себя: может быть, самая большая ошибка Мэрайи заключается просто-напросто в том, что она слепо верит в правдивость слов своей дочери?
Идея утреннего воскресного шоу принадлежала Джеймсу. Он посчитал, что трансляция атеистической передачи в то время, когда христиане собираются в храмах, создаст резонанс. У Иэна семь готовых сценариев, но все они кажутся ему неактуальными, и он решает импровизировать. Ему придется разрываться между двух огней, пытаясь, с одной стороны, не навредить Вере и Мэрайе, а с другой – не вызвать подозрений у продюсера.
Чувствуя на лице горячие лучи осветительных приборов и глядя в широко раскрытый рот камеры, Иэн бросает Библию на траву у своих ног. В отличие от студийных выпусков, этот, натурный, записывается в присутствии зрителей. Аудитория небольшая, поскольку люди, собравшиеся возле дома Мэрайи, – в основном не атеисты, а истово верующие. Потому-то Иэн и избрал библейский текст в качестве предмета осмеяния.
– «Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь… и принеси его во всесожжение…»[29] – цитирует Иэн, обводя публику взглядом. – Да, вы не ослышались. Авраам должен убить своего ребенка только для того, чтобы доказать свою готовность повиноваться. Если Бог скажет: «Прыгай!», он только спросит: «Как высоко?» И что же происходит? Авраам действительно подносит к горлу Исаака нож, и лишь в последний момент Господь его останавливает. Я, мол, пошутил. – Иэн фыркает. – И такому Богу вы молитесь? Высшему существу, для которого вы пешки? Если спросить священнослужителей, они скажут вам: «Это история о вере. О том, что нужно всецело полагаться на волю Божию. Господь устроит все к лучшему». Но на самом деле речь здесь не о вере. И даже не об Аврааме. Это история об Исааке. Библия об этом умалчивает, но я хотел бы знать, что он подумал, когда отец ни с того ни с сего взял и положил его на жертвенный алтарь. Что почувствовал, когда лезвие отцовского ножа коснулось его горла. Заплакал ли, замочил ли штаны? Ребенок из этой истории вычеркнут. Предполагается, что если вы хорошие христиане, то должны уважать Авраама за покорность Божьей воле. Но как человека я его совсем не уважаю. И я презираю Бога, который так использует ребенка. Я скорее приму сторону того родителя, который решится противостоять деспоту – пусть даже деспоту предположительно божественного происхождения, – чтобы защитить свое дитя. – Иэн вздергивает бровь; камера берет его лицо крупным планом. – И я надеюсь, что миз Уайт, мать Веры, придерживается таких же взглядов.
– Стоп! Снято!
Иэн отворачивается и, взяв у ассистента полотенце, вытирает с лица пот и грим. Затем берет у другого ассистента свои записи и удаляется в «Виннебаго», не обращая внимания на гул толпы, которая его слушала.
Люди либо поняли, либо нет.
Иэн прекрасно знает, что произнесенный им текст можно истолковать двояко: то ли он, уподобляя Мэрайю Аврааму, обвиняет ее в сутенерском использовании ребенка в угоду средствам массовой информации, то ли он хвалит ее за попытку хоть как-то оградить дочь от этих алчных сил. Что подумают зрители, Иэну, честно говоря, не так уж и важно. Его волнует реакция Мэрайи и продюсера. Желательно, чтобы эти двое поняли сказанное им по-разному.
Дверь открывается и закрывается. Джеймс садится, кладет ноги на стол и непринужденно произносит:
– Неплохо. Только я думал, что ты побольше скажешь о ребенке.
– Об Исааке?
– О Вере Уайт. – Джеймс пожимает плечами. – Мы ведь здесь уже несколько недель торчим. Подозреваю, зрители ожидали большего.
– Чего, например?
– Ну не знаю… Больше эмоций, больше напора. Доказательств, а не красивых фраз.
Иэн чувствует, как у него на щеке начинает дергаться мышца.
– Говори прямо, чего ты хочешь, Джеймс.
Продюсер поднимает руки:
– Боже правый! Не хватай меня сразу за горло!
– Кажется, у меня репутация агрессивного засранца? Сейчас я ее оправдаю.
– Иэн, я только хочу напомнить тебе, что ты, когда уезжал отсюда, говорил мне по телефону про какие-то новые обстоятельства в этой истории. Теперь ты вернулся и делаешь уже второй выпуск подряд, едва упоминая о ней? Иэн, дойная корова здесь Вера Уайт. Она же золотая жила. Авраам с Исааком – это, конечно, хорошо, но ими можно было бы заняться и после того, как телеканал подпишет с тобой новый договор. – Джеймс заглядывает Иэну в лицо. – Очень надеюсь, что это все неспроста. Что ты держишь за хвост сенсацию, которая произведет эффект разорвавшейся бомбы. – Иэн не меняется в лице, а Джеймс хмурится. – Ты меня слышишь?
Иэн медленно поворачивает голову и, глядя своему продюсеру в глаза, произносит:
– Бум!
– Это Бетельгейзе, – объясняет Вера. – Красная звезда в созвездии Ориона.
Сидя на одеяле с футбольными мячиками и кутаясь в свое пальто, Кензи смотрит на ночное небо.
– А это Телец, – продолжает девочка. – Орион пытается его застрелить.
– Ты много знаешь о звездах.
– Мы их в школе изучали, когда я туда ходила. И папа иногда показывал мне созвездия.
Впервые Вера по собственной инициативе упоминает об отце.
– Тебе нравилось рассматривать звезды вместе с ним?
– Угу.
Кензи подтягивает колени к груди.
– А мой папа играл со мной в хоккей. – Кензи решает немного переменить тактику. – Настоящий, на льду.
– Вы играли в хоккей? – удивленно спрашивает Вера.
– Представь себе, да. Я это терпеть не могла. У меня было пятеро старших братьев, и папа, видимо, не очень-то замечал, что я девочка.
Вера смеется. С одной стороны, Кензи рада, что сказала это, а с другой – ей неприятно вспоминать о том, как она чувствовала себя лишней в собственной семье.
– Вы были вратарем?
– Чаще всего я была шайбой, – улыбается Кензи.
Вера переворачивается на бок и подпирает щеку рукой:
– Ваш папа по-прежнему живет здесь?
– Он живет в Бостоне. Мы видимся довольно редко. – Немного поколебавшись, Кензи добавляет: – Я по нему скучаю.
– И я по своему тоже. – Эти слова звучат тихо, как ночь, и тонут в шорохе листвы. – Не хотела бы скучать, но скучаю.
– А почему ты бы не хотела скучать по папе?
– Потому что он сделал что-то ужасное, – шепчет Вера. – Что-то, из-за чего мама очень сильно огорчилась.
– И что же это было? – Вера молчит, и через секунду Кензи понимает: девочка беззвучно плачет. – Вера?..
Она отворачивается, утыкаясь лицом в собственное плечо, и всхлипывает:
– Не знаю! Мы с ним разговаривали, а потом из ванной вдруг вышла какая-то леди, и он ушел. Наверное, я что-то не так сказала.
– Ты тут ни при чем, милая. Проблема в отношениях между твоими папой и мамой.
– Нет, он просто не хочет со мной жить.
– Он хочет с тобой жить, – объясняет Кензи. – И мама тоже. Они оба очень любят тебя. Поэтому судье и мне придется помочь вам решить, останешься ли ты здесь или переедешь к папе.
Кензи невольно вспоминает притчу о царе Соломоне, которую ей рассказывали в воскресной школе. Когда две женщины заявили права на одного и того же ребенка, царь приказал разрубить младенца пополам, потому что знал: настоящая мать скорее согласится отдать свое дитя, нежели допустит, чтобы оно пострадало. Азбучный пример мудрости: проблема решена, ни капли крови не пролито. Но это только притча. В жизни оба родителя зачастую либо одинаково хороши, либо одинаково плохи. В жизни приходится учитывать множество сопутствующих обстоятельств. В жизни именно детям нередко приходится разгребать то, что оставили после себя родители.
Малкольм Мец входит в конференц-зал, где Лейси Родригес было велено его подождать, и, прислонившись бедром к краю стола, спрашивает:
– А мне принесли?
Она подносит ко рту ржаной сэндвич с индейкой и капустным салатом:
– Нет. Того, что вы мне платите, хватило только на один.
– Угадайте, что это: черное с бежевым, хорошо смотрится на адвокате.
– Не знаю. Что?
– Доберман. – Ухмыльнувшись, Мец берет у Лейси сэндвич и откусывает с одной стороны. – Неплохо. Давненько я не ел капустного салата. – Он возвращает ей сэндвич, вытерев рот ее салфеткой. – Ну? Чем порадуете?
Лейси постукивает пальцем по пачке бумаг:
– Что вы знаете про Канзас-Сити?
– Черт возьми, я разве за то вам плачу, чтобы вы задавали мне вопросы?
– Платить, Малкольм, вы могли бы и побольше, – ухмыляется Лейси. – Тем не менее я задействовала свои связи в авиакомпании. Угадайте, где Мэрайя Уайт пряталась на прошлой неделе?
Мец берет листок, который протягивает ему Лейси, и пробегает глазами список имен:
– Какая разница где? То, что она с девчонкой где-то отсиживалась, ни для кого не секрет.
Лейси встает и открывает первую страницу списка, где перечислены пассажиры первого класса:
– Что тем же самолетом летел Иэн Флетчер, тоже ни для кого не секрет?
– Флетчер?
Мец вспоминает свою недавнюю встречу с этим телеатеистом, который намекнул на то, что сможет разоблачить Веру с помощью какой-то очень важной, никому не доступной информации. Они уже обсудили свидетельские показания Флетчера, но о полете в Канзас-Сити тот ничего не говорил. Наверное, это часть секретного плана. Мец улыбается, мысленно пряча новый козырь в рукав. Флетчер думает, его тайна в безопасности? Сразу видно: он не мыслит как юрист. Когда он займет место свидетеля в зале суда, его можно будет спрашивать о чем угодно. И под присягой ему придется говорить правду.
Мэрайя упорно стремится к тому, чтобы поменьше пересекаться с Кензи, когда та приходит к Вере. Если Кензи на кухне, у Мэрайи находится какое-нибудь дело в гостиной. А если Кензи наверху, хозяйка дома спускается в подвал. Она слишком нервничает в присутствии этой женщины. Слишком боится сказать что-нибудь, о чем потом пожалеет.
Сегодня Кензи пообещала заплести своей подопечной французскую косу.
– Мы играем в салон красоты, – говорит она Мэрайе. – Пожалуйста, присоединяйтесь.
– Спасибо, но я лучше не буду вам мешать.
– Да нет… Если честно, я прошу вас присоединиться, потому что должна посмотреть, как вы с Верой общаетесь.
Мэрайя втягивает голову в плечи. Это ведь ненадолго… И отказаться нельзя – хуже будет.
– Ладно, – соглашается она и улыбается. – Только не делайте мне химическую завивку.
Они вдвоем поднимаются на второй этаж. Кензи стучится в дверь Вериной комнаты. Девочка сразу же открывает и кричит:
– Я готова! Я вымыла голову с шампунем и кондиционером.
Кензи садится на кровать и начинает гладить волосы девочки. Они струятся сквозь ее пальцы, как серебро.
– Хочешь обычную французскую косу или косу наоборот?
Вера смотрит на мать, они обе пожимают плечами.
– Наше собственное мастерство ограничивается конским хвостиком, – признается Мэрайя. – Для нас любой вариант шикарен.
Кензи берет с макушки своей подопечной прядь волос и разделяет ее на три части.
– В Верином возрасте меня подстригли почти под ноль.
– Ее папа хотел, чтобы она была мальчиком, – шепотом поясняет Вера матери.
– Это правда, – кивает Кензи. – Поэтому как только я стала более или менее самостоятельной, то первым же делом отрастила волосы ниже задницы.
Хихикнув, Вера громко шепчет Мэрайе:
– Ма! Кензи сказала «задница»!
– Упс!
Кензи плетет косу, каждый раз присоединяя к центральным прядкам волосы сбоку. Мэрайя внимательно смотрит, как будто потом от нее потребуют это повторить.
– Я выросла в Бостоне, – жизнерадостно говорит Кензи. – Вера, ты когда-нибудь была там?
– Нет. – Вера слегка изгибается. – Зато мы ездили в Канзас-Сити.
– Ты ездила в Бостон, когда была совсем маленькой, солнышко. – Мэрайя делает отчаянную попытку сменить тему. – Ты просто не помнишь.
– А Канзас-Сити помню.
– Милая… Кензи это, наверное, неинтересно.
– Почему же? Я плету, а ты, Вера, рассказывай. Когда вы ездили в Канзас-Сити?
– На прошлой неделе, – отвечает Вера.
Кензи вопросительно поднимает глаза.
– Мне захотелось увезти ее отсюда. Подальше от всего этого, – тихо поясняет Мэрайя.
– Почему именно на прошлой неделе, а не раньше?
Мэрайя отворачивается:
– Потому что время пришло. Это сумасшествие длилось уже слишком долго.
– Может быть, ваш отъезд как-то связан с решением Колина забрать у вас опеку? Ведь он сообщил вам о своем намерении.
Мэрайя судорожно соображает, как бы так ответить, чтобы не казалось, будто она хотела обойти закон, хотя это правда. Она смотрит на Веру: нужно как-то перевести разговор в другое русло, пока дочка не сболтнула про Иэна.
– Это получилось ненамеренно. Я только хотела упростить ситуацию.
– Почему именно Канзас-Сити?
– Мы наугад взяли билеты на первый же самолет, который вылетал из аэропорта.
Вера подпрыгивает на кровати:
– Ага, а знаете, кто летел первым классом?
– Вера! – резко произносит Мэрайя, и девочка тут же замолкает.
Мэрайя сжимает губы, прекрасно понимая Верино замешательство и чувствуя на себе пристальный взгляд Кензи.
– Главное, что мы вернулись. Как только узнали о повестке, сразу приехали.
Кензи смотрит не моргая. Мэрайя чувствует, как капля пота скатывается за воротник рубашки. Выражение лица назначенного судом опекуна не оставляет сомнений.
– О господи, Иэн, я так рада, что ты позвонил!
Он улыбается, прижимая трубку к уху:
– А я очень рад, что ты так рада моему звонку, дорогая.
– Мне кажется, она знает. Опекун по назначению суда. Сегодня она задавала вопросы, Вера проболталась про Канзас-Сити и…
– Мэрайя, успокойся. Сделай глубокий вдох. Вот так. Теперь рассказывай.
Мэрайя передает ему недавний разговор с Кензи ван дер Ховен. Он слушает, нахмурившись, потом отвечает:
– По-моему, это еще ни о чем не свидетельствует. Пока она знает только одно: в самолете Вера видела кого-то, кто произвел на нее впечатление. Может, группу
– Еще она знает, когда мы уехали и когда Колин подал иск.
Иэн смягчает голос:
– Это она бы и так рано или поздно выяснила. Ты привезла Веру обратно – лучшего оправдания тебе и не нужно. – Он на несколько секунд замолкает, вспоминая свою встречу с Мецем. – Я же говорю тебе, Мэрайя: не беспокойся. Я обещал тебе все уладить. Или ты мне не доверяешь?
Одно ужасное мгновение она молчит. А потом Иэн чувствует мощную волну тепла, которая доходит до него по проводам раньше, чем голос Мэрайи:
– Доверяю, Иэн. – (Он хочет ответить, но не находит слов.) – Извини, что втянула тебя в эту нашу историю, – добавляет Мэрайя.
Иэн закрывает глаза:
– Дорогая, ваша история – это как раз то, во что я больше всего на свете хочу быть втянутым.
В день, когда Кензи встречается с Милли Эпштейн, кафе в центре Нью-Ханаана предлагает в качестве блюда дня жареную рыбу с картошкой фри.
– Хорошего мало, – ворчит Милли, изучая меню. – Откуда нам знать, какое масло у них во фритюрнице: рапсовое или еще какое?
Лучшей вступительной фразы было просто не придумать. Кензи подается вперед, опершись локтями о видавший виды столик:
– Вы сейчас очень внимательно относитесь к тому, что едите?
Милли поднимает глаза:
– С чего бы? Даже если я опять отдам концы, мне даже «скорую» вызывать не придется. Позову Веру, и все. – Видя, как у собеседницы отвисла челюсть, Милли улыбается. – Шутка. Конечно, я проявляю осторожность. Но я и до сердечного приступа это делала: правильно питалась, принимала лекарства строго по часам. Позвольте вас спросить: вы уже заглядывали в мою медицинскую карту?
– Да.
– Вы верите, что я воскресла?
Кензи краснеет:
– Я не уверена, что слово «воскрешение» здесь вполне уместно…
– Если не это, тогда какое? «Чудо»?
– Я скорее склонна предполагать какую-то чрезвычайно редкую реакцию нервной системы на стресс.
– Ага, – бормочет Милли. – Миз ван дер Ховен, вы верите в Бога?
– Сейчас речь не об этом. И мне кажется, миссис Эпштейн, задавать вопросы – это моя работа.
Милли невозмутимо продолжает:
– Меня это тоже немножко нервирует. Я не из тех, кто через каждое слово возносит хвалу Иисусу. Наверное, я не была бы такой, даже если бы родилась христианкой.
– Мэм, суть этого судебного процесса в том, чтобы решить, где Вере будет лучше. При всем уважении к вам для Бога в моих мыслях места нет.
– Видите ли, – Милли прикусывает ноготь большого пальца и качает головой, – по-моему, вы не правы. Более религиозная женщина сказала бы, что место для Бога есть всегда, но я скажу по-другому. На мой взгляд, в данном случае вы не сможете выполнить вашу работу, не спросив себя, верите вы или нет. Потому что если не верите, то моя внучка будет в ваших глазах лгуньей, и это повлияет на ваше решение.
– Миссис Эпштейн, вы не опекун по назначению суда.
Милли смотрит на Кензи в упор:
– А вы не ее бабушка.
Прежде чем Кензи успевает ответить, подходит официантка.
– Как дела, Милли? – по-свойски спрашивает она у миссис Эпштейн, как это принято в городке, где все всех знают.
– Ирэн, ваши повара жарят рыбу и картошку на рапсовом масле?
– Вы что, думаете, это «Фор сизонс»? – смеется официантка. – На чем-то из холодильника миссис Пол.
Милли треплет Кензи по руке:
– Возьмите суп. Точно не отравитесь.
Но Кензи заказывает только колу.
– В нашем городе очень не хватает приличной кулинарии, – мечтательно произносит Милли. – Знаете, как долго я не ела хорошей пастромы?
– Сто лет? – предполагает Кензи, вздернув уголок рта.
– В точку! – смеется Милли и, водя пальцем по краю коробочки с сахарозаменителем, говорит: – Когда Вере было года три, я устраивала для нее чаепития. Ее привозили ко мне домой, мы доставали из шкафа скатерть и салфетки моей бабушки и надевали халаты, которые сохранились у меня с сороковых годов. Такие с розовыми перьями на обшлагах и на лацканах. Как их?
– Марабу.
– Точно. А разве это не разновидность оленей?
– Олень называется карибу, – улыбается Кензи. – Миссис Эпштейн, я ценю вашу заботу о внучке. Вы можете не сомневаться: я всего лишь пытаюсь принять решение, которое будет лучше для Веры.
– Если вы считаете, что она говорит неправду, тогда все это должно казаться вам какой-то заразной патологией. Потому что ей верит и ее мать, и толпа в пятьсот человек у нас перед домом, не говоря уже о врачах, которые видели, как мое сердце остановилось.
Помолчав несколько секунд, Кензи отвечает:
– Помните, как по радио передавали «Войну миров» – спектакль по роману Герберта Уэллса?
– Еще бы! Мы с мужем слушали и тряслись от страха, как и все.
– Вот о чем я и говорю, миссис Эпштейн. Люди слышат то, что хотят слышать, и верят в то, во что хотят верить.
Милли медленно ставит на стол стакан с водой и, не отдавая себе в этом отчета, потирает левую сторону груди:
– А вы, миз ван дер Ховен, во что хотите верить?
Кензи отвечает не колеблясь:
– В то, что решение, которое я приму, будет благоприятным для Веры. А вы, миссис Эпштейн? Во что вы хотите верить?
– Я хочу верить, что Бог есть, – твердо говорит Милли. – А в существовании дьявола я, черт возьми, даже не сомневаюсь!
– Ханстед, – возглашает Мец со своего трона во главе стола переговоров, – вы с Ли займетесь подтверждением этой информации. Мне нужна копия билета в Канзас-Сити…
– Сэр? – подает голос один из помощников. – Вы имеете в виду тот Канзас-Сити, который в штате Миссури, или тот, который в Канзасе?
– Ли, где вы, черт подери, были весь этот час?! – спрашивает Мец. – Ханстед, напомните вашему коллеге, страдающему склерозом, о чем мы говорили, пока он витал в облаках.
– Может, стоит прощупать агентства по сдаче в аренду автомобилей? – предлагает Ханстед. – Если транспортом занимался Флетчер, то машина, наверное, была оформлена на него или на его продюсерскую компанию. Или же Мэрайя Уайт арендовала ее сама, расплатившись своей кредитной картой.
– Очень хорошо, – одобряет Мец. – Займитесь этим. И еще мне нужны списки постояльцев местных отелей. – (Двое помощников, сидящих за стеклянным столом справа от босса, тут же записывают очередную директиву в блокноты.) – Ли, я хочу знать обо всех случаях за последние десять лет, когда суд отобрал право опеки у матери и передал отцу. Меня интересуют причины. Элкленд, займитесь списком потенциальных экспертов-психиатров. Нам нужен тот, кто скажет, что если человек съехал с катушек, то это навсегда. – Мец берет яблоко, лежащее перед ним, и обводит взглядом лица своих помощников. – Как вы назовете юриста, закатанного в бетон на дне океана?
Ассистенты переглядываются. Наконец Ли поднимает руку:
– Хорошее начало?
– Отлично! Вам я и поручаю взять показания у психиатра, который освидетельствовал Колина Уайта.
– А сами вы что будете делать?
– Бухнусь, черт возьми, на коленки и стану молиться Аллаху! – смеется Мец.
Пока его подчиненные, снабженные директивами, расходятся, он записывает что-то в блокноте, потом нажимает на кнопку связи с секретарем:
– Дженни, меня не беспокоить.
Обычно он говорил: «Меня не беспокоить, если только Бог не позвонит». Юмор заключался в том, что многие сотрудники фирмы такой возможности не исключали. Взяв дело Уайтов, Мец перестал так шутить.
Колин Уайт ему не нравится. Но он, как правило, ни к кому из своих клиентов не испытывает особой симпатии. Зато задача, которую этот человек олицетворяет, интересна своей сложностью. У Меца будет возможность в полной мере продемонстрировать величие закона как силы, имеющей больше общего с искушением, чем со справедливостью.
Через пару недель он войдет в зал суда, возьмет жизнь гребаного Колина Уайта и перевернет ее с ног на голову. Он умеет так переделывать своих клиентов, что и судьи, и пресса, и, вероятно, даже прокуроры начинают им верить.
Мец смеется: не только хирурги мнят себя богами!
Малкольм человек нерелигиозный. После своей бар-мицвы он, пожалуй, ни разу и не был ни в каком храме. Он помнит, что мать тогда надела красное платье, а на него нацепила костюм, который висел на нем как на вешалке. Помнит, как странно звучал его собственный голос, когда он нараспев читал Тору. От страха он чуть в штаны не надул. А потом чуть не упал в обморок, когда обильно надушенные тетушки принялись его целовать. Но все эти мучения окупились, потому что в туалете отец встал рядом с ним у писсуара и, не поворачивая головы, сказал: «Теперь ты мужчина».
Это был первый случай, когда Малкольм Мец с помощью слова изменил человека – себя.
Встряхнувшись, он сосредоточивает внимание на бумагах, лежащих перед ним. Колин Уайт, Мэрайя Уайт, Вера Уайт – в документах фигурируют только эти имена. Бога нигде нет. И не должно быть, согласно тому, как Малкольм Мец понимает закон.
Раньше Кензи никогда не бывала в синагоге. Сейчас она широко раскрытыми глазами рассматривает богато украшенный ковчег, еврейские молитвенники, кафедру для чтения Торы.
– Почти как в церкви, – говорит она и тут же смущенно прикрывает рот.
Равви Вайсман улыбается:
– С год назад мы перестали плясать голышом вокруг костра.
– Извините. – Кензи смотрит ему в глаза. – Я мало знакома с иудаизмом.
– У вас еще все впереди. – Раввин жестом приглашает ее сесть на скамью. – Итак, вы хотите знать, действительно ли Вера Уайт разговаривает с Богом? Видите ли, миз ван дер Ховен, я тоже разговариваю с Богом. Но у меня под окном нет команды из шоу «Голливуд сегодня вечером!».
– То есть…
– То есть Господь, чья мудрость не имеет границ, не приходит ко мне в женской одежде, чтобы поиграть в шашки. – Равви Вайсман снимает очки и протирает их краем рубашки. – У вас бы не возникло некоторых подозрений, если бы маленькая девочка, ничего не знающая о юриспруденции, вдруг заявила, что может и будет исполнять обязанности судьи?
– Верин случай такой же?
– Это вы мне скажите. Она разговаривает с Богом. Допустим. Но Бог не говорит ей, что Израиль сотрет в порошок Организацию освобождения Палестины. Не велит ей есть кошерную пищу или хотя бы приходить в храм в пятницу на вечернюю службу. Мне очень трудно поверить, что если бы Бог решил явиться в человеческом обличье к кому-то, в ком течет еврейская кровь, то выбрал бы не того, кто живет по еврейским законам.
– Насколько мне известно, божественные видения случаются не только у набожных людей.
– Вы, наверное, уже побеседовали с христианскими священниками. Но загляните в Библию: если человеку выпало счастье разговаривать с Богом, то он либо в высшей степени религиозен, либо занимает такое положение, которое позволяет ему принести большую пользу своей религии. Моисей, например, не воспитывался как иудей, но после встречи с Господом обратился в иудаизм. – Раввин улыбается. – Нам всем, конечно, очень приятно думать, что Бог может запросто общаться с любым из нас – даже с теми, кто не ходит в церковь и молится только о своих футбольных ставках. И все-таки это только фантазия. Бог милостив, но и память у Него есть. Евреи не просто так придерживаются определенного жизненного уклада на протяжении пяти тысяч лет.
Кензи отрывает взгляд от блокнота:
– Но я общалась с Верой. Непохоже, чтобы она осознанно пыталась ввести людей в заблуждение.
– Я тоже не считаю ее обманщицей. Не удивляйтесь. Я и сам с ней встречался, она милейший ребенок. Поэтому резонно предположить, что ее к этому кто-то подталкивает.
Кензи вспоминает, как в Вериной комнате, когда они играли в парикмахерскую, Мэрайя одним взглядом заставила девочку замолчать.
– Ее мать.
– Я тоже пришел к такому выводу. – Равви Вайсман облокачивается о спинку скамьи. – Я знаю, миссис Уайт, по сути, довольно далека от иудаизма, но некоторые вещи все-таки остаются. Наши детские травмы иногда бывают связаны с религией. Может быть, миссис Уайт в раннем детстве, вероятно еще на невербальном уровне, внушили нечто такое, что она передала своей дочери.
Кензи дотрагивается до подбородка кончиком карандаша:
– Зачем?
Равви Вайсман пожимает плечами:
– Спросите Иэна Флетчера. Уж он-то знает, какую прибыль Бог может приносить в качестве молчаливого партнера. Вопрос не в том – зачем. А в том, миз ван дер Ховен, – почему бы нет.
– Хороший вопрос, – говорит отец Макреди, шагая рядом с Кензи по церковному двору и поднимая маленькие торнадо листьев носками ковбойских сапог. – Но и я в свою очередь могу вас спросить: какой смысл ребенку или матери стремиться к получению стигматов?
– Для привлечения внимания?
– Это да. Но широкие слои населения скорее заинтересуются тем, кто видел Элвиса, нежели тем, кто видел Бога. А если говорить о католицизме, то явления Девы Марии всегда волновали толпу больше, чем явления Иисуса. – Священник поворачивается к Кензи; ветер треплет его волосы. – Дело в том, что каждый случай возникновения стигматов тщательно проверяется Католической церковью. А если вы скажете, будто общаетесь с Элвисом, то вам, насколько я понимаю, придется всего лишь ответить на несколько вопросов какой-нибудь Петры Саганофф.
– Вам не кажется странным, что Иисус является еврейской девочке?
– Миз ван дер Ховен, религия – это не состязание. – Отец Макреди пристально смотрит на собеседницу. – Что вас, собственно, смущает в этом деле?
Кензи внезапно становится холодно, и она обхватывает себя за плечи:
– Вера не лжет – в этом я убеждена. Значит, нельзя не предположить, что ею самой кто-то манипулирует.
– Мэрайя.
– Да, – вздыхает Кензи. – Или… девочка действительно видит Бога.
– А этого вы допускать не хотите.
– Я циник, – кивает она.
– Я тоже, – говорит отец Макреди. – Время от времени то здесь, то там появляются плачущие статуи и неожиданно прозревшие слепцы, однако, чтобы такие вещи происходили, как правило, нужно быть Дэвидом Копперфильдом. Глубокая религиозность способна изменить человека, это правда. Но чудеса? Нет. Исцеления? Нет. Дело в том, что вся религиозность Веры заключается в ее имени. Она не росла с мыслями о Боге. Ей по большому счету даже сейчас все равно, кто Он такой. Для нее это просто друг.
Священник смотрит на церковную ограду. Золотые лучи солнца пробиваются сквозь облака, как на открытке. Когда его мама видела такую красоту, она останавливала машину и, вздохнув, говорила: «Посмотри, Джозеф, это небо Иисуса». Продолжая смотреть вдаль, отец Макреди задумчиво спрашивает:
– Миз ван дер Ховен, вы когда-нибудь видели закат в Непале?
Следуя его примеру, она переводит взгляд на ослепительную небесную палитру:
– Нет.
– Я тоже не видел. Но это не значит, что солнце в Непале не садится.
Церковная структура, являющаяся прямой предшественницей нынешней Конгрегации доктрины веры, была основана папой Григорием IX в 1231 году. Выполняя поставленные перед ними задачи, ее представители вздергивали предполагаемых ведьм и еретиков на дыбы, пытали их раскаленными углями, били плетьми и сжигали на кострах. Времена инквизиции давно миновали, и теперь это ведомство не столько борется с ересью, сколько занимается распространением истинной католической доктрины. И все-таки, когда кардинал Шиорро проходит по галерее, ему порой кажется, что он чувствует запах гари, а ночью он иногда просыпается от криков.
Он, кардинал-префект, предпочитает думать о себе как о человеке скромном, честном и набожном. Поскольку Конгрегация доктрины веры функционирует как апелляционный суд, он считает, что возглавляет ее по праву. Он добросовестно относится к своим обязанностям, и ответственность давит ему на плечи ничуть не меньше, чем моццетта[30].
Сейчас кардинал Шиорро в своем кабинете. Потягивая утренний горячий шоколад, он изучает бумаги, сложенные внушительной стопкой. Вдруг ему на глаза попадается нечто странное.
– «Общество Бога-Матери», – медленно читает он, словно бы пробуя каждое слово на вкус, отчего на языке остается неприятное ощущение.
Кардинал просматривает письмо: довольно многочисленная группа женщин католического вероисповедания просит пересмотреть решение Его преосвященства епископа Манчестерского, объявившего слова некоей Веры Уайт, некатолички, еретическими.
Кардинал-префект вызывает своего секретаря, вежливого монсеньора Реджи, похожего на ищейку.
– Да, Ваше высокопреосвященство?
– Что вы знаете об Обществе Бога-Матери?
– Вчера они устроили демонстрацию на площади Сан-Марко.
Эти воинственные католички все набирают и набирают силу. Кардинал ощущает укол ностальгии по тому миру, который существовал до Второго собора [31].
– В чем епископ Эндрюс усмотрел ересь?
– Насколько я смог выяснить, визионерка еврейского происхождения утверждает, что Бог – женщина.
– Понятно.
Кардинал медленно выдыхает, вспоминая о Галилее, Жанне д’Арк и других предполагаемых еретиках. Он спрашивает себя, имеет ли смысл продолжать официальное порицание этого Общества Бога-Матери. Ее представительницам, поскольку они католички, можно запретить письменное распространение ложных идей.
Но Вера Уайт неподвластна Ватикану и может говорить, что ей вздумается.
Стряхнув с себя туфли, Лейси Родригес запихивает кассету в видеомагнитофон. Уже не в первый раз за годы работы частным детективом она поражается недальновидности некоторых начальников. Несколько приятных бонусов, небольшая прибавка к зарплате, а может быть, и просто чуть более уважительное отношение – и оператор Иэна Флетчера, глядишь, не продал бы за жалкие десять тысяч долларов копию записи обследования Милли Эпштейн.
Лейси нажимает на пульте кнопку перемотки: ей совершенно неинтересно наблюдать за тем, как меняется сердечный ритм у пожилой женщины, пыхтящей на беговой дорожке. Но вдруг Лейси резко выпрямляется. Пальцы тянутся к губам, которые медленно растягиваются в улыбке.
Глава 13
Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить.
– Редкостный засранец! – объявляет Джоан, бросая портфель на наш кухонный стол, и принимается перебирать бумаги.
Мы с мамой даже не меняемся в лице. Нам не привыкать к таким отзывам моего адвоката о Малкольме Меце.
– Пусть вас утешит то, – иронически говорю я, садясь напротив, – что через несколько недель вам больше не придется видеть этого Меца.
Джоан удивленно поднимает глаза:
– А при чем тут он? – Она откидывается на спинку стула и массирует виски. – Сегодня я имела исключительное удовольствие брать показания у Иэна Флетчера. Он опоздал на двадцать минут, и ничего, кроме имени и адреса, я из него вытянуть не смогла. В третьем классе ему рассказали о существовании Пятой поправки[32], и с тех пор он, видимо, мечтал на нее сослаться. – Покачав головой, Джоан передает Мэрайе список. – Мне удалось выяснить только одно: на перекрестном допросе он нам подгадит.
Мэрайя растерянно берет листок. Слова адвоката не укладываются у нее в голове. Иэн будет свидетельствовать в пользу Малкольма Меца? В пользу Колина?
– Кроме Флетчера, в списке есть кто-нибудь, о ком вы что-то знаете?
Я пытаюсь ответить, но во рту совсем пересохло. Получается только неясный возглас удивления. Как в тумане, я вижу маму, чьи прищуренные глаза нацелены на меня. Буквы в списке расплываются, с трудом складываясь в имена: Колин, доктор Орлиц, доктор Де Сантис. Словно откуда-то издалека, до меня доносится голос Джоан:
– Мэрайя, с вами все в порядке?
Он ведь обещал помочь! Сказал, что сделает все возможное, чтобы я сохранила Веру. Значит, он лгал мне! Он не мой союзник, а Меца. В чем еще он меня обманул?
Под воздействием мощного выброса адреналина я встаю, с шумом отодвинув стул, и выхожу из кухни в гостиную. Мама и Джоан провожают меня взглядами. Поняв, что я задумала, адвокат пытается меня остановить:
– Мэрайя, погодите, не рубите сплеча!
Но я не слушаю. Я не могу и не хочу ясно мыслить. Мне плевать, сколько людей увидят, как я несусь через двор, пришпоренная болью и яростью. Почти не обращая внимания даже на то, как взбудоражилась пресса, я с одной-единственной целью приближаюсь к «Виннебаго» Флетчера.
Без стука распахиваю дверь. Моя грудь вздымается. Я стою на пороге и, вытаращив глаза, смотрю на Иэна: он и трое его сотрудников собрались вокруг крошечного стола, заваленного бумагами. Иэн поднимает глаза, и на протяжении нескольких мгновений они выражают удивление, которое сменяется радостью, радость – замешательством, замешательство – настороженностью.
– Миз Уайт? – тянет он. – Какой приятный сюрприз!
По его сигналу трое помощников гуськом удаляются из автодома, бросая на меня любопытные взгляды. Как только они исчезают за дверью, Иэн подходит ко мне и хватает за плечи:
– Что случилось? Что-то с Верой?
– Пока нет! – рявкаю я.
Мой гнев заставляет Иэна сделать шаг назад.
– Сейчас такое начнется… Ты даже представить себе не можешь, какие истории созреют в головах всех этих репортеров, которые видели, как ты сюда ворвалась. – Вдруг на его лице появляется мальчишеская улыбка. – Или ты просто поняла, что больше ни секунды не можешь жить без меня?
– Почему ты не сказал мне, что выступаешь свидетелем на стороне Меца? – с трудом сглотнув, спрашиваю я.
Мой голос, не подчиняясь мне, срывается на середине фразы. Иэн сначала вздрагивает, к моему удовлетворению, а потом, к моему удивлению, начинает смеяться.
– Тебе Джоан сказала? – (Я киваю.) – Жаловалась, что я не иду на контакт? – Он тянется ко мне. – Мэрайя, я буду давать показания в твою пользу.
Я утыкаюсь носом в рубашку Иэна и даже сейчас, когда не должна чувствовать ничего, кроме ненависти, улавливаю запах его кожи. Через секунду, взяв себя в руки, я отстраняюсь:
– На случай если ты не заметил, Мальком Мец не мой адвокат.
– Все верно. Я пошел к нему и наобещал воз и маленькую тележку примеров того, как ты плохо справляешься со своими родительскими обязанностями. Но когда придет время выступать в суде, его ждет сюрприз: я скажу совсем не то, чего он ждет.
– Но Джоан…
– Мэрайя, у меня не было выбора. Я могу с глазу на глаз договориться с Мецем, что покажу на суде то-то и то-то, а потом выйти и начать болтать на суахили. Запросто. Я, в конце концов, свидетель Меца: с кем поведешься… Но если я солгу Джоан Стэндиш на официальном допросе, а на судебном заседании дам совершенно другие показания, это будет лжесвидетельство. Сегодня мне пришлось постоянно ссылаться на Пятую поправку, чтобы не навлечь проблем ни на твоего адвоката, ни на себя самого и чтобы Мец ничего не заподозрил.
Боже мой, как я хочу ему верить!
– Ты пойдешь на такое ради меня?
Иэн наклоняет голову:
– Ради тебя я пойду на что угодно.
Он снова обнимает меня, и на этот раз я не сопротивляюсь.
– Почему ты мне раньше обо всем этом не рассказал?
Его рука ласково поглаживает мою спину.
– Чем меньше ты знаешь, тем лучше. Так для тебя безопаснее. – Иэн целует меня в уголок губ, в щеку, в лоб. – Джоан пока не говори. Нельзя. Если она узнает до суда, на нее свалится чертова уйма проблем.
Вместо ответа я поднимаюсь на цыпочки и целую его: сначала робко, потом смелее. Чувствую у него во рту вкус кофе и чего-то сладкого. Если бы он врал, это было бы заметно. Мне бы, конечно, хватило прозорливости его раскусить.
Глотнув воздуха, он отстраняется:
– Дорогая, там, снаружи, целая толпа ждет, выйдешь ли ты из моего дома на колесах живой или нет. А если мы продолжим в этом духе, то я ничего не обещаю.
Он целомудренно целует меня в лоб и делает подчеркнуто широкий шаг назад. Краешек его рта лукаво приподнимается.
– Что такое?
– По тебе видно, что ты со мной… не совсем воевала.
Покраснев, я приглаживаю волосы и дотрагиваюсь до губ.
– Просто сделай сердитое лицо и иди домой быстрым шагом, – смеется Иэн. – Они подумают, что ты еще в гневе.
Он прикладывает руку к моей щеке, я поворачиваю голову и целую его в ладонь:
– Иэн… спасибо.
– Всегда рад вам услужить, миз Уайт, – бормочет он.
Моя мама и Джоан, все это время топтавшиеся в прихожей, сразу подскакивают ко мне, как два цирковых гимнаста, которые страхуют товарища на трапеции.
– О господи, Мэрайя! – сердится мой адвокат. – И о чем вы думали?!
Мама молчит. Только смотрит, вздернув бровь, на мои раскрасневшиеся от поцелуя губы.
– Я вообще не думала, – отвечаю я, и хотя бы в этом не вру.
– Что вы ему сказали?
– Чтобы впредь был повежливее с моим адвокатом, – лгу я, глядя Джоан прямо в глаза, и добавляю: – Не то ему придется иметь дело со мной.
За несколько минут до назначенного приезда Петры Саганофф со съемочной группой я завожу Веру в нишу возле ванной:
– Ты помнишь, о чем мы договаривались?
Она торжественно кивает:
– Ни словечка о Боге. Совсем. И будет большая камера. Вроде тех, что снаружи.
– Верно.
– И нельзя говорить Петре Саганофф, что она… на букву «с».
– Вера!
– Ну ты же сама ее так называла!
– Это было нехорошо с моей стороны, – вздыхаю я и мысленно обещаю себе, что больше никогда ни на что не буду жаловаться, если переживу этот день.
