Был вечер, и солнце стояло низко. Оно освещало розовые, слегка полинявшие от дождей стены нашего дома, уютный зеленый дворик и широкую асфальтовую полосу, рассекающую пополам заросли деревьев, кустарников и густой, сочной травы с одуванчиками. Я шагнул в траву и наклонился, глядя в видоискатель.

По толстому зеленому стволу полз кто-то большой, красновато-коричневый. Неуклюжий и мощный, он напоминал рыцаря в медных доспехах. Он методично полз вверх, непрестанно шевеля усами, похожими на стальные плети. Со стебля перебрался на пологий бугор листа. Бугор под ним закачался. На краю странное существо остановилось. Далеко внизу во все стороны раскинулись необъятные джунгли, безбрежный зеленый океан. Куда теперь? С минуту рыцарь подумал, оставаясь в неподвижности, лишь усы его шевелились без остановки, вверх, вниз, вправо, влево, наконец лениво разломил свои доспехи на спине, выпростал из-под них тонкие прозрачные крылья и… полетел.

Я передвинул объектив. Полыхнуло желтым. Гигантская солнечная шапка цветка — множество желтых лилий, а на них, небрежно сминая шелковистые нежные лепестки, сосредоточенно копошится мохнатый зверь. Шерсть длинная, темно-рыжая с черными полосами, на спине плоские слюдяные крылья, а глаза миндалевидные, блестящие, внимательные. По-хозяйски обхватив тонкими лапками несколько цветков сразу, зверь сует по очереди в каждую лилию короткий черный хобот. Голова и шерсть его перепачканы желтым…

Я принялся исследовать окрестности, чувствуя себя как во сне.

В расплывчатом зеленом мареве по жилке листа ползло длинное изящное существо, неся на себе просторный, отливающий перламутром балахон крыльев. Оно двигалось медленно, грациозно кланяясь и вертя глазастой головой. Золотые глаза сверкали, посылая во все стороны изумрудно-бронзовые лучи… В багряной чаше цветка суетился кто-то черный, пластмассовый. Кто это? Что он делает? Откуда он здесь? Как великолепно сочетается этот черный, блестящий панцирь с оранжевыми, огненными лепестками! С умопомрачительной высоты плюхнулся сразу на все шесть лап-шасси толстый лайнер, и зеленая, ровная, покрытая густыми короткими волосками, словно ковром, посадочная площадка мягко спружинила под ним. Поворочав в разные стороны головой, «лайнер» вдруг принялся умываться, как кошка, чиститься. Прозрачные крылья засверкали на закатном солнце.

Жук-пожарник в рыцарских доспехах? Шмель в перепачканной цветочной пыльцой шубе? Златоглазка? Маленький жук? Обыкновенная муха?.. Не может быть!

Я вернулся в комнату с ощущением приоткрывшейся тайны.

Нужно было немедленно с кем-то поделиться, и я тотчас пошел звонить из телефона-автомата знакомой девушке Вике. Захлебываясь, я описывал ей яркий, совершенно необычайный, удивительный мир, который так счастливо и внезапно открылся мне вот только что.

— Медвежонок? Какой медвежонок? Откуда? — не понимала Вика. — Шмель? В чем перепачкался? Какой рыцарь-жук?.. Златоглазка, похожая на балерину? Кто это — златоглазка?

Хотя я и проговорил с Викой около часа, все же осталось ощущение невысказанности. Придя в коммунальную свою квартиру, позвонил из коридора племяннице. Она училась тогда в пятом классе и начала уже интересоваться биологией, занималась в клубе юных биологов зоопарка.

— Ой ты!.. Ой ты!.. — горячо, хотя и несколько односложно реагировала она на мой рассказ, а потом трубку у нее взяла мама и сказала, что Лиле нужно делать уроки, а мне, взрослому дяде, стыдно…

Частенько мне снятся цветные сны, и в эту ночь я ожидал сказочных путешествий, но, увы, спал как убитый. Проснувшись чуть свет, немедля выглянул в окно. Вот невезение! На уютный наш маленький дворик, на газон с одуванчиками и ноготками, на заросли кустарников и деревьев — на весь открытый только вчера зеленый загадочный континент, населенный, оказывается, фантастическими существами, моросил мелкий унылый дождь…

Однажды я прочитал удивительную книгу. В ней рассказывалось, как мальчик и девочка, Карик и Валя, забрались в лабораторию знакомого профессора и выпили какую-то вкусную розовую жидкость, которая пахла персиками. Потом мальчик и девочка сели на подоконник, болтая ногами, и тут… Все вокруг них начало неудержимо расти, а сами Карик и Валя стали такими маленькими, что запросто уместились на спине стрекозы, которая как раз опустилась на подоконник. Стрекоза унесла их в дремучие заросли на берегу ручья. И началось путешествие двух человечков в зеленой стране, населенной удивительными «зверями» — муравьями, осами, бабочками, жуками. Книга называлась «Приключения Карика и Вали». Написал ее прекрасный писатель Ян Ларри.

Помню потом свои увлекательные мысленные странствия где-нибудь на лесной поляне. Я лежал на животе прямо в чаще зеленых трав — травинки кололись, муравьи забирались под майку, отчаянно щекотали, кусали, в носу свербило от острого аромата цветов, трав, земли, а пылкое мое воображение следовало за каким-нибудь муравьем по узкой тропке среди толстенных травяных стволов, похожих на тропический бамбук, мимо раскидистых кустов земляники с трехлопастными гигантскими листьями… Над головой висели, источая приторный аромат, кроваво-красные пудовые ягоды. Я карабкался по толстым изогнутым лианам стеблей, пытаясь добраться до соблазнительных этих плодов, повисал на прохладных розоватых лопастях чашелистиков и наконец погружался в восхитительную, пахучую, нежно-розовую в глубине мякоть ягод, пачкаясь в алом липком соке… Потом, омывшись каплей росы, вскакивал на спину жука-жужелицы и, держась за острые края его ребристого, мутно блестящего панциря, мчался по неизведанным дорогам дремучих джунглей быстрее самого быстрого автомобиля… Наконец сходу хватался за какой-нибудь толстый ствол, взбирался неизвестно куда, как Тарзан, пытался поймать за брюшко яркую, пеструю бабочку — жар-птицу… Потом мысленно попадал в полумрак муравейника — этого многоэтажного лабиринта с анфиладами комнат, галереями, залами и погребами. И строгие охранники-муравьи придирчиво ощупывали усиками меня, чужестранца, но почему-то не трогали… Я жил в дебрях какого-нибудь куста или в цветке, как Дюймовочка, летал на спине прирученной стрекозы над бескрайним океаном трав, как Карик и Валя…

Ах, как жаль, что все это только в воображении, как жаль!