При посредничестве Джоан я договорилась с Петрой Саганофф о съемке так называемого фонового материала: оператор снимет, как Вера играет и как обе мы просто живем в собственном доме нормальной жизнью. А потом на этот видеоряд будет наложен текст. Джоан заставила Саганофф подписать соглашение о том, что можно снимать, а что нельзя, но я все равно боюсь. Вдруг случится то, от чего Джоан предостерегала меня с тех самых пор, как я впервые заговорила об этих съемках? В последнее время у нас все складывалось не самым предсказуемым образом. Что, если Верины руки опять начнут кровоточить? Что, если она забудется и начнет говорить о Боге? Что, если Петра Саганофф выставит нас на посмешище?
– Мамочка, – Вера дотрагивается до моей руки, – все будет хорошо. Бог об этом позаботится.
– Отлично, – бормочу я. – Мы усадим ее поудобнее.
Раздается дверной звонок. По дороге в прихожую я сталкиваюсь с мамой.
– И все-таки мне это решительно не нравится.
– Мне тоже, – хмуро отвечаю я. – Но если я буду продолжать молчать, люди поверят в худшее. – Я натягиваю на лицо улыбку и открываю дверь. – Миз Саганофф, спасибо, что пришли.
Телезвезда уже в полной боевой готовности. В жизни она еще привлекательнее, чем на экране.
– Спасибо вам за приглашение, – отвечает она и представляет своих спутников: оператора, звукорежиссера и продюсера.
Не глядя на меня, Саганофф ищет взглядом мою дочь.
– Вера дома, – сухо говорю я. – Пожалуйста, следуйте за мной.
Мы договорились о съемках в игровой комнате. Я не знаю лучшего способа продемонстрировать, что маленькая девочка – это просто маленькая девочка, чем показать, как она возится со своими куклами и книжками, собирает пазл. Пока оператор и продюсер решают, где разместить камеру, и ставят свет, проходит почти полчаса. Вера начинает ерзать. Оператор дает ей светофильтр – кусочек цветного пластика, который крепится к осветительному прибору бельевыми прищепками. Она берет эту штучку и смотрит сквозь нее на мир, окрашенный в желтый цвет. Но я понимаю, что терпение моей дочери уже на пределе. Если и дальше так пойдет, то, прежде чем съемка начнется, Вера бросит игрушки и куда-нибудь уйдет.
Я вспоминаю, как Иэн снимал мамино кардиологическое обследование. Даже когда границы, казалось бы, определены, возможны неожиданности… Из раздумий меня выводит внезапное перегорание пробок.
– Ах, черт! Сеть перегружена, – говорит оператор.
Еще десять минут уходит на починку предохранителя. Вера уже хнычет. Оператор поворачивается к продюсеру:
– Показывать непрерывное время съемки или время дня?
Потом звукорежиссер взмахивает перед Вериным лицом белой карточкой.
– Дайте звук! – командует оператор. – Можем начинать.
Продюсер поворачивается к Петре:
– Вы готовы?
Съемка начинается. Я сажусь на пол и помогаю Вере раскладывать фигурки на войлочной наборной доске. Следуя инструкциям Джоан, я не смотрю ни на Петру, ни в объектив. Просто играю с дочерью, как обычно. Стараюсь отвлекать ее от горящего красного огонька камеры, который, по-видимому, так и притягивает к себе ее взгляд.
– Я есть хочу! – заявляет Вера, и я понимаю, что действительно пришло время ланча.
– Тогда идем на кухню, – отвечаю я.
Вообще-то, это не так просто. Формально съемка пока еще не продлилась и тридцати минут, но на кухне, согласно нашей договоренности, снимать нельзя. Я предлагаю сделать перерыв и продолжить, когда ребенок поест. Петру любезно приглашаю пройти с нами.
– У вас красивый дом, миссис Уайт, – произносит она, по сути впервые с момента своего прихода обратившись лично ко мне.
– Спасибо.
Я достаю из холодильника арахисовое масло и желе. Вера любит сама готовить себе сэндвичи.
– Понимаю, как нелегко вам приходится, – говорит Петра и, увидев, как я изменилась в лице, улыбается. – Хотите меня обыскать, чтобы убедиться, что на мне нет микрофона?
– Нет, конечно, – отвечаю я, помня последнее напутствие Джоан: «Сохраняйте спокойствие».
Я должна тщательно выбирать слова, поскольку в закадровом тексте, который напишет Петра, наверняка так или иначе отразится то, что я сейчас скажу.
– Нам действительно нелегко, – соглашаюсь я. – Как вы, вероятно, заметили, Вера – просто маленькая девочка и никем другим она не стремится быть, что бы о ней ни думали все эти люди за нашими окнами.
За спиной Петры Вера поднимает ладошку: вокруг пластыря намазан джем, как будто отверстие снова кровоточит. Она помахивает рукой, притворяясь, что безмолвно корчится от боли. Мама, поймав мой взгляд, подбегает к Вере, стирает джем бумажным полотенцем и строго грозит ей пальцем. Я, снова сфокусировавшись на Петре, широко улыбаюсь:
– Так о чем я говорила?
– О том, что ваша дочь – обыкновенная маленькая девочка. Однако, миссис Уайт, с вами многие не согласятся.
– Другие люди вольны думать что хотят, – пожимаю я плечами. – Я не вправе им указывать, но и разделять их мнение не обязана. Прежде всего Вера – мой ребенок. А все остальное нас не касается.
Я делаю паузу, очень довольная собой. К этому моему высказыванию даже Джоан не придралась бы. Мне даже стало немножко жаль, что камера не включена.
– Перекусите с нами, миз Саганофф? – предлагаю я, доставая из холодильника пучок салата.
– Если это вас не стеснит.
Даже через несколько лет я не смогу сказать, что заставило меня произнести следующую фразу. Она просто вырвалась, как отрыжка, и я сама была ошарашена не меньше моей собеседницы.
– Ну что вы, какое стеснение?! – шучу я. – У нас сегодня только хлебы и рыбы[33].
На протяжении одной ужасающей секунды Петра Саганофф смотрит на меня так, словно я отрастила себе вторую голову, а потом, расхохотавшись, подходит к столешнице и спрашивает, не нужна ли помощь.
В среду выходит анонс очередного выпуска передачи «Голливуд сегодня вечером!» с подзаголовком «Дома у ангела»: зрителям обещают возможность увидеть жизнь Веры Уайт изнутри. К своему удивлению, я начинаю волноваться. Ведь неизвестно, в конце концов, что Петра Саганофф про нас наговорит. А это услышат миллионы людей!
В шесть часов мы обедаем. В половине седьмого я ставлю в микроволновку попкорн. Без двадцати семь мы с мамой и Верой уже сидим на диване и ждем, когда Питер Дженнингс закончит выпуск новостей и начнется шоу «Голливуд сегодня вечером!».
– Ой! – Мама ударяет себя по груди. – Я забыла дома очки!
– Какие?
– Мои. Те, без которых я мало что увижу.
Я вопросительно приподнимаю бровь:
– Они же вроде бы были на тебе сегодня после обеда? Может, на кухне поискать?
– Да нет, ты ошибаешься, я их сегодня не надевала. Я точно помню, как оставила их на кухонной столешнице у себя дома. – Она поворачивается ко мне. – Мэрайя, ты же знаешь, я боюсь водить машину в темноте. Привези их мне.
– Прямо сейчас? – переспрашиваю я, не веря собственным ушам. – Я не могу сейчас уехать, ведь передача вот-вот начнется!
– Ну пожалуйста! До моего дома пять минут езды, а то и меньше. Новости еще не закончились. Ты успеешь вернуться. А если даже не успеешь, то включишь телевизор у меня и посмотришь там.
– Почему бы тебе просто не придвинуть стул поближе к экрану?
– Потому что это для глаз вредно, – встревает Вера. – Ты сама мне так всегда говоришь.
Я обиженно поджимаю губы:
– Поверить не могу, что ты меня заставляешь сейчас куда-то ехать.
– Если бы ты со мной не пререкалась, то уже вернулась бы.
Вскинув руки – дескать, сдаюсь, – я хватаю сумочку, выхожу из дому, сажусь в машину и так быстро выезжаю на шоссе, что журналисты не успевают увязаться за мной следом.
Быстро промчавшись по улицам Нью-Ханаана, я подъезжаю к маминому дому. Оказывается, она не просто оставила очки на кухне, но и свет там не выключила. Отперев дверь, я сразу же вижу Иэна.
– Что… что ты здесь делаешь?
Он, улыбаясь, берет меня за руки:
– Одна маленькая птичка дала мне ключи.
Я качаю головой:
– Эта птичка вот такого роста, ей за пятьдесят, и она блондинка со стрижкой боб? Уму непостижимо!
Иэн обнимает меня за талию:
– Мэрайя, ей захотелось сыграть фею-крестную. Не порти ее затею.
Я прохожу по дому, задергивая все шторы. Запираю дверь, предварительно выглянув в окно и убедившись, что никакая машина меня не поджидает.
– Но мне нужно домой, ведь скоро начнется…
– В соседней комнате включен телевизор. Твоя мама вчера зашла ко мне в автодом и спросила, не хочу ли я посмотреть передачу вместе с тобой. Видимо, решила, что тебе понадобится моральная поддержка.
– Она могла бы и сама мне ее оказать, – возражаю я.
Иэн смотрит на меня обиженно:
– Но это было бы совсем не так классно.
Только сейчас до меня доходит, что сделала мама.
– Ты пытаешься сказать мне, что моя мать хочет, чтобы мы…
Иэн дотрагивается до моих волос:
– Когда вчера ночью ты разговаривала со мной по телефону, она тебя слышала. И решила, что сейчас тебе нужна хотя бы небольшая порция счастья. Ты это заслужила. – Он улыбается. – Еще она пообещала уложить Веру спать. Значит, на сегодняшний вечер она дает нам не только свой дом, но и свое благословение.
Иэн берет меня за руку, ведет в гостиную и усаживается рядом со мной на диван. Я уже смотрю не на него, а на экран: передача началась, показывают мой дом, мою дочь. Сочный голос Петры Саганофф, как мне кажется, совершенно не гармонирует с кадрами, на которых Вера раскладывает фигурки на войлочной доске. «Вот уже несколько недель мы слышим о чудесах, которые совершает эта маленькая девочка Вера Уайт», – говорит ведущая. Потом она упоминает о воскрешении моей матери и о том, как младенец, игравший у нас во дворе, исцелился от СПИДа. Показывают местную больницу и крупный снимок того малыша. После этого на экране снова появляется Вера, рядом с ней я.
– Смотришься отлично, – шепчет Иэн.
– Ш-ш-ш…
«Но пожалуй, еще большее чудо, – продолжает Петра Саганофф, – это то, как Верина мама, Мэрайя Уайт, старается сохранять спокойствие и создавать для своего ребенка уют, когда прямо за дверью бушует буря».
– Ох, – выдыхаю я и улыбаюсь сквозь слезы. – Иэн, ты слышал?
Он раскрывает руки, и я бросаюсь к нему на грудь. Смеюсь и плачу от невероятного облегчения. Телевизор я больше не смотрю. Голоса ведущей не слушаю. Руки Иэна, которые прижимают меня все крепче, блуждают по моим плечам и спине. Я беру его лицо в обе ладони и страстно целую. Через несколько секунд мы оба уже лежим на диване и тяжело дышим. Иэн расстегивает на мне рубашку и прикасается губами к моей шее. Он пока еще только дразнит меня, но я уже дошла до точки кипения. Я хочу ощущать его, радоваться ему. Трясясь, я соединяю руки у него на шее. Почувствовав перемену во мне, Иэн отстраняется так, чтобы посмотреть мне в глаза.
– Я так скучал по тебе, – шепчет он и целует меня.
Его руки зажигают во мне огонь. Это любовь, думаю я. Любовь – пространство, в котором два одиноких человека, сцепившись, как ястребы в воздухе, кружатся, опьяненные притяжением друг к другу. Любовь – место, куда ты приходишь по собственной воле, но всегда с изумлением.
Я разжимаю руки, и Иэн проникает в меня. Наши пальцы переплетаются. Он мой, мой, мой… Его волосы падают мне на глаза. Я поворачиваю голову и, уткнувшись носом в собственное плечо, чувствую, что пахну им. Как будто он уже пустил корни у меня под кожей.
Телевизор гудит, на экране калейдоскопическая испытательная сетка. Я дотрагиваюсь до шеи Иэна, до ключиц, проступающих под рубашкой… Все это я уже знаю наизусть.
– Иэн, ты когда-нибудь думал о том, что мы можем попасть в ад?
Он отстраняется и вопросительно смотрит на меня:
– С чего вдруг ты решила об этом спросить?
– Думал или нет?
Он проводит рукой по волосам и откидывает голову:
– Если человек верит в ад, он религиозен. Значит, я должен сказать «нет».
– Может, ты и должен сказать «нет», – медленно произношу я, – но это не ответ на мой вопрос.
Иэн накрывает меня своим телом и дышит мне в шею:
– Что заставило тебя вспомнить об аде? Это? – Он слегка прикусывает мое плечо. – Или это?
Нет, хочется мне ответить. Все это – рай. Я чувствую себя как на небесах, ведь раньше мне даже в голову не приходило, что кто-то, похожий на тебя, может захотеть быть со мной. Что мы можем вот так заниматься любовью. Но следом приходит другая мысль: за такое удовольствие, конечно же, придется платить. Иэн прикасается лбом к моему лбу и закрывает глаза.
– Да, – шепчет он, – иногда я думаю о том, чтобы отправиться в ад.
Хмуро глядя в телевизор, Мец выключает видеокассету, не досмотрев записанную передачу.
– Дерьмо! – объявляет он, обращаясь к стенам пустой комнаты. – Полное дерьмо!
Мэрайя Уайт переиграла его, впустив «Голливуд сегодня вечером!» к себе за кулисы, чему он, честно говоря, удивлен. Если верить Колину Уайту, то раньше эта женщина всегда прятала голову в песок при первых же признаках конфронтации. Несколько недель она скрывалась от прессы, а потом вдруг взяла и сама пригласила съемочную группу к себе в дом. За этим явно стоит стратегия, которая, как Мец вынужден признать, достаточно эффективна. Теперь ему придется нелегко: до суда остается неделя, клиент нервничает, пресса влюблена в Веру Уайт.
– Да? – отвечает Мец на стук в дверь.
В комнату заглядывает Элкленд, его молодая помощница:
– Мистер Мец, у вас найдется минутка?
Черт, еще как найдется! У него их целый вечер. Он не знает, чем их занять, чтобы повысить свои шансы в деле Уайтов.
– Конечно. – Он указывает ассистентке на стул и вяло проводит руками по лицу. – С чем пожаловали?
– Вчера я смотрела шоу «Нова» на канале Пи-би-эс.
– Поздравляю. Вы хотите стать адвокатом или среднестатистическим американским телезрителем?
– Там говорили об этой болезни. Она называется «синдром Мюнхгаузена». Если вкратце, то человек, который ею страдает, может делать так, чтобы другой человек казался физически или душевно нездоровым.
Мец выпрямляется. Он заинтригован.
– Надеюсь, эти бумаги – результат ваших предварительных исследований? – бормочет он.
Элкленд кивает:
– Это такое клиническое расстройство. Чаще всего мать что-нибудь делает со своим ребенком, чтобы привлечь внимание. Мол, смотрите, какая я заботливая мамаша: притащила дитя в отделение экстренной помощи или к психиатру.
Мец хмурится:
– Как можно искусственно спровоцировать у другого человека галлюцинации?
– Сама я не знаю, – признается Элкленд, – но нашла того, кто знает. Я взяла на себя смелость проконсультироваться со специалистом по синдрому Мюнхгаузена по телефону. Он согласен поговорить с вами о вашем деле.
Мец барабанит пальцами по столу. Маловероятно, что Мэрайя Уайт действительно страдает этим расстройством, но это не так важно. Успех в деле чаще всего зависит не от правды, а от того, удается ли ему, Мецу, нагнать дыму в нужном направлении. Лучшая стратегия для Колина – убедить судью в том, что с матерью девочки что-то не так. Тогда тому ничего другого не останется, кроме как передать опеку отцу. Можно намекнуть, будто у Мэрайи проказа, шизофрения или этот синдром Мюнхгаузена – все равно. Главное, чтобы Ротботтэм лишний раз задумался. В этом, в конце концов, нет ничего нечестного – использовать ту же тактику, которую использовала сама Мэрайя Уайт, когда пригласила к себе «Голливуд сегодня вечером!». В этом деле все зависит не от самой информации, а от ее подачи. Суды обычно не забирают опеку у матерей, если те не наркоманки, не шлюхи и не совершенно чокнутые.
– Мне нравится ваша мысль, – осторожно произносит Мец.
– Я не сказала вам самого главного, – улыбается Элкленд, – эти мамаши, у которых действительно синдром Мюнхгаузена, – патологические вруньи. Ложь – непременный симптом этой болезни. Если у такой женщины прямо спросить, не сотворила ли она чего-нибудь со своим ребенком, она будет все отрицать, причем даже очень агрессивно.
По лицу Меца медленно расплывается улыбка.
– Именно так миссис Уайт и поведет себя на перекрестном допросе.
– Именно так, – соглашается Элкленд.
Мама решила, что ей пора переехать к себе домой. Чем продиктовано такое решение, я не знаю. Может, из-за приближающегося суда, а может, ей просто надоело спать у нас в гостевой комнате. Я помогаю упаковывать мамины вещи в чемоданчик, который помню с детства.
Сейчас я складываю на кровати ее ночную рубашку, а сама мама в ванной – собирает кремы, пасты и порошки. Все это источает аромат, прочно ассоциирующийся у меня с ней. Можно было подумать, что этот родной запах помешает мне заниматься сексом в мамином доме, но он нисколько не помешал. Как ни странно, даже наоборот: воздух, пропитанный комфортом и чувством защищенности, только возбудил и меня, и Иэна.
– А я ведь так и не поблагодарила тебя, – говорю я маме, когда она выходит из ванной с косметичкой.
– Ерунда! – отмахивается она. – Не за что.
– Я не то имею в виду, что ты жила здесь с нами. А то, что тогда ты… отправила меня за очками.
Мама поднимает глаза:
– Ага! Наконец-то ты об этом заговорила!
Я чувствую, как щеки заливаются краской. Я до сих пор не могу разговаривать с мамой о своей личной жизни, не чувствуя себя при этом одиннадцатилетней девчонкой.
– Это был очень милый жест, – дипломатично замечаю я.
– Боже мой! Давай называть вещи своими именами. Это было рандеву. Свидание. Любовное…
– Предлагаю на этом остановиться, – улыбаюсь я. – Ты же моя мать.
Она дотрагивается до моей щеки. Мне немножко щекотно, как будто она держит на ладони мое детство.
– Но может быть, я успела стать тебе еще и другом?
Звучит несколько упрощенно, но, в общем-то, так и есть: две главные женщины моей жизни, мои лучшие подруги – это моя мать и моя дочь. Одну из них я чуть не потеряла несколько недель назад. Вторую могу потерять через несколько дней.
– Я нужна тебе, это ясно. Но и он тебе нужен. Так кто же, если не я, поможет тебе встретиться с ним?
Мама методично соединяет обувь в пары и укладывает в чемодан. Она прекрасна. Снаружи мягкая, а внутри стальной стержень. Через несколько десятилетий я хочу быть похожей на нее.
– Ты лучшая мама на свете, – говорю я тихо.
Накануне слушания Джоан обедает с нами. Потом, пока мама с Верой убирают со стола, мы с моим адвокатом уединяемся у меня в мастерской. Еще раз репетируем мою речь. Убедившись в том, что в зале суда я не буду запинаться, Джоан цепляется каблуками за перекладину стула и, задумчиво глядя на меня, говорит:
– Знаете, Мэрайя, для вас это будет не пикничок.
– Вообще-то, я догадывалась, – смеюсь я. – Есть места, куда я пошла бы с гораздо большей охотой.
– Я не это имею в виду, Мэрайя. Я о том, что люди начнут говорить. От Колина следует ожидать любых пакостей. А кроме него, у Меца куча свидетелей, которые вымуштрованы так, чтобы выставить вас в самом неприглядном виде.
Иэна среди них не будет, пытаюсь я убедить саму себя.
– Я уже не говорю о том, какие вопросы он станет вам задавать. Он наизнанку вывернется, чтобы вы растерялись, оступились и выглядели так, как говорили о вас его свидетели. То есть ненормальной. – Джоан подается вперед. – Не позволяйте ему ни на что вас провоцировать. Каждый день, возвращаясь из зала суда домой, напоминайте себе о том, что Малкольм Мец вас, в сущности, совсем не знает. Для него вы не человек, а средство достижения цели.
Я смотрю на Джоан и заставляю себя улыбнуться:
– Не беспокойтесь обо мне. За последнее время я отрастила себе довольно толстую шкуру.
Но при этих словах я обхватываю собственные плечи руками, как будто мне вдруг стало холодно, и чувствую, что вот-вот рассыплюсь на части.
В половине одиннадцатого раздается звонок в дверь. Я открываю ее, готовясь увидеть вспышку фотоаппарата, но вижу Колина. Взгляд у него такой, будто он удивлен не меньше моего.
– Мы можем поговорить? – после нескольких секунд молчания спрашивает он.
Мне хочется просто прогнать его или сказать ему, чтобы звонил моему адвокату, однако я киваю. У нас общее прошлое, и в каком-то смысле оно связывает нас прочнее ненависти и прочнее кровных уз.
– Хорошо. Только тихо. Вера спит.
Он идет за мной по коридору. Интересно, о чем он думает? О том, куда я дела фотографию Анд? Или о том, всегда ли плитка была такой темной? Каково это – прийти в собственный дом и не узнать его?
На кухне Колин придвигает себе стул и садится на него верхом. Я представляю себе, как возмутилась бы Джоан, если бы увидела, что я общаюсь с противником без адвоката. И все-таки я, нерешительно улыбнувшись, наклоняю голову:
– Итак, говори.
– Это убивает меня, – шумно выдыхает Колин.
Что? Стул? Возвращение в наш дом? Джессика? Я?
– Ты знаешь, Рай, почему я в тебя влюбился?
Я изо всех сил впиваюсь пальцами в край столешницы за своей спиной.
– Тебя адвокат надоумил сюда прийти?
Недоумение в расширенных глазах Колина кажется подлинным.
– Господи, да нет, конечно! Неужели ты так обо мне думаешь?
Я смотрю на него в упор:
– Теперь я уже не знаю, что думать о тебе, Колин.
Он встает, подходит к подставке для специй и трогает каждую баночку: анис, базилик, кориандр, семена сельдерея с солью, красный молотый перец, укроп.
– Ты сидела на ступеньках библиотеки, – вспоминает Колин. – Я подошел к тебе с ребятами из команды. Был шикарный весенний день, а ты корпела над учебниками. Я спросил, не хочешь ли ты пойти с нами. – Он качает головой, глядя в пол. – И ты пошла. Просто оставила книжки, сложенные стопкой, как будто тебе было все равно, кто их подберет, и отправилась с нами.
Я улыбаюсь. Со своим учебником по экономике я распрощалась навсегда. Но тогда мне казалось, что это не такая уж большая жертва. Ведь взамен я получила Колина.
– В тот день я совершила ошибку. Нужно было продолжить заниматься, – отвечаю я, возвращая на место бутылочку с лавровым маслом, которую Колин поставил на столешницу.
Он дотрагивается до моего плеча:
– Ты и правда так думаешь?
Я боюсь поднять на него глаза. Смотрю на его руку, пока он не убирает ее.
– Тебе не хотелось, Колин, чтобы я за тобой пошла. Я была нужна тебе, чтобы меня травить.
– Я любил тебя! – с яростью восклицает он.
– И долго? – спрашиваю я.
Колин делает шаг в сторону и обвиняюще произносит:
– Ты изменилась. Раньше ты была другой.
– Ты удивлен, что я не плачу в кухонное полотенце, забившись в угол? Извини, если разочаровала, – говорю я и сама понимаю: это уже перебор.
Колин продолжает наседать:
– Сколько ты продержишься на этот раз, Рай? Скоро ли начнешь искать путь к бегству в шкафчике с лекарствами? Или, пока дочь в школе, пялиться часами на бритву? Когда ты бросишь Веру?
– А ты ее не бросил?
– Я не брошу, – отвечает Колин. – Больше не брошу. Послушай, Рай, я совершил ошибку, но это произошло между тобой и мной. До того момента я всегда был рядом с Верой. На сто процентов. Да, теперь ты каждое утро гладишь нашу дочь по головке и говоришь, как сильно ее любишь. Зато раньше на тебя она не могла положиться, а на меня могла. Думаешь, Вера забыла, что, когда она была маленькой, ее мамочка по полдня валялась на диване с головной болью, или спала, наглотавшись халдола, или трепалась со своим долбаным мозгоправом, вместо того чтобы забрать ее из детского сада? – Колин поднимает трясущийся палец. – Ты ничуть не лучше меня!
– Я никогда и не говорила: «Я лучше!» В этом-то и разница между нами.
Колин смотрит на меня так зло, что мне становится страшно.
– Ты не заберешь ее у меня!
– Это ты ее у меня не заберешь, – возражаю я.
Только бы он не увидел, как меня трясет. Мы привели друг друга в такую ярость, что оба не сразу замечаем Веру. Только когда она делает судорожный вдох, мы оборачиваемся.
– Дорогая, мы тебя разбудили?
– Солнышко, – Колин расплывается в улыбке, – привет!
Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до плеча дочки, но что-то в ее взгляде останавливает меня. Вера застыла, глаза расширены от ужаса, руки, сжатые в кулачки, вытянуты по швам, лицо совсем бледненькое, нижняя губка дрожит.
– Мама?.. Папа?..
Но мы не успеваем объяснить, что между нами происходит, так как замечаем кровь, которая просачивается между Вериными пальцами.
Через несколько секунд Вера уже извивается на полу, выкрикивая какие-то непонятные мне слова.
– Или! Или! – зовет она.
– Он придет, – говорю я, хотя понятия не имею, кто это такой.
Я стараюсь не привлекать внимания к тому, что на этот раз у Веры кровоточит еще и бок. Просто придерживаю ее за плечи, чтобы она не поранилась еще сильнее. Ее ладошки оставляют на кафеле кровавые следы.
– Уэствейл-Хилл, дом восемьдесят шесть, первый поворот по левой стороне! – кричит Колин в телефон, и в его голосе слышна паника. – «Скорая» уже едет, – говорит он, положив трубку, и опускается на пол рядом со мной.
Он прижимается щекой к Вериной щечке, и на какое-то время это ее успокаивает.
– Папочка здесь, папочка о тебе позаботится…
Вера вздрагивает, потом корчится от боли. Ее голос звучит как бурная река. Слоги и неясные стоны перерастают в рыдания. У Колина отвисает челюсть. На несколько секунд он столбенеет, а потом, мобилизовавшись, снимает пиджак, заворачивает в него Веру и берет ее на руки, как делал, когда она была совсем крохой. Под звуки колыбельной, которой я несколько лет не слышала, она, к моему удивлению, затихает.
Тут в дом вбегают парамедики. Колин отходит в сторону, уступая им место. Я наблюдаю за тем, как эти люди осматривают мою дочь, и слышу то, что уже готова услышать: давление в норме, зрачки на свет реагируют, кровотечение не останавливается. В конце концов, я уже проходила это. Рука Колина обхватывает мою руку, как перчатка.
– Мы оба поедем с ней в больницу, – говорит он.
– Колин…
– Послушай, – прерывает он меня тоном, не терпящим возражений, – мне плевать, что будет в суде. Мы оба родители, значит оба поедем.
Я хочу поговорить с доктором Блумбергом с глазу на глаз, но в то же время хочу, чтобы Колин услышал то, что в прошлый раз врач сказал мне. Я хочу вырвать руку из руки Колина и встать отдельно от него. Я ужасно хочу поговорить с Иэном. Но Колин всегда управлял мной, как луна приливом, и я ловлю себя на том, что мои ноги по привычке следуют за ним в машину «скорой помощи», и там он сидит, задевая меня плечом. Когда мои глаза привыкают к темноте, я вижу змеи капельниц, вонзившихся своими иглами в моего ребенка.
В отделении экстренной помощи мы с Колином сидим на одном из уродливых диванчиков в комнате ожидания. Кровотечение удалось приостановить, и Веру повезли на рентген. Достав ее карточку, дежурный врач вызвал доктора Блумберга.
На протяжении последних тридцати минут Колин постоянно был чем-то занят. Отвечал на вопросы парамедиков и врачей, ходил из угла в угол. Выкурил три сигареты прямо за стеклянными дверями, и, пока он там стоял, луна плавно очерчивала его профиль. Теперь он сел сгорбившись рядом со мной. Я сижу, подперев голову руками.
– Думаешь, – шепчет Колин, как будто боится спугнуть свою мысль, произнеся ее вслух, – она делает это для привлечения внимания?
– Что – это?
– Ранит себя.
Я поднимаю глаза:
– Ты можешь верить таким россказням о ней?
– Я не знаю, Мэрайя. Не знаю, чему верить.
Своевременное появление доктора Блумберга спасает нас от продолжения этого разговора.
– Миссис Уайт, что случилось?
Колин протягивает руку:
– Я Колин Уайт. Отец Веры.
– Здравствуйте.
– Насколько я понимаю, вы уже осматривали мою дочь раньше? Был бы вам признателен, если бы вы посвятили меня в историю ее болезни.
Доктор Блумберг искоса смотрит в мою сторону:
– Наверное, ваша жена…
– Мы с миссис Уайт не поддерживаем отношений, – обрывает его Колин. – Я хотел бы услышать все от вас.
– Хорошо. – Доктор садится напротив и складывает руки на коленях. – Я уже проделал с Верой множество диагностических процедур, но пока не нашел медицинского объяснения ее внезапным кровотечениям.
– Это точно кровь?
– Несомненно. Мы проверили ее в лаборатории.
– Вера ранит себя сама?
– Не думаю, – отвечает доктор Блумберг.
– Тогда, возможно, кто-то другой?
– Что, простите?
– Может быть, кто-то наносит Вере эти раны?
Доктор Блумберг качает головой:
– Вряд ли, мистер Уайт. По крайней мере, это не то, что вы имеете в виду.
– Откуда вы знаете?! – кричит Колин, и в глазах у него слезы. – Откуда, черт подери?! Послушайте, я видел, как у нее случился какой-то припадок и ни с того ни с сего пошла кровь. Но вы-то должны это объяснить! Сделайте ей какую-нибудь томограмму, какой-нибудь анализ! Вы же врач! Вы обязаны разобраться, и я хочу, чтобы моя дочь оставалась здесь, пока вы не выясните, что с ней происходит. Если вы опять выпишете ее и это повторится, я подам на вас в суд за некомпетентность.
Я вспомнила, что доктор Блумберг рассказывал мне об одном человеке, которого лет сто назад госпитализировали со стигматами на ступнях. Чтобы он наверняка не мог ранить себя сам, врачи надели на него металлический ботинок. Неужели Колин и правда думает, что я разрушаю жизнь нашей дочери?
– Я не могу проводить обследование без согласия матери, – помолчав, произносит доктор Блумберг.
– У вас есть согласие отца, – холодно отвечает Колин.
– Мы положим ее, – соглашается доктор, – но нам вряд ли удастся выяснить что-то новое.
Колин удовлетворен.
– Сейчас к ней можно? – спрашивает он, вставая.
– Веру привезут в детское отделение через несколько минут. Она будет спать. Ей сделали укол успокоительного. – Доктор переводит взгляд с меня на Колина. – Утром я к ней зайду. По правилам нашей больницы на ночь с ребенком в палате может остаться только кто-то один из родителей.
Кивнув, доктор Блумберг уходит. Я расправляю плечи, готовясь к бою, но Колин, к моему удивлению, говорит:
– Оставайся ты. Вере так будет привычнее.
Мы молча идем к лифту, поднимаемся в педиатрическое отделение. Медсестра за стойкой называет номер палаты, в которую положат Веру, после того как сделают ей рентген. Мы входим в палату, Колин садится на единственный стул, я стою у окна с видом на больничную вертолетную площадку.
Через несколько минут сестра привозит Веру в кресле и помогает ей перелечь на кровать. На ручках белые бинты.
– Мамочка?
– Я здесь. – Я сажусь на край постели и дотрагиваюсь до Вериной щеки. – Как ты себя чувствуешь?
Она отворачивается:
– Хочу домой.
– Доктор считает, что тебе лучше побыть здесь, – говорю я, убирая волосы с ее лица.
Колин подходит с другой стороны и наклоняется над кроватью:
– Привет, Печенюшка!
– Привет, папа.
Он осторожно берет Верину ручку и гладит выше бинта.
– Милая, как это случилось? – спрашивает он. – Ты мне расскажи, я не буду сердиться. Ты сама поранилась? Или тебя поранил кто-то другой? Может, бабушка или священник, который к вам приходит?
– Бога ради… – вмешиваюсь я.
Колин прищуривает глаза:
– Ты не бываешь с ней рядом каждую минуту, Мэрайя, и всего знать не можешь.
– Скажи еще, что это делаю я!
Мой бывший муж только поднимает брови.
После того как Вера уснула, Колин встает:
– Слушай, извини. Просто это для меня мучительно – видеть ее в таком состоянии и не знать, чем помочь.
– Извинения с оговорками мне не нужны.
Несколько секунд Колин молча смотрит на меня.
– Разве нам обязательно общаться так?
– Нет, – шепотом отвечаю я. – Не обязательно.
Потом я вдруг оказываюсь в объятиях Колина, мое лицо прижато к его шее. Он касается лбом моего лба, и это приводит в движение целый поток воспоминаний. О мужчине, с которым я рассчитывала прожить всю жизнь и с которым завтра встречусь в зале суда.
– Я приду утром. Наверняка судья согласится перенести заседание.
– Наверняка, – бормочу я ему в грудь.
– Как бы то ни было, – тихо, словно во сне, говорит он, – я знаю, что это не ты.
После этих слов Колин в очередной раз меня покидает.
Перед тем как дописать свое рекомендательное заключение для судьи Ротботтэма, Кензи ставит в микроволновку упаковку мини-пицц и наливает себе большой бокал красного вина. Она представляет себе, что съедает целую коробку, потом еще одну, потом методично опустошает холодильник и морозилку. Пихает в себя все подряд, пока не утрачивает способность двигаться. Вот она уже и пальцем пошевелить не может. А значит, не может и работать.
Ее отчет как опекуна по назначению суда должен лежать у Ротботтэма на столе завтра утром, до начала слушания. Задача Кензи как объективного наблюдателя – заложить фундамент, опираясь на который судья будет взвешивать аргументы истца и ответчицы. Кензи делает долгий медленный глоток. В деле Уайтов столько полутонов, столько неясного, что временами она даже не знает, все ли ей хорошо видно.
Одна сторона конфликта – Колин и Джессика Уайт, новая семья, глава которой явно любит Веру. Но Кензи противна мысль о том, чтобы отдать ребенка мужчине, так по`шло изменявшему предыдущей жене. Другая сторона – Мэрайя Уайт, отягощенная эмоциональным грузом своего прошлого. Наверняка эта женщина до сих пор обманывает то ли себя, то ли дочь, а может, и ее, Кензи. Оставить Веру матери, не зная всей истории, – довольно рискованный шаг. Однако нельзя отрицать, что Мэрайя Уайт, до недавнего времени даже в собственных глазах бывшая воплощением неуверенности и ненадежности, сейчас работает над собой, меняет свою жизнь. Очевидно и то, что Вера очень привязана к матери. Но здоровая ли это привязанность? Может, девочка просто пытается оберегать маму, которая слишком слаба, чтобы оберегать ее?
Кензи ставит бокал на стол и ждет, когда курсор замигает перед первой строкой документа, потом она выключает компьютер в надежде на чудо.
В отделении интенсивной терапии немногочисленные плачущие родственники стоят у кровати восьмидесятидвухлетней Мейми Ричардсон. На прошлой неделе у нее случился удар, с тех пор она в коме. Врачи говорят, что мозг поврежден очень сильно. Поэтому сейчас семья собралась здесь, чтобы прекратить искусственное поддержание этой жизни.
Дочь сидит с одной стороны постели, муж, с которым Мейми прожила шестьдесят лет, – с другой. Он гладит покрытую пигментными пятнами руку, как будто это амулет, приносящий удачу, роняет слезы на вафельное одеяло, укрывающее худые ноги жены. Дочь смотрит сначала на врача, стоящего за аппаратом искусственного дыхания, потом на отца:
– Папа, ты готов?
Вместо ответа он наклоняет голову. Женщина уже собирается подать доктору знак, и в этот самый момент ее останавливает скрипучий голос матери.
– Изабель Луиза! – кричит Мейми, садясь. – Ради всего святого! Что это ты затеяла?
– Мама? – почти беззвучно произносит дочь.
– Мейми! – вскрикивает муж. – О боже, боже! Мейми!
Старуха выдергивает из носа трубку:
– Алберт, чего ради вы меня всем этим увешали?!
– Ляг, мама, у тебя был инсульт.
Дочь смотрит на врача, который сначала ошарашенно попятился, а теперь подскочил к пациентке и осматривает ее.
– Позовите медсестру, – просит он Алберта.
Но тот не может оторвать взгляда от женщины, без которой больше полувека не мыслил себя. Женщины, чья смерть унесла бы бóльшую часть его самого. Наконец с энергией человека, сбросившего половину своих лет, он выбегает в коридор, размахивая руками и громко сзывая медперсонал в палату, которая расположена прямо над палатой Веры Уайт.
Ночью Верина рука оказывается у меня на лице. В детском отделении интенсивной терапии родителям предоставляют раскладушки, но я решила лечь вместе с дочкой, хотя кровать и узкая. Хочу защитить ее, хочу быть рядом, если ей вдруг опять станет больно.
Вера ворочается. Я дотрагиваюсь губами до ее лба и тут же отстраняюсь: не помню, чтобы она когда-нибудь была такой горячей. Жму на кнопку над кроватью.
– Да? – отвечают мне.
– У моей дочери поднялась температура.
– Сейчас придем.
Входят медсестры с градусниками и спиртовыми губками, теребят Веру, но она даже не шевелится. Движения медиков сопровождаются какими-то странными звуками. Только через несколько секунд я понимаю, что эти тихие ритмичные стоны исходят из глубины Вериного тельца.
– Может быть, отправите доктору Блумбергу сообщение на пейджер?
– Миссис Уайт, – говорит одна из сестер, – дайте нам просто выполнять свою работу, хорошо?
Но я же мать! – хочется мне ответить. Зачем вы мешаете мне выполнять
Услышав, что температура у Веры – сто пять и пять[34], я тут же начинаю думать о заражении крови, спинальном менингите, раке. Если с моей дочкой что-то очень серьезное, почему анализ крови не показал, например, повышенного количества белых кровяных телец? А если все не так страшно, тогда откуда такой жар?
Я не хочу отходить от Веры, но иногда нужно делать то, чего не хочется. В коридоре я подхожу к стойке медсестры и спрашиваю, можно ли воспользоваться телефоном. В Вериной палате сейчас слишком много людей, чтобы я могла звонить оттуда. Порывшись в сумочке, я достаю маленькую зеленую бумажку с номером, набираю его и с трудом заставляю себя произнести:
– Джессика, это Мэрайя Уайт. Передайте, пожалуйста, Колину, что Вере стало хуже.
Когда Малкольм Мец приезжает в свой офис, волосы у него все еще мокрые, а глаза красные после душа. Элкленд, пятьсот раз извинившись, вызвала его после того, как в вестибюль ворвался Колин Уайт, разъяренный, словно вырвавшийся из клетки тигр. От всего этого Мец, мягко говоря, не в восторге. На работе он предпочитает выглядеть безукоризненно, особенно в те дни, когда выступает в суде. До начала сегодняшнего слушания еще почти пять часов, но, поскольку ему не дали выспаться, у него все равно теперь будет такая физиономия, будто он всю ночь пил. При виде клиента Мец вздрагивает: волосы у Колина взъерошены, пиджак измят, а на рукаве… неужели кровь?
– Боже! – восклицает адвокат. – Вы выглядите еще хуже, чем я.
– Да, – отвечает Колин, даже не удосуживаясь взглянуть на Меца, – в том-то и дело. Ей плохо, она в этой чертовой больнице! И что бы вы там ни говорили, люди смотрят телевизор и все это влияет на судью. Вспомните то бостонское дело, когда няньку судили за убийство младенца! Я плачу вам дикие деньги не для того, чтобы проиграть. И я вам точно говорю, Малкольм: с ней это происходит, я своими глазами видел. Кто-то или что-то заставляет ее болеть.
– Погодите, кто болеет? Кто в больнице? – спрашивает Мец.
Колин смотрит на него как на сумасшедшего:
– Вера.
– Вера в больнице? – переспрашивает Мец, вытаращив глаза.
– У нее началось кровотечение. Прямо на моих глазах. Она просто стояла, а потом… – Колин трясет головой. – Господи, только бы они смогли действительно помочь ей, а не просто накачать лекарствами! Только бы выяснили, в чем дело! Ведь кровь у человека не может пойти просто так!