«Счастливая, невозвратимая пора — детство!» Почему так быстро проходит оно? Почему сами мы так легко и как будто даже охотно расстаемся с ним? Зачем? Разве детская восторженность, внимательность, живость помешали бы нам заниматься «взрослыми» своими делами? Да и что такое в сущности «взрослые» дела? Чем таким особенным отличаются они от детских? Останься в нас детское воображение, детская чувствительность, детская самоотверженность и чистота, разве мы были бы хуже? Не детской ли восторженностью, внимательностью, умением видеть и удивляться отличались многие величайшие ученые, писатели, художники, путешественники? Они были выше удручающей, однообразной рутины так называемой взрослой жизни — это и помогло им совершать открытия, создавать художественные произведения, отправляться на исследования новых земель. Наша унылая «взрослая» привычка не удивляться ничему, беспрестанное сдерживание эмоций, постная убежденность, что важно лишь то, что полезно (хотя, что на самом деле полезно, мы так в общем-то и не знаем; представления о пользе и вреде того или иного меняются с течением времени полярно), — есть ли это признак истинной мудрости? Стремление к сугубой материальности, беспрестанная оценка всего на свете с точки зрения утилитарной, сиюминутной, сплошь да рядом лишь экономической пользы не привели ли иных из нас к самой, может быть, страшной болезни двадцатого века — вещизму? Вещизму со всеми вытекающими из этого печального явления последствиями: холодностью в отношениях друг с другом, неискренностью, бесчувствием, эгоизмом, забвением той необходимой истины, что люди все-таки братья, что человек — часть природы и что обращаться нам друг с другом, да и с природой, необходимо по-человечески…

Была еще одна книга, которая надолго завладела моим вниманием. Эта книга — «Жизнь насекомых» французского естествоиспытателя Жана-Анри Фабра. Недавно я залпом прочитал ее снова. И снова изумился. Так захватывающе написать о жуках, кузнечиках, бембексах, пчелах, клопах! Ученый не подходил к этим маленьким созданиям с точки зрения утилитарной пользы или вреда, приносимого ими хозяйству. Нет, он уважал прежде всего их самобытность, их право на существование. Внимательный человек, он постарался вникнуть в их образ жизни, ему были глубоко интересны их привычки, характеры… «Бембекс-мухолов», «Аммофила — охотничья собака», «Замечательные хирурги — сфексы», «Филант — пчелиный волк», «Сколия — подземный охотник» — одни заголовки его рассказов чего стоят! Долгие часы, дни, месяцы проводил Жан-Анри Фабр, наблюдая маленьких своих «соседей». Книга его изобилует такими вот признаниями: «Я весь — зрение, весь — внимание. Ни за что на свете я не уступил бы своего места на том спектакле, который сейчас разыграется». Что же это за спектакль? В том случае, о котором повествуют приведенные строки, — борьба желтокрылого сфекса со сверчком, который должен стать пищей для будущего сфексового потомства… Читаешь — и с вполне понятной растерянностью убеждаешься: все в мире, окружающем нас со всех сторон, находящемся даже под нашими ногами, чрезвычайно серьезно, истинно, захватывающе интересно, а мы так мало, так досадно мало, так позорно мало знаем о нем.

Книгами Фабра зачитывались и зачитываются миллионы людей, они принесли автору мировую славу. И вот что особенно любопытно: почти все свои наблюдения, давшие материал для написания многотомных «Энтомологических воспоминаний», сельский учитель Жан-Анри Фабр сделал на небольшом пустыре, заросшем сорняками. Площадь этого «исторического» пустыря — меньше гектара. Джунгли на пустыре!

Теперь этот пустырь — место паломничества ученых и туристов со всего света, а сам Жан-Анри Фабр — признанный отец энтомологии, науки о насекомых.

…Став взрослым, я смотрел фильм знаменитого мультипликатора Уолта Диснея «Фантазия». В этом фильме как будто бы не было ничего реального. Чистая фантазия… На сцену собираются оркестранты. Один за другим они входят на помост, рассаживаются, пробуют инструменты. Вот первые осторожные звуки виолончели… Пробный пассаж фортепиано… Тремоло скрипки… Последним приходит дирижер. Становится за пульт. Оркестр готов. Тишина. Подняты локти дирижера, застыла дирижерская палочка. Взмах — и полились звуки… Удивительно все же воздействие музыки! Мы привыкли воспринимать мир больше глазами, и — если не считать осмысленную человеческую речь — слышимое дает нам меньше информации, чем видимое. Но вот — музыка… Вечная загадка! Можно даже закрыть глаза. Из пяти чувств для восприятия мира остается только одно. Но сколько переживаний!

В фильме «Фантазия» сделана попытка проиллюстрировать музыку. Вернее, пофантазировать под нее. Взрослые люди, до отказа набившие просмотровый зал, смотрели сказку, цветную фантазию, чудесным образом переносясь в ту самую «счастливую и невозвратимую пору», когда предстоящая жизнь казалась такой волшебной, неисчерпаемо таинственной, прекрасной… Вот танцуют пузатые живые грибы — «Танец маленьких лебедей» Чайковского. Вот невоздержанный ученик Чародея, овладевший азами волшебства, чуть не доводит мир до катастрофы под музыку Дюка. Вот трогательная история летающих лошадей, Светлой и Темной, — Бетховен… Трагический эпизод из прошлого Земли, мрачный катаклизм, в котором гибнут доисторические животные, — Вагнер… И наконец, порхающие под музыку Чайковского в райских зарослях эльфы — тоненькие стройные человечки с крыльями… Музыка не сопровождала изображение, как обычно, наоборот, она рождала его, да и само изображение воспринималось как музыка.

Я долго помнил об этом фильме. То, что создал своими рисунками, подобранными под музыку, Уолт Дисней, — это ведь как бы материализованная мечта. «Счастливая, невозвратимая пора — детство!» Но почему все-таки «невозвратимая»? Вот ведь американский художник на какое-то время вернул нам его! Я помнил, что люди выходили из зала просветленными, взволнованными. Они не забыли о сложностях и трудностях повседневного, реального мира, однако сейчас глаза их светились детским восторгом. И добротой. Конечно же — добротой! Разве счастливый человек может быть злым? Если тебе хорошо, ведь так хочется поделиться своим счастьем с другими. Разделенная радость — радость вдвойне…

Больше всего я опасался, что увиденное вечером во дворе не повторится. Вдруг это просто фантазия моя разыгралась, а на самом деле и не было ничего? Но дождь лил и лил. С печалью смотрел я на мокрые дворовые «джунгли», где, казалось, кроме мокрой поникшей травы, и нет ничего. Неужели, неужели сказочный мир лишь пригрезился мне?

Весь этот день, пятницу, лил дождь, а я испытывал поистине танталовы муки. Да, вот так и бывает: когда очень ждешь чего-то…

Но терпение и верность мечте вознаграждаются! В субботу с самого утра двор волшебно ожил. Засветились фонарики одуванчиков, загудели шмели, вылезли обогреваться на солнце мухи… Был выходной день, и я решил отправиться сразу в один из московских парков, Измайловский, на уютную полянку, открытую мною еще весной. Взял фотоаппарат с насадочными кольцами и недоснятой позавчера обратимой пленкой, вскочил в седло верного своего конька-горбунка — дорожного велосипеда «Прогресс», промчался по широким московским улицам, миновал мрачный старинный лес на окраине парка, добрался по тропкам до поляны, которая вся сверкала сейчас от росы, с замиранием сердца настроил фотоаппарат, дрожащими пальцами навинтил между объективом и корпусом переходные кольца, чтобы можно было фотографировать с близкого расстояния…

Велосипед остался лежать под кустом, а я, затаивший дыхание путешественник, шагнул в мокрые, сверкающие на солнце зеленые дебри.

…И увидел переплетение гладких светло-зеленых стволов, удлиненных тропических листьев, увешанных десятками голубоватых алмазов. То тут, то там ослепительно вспыхивали радуги. В беспорядочном хаосе желтым уютным островком светилась глянцевитая чашечка лютика. Миниатюрная глазастая мошка соблазнилась уютом, села на лепесток, но, обмочив в кристальной воде свои мохнатые лапки, тотчас взлетела… Каждая капля действительно отражала весь мир, но больше всего она отражала солнце и небо. Особенно живописными были те, которые лежали в углублениях листьев, — тяжелые, льдисто-объемные, невиданно крупные драгоценности, круглящиеся в зеленоватой оправе.

Полянку можно было пересечь за несколько секунд — вся-то шагов пятьдесят в поперечнике, но, погрузившись в ее дебри, я ощутил себя в настоящих таинственных, полных кипучей, неведомой жизни, бескрайних джунглях.

Вот белые цветы-звездочки, ставшие необычайно большими. Черные и ярко-красные тычинки и пестики купаются в выпуклой капле, переполнившей декоративную белую, словно фарфоровую, тарелку, составленную из перистых лепестков. Капля не выливается… Может быть, из таких тарелок пьют воду гномы? Что это за цветы? Неужели обыкновенная звездчатка, почти незаметная обычно в траве?

Огромные лиловые с красноватыми живыми прожилками на бархате волшебные репродукторы — цветы луговой герани. Может быть, мы просто не слышим звуков, которые они издают? Может быть, если получше прислушаться, можно что-то таинственное услышать? Наверняка! И до чего же красив этот ярко-фиолетовый цвет!

Настоящее чудо — грустно повисший на тонком мохнатом, красиво изогнутом стебле бутон! Из-под красных чашелистиков осторожно выглядывают нежно-розовые, целомудренно свернутые лепестки. «Пачка» балерины, выросшая в этом волшебном царстве? Светильник, зажигающий свой розовый фонарь по ночам? Неужели, неужели это привычное, знакомое всем растение со странноватым названием «гравилат»?

У меня была всего одна обратимая пленка. Она кончилась очень быстро.

А потом я отдал ее знакомому лаборанту: проявлять цветные обратимые пленки самостоятельно я научился гораздо позднее.

— Приезжай послезавтра, — сказал лаборант.

Что получилось? Получилось ли вообще что-нибудь? Вдруг мои фантазии будут развеяны и беспристрастный объектив запечатлел то, что совсем неудивительно, каждодневно, а все, что я навоображал себе, так и останется нереальным?

— Ну как, Эрик? — спросил я по телефону через день.

— Приезжай. Все в порядке, — сказал он.

— Что там? Получилось что-нибудь? — не удержавшись, спросил я.

— Не знаю, некогда было посмотреть, — спокойно ответил Эрик. — Кажется, цветы какие-то.

Еду, еду, волнуясь. «Цветы какие-то». И только?..

Наконец Эрик протягивает мне маленький бумажный сверток, в котором лежит первая заветная пленка. Волновался ли я так в тот давний, увы, очень давний день, когда впервые в жизни получил записку от девочки из соседней школы? Сердце колотилось…

Едва выйдя на улицу, тут же, на ярком июльском солнце, осторожно разворачиваю папиросную бумагу, в которую пленка аккуратно завернута. Смотрю… Сначала идет ряд темных коричневых прямоугольников — трудно что-либо различить. Недодержка. Догадываюсь: это шмель. Он не получился, увы. Вечер, мало света… Неужели?.. Есть! О, все в порядке! В переплетении росистых травинок — глянцевитая, ослепительно желтая чашечка лютика с каплями на лепестках, травинки словно усеяны голубоватыми шариками. Все так и было! И герань получилась, и печально повисший бутон гравилата, и соцветие раковой шейки с пчелой и маленькими жуками. И даже бабочка-голубянка, которую я щелкнул наскоро, боясь пропустить счастливый миг…

В тот вечер мир Карика и Вали впервые распахнулся передо мной на комнатной стене.

Первые снимки были не слишком качественны, но я понял: все мои фантазии — правда.

Лето я провел в постоянных волнениях. Странствия в дворовых джунглях на корточках и ползком, вызывающие нездоровый интерес соседей. Новые и новые путешествия в дебри поляны Измайловского парка. Незабываемая погоня за бабочкой-голубянкой, которая кокетливо улетала всякий раз, как только я к ней на достаточное расстояние приближался. Неожиданный подарок — павлиний глаз, залетевший во двор и спокойно позировавший мне на репейнике. Первые выезды дальше, на станцию Черная, под Москвой, и даже на озеро Селигер…

Голова кружилась от распахнувшихся горизонтов. Джунгли были ярки, многоцветны, разнообразны, густо населены, пленки катастрофически не хватало, не хватало рамок для слайдов, а главное — времени.

Отборы лучших дублей и просмотры занимали ту часть суток, которая оставалась от ползанья на четвереньках в траве, короткого сна и нескольких неизбежных часов работы (работал я тогда выездным фотографом — фотографировал на черно-белую пленку детей в детских садах). Из друзей больше всех доставалось, конечно, Вике. Почти все наши и так не очень-то частые встречи проходили следующим образом. После поспешных приветствий я быстро вешал на стенку экран (сделал его самостоятельно из льняного полотна и с помощью соседского пылесоса покрыл бариевой смесью, окрасив заодно и все ножки мебели в комнате плохо смываемыми белыми крапинками). Затем сдвигал в сторону стол, громоздил на него табуретку, шесть томов Малой советской энциклопедии и диапроектор «Свет». Выключал люстру, торшер и демонстрировал последние диапозитивы. Если мне казалось, что Вика, глядя на экран, выражает слишком мало эмоций, я не на шутку сердился и обвинял ее в равнодушии и слепоте.

Впрочем, Вике диапозитивы как будто нравились, а особенно те, которые напоминали ей знакомых людей. Так у нас постепенно создавалась галерея портретов: жук Сева, кузнечик Семен Петрович, бабочка Елизавета Степановна, гусеница София Лорен, златоглазка Уланова…

Я окончательно понял, что в моей жизни произошло нечто весьма «историческое». Мир изменился. Он стал ярким, огромным, интересным и светлым. Вернулась, пусть отчасти, но вернулась, вернулась «счастливая, невозвратимая пора».