Мец останавливает клиента, подняв руку, и уточняет:
– Ваша дочь в больнице.
– Да.
– Под наблюдением.
– Да.
По лицу Меца расплывается улыбка.
– Так это же прекрасно! – Взгляд Колина вынуждает его торопливо добавить: – Я хотел сказать, что мы сможем извлечь из этого пользу для нашего дела.
Пока Элкленд вкратце рассказывает клиенту о синдроме Мюнхгаузена, Мец думает: в свое время, когда он подал ходатайство о том, чтобы Веру Уайт срочно изолировали от матери, он действовал наугад, не рассчитывая всерьез на успех. Теперь оказывается, что это был гениальный ход.
– Только представьте себе, – объясняет Мец, – сегодня же мы входим к судье и подаем срочное прошение: дескать, жизнь ребенка подвергается большой опасности. Умоляем, оградите девочку от влияния Мэрайи Уайт. Мы об этом уже просили, но в тот раз Ротботтэм решил, что мы блефуем, и оставил вашу дочь с матерью. Теперь из-за этой его ошибки Вера попала в больницу. Я расскажу о синдроме Мюнхгаузена и пообещаю предоставить необходимое заключение нашего эксперта. Психиатр, мол, считает, что ребенка нужно изолировать от матери судебным решением. Ротботтэм почувствует себя виноватым в том, что проигнорировал наш первый сигнал, и на этот раз сделает так, как просим.
– Что-то раньше я никогда не слышал про этот синдром Мюнхгаузена, – хмурится Колин.
– Я тоже, – улыбается Мец. – Но к концу разбирательства мы станем специалистами по этому заболеванию.
– Не знаю, Малкольм… – качает головой Колин. – Мэрайя… она, наверное, иногда бывает действительно чересчур поглощена собой, но чтобы она сознательно нанесла Вере какой-то ущерб – это нет.
– Мистер Уайт, – вмешивается Элкленд, покусывая губу, – насколько я поняла из специальной литературы, суть этого расстройства именно в том, что человек кажется очень неравнодушным, даже идеальным родителем, а на самом деле причиняет ребенку вред.
– Но вчера вечером, – медленно произносит Колин, – я стоял в двух футах от Веры и видел, как у нее пошла кровь. Она ничем себя не колола, ни к чему вообще не прикасалась. А Мэрайя стояла еще дальше от нее, чем я. Но вы говорите… вы думаете…
Мец мотает головой:
– Колин, вопрос не в том, что думаем мы с вами, а в том, какую мысль мы хотим внушить судье.
Кензи, уснувшую возле ноутбука, будит телефонный звонок.
– Миз ван дер Ховен… – говорит вкрадчивый голос, когда она берет трубку.
Даже спросонья невозможно не узнать Малкольма Меца.
– Не рановато ли вы сегодня начали рабочий день?
– Пять утра – самое работоспособное время.
– Я не знала.
Усмехнувшись, Мец спрашивает:
– Полагаю, вы уже отослали свое заключение?
У Кензи внутри как будто что-то обрывается, когда она смотрит на пустой экран компьютера.
– Наверное, – продолжает адвокат, – вы уже отправили судье отчет по факсу, чтобы до начала слушания он успел с ним ознакомиться. И все-таки я считаю себя обязанным кое о чем поставить вас в известность.
– О чем же, мистер Мец?
– Этой ночью Вера Уайт была госпитализирована.
Кензи резко выпрямляется:
– Что?!
– Насколько мне известно от моего клиента, у нее снова стали кровоточить руки, причем теперь ее состояние тяжелее, чем в прошлый раз.
– Боже мой! Кто с ней сейчас?
– Судя по всему, мать. – Помолчав несколько секунд, Мец продолжает: – Но я считаю нужным известить вас о нашем намерении это исправить. Я буду просить судью подписать приказ, запрещающей Мэрайе Уайт контактировать с ребенком. У меня есть основания подозревать, что именно она вредит здоровью Веры.
– Вы располагаете доказательствами? – спрашивает Кензи.
– Я пришел к выводу, что миссис Уайт страдает определенным психическим расстройством. Эксперт, которого я привлек к этому делу, со мной согласен.
– Понятно.
– Вы в любом случае узнали бы о произошедшем. Просто я подумал, что, вероятно, вы хотели бы получить эту информацию до начала судебного разбирательства. – С этими словами Мец кладет трубку.
Кензи включает компьютер и ждет, когда загорится экран. Свет монитора заставляет ее поморщиться: слишком много энергии сразу. И вот она начинает торопливо печатать, надеясь, что успеет навестить Веру до начала слушания. Надеясь на то, что, если девочку действительно посещает некое небесное существо, оно приехало вместе с ней в машине «скорой помощи» в больницу, а оттуда сопроводит ее в новый, безопасный дом. Кензи пишет:
Глава 14
…Других спасал, а Себя Самого не может спасти…
Когда Вера родилась, Мэрайе потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к материнству и перестать изумляться при виде младенца, спящего рядом с ней или сосущего ее грудь. Иногда ей становилось просто страшно: годы тянулись перед ней, как красные линии дорог на карте, и каждый поворот таил в себе множество опасностей. На Вериной жизни пока еще не было ни единого пятнышка, ни единого шрама. Задача Мэрайи заключалась в том, чтобы оберегать эту незапятнанность.
Но очень скоро она поняла, что ей не справиться. Разве она могла хотя бы с натяжкой считаться хорошей матерью, будучи в той же мере до мозга костей уязвимой, в какой ее ребенок до мозга костей совершенен? Каждая доля секунды таила в себе угрозу бесчисленных ошибок и происшествий: от падения соски в канаву до землетрясения. Иногда Мэрайя читала все это на личике младенца. Потом ее зрение прояснялось, и тогда она видела только любовь, глубокую, как колодец, – такой, что, сколько ни пытайся, до дна не доберешься. Остается только, затаив дыхание, с трепетом смотреть в эту пропасть.
Вера шевелится во сне, и Мэрайя тут же поворачивается к ней. Забинтованная ручка Веры бессознательно шарит по больничной постели и находит мамину руку. Тогда девочка успокаивается.
Мэрайе вдруг приходит в голову, что, возможно, именно такие моменты и определяют хорошего родителя. Настоящая мать понимает: как ни старайся, тебе не под силу уберечь ребенка от трагических случайностей, ошибок и ночных кошмаров. Может быть, твоя работа заключается не в том, чтобы останавливать его, а в том, чтобы смотреть, как он несется во весь опор, и лишь стараться смягчать боль падений.
Мэрайя зажимает себе рот рукой, потому что если она не будет этого делать, то громко разрыдается или крикнет ни в чем не повинным медсестрам, чтобы оставили ее ребенка в покое.
– Не понимаю, – тихо говорит Милли, стоя рядом с дочерью в нескольких футах от кровати Веры. – Она никогда раньше так сильно не болела. Может, плюс к кровотечению она подхватила еще и какой-нибудь вирус?
– Вирус тут ни при чем, – шепчет Мэрайя. – Просто она умирает.
Милли вздрагивает:
– Чего это ради тебе приходят в голову такие мысли?
– Посмотри на нее.
Верино личико почти такое же белое, как больничная простыня, на которой она лежит. Перебинтованные руки продолжают кровоточить. Температура колеблется от 104 до 106 градусов по Фаренгейту, и ничто не помогает: ни прохладные ванны, ни обтирание спиртом, ни внутривенные уколы жаропонижающего. Неподвижным тревожным взглядом Мэрайя следит за тем, как Верины ноздри слегка шевелятся в такт слабому биению сердца.
Милли, сжав губы, выходит в коридор, к стойке дежурной медсестры.
– Колин Уайт звонил? – спрашивает она, зная, что в палате телефон отключен, чтобы звонки не будили Веру.
– Нет, миссис Эпштейн. Как только позвонит, я вас сразу же позову.
Вместо того чтобы вернуться к внучке, Милли идет дальше по коридору, прислоняется к стене и закрывает лицо руками.
– Миссис Эпштейн?
Быстро вытерев слезы, она видит доктора Блумберга и, шмыгнув носом, говорит:
– Не обращайте на меня внимания.
Они синхронно идут, замедляя шаг по мере приближения к Вериной палате.
– С прошлой ночи были какие-нибудь изменения?
– Я не заметила, – отвечает Милли, останавливаясь у порога. – Меня тревожит состояние Мэрайи. Может, вы сможете что-нибудь сказать?
Доктор Блумберг, кивнув, входит в палату. Мэрайя, на долю секунды подняв глаза, видит, что медсестры расступаются, подпуская его к кровати. Он пододвигает стул и садится:
– Как вы?
– Мне бы больше хотелось поговорить с вами о Вере, – отвечает Мэрайя.
– Ну, я пока не знаю, чем ей помочь. А вот вам… Вы, может быть, хотите принять снотворное?
– Я хочу, чтобы Вера проснулась и отправилась вместе со мной домой, – твердо произносит Мэрайя, не отрывая взгляда от ушной раковины дочери.
В пору Вериного младенчества она иногда смотрела, как кровь течет по жилкам под тоненькой кожей, и ей казалось, что она видит кровяные клетки, видит энергию, циркулирующую по крошечному тельцу.
Доктор Блумберг сжимает руки, опершись локтями о колени:
– Мэрайя, я не знаю, что с ней. Сегодня мы сделаем новые анализы. И я позабочусь о том, чтобы ей было относительно комфортно. В этом вы можете на меня положиться.
– Вы хотите понять, что с ней происходит? – Мэрайя в упор смотрит на доктора. – Она умирает. Я это почему-то вижу, хотя у меня и нет медицинского образования.
– Она не умирает. Если бы все было настолько плохо, я бы вам сказал.
Мэрайя снова переводит горячечный взгляд на лицо дочери: на носик, на синие круги у нее под глазами – и наклоняется так низко, чтобы только Вера могла слышать тихие слова:
– Не бросай маму. Не смей! Ты не отворачивалась от меня раньше. Не отворачивайся и теперь.
– Мэрайя, милая, нам пора в суд. – Милли постукивает по наручным часам. – Уже десять.
– Я не пойду.
– У тебя нет выбора.
Мэрайя разворачивается так резко, что ее мать делает шаг назад.
– Я никуда не пойду! Не оставлю Веру. – Она дотрагивается до щеки дочери. – И выбор у меня есть.
Перспектива сразиться в зале суда с печально известным Малкольмом Мецем не повлияла на привычный уклад жизни Джоан Стэндиш, если не считать одного небольшого нововведения – пятнадцати минут упражнений для ягодиц. Каждое утро между питьем кофе и чисткой зубов она стала, стиснув челюсти и потея, выполнять серии приседаний и выпадов. Делая их, Джоан представляет себе, как выиграет дело и торжествующе покинет зал суда, покачивая попой, а Мец, разинув рот, будет глядеть ей вслед.
Утром первого дня слушаний она, как обычно, выполняет свои упражнения и принимает душ. Потом достает из шкафа красный шерстяной костюм – консервативный, но яркий. Джоан не упустит ни единой возможности отвлечь внимание от Малкольма Меца.
Поглощая глазированные пшеничные подушечки, Джоан вспоминает, что нужно заправить машину, и хвалит себя за предусмотрительность. Если Мец, в отличие от нее, не позаботится о топливе заранее, он, глядишь, минут на десять опоздает. Джоан осторожно, чтобы не забрызгать одежду, моет руки, берет собранный накануне портфель.
Она выходит из дому с двадцатиминутным запасом. Ей кажется, что приехать в суд пораньше никогда не помешает. Через секунду ее домашний телефон звонит, но она уже не слышит этого.
Кокон профессионального спокойствия, в который закуталась Джоан, рушится, когда к ней подбегает взволнованная Милли Эпштейн.
– Надеюсь, вы скажете, что Мэрайя в туалете? – c надеждой говорит адвокат.
– Нет, в больнице. Я пыталась до вас дозвониться.
– Что с ней?
– Не с ней, а с Верой. Малышке очень плохо, и Мэрайя отказывается от нее отходить.
– Черт! – бормочет Джоан.
В этот самый момент Колин Уайт, Малкольм Мец и его молодая помощница входят в зал и занимают свои места.
– Джоан, у меня припасен для вас анекдот: в чем разница между адвокатом и сомом? – вежливо интересуется Мец.
– Не сейчас, – отвечает Джоан, краем глаза видя, что, хотя обычно при рассмотрении дел об опеке зрителей бывает очень немного, сегодня зал набит журналистами, и это не может не нервировать.
– Один питается всякой дрянью со дна, а другой – рыба, – смеется Мец. – Поняли юмор?
– Говорите о себе, Малкольм, – отвечает Джоан, доставая папки из портфеля.
– Всем встать! Суд идет! Председательствует судья Э. Уоррен Ротботтэм!
Джоан встает, стараясь как можно дольше не поднимать глаза. Быстро пролистав лежащие перед ним бумаги, Ротботтэм смотрит сначала на адвоката истца, потом на адвоката ответчицы:
– Миз Стэндиш, вы что-то потеряли?
– Клиентку, Ваша честь. Разрешите к вам подойти?
– Я так и знал, – вздыхает судья, – что обязательно возникнут проблемы. Подойдите.
Мец тоже приближается к судье. Вид у него как у кошки, только что слопавшей канарейку.
– Ваша честь, – начинает Джоан, – произошло нечто непредвиденное и ужасное. Прошлой ночью дочь Мэрайи Уайт госпитализировали. Моя клиентка находится рядом со своим ребенком и поэтому не смогла явиться на разбирательство. Я прошу отложить слушание до того момента, когда девочка будет выписана.
– Вера Уайт в больнице? – Ротботтэм смотрит на Меца, ожидая подтверждения; тот пожимает плечами. – Она умирает?
– Надеюсь, что нет, – отвечает Джоан. – Но насколько мне известно, у нее кровотечение, необъяснимое с точки зрения медицины.
– Так называемые стигматы, – вмешивается Мец.
– Врачи пока не сделали такого заключения, – одергивает его Джоан.
– Ах да, конечно. Заключение может оказаться и похуже.
Ротботтэм хмурится:
– Мистер Мец, если мне понадобится переводчик, я сразу же обращусь к вам. – Он оборачивается к Джоан. – Девочка в критическом состоянии?
– Я… я думаю, да, Ваша честь.
– Понимаю. Однако отец ребенка все-таки изыскал возможность явиться в зал суда. От матери я ожидаю того же. Ее присутствие необходимо, поскольку даром ясновидения я не обладаю. К тому же до Рождества в моем расписании нет ни одного окна. Поэтому просьба о переносе слушания отклоняется. Даю вам двадцать минут, чтобы обеспечить явку вашей клиентки. В противном случае я отправлю к ней пристава, который доставит ее сюда насильственно. Мы продолжим в десять часов тридцать минут.
– Прежде чем она пойдет искать ответчицу, Ваша честь, мне нужно судебное постановление, – заявляет Мец.
– Вам нужно? – сухо переспрашивает судья.
– Ваша честь, в этом деле время очень дорого. Мне необходимо сегодня же утром получить документ, от которого зависит жизнь или смерть девочки.
– С какой стати?! – негодует Стэндиш. – Экстренное слушание? Сейчас?
– Потому-то оно и называется экстренным, Джоан, – ощеривается Мец.
– Значит, так, – объявляет Ротботтэм, – я хочу видеть вас обоих у себя в кабинете. Немедленно.
Джоан возвращается к своему столу, забирает блокнот и, проводив взглядом судью, бежит к выходу. Увидев в коридоре Милли, кивком подзывает ее. Как свидетельница, она имеет право присутствовать в зале суда, только когда ее пригласят для дачи показаний. В остальное время должна находиться поблизости.
– Делайте что хотите, но приведите Мэрайю! – шипит адвокат. – Когда я выйду из этого кабинета, лучше ей быть уже здесь. Не то ее притащит сюда полиция.
Прежде чем Джоан входит в кабинет судьи, Мец успевает занять самое удобное кресло. Дождавшись, чтобы Стэндиш тоже села, Ротботтэм говорит:
– Что вы творите, Малкольм? Здесь вам не Манчестер, не Нью-Йорк и не цирк, в котором вы привыкли давать представления. Это Нью-Ханаан, молодой человек. Эффектными позами здесь ничего не добьешься.
– Ваша честь, я и не думал позировать. Мне и в самом деле нужен судебный приказ, запрещающий Мэрайе Уайт контактировать с ребенком.
Джоан смеется:
– Придите в себя, Малкольм!
– Ваша честь, отвечать на подобные реплики оппонентов – ниже моего достоинства. Предлагаю говорить по существу. Когда наносимый девочке ущерб ограничивался кровоточащими ранами на руках, я уже был достаточно встревожен. Но сейчас она в критическом состоянии. Мы взяли на себя смелость связаться с экспертом, который в данный момент едет сюда с Западного побережья. Он объяснит вам, что Мэрайя Уайт демонстрирует классические симптомы синдрома Мюнхгаузена – психического расстройства, под влиянием которого она причиняет вред собственной дочери.
Джоан щурится, как если бы почуяла крысу. Она не так наивна, чтобы подумать, будто этот замысел родился в голове Меца за одну ночь. Он вынашивал его долго – достаточно долго, чтобы она, Стэндиш, успела допросить приглашенного им специалиста под присягой. Возникновение этого свидетеля – никакая не неожиданность, по крайней мере для самого Меца. Но он изображает невинность, пылающую праведным гневом.
– Это сложное расстройство. Чаще всего мать сама наносит ущерб психологическому или физическому здоровью ребенка, чтобы привлечь к себе внимание. И если ее не изолировать, то может произойти все, что угодно: паралич, кома, даже смерть. Естественно, такие обстоятельства определяют то, кто должен получить опеку над девочкой в долгосрочной перспективе, но пока соответствующее решение не принято, я убедительно прошу вас, Ваша честь, защитить Веру на время разбирательства, подписав запретительное постановление в отношении Мэрайи Уайт.
Дождавшись, когда Мец договорит, Джоан хохочет:
– Ваша честь, неужели вы позволите ему отделаться такой басней?
Мец даже взглядом ее не удостаивает:
– Прислушайтесь к фактам, Ваша честь. Изолировать девочку от матери необходимо в том числе и для того, чтобы достаточно определенно установить, страдает ли она синдромом Мюнхгаузена. Психиатры именно так и поступают: лишают больную женщину доступа к ребенку, и тот внезапно выздоравливает. – Мец подается вперед. – Ваша честь, что вы теряете? Для вас эта ситуация беспроигрышна: если Мэрайя Уайт психически здорова, с Верой ничего страшного не произойдет. Она же остается в больнице, под наблюдением врачей. Если окажется, что у миссис Уайт и в самом деле синдром Мюнхгаузена, вы спасете девочке жизнь. Разве кто-нибудь пострадает оттого, что вы подпишете временное постановление, действующее до тех пор, пока мой эксперт не даст показания, на основании которых вы примете самостоятельное решение?
Ротботтэм поворачивается к Джоан:
– Стэндиш, у вас есть что на это сказать?
Она смотрит сначала на Меца, потом на судью:
– Все это полная ерунда, Ваша честь. Во-первых, моей клиентки сейчас здесь нет именно потому, что она, в отличие от истца, ставит здоровье дочери выше собственных интересов. Своим желанием остаться у постели больного ребенка она заслуживает похвалы, а не запретительного постановления. Во-вторых, мистер Мец пытается обратить материнскую преданность Мэрайи Уайт ей же во вред с помощью низкопробного трюка с новоизобретенной болезнью. Я о таком синдроме никогда не слышала. Даже не знаю, как это чертово название пишется. Заседание, к которому я готовилась, не подозревая ни о каком синдроме, начинается через полчаса. И тут вдруг мистер Мец чудесным образом извлекает из рукава таинственный диагноз. Откуда у него такие познания в психиатрии, если сам он не медик? Лично мне нужно время, чтобы изучить необходимые материалы и достойно ответить.
– Эм, ю, эн… – медленно проговаривает Мец.
– Перестаньте!
Он поднимает руку, насмешливо изображая обиду:
– Я просто хотел подсказать вам, как пишется это чертово название.
– Я еще не закончила, Мец. – Джоан поворачивается к судье. – Он не может взять свидетеля из ниоткуда в день… нет, даже в минуту начала слушания. Это против всяких правил.
Судья Ротботтэм обращается к Мецу:
– Если опустить эффектные фразы, которые вы наверняка намеревались включить клиенту в счет, то сколько времени вам понадобится, чтобы представить суду всех ваших свидетелей?
– Не знаю. Вероятно, сегодняшнего дня не хватит.
Подумав, Ротботтэм говорит:
– Хорошо. Я подпишу запретительное постановление на ближайшее время. Будем действовать по обстоятельствам. Мы начнем разбирательство, и своего специалиста по Мюнхгаузену вы, мистер Мец, оставите напоследок. Когда до него дойдет очередь, мы прервемся, снова соберемся на совещание и спросим миз Стэндиш, готова ли она допросить этого свидетеля, или ей нужно еще время.
– Я думаю, для всех будет лучше, если эксперт-психиатр выступит первым…
– Вам повезло, что я вообще позволил вам включить его в список. Точка. Значит, так мы и поступим. По-моему, все хорошо: ребенок в безопасности, Джоан получает как минимум день на подготовку, а что вы, Мец, думаете, меня, если честно, нисколько не волнует. – С громким хрустом размяв суставы пальцев, судья жестом указывает на дверь. – Начнем?
Ранним утром того же дня отец Макреди входит в Верину палату. Девочка, утыканная трубками, лежит неподвижно, словно мертвая, а мать дремлет, держа ее за руку. Священник на несколько секунд останавливается на пороге. О том, что Веру увезли на «скорой», он узнал от одной из прихожанок и сразу же решил навестить больную, но, видимо, сейчас неподходящий момент для визита. Он осторожно пятится в коридор, и звук его шагов по линолеуму заставляет Мэрайю, вздрогнув, проснуться.
– О! – хрипло произносит она и прокашливается, потом, очевидно, понимает, что посетитель – не тот, кого она ждала. – Зачем вы пришли?
По ее реакции отец Макреди догадывается: Мэрайя думает, будто его пригласили к Вере как к умирающей. На самом деле соборовать девочку он не может, поскольку она не католичка, однако вмешиваться в ее жизнь это ему до сих пор не мешало.
– Я пришел как друг, а не как священник, – говорит отец Макреди, садясь рядом с Мэрайей на стул.
Он смотрит на осунувшееся личико Веры и поражается тому, какие страсти разгорелись вокруг такого маленького существа.
– Опять ручки?
Мэрайя кивает:
– Только теперь у нее очень высокая температура. И обезвоживание. И приступы с криками. – Она проводит ладонями по лицу. – В этот раз все гораздо хуже, чем в прошлый.
– Приступы?
Мэрайя содрогается:
– Колин и я… мы вдвоем еле удержали ее. Несколько недель назад, когда все это началось, она тоже потеряла сознание. Но теперь… теперь ей еще и больно.
Отец Макреди тихонько гладит Верину щеку, бормоча:
– Или́, Или́! лама́ савахфани́?
Услышав эти слова, Мэрайя застывает:
– Что вы сказали?
Священник удивленно оборачивается:
– Вообще-то, это на древнееврейском.
Мэрайя вспоминает, как предыдущей ночью Вера звала какого-то Или. Потом еще что-то произносила сквозь стон – может быть, и то же самое, что сейчас сказал отец Макреди. Когда Мэрайя говорит ему об этом, он отвечает:
– Я процитировал Евангелие от Матфея, главу двадцать семь, стих сорок шесть.
– Вера не говорит на древнееврейском.
– Зато Иисус говорил. Это был его язык. Перевод такой: «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Апостол Матфей сообщает нам, что Христу было нелегко принять Свой жребий. В последний момент Он пожелал знать, зачем Бог заставил Его пройти через такие страдания. – Помолчав, отец Макреди смотрит на Мэрайю. – Кровь, боль, слова из Евангелия… Похоже на экстаз.
– Скорее на агонию.
– Я имею в виду экстаз религиозный. Тот, который наблюдался у большинства признанных стигматиков. Без этого состояния стигматы – это не стигматы, а просто раны на руках.
В этот момент Вера шевелится, и одеяло сползает с нее, открывая кровоточащий бок. Отец Макреди ахает:
– И это тоже?!
Мэрайя кивает. Он чувствует, что прямо-таки просиял, и понимает, как это неуместно. Но Верина рана располагается точно в том же месте, где Иисус был пронзен копьем. От этой мысли у священника кружится голова. Успокоившись, он призывает на помощь свои профессиональные пастырские навыки и объясняет:
– Мэрайя, Вера страдает не от собственной боли. Судя по тому, что вы рассказали, она переживает крестные муки Христа.
– Почему именно она?
– А почему именно Он? – тихо спрашивает отец Макреди. – Мы не знаем, почему Господь обрек Своего единственного сына умирать за наши грехи. Не знаем мы и того, зачем Бог заставляет одних людей испытывать Страсти Христовы, в то время как другие даже не могут их понять.
– «Страсть», – повторяет Мэрайя с горечью. – «Экстаз». Тот, кто дал этому состоянию такие названия, сам, видимо, его не испытывал.
– Слово «страсть» имеет общий корень со словом «страдание».
Мэрайя отворачивается, не желая слушать добросовестных назиданий священника. Страсть. Мэрайя еще раз повторяет это слово и думает об Иэне, о Колине, о Вере. Неужели любовь, земная или небесная, всегда неразрывно связана с болью?
Когда приходят медсестры, чтобы отвезти Веру на очередной рентген, Мэрайя прощается с отцом Макреди. Если честно, ей до него дела нет. Как и до того, испытывает ли ее дочь Страсти Христовы или собственные страдания. Она хочет только одного – чтобы это закончилось.
Медсестры катят Верино кресло к лифту. Время от времени девочка вскидывает поникшую голову, то просыпаясь, то опять проваливаясь в сон. Рука Мэрайи лежит на ее плече. Выйдя на третьем этаже, они ждут, пока одна из сестер не выяснит, куда ехать дальше. Какого-то мужчину быстро везут на каталке в отделение экстренной помощи. К нему сбегаются врачи, крича что-то про дефибрилляцию и операционную номер три. Мэрайя вздрагивает, вспомнив сердечный приступ Милли. Когда больного провозят мимо Веры, его рука, свесившаяся с носилок, задевает ее колени. Но Вера, продолжая тихо стонать, как будто даже не замечает этого.
– Мэрайя! – Она не отвечает, тогда мать берет ее за плечи и встряхивает. – Ты слышала, что я сказала?
– Ма, поезжай ты. А я постараюсь попозже…
– Ты не понимаешь. Если ты сейчас не встанешь и не выйдешь в эту дверь, полиция вытащит тебя силком. – Милли наклоняется над дочерью. – Если ты не явишься в суд, Колин заберет Веру.
Последняя фраза выводит Мэрайю из оцепенения.
– Нет, – говорит она, медленно поднимаясь на ноги. – Он не сможет.
Милли тормошит дочь, ускоряя процесс пробуждения, и с материнской ловкостью надевает на нее пальто.
– Сможет. Если ты его не остановишь.
– Все, – вздыхает доктор Уркхарт, кардиохирург.
Он стягивает с себя перчатки и выворачивает их, так что внутри остается кровь из грудной клетки пациента.
– Девять пятьдесят восемь, – говорит медсестра и, слегка поскрипывая ручкой, записывает время смерти.
У доктора трясутся руки. Десять минут ручной стимуляции ничего не дали. Тогда Уркхарт раскрыл больному грудь и удивился, что бедняга протянул так долго. Правая коронарная артерия закупорена на восемьдесят процентов, левая – на семьдесят пять. Мистера Эверсли мог прикончить любой ломтик бекона. Краем глаза хирург видит, как врач-резидент начинает готовить тело к прощанию с родственниками. Доктор стонет: самое тяжелое для него впереди. Нет ничего хуже, чем в преддверии Рождества сообщать людям, что член их семьи умер на операционном столе.
Доктор Уркхарт берет карточку пациента, чтобы своей росписью удостоверить смерть, и успевает даже щелкнуть шариковой ручкой, но в этот самый момент голос врача-резидента останавливает его:
– Доктор Уркхарт, посмотрите!
Хирург смотрит на монитор, секунду назад показывавший прямую линию, а теперь оживший. Потом переводит взгляд на незашитую грудную клетку, внутри которой яростно бьется совершенно здоровое сердце.
– Всем встать! Суд идет! Председательствует Его честь Э. Уоррен Ротботтэм!
Наполняя зал гулкими звуками тяжелых шагов и бряканьем мелочи в кармане, судья проходит к своему месту и бросает беглый взгляд на собравшихся зрителей. Он слышал, будто желающих присутствовать на заседании оказалось так много, что приставам пришлось разыгрывать свободные места в лотерею.
Мэрайя Уайт, слава богу, здесь. Сосредоточенно смотрит на руки, как будто боится, что они, вспорхнув, выдадут ее волнение. С нее Ротботтэм опять переводит взгляд на зрителей.
– Давайте сразу проясним ситуацию. Я не настолько глуп или наивен, чтобы думать, будто этому столпотворению в зале я обязан своему профессионализму или внезапному интересу средств массовой информации к рутинным разбирательствам по вопросам опеки. Я знаю, кто вы все такие и зачем сюда явились. Но здесь вам не телестудия, а зал суда, и Бог здесь я. – Ротботтэм, расставив руки, хватается за края стола. – Если я увижу, что кто-то достал камеру, или услышу, что кто-то слишком громко кашлянул, если во время допроса свидетелей кто-нибудь зааплодирует или свистнет, я немедленно прикажу очистить зал. Можете цитировать это в своих газетах.
Репортеры переглядываются, закатывая глаза.
– Адвокаты, – продолжает Ротботтэм, – я надеюсь, за истекшие полчаса у вас не созрело новых срочных ходатайств?
– Нет, Ваша честь, – отвечает Мец.
Джоан мотает головой.
– Превосходно. Тогда начинайте.
Малкольм встает, сжимает плечо Колина, поправляет пуговицу на пиджаке и, подойдя к трибуне возле стенографистки, слегка поворачивает ее к публике.
– Что вы делаете, мистер Мец? – спрашивает судья.
– Ваша честь, я знаю, что традиционный порядок разбирательств по вопросам опеки этого не предполагает, и все же я приготовил небольшую вступительную речь.
– Вы видите здесь присяжных? Лично я не вижу. А сам я уже знаю об этом деле не меньше вашего.
Мец устремляет на судью невозмутимый взгляд:
– Я имею право произнести вступительное слово и буду официально протестовать, если вы, Ваша честь, мне это запретите.
Судья думает о том, что если бы он последовал совету жены и пять лет назад подал в отставку, то сейчас он мог бы смотреть, как волны накатывают на пляж во Флориде, или ехать в доме на колесах к какому-нибудь национальному парку, или слушать Бетти Бакли на Бродвее. Вместо этого он вынужден торчать тут и наблюдать, как Малкольм Мец выделывается перед аудиторией, потому что ему, Ротботтэму, совершенно не нужно, чтобы у этого нахала появилось основание для апелляции.
– Миз Стэндиш, вы не возражаете? – спрашивает судья.
– Нет, Ваша честь. Мне даже любопытно.
Ротботтэм наклоняет голову:
– Говорите кратко, адвокат истца.
Несколько секунд Мец молчит, делая вид, будто подбирает слова, которые на самом деле твердо зазубрил еще неделю назад.
– Когда мне было семь лет, – начинает он, – мы с моим папой часто ездили на рыбалку. Он учил меня выбирать лучших червей из перевернутого пласта земли, насаживать их на крючок, доставать из воды полосатого окуня – красивейшее существо… Потом мы вдвоем, только отец и я, шли в закусочную, которая располагалась недалеко от пруда, папа покупал мне рутбир, мы садились у дороги и считали проходящие машины. А дома нас ждал вкусный ланч: иногда суп, иногда сэндвичи с ветчиной… Пока мама накрывала на стол, я искал пауков под крыльцом или ложился на спину и смотрел на облака. А знаете ли вы, что в свои семь лет делает Вера Уайт? Она лежит на больничной кровати, и многочисленные трубки тянут кровь из ее тельца. Она испытывает нестерпимую боль, душевную и физическую. С нее не спускает глаз целый батальон врачей и медсестер, а люди, собравшиеся на улице, ждут известий о ее здоровье. И я спрашиваю вас: нормально ли это – так проводить детство? – Мец печально качает головой. – Я думаю, нет. По сути говоря, с некоторых пор этого ребенка вообще лишили возможности быть ребенком. Именно поэтому отец девочки, мой клиент, создал для нее комфортные условия в своем доме и с распростертыми объятиями ее ждет. Он хочет оградить дочь от дурных влияний, которые довели ее до такого состояния и, более того, продолжают угрожать ее жизни.
– Ясно! – рявкает Ротботтэм. – Подойдите!
Оба адвоката приближаются к судье. Он прикрывает микрофон рукой и говорит:
– Мистер Мец, позвольте дать вам совет. Ваши излияния, рассчитанные на прессу, все равно никак не повлияют на решение, которое я приму. Так что закругляйтесь, не испытывайте мое терпение.
Мец возвращается к трибуне и, прокашлявшись, завершает свою речь:
– Итак, мы намерены доказать, что опека над ребенком, вне всякого сомнения, должна быть передана Колину Уайту. Спасибо.
Кивнув, он возвращается на свое место рядом с Колином.
– Миз Стэндиш, может быть, вы тоже хотите сказать вступительное слово? – спрашивает судья.
Джоан встает, обмахиваясь ладонью:
– Одну минуту, Ваша честь. Сначала я должна справиться с нахлынувшими эмоциями: этот рассказ про рыбалку произвел на меня слишком сильное впечатление. – Глубоко вздохнув, она мило улыбается Ротботтэму. – Ну вот. Мне уже лучше. А вообще-то, сейчас я, пожалуй, не смогу сказать ничего такого, что затмило бы выступление моего оппонента. Если мне захочется произнести проповедь, я, наверное, предпочту сделать это перед представлением моих свидетелей.
– Хорошо. Мистер Мец, кто у вас первый? Приглашайте.
Мец вызывает своего клиента и ободряюще смотрит на него. Колин Уайт встает, умудряясь выглядеть робким и элегантным одновременно. Он занимает свидетельское место и поворачивается к секретарю, который протягивает ему Библию.
– Клянетесь ли вы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?
– Клянусь!
Отвечая на вопросы подошедшего к нему адвоката, Колин называет свое имя, фамилию и адрес.
– Мистер Уайт, кем вы приходитесь Вере? – спрашивает Малкольм.
– Я ее отец.
– Чтобы мы знали предысторию событий, расскажите, пожалуйста, что случилось этим летом.
– У меня были проблемы в отношениях с женой, и я не знал, с кем об этом поговорить.
– Почему не с ней самой? – хмурится Мец.
– Она давно отличалась эмоциональной хрупкостью. Я не решался указать ей на то, что между нами не все в порядке. Боялся ее реакции.
– В каком смысле?
– Семь лет назад она лечилась в психиатрической больнице от депрессии, после того как пыталась покончить с собой.
– Если вы не хотели конфликтовать с ней, то что же спровоцировало ваш развод?
Колин краснеет:
– Я обратился за утешением к другой женщине.
Мэрайя слышит, как Джоан тихо говорит ей:
– Бога ради, сохраняйте спокойствие!
Она словно бы прирастает к стулу, боясь пошевелиться или вздохнуть, потому что, несмотря на смущение Колина, сама готова провалиться сквозь землю.
– И что же случилось? – вкрадчиво спрашивает Мец своего клиента.
– Однажды, когда эта женщина была у меня дома, жена нас застала.
– Колин, вам, наверное, было очень неприятно.
– Не то слово. Я чувствовал себя просто ужасно.
– Что вы предприняли?
– Я повел себя эгоистично. Стал думать о том, как не дать собственной жизни разрушиться. Я посчитал, что Вере будет хорошо с Мэрайей. Но где-то в глубине души я, наверное, понимал, что наступит момент, когда мне захочется, чтобы дочь жила со мной.
– Вы предложили ей переехать к вам?
– Тогда – нет, – морщится Колин. – Я считал, что не стоит выдергивать ее из привычной среды сразу после того, как она пережила наше расставание.
– Так какое же решение вы приняли?
– Я подал на развод. Пытался навещать Веру при каждой возможности. Мне кажется, я дал бывшей жене понять, что хочу, чтобы дочь оставалась частью моей жизни. После своего… ухода я старался видеться с Верой, но однажды меня почти буквально вытолкали за дверь. Сама Вера тогда еще хотела со мной общаться. Я в этом уверен.
– Колин, может быть, вы хотите поделиться с нами воспоминаниями о каких-то особенных моментах, которые вы пережили с вашей дочкой?
– О, мы были очень близки. Я никогда не забуду, как расчесывал ее волосики после купания или поправлял ей одеяльце, пока она спала. Как на пляже она закапывала мои ноги в песок.
– Каково ваше семейное положение на данный момент?
Глядя в зал на Джессику, которая украдкой машет ему, Колин улыбается:
– Я уже два месяца счастливо женат, и мы ждем малыша. Вера будет рада иметь братика или сестренку.
– Как по-вашему, людям не покажется удивительным, что за каких-то два месяца вы изменили свое решение относительно того, под чьей опекой должна жить ваша дочь?
– Я не говорю, что был безупречен. Я совершал ошибки, о которых теперь жалею. Но мое отношение к Вере не менялось. Я просто не хотел отрывать ее от родного дома, после того как все остальное в ее мире перевернулось с ног на голову. – Колин опять смотрит на Джессику. – Я люблю свою новую жену и ту жизнь, которую мы для себя строим. Я не смогу стать хорошим отцом новорожденному, если не буду им для Веры. Она нужна мне. И, судя по тому, что я видел, я нужен ей ничуть не меньше.
– Колин, почему вы сейчас здесь? – спрашивает Мец, маяча прямо перед судейским столом.
Его клиент, затрудненно сглотнув, отвечает:
– Не так давно я включил ночные новости и увидел там свою дочь. Она попала в больницу. Говорили какие-то невероятные вещи про ее религиозное визионерство, про раны на руках… Боже мой! У меня в голове вертелась только одна мысль: однажды Мэрайя перерезала вены себе, а теперь она наедине с моей дочерью, и у Веры вдруг идет кровь… Я всегда знал, что моя жена сумасшедшая, но…
– Протестую!
Судья хмурится:
– Того, что вы сейчас сказали, мистер Уайт, я слушать не собираюсь. Пожалуйста, отвечайте строго на поставленные вопросы.
Мец снова поворачивается к клиенту:
– Почему вы решили судебным порядком добиваться передачи опеки вам?
– Раньше я думал, будто с матерью Вера в безопасности, но несколько недель назад понял, что это не так.
– Когда-либо прежде у вас уже были основания считать, что Мэрайя не справляется со своими родительскими обязанностями должным образом?
– В последние годы – нет, но, после того как ее выписали из Гринхейвена, она была такой хрупкой, что с трудом могла заботиться о самой себе, не говоря уже о новорожденной. Со временем ситуация изменилась к лучшему. Я, по крайней мере, в это поверил.
– Вы считаете, что с вами девочка будет в большей безопасности?
– Господи, конечно! Мы живем в чудесном районе, у нас отличный садик, куда я не пустил бы никаких репортеров! Я пресек бы все это безобразие на корню и вернул бы дочке детство.
– Как вы, отец Веры, воспринимаете ее нынешнее положение?
Колин смотрит на Мэрайю широко открытыми честными и ясными глазами.
– Я волнуюсь за нее, – говорит он. – Я считаю, что ее жизнь в опасности. И что виновата в этом ее мать.
Когда судья передает Джоан право задавать вопросы истцу, Мэрайя тянет ее к себе за рукав и ошарашенно спрашивает:
– Они думают, что это я наношу раны Вере?! Они что, и правда так думают?!
Джоан сжимает руку клиентки. Она говорила Мэрайе: «Ожидайте худшего», однако, если честно, и сама такого не ждала. До сегодняшнего утра под «худшим» она понимала заранее заготовленные колкости относительно психиатрической больницы, но никак не прямые обвинения в нанесении ущерба здоровью ребенка. Поскольку Мэрайя не явилась в суд вовремя, она, Джоан, не успела предупредить ее о том, какую стратегию выбрали их оппоненты. Клиентка до сих пор не знает, что на время разбирательства ей запрещено контактировать с дочерью. Ну а сейчас неподходящий момент для сообщения таких новостей. Слушание идет полным ходом.
– Расслабьтесь. Положитесь на меня. Это моя работа. – Джоан встает и смотрит на Колина так, чтобы он ощутил всю глубину презрения, которое она к нему испытывает. – Мистер Уайт, – холодно говорит она, – вы сказали, что у вас были проблемы в отношениях с прежней женой.
– Да.
– Но вы не говорили с ней об этом из-за ее эмоциональной хрупкости.
– Верно.
– Не могли бы вы объяснить, что означает словосочетание «эмоциональная хрупкость»?