Разве я мог раньше предполагать, что, не выезжая ни в какие далекие страны, а просто выйдя во двор или в парк, можно совершить путешествие? И какое! Несмотря на «Приключения Карика и Вали» и на «Фантазию», мне раньше все-таки не приходило в голову, что отцветший одуванчик, обыкновенная «фукалка», может быть похож на серебряный шар, на остров южного моря, поросший белыми пальмами, на сказочную сцену, где выступают балерины, — зависит от того, как смотреть. Ну а мог ли я знать, что яички клопа на коре березы — блестящие капельки янтаря? Конечно же, от меня было скрыто, что жук-жужелица выкован из стали, а доспехи жука-пожарника — из меди. Теперь это все для меня не секрет. Как и то, например, что гусеница бабочки ольховой стрельчатки в зрелом возрасте носит страусовые перья, а гусеница стрельчатки кленовой — это просто-напросто ползающий лисий воротник. Меня уже ни капельки не удивляет, что голова стрекозы — это голова космонавта в шлеме с антеннами, спинка клопа-солдатика — индейская ритуальная маска, а спинка наземника тощего — африканская. Само собой, что паутина после дождя — кружево, отделанное алмазами, а сухая паутина, пронизанная солнечными лучами, — радужное, сказочное сияние.

Но это бы ладно. Наблюдая всех их с близкого расстояния, я обнаружил странную вещь: поведение этих ползающих, бегающих, прыгающих и летающих созданий иногда удивительным образом напоминает то, что я вижу в гораздо более крупном масштабе. Заметив это, я стал думать, что мир мелких существ каким-то подозрительным образом связан с миром крупных. И принялся читать книги о насекомых. Что же вы думаете? Мои подозрения усилились. Аналогий — тьма. В конце концов я иногда стал даже путаться, с каким миром имею дело в данный момент — маленьким или большим. Но однажды вычитал где-то известное изречение Анаксагора: «Все — во всем». И понял, что в моих наблюдениях нет в сущности ничего удивительного.

Вычитал я и еще одно мудрое изречение, которое запало мне в душу: «Какую бы форму жизни мы ни изучали — от вируса до мамонтова дерева, мы изучаем самих себя».

Прошло первое лето путешествий. Наступила осень, потом зима. Ранней весной я поселился в деревне Подушкино под Москвой. Было начало апреля, моросил дождь, везде еще лежал снег. Никаких насекомых не было, я ходил по туманному лесу, размышляя о том, как будут выглядеть эти места летом, где поднимется густая трава, расцветут цветы, какие диковинные существа поселятся в здешних джунглях…

В тихой и мрачноватой комнате избы царило спокойствие и тишина. Вечером, когда я меланхолически пил чай, с неприязнью наблюдая за парой пыльных, неряшливых мух, разбуженных теплом печки, под потолком послышалось громкое, отчаянное жужжание. Поначалу я не понял, что происходит, и, лишь встав на стул, разглядел в темном уголке паутину, запутавшуюся, отчаянно жужжащую муху и рядом с ней маленького паука. Паук тотчас заметил меня и оторвался было от мухи, но, поняв, что настроен я по отношению к нему не враждебно, вернулся к своей бедной жертве и продолжал пеленать ее, осторожно обходя пару незапеленатых лап и мощно буравящее воздух крыло. Я стоял и смотрел внимательно.

Он был раза в два меньше мухи, но работу свою знал прекрасно, делал ее быстро и с удивительной сметкой, хотя огромная муха дергалась с такой силой, что все под его ногами ходуном ходило. Натолкнувшись с одной стороны на сильное сопротивление лап, он обошел жертву с другой стороны, без лишней спешки, без суеты, а устав, отправился на минутку отдохнуть поближе к щели, где было спокойнее. Мне так понравилось наблюдать за толковой его работой — словно бы расторопный маленький мужичок запрягал огромного брыкающегося вола, — что я взял фонарь. Вздрогнув от света фонаря, паук продолжал свою работу, и мне кажется, ему даже сподручней было теперь, при свете.

Если хотите, смейтесь, но, вернувшись к столу, я уже не чувствовал себя в комнате таким одиноким. Когда на другой вечер я сам поймал муху и посадил в паутину, а потом наблюдал, паук уже не боялся меня. Может быть, он меня узнавал?

В солнечные апрельские дни над проталинами запорхали бабочки, вскоре из теплой земли дружно полезла трава, расцвели первые цветы. В избу приехали дачники, а мне на лето удалось снять маленький сарайчик, который стоял прямо в лесу, на краю оврага. Овраг порос высокими корабельными соснами и черемухой, на дне его тихо струилась маленькая речка Саминка. Начались странствия в подушкинских джунглях.

Хоть я и запомнил своего черного подушкинского соседа-паука, но теперь, когда вокруг летало и ползало столько созданий, а маленькие паучки встречались лишь изредка, глаза у меня разбежались. Кого фотографировать, за кем охотиться в первую очередь?

И я решил — за муравьями.

Еще в детстве я увлекался книжками о них. Не могло не увлечь удивительное устройство муравьиной «цивилизации», многоэтажная конструкция муравейника, этого гигантского муравьиного небоскреба, населенного тысячами смышленых тружеников. А образ их жизни? Войны, походы, организованность и спаянность многотысячной семьи… А как они пасут тлей, разводят грибы, запасают впрок сладкий нектар, ткут, достают из-под земли воду, погоду чувствуют? Поразительно!

В книге французского ученого Реми Шовена я прочитал об удивительном факте муравьиной жизни, вряд ли знакомом многим. Оказывается, этим организованным труженикам присущ порок, который хотя и не красит их, однако же вызывает еще более пристальный, не лишенный практических, поучительных целей интерес. Я уже говорил, что в этом мире тьма аналогий, вот и еще одно подтверждение. Муравьям, этим маленьким шестиногим созданиям, присуще нечто так напоминающее одно из распространенных явлений, увы, не изжитых еще современной человеческой цивилизацией…

Встречается в травяных джунглях некое миниатюрное, симпатичное на вид создание — жучок ломехуза. На конце брюшка этого маленького жучка — две изогнутые в разные стороны косицы, напоминающие ворсистые усики. Увидев такого жучка, муравей тотчас устремляется к нему и принимается щекотать брюшко ломехузы своими усами. В благодарность за эту ласку на косицах появляется капля секрета, выделенного специальной железой ломехузы. Этого-то и ждал рыжий труженик. Он мгновенно слизывает капельку и, выражаясь на современном жаргоне, «балдеет». Только что это был трудяга — рабочий или суровый воин, но вот его уже не узнать. Он шатается, теряет ориентацию в пространстве, ищет укромный уголок, где бы можно было отлежаться, но часто так и не успевает его найти… А в очередь к жучку уже становятся другие… И вот ведь что больше всего поразительно: потеря муравьиного облика ничему не учит обалдевшее шестиногое. Едва опомнившись, муравей вновь бежит к ломехузе…

Кончается все это весьма печально. Муравьи перестают выполнять свои общественные функции в муравейнике, перестают даже есть, и если несколько жучков ломехуз попало в муравейник, то этот огромный многоэтажный «мегалополис» обречен на вымирание. Рыжие сластолюбцы опускаются до того, что ко всему прочему подкармливают совратителей-жучков своими собственными детьми, то есть куколками — «муравьиными яйцами»…

Ну не поразительно ли?