– Протестую! – вмешивается Мец. – Мой клиент не специалист в области психологии.
– Значит, ему не следовало употреблять таких слов, – возражает Джоан.
– Я позволяю адвокату ответчицы задать этот вопрос, – говорит судья.
Колин беспокойно ерзает:
– В прошлом она лечилась в психиатрической клинике из-за своих суицидальных наклонностей.
– Ах да. Вы сказали, что она пыталась совершить самоубийство.
Колин смотрит на Мэрайю:
– Да.
– Она предприняла такую попытку ни с того ни с сего?
– В то время у нее была тяжелая депрессия.
– Понимаю. Вероятно, это имело какую-то причину? – (Колин только молча кивает.) – Извините, мистер Уайт, но я прошу вас ответить вслух. Ваши слова должны быть застенографированы для протокола.
– Да.
Джоан подходит поближе к Мэрайе, чтобы взгляд судьи, не говоря уже о жадном взгляде прессы, падал и на нее тоже.
– Может быть, вы проясните для нас ситуацию, назвав эту причину? – Колин упрямо стискивает челюсти, а Джоан скрещивает руки на груди. – Мистер Уайт, либо вы сами нам скажете, либо я сформулирую вопрос конкретнее.
– У меня был роман с другой женщиной, и Мэрайя об этом узнала.
– Более семи лет назад у вас был роман с другой женщиной, и это ввергло вашу жену в депрессию. И четыре месяца назад, когда вы снова завели роман с другой женщиной, вы боялись, что Мэрайя впадет в депрессию повторно?
– Все верно.
– Эти ваши измены были единственными ошибками, которые вы допустили в первом браке?
– Думаю, да.
– А можно ли, не греша против истины, сказать, что те два инцидента – четыре месяца назад и более семи лет назад – были единственными случаями, когда вам, как вы выразились, понадобилось «утешение»?
– Да.
– То есть имена Синтии Сноу-Хардинг и Хелен Ксавье вам незнакомы?
Колин белеет, сливаясь со своей рубашкой, а Мэрайя впивается ногтями в собственные бедра. Джоан предупреждала ее, что будет тяжело, тем не менее ей хочется выбежать из зала или даже наброситься на Колина и выцарапать ему глаза. Как адвокату удалось так быстро раскопать то, о чем сама Мэрайя столько лет не догадывалась? Наверное, думает она, Джоан хотела это знать, а я нет.
– Разве не правда, мистер Уайт, что с Синтией Сноу-Хардинг и Хелен Ксавье у вас тоже были романы?
Бросив взгляд на Меца, который дымится, сидя за своим столом, Колин быстро отвечает:
– Я не назвал бы это романами. Это были… мимолетные связи.
– Хорошо, двигаемся дальше, – фыркает Джоан. – Вы сказали, что более семи лет назад, после того как у вас случился роман с другой женщиной, ваша жена вследствие глубокой депрессии попала в психиатрическую клинику.
– Да. В Гринхейвен.
– Сотрудники этой клиники сами пришли к вам в дом и забрали Мэрайю?
– Нет, – отвечает Колин. – Это я позаботился о том, чтобы ее туда направили.
– Неужели? – Джоан притворно удивляется. – А вы не пробовали для начала ограничиться обыкновенными сеансами психотерапии?
– Пробовал, но недолго. Мне показалось, это не работает.
– Вы попросили психиатра назначить ей какие-нибудь препараты?
– Я боялся, что она…
Джоан прерывает его:
– Просто ответьте на мой вопрос, мистер Уайт.
– Нет, я не просил психиатра об этом.
– Вы постарались помочь Мэрайе пережить кризис, поддержать ее?
– Я не только постарался, но и помог, – цедит Колин сквозь зубы. – Я знаю, меня легко выставить злодеем, который запер жену в сумасшедшем доме, чтобы удобнее было крутить интрижки. Однако на самом деле я делал то, что считал наилучшим для Мэрайи. Я любил свою жену, но она… очень изменилась, и вернуть ее прежнюю я не мог. Тот, кто не жил с человеком, имеющим суицидальные наклонности, не поймет, каково это – постоянно думать о том, что ты чуть не опоздал, постоянно корить себя, постоянно бояться. Я смотрел на нее и не мог себя простить, ведь так или иначе это я довел ее до такого состояния. Если бы она предприняла еще одну попытку, я бы с этим не справился. – Колин опускает глаза. – Я уже тогда чувствовал себя виноватым и как раз таки хотел искупить свою вину.
У Мэрайи в груди что-то переворачивается. Она впервые всерьез задумывается о том, что, отправляя ее в психушку, Колин страдал и сам.
– Вы взяли отпуск, чтобы быть дома рядом с Мэрайей?
– Ненадолго. Я боялся, что потеряю ее, стоит мне на секунду от нее отвернуться.
– Вы попросили приехать мать Мэрайи, жившую на тот момент в Аризоне?
– Нет, – признается Колин. – Я знал, что Милли подумает худшее. Мне не хотелось, чтобы она паниковала, не видя позитивных изменений.
– И поэтому вы добились судебного постановления, согласно которому ваша жена была направлена на принудительное лечение?
– Мэрайя тогда сама не понимала, что ей нужно. Она не могла дотащить себя от кровати до ванной, а не то что объяснить мне, как ей помочь. Я действовал в интересах ее же безопасности. Доктора сказали, она должна быть под круглосуточным наблюдением, и я к ним прислушался. – Его встревоженный взгляд встречается со взглядом Мэрайи. – Меня можно обвинить во многом, в частности в глупости и наивности. Но не в злонамеренности. – Колин качает головой. – Я просто не знал, как иначе ее спасти.
– Хм… Вернемся в недавнее прошлое, – говорит Джоан. – Спустя семь с лишним лет ваша жена снова вас застукала.
– Протестую!
– Протест принимается.
– Ваша жена снова застала вас с другой женщиной, – говорит Джоан не моргнув глазом, – и вы испугались, что Мэрайя опять впадет в депрессию. Но вы не захотели поговорить с ней, а просто сбежали?
– Это было не так. Я не горжусь тем, что сделал, но мне действительно нужно было время, чтобы разобраться в себе, прежде чем брать на себя ответственность за других.
– А вы не опасались, что Мэрайя, увидев вас с другой женщиной, опять немного расстроится?
– Конечно опасался.
– Вы постарались обеспечить ей психиатрическую помощь?
– Нет.
– Несмотря на то, что после предыдущего подобного случая она впала в тяжелую депрессию?
– Я уже сказал вам. В тот момент я не мог заботиться о ком-то, кроме себя.
– И вы оставили дочь с Мэрайей, – говорит Джоан.
– Я искренне считал, что она не причинит ей вреда. Она же… Господи, она же мать! Я думал, все будет хорошо.
– Вы решили, что, невзирая на ваше поведение, Мэрайя сохранила эмоциональную устойчивость.
– Да.
– И что под ее присмотром Вера будет в безопасности.
– Да.
– Вы никого не попросили заглянуть к ним в дом на всякий случай, не пригласили ни врача, ни социального работника, ни даже соседку.
– Нет. Это была ошибка, о которой я глубоко сожалею и которую теперь готов исправить.
Джоан быстро приближается к Колину:
– Мы все, конечно же, рады, что вы готовы. Давайте уточним, все ли я правильно поняла. По вашему собственному признанию, вы ошибочно заключили, что Вере будет лучше с вашей бывшей женой. Точно так же, как вы ошибочно заключили, что вам нужно сначала разобраться в себе и только потом подумать о безопасности собственной дочери. Точно так же, как вы ошибочно заключили, что оптимальная помощь Мэрайе, впавшей в депрессию, – это принудительное лечение в психиатрической больнице. Точно так же, как вы теперь ошибочно заключаете, что из вас двоих лучший родитель – вы. – Прежде чем Колин успевает ответить, Джоан поворачивается к нему спиной. – У меня все.
Доктору Ньютону Орлицу нравится сидеть на свидетельском месте в зале суда. Нравится дотрагиваться руками до гладкого дерева ограждения, вдыхать запах средства для полировки мебели, которое никогда до конца не выветривается. Он работает судебным психиатром давно и с большим удовольствием. Его мнение как эксперта, назначенного судьей, почти всегда опровергается частнопрактикующим коллегой, получающим огромные деньги. И тем не менее доктор Орлиц любит выступать в суде. Он не только верит в систему правосудия, но и гордится тем, что занимает в ней скромное место.
Иногда, давая показания, он играет сам с собой: наблюдает за адвокатами и мысленно ставит им диагнозы. Как только Малкольм Мец встал, чтобы начать его допрашивать, он подумал: «Мания величия. Определенно. Может быть, даже комплекс Бога». Орлиц тихонько усмехается, представив себе Меца в белом одеянии с длинной сияющей бородой.
– Приятно, что вы так рады нас видеть, доктор, – говорит Малкольм. – Вы провели беседу с Колином Уайтом?
– Да, – отвечает Орлиц, доставая блокнотик, в который записаны его наблюдения. – Я заключил, что этот человек эмоционально устойчив и вполне способен обеспечить необходимую заботу маленькому ребенку.
Мец, как и следовало ожидать, широко улыбается. Орлиц знает: не всем адвокатам удается услышать от судебного психиатра то, на что они рассчитывали.
– А удалось ли вам побеседовать с Мэрайей Уайт?
– Удалось.
– Не могли бы вы немного рассказать нам как психиатр о ее медицинской истории?
Орлиц пролистывает свой блокнот:
– Четыре месяца она лечилась в больнице Гринхейвен от суицидальной депрессии. Там посещала сеансы психотерапии и принимала антидепрессанты. Как вы наверняка знаете, мистер Мец, – эксперт любезно улыбается, – ее поведение было спровоцировано сильнейшим стрессом. Ее сознание попыталось преодолеть его таким образом. Она думала, что потеряла своего мужа, что ее брак распался.
– Как вы считаете, доктор, возможно ли для Мэрайи Уайт повторение такого рода психологического кризиса?
– Возможно, – пожимает плечами Орлиц. – Ее уязвимость влечет за собой склонность к подобным реакциям.
– Понимаю. А принимает ли Мэрайя сейчас какие-либо препараты?
Орлиц проводит пальцем по странице.
– Да, – говорит он, найдя нужную запись. – Двадцать миллиграммов прозака ежедневно на протяжении последних четырех месяцев.
Мец вздергивает брови:
– Когда ей было прописано это лекарство?
– Одиннадцатого августа. Доктором Йохансеном.
– Одиннадцатого августа. А вы, случайно, не знаете, когда Колин Уайт ушел из семьи?
– Насколько мне известно, десятого.
– Считаете ли вы, доктор, что такое лечение было назначено Мэрайе Уайт, потому что иначе она не справлялась с текущей стрессовой ситуацией?
– Вероятнее всего, да, но на этот вопрос вам лучше ответит ее лечащий врач.
Явно не вполне довольный, Мец спрашивает:
– А пообщались ли вы с Верой Уайт?
– Да.
– Произвела ли она на вас впечатление нормальной девочки?
– Понятие нормы, – усмехается Орлиц, – очень относительно. Особенно если речь идет о ребенке, переживающем тяжелый развод родителей.
– Вам не показалось, что Вера очень старается заслужить одобрение матери?
– Показалось, но это естественно в такой ситуации. Когда один из родителей уходит из семьи, дети боятся потерять и второго, поэтому всячески поддерживают в нем интерес к себе.
– Может быть, для этого они прибегают к подражанию?
– Конечно, – отвечает Орлиц. – Один из родителей может настраивать детей против другого, сознательно или несознательно навязывая им свое поведение. В подобных случаях ребенок, по сути, становится пешкой. Некоторые специалисты называют такую модель развития отношений после развода синдромом отчуждения родителя.
– Значит, то или иное поведение ребенка зачастую бывает ему навязано, – повторяет Мец. – Интересно. У меня все.
Джоан встает и застегивает пуговицы на пиджаке. Она уже достаточно хорошо знает Меца, чтобы понять: он подготовил почву для выступления своего следующего свидетеля.
– Почему бы нам не продолжить разговор о навязанном поведении? – говорит она. – В ходе вашего разговора с Верой сложилось ли у вас такое впечатление, что, если в последнее время она вела себя, скажем так, не совсем обычно, это было напрямую мотивировано ее матерью?
– Нет.
– Спасибо. Вернемся к вашей беседе с родителями девочки. Вы заключили, доктор, что Колин Уайт – человек эмоционально устойчивый и способный обеспечить ребенку необходимую заботу. А Мэрайя Уайт обладает, на ваш взгляд, эмоциональной устойчивостью?
– В настоящее время – да.
– Считаете ли вы, что сейчас она хорошо справляется со своими материнскими обязанностями?
– Да. Вера очень к ней привязана.
– Еще у меня такой вопрос, доктор: на ваш взгляд, сколько людей в Америке принимают антидепрессанты, отпускаемые по рецепту?
– Думаю, около семнадцати миллионов.
– В скольких процентах случаев лекарства действительно помогают пациентам?
– Если препарат принимается достаточно длительное время и медикаментозное лечение подкрепляется психотерапией, то процентах в восьмидесяти.
– Прием прозака как-то сказывается на выполнении человеком повседневных обязанностей?
– Нет.
– Мешает заботиться о ребенке?
– Нет.
– Доктор Орлиц, вы говорили с Верой о том дне, когда ее отец ушел из семьи?
– Да, говорил.
– Как она восприняла это событие?
– Она не поняла динамики отношений между взрослыми. С одной стороны, это даже к лучшему, но с другой – по этой причине она подумала, будто в случившемся есть ее вина. Ей понадобятся сеансы психотерапии, чтобы освободиться от этого заблуждения.
– Это печально, – произносит Джоан. – Другими словами, хотя сейчас Колин Уайт, по вашему мнению, может быть хорошим родителем, однажды он совершил то, что ранило Веру.
– Да.
– А располагаете ли вы доказательствами того, что Мэрайя своим поведением причинила дочери тот или иной ущерб?
– Нет. В продолжение этого кризисного периода она была для Веры надежной нитью, за которую девочка держалась.
– Спасибо, – говорит Джоан и садится рядом со своей клиенткой.
Как только судья Ротботтэм объявляет короткий перерыв, репортеры выбегают из зала, чтобы передать своим коллегам последние известия. Мец тоже выходит, ведя на буксире Колина, и они исчезают в толпе. А Мэрайя, даже не поднявшись с места, только подпирает голову руками.
– Вы потому называетесь ответчицей, что мы с вами нанесем им ответный удар, когда у них аргументы уже закончатся. – Джоан дотрагивается до ее плеч. – Мэрайя, какие бы гадости они ни говорили, мы им все вернем с лихвой. Правда.
– Знаю. – Мэрайя потирает виски. – Сколько у нас времени?
Джоан слегка улыбается:
– Посетить дамскую комнату вы успеете.
Мэрайя мгновенно встает. Ей вдруг хочется куда-нибудь выйти – все равно куда, лишь бы слегка отвлечься. За порогом зала суда она видит море лиц. Взгляд падает на Иэна, который сидит в вестибюле, ожидая, когда его вызовут как свидетеля. Он делает вид, будто не знает Мэрайю. Вообще-то, они так и договаривались, но сейчас, когда мама сидит у Вериной постели, сильный, надежный союзник не помешал бы.
Она заставляет себя посмотреть в другую сторону и, призвав на помощь всю силу воли, проходит мимо, не оглянувшись хотя бы затем, чтобы посмотреть, провожает ли он ее взглядом.
Доктор Де Сантис – маленькая компактная женщина с облачком черных волос, которые подпрыгивают, когда она говорит. Представив суду свой внушительный послужной список, она улыбается Малкольму Мецу.
– Доктор Де Сантис, – обращается он к ней, – была ли у вас возможность провести беседу с Колином Уайтом?
– Конечно. Мистер Уайт – чудесный, заботливый, совершенно психологически устойчивый человек, который очень хочет, чтобы дочь присутствовала в его жизни.
– А удалось ли вам поговорить с Мэрайей Уайт?
– Нет, – отвечает психиатр, – она отказалась.
– Понятно. А ознакомились ли вы с заключениями доктора Йохансена, ее лечащего врача?
– Да.
– Что вы можете сказать нам о психологическом здоровье Мэрайи Уайт?
– Эта женщина страдала тяжелой депрессией. Такое прошлое повышает для нее риск повторения эпизодов нестабильности в будущем. Причем предсказать, что их спровоцирует, невозможно.
– Спасибо, доктор. – Мец кивает Джоан. – Свидетель ваш.
Она встает, но не двигается с места:
– Доктор Де Сантис, вы постоянный психотерапевт Колина Уайта?
Лицо психиатра, осененное облачком шевелюры, розовеет от негодования.
– Меня пригласили в качестве консультанта по этому делу.
– То есть двадцать девятого октября, буквально через два дня после предварительного слушания по иску Колина Уайта о передаче ему опеки над дочерью, вы встретились с ним в первый и последний раз?
– Да.
– Доктор, на скольких судебных разбирательствах вы давали показания?
– Более чем на пятидесяти, – гордо произносит Де Сантис.
– А на скольких из них вы выступали по просьбе адвоката Меца?
– На двадцати семи.
Джоан задумчиво кивает:
– Доктор, хотя бы в одном из этих двадцати семи случаев вы признали клиента мистера Меца психически нездоровым?
– Нет, – отвечает Де Сантис.
– Давайте обобщим: мистер Мец нанял вас снова, и вы как специалист – поправьте меня, если я не права, – признали его клиента совершенно стабильным, а мою клиентку – совершенно чокнутой.
– Я предпочла бы другую терминологию…
– Да или нет, доктор?
– Я пришла к выводу, что клиент доктора Меца более эмоционально устойчив, нежели ваша клиентка. Да.
– Надо же, – сухо говорит Джоан. – Удивительно.
Больничная часовня располагается в маленькой унылой комнате, где раньше хранились метлы. В ней стоят всего шесть скамей – по три с каждой стороны от небольшого возвышения, над которым висит крест. Вообще-то, считается, что это универсальная молельная для верующих всех конфессий, и все-таки без символа христианства здесь не обошлось. Отец Макреди, стоя на коленях и молча шевеля губами, читает «Отче наш». Ему кажется, что сердце в груди проваливается все ниже и ниже.
Скрипнула дверь. Он предпочел бы не обратить внимания на этот звук, но, как пастырь, чувствует себя обязанным поддержать вошедшего, если тот нуждается в утешении. Встав с колен и отряхнув джинсы, отец Макреди оборачивается: к своему удивлению, он видит равви Соломона, который смотрит на крест, как на гремучую змею, готовую к нападению.
– Это называется межконфессиональная часовня?
– Здравствуйте, равви, – говорит отец Макреди.
Два священнослужителя оглядывают друг друга. До сих пор они не встречались, но, по слухам, знают, что оба пришли навестить Веру.
– Здравствуйте, – кивает раввин.
– Вы что-нибудь слышали?
– Я поднялся в детское отделение, но в палату меня не пустили. Там что-то происходит.
– Что-то хорошее?
– Не думаю, – качает головой Соломон.
– Насколько мне известно, – после паузы произносит отец Макреди, – евреям, чтобы молиться, необходимо присутствие минимального числа людей?
– Да, для произнесения некоторых молитв требуется десять мужчин – миньян.
– Сила, как говорится, в количестве?
– Именно.
Не произнеся больше ни слова, раввин и священник садятся рядом на скамью и начинают молча молиться.
– Ситуация критическая, – говорит доктор. – Почки отказывают. Если мы не произведем диализ, весь кровоток будет отравлен.
Милли недоумевающе смотрит на гладкое лицо молодого врача. Слыханное ли это дело, чтобы какой-то мальчишка – он ведь даже моложе Мэрайи! – указывал ей, что делать! Вот уже полчаса в Вериной палате роятся медсестры, доктора и их помощники. Притащили какое-то непонятное блестящее оборудование, надели на девочку маску, утыкали тельце иголками и трубками. Ребенок стал похож на космонавта, которого готовят к путешествию в неведомый мир.
Уже не впервые Милли жалеет о том, что очищению и возрождению подверглось ее сердце, а не ее ум. Она смотрит на Веру, желая, чтобы внучка открыла глаза, улыбнулась и сказала: «Со мной все в порядке, зря вы так перепугались». Где же теперь твой Бог? – думает Милли.
С час назад Мэрайя звонила из суда. Милли сказала ей, что с момента ее ухода ничего не изменилось. Как за такой короткий срок могли произойти такие большие перемены к худшему?! Стараясь избежать ответа на вопрос, который задал доктор, Милли говорит:
– Я таких решений не принимаю. Вы должны спросить у матери…
– Но матери здесь сейчас нет. Если вы не подпишете согласие, девочка умрет.
Проведя ладонью по глазам, Милли берет ручку, которую врач протягивает ей, как трубку мира, и ставит подпись.
Когда свидетельское место занимает Иэн Флетчер, секретарь, подойдя к нему с Библией, невольно разряжает обстановку. Весело усмехнувшись, Иэн поднимает глаза в потолок:
– Хорошо. Готовьтесь. Сейчас ударит гром небесный.
Мец вальяжной походкой приближается к своему свидетелю:
– Пожалуйста, представьтесь для протокола и назовите ваш адрес.
– Иэн Флетчер, Брентвуд, Калифорния.
– Чем вы зарабатываете себе на жизнь, мистер Флетчер?
– Как всем, надеюсь, известно, я профессиональный атеист. В настоящее время являюсь сопродюсером и ведущим телешоу, которое отражает мои взгляды. Кроме того, я автор трех публицистических книг, ставших бестселлерами по версии «Нью-Йорк таймс». А однажды – представьте себе! – я даже сыграл маленькую роль себя самого в фильме.
– Не могли бы вы объяснить тем, кто не знаком с вашей телепередачей, в чем ее суть?
– Это своего рода антипод религиозного шоу Билли Грэма. У меня тоже есть кафедра, как у проповедника, но я использую ее, чтобы научно доказывать, что Бога не существует.
– Вы верите в Бога, мистер Флетчер?
– Для атеиста это, знаете ли, довольно проблематично.
В зале раздаются смешки.
– Какие мнимые религиозные чудеса вы исследовали в последние два месяца?
Иэн кладет ногу на ногу:
– Я занимался кровоточащей статуей в Массачусетсе, так называемым древом Иисуса в Мэне, а потом Верой Уайт.
– Чем она вас заинтересовала?
– По слухам, – пожимает плечами Иэн, – она видит Бога, совершает чудеса и у нее стигматы. Я захотел разоблачить ее как мошенницу.
– Расскажите нам, пожалуйста, что вам удалось выяснить, – говорит Мец с видом охотника, напавшего на след.
Несколько секунд Иэн смотрит на него, вспоминая ту речь, которую они отрепетировали не далее как накануне. Потом по лицу телеатеиста медленно расплывается улыбка.
– Если честно, мистер Мец, мне не удалось выяснить ни черта!
Адвокат, уже приготовившийся пустить в ход следующий вопрос, вдруг запинается:
– Прошу прощения?
Иэн наклоняется к микрофону:
– Я сказал «ни черта». – Он кивает стенографистке. – Так и пишите.
Почуяв конфликт между адвокатом истца и знаменитым свидетелем, публика начинает гудеть.
– Вы, наверное, хотите сказать, – решает помочь Мец, – что не обнаружили никаких чудес?
– Протестую! – восклицает Джоан. – Это попытка переиначить свидетельские показания!
– Протест принимается.
– Нет, мистер Мец, – отвечает Иэн. – Я хочу сказать, что не обнаружил ничего, позволяющего назвать Веру Уайт шарлатанкой.
Мец начинает трястись. Только бы судья и Джоан Стэндиш этого не заметили! Мец вспоминает свою первую встречу с Флетчером, когда тот прямым текстом сказал, что раскопал и пока скрывает нечто сенсационное про Веру Уайт. Вспоминает, как тот давал письменные показания, при каждом вопросе ссылаясь на Пятую поправку. Тогда, видя раздражение Джоан Стэндиш, Мец находил это забавным. Но теперь он понимает: Флетчер молчал, чтобы не лжесвидетельствовать. Чтобы под присягой не противоречить тому, что потом, опять же под присягой, скажет на суде. Там, в кабинете Меца, Флетчер врал, но в этом его не обвинишь. Свидетель, если хочет, может просто выйти и запеть государственный гимн. Что угодно, лишь бы это не противоречило официально зафиксированным предварительным показаниям. У него-то проблем не будет, а будут они только у адвоката, который его недооценил. Мец сам позволил Флетчеру оставить при себе некое главное открытие, касающееся Веры Уайт, при условии, что он выложит на суде ряд других фактов – не столь ошеломляющих, но все же компрометирующих. Это беспокоило Малкольма, однако полного отказа от сотрудничества он никак не ожидал.
– Не может быть, чтобы вы ничего не раскопали.
– Господин адвокат, вы предлагаете мне солгать?
У Меца стучит в висках. Он решает попробовать другие вопросы из тех, которые они заранее обсудили. Может быть, Флетчер все-таки вернется в намеченную колею?
– Вы когда-нибудь видели, как Вера Уайт совершает чудо?
Немного помедлив, Иэн отвечает:
– Не совсем.
– Где вы были тринадцатого октября?
– В своем «Виннебаго», припаркованном перед домом Уайтов.
– Что произошло около десяти часов вечера?
– Я наткнулся на Веру. В буквальном смысле. Она бродила в лесу. В темноте.
– Мать знала о том, что девочка не дома?
– Нет.
– И что же случилось?
– У Веры пошла кровь. Она… потеряла сознание, и я отнес ее домой. К матери.
– Давайте уточним. Ребенок бегал в темноте, в крови и на грани обморока, а мать ничего об этом не знала?
Иэн хмурится:
– Когда я принес девочку миссис Уайт, она отреагировала незамедлительно. Тут же повезла дочь в больницу для оказания медицинской помощи.
– Возможно ли, что Вера Уайт убежала из дому, потому что собственная мать ее травмировала?
– Протестую!
– Протест отклоняется! – объявляет судья Ротботтэм.
– Я ничего такого не видел, – пожимает плечами Иэн.
– Но это возможно?
– Мистер Мец, как вы ранили Веру, я тоже не видел, но могу предположить, что это возможно.
Адвокат молчит. Он не понимает, какую игру затеял Флетчер. Они же на одной стороне! Им обоим, хотя и по совершенно разным соображениям, выгодно показать, что чудеса, якобы совершаемые этой девчонкой, – фальшивка.
– Вы можете привести нам другие примеры, свидетельствующие о том, что миссис Уайт не справляется со своими родительскими обязанностями?
Иэн хмурит брови, изображая глубокое раздумье. Потом его лицо проясняется, и он с улыбкой говорит Мецу:
– Нет. Зато я могу привести вам доказательства обратного. Стараясь найти компромат на Веру и ее мать, я наблюдал за ними. На протяжении всего этого времени миз Уайт, на мой взгляд, заботилась о дочери очень хорошо.
Взгляд Иэна, скользнув по лицам зрителей, останавливается на Мэрайе, как бы говоря: «Вот видишь!» Потом он опять фокусируется на Меце, в чьих поблескивающих глазах читается отчаянное желание не ошибиться в расчетах.
– Вы провели два месяца, наблюдая за Верой и ее матерью?
– Можно сказать и так.
– Поделитесь с нами, пожалуйста, вашими наблюдениями.
Иэн соединяет руки пирамидкой:
– В данный момент мне не приходит в голову ничего примечательного.
– Это довольно странно, – говорит Мец, – если учесть, что около месяца назад вы летели в Канзас-Сити на одном самолете. – В качестве доказательства он передает секретарю список пассажиров на бланке с логотипом авиакомпании.
Иэн делает над собой усилие, чтобы лицо его не выдало. Что Мец предпримет собственное расследование и откопает письменные улики – этого следовало ожидать. Но знать о самом факте поездки не означает знать ее цель. Вопрос в том, насколько глубоко Мец копнул.
– Не расскажете ли нам, что вы узнали за время вашего совместного путешествия с Верой и Мэрайей Уайт?
Мец смотрит на Флетчера, желая, чтобы тот раскрыл карты: дескать, да, я следил за ними и выяснил то-то и то-то.
– Совместного? – Иэн изображает удивление. – Я и не знал, что они тоже были в том самолете. Я летел первым классом, а в экономкласс даже не заглядывал. – Он хитро улыбается Мецу. – Это совпадение.
– Вы, по собственному вашему признанию, расследовали историю предполагаемых чудес Веры Уайт, однако в самолете оказались не из-за нее. Тогда куда же вы летели, мистер Флетчер?
Лицо Иэна превратилось в непроницаемую маску.
– Я навещал друзей.
– Каких друзей? – спрашивает Малкольм, подойдя почти вплотную.
– Возражаю, Ваша честь, – вмешивается Джоан. – Не понимаю зачем, но адвокат ответчика давит на собственного свидетеля.
– Да, мистер Мец, – соглашается судья. – Мистер Флетчер ответил на ваш вопрос.
Мец уже не может смотреть на Иэна. Боится, что задушит этого сукина сына.
– У меня все, – скрежещет он и садится рядом со своим клиентом.
– Какого черта?! – шепчет Колин.
Малкольм смотрит на противниц, которые тоже оживленно перешептываются.
– Нас обманули, – говорит он.
– Какого черта?! – шепотом спрашивает Джоан у Мэрайи.
Та молча комкает край своей юбки. Когда Иэн вышел давать показания, она на секунду утратила способность дышать. Вдруг все то, в чем он ее уверял на протяжении последних нескольких недель, оказалось бы ложью? Вдруг он посмеялся бы над ней?
– Вы знали! – выдыхает Джоан. – Боже правый!
– Он хочет мне помочь, – тихо говорит Мэрайя. – Но он считал, что вас не нужно было заранее ставить в известность.
Адвокат пристально смотрит на нее:
– Тогда скажите мне: насколько далеко он готов зайти?
Когда Иэн встречает взгляд Джоан, между ними словно бы пробегает ток. Общая цель прочно связывает их.
– Вы сказали, что некоторое время наблюдали за Мэрайей, так? – спрашивает она.
– Да.
– И она произвела на вас впечатление хорошей матери?
– Да.
– Пожалуйста, расскажите об этом поподробнее.
Иэн наклоняется вперед на свидетельском месте:
– Мэм, я никогда еще не видел женщины, которая бы так самоотверженно оберегала своего ребенка. Миз Уайт делала все возможное, чтобы оградить Веру от прессы, от религиозных фанатиков и даже от меня. Как уже сказал мистер Мец, она отправилась вместе с дочерью в Канзас-Сити. Но это кажущееся бегство было попыткой защитить ребенка. Когда же у Веры начали кровоточить руки, в больнице мать не отходила от нее ни на шаг. Я был там и видел. Не скрою: направляясь в Нью-Ханаан, я ожидал увидеть своего рода ведьму – женщину, желающую привлечь к себе внимание, заставляя дочь изображать чудотворицу. Но мои ожидания не оправдались. Миз Уайт – хорошая женщина и хорошая мать.
– Протестую! – кричит Мец.
– На каком основании? – спрашивает судья.
– Ну… он же мой свидетель!
– Протест отклоняется. – Ротботтэм кивает Иэну. – Пожалуйста, продолжайте, мистер Флетчер.
– Я хотел добавить только одно: в детстве, а рос я в Джорджии, мне говорили никогда не вставать между медведицей и ее детенышем, потому что за него она порвет кого угодно. Разумеется, я уже тогда предпочитал не слушать того, во что мне полагалось верить. Поэтому однажды, когда мне было лет восемь, я встретил медведицу с медвежонком, подошел слишком близко и в итоге просидел три часа на дереве, пока мамаша не решила, что уже нагнала на меня достаточно страху. Но я никогда не забуду, как животное на меня посмотрело. Взгляд медведицы сразу заставил меня почувствовать, какую глупость я совершил, встав у нее на пути. Прошло тридцать лет, и точно такое же желание во что бы то ни стало защитить свое дитя я прочел на лице Мэрайи Уайт.
Джоан подавляет улыбку: Иэн Флетчер все-таки прежде всего актер. Знает, как себя подать.
– Спасибо, мистер Флетчер, – говорит она и улыбается оппоненту. – И вам спасибо, мистер Мец. У меня больше нет вопросов.
Тринадцать тридцать пять. Впервые за двенадцать часов Вера открывает глаза. В этот момент медсестра стоит к ней спиной, поэтому только через несколько секунд по показаниям приборов понимает, что девочка пришла в себя.
– Тихо, дорогая, – говорит сестра, когда ребенок начинает судорожно глотать воздух. – У тебя трубочка в горле. – Она вызывает доктора Блумберга и хирурга-педиатра. – Дыши спокойно.
Но Вера продолжает шевелить губами. Кажется, что ей не хватает воздуха, но на самом деле она пытается произнести слово «мама».
– Мистер Мец, кто ваш следующий свидетель? – спрашивает судья.
Адвокат истца поднимает голову:
– Ваша честь, могу я к вам подойти?
Джоан тоже подходит, готовясь к битве по поводу психиатра, о котором оппонент говорил с утра.
– Я хочу вызвать свидетеля, которого нет в списке, – заявляет Мец.
– Ваша честь, мы ведь уже говорили об этом так называемом эксперте, – незамедлительно возражает Джоан. – Сама я в области психиатрии не эксперт, и мне нужно время, чтобы собрать информацию о том смехотворном заболевании, которое мистер Мец откопал в недрах энциклопедии «Британника».
– Я говорю не о специалисте по синдрому Мюнхгаузена, – нетерпеливо отвечает Малкольм. – Это другой человек. Поскольку его нет в списке свидетелей, он находится здесь, в зале.
Джоан негодующе раскрывает рот:
– Тогда вы могли бы и вовсе не предоставлять мне никакого списка!
– Послушайте, Иэн Флетчер неожиданно оказался враждебным свидетелем. Он не осветил в своих показаниях те факты, на которые я рассчитывал.
Судья поворачивается к Джоан:
– Что скажете?
– Я категорически против, Ваша честь.
Мец улыбается ей и одними губами произносит:
– Апелляция!
Джоан, стиснув зубы, пожимает плечами:
– Ну хорошо. Вызывайте.
Удовлетворенный, Мец направляется к своему месту. Его следующий свидетель выставит Флетчера лжецом. Опровергнет показания этого нежданного защитника Мэрайи. Таким образом удастся компенсировать тот ущерб, который Флетчер ни с того ни с сего нанес делу.
– Истец хотел бы пригласить для дачи показаний Аллена Макмануса.
По залу пробегает ропот замешательства. Журналисты сдвигаются со своих мест и подбирают ноги, чтобы их коллега мог пройти к свидетельскому месту. Макманус, явно удивленный, подходит к секретарю и принимает присягу. Мец мысленно благословляет Лейси Родригес, в очередной раз откопавшую больше информации, чем он просил. Она добыла для него даже то, о существовании чего мало кто подозревает: списки исходящих и входящих междугородних вызовов офисных телефонов.
– Назовите, пожалуйста, ваше имя и адрес для протокола.
– Аллен Макманус. Бостон, Массачусетс-роуд, два-четыре-семь-восемь.
– Где вы работаете, мистер Макманус?
– Я редактор отдела некрологов в газете «Бостон глоб».
Мец убирает руки за спину:
– Как вы узнали о Вере Уайт?
– По заданию редакции я присутствовал на психиатрическом симпозиуме в Бостоне. Одна леди, выступавшая там, рассказала о своей пациентке – девочке, которая разговаривает с Богом. Но тогда я еще не знал, что девочку зовут Вера Уайт.
– А как вы это выяснили?
– Мне на работу прислали по факсу статью об умершей женщине, которую оживила собственная внучка. Это произошло в том же самом городке, где принимает та дама-психиатр. А еще мне анонимно позвонили и сказали, чтобы я подумал, кому может быть выгодно выдавать девочку за целительницу.
– Что же вы предприняли после этого звонка?
Макманус гордо вскидывает подбородок:
– У меня за плечами долгие годы журналистских расследований. Вот и в этом деле я решил разобраться. Именно благодаря мне общественности стало известно о том, что Мэрайя Уайт четыре месяца лечилась в психиатрической больнице.
– Привычны ли для вас подобные анонимные звонки?
Аллен теребит воротник рубашки:
– Вообще-то, в отделе некрологов мы нечасто слышим по телефону измененный голос. У нас в редакции есть определитель, и я записал номер на случай, если захочу связаться с тем, кто звонил.
– Что же это был за абонент, мистер Макманус?
– Сэр, я не могу назвать источник.
Репортеры одобрительно гудят, а судья хмурится:
– Можете, мистер Макманус, и назовете. Иначе я привлеку вас к ответственности за неуважение к суду.
Несколько секунд Аллен молчит, соображая, есть ли у него выбор. Потом выуживает из кармана блокнотик и, полистав его, отвечает:
– Три-один-ноль-два-восемь-восемь-три-три-шесть-шесть.
– Вы узнали, чей это номер?
– Да.
Малкольм Мец подходит к столу, за которым сидят оппоненты, и поворачивается к Мэрайе.
– И чей же, мистер Макманус?
Судья угрожающе покашливает, но в этом нет необходимости: теперь Макманус, прищурясь, смотрит на того, кто недавно его оскорбил:
– Это сотовый телефон. Зарегистрирован на Иэна Флетчера.
В ту минуту, когда Аллен Макманус занял свидетельское место, Иэн словно бы прирос к своему стулу. Он не мог пошевелиться, хотя понимал, что оставаться в зале ни в коем случае нельзя. Как он умудрился так недооценить Меца?
Сейчас Иэн сидит через два ряда от Мэрайи и видит, как она, подняв плечи, цепенеет, когда слышит, что это по его вине в прессу проникли гадкие слухи о ней. Я должен был сказать ей, думает он. Если бы сказал сам, она бы простила.
Ему хочется, чтобы она к нему повернулась. Хочется увидеть ее лицо.
Минуту назад, возвращаясь на место после своего выступления, он подмигнул ей. Тогда она сияла, словно луна. А теперь сидит бледная, глядя темнеющими, как синяки, глазами, куда угодно, только не на Иэна.
Он замечает, что не отрываясь смотрит на нее. Так смотрят на рушающееся здание или на горящий лес – словом, на что-то влекущее за собой трагедию. Не моргает он даже тогда, когда она закрывает лицо руками и плачет в голос.
На протяжении тридцати секунд Джоан пытается успокоить клиентку, что никогда не было ее сильной стороной. Потом она встает, кипя злобой. Если бы дело слушалось в присутствии присяжных, все обстояло бы иначе. Допрашивая Макмануса, она бросила бы тень сомнения на тот факт, что в момент совершения анонимного звонка телефон действительно находился в руках Иэна, а не кого-нибудь из его помощников или не был украден. Да мало ли, дескать, к кому аппарат мог попасть? Но говорить это судье не имело смысла. Он уже сам все взвесил и, точно так же как остальные, пришел к выводу: Флетчер почти наверняка воспользовался своим телефоном сам, а значит, виновен в предательстве с отягчающими обстоятельствами.
– Вы работаете в газете «Бостон глоб»? – рявкает она.
– Да.
– Как давно?
– Шесть лет.
– Где вы учились?
– Окончил школу журналистики в Колумбийском университете. Потом работал внештатным корреспондентом в газете «Майами геральд».
– Кто направил вас на ту конференцию?
– Уве Теренбаум, редактор отдела особых мероприятий. Если я не слишком сильно занят некрологами, он иногда посылает меня на всякие симпозиумы и конференции.
Джоан расхаживает перед Макманусом взад-вперед, как ткацкий челнок. Оттого что он следит за ней взглядом, у него даже слегка кружится голова. Чего от этого червяка можно добиться, Джоан еще не знает, но интуиция подсказывает ей: его ахиллесова пята – самолюбие. Чем более глупый вид он будет иметь, тем лучше.
– Как вы считаете, мистер Макманус, вы хороший журналист?
Аллен выпячивает грудь:
– Смею надеяться.
– У вас хорошая репутация в среде ваших коллег?
– Конечно.
– Вас отправили на эту конференцию, потому что вы один из лучших репортеров газеты?
– Вероятно, – произносит Макманус и как будто бы даже становится выше.
– Вы, наверное, очень обрадовались, когда выяснили, что вам звонил Иэн Флетчер.
– Еще как! – признается Аллен. – Я хочу сказать, это имя у всех на слуху.
Джоан барабанит пальцем по ограждению свидетельского места:
– После того как вам стало известно, что телефон принадлежит мистеру Флетчеру, вы с ним говорили?
– Я пытался, но…
– Да или нет?
– Нет.
– Вы просто воспользовались подсказкой, которую он вам дал?
– Да.
– То есть отправились в Гринхейвен?
– Да, – говорит Аллен.
– И там вам удалось получить доступ к медицинским документам Мэрайи Уайт?
– Нет. Я нашел доктора, который подтвердил мне, что она лежала в этой больнице.
– Понимаю. Он был лечащим врачом Мэрайи Уайт?
– Нет…
– Он вообще контактировал с Мэрайей, когда она лечилась в Гринхейвене?
– Нет.
– Он знает подробности истории ее болезни?
– Он знает главное.
– Это не ответ на мой вопрос, мистер Макманус. – Джоан хмурит брови. – В ходе вашего тщательного расследования удалось ли вам выяснить, что муж поместил Мэрайю в клинику насильственно?
– Нет…
– Удалось ли вам выяснить, что перед госпитализацией она не получила возможности испробовать другие способы лечения от депрессии?
– Гм… Нет.
– Удалось ли вам выяснить, что, выражаясь обиходным языком, нервный срыв произошел у Мэрайи вследствие измен мужа?
– Нет.
– Удалось ли вам выяснить, что по этой причине она совершила попытку самоубийства? – наседает Джоан, глядя на свидетеля в упор. – Мистер Макманус, вы не выяснили основополагающих фактов. Так с чего же вы взяли, будто вы хороший журналист?
– Протестую!
– Хорошо, я снимаю последний вопрос, – говорит Джоан, в общем-то и не ожидавшая ответа.
Когда становится ясно, что плакать Мэрайя не перестанет, судья объявляет часовой перерыв. Прежде чем репортеры успевают повставать со своих мест, Джоан выталкивает клиентку из зала и быстро ведет по коридору в туалет. Там она держит дверь изнутри, чтобы никто не помешал.
– Мэрайя, в показаниях Флетчера ничего ужасного не было. И та газетная статья нам тоже погоды не сделает. Обо всем этом никто и не вспомнит, когда придет наша очередь говорить. – Мэрайя не отвечает, и Джоан неожиданно понимает почему. – Дело не в том, что он сказал! Дело в том, что вы знали, как он собирается обойтись с Мецем! Господи, да вы влюблены!
– Все не так просто…
– Это никогда не бывает просто.
– Думаю, сейчас мне лучше побыть одной.
Джоан смотрит на свою клиентку с тревогой:
– Не знаю, хорошая ли это идея…
– Вы боитесь, что я достану из рукава бритву? – с горечью спрашивает Мэрайя. – Вас настолько впечатлили выступления свидетелей Меца?
– Я не это имела в виду. Я…
– Все в порядке, Джоан. Пожалуйста.
Адвокат, кивнув, выходит. Мэрайя стоит перед раковинами и смотрит на себя: глаза покраснели и припухли, из носа течет. Блестящая поверхность автомата с бумажными полотенцами криво отражает зеркало, множа искаженное лицо Мэрайи.
Удивляться нечему. Может быть, Мец прав? Если боль однажды тебя посетила, она уже не забудет дорогу. Повадится приходить, как хищник, среди ночи, когда ты меньше всего этого ждешь, и парализовывать тебя, прежде чем ты успеешь оказать сопротивление.
Видимо, Иэн просто посмеялся над Мэрайей, использовав ее в качестве легкой мишени. Как она могла поверить, что его интерес к ней самой был продиктован не только желанием подобраться поближе к Вере?
Эти волшебные ночи, эти слова-заклинания, под действием которых она, Мэрайя, превращалась в ту, кем всегда хотела быть… Для него это были просто ночи и просто слова, произнесенные по долгу службы.
Сделав над собой огромное усилие, Мэрайя снова смотрит на свое отражение. Сейчас она соберет волю в кулак и вернется в зал суда, чтобы сказать все то, что они с ее адвокатом отрепетировали. Она должна оставить за собой опеку над дочерью.
Выбора попросту нет.
Выходя, Мэрайя ожидает увидеть многочисленных репортеров, желающих непременно зафиксировать любое проявление ее слабости, пользуясь тем, что вне зала суда можно снимать. Но видит она только Иэна.
– Мэрайя… – начинает он, приближаясь к ней.
Она проходит мимо. Ее плечо задевает его руку, и от этого ей опять хочется плакать.
– Это было давно, – говорит Иэн. – Тогда я еще не знал, какая ты.
Мэрайя останавливается, оборачивается и смотрит ему в лицо:
– Я тоже не знала, какой ты.
Джоан уже собирается войти в зал суда, когда кто-то вдруг хватает ее за плечо и оттаскивает в сторону.
– Ничего не говорите, – предупреждает Иэн, как только она успевает открыть рот.
– А-а, Джеймс Бонд! Если бы вы меня предупредили о том, что намерены вести двойную игру, всего этого безобразия с Макманусом можно было бы избежать.
– Прошу прощения.
Джоан скрещивает руки:
– У меня не надо. Это не я чуть все глаза не выплакала.
– Я попытался объяснить ей, что эта история с «Бостон глоб» была до того, как мы… В общем, до… Но она не захотела слушать.
– Ее можно понять. – Джоан смотрит, как зал суда наполняется людьми. – Послушайте, я поговорю с Мэрайей позже. Прямо сейчас я вам помочь не могу.
– Можете, – возражает Иэн.
Джоан и Мец подходят к судейскому столу.
– Ваша честь, – начинает Мец, – выступили все мои свидетели, кроме того психиатра, о котором я говорил утром на экстренном совещании.
– Господин судья, – вмешивается Джоан, – как я уже сказала, о синдроме Мюнхгаузена я знаю не больше, чем о каком-нибудь лучеплечевом бурсите. Мне нужно время, чтобы опровергнуть ту смехотворную теорию, которую мистер Мец развил в отношении моей клиентки. К тому же с его стороны это уже второй свидетель, не заявленный заранее. Аллена Макмануса он и вовсе достал, как фокусник из шляпы. – Смерив противника взглядом, Джоан заявляет: – Если мистер Мец хочет вызвать своего психиатра, то я хочу повторно вызвать Иэна Флетчера.
– Ни в коем случае, Ваша честь. Аллена Макмануса я пригласил именно затем, чтобы доказать, что Флетчер лгал, когда я допрашивал его. Если он даст показания повторно, это только запутает картину, – протестует Мец.
– Не беспокойтесь, я уж как-нибудь разберусь, – сухо отвечает судья и смотрит в зал. – Мистер Флетчер, вы согласны снова занять свидетельское место?
Иэн молча выходит. Джоан не сводит с него глаз, надеясь, что все получится именно так, как он задумал. Она вызвала его, строго говоря, не для пользы дела, а ради того, чтобы сделать клиентке личное одолжение. К тому же Иэн правильно сказал: Мэрайя еще не выступала, и, прежде чем ей, как ответчице, будет предоставлено слово, ее нужно успокоить. Джоан подходит к ней и, сжав ее руку, шепчет:
– Сидите и слушайте, – а потом поворачивается к Иэну. – Мистер Флетчер, когда вы позвонили Аллену Макманусу?
– В начале октября.
– Зачем вы это сделали?
Джоан говорит со свидетелем отрывисто, сквозь зубы. Со стороны можно подумать, что она на него сердится. Причем не напрасно.
– Я хотел развенчать Веру Уайт как визионерку и чудотворицу. Это помогло бы мне повысить рейтинг моего шоу. Ни девочку, ни ее мать я тогда совершенно не знал. – Иэн разводит руками. – Я и раньше иногда делал анонимные звонки. Это хорошо, когда волну как будто бы поднял кто-то другой, а я появляюсь только в кульминационный момент и разоблачаю обманщика. Мистер Макманус показался мне относительно приличным репортером, и я подумал, что он может быть полезен.
– Кажется, вы не чуждаетесь окольных путей.
– Это часть работы журналиста, – признается Иэн. – Иногда я получаю анонимные звонки, иногда совершаю их. Мы, репортеры, время от времени обмениваемся информацией таким образом. – Он бросает взгляд на Макмануса. – Иногда один журналист является тем источником, которого другой журналист не хочет раскрывать. Причинить вред миз Уайт я не хотел. О ней я тогда вообще не думал. Я лишь намеревался любой ценой разоблачить ее дочь.
– А что изменилось теперь? – спрашивает адвокат.
– Теперь я знаю ее, – тихо отвечает Иэн.
Джоан, затаив дыхание, смотрит сначала на клиентку, потом на него:
– У меня все.
Мец выходит, даже не дождавшись, когда Джоан вернется на свое место.
– Так вы говорите, что совсем ничего не нашли? Ни единой мелочи, пятнающей Веру Уайт?
– Я перестал копать, – отвечает Иэн, глядя на Малкольма стальными глазами.
– Вы подразумеваете, что Вера Уайт действительно видит Бога?
Иэн тщательно обдумывает свой ответ.
– Я подразумеваю, что Вера Уайт – удивительный ребенок и что она никого намеренно не вводит в заблуждение.
– Но, мистер Флетчер, раньше вы всегда называли себя атеистом. Следует ли из этого вашего заключения, что теперь вы поверили в Бога?
Иэн холодеет. Он понимает, в какое положение его поставил Мец. Если объявить Веру чудотворицей, адвокат потребует доказательств. А рассказывать о брате он не намерен. Мэрайя смотрит на него, ожидая ответа. «Прости», – мысленно произносит он.
– Мистер Флетчер, вы верите в Бога?
Иэн вздергивает брови и расплывается в своей фирменной телевизионной улыбке.
– Пусть этот вопрос останется открытым, – говорит он, к удовольствию аудитории, и смотрит на чужие лица, а не на то лицо, которое для него важнее всех остальных.
Джоан просит судью объявить небольшой перерыв. Мэрайя удивительно хорошо себя контролирует. Правда, то, что она стала такой тихой, почему-то пугает ее адвоката еще больше, чем слезы рекой.
– Если хотите, я попробую добиться, чтобы окончание разбирательства перенесли на другую дату. Скажу, что вам нездоровится.
– Мне нужен всего один час. Я должна проведать Веру. Она там целый день лежит без меня, – объясняет Мэрайя.
Из-за всей этой чехарды со свидетелями Джоан забыла сказать клиентке про утреннее запретительное постановление.
– Не получится.
– Но если вы попросите судью…
– Ни сейчас, ни потом вас к Вере не пустят. Ротботтэм подписал приказ, запрещающий вам видеться с ней до конца разбирательства.
Спокойствие Мэрайи рушится постепенно. Это похоже на сход лавины, показанный в замедленной съемке.
– Почему?
– Если в ваше отсутствие Вере станет лучше, Мец использует это как доказательство.
– Что – это? То, что я оставила свою дочь, когда была ей особенно нужна?
– Нет. Он пригласит эксперта, который скажет, будто вы сами наносите Вере раны и внушаете галлюцинации, а если вас разлучить, то все прекратится.
Мэрайя зажимает рот рукой и отворачивается:
– Что же они обо мне думают?!
Джоан хмурится, недовольная направлением собственных мыслей. Мэрайя молчала о показаниях, которые собирался давать Иэн. Как знать, может, она скрывает не только это?
– Они думают, – говорит Джоан, – что в конце концов вы ее убьете.
Глава 15
Для матери оплоты жизни – дети.
Прежде чем слова Джоан успевают вполне дойти до моего сознания, проходит несколько долгих секунд.
– Вы шутите? – наконец выговариваю я; мне действительно было бы смешно, если бы так сильно не хотелось плакать. – Они думают, я хочу убить собственную дочь?
– Малкольм Мец намерен представить вас как эмоционально неустойчивую женщину, переживающую кризис. Он собирается привести эксперта, который расскажет о других матерях, которые причиняли ущерб здоровью собственных детей. У этого есть название – синдром Мюнхгаузена.
Кризис… Сколько же я еще должна вынести?! Дочь в больнице. Мужчина, в которого я влюблена, оказался лжецом. А мужчина, которого я любила раньше, считает меня способной на убийство собственного ребенка.
– Это неправда! – твердо произношу я. – Вы можете им это доказать?
– Постараюсь. Но Мец имеет право говорить, что ему вздумается. Если захочет, может даже заявить, будто вы программируете Верино поведение с помощью кукол вуду. Не важно, правда это или нет. Важно, что, когда он закончит, наша задача – заставить судью понять, какая это несусветная чушь. – Джоан вздыхает. – Послушайте, в вашей биографии есть слабое звено: вы лечились в психиатрической больнице. На месте Меца я, наверное, тоже плясала бы отсюда.
– Джоан, я должна увидеть дочь, – говорю я дрожащим голосом.
Она смотрит на меня с такой жалостью, что я едва не теряю контроль над собой.
– Я позвоню в медицинский центр и спрошу, как она.
Я понимаю: мой адвокат хочет, чтобы я продолжала надеяться. Но надежда утекает у меня сквозь пальцы как песок.
– Может быть, уже совсем скоро вы вернетесь домой вместе с Верой.
Из вежливости я киваю и заставляю себя улыбнуться. А на самом деле думаю: какой смысл бороться за право опеки, если ребенок умрет?
Возвращаясь в зал суда, Джоан чувствует себя так, будто покорила гору Вашингтон. Нет ничего хуже, чем в эмоциональном смысле сделать из клиентки желе, когда ей скоро предстоит давать показания. Вертя в голове самые ужасающие мысли, Джоан сверлит Меца глазами в надежде на секунду установить с ним телепатическую связь. Он стоит, опираясь на ограждение, за которым сидят зрители, и разговаривает с уменьшенной и облегченной копией себя самого, – видимо, это кто-то из его помощников. Судья входит и подзывает адвокатов:
– Ну, мистер Мец, если память мне не изменяет, настало время нашего с вами запланированного рандеву. Полагаю, вы готовы представить нам своего эксперта?
Прежде чем Мец успевает ответить, Джоан заявляет:
– Ваша честь, я возражаю. Моя клиентка только что узнала о том, что до конца разбирательства ей нельзя видеть дочь, и, честно говоря, совсем расклеилась. Сейчас три часа дня, а у нас нет тех человеческих ресурсов, которыми располагает контора мистера Меца. Поэтому я до сих пор так и не смогла навести никаких справок о синдроме Мюнхгаузена. Я по-прежнему ничего не знаю ни об этом таинственном отклонении, ни о специалисте, которого пригласила противоположная сторона: кто он, где получил образование? Раз уж вы все-таки позволяете мистеру Мецу его вызвать, будет справедливо, если я получу хотя бы выходные на подготовку.
– Я согласен, – кивает Мец. – Я тоже хотел попросить Вашу честь закончить слушание на сегодня, чтобы миз Стэндиш могла скорее приступить к своим изысканиям.
– С каких пор это вас интересует? – удивляется Джоан.
– Постойте-ка! – хмурится судья Ротботтэм. – Не далее как утром вы требовали допросить этого свидетеля первым же, а теперь поворачиваете на сто восемьдесят градусов? В чем дело, мистер Мец?
– Сегодня мой эксперт несколько раз пытался побеседовать с Верой, что ему, естественно, нужно для полноты картины, но девочка слишком слаба, чтобы разговаривать. – Мец примирительно улыбается Джоан. – Выходит, мне тоже нужно еще немного времени.
– Так не пойдет, – говорит судья. – Прыгнули в воду – плывите. Сейчас действительно три часа, а ваш психиатр, подозреваю, еще целый час будет свои регалии зачитывать. Давайте мы выслушаем все, что у вас есть на данный момент, а в понедельник продолжим. За выходные ваш доктор получит возможность поговорить с ребенком, в то время как вы, – Ротботтэм поворачивается к Джоан, – успеете подготовиться к допросу.
– Да, Ваша честь.
– Вот и чудесно. – Он смотрит на Меца. – Зовите своего свидетеля.
Доктор Селестин Берч, эксперт-психиатр, не зря носит свою фамилию[36]. Высокий, тощий и бледный, как березовая кора, он сидит прямо, словно кол проглотил, и излучает ту высокомерную уверенность в себе, которой обычно преисполнены люди, хорошо сознающие собственную профессиональную значимость.
– Где вы учились, доктор?
– Сначала в Гарвардском университете, затем в Йельском. Резидентуру проходил в медицинском центре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, потом десять лет работал в больнице Маунт-Синай в Нью-Йорке. Одиннадцать лет назад открыл собственную клинику в Калифорнии.
– Какова ваша специализация?
– Я имею дело преимущественно с детьми.
Мец кивает:
– Знакомы ли вы, доктор, с таким психическим расстройством, как делегированный синдром Мюнхгаузена?
– Да, меня считают одним из трех крупнейших специалистов в стране по этому заболеванию.
– Не могли бы вы рассказать нам, в чем его суть?
– Согласно четвертой редакции Диагностического и статистического справочника Американской психиатрической ассоциации, делегированный синдром Мюнхгаузена – это редкое расстройство, при котором один человек намеренно вызывает симптомы физического или душевного заболевания у другого человека, находящегося на его попечении. Попросту говоря, – продолжает доктор, оживляясь, – кто-то заставляет кого-то выглядеть или чувствовать себя больным. Это отклонение носит имя барона, жившего в восемнадцатом веке и прославившегося благодаря невероятным историям, которые он о себе рассказывал. Большинство жертв делегированного синдрома Мюнхгаузена – дети. Чаще всего мать искусственно создает или усиливает у своего ребенка симптомы какой-либо болезни, а потом обращается за медицинской помощью, делая вид, будто не знает источника проблемы. По мнению исследователей, такие женщины хотят не причинить боль ребенку, а вызвать сочувствие к себе у медперсонала, косвенно сыграв роль пациента.
– Так-так, то есть мать заставляет собственное дитя болеть, чтобы привлечь внимание?
– По сути, да, мистер Мец. Все сводится к этому. Только заставлять ребенка болеть – это еще не худший вариант. Спектр достаточно широк: одни матери добавляют кровь в мочу, собранную для анализа, другие дырявят капельницы, третьи душат новорожденных. Делегированный синдром Мюнхгаузена считается формой жестокого обращения с детьми и в девяти процентах случаев приводит к смерти.
– То есть мать убивает ребенка?
– Иногда, – говорит доктор Берч. – Если ее не остановить.
– Какие симптомы больные женщины могут вызывать у своих детей?
– В сорока четырех процентах случаев – кровотечение. Затем припадки – сорок два процента. Далее следуют угнетение центральной нервной системы, асфиксия, расстройства пищеварения. Ну и конечно же, симптомы психических отклонений.
– Каковы возможные причины такого поведения женщины?
Доктор усаживается поудобнее:
– Важно помнить, что это не грипп, которым может заразиться каждый. Такое происходит только у людей с расстроенной психикой и часто под влиянием стресса. Может быть, женщина пережила конфликт с мужем или развод, может быть, она сама стала жертвой насилия. Вероятно, она имеет какое-то отношение к медицине, хотя бы как пациентка, и потому немного разбирается в заболеваниях, их симптомах и терминологии. Такие женщины остро нуждаются в поддержке и внимании, а болеть для них означает быть любимой.
– Вы сказали, что у ребенка могут быть спровоцированы симптомы психических отклонений. Пожалуйста, поясните.
– К таким симптомам относятся галлюцинации, бред, потеря памяти, признаки конверсии, такие как мнимая слепота. Не всегда легко понять, как именно матери имитируют это у детей, но в основе лежит выборочное навязывание неадаптивного поведения. Например, когда ребенок рассказывает о реалистичном сновидении, женщина проявляет чрезвычайную отзывчивость, а когда он ведет себя совершенно нормально, игнорирует его или причиняет ему боль. И со временем он, грубо говоря, привыкает давать матери то, что ей нужно.
– Если ребенок воспитывается в неполной семье, это усугубляет ситуацию?
– Безусловно, – отвечает Берч. – Когда родитель один, его одобрение становится для детей единственным критерием оценки собственного поведения.
– Итак, если у ребенка якобы случаются божественные видения, причиной может оказаться делегированный синдром Мюнхгаузена?
– Да. Чаще всего ложные галлюцинации наблюдаются у детей, чьи матери знакомы с подобными психическими отклонениями по личному опыту.
– Например, потому, что лечились в психиатрической больнице?
– Да, это вполне типично, – кивает доктор Берч.
– А как женщина поведет себя, если ее уличат в обмане?
– Будет уверять, что ничего не делала. В редких случаях матери и сами не осознают своих действий, поскольку совершают их во время периодов диссоциации вследствие ранее пережитой травмы.
– То есть если такую женщину прямо спросить, причиняет ли она вред своему ребенку, она скажет «нет».
– Несомненно. Это один из симптомов заболевания.
– Мать может казаться потрясенной, может даже выражать «праведный» гнев, может сама не помнить, как ранила собственного ребенка, и все это не будет означать, что наши подозрения беспочвенны?
– Совершенно верно.
– Понимаю, – медленно произносит Мец. – Доктор, а как делегированный синдром Мюнхгаузена диагностируется?
– С большой осторожностью, мистер Мец, – вздыхает Берч, – и далеко не всегда. Симптомы болезни наблюдаются у детей, а дети не хотят рассказывать о происходящем, если это – залог материнской любви. Обыкновенно врачи получают информацию о состоянии ребенка не столько от него самого, сколько от его родителей, считая их вполне достоверным источником. Мало кому из врачей приходит в голову, что диагноз нужно ставить не маленькому пациенту, а его матери. К тому же никакого особого клейма на таких женщинах нет. Свою вину они отрицают и, более того, даже кажутся очень заботливыми мамами. Медик может заподозрить делегированный синдром Мюнхгаузена, если с самого начала проследит сложную историю болезни ребенка или если заметит, что симптомы очень уж сильно напоминают картину, описанную в учебниках. А в случае психических отклонений может настораживать отсутствие эффекта от назначенного препарата. Он не помогает, поскольку на самом деле ребенок здоров. – Берч откидывается на спинку стула. – Но единственный надежный способ диагностировать синдром Мюнхгаузена – это поймать женщину с поличным, например с помощью видеокамеры, установленной в палате, или изолировать ребенка от нее. Вследствие прекращения контакта с ней он, скорее всего, быстро поправится.
– Доктор, вы видели Веру Уайт?
– Нет, однако не потому, что не предпринимал попыток. Сегодня я три раза пытался к ней попасть, но мне отвечали, что она слишком слаба и говорить не может.
– А с Мэрайей Уайт вы беседовали?
– Нет. Я только изучил информацию о ее лечении в психиатрической больнице и о состоянии душевного здоровья на данный момент.
– Обладает ли она отличительными признаками вероятной носительницы синдрома Мюнхгаузена?
– Да, причем многими. Нарушения в поведении ее дочери начались после того, как она сама испытала сильный стресс. Как на первый взгляд вполне ответственная мать, она привела ребенка к психотерапевту, но, заметьте, медикаментозное лечение не помогло. Когда у девочки началось кровотечение, она доставила ее в отделение экстренной помощи. Причем больше всего настораживает то, что у ребенка не просто травма, а именно стигматы. Поскольку это явление крайне редко регистрируется официально, медики знакомы с ним только по учебникам. Как врач может сказать, что девочка не стигматик, если настоящих стигматиков он никогда в жизни не видел?
– Это все, доктор?
– Нет. Необходимо добавить, что миз Уайт давно страдает психическими отклонениями. Из-за проблем в отношениях с мужем она пыталась покончить с собой. Это привело к тому, что ее внезапно окружили заботой и вниманием десятки врачей и медсестер. Некоторые люди воспринимают участие медперсонала как замену любви. Поэтому неудивительно, если после нового стресса миз Уайт стала добиваться, чтобы в больницу попал ее ребенок. Каждый раз, передавая девочку в руки медиков, она сама, как посредник, получает сочувствие, подобное тому, которое получила в свое время в психиатрической больнице.
– Может ли она ранить собственную дочь, не осознавая этого?
– Вероятно, хотя сказать определенно, не осмотрев ее, конечно, нельзя. Могу лишь констатировать, что в прошлом она страдала от тяжелой депрессии и потрясение, вызванное новой внебрачной связью мужа, было вполне способно спровоцировать диссоциативное расстройство. Чтобы больше не испытывать боли, она предпочитает мысленно абстрагироваться. Это происходит в моменты особенно остро ощущаемого одиночества. Именно тогда она и ранит дочь.
– Как вы думаете, какова будет реакция миз Уайт, если ее обвинят в причинении вреда собственному ребенку?
– Она будет все категорически отрицать. Такое ужасное обвинение очень огорчит и рассердит ее. Она скажет, что любит дочь и желает ей только здоровья.
Остановившись возле стола ответчицы, Мец спрашивает:
– Доктор Берч, Вера, как вы знаете, в больнице. Если на протяжении какого-то времени мать не будут к ней подпускать, что, на ваш взгляд, произойдет?
Психиатр вздыхает:
– Я не удивлюсь, если девочка внезапно выздоровеет.
Мы с Джоан сидим вдвоем в опустевшем зале суда.
– Что будете делать? – спрашивает она.
– В больницу не поеду, если вы об этом.
– Я не об этом. Я хотела узнать… есть ли у вас другие планы.
– Пожалуй, вернусь домой, приму горячую ванну, а потом суну голову в духовку.
– Не смешно. – Джоан дотрагивается до моей руки. – Хотите, позвоню доктору Йохансену? Уверена: учитывая обстоятельства, он найдет для вас время. Поговорите с ним…
– Спасибо, не нужно.
– Тогда пойдемте куда-нибудь, выпьем…
– Джоан, я ценю вашу заботу. Но сегодня мне компания не нужна.
– Понятно. Значит, я поеду в больницу, узнаю про Веру, расскажу вашей маме про запретительное постановление и попрошу ее позвонить вам домой.
– Спасибо, Джоан. Вы идите, а я еще немножко посижу.
Она уходит. Слушая затихающее цоканье ее каблуков по коридору, я опускаю голову на руки и закрываю глаза. Напрягаю все внутренние силы, представляя себе Веру. Может, она почувствует, что я мысленно с ней.
Когда в зал входит служитель с машиной для полировки пола, я встаю. К моему удивлению, в коридорах и вестибюле еще довольно много суетящихся людей. Оказывается, если наше разбирательство на сегодня закончилось, это не значит, что закончились и все остальные. Вот какая-то женщина плачет, прислонившись к стене, а пожилой мужчина обнимает ее за плечи. Трое малышей бродят между рядами пластиковых стульев. Подросток стоит ссутулившись, как знак вопроса, у телефона-автомата и что-то яростно шепчет в трубку. Видеть Иэна я не хочу и все-таки разочарована тем, что он не ждет меня в холле.
Пошел снег – первый за эту зиму. Крупные снежинки падают на асфальт и тут же тают, как сон. Засмотревшись на них, я почти до последнего не замечаю, что Иэн стоит возле моей машины.
– Нам нужно поговорить.
– Нет, не нужно.
Он хватает меня за руку:
– Ты не хочешь со мной разговаривать?
– А ты, Иэн? Ты действительно хочешь, чтобы я разговаривала с тобой? Ждешь благодарности за свой звонок этому идиоту из «Бостон глоб»? Может, мне сказать тебе спасибо за то, что по твоей наводке он раскопал историю про Гринхейвен, а Малкольм Мец, вдохновившись этим, приписал мне какое-то психическое расстройство? Будто я калечу собственного ребенка?
– Мец и без меня замутил бы все это…
– Не смей оправдываться! – Я сажусь в машину и пытаюсь закрыть дверь, но Иэн ее удерживает.
– По-моему, я в тебя влюблен, – произносит он.
– С чего бы это? С того, что мне посчастливилось родить чудо-ребенка, который поднимет рейтинг твоего шоу?
– А что я должен был сказать? Когда я позвонил Макманусу, я тебя еще не знал. Потом не хотел тебе говорить, чтобы ты меня не возненавидела. А про Веру… Господи, ну я же вынужден был отделаться общими фразами! Или, по-твоему, я должен был на весь мир провозгласить, что считаю твою дочь настоящей целительницей?
– По-моему, Иэн, когда ты там стоял, ты о Вере вообще не думал. Ты ни о чем не думал, кроме своей репутации в шоу-бизнесе.
У него напрягаются челюсти.
– Может быть, я и думал о своей репутации, но о Вере думал тоже. И о тебе. Что мне сделать, чтобы тебя убедить? Могу отдать деньги, которые получил от Меца, Вере на колледж. Или какой-нибудь церкви. Могу выйти на публику и сделать какое угодно заявление. Я совершил ошибку и сожалею об этом. Почему ты не хочешь просто поверить мне?
Потому, думаю я. Моя дочь просто верила, и посмотри, что с ней случилось. Сделав сильный рывок, я все-таки захлопываю дверь.
– Мэрайя! – умоляюще произносит Иэн хриплым голосом. – Разреши мне поехать с тобой.
– Нельзя всегда получать что хочешь, – говорю я. – Даже тебе нельзя.
Я расскажу вам, что человек чувствует, когда готов умереть.
Много спишь, а когда просыпаешься, тебе хочется поскорее снова заснуть.
Целыми днями не ешь, поскольку пища продлевает существование.
По сто раз подряд перечитываешь одну и ту же страницу.
Перематываешь свою жизнь, как видеокассету, видишь эпизоды, от которых хочется плакать, эпизоды, на которых хочется остановиться, и эпизоды, которые хочется скорее прокрутить, но желания просто смотреть этот фильм дальше не возникает.
Забываешь причесаться, принять душ и одеться.
Наконец однажды ты чувствуешь, что у тебя остались силы только для одного решения, последнего, и ты его принимаешь, после чего тебе сразу становится легко. Начинаешь считать время, как не считала уже несколько месяцев. У тебя вдруг появляется секрет, при мысли о котором ты улыбаешься, и люди говорят, что ты прекрасно выглядишь, хотя на самом деле ты чувствуешь себя ракушкой, готовой разбиться на множество кусочков.
Я помню, как собиралась умирать. Брала в руки бритву и надеялась, что сумею сделать аккуратный глубокий разрез. Пыталась подсчитать, сколько минут пройдет, прежде чем я услышу голоса ангелов. Мне хотелось только одного: избавиться от себя, от этого тела и от будущего, в котором нет ничего, кроме боли.
В общем, я это проходила. Как никому другому, мне знакомо желание сдаться, когда не можешь больше терпеть. Однако, сама не зная почему, я отчаянно борюсь. Хватаюсь за соломинку, чтобы у Веры получилось то, в чем я когда-то потерпела поражение.
– Температура сто шесть[37]. Долго это продолжаться не может.
Подтверждая слова доктора, Верины ручки и ножки вытягиваются, а потом она начинает метаться из стороны в сторону.
– Опять приступ! – кричит доктор.
Медсестра осторожно оттаскивает Милли от постели девочки:
– Мэм, пропустите меня, пожалуйста.
Врач берет Веру за одно запястье, сестра – за другое. Детское тельце выгибается и дергается в неровном ритме ярмарочного аттракциона.
– Снова кровь пошла, – бормочет медсестра.
– Надавите и приподнимите, – командует доктор.
По нажатию кнопки кровать приподнимается, две сестры давят на Верины ладони. Шум их возни внезапно пронзают высокие гудки, заставляющие Милли резко повернуть голову к монитору над кроватью внучки.
– Носилки! В реанимацию! – кричит доктор, делая непрямой массаж сердца.
В течение нескольких минут палата наполняется медперсоналом.
– Ресслер, готовьте дыхательный мешок, вводите трубку. Компрессии грудной клетки пятнадцать в минуту. – Врач проверяет у Веры пульс и выкрикивает новые команды: – Уайетт, ставьте центральный катетер и вливайте лактат Рингера на максимальной скорости. Литр раствора. Эбби, кровь на клинический анализ, тромбоциты, группу и резус.
– Давайте выйдем, мэм, чтобы врачи могли помочь вашей внучке.
Выпровоженная медсестрой в коридор, Милли стоит, прислонившись лицом к стеклянной двери детской реанимации, и видит, как кто-то разрывает Верину больничную сорочку, чтобы приладить к маленькой груди дефибриллятор. Сама того не осознавая, Милли подносит руку к собственному сильному сердцу.
Джоан сидит рядом с Милли в комнате отдыха для пациентов. Она вообще не любит больницы, но здесь ей почему-то – она и сама не может понять почему – особенно некомфортно. Она ободряюще улыбается матери Мэрайи, чтобы та продолжала рассказ.
– Доктор считает, – говорит Милли со слезами на глазах, – что можно дать хороший прогноз. Остановка сердца продлилась меньше минуты, дыхательные пути чистые, пульс ровный.
Джоан смотрит на девочку, безвольно лежащую на больничной кровати:
– Выглядит она неважно…
– Но ее сердцебиение под контролем, и температуру сбили. Только кровотечение остановить не удается. – Милли глубоко вздыхает. – Когда же Мэрайя приедет?
– Как раз об этом я и хотела с вами поговорить. Ей нельзя приезжать сюда.
– Что-то случилось? С ней?
– Нет, с ней все в порядке, но по просьбе Малкольма Меца судья подписал приказ, запрещающий ей видеться с ребенком. Они считают, что это она вызывает у Веры симптомы болезни.
– Какая… какая нелепость! – восклицает Милли, как будто сплюнув.
– Ничего не поделаешь. Запретительное постановление нарушать нельзя. Поэтому я вынуждена просить вас остаться здесь с Верой и звонить Мэрайе, если будут новости.
– А сама она даже звонить не может? – (Джоан качает головой.) – Это ее убьет.
Милли потирает виски, очевидно не зная, сидеть ей около внучки или ехать к дочери, которая сейчас так остро нуждается в поддержке.
Джоан окидывает взглядом коридор, и ей вдруг кажется странным, что отделение детской реанимации почти пустое. Вера здесь единственная пациентка.
– Когда будете звонить…
– Я постараюсь смягчить правду, – говорит Милли. – Я не дура.
Колин входит в темную палату отделения интенсивной терапии и останавливается у изножья кровати.
Верины руки разведены в стороны и нетуго привязаны к бортикам кровати, чтобы раны снова не открылись от непроизвольного движения. Ноги укрыты одеялом. Колин смотрит на провода, подсоединенные к груди дочери, на трубку, торчащую из ее горла, на ватные тампоны, прилепленные к ладоням, и не знает, чему верить. Здешние врачи говорят одно, тот психиатр Берч говорит другое, а Мэрайя клянется, что никогда не причиняла Вере вреда. Колин осторожно присаживается на край постели:
– Засыпай, сомкни реснички, // Папа купит тебе птичку… – Он прижимается мокрой щекой к щеке Веры и слышит ровное пиканье аппарата, контролирующего ее сердцебиение. – Если птичка петь не будет, // Папа купит изумрудик…
Доктор сказал, что у Веры была остановка сердца. Оно просто не справилось со стрессом, когда другие системы отказали. Колин сию минуту отозвал бы свой судебный иск, если бы это помогло Вере снова стать здоровой и бодрой семилетней девочкой. Он наклоняется и неловко обнимает ее.
– Обними меня тоже, – шепчет он, а потом произносит уже настойчивее: – Ну давай же!
Ей нужно сделать всего одно маленькое движение, и он будет счастлив. Он слегка встряхивает ее, пытаясь привести в сознание.
– Не трогайте девочку, мистер Уайт! – Медсестра оттаскивает Колина от кровати.
– Но я только хочу, чтобы она меня обняла!
– Она не может. У нее руки привязаны.
Пока Колин вертит в голове эту фразу, сестра выпроваживает его из палаты.
– Ты точно говоришь мне всю правду? – спрашиваю я, с такой силой сжимая телефонную трубку, что на ней, наверное, даже остаются царапины от ногтей.
– Разве я тебя когда-нибудь обманывала? Сейчас она спит.
– То есть ей не стало ни лучше, ни хуже…
Стабильность – это само по себе не так плохо. Это я могу перетерпеть. Что выводит меня из себя, так это невозможность быть рядом с Верой, когда ей плохо.
– Здесь Кензи ван дер Ховен. Приехала с час назад.
– А этот идиот-психиатр больше не объявлялся?
– Тот, который весь день мешался тут? Нет. – Мама замолкает, и я чувствую, что она чего-то недоговаривает.
– Ма, что там еще?
– Ничего.
– Говори, – настаиваю я.
– Да ничего особенного. Только вот Колин тоже приходил.
– А-а, – произношу я еле слышно. – Вера проснулась?
– Нет. Она не поняла, что он здесь был.
Наверное, мама говорит так, чтобы меня не расстраивать, но легче мне не становится. Я вешаю трубку и только потом понимаю, что не попрощалась.
Вот уже три часа Иэн бродит по улицам Нью-Ханаана. В крошечном городке темно и грязно, все закрыто, кроме кафе «Донат кинг». В этом заведении Иэн уже побывал, и если он придет туда опять, это будет выглядеть странно. А больше пойти некуда.
Он садится на край тротуара. В «Виннебаго» его ноги не несут. Хочется оттянуть встречу с продюсерами и подчиненными, которые наверняка не знают, что и думать про сегодняшнюю сцену в суде. К больнице тоже лучше не приближаться, чтобы не привлекать внимания репортеров.
Иэн хочет только одного – быть рядом с Мэрайей, но этого не хочет она.
Ему трудно сказать, в какой момент эта женщина превратилась в его глазах из мамаши-мошенницы в жертву всего этого безобразия. Скорее всего, перемена произошла в Канзас-Сити. Иэн так старался изобразить заботу о Мэрайе и Вере, что желание помочь им постепенно стало искренним. Но возможно, Мэрайя в помощи и не нуждалась? А нуждался он сам?
Иэн никогда не спрашивал себя, почему стал атеистом, но ответ ему и так очевиден. В детстве он перенес тяжелый удар судьбы и поэтому не мог поверить в любящего Бога. После того как у него отняли всех дорогих ему людей, он вообще перестал верить в любовь и принялся лепить из себя того, кому она не нужна. Уподобившись волшебнику страны Оз, он внушил себе, что, если надолго спрятаться за занавесом истинных и ложных принципов, люди перестанут интересоваться, кто он на самом деле.
Вероятно, человек – это не только душа и тело. Вероятно, в результате их соединения рождается что-то еще – некий дух, который нашептывает тебе, будто однажды ты станешь сильнее, чем теперь. Это ты, каким ты надеешься или мог бы быть.
Мэрайя распалась на части, но снова себя собрала. Может, она и колеблется при любом дуновении ветра, но тем не менее стоит на ногах, вся испещренная шрамами. Когда опять сверкнула молния, однажды уже поразившая ее, она выстояла. Не побоялась снова рискнуть. В отличие от Иэна. По идее, Мэрайя должна бы бежать еще отчаяннее его, спасаясь от новой любви. Но не бежит. Он знает это, как никто другой.
Пускай несколько лет назад Мэрайя попыталась покончить с собой. Пускай суд и сейчас сомневается в ее душевном здоровье. Для Иэна она – самая сильная женщина из всех, кого он встречал.
Он встает, отряхивается и шагает по улице.
Открывая дверь, я в последнюю очередь ожидаю увидеть Колина. И вот он стоит передо мной.
– Можно войти?
Кивнув, я пропускаю его в дом, который до недавнего времени он называл своим. Я закрываю дверь и хватаюсь рукой за горло, чтобы физически помочь себе удержать внутри все те ужасные слова, которые вот-вот сорвутся с губ.
– Ты зря пришел. Ни мой, ни твой адвокат этого бы не одобрили.
– Сейчас мне насрать, что скажет Мец. – Колин садится на ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, и закрывает лицо руками. – Я был у Веры.
– Знаю. Мама сказала, что ты приходил.
Колин поднимает глаза:
– Она… Боже мой, Рай, ей так плохо!
На несколько секунд меня парализовывает страх, но потом я заставляю себя выдохнуть. Наверное, Колин испугался, потому что просто не знал, чего ожидать.
– Врачи говорят, ее сердце теперь работает стабильно… – продолжает он.
– Сердце? – переспрашиваю я надтреснутым голосом. – Что у нее с сердцем?
Колин, по-видимому, искренне удивлен моим неведением:
– Оно остановилось. Сегодня днем.
– Остановилось? У моей дочери была остановка сердца, а мне даже не сказали? Я еду в больницу!
Колин проворно вскакивает и хватает меня за руку:
– Нельзя. Тебе туда нельзя, и я очень об этом сожалею.
Я смотрю на его пальцы, сжимающие мою руку, чувствую прикосновение его кожи к моей и в следующую секунду уже плачу на его груди:
– Колин, расскажи мне все.
– Ей ввели трубку в горло, чтобы она могла дышать. Использовали дефибрилляторы – такие штуковины, которые заставляют сердце биться. У нее опять пошла кровь, случился припадок. – В голосе Колина слышны слезы; я глажу его по спине. – Это из-за нас с ней происходит такое? – спрашивает он.
Я смотрю на него: он что, меня обвиняет? Нет, пожалуй, для этого он слишком огорчен. Наверное, увиденное действительно потрясло его до глубины души.
– Не знаю.
Мне вдруг вспоминается ночь Вериного рождения. Меньше чем за месяц до того я выписалась из Гринхейвена и все еще была как в тумане от таблеток, которые мне там давали. Почти все казалось каким-то ненастоящим. Я не узнавала ни Колина, ни своего дома, ни своей жизни. Только когда меня пронзила боль схваток, я словно бы вернулась.