Вы думаете, ломехуза — единственная угроза муравьиному благосостоянию и нравственности? Нет! Маленькая горбатка (типа нашей цикадки, прыгающей в траве) тоже выделяет ароматный и сладкий секрет, который неудержимо влечет муравьев из рода соленопсис. Пока заинтересованные гурманы наслаждаются вкусом и ароматом микроскопической капельки, появившейся на кончике ее брюшка, горбатка аккуратно кладет по крошечному яичку точно на сочленение между головой и грудью муравья. Вскоре из яичка вылупляется личинка горбатки — нимфа. Она быстренько проникает в голову несчастного шестиногого и питается его мозгом. Голова еще живого, но уже неподвижного муравья печально свисает вниз… Когда все содержимое головы будет съедено, нимфа, уже достаточно выросшая, перегрызает шею, и голова падает. Она становится капсулой, то есть своеобразным «домиком», в котором нимфа заканчивает свое развитие и становится взрослой горбаткой, способной откладывать новые крошечные яички…

Итак, еще зимой я мечтал, как буду воочию познавать тайны многообразной муравьиной жизни, фотографировать сценки, портреты. Я помнил выражение из одной журнальной статьи: «Природа сделала четыре серьезные попытки создать большие организованные сообщества: пчелы, муравьи, термиты, люди». Не правда ли, есть над чем поразмыслить?!

И вот наконец Подушкино, май, муравейник на ярком весеннем солнце. Я стою, как Гулливер, глядя сверху на живой, копошащийся многотысячный город…

Строительство было в самом разгаре. Даже на расстоянии слышался напряженный, не прекращающийся ни на минуту шорох работы. Работы трудной, сложной, ответственной. Обычно тот конус, который мы видим, — это половина всего муравейника, небоскреб в несколько десятков этажей, остальная, столь же многоэтажная часть скрыта в земле. И сейчас, весной, небоскреб расширялся, надстраивались новые этажи, прокладывались новые подземные галереи. С разных сторон сотни жителей подтаскивали к общей куче строительные материалы — сосновые прошлогодние иглы, сухие веточки, листики, былинки. Несколько шестиногих собратьев тащили вверх по довольно крутому склону желтую толстую, блестящую на солнце личинку — стройка стройкой, но нельзя забывать и о хлебе насущном…

Муравейник располагался на склоне овражка, у подножия довольно толстой березы. Здесь образовалась естественная пологая площадка, ограниченная с одной стороны стволом и еще кустиками бересклета, открытая только с южной, солнечной стороны. Удобнейшее место, если, правда, не считать того, что буквально в двух шагах утоптанная людьми тропинка. Минутная прихоть озорника с палкой — и великолепное сооружение ужасным образом пострадает…

Тем не менее работа кипела. Интересно было наблюдать и за теми строителями, которые на миг показывались из отверстий в земле у подножия кучи. Они держали в челюстях маленькие земляные комочки, выбрасывали их и вновь скрывались в отверстиях. Это были подземные строители, землекопы, они строили нижние галереи и выносили грунт, слепленный при помощи слюны в комочки-песчинки. Этих комочков накопилось уже очень много, они образовали на склоне целую осыпь, и именно по этой осыпи, постоянно срываясь и падая, скатываясь на исходные позиции, тащилась сейчас группа с личинкой.

Затаив дыхание, сжимая обеими руками фотоаппарат, прильнув к видоискателю, который стал окном в этот захватывающий мир, я наблюдал. Сейчас, сейчас я увижу эту потрясающую организацию, железную дисциплину работников и воинов, движимых хотя и инстинктом, достигших, однако же, многого, очень многого, несмотря на мизерные свои размеры, осваивающих все новые и новые жизненные пространства…

Однако уже при первом взгляде было заметно, что столь трудолюбивые строители далеко не всегда выбирали правильный образ действий и тратили огромное количество усилий впустую. Та самая группа с личинкой, которая упорно тащилась по склону и под ноги которой строители с удивительной небрежностью бросали свои комки, чем еще больше затрудняли движение, вызывала все-таки досаду своей бестолковостью. Почему бы не выбрать другой, более выгодный путь, в обход осыпи? Но нет. Упорное, тупое, бестолковое движение вопреки всему.

А землекопы? Ну что бы им стоило договориться и относить комочки в определенное место, чтобы не портить весь склон, по которому их же собратья из последних сил волокут кто строительный материал, кто съестные припасы? Бросают комки тут же, прямо под ноги своим же, как будто ленятся лишних два шага ступить…

Я передвинул объектив в сторону. Вот троица рыжих братьев волочит сдвоенную сосновую иглу — строительный материал для надземной части — прямо сквозь частокол молодой травы. Игла, тем более двойная, естественно, цепляется, бедные трудяги из себя выходят, тужатся и все же ломятся напропалую, хотя буквально в сантиметре широкий прогал, по которому тащить иглу было бы им несравнимо сподручней. Но самое поразительное другое. Двойную иглу, разумеется, нужно тащить сращенным концом вперед, это же и дураку ясно. А они тащат наоборот. И, словно нарочно, подцепляют каждую травинку на пути этой своеобразной «вилкой» и, конечно же, расходуют сил в несколько раз больше, чем нужно было бы при достаточно толковой «организации труда»…

Скажете, какой с муравьев спрос? Ну а как же… Почему, например, так споро работал паук, пеленавший муху? Почему так восхищался мудростью инстинкта сфексов, аммофил, каликургов и других шестиногих Жан-Анри Фабр? Инстинкт — своеобразный «ум», и он великолепно работает у многих представителей этого многочисленного «народа». Так почему же, почему же так бестолковы те, о потрясающей организации которых ходят легенды? Но может быть, первое впечатление обманчиво?

Однако, чем больше я смотрел, тем, увы, все больше и больше уважение к их многообразной, сложной работе сменялось печальным раздумьем.

Самое потрясающее было то, что они сплошь да рядом явно мешали друг другу. Иной раз какой-нибудь бестолковый колготной тип, тупо мчащийся неизвестно куда, походя задевал своего натужившегося собрата, волочащего в гору бревно, и собрат, потерявший равновесие, летел вместе с бревном под откос, а нахал, сделав свое черное дело, даже и не оборачивался. Ни раскаяния, ни попытки загладить свою вину! Но может быть, у этого грубияна какое-нибудь важное дело? Ничуть не бывало! Пробежав несколько шагов, он принялся помогать какой-то группе, волочащей длинную, задевающую за траву былинку, не помог толком, бросил, опять сломя голову побежал куда-то, причем прямо по головам своих сородичей. Ну и тип! Ни дать ни взять бестолковый, однако же мнящий себя совершенно необходимым начальник…

И да. Инстинкт. He ум, а инстинкт, это, конечно, понятно. Чего же требовать? И все же не мог я смотреть спокойно, раздражило меня что-то в этой нескладной, суматошной работе.

Тут вспомнил я, что даже сам Жан-Анри Фабр, так беззаветно, так заинтересованно и внимательно изучавший мир шестиногих, не любил муравьев. Ему претило их «буржуазное» накопительство, скопидомство, их безоглядная преданность лишь одной низменной страсти — вдоволь поесть… Вот-вот. Именно! Тупые инстинктивные движения, конвейерная, механическая работа ради одного только хлеба насущного — никакого полета!