Я помню лампы, которые стояли на полу, как будто в палате снималось кино. Помню пластиковую маску на акушерке. Помню, что, когда она надела перчатки, запахло латексом. Помню, что Колин потерял сознание и, падая, ударился головой о тумбочку. Внимание медперсонала переключилось на него, а я, держась за живот, ждала своей очереди. Я думала о своем сердце, которое балансировало прямо над ножками ребенка, как мячик на носу дрессированного тюленя. А потом я вдруг почувствовала, что единственный способ избавиться от боли – вытолкнуть ее из себя. Я толкала и толкала, как будто хотела вывернуться наизнанку. Я не остановилась даже тогда, когда почувствовала, как головка младенца растягивает меня изнутри. Как на одном судорожном дыхании из меня выходит нечто окровавленное и вместе с тем прекрасное. Носик, подбородочек и плечики ребенка скользнули между моих ног.
– Какая красавица! – воскликнула медсестра, подняв Веру.
Малышку положили мне на грудь, чтобы я рассмотрела отекшее личико, шевелящиеся ножки… Она совершенно случайно задела еще не перерезанную пуповину, и от этого внутри меня что-то странно затрепетало. Сама Вера, видимо тоже испытав это тянущее ощущение, распахнула глазки. И тогда я впервые подумала: «Между нами связь».
Колин всхлипывает, уткнувшись лицом мне в волосы.
– Все хорошо, – говорю я, хотя понимаю, насколько все плохо.
Повернувшись в его объятиях, я признаюсь себе: я рада, что он здесь, что мы можем поддержать друг друга.
– Ш-ш-ш… – произношу я, успокаивая его, как могла бы успокаивать Веру, если бы она была рядом.
В субботу утром Джоан покупает себе чашку очень крепкого и очень черного кофе в «Донат кинг», а также несколько кусков рулета с джемом, чтобы энергии хватило на долгий напряженный день. Выйдя из кафе, она проходит по улице пятьдесят ярдов и оказывается у порога своей конторы. Просунув ключ в замочную скважину, Джоан обнаруживает, что дверь не заперта. Вломиться в офис мог кто угодно: хулиганы, грабители, Малкольм Мец… Но к своему удивлению, Джоан видит Иэна Флетчера, сгорбившегося над компьютером секретарши.
– Что-то вы не торопитесь, – говорит он, оборачиваясь. – Я уже распечатал все, что нашел в Сети о делегированном синдроме Мюнхгаузена. Думаю, вам нужно упирать на редкость этого отклонения. В прошлом году у нас в стране насчитывалось всего двести случаев. Велика ли вероятность того, что Мэрайя двести первая? Ее жизненный опыт к этому не располагает. Сама она в детстве насилию не подвергалась, и если Милли будет давать показания…
– Погодите. Что вы вообще здесь делаете?
– А на что похоже? – пожимает плечами Иэн. – Я ваш ассистент.
– Ни черта подобного! Мэрайя вас в границах штата видеть не хочет, а не то что принимать вашу помощь. Откуда мне знать? Может, вы опять ведете двойную игру и сейчас попытаетесь закопать нас прежде, чем наступит наша очередь выступать в суде?
– Пожалуйста, не отказывайтесь, – серьезно говорит Иэн. – Этим я зарабатываю себе на жизнь: выуживаю факты, что-то перепроверяю, что-то опровергаю. Если Мэрайя не хочет, чтобы я помог ей, позвольте мне помочь хотя бы вам.
Честно говоря, у Джоан мало шансов переспорить доктора Берча. По крайней мере, если она будет работать одна. У нее нет тех ресурсов, которыми располагает контора Меца, и она даже не знает, с чего начать. Почувствовав, что она колеблется, Иэн помахивает распечатками:
– Ваша задача – противопоставить делегированному синдрому Мюнхгаузена какой-то другой возможный диагноз. Я уже связался онлайн с одним профессором из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Зовут его доктор Фицджеральд. Он специалист по психосоматическим заболеваниям у детей, чьи родители развелись. – Иэн вздергивает брови. – Он говорит, что ему известны случаи кровотечения, вызванного психологическими причинами.
– Хорошо, я вас нанимаю, – произносит Джоан, протягивая Иэну коробку с рулетом.
Утром, как только мама звонит, я все на нее выплескиваю. Дескать, как ты могла врать мне про здоровье моей собственной дочери! Доведенная до слез моими криками, она кладет трубку, и я тут же чувствую себя виноватой. А ведь мне даже нельзя перезвонить ей, чтобы извиниться.
Колин пробыл у меня до четырех утра. Тогда мне пришло в голову, что новая жена, наверное, разыскивает его. А может, и нет. Может, потому-то он на ней и женился. Уходя, он поцеловал меня. Этот поцелуй был не проявлением страсти, а извинением. Скользнул по моим губам, как лакричная конфета, и на вкус был такой же горьковатый.
В доме тихо. Я в Вериной комнате, смотрю на кукольный домик, на Барби, на принадлежности для рисования и не могу заставить себя к чему-нибудь прикоснуться. Сижу неподвижно, до боли стиснув челюсти. Я должна быть сейчас с Верой, как моя мама была со мной, когда я болела: давала мне пить, натирала грудь мазью. Засыпая и просыпаясь, я всегда видела ее на одном и том же месте, как будто за целую ночь она даже не шелохнулась.
Для этого мамы и нужны. Они охраняют покой ребенка. Для них дети превыше всего.
А я не справляюсь с ролью матери. Сначала я попыталась обвинить еще не рожденную дочь в неверности мужа. Потом наглоталась таблеток, хотя врачи точно не знали, не опасно ли это для плода. Они говорили, что сейчас мне нужно лечиться от депрессии, а не беспокоиться о возможных рисках для малыша. Я, дура, слушала их.
Несколько месяцев я жила, надеясь, что ребенок родится здоровым и я смогу вздохнуть с облегчением. Моя надежда оправдалась, и я подумала, будто все остальное тоже должно наладиться само собой. Но материнство – это даже не испытание, это религия. Это обет, который, однажды дав, нужно соблюдать всегда. Здесь все различия сглаживаются и недостатки скрываются, как нигде. Вера – то единственное в моей жизни, что я с первого раза сделала правильно. Почему же я так долго не могла этого понять?
Я смотрю на свои руки и, сама не отдавая себе в этом отчета, бреду в ванную. Там беру свою бритву для ног и достаю из безопасной пластиковой оболочки смертоносное лезвие.
Осторожно я выбрасываю его в мусорное ведро.
– То есть как это с ней нельзя поговорить?! – кричит Малкольм Мец. – Вы хоть представляете себе, чего нам стоило сюда пробраться?! В вестибюле настоящий зверинец!
Медсестра поворачивается к доктору Блумбергу:
– А что там случилось?
– Там несколько ВИЧ-положительных пациентов. У них внезапно нормализовалось число Т-клеток.
– Серьезно? – удивляется сестра.
– А мне плевать! – рычит Мец. – Даже если трупы из вашего морга сейчас обедают у вас в кафетерии, я требую, чтобы доктору Берчу разрешили поговорить с Верой Уайт.
– Я-то разрешаю, – отвечает Блумберг. – Только не ждите от собеседования больших результатов.
Услышав возбужденные голоса, Кензи выходит из палаты своей подопечной. Она три часа читала Вере, хотя та и без сознания.
– В чем дело?
Мец объясняет:
– Мистер Берч уже в пятый раз пытается поговорить с девочкой. Это будет очень плохо для моего клиента, если к понедельнику мы не получим информацию.
– Мне очень жаль, что Вера не помогает вам в достижении вашей цели, – произносит Кензи сквозь зубы, – но она в коме.
Лицо адвоката выражает удивление.
– В самом деле? Я думал, Стэндиш преувеличивает, чтобы вызвать сочувствие. Боже мой… Извините! – Он поворачивается к Берчу. – Тогда, может быть, с врачами побеседуете?
– Я к вашим услугам, – говорит доктор Блумберг.
Прежде чем два доктора успевают удалиться для разговора, Милли вдруг теряет равновесие и едва не падает. Малкольм Мец подхватывает ее.
– Милли? – спрашивает Кензи. – Как давно вы не спали?
– Точно не скажу. Наверное, давненько.
– Идите прилягте. Тут полно свободных кроватей. Я прослежу, чтобы с Верой ничего не случилось.
– Знаю. Но я боюсь пропустить момент, когда она придет в себя. Вдруг я на десять минут закрою глаза…
– За десять минут ничего не произойдет, – говорит Кензи, а сама думает: может быть, Вера вообще никогда не очнется.
В ту ночь мне снится, что я разговариваю с Вериным Богом.
Точнее, с божественной подругой. Это определенно Она, а не Он. Женская фигура садится на край моей постели. Свет очерчивает Ее волосы и сочится сквозь пальцы, как у ребенка, который зажал в руке фонарик. Уголки рта поникли, как будто Она тоже тоскует по Вере. Ощущение покоя опускается на мою кровать, как еще одно одеяло, но я ворочаюсь, вся в поту.
– Ты… – произношу я, чувствуя когти злобы, скребущие мою грудь изнутри.
– Значит, я должна всему этому радоваться?! – кричу я.
Я медлю с ответом, думая об Иэне, о том, что он сказал о Боге.
– Как я могу доверять Тебе, – наконец шепчу я, – если Ты делаешь такое с моей девочкой?
– Мне безразлично, как ты это назовешь, если она умрет.
Несколько секунд Бог молча сидит и разглаживает рукой мою постель, оставляя серебристый след, похожий на благородную патину многих минувших веков.
Через час у Веры снова останавливается сердце. Кензи стоит рядом с Милли за стеклом и смотрит, как медики борются за жизнь девочки. Через несколько минут суеты и ужасающих манипуляций с Вериным тельцем доктор Блумберг выходит в коридор. Он знает, что Мэрайе запрещено посещать дочь, и не одобряет этого. Он отводит Милли в сторону, чтобы побеседовать с ней с глазу на глаз, но она предлагает ему говорить в присутствии Кензи.
– Девочка пока держится, но сердце опять ненадолго перестало биться. Не хватило кислорода. Поскольку она не в сознании, мы не можем определить, пострадал ли мозг.
– Что… – Вопрос, который Кензи пытается задать, застревает у нее в горле.
– Я не могу сказать наверняка. Детский организм гораздо выносливее взрослого. Но то, что происходит с Верой, не укладывается ни в какую логику. – Поколебавшись, доктор Блумберг поясняет: – Ее сердце отказывается работать без видимой медицинской причины. Она в коме. Мы поддерживаем ее с помощью аппаратов. И как долго нам это будет удаваться, я не знаю.
Милли старается взять себя в руки, чтобы голос не дрожал:
– Вы хотите сказать, что…
Блумберг наклоняет голову.
– Я хочу сказать, что родственникам и друзьям, вероятно, пора готовиться к прощанию, – говорит он мягко и поворачивается к Кензи. – А вас я прошу подумать, так ли уж важна в этой ситуации какая-то бумажка, пусть даже подписанная судьей.
Доктор уходит, а Кензи не может сдвинуться с места. Сейчас утро воскресенья. Всего через двадцать четыре часа продолжится судебное разбирательство. Если необходимость в нем не отпадет. Услышав приглушенный всхлип, Кензи оборачивается: Милли стоически сдерживает слезы, даже сейчас пытаясь оставаться сильной. Кензи обнимает ее. Они обе знают, что делать.
– Не звоните Колину, – говорит Милли. – Он не заслуживает. Это по его вине Мэрайя не может быть рядом с дочкой.
Видя, что Верина бабушка держится за свою обиду на бывшего зятя, как за спасительную нить, Кензи тихо произносит:
– Я сейчас.
Подойдя к ближайшему телефону-автомату, она выуживает из кармана клочок бумаги и набирает написанный на нем номер.
Среди ночи звонит телефон.
– Мэрайя, – говорит Кензи ван дер Ховен, – пожалуйста, послушайте меня внимательно.
Проходит двадцать минут, и вот я уже вхожу в здание больницы, нацепив на нос мамины запасные очки и дурацкий парик, оставшийся после Вериного школьного маскарада. Я уверенно направляюсь к лифтам, возле которых Кензи, как и обещала, ждет меня. Как только мы входим в один из них, я с благодарностью ее обнимаю. По телефону она сказала, что Вере не лучше, что у нее была еще одна остановка сердца, что она может даже умереть.
– Теперь мне уже нет дела до судьи, – призналась Кензи. – Ваше место рядом с ребенком.
Она не стала говорить об очевидном: о том, что мое отсутствие не пошло Вере на пользу, а, наоборот, ускорило процесс угасания.
Я тихо иду за Кензи по коридору, боясь, что кто-нибудь выскочит из-за угла, покажет на меня пальцем, крикнет: «Вот она!» – и здравствуй, тюрьма. Стараясь ни о чем подобном не думать, я ищу внутри себя ядро спокойствия, чтобы сохранить самообладание, когда увижу Веру, как бы плохо она ни выглядела.
Еще в лифте я заметила, что в больнице странно пусто. Даже в два часа ночи мне навстречу должны бы попадаться невыспавшиеся врачи, усталые родственники больных, женщины с малышами. Словно прочитав мои мысли, Кензи оборачивается и говорит:
– Ходят слухи, что Вера многих излечила. Одним своим присутствием.
Я не знаю, как к этому отнестись. Если моя дочь действительно совершила чудо, то какой ценой? Вера начала слабеть после того, как оживила мою маму. А со сколькими больными людьми она контактировала в последние два дня? Теперь понятно, почему ей становится все хуже и хуже.
Исцеляя других, она убивает себя.
Сразу же после звонка Кензи я подумала о том, что надо бы вызвать Вериного отца.
– Позвоните Колину, – говорю я.
– Уже позвонила. Это он попросил меня позвонить вам.
– Но…
– Ему тоже наплевать на постановление. Он сказал, что вы должны быть здесь.
Вот мы входим в отделение детской интенсивной терапии, куда Веру перевели, пока я отсутствовала. Кензи ведет меня к палате. Остановившись у стеклянной стены, я вижу маму: она сидит на стуле возле кровати. Меня поражает то, как сильно она постарела. А Вера… Ее бы я вообще не узнала. Вся в проводах и трубочках, она кажется совсем маленькой на узкой кровати.
Медсестра передвигается по палате как тень. Когда я вхожу, мама молча меня обнимает и уступает мне стул. Я вдруг начинаю понимать тех матерей, которые, чтобы спасти своего ребенка, поднимают автомобили и подставляют грудь под пули. Я бы все отдала, лишь бы поменяться с Верой местами. Забрать ее страдания себе.
– Я никогда не говорила тебе, – шепчу я, наклоняясь к ее лицу, – как сильно сожалею о том, что долгое время была поглощена собой. Я знала: ты меня дождешься. – Я дотрагиваюсь до ее щеки. – Теперь я буду тебя ждать. Когда бы ты ни вернулась – через несколько дней или даже месяцев, – я никуда от тебя не денусь.
Я закрываю глаза и слушаю шум машин, подсоединенных к Вере. Какой-то аппарат начинает пищать ровнее и чаще. Медсестра поднимает глаза и хмурится.
– Что-то происходит, – говорит она, читая распечатанную кардиограмму. – Вызову-ка я лучше доктора Блумберга.
Как только она выходит из комнаты, Вера распахивает глаза. Ее взгляд фокусируется сначала на Кензи, потом на моей маме, потом останавливается на мне. Вера шевелит губами, пытаясь что-то сказать. Доктор Блумберг, влетев в палату, снимает с шеи стетоскоп. Наклоняется над Верой и, осматривая ее, тихо бормочет:
– Подожди, детка, тебе пока нельзя разговаривать.
Он удерживает Верины плечики, а сестра по его команде вынимает из ее горла эндотрахеальную трубку. Вера кашляет, захлебываясь слюной. Наконец у нее прорезается голос.
– Мамочка, – произносит она хрипло, и ее перебинтованные ручки обхватывают мое лицо.
Глава 16
…Я был в морях
Пустынных одинок.
В таких морях, где даже Бог
Со мною быть не мог.
Из-за сильного мороза снежинки не прилипают к асфальту, а кружатся под брюхом машины Мэрайи. Ложась на ее пути, они тут же вспархивают, чтобы не попасть под колеса. Мэрайя не отрываясь смотрит на дорогу. Она сосредоточенно думает о том, куда едет и когда прибудет на место.
– Доктор Берч, – говорит Малкольм Мец, – удалось ли вам в минувшие выходные побеседовать с Верой Уайт?
– Я был в больнице и видел девочку, но не разговаривал с ней.
– Почему, доктор?
– Она не могла говорить, поскольку находилась в коме.
– В таком случае вы, наверное, побеседовали с кем-нибудь из врачей?
– Да, я довольно долго разговаривал с лечащим врачом Веры. Он рассказал мне о симптомах и о результатах анализов.
– Пожалуйста, поделитесь с нами тем, что вам удалось выяснить.
– Причиной госпитализации стали кровоточащие раны на руках, происхождение которых неясно. Уже в больнице у девочки поднялась температура. Жар сопровождался конвульсиями, вскоре отказали почки. Произошла остановка сердца. При этом ничто не указывало ни на заболевание легких, ни на инфаркт миокарда, ни на миокардит, ни на кардиомиопатию. Словом, врачи борются с симптомами, не зная причины.
– Возможно ли, что какие-то из этих симптомов вызваны действиями матери ребенка?
– При определенных условиях, думаю, да, – отвечает Берч. – Поскольку с пятницы миссис Уайт отсутствовала в больнице, я считаю, что ею, скорее всего, могли быть спровоцированы кровотечение и повышение температуры. Но я бы воздержался от окончательного вывода до тех пор, пока не поговорю с Верой.
Мец останавливается прямо перед свидетельским местом:
– Доктор Берч, не могли бы вы дать суммирующее определение медицинскому случаю Веры Уайт?
– Опять же, пока я не побеседую с ребенком лично, мой вывод – это только гипотеза. Но если собеседование подтвердит то, что подсказывает мне интуиция, то я смогу сказать: Вера Уайт – жертва делегированного синдрома Мюнхгаузена. Жизнь девочки в опасности, и, для того чтобы вернуть ей физическое и душевное здоровье, ее необходимо надолго изолировать от матери. Очевидная альтернатива – отец. Он может дать ребенку все необходимое: поддержку, любовь, здоровую среду. Если, конечно, врачи сумеют восполнить тот ущерб, который уже нанесен здоровью девочки. Но полагаю, Вера выйдет из комы и при условии изоляции от матери и грамотного психотерапевтического лечения быстро пойдет на поправку.
– Спасибо, доктор, – говорит Мец и поворачивается к Джоан. – Свидетель ваш.
Джоан опирается обеими руками о стол. На ней эффектный розовый костюм, придающий ей чувство уверенности.
– Доктор Берч, вы здесь по просьбе мистера Меца?
– Да.
– Он вам платит?
– Возражаю! – вмешивается Мец.
– Хорошо, тогда такой вопрос: какой у вас опыт работы?
– Двадцать три года.
– За эти двадцать три года сколько у вас было пациентов?
– Ох… Наверное, человек пятьсот. Или даже шестьсот.
– Понятно, – кивает Джоан. – Скольким из этих пятисот-шестисот человек вы лично поставили диагноз «делегированный синдром Мюнхгаузена»?
– Шестидесяти восьми.
– Во всех ли шестидесяти восьми случаях вы лично разговаривали с матерью ребенка?
– Да.
– Во всех ли шестидесяти восьми случаях вы лично разговаривали с самим ребенком?
– Да.
– Общались ли вы как специалист с Мэрайей Уайт?
– Нет.
– Общались ли вы как специалист с Верой Уайт?
– Нет. Господи, она же в коме!
– Тогда на каком основании вы ставите столь редкий диагноз? На основании прочитанных вами газетных статей, на основании отзывов врачей, на основании сохранившихся в психиатрической клинике документов семилетней давности… или просто на основании слухов?
– Нет…
– Разве вы можете поставить диагноз, не побеседовав ни с ребенком, ни с матерью?
Щеки доктора вспыхивают.
– Можно поставить диагноз условно. Я всего в шаге от окончательного вывода.
Джоан вздергивает бровь:
– Понимаю. Итак, вы условно заявляете, что у Мэрайи Уайт делегированный синдром Мюнхгаузена. Но вероятно, имеющиеся симптомы могут свидетельствовать и о каком-либо другом заболевании?
– Миз Стэндиш, всегда можно предположить что-то еще. Но я много лет изучаю синдром Мюнхгаузена, и этот диагноз представляется мне наиболее вероятным.
Джоан смотрит в свои записи:
– Вы когда-нибудь слышали о соматизированном расстройстве?
– Разумеется.
– Не могли бы вы объяснить нам, что это такое?
– Это расстройство, при котором у пациента обнаруживаются симптомы, вызванные психологическими причинами. Иначе говоря, в том, что он болеет, виновата его собственная психика. Например, ребенок может покрываться сыпью при каждом визите отца. В таких случаях внешние симптомы являются выражением внутренней психологической проблемы. Иногда дети подобным образом подсознательно привлекают к себе внимание.
– Вы видели таких пациентов?
– Много раз.
– Это расстройство гораздо менее редкое, чем синдром Мюнхгаузена, верно?
– Да.
– А правда ли, доктор, что соматизированное расстройство и синдром Мюнхгаузена часто выглядят похоже?
– Да. В обоих случаях симптомы не имеют органической этиологии. В первом случае потому, что они сфальсифицированы, во втором – потому, что вызваны психологической причиной.
– Понятно. А как соматизированное расстройство диагностируется?
– Проводится беседа с родителями и с ребенком. Также необходим ряд медицинских анализов.
– То есть используется та же стратегия, что и для синдрома Мюнхгаузена?
– Да. Но определяющим фактором здесь является исчезновение симптомов в результате изоляции от родителя. Если у ребенка соматизированное расстройство, он продолжает болеть и в отсутствие матери.
Джоан улыбается:
– Ваша честь, разрешите к вам подойти.
Судья кивает, оба адвоката подходят.
– Ваша честь, позвольте мне, пожалуйста, небольшую вольность. Я хотела бы продемонстрировать живой экспонат.
– Что еще, черт возьми, за экспонат? – хмурится Мец. – Цыпленок?
– Сейчас увидите. Ваша честь, мне это действительно очень нужно.
– Вы не возражаете, мистер Мец? – спрашивает судья.
– Не возражаю. Сегодня я великодушен.
Получив согласие Ротботтэма, Джоан кивает Кензи ван дер Ховен, та подходит к задней двери и подает знак приставу, который вводит в зал суда Веру.
На Вере розовое платье на тон светлее костюма Джоан, серебристые волосы блестят. Заразительно улыбаясь, девочка машет Мэрайе, а журналистов, синхронно разинувших рты, как будто даже не замечает. Если бы не бледность и не бинты на ручках и на шейке, никто бы не предположил, что несколькими часами ранее ее жизнь висела на волоске.
Мец в замешательстве. Он смотрит на Колина, который внезапно нашел нечто очень интересное у себя на коленях.
– Вы знали об этом? Знали?
Прежде чем Колин успевает ответить, Джоан говорит:
– Доктор Берч, вам знаком этот ребенок?
– Думаю… Полагаю, это Вера Уайт, – отвечает эксперт.
– Когда вы видели ее в прошлый раз?
– В субботу поздно вечером. Было непохоже, что она доживет до конца выходных.
Его глаза расширены от удивления.
– Как вы оцениваете ее состояние сейчас?
– Она выглядит превосходно! – торжествующе улыбается Берч.
– Чем вы это объясните?
Психиатр бросает гордый взгляд сначала на Меца, потом на Джоан:
– Очевидно, мое предположение оказалось верным. У Мэрайи Уайт делегированный синдром Мюнхгаузена. В ее отсутствие болезнь Веры, как мы все видим, резко пошла на спад. – Он указывает на девочку, чинно сидящую рядом с Кензи ван дер Ховен. – Надеюсь, что суд и в дальнейшем будет держать Мэрайю Уайт на расстоянии от ребенка.
– Доктор, не могу выразить, как я вам признательна, – широко улыбается Джоан.
Несколько встревоженный, Малкольм Мец просит паузу. Он плохо знает Джоан Стэндиш, но в одном не сомневается: едва ли она решила подарить ему победу. Когда судья объявляет короткий перерыв, Мец дотрагивается до плеча клиента:
– Пойдемте выпьем кофе. Пока все идет превосходно, правда?
– Джоан, что вы делаете? – спрашивает Мэрайя, оставшись наедине со своим адвокатом в комнатушке размером с кладовку для инвентаря уборщицы.
– Положитесь на меня.
– Вы все выставляете так, будто это я ранила Веру! Почему вы не сказали этому психиатру, что я видела ее в воскресенье?
– Хотя бы потому, что тогда вы бы тут же угодили за решетку.
Мэрайя прищуривается:
– А эта ваша гипотеза, будто Вера сама заставляет себя болеть? Это же неправда!
– Мэрайя, у нас с вами три направления защиты, – вздыхает Джоан. – Во-первых, нужно доказать, что вы хорошая мать. Во-вторых – что Вера не страдает психозом. И в-третьих – что, кроме синдрома Мюнхгаузена, существуют и другие болезни. В общем, наша задача – представить некую альтернативу той истории, которую сочинила противоположная сторона. Если наша история окажется убедительнее, мы выиграем. Все просто. – Джоан прямо смотрит на свою клиентку. – Я не пытаюсь сделать Веру виноватой, чтобы оправдать вас. Я только пытаюсь устроить все так, чтобы ваша дочь осталась с вами.
Мэрайя поднимает глаза.
– Хорошо, – уступает она. – Делайте, что считаете нужным.
Судья Ротботтэм смотрит на Джоан поверх полуободковой оправы своих очков:
– Миз Стэндиш, хотите ли произнести вступительную речь?
– Вообще-то, Ваша честь, я не планировала…
– Неужели? – бормочет он. – Похоже, в это дело и правда вмешался сам Господь Бог!
– …но после всего произошедшего я, пожалуй, действительно скажу несколько слов. – Она выходит, встает перед своим столом и сухо начинает: – Дело у нас на самом деле непростое. Мало того что речь идет об опеке над ребенком, есть еще и сопутствующие обстоятельства, осложняющие ситуацию. Проигнорировать эти обстоятельства невозможно: не случайно же девочку показывают в выпусках новостей! Если слушать все эти репортажи… Вера Уайт говорит, что видела Бога. Нелепость, не правда ли? – Джоан улыбается, качая головой. – Мистер Мец говорит, что виновата в этом Мэрайя Уайт. Дескать, мать каким-то образом вызывает у дочери галлюцинации, а в придачу еще и ранит ее физически. Это, по-моему, еще бо`льшая нелепость. – Джоан смотрит в окно, за которым быстро падает снег. – Знаете, на днях я прочла, что в языке эскимосов более двадцати слов, обозначающих снег. Одно для хрустящих снежинок, другое – для мокрых, третье – для мелких, как песчинки… Если я выгляну на улицу, то, вероятно, увижу нечто красивое, мистер Мец подумает, что ему будет трудно ехать домой, а вы, Ваша честь, возможно, вспомните заснеженный склон горы. На одно и то же можно смотреть очень по-разному. Мистер Мец представил вам свой взгляд на предмет спора. Теперь я покажу вам те же факты, но несколько иначе. Прежде всего, в отличие от моего коллеги, я не считаю, что центральная фигура в этом деле – Мэрайя Уайт. По-моему, речь здесь о Вере. Я докажу вам, что она счастливая девочка. Она не больна, у нее нет психоза, и она определенно не в коме. Доказывать ложность или истинность ее божественных видений я не буду. Это не моя работа. Моя работа – продемонстрировать вам, во-первых, что она психологически благополучный и физически здоровый ребенок, во-вторых – что ее поведение не зависит от того, с кем из родителей она останется. Так с кем же ей жить? Вот в чем вопрос. – Джоан делает глубокий вдох. – Ответ: с Мэрайей Уайт. И это я тоже докажу. Что бы ни случилось в довольно далеком прошлом, сейчас о Вере никто не позаботится лучше, чем ее мать. – Джоан ведет пальцем по краю стола. – Мистер Мец предложил вам свою интерпретацию обстоятельств жизни Веры Уайт. Это то, что он хочет видеть. Но не следует безоговорочно доверять его глазам.
Доктор Мэри Маргарет Келлер, похоже, нервничает. Ее взгляд бегает по залу суда, как будто она следит за мышью, которую никто другой не видит. Сев на свидетельское место, она то скрещивает ноги, то ставит их рядом. А когда Джоан просит ее представиться и рассказать о своем образовании, ее голос дрожит.
– Как долго вы работаете детским психологом, доктор Келлер? – спрашивает Джоан.
– Семь лет.
– На чем вы специализируетесь?
– Ко мне чаще всего приводят маленьких детей, получивших психологическую травму в семье.
– Почему с Верой Уайт работали именно вы?
– Собственный психиатр миссис Уайт, доктор Йохансен, порекомендовал меня ей. Он позвонил мне лично и попросил, чтобы я занялась этой девочкой.
– Сколько раз вы встречались с Верой?
– Четырнадцать, – отвечает доктор Келлер, складывая руки на коленях.
– В чем заключались ваши занятия?
– Главным образом я наблюдала за тем, как она играет. Это отличный способ выявления поведенческих отклонений.
– И что же вы можете сказать о поведении Веры?
– У нее развился мощный механизм защиты: она придумала себе подругу, которая ее оберегает. Вера называла ее хранительницей. С психологической точки зрения это было совершенно оправданно: маленькой девочке, пережившей несколько потрясений, нужен кто-то, кто всегда защитит ее. Я сочла такую реакцию вполне здоровой.
– Что же произошло потом?
– Миссис Уайт забеспокоилась из-за того, что временами Вера стала вести себя несообразно с тем, как ее воспитывали. Она начала цитировать библейские стихи, хотя никогда не видела Библию. Кроме того, нескольким больным людям после встречи с ней стало легче.
– Какие выводы вы сделали?
– Делать выводы я не торопилась, – грустно улыбается доктор Келлер. – Но заподозрила, что под хранительницей девочка подразумевает ангела-хранителя или даже Бога. – Доктор снимает очки и протирает их краем юбки. – Божественные видения – признак психоза, – поясняет она. – Мне не давало покоя то, что во всем остальном Вера ведет себя совершенно нормально. И все-таки с согласия миссис Уайт я назначила девочке пробный курс рисперидона.
– К каким последствиям это привело?
– Пациентка стала сонливой и легко утомляемой, но видения не прекратились. Мы попробовали другой антипсихотический препарат. С тем же результатом.
– И что, доктор Келлер, вы сделали потом?
– Я позвонила коллеге, специалисту по детским психозам. Он понаблюдал за Верой и согласился со мной в том, что у нее никакого психоза нет. Я окончательно утвердилась в своем заключении: в этом мире много вещей, которых я не понимаю, но как выглядит ребенок, страдающий психозом, мне отлично известно. Вера – не такой случай.
Джоан передает право допроса свидетельницы Мецу.
– Доктор Келлер, вы понимаете, что следует из ваших слов? – спрашивает он.
Она вспыхивает:
– Понимаю.
– Правда ли, что вы двенадцать лет проучились в католической школе?
– Да.
– И были воспитаны в духе истового католицизма?
– Да.
– Правда ли, доктор, что на симпозиуме вы сказали, будто однажды сами видели Бога, когда молились?
Доктор Келлер опускает взгляд:
– Тогда я была всего лишь ребенком… но запомнила это на всю жизнь.
– Так, возможно, эти ваши воспоминания предрасположили вас к тому, чтобы поверить в истинность видений Веры?
Психиатр поднимает глаза и смотрит с холодным профессиональным спокойствием:
– Независимо от моего личного опыта, мистер Мец, я провела ряд клинических исследований…
– Да или нет, доктор Келлер?
– Нет! – резко говорит она.
Мец закатывает глаза:
– Да бросьте, доктор! Разве вы не верующая?
– Верующая.
– Разве вы не посещаете церковь каждую неделю?
– Посещаю.
– И вы заключаете, что девочка действительно видит Бога. А если бы на вашем месте оказался… ну, к примеру, атеист? – Мец поворачивается к зрителям и отыскивает взглядом Иэна Флетчера. – Может быть, он пришел бы к иному выводу?
– Если бы я была атеисткой, – отвечает доктор Келлер, – то все равно осталась бы психиатром. И все равно заключила бы, что у этого ребенка нет никакого психического заболевания.
Мец сердито щурится. Все идет не так, как он планировал. Эта дамочка должна была «сдуться» еще пять вопросов назад.
– Доктор Келлер, насколько мне известно, вы рассказали о случае Веры Уайт на психиатрическом симпозиуме?
– Да.
Мец продолжает наступать:
– Не затем ли вы это сделали, доктор, чтобы привлечь к себе внимание?
– Такое внимание не сулило мне никакой выгоды. Наоборот, я рисковала собственной репутацией. – Она грустно улыбается. – Далеко не каждый психиатр захочет официально заявить, что его пациент видит Бога.
– И все же, – повторяет Мец, – вы привлекли к себе внимание, разгласив конфиденциальную информацию о своей клиентке. Этично ли это?
Доктор Келлер в очередной раз удивляет его: открывает тетрадь, лежащую у нее на коленях, и достает оттуда какую-то бумагу.
– Вот подписанный Мэрайей Уайт документ, согласно которому я имею право представить на симпозиуме медицинский случай ее дочери, не называя имени и фамилии.
– Прекрасно! – восклицает Мец. – Значит, мы имеем письменное подтверждение того, что Мэрайя Уайт сутенерски использовала собственного ребенка для привлечения аудитории.
– Мы с миссис Уайт все подробно обсудили, – отвечает доктор Келлер. – Я надеялась, что кто-нибудь из специалистов, имеющих больший опыт, чем я, поможет нам проследить корни Вериных видений. Одна голова, знаете ли, хорошо, а двадцать лучше. Нам нужна была вовсе не аудитория, мистер Мец. Мы искали средство решения проблемы.
– Вы беседовали с миссис Уайт как психотерапевт?
– Нет, в этом качестве я работала только с ее дочерью.
– Можете ли вы с полной уверенностью сказать, что в глубине своей нездоровой души эта женщина не хотела с вашей помощью выставить ребенка на всеобщее обозрение?
Доктор Келлер смотрит сначала на Мэрайю, потом на Веру, сидящую через несколько рядов.
– Нет, – говорит психиатр, и это слово мягко падает в протянутую ладонь Меца.
– Ее доставили в отделение экстренной помощи с кровоточащими ранами на обеих руках, – отвечает доктор Блумберг на вопрос Джоан. – Обычные процедуры не помогли остановить кровь, и тогда вызвали меня.
– Что вы предприняли?
Доктор откидывается на спинку стула:
– Сделал рентген кистей рук.
– Каков был результат?
– Я не обнаружил никаких признаков травмы: ни разрыва тканей, ни повреждения костей. Сквозные отверстия постоянно медленно кровоточили, но совершенно не были похожи на проколы.
– Сталкивались ли вы с чем-нибудь подобным прежде?
– Никогда. Я был в полном замешательстве. Я консультировался с коллегами: педиатрами, ортопедами, хирургами… Одну за другой мы отмели все возможные медицинские причины кровотечения. В итоге я просто оказал девочке необходимую помощь и отправил ее домой, а сам стал изучать медицинские журналы.
– И что же в них говорилось?
– Что, как многим известно, подобные случаи неоднократно наблюдались в прошлом. В далеком прошлом. Я и сам был склонен относиться к таким утверждениям с осторожностью, но, по всей видимости, у католических святых действительно были стигматы – кровоточащие раны на ладонях, ступнях и/или боках. Медицински необъяснимые, но удостоверенные.
– Когда был зафиксирован последний случай? – спрашивает Джоан.
– Протестую! Этот вопрос вне компетенции доктора Блумберга.
– Протест отклоняется, – говорит судья. – Так когда же, доктор?
– Был некий падре Пио, умерший в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году. Но самый известный стигматик – это, пожалуй, Франциск Ассизский. Он жил в конце двенадцатого – начале тринадцатого века. Пишут, что стигматы – вполне реальные и очень болезненные раны.
– Каковы основные признаки стигматов?
– Их невозможно вылечить обычными средствами, используемыми для остановки кровотечения и повышения свертываемости. Кровь может сочиться несколько месяцев или даже несколько лет подряд, но нагноения, как при обыкновенных долго не заживающих ранах, не происходит.
– У Веры вы наблюдали такую картину?
– Очень похожую.
– Вы официально поставили Вере диагноз «стигматы»?
– Нет, – кривится Блумберг. – Мой скепсис мне этого не позволил. Я написал, что, взвесив все симптомы, не исключаю такой вероятности. Честно говоря, этот диагноз меня до сих пор смущает.
– В каком медицинском состоянии Вера была в прошлые выходные?
– В тяжелом. Отказали почки, дважды останавливалось сердце, бок и руки снова начали кровоточить. Девочка впала в кому, и, как медик, я не рассчитывал на то, что она очнется.
– В каком состоянии Вера находится сейчас?
– В удивительно хорошем, – улыбается Блумберг. – Детские организмы часто быстро восстанавливаются, но такое стремительное выздоровление – это и в самом деле поразительно. Все системы органов функционируют на сто процентов или приближаются к этому.
– Вероятно ли, доктор, что сбои в работе Вериных почек и сердца были кем-то спровоцированы искусственно?
– Нет. В отделении интенсивной терапии рядом с больной постоянно находился кто-нибудь из медицинского персонала. И в ее крови не было обнаружено никаких препаратов, которые способны, к примеру, вызывать остановку сердца.
– Мог ли кто-нибудь поранить руки и бок Веры?
– Как я уже сказал, – качает головой доктор, – признаки травмы отсутствуют. Раны на Вериных ладонях – по сути, даже не раны, а маленькие тоннели, проходящие сквозь кожу, кости и сухожилия. – Он показывает кисть руки. – Здесь, миз Стэндиш, больше костей, чем в любой другой части человеческого тела. Вы обязательно травмируете их, если воткнете сюда какой-либо предмет. А у Веры ткани, как ни странно, не повреждены. Но кровь сочится.
– Доктор, закон обязывает вас докладывать соответствующим органам о случаях жестокого обращения с детьми?
– Да, любой врач должен это делать.
– Полгода назад, когда к вам впервые привезли Веру Уайт, вы обратились в полицию?
– Нет.
– А в прошлый четверг?
– Нет.
– Почему?
– Потому что для этого не было никаких оснований.
– Спасибо, – говорит Джоан. – У меня вопросов больше нет.
– Доктор Блумберг, как часто вам приходится сталкиваться со стигматами? – спрашивает Мец.
– Этот случай первый, – улыбается врач.
– И тем не менее вы чувствуете себя вправе высказываться по данному вопросу как эксперт? Или, поскольку вы не смогли поставить Вере окончательный диагноз, ваше мнение – это все-таки лишь гипотеза?
– Некоторые гипотетически возможные варианты, мистер Мец, я смог вполне уверенно исключить. Прямая и непрямая травма конечностей отпала сразу. Затем я проверил, не кожная ли это секреция, не выделяют ли какое-нибудь вещество нервы, прилегающие к коже. Но нет, лабораторно доказано, что это именно кровь. Диагноз «стигматы» оказался наиболее близок к той клинической картине, которую я наблюдал.
– Вы можете со стопроцентной уверенностью сказать, что это стигматы?
– Разумеется, нет. Чтобы делать такие заявления, нужно быть не врачом, а, наверное, папой римским. Со стопроцентной уверенностью я могу сказать только одно: у Веры Уайт идет кровь. И медицинского объяснения этому явлению нет.
– Может быть, есть психологическое?
Блумберг пожимает плечами:
– В журналах, которые я читал, описываются попытки вызвать появление стигматов под гипнозом. В нескольких очень редких случаях у пациентов выступило нечто вроде окрашенного пота. Но это была не кровь. Психиатры не получили научного доказательства того, что стигматы могут быть спровоцированы человеческим воображением.
– Возможно, раны были получены во время эпизода лунатизма?
– Вряд ли. Как я уже говорил, признаки повреждения тканей отсутствуют.
– Можете ли вы дать твердое заключение, что раны Веры не являются следствием ее собственных действий или действий другого лица?
– Об этом ничто не свидетельствует, – осторожно говорит Блумберг. – Окончательный диагноз я поставить не могу, но мне ясно, что это не случай жестокого обращения с ребенком. Миссис Уайт не отходила от дочери, очень хотела услышать от меня благоприятный прогноз и пришла в сильное замешательство, когда я гипотетически заговорил о стигматах.
– А вы видели случаи жестокого обращения с детьми, доктор Блумберг?
– К сожалению, да.
– В каком-нибудь из этих случаев родитель причинял ребенку боль у вас на глазах?
– Нет.
– В каком-нибудь из этих случаев родитель казался обеспокоенным прогнозом?
– Да, – признается доктор.
– В каком-нибудь из этих случаев родитель, травмировавший ребенка, привез его в больницу сам?
Блумберг прокашливается.
– Да.
Мец поворачивается:
– У меня все.
– Кензи? – шепчет Вера, дергая ту за рукав. – Мне нужно в туалет.
– Сейчас?
– Ага. Прямо сейчас.
Кензи берет девочку за руку и, извиняясь перед сидящими людьми, которых приходится побеспокоить, выводит ее из зала. В дамской комнате, когда Вера выходит из кабинки и моет руки, Кензи гладит ее по голове:
– Ну, как дела?