Разумеется, я преувеличиваю. Разумеется, нельзя мерить насекомых, этих маленьких существ, руководствующихся в своей жизни не разумом, а инстинктом, нашими человеческими мерками. И все же…

«Ну и что же дальше? — думал я с печалью. — Ну построят они свой „мегалополис“, а дальше что? Ведь, и построив его, эти туповатые работники живого конвейера, судя по всему, и не подумают попросту наслаждаться жизнью. Их толстая бескрылая самка, помещенная в центр кучи, в темницу, будет без конца, как машина, и дальше производить яйца (триста — четыреста яиц в день!), а из них потом выведутся новые тысячи рабочих существ, которые будут или же беззаветно трудиться всю жизнь, или завоевывать новые территории, чтобы строить на них свои многоэтажные кучи. И это все?»

А ведь вокруг-то, вокруг!.. Достаточно поднять голову, чтобы увидеть: молодая, яркая березовая листва, источающая на солнце великолепный, терпкий аромат, сверкающие радуги не успевшей высохнуть росы, сияющие, благоуханные венчики первых цветов, порхание пестрых бабочек, волшебное пение птиц…

Для этих же рыжих (и только ли для них?) роса — это лишь источник питья, бабочки — возможная пища (если их поймать и ободрать ненужные крылья), листья (да и то не свежие, а высохшие) — строительный материал. И суета, суета без конца. Ради чего? Да, вот вопрос: ради чего?

Как и у всего живого, у муравьев есть, конечно, любовь. Прежде чем создать многотысячную семью-муравейник, крылатые муравьи-самцы ухаживают за крылатыми самками. Вот они, звездные часы муравьиной жизни! Но что же происходит дальше? Самцы, сделавшие свое мужское дело, вскоре просто-напросто околевают, а самки теряют крылья, непомерно толстеют и, помещенные внутрь муравейника, в темницу, осуждены всю свою жизнь выступать в роли детородной машины. Они даже не воспитывают своих детей, они просто их без конца производят в виде яиц-зародышей. Что из того, что мы, люди, называем таких детородных самок царицами? Царская ли это жизнь? Дай бог, если у них есть хоть какая-то память и они, сидя в темнице, вспоминают о том, как когда-то были крылатыми. Несчастный удел!

А дети? Дети, которые выводятся из яиц, — страшно сказать: бесполы! Да, те полчища муравьев, которые бегают по лесным тропинкам, в траве, суетятся в муравейнике, — это не самцы и не самки. Рыжий труженик не «она» и не «он», рыжий труженик в сущности «оно»! Ибо рабочий муравей — это самка, переставшая ею быть, потому что ее детородные органы дегенерировали. Вот ведь как…

Правда, многие ученые, в частности Реми Шовен, утверждают, что муравьев и нельзя рассматривать поодиночке и требовать от них индивидуальной сообразительности, мудрости индивидуального инстинкта. Ибо муравей — это лишь элемент, нечто вроде клетки, составляющей единое живое существо — муравьиную семью. Муравей быстро погибает от одиночества, так же как пчела, как термит, а что касается бесполости, то она в таких условиях жизни вполне оправданна: с деторождением с успехом справляется одна самка. В случае же гибели самки половые железы бесполой особи могут регенерировать.

Вот так.

Тут надо добавить, конечно, что муравьи — санитары леса. Да, мы, люди, а также деревья и многие другие растения им во многом обязаны. Именно муравьи уничтожают массу вредителей лесов, полей, садов, огородов. Благодаря им в лесу поддерживается биологическое равновесие. Не будет муравьев — всю зелень могут уничтожить полчища менее организованных ползающих, бегающих, летающих вредителей. Муравьи настолько полезны, что их специально вывозят на участки леса, страдающие от нашествия каких-нибудь непомерных обжор. Некоторые страны, например Италия, с удовольствием покупают муравьев в соседних странах, например в Австрии, целыми грузовиками (муравейник лопатой ссыпают в мешок и в таком виде перевозят). Немецкие энтомологи подсчитали, что одна колония муравьев за день добывает от 800 граммов до одного килограмма насекомых, главным образом вредных. Все это так. Однако…

С какой симпатией все-таки после муравьев наблюдал я в траве даже еле видимую крылатую мошку, наверняка знакомую с радостями жизни, летающую в прекрасном бескрайнем мире, ночующую где придется — под листом ли, в трещине ли коры, под камушком. Пусть со всех сторон ее подстерегают враги — птицы, пауки, стрекозы, другие хищники, неважно! Хоть несколько дней, часов, а настоящих! Сидела эта маленькая крылатая мошка на зеленой травинке среди изумрудного переплетения, в котором кое-где радужно посверкивали росинки, рядом с едва заметной кружевной паутиной, шевелила крошечными усиками, и, ей-богу же, мне казалось, что вся ее поза выражала радость жизни и благодарность за существование. Потом вспорхнула и улетела в голубую бескрайнюю даль, на этот раз миновав край паутины…

И уж тем более приятно было смотреть на смелых воздушных асов — стрекоз. Красивых, изящных, летающих с таким виртуозным мастерством — хоть вперед, хоть назад, хоть в сторону, хоть на месте. Вот кто сразу понравился мне в отличие от муравьев. Стрекозы!

Ну конечно же, «Стрекоза и Муравей». Известная басня И. А. Крылова, которую мы проходим в школе, — вот что вспомнилось тотчас.

Всегда что-то в ней меня настораживало. Ведь я не раз с удовольствием наблюдал за стрекозами, такими красивыми, сильными летунами, к тому же знал, что они охотятся на ненавистных нам всем комаров. «Ты все пела» по отношению к стрекозе не вызывало у меня недоумения: жизнь прекрасной летуньи действительно казалась похожей на песню. Но почему она осенью пришла к муравью? Это было непонятно. И тем более несправедливыми, даже какими-то злобными и завистливыми казались мне всегда упреки муравья, этого ворчливого скопидома: «Ты все пела? Это дело. Так пойди же попляши»…

Придя домой в тот памятный весенний день в Подушкине, я раскрыл «Жизнь насекомых» Фабра.

Да. Ясно. Я так и знал.

Ведь басня Крылова — это перевод басни французского баснописца Лафонтена «Цикада и Муравей». При переводе И. А. Крылов, вероятно, ошибся и слово «цигале» (цикада) перевел как «стрекоза». Однако, неправильно переведя название, он оставил выражения «попрыгунья-стрекоза» и «лето красное пропела», что к цикаде еще как-то подходит, а к стрекозе никак. Ведь стрекоза не прыгает и не поет.

Однако главное даже не в этом.

«На всю жизнь мы сохраняем в памяти грубые нелепицы, из которых соткана вся эта басня, — пишет Фабр о басне Лафонтена. — Цикада в нашем представлении всегда будет страдать от голода с наступлением зимы, в то время как зимой и совсем нет цикад; она всегда будет выпрашивать у Муравья несколько зерен — пищу, которая совсем недоступна для ее нежного хоботка; умоляя о милостыне, она будет просить хотя бы мух и червяков, которых никогда не едят цикады.