– Там очень скучно, – хнычет Вера. – Может, колы выпьем?
– Мы должны быть в зале. Это важно. Заседание скоро закончится.
– Но мы только попьем, и все! Пять минуточек?!
Кензи потирает затекшую спину:
– Ну ладно. Пять минуточек можно.
И она ведет Веру к автоматам, которые стоят в вестибюле. Кругом снуют люди: свидетели ждут минуты своей славы, адвокаты разговаривают по мобильным телефонам, рабочие укладывают на пол резиновые коврики. Кензи бросает в прорезь семьдесят пять центов и разрешает Вере нажать на кнопку.
– Ммм… Хорошо! – говорит девочка, сделав глоток из банки.
Чтобы размять ноги после долгого сидения, она начинает кружиться, но, бросив взгляд на стеклянную дверь, резко останавливается: на ступенях и на засыпанном снегом газоне собралась огромная толпа. Кто-то держит плакаты с Вериным изображением, кто-то помахивает четками. Как только люди замечают Веру, поднимается мощная волна шума. До сих пор девочка не видела всего этого: Кензи провела ее в здание через заднюю дверь.
– Подержите, пожалуйста, мою колу.
– Вера, не надо!.. – кричит Кензи ей вслед, но поздно: Вера уже стоит на ступенях.
Приветственные крики и молитвенные возгласы становятся еще громче, когда девочка воздевает ладони. Кензи, оцепенев, не двигается с места.
– Привет! – Вера машет рукой и с улыбкой, как королева, принимает положенные ей почести.
– Я лечу Мэрайю Уайт семь лет, с тех пор как она покинула Гринхейвен, – говорит доктор Йохансен.
– Как вы относитесь к ее госпитализации?
– Отрицательно. Существуют другие способы лечения депрессии, которые были бы не менее эффективны.
– Могла ли Мэрайя Уайт избежать попадания в больницу?
– Нет. Ее муж считал, что это необходимо. Мать на тот момент жила в Аризоне и не знала о происходящем. А сама Мэрайя, находясь под действием препаратов, была слишком отстранена от реальности, чтобы за себя постоять.
– В каком душевном состоянии вы увидели ее после выписки?
Доктор Йохансен хмурится:
– Она была очень эмоционально уязвима, но не потеряла способности осваивать навыки стрессоустойчивости. Ну и беременность, конечно же, внушала ей тревогу.
– Демонстрировала ли она тогда признаки психоза?
– Нет.
– Случались ли у нее галлюцинации?
– Нет. Даже в больнице ничего подобного у нее не было. Она лечилась только от депрессии.
– Доктор Йохансен, как вы оцениваете нынешнее состояние Мэрайи?
Психиатр смотрит на свою пациентку, словно бы читая ее мысли.
– На мой взгляд, она становится все более и более устойчивой. Об этом свидетельствует хотя бы то, что сейчас она не побоялась нарушения врачебной тайны и пригласила меня в суд, чтобы сохранить опеку над дочерью. А в августе повторился эпизод, который несколько лет назад толкнул ее на самоубийство. Однако на этот раз реакция Мэрайи оказалась гораздо более здоровой. Она взяла себя в руки и продолжила жить, заботясь о дочери.
– Доктор, считаете ли вы, что эта женщина могла навредить здоровью своего ребенка?
– Нет.
– За прошедшие семь лет вы замечали хотя бы малейшие признаки того, что у нее есть такие наклонности? Что-нибудь наталкивало вас на такие мысли?
– Нет, совершенно ничего.
– Мэрайя говорила с вами о тех обстоятельствах, которые сейчас осложняют жизнь Веры?
– Вы имеете в виду видения и внимание прессы? Да, говорила.
– Мэрайя действительно считает дочь визионеркой?
Доктор Йохансен так долго не отвечает, что Джоан уже собирается повторить вопрос. Наконец он произносит:
– Мэрайя считает, что ее дочь говорит правду. Какой бы эта правда ни была.
– Какие меры необходимо принять, чтобы человека поместили в психиатрическую больницу? – начинает Мец.
– Это делается через суд, – объясняет Йохансен. – Психиатр оценивает состояние больного, а судья знакомится с результатами освидетельствования.
– То есть в принятии решения участвуют несколько человек?
– Да.
– Эта система работает хорошо?
– В большинстве случаев. К ней приходится прибегать, когда человек не может сам оценить свое состояние. – Доктор Йохансен в упор смотрит на Меца. – Однако в случае Мэрайи Уайт была допущена ошибка. Ее психику угнетали, ее подвергали избыточному медикаментозному лечению, ее волю игнорировали.
– Если бы судья решил, что миссис Уайт не нуждается в госпитализации, соответствующее постановление было бы подписано?
– Нет.
– Оно было бы подписано, если бы психиатр решил, что миссис Уайт не нуждается в госпитализации?
– Нет.
– А если бы так решил Колин Уайт – самый близкий ей человек?
– Нет.
– Понимаю. То есть вы утверждаете, что трое здравомыслящих людей: психиатр, судья и муж – должны были пренебречь собственными суждениями и прислушаться к мнению женщины, которая за неделю до того перерезала себе вены?
– Речь не о…
– Да или нет, доктор?
– Да, – уверенно кивает психиатр. – Именно это я и утверждаю.
– Двигаемся дальше. Какой препарат вы прописали Мэрайе после выписки из Гринхейвена?
Доктор смотрит в свои записи:
– Прозак.
– Она принимала его постоянно?
– Некоторое время. Через год я отменил назначение, и все было прекрасно.
– Вы считали свою пациентку эмоционально устойчивой?
– Вполне, – отвечает Йохансен.
– А не просила ли Мэрайя Уайт, чтобы вы назначили ей этот препарат повторно?
– Просила.
– Когда?
– Три месяца назад, – говорит психиатр. – В августе.
– То есть после того, как ушел ее муж? Значит, доктор, вопреки вашему мнению, она оказалась не такой уж устойчивой?
Йохансен выпрямляется:
– Повторилось в точности то, что в свое время вышибло ее из колеи, мистер Мец. Только на этот раз она не предприняла попытку покончить с собой, а позвонила врачу и сказала: «Мне нужна помощь». Любой психиатр в нашей стране расценит это как проявление психической устойчивости.
– Бывают ли у прозака побочные эффекты?
– Нечасто.
– Какие?
– Иногда прозак может вызывать головную боль, озноб, иногда нервозность, бессонницу или, наоборот, сонливость, иногда головокружение. Также повышение кровяного давления, раздражение на коже, диарею, потерю веса, боль в груди и звон в ушах.
– А галлюцинации?
– Может, но крайне редко.
– А суицидальные мысли?
– Тоже. Не забывайте, пожалуйста, что моя пациентка на протяжении года принимала этот препарат перорально в дозировке двадцать миллиграммов, находясь под моим наблюдением. Я знаю, как ее организм на него реагирует. В случае первичного назначения, вы правы, был бы некоторый риск. Но в этом случае – нет.
– Правильно ли я понял, доктор, что несколько лет она не пила этого лекарства?
– Да.
– Может ли отмена препарата сопровождаться какими-либо нежелательными явлениями?
– Может.
– Например, попытками суицида, психозом и галлюцинациями?
– Подчеркиваю еще раз, – недовольно произносит Йохансен, – это возможно лишь в очень редких случаях.
– Но могла ли у нее возникнуть неблагоприятная реакция на отмену препарата?
– Насколько мне известно, никакой неблагоприятной реакции не было.
– Доктор Йохансен, а какова вероятность того, что к человеку, который успешно лечился от депрессии, эта болезнь вернется?
– Я не располагаю статистическими данными.
– Но такое случается достаточно часто, не правда ли?
– Правда. Однако пациенты, умеющие себя контролировать, в таких случаях своевременно обращаются за помощью к психиатрам.
– Понимаю. То есть, по сути, вы нам говорите, что, если человек однажды сошел с ума, у него есть все шансы сойти с ума снова.
– Протестую!
– Вопрос снимаю, – говорит Мец. – У меня все, доктор.
Прежде чем противник успевает закрыть рот, Джоан снова встает.
– У меня еще несколько вопросов к свидетелю, – произносит она резко. – Я бы хотела прояснить значение терминов «психическое расстройство» и «депрессия». Это одно и то же?
– Нет, конечно.
– От чего лечилась Мэрайя Уайт?
– От суицидальной депрессии, – отвечает Йохансен.
– Вы что-нибудь слышали о делегированном синдроме Мюнхгаузена?
– Да.
– Велика ли вероятность того, что это заболевание разовьется у человека, которому несколькими годами ранее поставили диагноз «суицидальная депрессия»? Есть ли прямая связь?
Доктор Йохансен смеется:
– Утверждать такое – это все равно что говорить: «Если по утрам вы завтракаете, значит под одеждой у вас нижнее белье».
– Спасибо, доктор, – говорит Джоан. – Больше вопросов нет.
Занимая свидетельское место, Милли говорит себе, что молчала уже достаточно долго. Раз Джоан пригласила ее рассказать о человеческих качествах Мэрайи, за ней не заржавеет. Она удобно усаживается и кивает адвокату, показывая, что готова.
– Миссис Эпштейн, как часто вы видите Веру?
– По меньшей мере через день.
– А как часто вы наблюдаете общение Веры с Мэрайей?
– Так же.
– На ваш взгляд, Мэрайя – хорошая мать?
Милли улыбается, сияя от родительской гордости:
– Замечательная! Она упорно трудится, чтобы давать ребенку все возможное.
– Что Мэрайя предприняла, когда ее дочь окружила вниманием пресса?
– А что бы предприняли вы? Забрала ее из школы, прячет от камер. Изо всех сил старается обеспечить ей нормальную жизнь. – Вот. Обязательная программа выполнена. Это то, что они с Джоан репетировали до тошноты, но дальше Милли, к удивлению адвоката, меняет сценарий. – Вы все, – продолжает она, – считаете, что отвечать должна Мэрайя. Но кто на самом деле в этом виноват? – Дрожащим пальцем Милли указывает на Колина. – Раньше он уже делал такое с моей дочерью. Он упек ее в психушку. Хотя лучше бы ему самому подлечиться, чтобы не расстегивал штаны, когда не надо.
– Миссис Эпштейн! Пожалуйста, отвечайте на те вопросы, которые я задаю, – твердо говорит Джоан и, прокашлявшись, очень пристально смотрит на Милли.
– Нет уж! Раз я здесь, я все скажу! Какая женщина не впадет в депрессию, если муж спит со всеми подряд у нее за спиной?! Не знаю, почему…
– Мэм! – строго произносит Ротботтэм. – Я должен просить вас взять себя в руки.
В это время Джоан с натянутой улыбкой подходит к свидетельскому месту.
– Прекратите, – произносит она сквозь зубы и отворачивается, бормоча что-то про неисправные тормоза. – Миссис Эпштейн, существует ряд причин, по которым суд может лишить одного родителя опеки над ребенком и передать ее другому. Известны ли вам эпизоды сексуального насилия над Верой со стороны Мэрайи?
– О господи! Нет, конечно!
– Она когда-нибудь била дочь?
– Даже по попе Веру не шлепнет, если та дерзит.
– Может быть, она подавляла ее эмоционально?
– Ни в коем случае! – восклицает Милли. – Она всегда поддерживает ребенка.
– Может, Мэрайя работает вне дома или по другой причине проводит с дочерью мало времени?
– Она проводит с дочерью двадцать четыре часа в сутки. – Милли сердито смотрит на судью. – Если ей позволяют.
– Спасибо, – говорит Джоан и быстро садится, чтобы мать клиентки опять не начала импровизиро-вать.
Мец сосредоточенно изучает Милли Эпштейн. Он прекрасно понимает, почему Джоан так быстро закруглилась: от этой ведьмы не знаешь, чего ждать. Как и Джоан, он не будет задавать вопросы о переселении души или о втором рождении, чтобы не стать всеобщим посмешищем в юридических кругах. Надеясь ослабить бдительность свидетельницы, Мец улыбается. Пускай подумает, что он не такая уж пиранья, как Джоан наверняка о нем говорит.
– Миссис Эпштейн, вы очень любите Мэрайю, правда?
Лицо Милли смягчается.
– Очень.
– Уверен, вы всегда были с ней близки.
– Да.
Мец облокачивается на ограждение места для свидетеля:
– Вы были на ее школьном выпускном?
– Она произносила речь как лучшая ученица, – с гордостью сообщает Милли.
– А колледж тоже окончила с отличием?
– Со всеми высшими оценками.
– Потрясающе! А я на первом курсе английский еле сдал, – шутит Мец. – И конечно, когда она замуж выходила, вы тоже были рядом?
Уголки рта Милли опускаются вниз.
– Да.
– Не сомневаюсь, что это вы научили ее быть хорошей матерью.
– Ну не знаю… – говорит Милли, краснея.
– Думаю, вы подсказывали ей, как помочь Вере пережить этот сложный период. Я прав?
Милли вскидывает подбородок:
– Я никогда не переставала твердить: если ты мать, то всегда должна защищать своего ребенка. Вот и все.
– И Мэрайя все время защищала Веру?
– Да!
Взгляд Меца словно бы пришпиливает Милли к стулу.
– А сейчас вы защищаете Мэрайю?
Милли смотрит на судью:
– И что? Все?
Ротботтэм постукивает пальцами по столу:
– Не совсем. Видите ли, у меня тоже есть к вам пара вопросов. – Он смотрит сначала на Джоан, потом на Меца. – Наши уважаемые адвокаты, похоже, постеснялись кое о чем заговорить.
Польщенная тем, что судья уделяет ей особое внимание, Милли прихорашивается:
– Давайте, Ваша честь.
– В газетах я читал о вашем… гм… воскрешении.
– Да, – Милли начинает рыться в сумочке, – тут у меня где-то было свидетельство о смерти…
– Не ищите, – улыбается судья. – Будет достаточно, если вы нам просто расскажете.
– Про свидетельство о смерти?
– Нет, про ваше воскрешение. Например, как долго вы пребывали в состоянии клинической смерти?
– С час, – пожимает плечами Милли. – Все подписали, печать поставили, вручили меня Мэрайе.
– А что, собственно, с вами произошло?
– Мы с Иэном Флетчером состязались, кто кого перекричит. Потом я помню, как лежу на полу и не могу дышать. После этого не помню ничего. – Выждав эффектную паузу, Милли подается вперед. – И вдруг я просыпаюсь в больнице, Вера меня обнимает.
Судья изумленно качает головой:
– Есть ли этому медицинское объяснение?
– Насколько я знаю, Ваша честь, врачи так ничего и не поняли.
– Миссис Эпштейн, а что думаете вы сами?
Милли серьезно смотрит на судью:
– Я думаю, внучка вернула меня к жизни.
– Как вы относитесь к ее видениям?
– Я верю ей. Боже мой, если бы после того, что со мной случилось, я ей не верила, то была бы идиоткой. – Она улыбается. – Или хуже. Покойницей.
– Спасибо, миссис Эпштейн. Мистер Мец, у вас есть еще вопросы? – (Адвокат истца качает головой.) – В таком случае теперь перерыв нужен мне.
Мэрайя смотрит, как дочь выходит из зала суда вместе с Кензи. Запретительное постановление по-прежнему действует, и теперь, когда Вера выздоровела, Мэрайе, как ни удивительно, стало еще труднее соблюдать дистанцию. Она вытягивает шею, провожая своего ребенка взглядом.
Только бы Кензи хорошо позаботилась о девочке!
Заметив краем глаза Иэна, Мэрайя тут же отворачивается.
– Соберитесь, – говорит Джоан. – После доктора Фицджеральда вызовут вас.
– Так скоро?
– Да. Вы справитесь?
Мэрайя хватается за живот:
– Не знаю. Ваших-то вопросов я не боюсь, а вот Мец…
– Послушайте, – отвечает Джоан, – что бы он вам ни говорил, смотрите вон туда. – Она указывает на Верино место. – Тогда вы все выдержите.
Едва доктор Элвин Фицджеральд усаживается на свидетельское место, Мец вскакивает:
– Разрешите подойти! – (Адвокаты подходят к судье.) – Я хочу знать, разговаривал ли он с Верой.
– Нет, – говорит Джоан, едва удостоив Меца взглядом, – поскольку я знала, что иначе вы будете жаловаться. Если понадобится, оба эксперта, ваш и наш, поговорят с ней позднее. А я уже сейчас, до беседы доктора Фицджеральда с Верой, могу с его помощью показать то, что мне нужно показать.
– Ладно, – несколько помрачнев, цедит Мец.
– Доктор Фицджеральд, – начинает Джоан, – расскажите, пожалуйста, для протокола о ваших профессиональных достижениях.
– Я окончил медицинский факультет Чикагского университета, затем занимался исследованиями в области детской психологии в Калифорнийском университете в Сан-Франциско, руководил крупным проектом по изучению синдрома хронической усталости и соматоформного расстройства.
– В этом зале мы очень много слышали о делегированном синдроме Мюнхгаузена. Как по-вашему, наблюдаются ли в случае Мэрайи и Веры Уайт отличительные признаки этого психического отклонения?
– Да, многое в этом случае соответствует описанию, которое мы находим в четвертом издании «Диагностического и статистического справочника».
Джоан замечает, как Мец разинул рот, удивленный тем, что свидетель противоположной стороны пока почти дословно повторяет показания доктора Берча.
– А есть ли что-нибудь, что не укладывается в это описание?
– Да. Во-первых, Верины симптомы реальны и очень необычны. Сымитировать стигматы, знаете ли, гораздо сложнее, чем, скажем, вызвать у ребенка тошноту. Во-вторых, я не согласен с доктором Берчем относительно галлюцинаций. Если Мэрайя Уайт лечилась в психиатрической больнице, это вовсе не значит, что она способна научить Веру убедительно симулировать божественные видения. Примерно с тем же успехом можно сказать: «Кто прокатился на автобусе с командой „Чикаго буллз“, тот играет в баскетбол, как Майкл Джордан». – Фицджеральд усмехается. – В-третьих, синдром Мюнхгаузена – хроническое заболевание. Такие родители постоянно таскают ребенка из одной больницы в другую, чтобы врачи не успели ничего заподозрить. А миссис Уайт несколько раз обращалась за помощью к одному и тому же специалисту, доктору Блумбергу, и просила, чтобы он тщательно обследовал Веру.
– Это все расхождения?
– Ну что вы, я еще только разогреваюсь. Как правило, за плечами у женщин, страдающих делегированным синдромом Мюнхгаузена, эмоционально неблагополучное детство. О Мэрайе Уайт такого сказать нельзя. Но главное – это то, что есть альтернативные диагнозы, которым данный медицинский случай соответствует ничуть не в меньшей степени.
Джоан изображает удивление:
– Правда? Какие же?
– В первую очередь соматоформное расстройство. Это такое заболевание, при котором эмоциональные проблемы пациента находят физическое выражение. Представьте себе, например, что у ребенка перед каждой контрольной начинает сильно болеть живот от волнения. Ему действительно плохо, хотя причины для расстройства пищеварения вроде бы нет. Или вспомните истерию пациенток Фрейда. Они годятся в прабабушки тем, кому сегодня ставят диагноз «соматоформное расстройство». – Доктор поднимает руки, показывая на пальцах нечто вроде шкалы. – Эти заболевания соотносятся друг с другом примерно так. На одном конце спектра обыкновенная симуляция, к которой мы все иногда прибегаем. Человека, к примеру, назначили присяжным заседателем, а он хочет уклониться и поэтому говорит, что у него грипп. Это сознательная ложь для достижения осознаваемой цели. На другом конце спектра – соматоформное расстройство: пациент страдает от симптомов, которые выглядят и ощущаются как настоящие. Он не понимает, что вызывает их сам, и тем более не знает зачем. Делегированный синдром Мюнхгаузена находится где-то между этими полюсами: симптомы фальсифицируются, вероятно, сознательно, но цель человеком не осознается.
– То есть, доктор, разница в наличии или отсутствии намерения?
– Именно. В остальном эти два заболевания схожи. В случае соматоформного расстройства, как и в случае делегированного синдрома Мюнхгаузена, врач осмотрит ребенка и не сможет установить органической причины симптомов. Ни КТ, ни МРТ, ни десятки других исследований ничего не покажут, потому что суть проблемы не в физиологии. При соматоформном расстройстве симптомы спровоцированы стрессом, а при синдроме Мюнхгаузена – матерью. В первом случае они реальны, во втором сфальсифицированы. Чтобы отличить одно от другого, как правило, нужно знать контекст развития болезни и представлять себе интересы задействованных лиц.
– То есть важно понять, кто пытается привлечь к себе внимание: мать или ребенок.
– Совершенно верно.
– Доктор, наблюдаются ли у Веры признаки соматоформного расстройства?
– Проблема, от которой она страдает, имеет неорганическое происхождение: руки кровоточат, но ткани не повреждены. Сымитировать такие раны трудновато. Вероятно, у девочки галлюцинации, но психоза нет. Наконец, ее болезнь может быть вызвана стрессом: она подсознательно считает, что, болея, сумеет устранить стрессообразующий фактор.
– Способен ли развод родителей сыграть роль такого фактора?
– Вы схватываете на лету, миз Стэндиш, – улыбается Фицджеральд. – Да, ребенок, не отдавая себе в этом отчета, думает: «Если я заболею, мама и папа будут вместе ухаживать за мной и помирятся». Он неосознанно вызывает у себя симптомы заболевания и таким образом привлекает к себе внимание. До личной беседы с Верой это, разумеется, только гипотеза, но я могу предположить, что психика девочки заставляет тело болеть в надежде на воссоединение семьи. И, как видите, это работает. И ее мать, и ее отец сегодня здесь, не так ли?
– Если бы это было правдой, могла ли миссис Уайт каким-либо образом провоцировать болезнь своей дочери?
– О нет! Верина болезнь спровоцирована психогенно – ею же самой.
– Как определить, действительно это так или причина все же в действиях матери? – выдержав паузу, спрашивает Джоан.
– Методом исключения. Я бы изолировал миссис Уайт от Веры и посмотрел, не исчезнут ли симптомы.
– А если я скажу, что при воссоединении с матерью организм ребенка, находившегося в коме, полностью восстановился в течение часа?
– В таком случае, – отвечает доктор Фицджеральд, – я бы однозначно исключил делегированный синдром Мюнхгаузена.
– Насколько я понял, – начинает Мец, – у вас нет стопроцентной уверенности в том, что же все-таки мучит Веру: соматоформное расстройство, которым страдает она сама, или делегированный синдром Мюнхгаузена, которым страдает ее мать?
– Гм…
– После тяжелых разводов у детей всегда развивается соматоформное расстройство?
– Нет, – говорит доктор Фицджеральд. – Дезадаптивное поведение может принимать самые разнообразные формы.
– Например?
– Истерики, всплески сексуальной энергии, резкое ухудшение успеваемости в школе, возрастание или исчезновение аппетита… Список можно продолжать бесконечно, мистер Мец.
– Понимаю. А правда ли, что не все случаи делегированного синдрома Мюнхгаузена выявляются и регистрируются?
– Правда.
– То есть, хотя это и редкое заболевание, в действительности оно может быть не таким редким, как утверждают статистические сводки?
– Верно.
– Правда ли, что пациенты, которым поставлен диагноз «делегированный синдром Мюнхгаузена», – это преимущественно женщины, чей средний возраст – тридцать три года?
– Да.
– Сколько лет Мэрайе Уайт и какого она пола?
– Женского, ей тридцать три.
– Правда ли, что делегированным синдромом Мюнхгаузена страдают в основном матери?
– Да.
– Мэрайя Уайт приходится матерью Вере Уайт?
– Да.
– Правда ли, что этим заболеванием, как правило, страдают люди, пережившие сильное потрясение, такое как развод?
– Да.
– Мэрайя Уайт пережила развод?
– Да.
– Правда ли, что женщины, страдающие делегированным синдромом Мюнхгаузена, чаще всего имеют некоторые знания в области медицины – либо как профессионалы, либо как пациенты?
– Да.
– Правда ли, что Мэрайя Уайт несколько месяцев лечилась в психиатрической больнице?
– Да.
– Правда ли, что при делегированном синдроме Мюнхгаузена родители кажутся очень обеспокоенными здоровьем ребенка?
– Да, – сухо отвечает доктор Фицджеральд. – Но родители, не страдающие никакими психическими отклонениями, тоже имеют такое свойство – беспокоиться о здоровье ребенка.
Пренебрежительно пожав плечами в ответ на это замечание, Мец продолжает:
– Мэрайя Уайт выражала обеспокоенность здоровьем Веры?
– Насколько мне известно, да.
– Правда ли, что при делегированном синдроме Мюнхгаузена обычные способы лечения зачастую не помогают устранить симптомы?
– Да.
– Правда ли, что раны на руках Веры Уайт не удалось вылечить с помощью стандартных средств?
– Да.
– Правда ли, что галлюцинации Веры Уайт не прекратились под влиянием антипсихотических препаратов?
– Да.
– Правда ли, что люди, страдающие делегированным синдромом Мюнхгаузена, неосознанно стараются привлечь к себе внимание?
– Да.
– Правда ли, что случай Веры Уайт привлек внимание огромного количества людей?
– Да, – вздыхает доктор.
– Правда ли, что матери с синдромом Мюнхгаузена почти никогда не признаются в своих действиях, поскольку эти женщины – либо патологические лгуньи, либо они причиняют вред ребенку во время периодов диссоциации?
– Да.
– Мэрайя Уайт призналась в том, что вредила здоровью Веры?
– Насколько мне известно, нет.
– Разве то, что мы с вами сейчас набросали, – не классический портрет женщины, больной делегированным синдромом Мюнхгаузена?
– Да. – Фицджеральд вздергивает бровь. – Но в той же мере все это соответствует описанию женщины, у которой этого заболевания нет.
– И все-таки, доктор, вы сейчас сами назвали с десяток признаков синдрома Мюнхгаузена, присутствующих у Мэрайи Уайт. Если нечто выглядит как скунс, пахнет как скунс, и ведет себя как скунс… Короче говоря, действительно ли вы на сто процентов уверены, что это соматоформное расстройство?
Рот доктора Фицджеральда вытягивается в прямую линию.
– Ваши рассуждения – яркий пример ложной логики.
– Да или нет? – качает головой Мец.
– Нет.
– И что из этого следует?
Доктор смотрит адвокату прямо в глаза и, улыбаясь, медленно произносит:
– Из этого следует, что если Вера Уайт не страдает соматоформным расстройством, то она действительно видит Бога.
Глава 17
Противоречья: вот в чем женский рок.
– Невероятно! – пою я, и мне кажется, будто внутри меня всплывают маленькие пузырьки, готовые вот-вот полопаться от смеха. Я крепко обнимаю Джоан. – Где вы откопали этого доктора Фицджеральда?
– В Интернете, – отвечает она, внимательно глядя на меня.
Впрочем, мне все равно, где она его нашла. Хоть в лесу под камнем. Главное, что этот психиатр не только дал альтернативное объяснение Вериной болезни, но и победил в словесном поединке с Мецем!
– Спасибо вам. Вы держали этого свидетеля в таком секрете, что я, если честно, ничего подобного не ожидала! Чтобы так быстро выстроить новую эффективную стратегию…
– Это не меня вам нужно благодарить.
Я недоуменно улыбаюсь:
– То есть как?
– Мэрайя, у меня нет такого штата и таких ресурсов, как у Меца. Одна бы я не смогла так хорошо подготовиться. Пришлось бы полагаться исключительно на интуицию. Но пришел Иэн Флетчер. Он провел все выходные у меня в кабинете, нашел доктора Фицджеральда и по электронной почте обсудил с ним наше дело.
– Иэн?
– Он сделал это для вас, – отвечает Джоан спокойно. – Для вас он сделает что угодно.
На свидетельском месте мне ужасно некомфортно: со всех сторон ограждение, говорить нужно в микрофон, стул такой неудобный, что приходится сидеть как будто кол проглотила и глядеть прямо на зрителей. Сердце бьется в груди, как светлячок в банке, и я вдруг понимаю, почему рассмотрение дела в суде называется разбирательством: сейчас меня разберут по косточкам.
– Представьтесь, пожалуйста, для протокола, – говорит Джоан, цокая каблучками по паркету.
Я подтягиваю к себе лебединую шею микрофона:
– Мэрайя Уайт.
– Кем вы приходитесь Вере Уайт?
– Матерью, – отвечаю я, и это слово протекает внутрь меня, как бальзам.
– Как вы сегодня себя чувствуете, Мэрайя?
– Замечательно, – улыбаюсь я.
– Почему?
– Потому что мою дочь выписали из больницы.
– Насколько я понимаю, в выходные она была очень больна?
Естественно, Джоан знает, насколько Вера была больна: сама ее несколько раз видела. Эта нудная игра по нотам кажется мне смешной. К чему вообще все эти формальности, эти теории и гипотезы, если я могу просто подхватить Веру на руки и убежать с ней?
– Да, – говорю я. – У нее дважды останавливалось сердце. Она была в коме.
– Но сейчас она уже не в больнице?
– Ее отпустили в воскресенье после обеда, с ней все в порядке.
Я смотрю на Веру и, хотя это против правил, подмигиваю ей.
– Мистер Мец считает, будто у вас делегированный синдром Мюнхгаузена. Вы понимаете, что это означает?
Я с трудом сглатываю:
– Что я наношу раны Вере. Заставляю ее болеть.
– Вам известно, Мэрайя, что два эксперта, присутствующие в этом зале, заявили, что лучший способ диагностировать делегированный синдром Мюнхгаузена – это разлучить мать с ребенком и понаблюдать за состоянием его здоровья?
– Да.
– У вас была возможность видеться с Верой в минувшие выходные?
– Нет. Судебное постановление запрещало мне контактировать с ней.
– А что происходило с Верой с четверга по воскресенье?
– Ей становилось все хуже и хуже. В субботу около полуночи врачи сказали, что она может не выжить.
– Откуда вы об этом знаете, если вас в больнице не было? – хмурится Джоан.
– Мне сообщили по телефону. Сначала позвонила моя мать, потом Кензи ван дер Ховен. Они обе подолгу сидели у постели Веры.
– Итак, с вечера четверга до утра воскресенья состояние вашей дочери ухудшалось. Она впала в кому и едва не умерла. Но теперь девочка здорова и находится здесь, в зале. Мэрайя, где вы были в воскресенье с двух часов ночи до четырех часов пополудни?
Я смотрю строго на Джоан, как она мне велела:
– Я была в больнице, с Верой.
– Протестую! – Мец вскакивает и тычет в мою сторону пальцем. – Это неуважение к суду!
– Подойдите.
По идее, я не должна слышать, что адвокаты говорят друг другу, но от избытка эмоций они почти кричат.
– Она вопиющим образом нарушила судебное постановление! – возмущается Мец. – Я требую, чтобы по этому поводу сегодня же было проведено отдельное слушание!
– Господи, Малкольм! У нее же ребенок лежал при смерти! – возражает Джоан и поворачивается к судье. – Однако Мэрайя вернулась, и девочка выздоровела! Ваша честь, это подтверждает мою теорию.
Ротботтэм смотрит на меня:
– Я хочу послушать, что из этого выйдет. Вы, миз Стэндиш, пока продолжайте, а с нарушением судебного запрета мы разберемся потом.
Джоан снова обращается ко мне:
– Что произошло, когда вы приехали в больницу?
Мне вспоминается, как я вошла и увидела Веру, всю утыканную трубками и проводками.
– Я села рядом с ней и начала разговаривать. Аппарат, который был подключен к ее сердцу, запищал. Медсестра сказала, что нужно позвать доктора, и вышла. Тогда моя дочь открыла глаза. – Я вспоминаю, как покраснели Верины щечки, когда у нее из горла вынимали трубку, и как она позвала меня голоском, похожим на шуршание сухой листвы. – Врачи принялись ее обследовать. Сердце, почки – все функционировало нормально. Даже ручки зажили. Это было… поразительно.
– Было ли этому медицинское объяснение?
– Возражаю! – говорит Мец. – С каких это пор она компетентна в таких вопросах?
– Протест отклоняется.
– Врачи сказали, что иногда присутствие членов семьи помогает пациентам, находящимся в коме, скорее очнуться, – объясняю я. – Но еще они сказали, что такое стремительное улучшение произошло на их памяти только однажды.
– Когда же?
– Когда моя мама вернулась к жизни.
– Видимо, это у вас семейное, – улыбается Джоан. – Кто-нибудь, кроме вас, наблюдал чудесное исцеление вашей дочери?
– Да. Два доктора, шесть медсестер, моя мать и опекун по назначению суда.
– Все они включены в список наших свидетелей, Ваша честь, на случай если мистер Мец пожелает их опросить.
Он не пожелает, и Джоан объяснила мне почему: ему не нужно, чтобы восемь человек провозгласили, что произошло чудо.
– Мэрайя, – продолжает мой адвокат, – в этом зале в ваш адрес прозвучали утверждения, по поводу которых суд, вероятно, хотел бы услышать и ваше мнение тоже. Начнем с лечения в психиатрической больнице. Расскажите нам, пожалуйста, как вы туда попали.
Всю ночь мы с Джоан репетировали, как я буду отвечать на ее вопросы. Я знаю, что нужно говорить, что она хочет донести до судьи. В общем, я подготовлена ко всему, кроме того чувства, которое испытываю, ощущая на себе взгляды всех этих людей.
– Я была очень сильно влюблена в своего мужа, – начинаю я, как и было задумано. – Когда я застала его в постели с другой женщиной, это разбило мне сердце, но он решил, что у меня непорядок с головой. – Я поворачиваюсь, чтобы видеть его. – Мне стало ясно: я больше не нужна Колину. Эта мысль была для меня очень тяжелой, и я подумала, что не смогу жить без него. И не захочу. – Я делаю глубокий вдох. – Когда вас что-нибудь сильно угнетает, вы не обращаете большого внимания на окружающий мир. Вам никого не хочется видеть. У вас возникают мысли – правдивые мысли, – которые вы хотели бы высказать, но они похоронены так глубоко внутри вас, что нужно сделать большое усилие, чтобы вытащить их на поверхность. – Мое лицо смягчается. – Колин отправил меня в психиатрическую больницу, но тираном я его не считаю. Наверное, он испугался. И все-таки сначала ему следовало бы поговорить со мной. Может, я и не смогла бы объяснить ему, чего хочу, но мне было бы приятно оттого, что он готов меня выслушать. И вот я вдруг оказываюсь в больнице, беременная. Колину я не сразу сказала про ребенка. Решила, сколько возможно, держать это в тайне. – Я смотрю на судью. – Не знаю, интересно ли вам, как чувствует себя человек, когда все вокруг распоряжаются им. Говорят ему, что есть, что пить, когда ложиться спать, когда вставать. Тычут в него иголками, заставляют высиживать сеансы психотерапии. Ни мое тело, ни моя душа больше мне не принадлежали. Только мой ребенок принадлежал мне – на первых порах. Но вскоре врачи по анализам крови, конечно же, поняли, что я беременна, и внушили мне: «Лечение нужно продолжать. Ребенку не пойдет на пользу, если вы убьете себя до родов». И я позволила им накачать меня лекарствами до такого состояния, в котором я уже не могла беспокоиться о малыше. Или вообще о чем бы то ни было. А потом, когда меня выпустили из Гринхейвена, я начала паниковать из-за того, что могла навредить своему ребенку, пытаясь спасти себя. И я заключила с судьбой маленькую сделку: пусть из меня не получилось идеальной жены, но идеальной матерью я стану.
Джоан ловит мой взгляд:
– И вы стали ею?
Я помню, как надо ответить: «Да, я делаю все, что в моих силах». Мы обе смеялись, когда репетировали, потому что это звучало как какой-то старый армейский лозунг. Но ни мне, ни Джоан вчера ничего лучшего в голову не пришло. А вот теперь я стою здесь и не могу произнести заученный ответ. Я заглядываю внутрь себя и нахожу там только одно – правду.
– Нет, – шепчу я.
– Что?
Стараясь не замечать того, как Джоан рассердилась, я повторяю:
– Нет. Когда Вера родилась, я гуляла с ней и наблюдала за другими мамами, которые управлялись со своими малышами, их колясками и бутылочками так, будто на свете нет ничего проще. А я то забуду положить ей с собой в школу бутерброды, то выброшу клочок бумаги с какими-то каракулями, а это, оказывается, была валентинка. Наверное, каждая мать иногда совершает такие ошибки, но мне они не давали покоя.
Джоан прерывает меня тихим вопросом:
– Почему вы так стремитесь быть совершенной?
Говорят, бывают такие моменты, когда твоя жизнь раскрывается, как ореховая скорлупа, и ты раз и навсегда меняешь свой взгляд на вещи. Формулируя ответ, я решаюсь сказать то, что, наверное, знала всегда, но только сейчас поняла до конца.
– Потому что мне слишком хорошо известно, каково это – быть несовершенной, – негромко говорю я. – Я оказалась недостаточно хороша для Колина и потеряла его. Не хочу пережить это заново. – Мои руки, лежащие на коленях, нервно сжимаются. – Понимаете, если я буду для Веры идеальной мамой, она не захочет променять меня ни на кого другого.
Почувствовав, что от этой темы меня нужно увести, причем побыстрее, Джоан бросает мне спасательный канат:
– Расскажите нам, пожалуйста, что произошло десятого августа этого года.
– Днем мы с дочкой поехали к моей маме, – твержу я по заученному, радуясь возможности увязнуть в деталях. – Оттуда я собиралась отвезти Веру на занятие балетом, но она вспомнила, что забыла форму. Поэтому нам пришлось вернуться домой. На подъездной дорожке стояла машина Колина. Мы решили, что он вернулся пораньше из командировки. Вере не терпелось поздороваться с ним, и она сразу побежала в нашу спальню. Когда она вошла, Колин собирался идти в душ. Потом вхожу я, и в этот момент из ванной появляется Джессика, завернутая в полотенце.
– Что Колин сказал?
– Побежал за Верой. Потом признался мне, что встречается с Джессикой уже несколько месяцев.
– Что было дальше?
– Он ушел. Я позвонила маме. Мне было очень тяжело. Я почувствовала, что опять впадаю в депрессию, но на этот раз я была не одна. Я знала: мама позаботится о Вере, пока я привожу себя в порядок.
– То есть, несмотря на ваше тяжелое эмоциональное состояние, вы держали ситуацию под контролем и помнили о ребенке.
– Да, – отвечаю я и слегка улыбаюсь.
– Что еще вы предприняли после ухода Колина?
– Поговорила с доктором Йохансеном, попросила его снова назначить мне прозак.
– Понятно, – говорит Джоан. – Лекарство помогло вам справиться с эмоциями?
– Да, безусловно.
– А как Вера отреагировала на это потрясение?
– Замкнулась. Перестала разговаривать. А потом неожиданно у нее появилась воображаемая подруга. Тогда мы начали ходить к доктору Келлер.
– Появление воображаемой подруги обеспокоило вас?
– Да. Потому что это была не просто игра. Вера начала говорить странные вещи. Стала цитировать Библию. Упомянула об одном событии моего детства, о котором я никогда никому не рассказывала. А потом, как бы ненормально это ни звучало, она оживила мою маму.
Малкольм Мец кашляет.
– Продолжайте, пожалуйста, – просит Джоан.
– Вскоре о Вере начали писать в местной газете, появился Иэн Флетчер. Приехали верующие и человек десять репортеров. После того как Вера излечила малыша от СПИДа, их стало больше. Собралась целая толпа людей, которым хотелось дотронуться до Веры или помолиться вместе с ней.
– Как вы чувствовали себя в таких обстоятельствах?
– Ужасно! – не раздумывая отвечаю я. – Вере семь лет, и она не может выйти погулять спокойно, чтобы к ней не приставали. В школе ее начали дразнить, так что мне пришлось забрать ее и учить дома.
– Мэрайя, вы могли каким-то образом навеять дочери галлюцинации, связанные с Богом?
– Я? Нет, я не внушала ей никаких религиозных идей. Мы с Колином принадлежим к разным конфессиям. В доме даже нет Библии. Я сама не знала половины того, что слышала от Веры.
– Вы когда-нибудь наносили дочери травмы, вследствие которых ее бок и руки могли начать кровоточить?
– Нет, я бы никогда ничего подобного не сделала.
– Как вы думаете, что будет с Верой, если она переедет жить к Колину?
– Он ее любит, – медленно произношу я. – Не всегда принимал ее интересы близко к сердцу и все-таки любит. Однако беспокоюсь я не о нем, а о ней. Ей придется привыкать к ребенку, который скоро родится, и к женщине, которая ей не родная мать. Мне кажется, это будет несправедливо, если ее жизнь опять так круто изменят. – Я бросаю взгляд на Колина и хмурюсь. – Вера совершает чудеса. Нас можно разлучить, но ничто не изменится: люди везде будут следовать за ней, пытаясь оторвать от нее кусочек. – (Моя дочь смотрит на меня; ее взгляд теплый, как солнце, которое трогает твою макушку, когда выходишь из дому.) – Я не могу объяснить вам, почему Вера такая. Но она такая. И не могу объяснить, почему я заслуживаю того, чтобы жить с ней. Но я заслуживаю.
Мец называет этот свой метод «змея в джунглях». С такими свидетелями, как Мэрайя Уайт, у него может быть два пути: сразу пойти в атаку, надеясь, что жертва растеряется, или сначала усыпить ее бдительность притворным участием, а уже потом нанести смертельный удар. Главное – это заставить Мэрайю сомневаться в себе. Как признавалась она сама, вечная неуверенность в собственной правоте – ее ахиллесова пята.
– Вы, наверное, уже устали говорить о той депрессии, которая настигла вас много лет назад.
– Пожалуй, – вежливо улыбается Мэрайя.
– До тех пор вы никогда так сильно не болели?
– Нет.
– Но после того случая депрессия много раз возвращалась к вам, не так ли? – с сочувствием спрашивает Мец.
– Нет.
– Как же? – удивляется адвокат, словно бы укоряя ее в том, что она дала неправильный ответ. – Вы ведь принимали лекарства?
На лице Мэрайи мелькает выражение замешательства, и он внутренне улыбается.
– Ну да, принимала. Вероятно, это и помогло мне не впасть в депрессию снова.
– Чем вы лечились?
– Прозаком.
– Вам прописали его от резких перепадов настроения?
– У меня не было резких перепадов настроения. У меня была депрессия.
– Миссис Уайт, вы помните ту ночь, когда попытались покончить с собой?
– Почти нет. В Гринхейвене мне сказали, что мозг может блокировать такие воспоминания.
– Сейчас вы в депрессии?
– Нет.
– Но вероятно, были бы в депрессии, если бы не принимали лекарство?
– Не знаю, – уклоняется от ответа Мэрайя.
– Видите ли, я читал, что пациенты, принимающие прозак, иногда срываются. Совершенно перестают себя контролировать, совершают самоубийства. Вы не боитесь, что с вами произойдет нечто подобное?
– Нет, – говорит Мэрайя, с тревогой поглядывая на Джоан.
– Вы помните случаи умопомешательства во время приема прозака?
– Нет.
– Может быть, вы наносили кому-то ущерб, принимая прозак?
– Нет.
– Может быть, вы на кого-нибудь агрессивно реагировали?
– Нет.
Адвокат приподнимает брови:
– Нет? Значит, вы считаете себя эмоционально уравновешенным человеком?
– Да, – уверенно кивает Мэрайя.
Мец подходит к своему столу и берет видеокассету:
– Прошу приобщить эту запись к делу.
Джоан тут же вскакивает и подходит к судье:
– Ваша честь, вы не можете ему это позволить! Он скрывал от меня эту информацию, хотя обязан был до начала разбирательства ознакомить меня со всеми своими доказательствами.
– Ваша честь, – возражает Мец, – допрашивая ответчицу, миз Стэндиш сама начала дискуссию о ее эмоциональной стабильности при приеме прозака.
Судья Ротботтэм берет у Меца кассету:
– Я возьму это к себе в кабинет и там приму решение. Объявляю короткий перерыв.
Адвокаты возвращаются за свои столы. Мэрайя не знает, можно ли ей покинуть свидетельское место, и сидит словно замороженная, пока Джоан не спохватывается и не выводит ее. Они садятся рядом.
– Мэрайя, что там, на кассете?
– Понятия не имею. Честно, – отвечаю я.
Любой другой человек сказал бы, что в зале прохладно, но я чувствую, как струйки пота щекочут мне кожу, стекая по груди и по спине. Судья входит через боковую дверь, усаживается в свое кресло и просит меня вернуться на место для свидетелей. Краем глаза я вижу, как пристав вкатывает в зал телевизор и видеомагнитофон.
– Черт! – бормочет Джоан.
– Я разрешаю приобщить кассету к делу в качестве доказательства, – заявляет Ротботтэм.
Мец подходит к секретарю, чтобы что-то подписать, потом говорит:
– Миссис Уайт, я прошу вас посмотреть следующую запись.
Как только он нажимает на кнопку воспроизведения, я закусываю губу. На экране появляется мое собственное лицо. Я кидаюсь на камеру, так что картинка расплывается. Слов даже не разобрать – так громко я кричу. Наконец моя рука взлетает, как будто я хочу ударить оператора. Камера резко дергается, и в кадр на секунду попадают участники события: Вера, забившаяся в угол, мама в больничной сорочке, Иэн и его продюсер. Это запись маминого кардиологического обследования. Та самая, которую Иэн обещал не использовать.
Значит, он опять мне солгал. Я поворачиваюсь к зрителям и нахожу глазами его. Он сидит такой же бледный и окаменевший, как, наверное, и я сама. Он единственный, кто мог передать кассету Мецу. Но вы только посмотрите на него! Немудрено поверить, что он поражен не меньше моего. Прежде чем я успеваю все это обдумать, Мец спрашивает:
– Миссис Уайт, вы помните этот инцидент?
– Да.
– Расскажите нам, пожалуйста, при каких обстоятельствах была сделана эта запись.
– После того как моя мама возвратилась к жизни, ее обследовали. Мистеру Флетчеру разрешили это заснять.
– И что же произошло?
– Он обещал не направлять камеру на мою дочь. Когда он нарушил свое обещание, я просто… отреагировала.
– Вы просто… отреагировали. Гм… И часто вы так реагируете?
– Я пыталась защитить Веру и…
– Миссис Уайт, будет достаточно, если вы скажете «да» или «нет».
– Нет. – Я с усилием сглатываю. – Обычно я тщательно обдумываю каждый свой шаг.
Мец подходит ко мне:
– Как вы считаете? Эта запись доказывает вашу эмоциональную уравновешенность?
Я медлю с ответом, подбирая слова:
– Это не лучший для меня момент, мистер Мец. В целом я да, эмоционально уравновешенна.
– В целом? А во время этих странных приступов агрессии? Может быть, именно в такие минуты вы причиняете физический вред вашей дочери?
– Я не причиняю Вере вреда. Никогда не причиняла.
– Миссис Уайт, вы сами сказали, что являетесь эмоционально уравновешенным человеком, однако эта запись однозначно опровергла ваше утверждение. Получается, вы солгали под присягой?
– Нет…
– Ну же, миссис Уайт…
– Протестую! – кричит Джоан.
– Протест принимается. Адвокат истца, вы уже продемонстрировали нам то, что хотели.
Мец улыбается мне:
– Вы говорите, что никогда не причиняли дочери физического вреда?
– Никогда.
– И психологического вреда вы ей тоже не причиняли?
– Тоже не причиняла.
– Вы неглупая женщина и слушали то, что говорилось в этом зале.
– Да, слушала.
– Тогда скажите нам: если бы у вас был делегированный синдром Мюнхгаузена и я обвинил бы вас в причинении вреда вашей дочери, что бы вы ответили?
Я таращусь на Меца, чувствуя, как желчь обжигает мне горло.
– Я бы ответила, что не делала этого.
– И солгали бы. Точно так же, как солгали нам сейчас, назвав себя эмоционально уравновешенной. Точно так же, как солгали, сказав, будто защищали Веру.
– Я не лгала, мистер Мец. – Я пытаюсь взять себя в руки. – И сейчас не лгу. Я действительно защищала дочь. Именно это вы и видели на кассете. Наверное, это был примитивный способ защиты, и тем не менее. По этой же причине, то есть желая защитить Веру, я забрала ее из школы, когда другие дети начали дочку дразнить. По этой же причине я тайно увезла ее из города до начала этого судебного процесса.
– Ах да. Вы залегли на дно. Давайте поговорим об этом. Вы исчезли сразу же, как только ваш муж сообщил вам о своем намерении забрать у вас опеку над дочерью, верно?
– Да, но…
– Но вскоре вы обнаружили, что ваше тайное бегство уже никакое не тайное: Иэн Флетчер вас выследил. В его, мягко говоря, не совсем кристальной честности мы уже убедились. Теперь слушаем вашу ложь. Может быть, для разнообразия вы расскажете нам правду о том, что произошло в Канзасе?
Иэн знает, что для Мэрайи настал момент мщения. За инцидент с Макманусом и за это видео. Правда, он, Иэн, даже не подозревает, как кассета попала к Мецу, но Мэрайю сейчас не смягчишь подобными отговорками. К тому же для нее самой лучший способ реабилитироваться – доказать, что Вера действительно исцеляет людей. А чтобы это доказать, она расскажет о его брате.
Око за око… Иэна разбирает смех. Забавно, что именно его настигло библейское правосудие. Но удивляться нечему: он хотел использовать в своих интересах частную жизнь Мэрайи, а теперь она точно так же поступит с ним. Ухватившись за края своего стула, он готовится к Страшному суду.
Малкольм Мец стоит прямо передо мной. Со своего места справа от него Джоан отчаянно пытается привлечь мое внимание, чтобы я не наговорила глупостей. Я знаю, что она подает мне знаки, но вижу только Иэна, сидящего в глубине зала.
Я думаю о докторе Фицджеральде и его показаниях. О том, как Джоан вошла в свою контору, а там Иэн, готовый сыграть роль ее помощника. О том, какое у него было лицо, когда свидетельское место занял Макманус и когда включили эту жуткую видеокассету. Да, он не совершенство. Но разве я совершенна?
Я смотрю на Иэна, спрашивая себя, читает ли он мои мысли. Потом поворачиваюсь к Малкольму Мецу:
– Абсолютно ничего.
Эта сука врет! По лицу видно. Мец готов поставить сбережения всей своей жизни на то, что там, в Канзас-Сити, Иэн Флетчер так или иначе выяснил: все эти чудеса – чушь собачья, а Верины видения и кровоточащие раны – дело рук ее матери. Флетчер молчит, потому что не хочет раньше времени раскрывать свою сенсацию, а Мэрайя – потому что не хочет себя дискредитировать. Как быть? Опять обвинить ее во лжи? Или есть другой путь? Выдержав паузу, чтобы собраться с мыслями, Мец спрашивает:
– Вы любите свою дочь?
– Да.
– И вы все ради нее сделаете?
– Да.
– Даже жизнью пожертвуете?
Мец не сомневается: сейчас она представляет себе Веру, маленькую и жалкую, на больничной койке.
– Да.
– А опеку вы отдать готовы?
– П-простите, что? – запинается Мэрайя.
– Я спрашиваю вас, миссис Уайт, отпустите ли вы Веру, если эксперты докажут вам, что с отцом ей будет лучше?
Мэрайя хмурится, смотрит на Колина, а потом снова поворачивается к его адвокату:
– Да.
– У меня все.
Разъяренная Джоан требует, чтобы ей опять предоставили право допроса ответчицы.
– Мэрайя, – начинает она, – для начала давайте разберемся с этой видеокассетой. Расскажите нам, пожалуйста, о событиях, предшествовавших эмоциональному всплеску, который мы видели.
– Иэн Флетчер поклялся, что не будет использовать Веру в своей передаче. Только при этом условии я разрешила ему снимать кардиологическое обследование мамы. Но стоило мне отвернуться, оператор тут же направил камеру на мою дочь. Я вскочила, чтобы ее заслонить.
– О чем вы в тот момент подумали?
– О том, что не позволю ему снимать Веру. Внимания средств массовой информации ей и так хватало с избытком. Она ведь маленькая девочка. Я пыталась обеспечить ей возможность жить сообразно ее возрасту.
– В тот момент вы были эмоционально неустойчивы?
– Наоборот. Я была устойчива как скала. Я полностью сфокусировалась на Вериной безопасности.
– Спасибо, – говорит Джоан. – Теперь вернемся к последнему вопросу мистера Меца. Если осуществится его сценарий, Вера будет помещена в новую среду. Ей придется жить с женщиной, которую она однажды застала со своим отцом в весьма щекотливой ситуации. Вскоре у этой женщины родится ребенок. Вера покинет знакомые стены, а вслед за ней с вашего газона на другой конец города переместится, вероятно, толпа ее фанатов. Я правильно обрисовала перспективу?
– Да, – произносит Мэрайя.
– Хорошо. Тогда скажите: за время этого разбирательства Колин убедил вас в том, что он сможет позаботиться о Вере лучше, чем вы?
– Нет, – растерянно отвечает Мэрайя.
– А доктор Орлиц, психиатр, назначенный судом, убедил вас в этом?
– Нет, – уже увереннее говорит Мэрайя.
– А доктор Де Сантис, психиатр, нанятый истцом, убедил вас, что Колин будет лучшим родителем, чем вы?
– Нет.
– Тогда, может быть, вас убедил Аллен Макманус?
– Нет.
– Мистер Флетчер?
– Нет.
– Остается доктор Берч. Убедил ли он вас в том, что Колин для Веры – лучший опекун, чем вы?
Улыбаясь Джоан, Мэрайя подносит микрофон чуть ближе к кубам и говорит громко и твердо:
– Нет. Не убедил.
Все наши свидетели выступили, и судья объявил очередной перерыв. Я сижу в маленьком кабинете, который выделили нам с Джоан, и жду. Через несколько минут дверь открывается и входит Иэн.
– Джоан сказала мне, что ты здесь.
– Это я попросила ее.
Он, видимо, не знает, что ответить.
– Спасибо за доктора Фицджеральда, – продолжаю я.
Он пожимает плечами:
– Я в некотором роде должен тебе.
– Ничего ты мне не был должен.
Я встаю из-за стола и подхожу к Иэну. Он держит руки глубоко в карманах, как будто боится до меня дотронуться.
– Наверное, мне тоже следует тебя поблагодарить, – бормочет он. – За то, чего ты не сказала.
Я качаю головой. Иногда не получается подобрать нужные слова. Тишина между нами разлилась широко, как океан, но я все равно нахожу силы дотянуться до него, обвить его руками. Он соединяет пальцы в замок у меня на спине. Его дыхание колышет мои волосы. Он будет со мной. Сейчас мне больше ничего не нужно.
– Мэрайя, – шепчет он, – мне кажется, ты моя религия.
Ротботтэм вызывает опекуна по назначению суда.
– Адвокаты и я изучили ваш отчеты. Хотите ли вы что-либо добавить к нему?
Кензи энергично кивает:
– Хочу. Прежде всего я считаю необходимым сообщить суду о том, что это я позволила Мэрайе Уайт прийти в больницу вчера в два часа ночи.
У Меца отвисает челюсть. Джоан разглядывает свои колени. Судья просит Кензи объясниться.
– Ваша честь, я знаю: вы вправе обвинить меня в неуважении к суду и заключить под стражу. Но прежде чем вы это сделаете, я прошу вас меня выслушать, потому что я очень привязалась к этому ребенку и очень не хочу, чтобы произошла ошибка.
Судья осторожно изучает Кензи взглядом:
– Продолжайте.
– Как вы знаете, я уже представила суду свой отчет. Встретившись со многими людьми, я пришла к выводу, что если девочке угрожает какая-то опасность, то ей лучше сменить обстановку. Поэтому в документе, который вы держите в руках, я высказалась за то, чтобы передать опеку над Верой ее отцу.
Мец, осклабившись, хлопает клиента по плечу.
– Однако, – продолжает Кензи, – в субботу вечером врач сказал миссис Эпштейн, что Вера, возможно, умирает. Я посчитала, что система правосудия США не вправе мешать матери попрощаться с ребенком. И я приняла решение. Позвонила миссис Уайт и вызвала ее в больницу. Тогда, Ваша честь, я думала, что просто проявляю доброту и что на моем отчете это никак не отразится. Но произошло неожиданное. – Кензи качает головой. – Честное слово, я не в состоянии это объяснить. Могу только сказать, что собственными глазами видела, как ребенок, доживавший последние минуты, при появлении матери сразу же вышел из комы. – На несколько секунд Кензи замолкает. – Я понимаю, Ваша честь: зал суда не то место, где делятся личными наблюдениями. И все-таки я хотела бы рассказать одну историю, потому что она повлияла на мое решение. Мои прабабушка и прадедушка прожили вместе шестьдесят два года. Потом у него случился удар, и он умер. Она ничем не болела, но через два дня тоже умерла. У нас в семье считают, что от разбитого сердца. Врачи, конечно, такого диагноза не поставили, но они занимаются человеческим телом, а не душой. Горе может убить человека. В таком случае, судья Ротботтэм, кто сказал, что радость не может вернуть его к жизни? – Кензи подается вперед. – Ваша честь, прежде чем стать опекуном по назначению суда, я была адвокатом. Я умею мыслить как юрист. Я пыталась проанализировать эту ситуацию чисто рационально, но такой подход здесь не действует. Я беседовала с разными людьми: одни рассказывали мне про видения, плачущие статуи и Страсти Христовы, другие – про религиозное шарлатанство. Я слышала о тяжелобольных, которые внезапно выздоравливали, случайно соприкоснувшись с Верой в лифте больницы. В последнее время я наблюдала много необъяснимых вещей, и ничто из увиденного мной не указывало на Мэрайю Уайт как на возможную виновницу болезни ее дочери. Наоборот, я думаю, она вернула девочку к жизни. Следовательно, разлука с матерью отнюдь не будет благотворна для Веры. – Кензи прокашливается. – Поэтому извините меня, Ваша честь, но я прошу вас полностью проигнорировать мой отчет.
Зал наполняется гулом недоумения. Мец что-то яростно шепчет Колину. Судья проводит рукой по лицу.
– Ваша честь, – говорит Малкольм, вставая, – я бы хотел произнести заключительное слово.
– Я, знаете ли, даже не сомневался в том, что вы бы этого хотели. – Ротботтэм вздыхает. – Но вас я уже выслушал. Как и миз Стэндиш и миз Ван дер Ховен. Чему верить – ума не приложу. Давайте-ка мы сделаем обеденный перерыв, и это время я предпочел бы провести с Верой.
Мэрайя оборачивается и видит расширенные от удивления глаза дочки.
– Так что скажете? – спрашивает судья, встает со своего места и проходит в ту часть зала, где сидят зрители. – Вера, ты пообедаешь со мной?
Девочка смотрит на маму, та едва заметно кивает ей. Ротботтэм протягивает руку, Вера подает ему свою, и они вместе выходят из зала.
Вере нравится кресло судьи. Оно крутится и крутится – быстрее, чем на работе у папы. Еще ей нравится музыка, которая играет в судейском кабинете. Взглянув на компакт-диски, занимающие целую полку, она спрашивает:
– А есть у вас песни из мультиков?
Включив для гостьи «Короля Льва» в бродвейском исполнении, судья снимает мантию. Вера ахает.
– Ты чего? – спрашивает он.
Она опускает глаза и чувствует, что щеки вспыхнули, как будто ее поймали за поеданием печенья перед обедом.
– У вас под этой черной одеждой есть еще и обычная?
– С утра была, – смеется судья, садясь напротив. – Я рад, что тебе стало лучше.
– Я тоже, – кивает Вера и берет сэндвич с индейкой, лежащий перед ней на массивном столе.
Ротботтэм придвигается поближе:
– Ты с кем хочешь жить: с мамой или с папой?
– Хочу с обоими, но ведь так не получится?
– К сожалению, нет. Вера, а правда, что с тобой разговаривает Бог?
– Угу.
– Ты понимаешь, что из-за этого многие люди тобой интересуются?
– Да.
Несколько секунд судья молчит, потом спрашивает:
– А откуда мне знать, что ты не обманываешь?
Вера поднимает личико:
– Когда идет суд, вы ведь как-то понимаете, кто врет, а кто нет?
– В суде все дают присягу, то есть клянутся на Библии.
– Значит, если я обманываю, то получается, что те люди просто говорят какие-то слова над какой-то книжкой?
Ротботтэм усмехается. А еще говорят, в суде нет места для Бога! Сейчас Он, несомненно, здесь. Только к Вере, если верить журналистам, приходит не Он, а Она.
– Люди с давних пор считали, что Бог – мужчина, – говорит судья.
– В первом классе учительница рассказывала нам, что раньше люди верили во всякие разные вещи, потому что не знали ничего лучше. Например, не купались в ванне, чтобы не заболеть. А потом кто-то увидел микробы под микроскопом и стал думать про болезни по-другому. Можно верить во что-то очень сильно и все равно ошибаться.
Ротботтэм смотрит на девочку: уж не пророк ли она и в самом деле?
Сдвинув очки на кончик носа, судья Ротботтэм обводит взглядом истца, ответчицу и наводнивших зал журналистов.
– Несколько дней назад, в самом начале этого разбирательства, я сказал вам: «В суде есть только один Бог, и это судья». Но одна очень мудрая молодая дама указала мне на то, что я, вероятно, заблуждаюсь. – Ротботтэм берет в руки Библию. – Как мистер Флетчер, давая присягу, остроумно подметил, правосудие во многом опирается на традицию и религиозные различия часто не учитываются. Говорить о религии – не моя задача. Я здесь для того, чтобы говорить о Вере Уайт. Эти два предмета взаимосвязаны, но не взаимоисключающи. Насколько я понимаю, в этом зале мы рассматриваем два вопроса: разговаривает ли Бог с Верой Уайт и причиняет ли Мэрайя Уайт вред своему ребенку? – Ротботтэм откидывается на спинку кресла и складывает руки на животе. – Начну со второго вопроса. Мне понятно беспокойство отца девочки. На его месте я бы тоже волновался. Я слышал потрясающие заявления из уст мистера Меца и его многочисленных экспертов, миз Стэндиш и ее экспертов и даже из уст миз ван дер Ховен, назначенной на время разбирательства опекуном Веры. Мой вывод таков: я не считаю, что Мэрайя Уайт способна сознательно или несознательно навредить собственной дочери. – Из правой части зала доносится непроизвольное «ах». Судья, прокашлявшись, продолжает: – Теперь первый вопрос. Все присутствующие, включая меня, хотели бы знать, правда ли, что этот ребенок творит чудеса. Но суд не должен устанавливать, какое происхождение имеют Верины видения и кровоточащие раны: Божественное или нет. Мы не должны выяснять, кто она: иудейка, христианка или мусульманка, мессия или антихрист. Мы не должны спорить о том, может ли Бог сообщить что-то важное семилетней девочке. Мы должны понять следующее: когда сама эта девочка хотела сказать что-то, что казалось ей важным, кто ее слушал? – Судья Ротботтэм закрывает лежащую перед ним папку. – На основании всех свидетельских показаний я пришел к выводу, что уши Мэрайи Уайт всегда были в полном распоряжении Веры.
Глава 18
…Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше.
– Кто я, черт подери, такой, чтобы диктовать вам, во что верить, а во что нет?! – возмущается Иэн.
Его голос взлетает под самую крышу ратуши, тревожа птиц, которые уже много десятков лет живут в гнезде на стропилах. Перед импровизированной сценой маячат два оператора. Там, где в ноябре обычно устанавливают кабины для голосования, стоят осветительные приборы и рефлекторы. Представители по меньшей мере двухсот теле-, радиокомпаний и газет сбились в один большой клубок: суетятся и пихают друг друга.
Зал городского совета – единственное помещение в Нью-Ханаане, способное вместить всех желающих присутствовать на пресс-конференции Иэна Флетчера. О ней объявили в вестибюле здания суда всего за два часа до начала. После того как Мэрайя Уайт официально закрепила за собой статус опекуна Веры, журналисты желают знать, что Иэн Флетчер скажет по этому поводу.
– Почему, ребята, вас здесь так много? – улыбается он. – Какая вам всем разница, что я думаю?
– Мы просто любим бесплатный кофе! – выкрикивает кто-то.
Раздается несколько смешков. Иэн тоже усмехается:
– Наверное. – Он обводит толпу взглядом. – На протяжении нескольких лет я создавал себе имя, высмеивая Бога и верующих. Я старался привлечь людей на свою сторону. Понимаю: вам всем хочется услышать нечто сенсационное о Вере Уайт. Но вы будете разочарованы. Давая показания в суде, я ответил мистеру Мецу правду. В Канзас-Сити действительно ничего не произошло. Я не буду утверждать, что эта девочка говорит с Богом. Я только скажу, что это не мое дело. И не ваше. – Иэн перекатывается с пятки на носок и обратно. – Неожиданный поворот, да? Сначала я выстроил целую империю атеизма и зарабатывал на ней, а теперь заявляю, что религиозные убеждения – личное дело каждого. Вижу, как вы качаете головами: мы, мол, на то и журналисты, чтобы любое дело превращать в свое. Но вы не правы. Между фактом и мнением есть огромная разница – всякий репортер это знает. А религия, какое бы влияние на нашу жизнь она ни оказывала, – это не только то, во что люди верят. Но и сам акт веры. Я имею право выйти к вам и сказать: «Бога нет», а девочка, собравшая нас всех здесь, имеет такое же право кричать из окна своей комнаты, что Он жив и здоров. Мое мнение против ее мнения. Чистых неоспоримых фактов здесь нет. Кто прав? Понятия не имею, и это не должно меня волновать. В свое время мама говорила мне: «Невозможно повлиять на то, что люди думают о Боге и о политике». Попробовать-то, конечно, можно, и я это делал. Но представим себе, что по соседству со мной живет папа римский. А чуть дальше Вера Уайт. А в гостинице я поселился рядом с далай-ламой. И если я буду ходить от двери к двери, пытаясь убедить людей в том, что прав я, это будет пустой тратой времени. Точнее, в моем случае это и было пустой тратой времени. Мы не должны разделять взгляды друг друга, но должны их уважать. – Иэн кивает зрителям. – Теперь, как я и обещал, открывается сезон охоты на меня. Есть у кого-нибудь вопросы?
– Да! – выкрикивает репортер из журнала «Тайм». – Иэн, вы произнесли замечательную политкорректную речь. Но скажите, есть ли у вас какие-то доказательства чудес Веры Уайт?
Иэн скрещивает руки:
– Вы, Стюарт, наверное, хотите спросить, действительно ли она исцеляет людей? – (Репортер кивает.) – Что я могу сказать? Я и в самом деле увидел такое, чего не видел никогда раньше и, думаю, никогда не увижу в будущем. Но еще я не выживал на войне, не любовался северным сиянием, не присутствовал при рождении сиамских близнецов. А это все, строго говоря, не чудеса.
– То есть она действительно видит Бога?
– Это вы решайте сами, – качает головой Иэн. – Для кого-то слова Веры – настоящее откровение, а для кого-то – пустой звук. – Он пожимает плечами, давая понять, что ему нечего прибавить.
– Мне кажется, вы просто уклоняетесь от ответа, – произносит журналистка, сидящая в первом ряду.
Иэн бросает на нее взгляд сверху вниз:
– Я говорю то, что действительно думаю. Просто, видимо, вам это неинтересно.
Задают следующий вопрос:
– Ваша продюсерская компания прекратит свое существование?
– Очень надеюсь, что нет, – отвечает Иэн. – Хотя, вероятно, мы сменим ориентиры.
– У вас роман с Мэрайей Уайт? – спрашивает журналистка из «Вашингтон пост».
– Элен, если помните, я начал с того, что, на мой взгляд, религиозные убеждения каждого человека касаются только его одного. – Иэн укоризненно смотрит на нее. – Как вы могли бы догадаться, о личной жизни я думаю то же самое. – Оглядев зал, Иэн выбирает молодого человека в бейсболке с надписью «Новости Си-би-эс». – Вот вы, пожалуйста.
– Мистер Флетчер, если вы не собираетесь больше говорить людям, что Бога нет, то чем же вы будете заниматься?
– Да пока не знаю, – улыбается Иэн. – А вы что, все приглашаете меня на работу?
– Позвольте мне угостить вас обедом, – импульсивно говорю я, но Джоан мотает головой:
– Думаю, сегодня у вас должна быть собственная вечеринка.
Мама повела Веру в туалет, а я, по молчаливому соглашению, провожаю своего адвоката до машины.
– Я бы очень хотела, чтобы и вы на ней присутствовали.
– Спасибо, но мой победный танец предполагает ванну с большим количеством пены и большой бокал вина.
– Тогда я пришлю вам шариков с ароматным маслом.
– Это можно, – улыбается Джоан.
Мы уже подошли к ее автомобилю, и Джоан, положив портфель на заднее сиденье, поворачивается ко мне и скрещивает руки:
– Знаете, для вас еще не все закончилось. Далеко не все.
– Полагаете, Колин подаст апелляцию?
Джоан качает головой, думая о тысячах людей, которые слышали о Вере и захотят соприкоснуться с ней.
– Нет, я не Колина имею в виду.
В Ватикане кардинал Шиорро, глава Конгрегации доктрины веры, все утро наводит порядок у себя на рабочем столе. Разбирает папки, сортирует постановления. Некоторые дела отправляет прямиком в мусорную корзину, а дело Веры Уайт откладывает для дальнейшего рассмотрения под толстую стопку других дел, над которыми конгрегация работает годами.
Вернувшись в здание суда за Верой и мамой, я едва не натыкаюсь на поджидающего меня Колина. Чтобы я на полном ходу не сбила его с ног, он ловит меня за плечи:
– Рай!
Я чувствую триумф, от которого остается послевкусие вины.
– Колин, – произношу я ровным голосом.
– Я бы хотел попрощаться с Верой, если ты не против.
Он смотрит на свои туфли. Мне остается только догадываться, как ему тяжело. А где, интересно, Джессика? Наверное, придя домой, он погладит живот новой жены и спросит себя, сможет ли этот еще не рожденный ребенок заменить ему Веру.
– Я не против. Сейчас поищу ее.
Не успеваю я это сказать, как она выскакивает из-за угла. Я с улыбкой одергиваю ей платьице, задравшееся сзади, и заправляю за ухо прядку волос:
– Папа хочет с тобой попрощаться.
Она морщит личико:
– Насовсем?
– Нет, – говорит Колин, присаживаясь на корточки. – Ты же слышала, что сказал судья? Мы с тобой будем проводить вместе каждые вторые выходные.
– То есть не эти, а через неделю?
– Да. – Он дотрагивается лбом до ее лба.
На его месте могла быть я. Он бы вез Веру к себе домой, а я просила бы разрешения поговорить с ней одну минутку. Сидела бы, опираясь одним коленом о пол, и старалась бы не плакать. Я никогда не понимала, как дети порой умудряются знать нас лучше, чем мы сами себя знаем. Как вовремя они иногда до нас дотрагиваются, как чувствуют, что нам нужно отвлечься от грустных мыслей.
– Я все равно буду с тобой, – говорит Вера и, погладив отца по щеке, просовывает руку в карман его рубашки. – Вот здесь.
Она наклоняется, закрывает глаза и подкрепляет данное обещание поцелуем.
Малкольм Мец подъезжает к своему манчестерскому офису, но не выходит из машины. Думает, не провести ли ему остаток дня дома. О его поражении все, наверное, уже знают. Не исключено, что оно нанесет ощутимый ущерб его профессиональной репутации и теперь он обречен заниматься только сделками с недвижимостью и спорными завещаниями.
– Черт! – восклицает Малкольм, глядя в зеркало заднего вида. – Все равно рано или поздно придется туда войти.
Он поднимается по непривычно безлюдной лестнице и входит в непривычно безлюдный вестибюль. Обычно – нет, всегда! – когда он возвращался из суда, его уже поджидали репортеры. И он шутил по поводу того, как легко далась ему победа. А сейчас только охранник стоит у лифта, да и тот даже бровью не повел. Ничего хорошего это не предвещает.
– Мистер Мец, – говорит секретарь в приемной, когда Малкольм входит в стеклянную дверь, – «Ньюсуик», «Нью-Йорк таймс» и телеведущая Барбара Уолтерс оставили для вас сообщения.
От удивления он едва не останавливается. Значит, проигравшими пресса тоже интересуется?
– Спасибо.
Малкольм кивает своим помощникам, стараясь создать вокруг себя непроницаемую защитную ауру. Как подстреленный лев, который тащится в логово зализывать раны, он проходит в свой угловой кабинет, даже не удостоив взглядом собственную секретаршу. Запирает дверь, хотя раньше никогда этого не делал, а потом садится и, закрыв глаза, опускает голову на руки.
Мец моргает. Когда ему было столько же лет, сколько сейчас Вере Уайт, он, как младший мальчик в семье, пропевал эти слова во время домашнего празднования Пасхи. До этого момента он думал, что напрочь их забыл.
Малкольм медленно встает, нетвердой походкой подходит к двери, отпирает и настежь открывает ее.
– И с чего я надеялась, что они все исчезнут? – спрашивает мама.
Я останавливаю машину перед поворотом на нашу подъездную дорожку. Вера возвращается домой, она здорова, мы начинаем жизнь заново. Но религиозные фанатики, пассионисты и журналисты никуда не делись, их стало даже больше. А полиции нет. Некому расчистить для нас путь, чтобы мы могли спокойно проехать. Как только я начинаю медленно двигаться по гравию, люди облепляют машину, лапают окна, постукивают по ним пальцами.
– Останови, – тихо просит Вера с заднего сиденья.
– Что такое? Ты поранилась?
Когда машина останавливается, люди запрыгивают на капот, колотят по лобовому стеклу и царапают краску, норовя забраться внутрь.
– Я пойду пешком, – говорит Вера.
Моя мама пытается проявить твердость:
– Никуда ты не пойдешь, юная леди! Эти мешуге тебя затопчут, даже глазом не моргнув!
Но прежде чем мы успели ее остановить, Вера открывает дверцу и исчезает в толпе.
Я начинаю паниковать: отстегиваюсь, тоже вылезаю и принимаюсь всех расталкивать, чтобы спасти дочь. Сейчас я боюсь даже еще сильнее, чем когда Веру везли в больницу, потому что этим людям нет дела до ее здоровья. Они хотят заполучить ее для собственных целей.
– Вера! – кричу я, и мой голос тонет во всеобщем реве. – Вера!
Вдруг толпа расступается, как будто расколовшись на две части, между которыми образуется узкий коридор, ведущий к двери нашего дома. Моя дочь стоит на середине этой тропинки.
– Видишь? – говорит она и машет мне рукой.
Он стоит на фоне ночного неба, очерченный лунным светом и окруженный звездами.
– Вот это да! – говорю я, когда он входит. – Ты вошел через переднюю дверь!
– Да. Правда, для этого мне пришлось спихнуть с крыльца человек десять.
В гостиной он обнимает меня. Мы прижимаемся друг к другу бедрами и лбами.
– Ты, наверное, счастлива?
– Очень.
– Она спит?
– Да.
Скользнув ладонью по плечу Иэна, я беру его за руку и веду к лестнице.
– Видела в новостях твою пресс-конференцию. Ловко ты увертывался.
– От некоторых людей не увернешься! – смеется он.
Я переплетаю пальцы с его пальцами:
– Ты… намекнул на то, что между нами что-то есть…
– А разве нет? Не зря же ты впустила меня в переднюю дверь!
– Я серьезно, – шепчу я. – Что ты собираешься делать?
Иэн наклоняется ко мне, и я вдыхаю ночь, которую он принес на своей коже.
– Быть с тобой, – отвечает он, целуя меня в щеку.
Я чувствую, что краснею:
– Я не это имела в виду.
Иэн проводит пальцем по моей шее и по краешку уха. Потом отстраняется и смотрит на меня. Мы оба застываем.
– А почему не это? – улыбается он.
Мама думает, что Вера спит. Дом готовится ко сну, как толстая леди, которая, усаживаясь, шуршит юбками, вздыхает и скрипит стулом. Сев на кровати, Вера включает стоящую на ночном столике маленькую лампу, задирает пижамную кофту и критически себя изучает. Лесенка тонких ребер, радуга синяков, которые оставили после себя иглы и трубки. Поднеся одну руку к свету, Вера ощупывает кожу на том месте, где была дырочка. Сейчас ладошка розовая и гладкая.
– Бог! – громко шепчет Вера.
В ответ ничего.
Она смотрит на подоконник, на ночник, на комод.
– Бог?
Отбросив одеяло, Вера встает на четвереньки и заглядывает под кровать. Потом поднимается и, набравшись храбрости, открывает темный-претемный шкаф. Но слышит только собственное дыхание и шум вентилятора в ванной, а еще мягкие голоса мамы и Иэна: они разговаривают внизу.
– Бог? – опять зовет Вера, но теперь ей уже все ясно.
Так же твердо, как и то, что через несколько часов взойдет солнце, она знает: она одна в этих белых стенах. Ей вдруг становится очень холодно и немножко страшно. Она бегом возвращается в кровать и ныряет под одеяло. Услышав довольно громкий топот ее ножек, мама наверняка придет проверить, в чем дело. Вот скрипнула седьмая ступенька, вот тапочки мягко ступили на ковер. Значит, через несколько секунд мама будет совсем близко.
– Меня много о чем спрашивали, – говорит Вера так громко, чтобы было слышно в коридоре, и смотрит на свет, который сочится через слегка приоткрытую дверь. – Но никто из тех людей не видел Тебя.
Вера задерживает дыхание. Краем глаза она замечает острый уголок маминых устало улыбающихся губ. Сердце колотится, кулачки комкают одеяло. Вера говорит до тех пор, пока знакомые шаги не удаляются от двери. Только убедившись в том, что ее никто не слушает, она замолкает.
Благодарности
Когда я собирала материал для этой книги, мне пришлось впервые в жизни примерить на себя роль человека, которого взашей выпроваживают из кабинета. И я быстро поняла: даже просто предлагая собеседнику поговорить о Боге, всегда рискуешь навлечь на себя гнев. А уж если учитывать специфику моего сюжета, то и вовсе жди боевых действий. Поэтому я очень благодарна тем людям, которые, будучи глубоко верующими, проявили открытость ума и согласились рассмотреть мои идеи. Спасибо вам, равви Лина Дзербарини, Херман Ф. Холбрук, отец Рональд Сондерс, отец Эндрю Ф. Клайн. Я также благодарю доктора Джеймса Умласа и доктора Спенсера Грина, моих консультантов-медиков. Спасибо Нэнси Вересан и Ким Китинг, которая, не ограничившись ролью эксперта по юридическим вопросам, превратилась для меня в источник ценного жизненного опыта. Надеюсь на ее помощь в работе над следующей книгой. Для того чтобы сделать персонажей живыми и убедительно рассказать о рассмотрении дела в суде, я обращалась за советами к специалистам в области психиатрии. Примите мою сердечную признательность, доктор Тиа Хорнер, доктор Берл Дэвис, доктор Дуг Фаген. Благодарю Сару Гросс за быстрые ответы на мои электронные письма. Спасибо Джейн Пиколт и Лоре Гросс, моим первым читателям, за вдумчивые комментарии, а также Бекки Гудхарт за тяжелый редакторский труд и за то, что она помогла мне закончить работу над моим произведением прежде, чем произвела на свет свой собственный. Спасибо Камилль Макдаффи: знаю, она на все пойдет, чтобы люди прочли мою книгу. И наконец, я благодарю Кайла, Джейка и Саманту ван Лир… а также, конечно, их папу Тима, который купал их и читал им на ночь сказки, чтобы я могла посвятить вечернее время написанию романа.
Примечания
1
Официально город Нью-Ханаан называется Нью-Кейнан. –
Вернуться
2
Вернуться
3
Здесь и далее цитаты из поэмы даны в переводе А. Штейнберга.
Вернуться
4
В большинстве учебных заведений США используется шкала оценивания знаний «A – F», где «A» приблизительно соответствует пятерке, «F» – двойке, а «В» – четверке.
Вернуться
5
Быт. 19: 24.
Вернуться
6
Комфортабельный дом на колесах.
Вернуться
7
Сумасшедшая
Вернуться
8
Вернуться
9
Быт. 3: 3.
Вернуться
10
Быт. 3: 4.
Вернуться
11
Там же.
Вернуться
12
Вернуться
13
Вернуться
14
Перевод Э. А. Соловковой.
Вернуться
15
Исх. 3: 17.
Вернуться
16
Вернуться
17
Перевод И. И. Козлова.
Вернуться
18
В английском языке слово
Вернуться
19
Быт. 5: 2.
Вернуться
20
Перефразированные слова из Бытия, 4: 9.
Вернуться
21
Мф. 4: 19.
Вернуться
22
Вернуться
23
Отсылка к Евангелию от Матфея, 5: 15.
Вернуться
24
Перевод М. Зенкевича.
Вернуться
25
Вернуться
26
Вернуться
27
Вернуться
28
Детская игра «Лайт-брайт», весьма популярная за рубежом, напоминает нашу мозаику, но состоит из светящихся разноцветных стержней; из них можно складывать узоры, слова и картинки, которые потом светятся, как лампочки.
Вернуться
29
Быт. 22: 2.
Вернуться
30
Кардинальская накидка.
Вернуться
31
Вернуться
32
Пятая поправка к Конституции США, ратифицированная в 1791 г. и являющаяся частью Билля о правах, запрещает, в частности, принуждать человека свидетельствовать против себя.
Вернуться
33
Чудеса насыщения множества народа упоминаются в Евангелиях от Матфея, Марка, Луки и Иоанна.
Вернуться
34
105, 5 °F = 40,8 °C.
Вернуться
35
Перевод Ф. Ф. Зелинского.
Вернуться
36
Берч (
Вернуться
37
106 °F = 41,1 °C.
Вернуться
38
Перевод В. В. Левика.
Вернуться
39
Перевод В. Топорова.
Вернуться