Кто же повинен в этих странных ошибках?

Лафонтен, который в большей части своих басен чарует нас острой наблюдательностью, здесь оплошал. Он прекрасно знает других своих героев — Лису, Волка, Кота, Козла, Ворону, Крысу и многих-многих еще; обо всех он рассказывает с очаровательной точностью и в подробностях. Жизнь их проходила у него на глазах. Но Цикады никогда не видел Лафонтен, он никогда не слыхал ее песен». Так пишет Фабр.

Справедлив ли упрек в энтомологической безграмотности? Как же не справедлив! Хотя и мог бы кто-нибудь обвинить Фабра в чрезмерной буквальности, в том, что он-де слишком много требует от баснописца, ведь в басне же под видом животных выводятся вовсе не животные, а потому, мол… Но ведь в том-то и дело, что те или иные животные фигурируют в баснях вовсе не случайно, и такое незнание образа жизни цикады лишний раз подчеркивает для нас тот печальный факт, что люди всегда мало знали о жизни насекомых.

Но важнее другое. Знаменитый энтомолог Ж.-А. Фабр потому так горячо рассуждает о басне, что он ведь тоже имеет в виду не только и даже не столько животных…

Продолжим чтение его замечательной книги:

«Наблюдение опровергает все нелепые выдумки баснописца. Что Цикада и Муравей встречаются — это верно. Только в этих встречах — как раз обратное тому, о чем говорится в басне. Никогда не приходит Цикада к Муравью, потому что ей никогда ни от кого не нужно помощи. Зато Муравей — грабитель и эксплуататор, который тащит в свои закрома все съедобное, — этот грабитель приходит к Цикаде. Он, Муравей, приходит к Цикаде, но он не просит, а попросту отбирает добытое ею добро.

Но расскажем, как совершается этот грабеж.

В июле, в удушливые послеобеденные часы, когда насекомые напрасно ищут отдыха и прохлады на увядших, поблекших цветах, — в эту пору торжествует цикада. Усевшись на ветке, ни на миг не прекращая песни, она сверлит своим тонким хоботком кору. Потом долго сосет из этой скважины вкусный сок, наслаждаясь чудесным сиропом и собственной песней.

Последим за ней. Быть может, нам придется присутствовать при неожиданных горестях. Много жаждущих бродит вокруг. Они замечают колодец цикады, спешат к нему. Сначала они довольствуются излишками — капельками сиропа, которые сочатся из ранки в коре. Я вижу, как толпятся тут осы, и мухи, и сфексы, и помпилы, и маленькие жуки-рогачики, но больше всего тут муравьев.

Чтобы пробраться к сладкому ручейку, незваные гости заползают под брюшко цикады. А та только привстает на ножках, чтобы пропустить гостей. Однако нахлебники скоро переходят в наступление — они не прочь отогнать цикаду от созданного ею источника.

Самые дерзкие среди этих гостей — муравьи. Я видел, как они покусывают лапки цикады; одни тянут ее за крыло, другие взбираются ей на спину. У меня на глазах один из этих нахалов ухватился за ее хоботок, силясь выдернуть его из колодца.

Рано или поздно у цикады лопнет терпение. Она улетит прочь, оставив этим карликам свой колодец. Этот колодец скоро иссякнет, так как перестал работать насос цикады. Разбойники спешат насладиться каплями сладкой влаги.

Итак, действительность меняет местами героев басни. Побирушка, готовый даже на открытый грабеж, — это Муравей. Труженик, которому не жаль поделиться с голодным, — это Цикада. После пяти-шести недель радостной жизни певунья падает наземь — ее время прошло. Солнце высушит ее трупик, нога прохожего раздавит его. Бродяга Муравей набредет на роскошную добычу, раскроит, рассечет, искрошит ее и пополнит кусочками свои запасы. Нередко увидишь умирающую Цикаду, крылья которой дрожат еще в пыли: она вся черна от муравьев, они рвут ее заживо на части, теребят, каждый спешит поживиться находкой.

Вот каковы отношения между Цикадой и Муравьем».

Да, «отец энтомологии», наблюдая повадки маленьких шестиногих созданий, изучал не только эту частную форму жизни…

Не только энтомологическая безграмотность, а сама суть басни, ее потребительская, буржуазная философия его не устраивала!

Знаменитый ученый оказался настолько неравнодушным, что в противовес Лафонтену сочинил собственную — да-да, собственную! — басню. Вся эта басня довольно длинна, однако я не могу удержаться от того, чтобы привести хотя бы вторую ее половину:

Что же касается пения, то цикады — самые громкие певцы среди насекомых. Некоторые из тропических цикад стрекочут настолько громко, что, по выражению путешественников, их песня напоминает визг автоматической пилы или даже пронзительный свисток паровоза. Издают звуки только самцы, у которых на нижней стороне брюшка есть пара выпуклых пластинок — мембран. Эти пластинки называют цимбалами. Звуки создаются благодаря быстрому вибрирующему втягиванию и выпячиванию цимбал. Часть брюшной полости самца пустая, она представляет собой резонатор. Моделью звукового аппарата цикады может служить, например, пустая консервная банка с выпуклым дном. Если нажимать пальцем на дно и отпускать его, то получится звук, принципиально схожий с «песней» цикады, только цикада делает это с очень большой частотой.

Но для чего же все-таки поет цикада? «К чему столько шума? — задавался вопросом Жан-Анри Фабр. — Может быть, самец поет для привлечения самки?»

Многочисленные опыты Фабра не подтвердили этого. Больше того, они навели его на мысль, что цикада… очень туга на ухо. «К ней вполне приложима поговорка: „Кричит, как глухой“», — с улыбкой замечает исследователь.

Но тогда в чем же дело? А вот в чем.

Цикада — насекомое с долгим периодом развития. Обыкновенная цикада четыре года живет в почве в стадии личинки. Эта личинка, нимфа, очень неприглядна и всю свою долгую личиночную жизнь вынуждена без устали трудиться, причем не в самых прекрасных условиях — под землей. Питается она всякой гнилью и корнями некоторых деревьев. Только став взрослым, крылатым насекомым, она способна к размножению.

«Четыре года жизни в почве, во мраке и тесноте, и всего один месяц жизни на солнце — такова судьба цикады, — подытоживает свои наблюдения Фабр. — Не станем же сердиться на нее за громкое и надоедливое пение. Ведь четыре года она носила жалкий кожаный кафтан, четыре года рыла землю крючками своих ножек. И вот недавний грязный землекоп одет в изящное платье, украшен крыльями, купается в лучах солнца! Эта радость так кратковременна и достигнута таким трудом! Никогда цимбалы цикады не будут достаточно громки, чтобы прославить это счастье!»

Так вот же он, вывод. Песня цикады — песня радости жизни!

Добавим, что в Америке есть цикады (так называемая периодическая цикада), которые семнадцать лет вынуждены прозябать под землей ради того, чтобы всего одно лето потом полетать на свободе. Семнадцать лет в подземелье ради нескольких месяцев солнца, песен, любви! Можно ли осуждать «легкомысленную» цикаду за ее песни, за то, что не делает она зимних запасов?!

Погожим августовским утром, исследуя подушкинский овраг, я обнаружил в зарослях крапивы и конского щавеля две огромные ажурные сети. И познакомился с их хозяевами, большими крестовиками — красным и серым. Вскоре подружился с ними. И понял: вот они, самые любопытные и, если можно так выразиться, «умные» существа в Джунглях. Пауки!

Начнем с того, что, как я узнал впоследствии из книг, а затем убедился на собственном опыте, рисунок на спинке крестовиков никогда не повторяется. Крестовиком этот паук называется за то, что в пестроте орнамента на его спинке всегда можно различить крест; каждый паук-крестовик носит его, но у каждого свой крест, только ему одному присущий. Каково? Уже здесь проявляется принципиальная разница между муравьями и пауками. И в этом смысле пауки нам гораздо ближе. Как нет людей с абсолютно похожими лицами, с одинаковым рисунком кожи на кончиках пальцев, так и нет пауков с абсолютно одинаковыми крестами! И различия между пауками, как и различия между людьми, не только в рисунке кожи — в характере!

Ну, возьмем, к примеру, этих двух, красного и серого. Серый так и остался для меня Серым, так я его и назвал, а вот красного я вскоре окрестил Турком. Рисунок на его спинке был какой-то восточный, красно-бурый, и вообще надутое, лоснящееся, покрытое густыми короткими волосками брюшко очень напоминало бурдюк с вином, сделанный из шкуры верблюда и разукрашенный восточным орнаментом. Дело в том, что соответственно рисунку в характере его действительно было что-то янычарское. Взять хотя бы то, что не в пример Серому он совершенно меня не боялся. Стоило посадить в его сеть муху, как он тотчас выскакивал из своего убежища — кое-как свернутых и скрепленных паутиной, наподобие трубочки ржаво-красных листьев конского щавеля — и лихо набрасывался на отчаянно жужжащую жертву. Он и в паутину закутывал ее лихо, и лихо транспортировал потом в свое пристанище. Толст был до неприличия — я говорю, даже лоснился, — а все же не пропускал возможности угоститься. Чревоугодник страшный. Стоило, может быть, с целью исследования кормить его до тех пор, пока он сам не остановится или не лопнет, но что-то меня от такого эксперимента удерживало. Был он мне все-таки симпатичен, и, наверное, я разочароваться боялся. Смелый такой, лихой, из себя красивый, а обжора. Стыдно!..

Вообще был он натура широкая. Это проявлялось не только в его «манерах», но и в том, как была сплетена паутина и в каком месте. Место было выбрано наивыгоднейшее — в просвете между двумя крапивными массивами, — а основой для большой сети, смело перегораживающей просвет, послужил высокий и прочный стебель конского щавеля. Конечно, наряду с выгодностью в таком расположении сети был свой риск: в просвет запросто могло ступить какое-нибудь большое существо — лось или человек, но Турок, по обычаю всех смелых широких натур, видимо, решил рискнуть. И вот ведь что удивительно: в продолжение оставшегося лета до самых осенних дождей сеть его висела никем не тронутой! Правду говорят, судьба любит смелых.

Не таким был Серый. Я и сеть-то его обнаружил не сразу, хотя она тоже была немаленькой. Но натянута как-то бочком, в очень неудобном месте, среди крапивы, с этакой интеллигентской застенчивостью, деликатностью. Уже самим выбором местоположения сети Серый как бы извинялся перед всем миром за свое существование на этом свете, он выражал свое огорчение и неловкость оттого, что создан вот пауком и теперь ему ничего не остается, как мух ловить… И ловил. Правда, ловил редко — какая же дура муха в столь неумело расположенную сеть полетит? Разумеется, мухи настолько глупы и беспечны, что они все равно ему попадались, но был Серый не в пример Турку худ, изящен и бледен.

Свое существование в этом мире Серый оправдывал не только робостью, но и недюжинным мастерством. Сеть его была образцом тонкой работы. К сожалению, никак не возможно было ее сфотографировать — так неудачно на фоне крапивных листьев он ее поместил, — а то ее можно было бы предложить как образец совершеннейшего, тончайшего кружева, а фотографию послать на ткацкую фабрику. Вот и еще один минус такого характера: даже выдающееся самооправдание не достигает цели, если оно преподносится в столь бесхребетной, столь субтильной манере. Ох уж эти застенчивые, неуверенные в себе таланты!

Характер, конечно, переменить трудно, и Серый из-за собственного характера жестоко страдал. Окраска паука, как говорят ученые, зависит от места его обитания, но мне кажется, что особая бледность Серого объяснялась не только этим. От недоедания он был бледен просто-напросто, от скрытого недовольства жизнью! Вообще был он в отличие от веселого и смелого эпикурейца Турка необычайно труслив. Посажу я ему муху в сеть — она бьется, бедная, того и гляди вырвется, а Серый ни за что не вылезет из своего укрытия, пока я на приличное расстояние не отойду. А ведь голоден же! Но нет, сидит, сдерживает себя, слюнки глотает, трясется небось от страха, желчью изливается. Я иной раз нарочно подолгу рядом стоял, муха или совсем затихала, утомившись от бесполезных усилий, или, бывало, срывалась и улетала, победно жужжа, а он так и не показывался. Ну не чудак ли? А вот стоило мне отойти на достаточное, с его точки зрения, расстояние, как он метеором вылетал из укрытия, поспешно набрасывался на муху, кусал своими ядовитыми хелицерами так, что чуть ли не клочья летели, и, не запеленав как следует, тащил скорее в свой дом. И, поев, долго еще небось успокаивал свои вконец расшатанные нервы.

А мне приятно было вернуться к Турку, порадоваться, что мир так разнообразен, что встречаются разные характеры, в этом-то и прелесть его. Сеть Турка, кстати, была хоть и крепкая, но какая-то неаккуратная, вечно дырявая. Мух к нему и так достаточно попадало, и он, как видно, решил не осложнять себе жизнь, не чинить сеть без конца, а жить в свое удовольствие…

Ради точности я должен тут сказать, что и Серый, и Турок были самками. Вообще те крестовики, которых мы часто встречаем висящими на своих паутинах, — самки. У пауков очень сильно выражен половой диморфизм (различие между самцами и самками), и самки крестовика гораздо крупнее самца. У всех пауков, а у крестовиков особенно — явный матриархат…

Раз мы заговорили о точности и стали употреблять научные термины, то тут как раз самое время сделать небольшой экскурс в биологию и рассказать кое-что о пауках вообще.

Как всем, конечно, известно, живой мир на нашей планете строго классифицирован учеными. Все живые существа подразделяются на типы, классы, отряды, семейства, роды и виды. Эту классификацию впервые ввел шведский ученый Карл Линней, и это очень хорошо, потому что без строгой научной классификации просто невозможно было бы исследовать живой мир, находить аналогии, связи и т. д. Маленькие обитатели зеленых Джунглей, ползающие, бегающие, прыгающие и летающие, в основном относятся к типу членистоногих, если не считать улиток и слизняков, принадлежащих к типу моллюсков, а также земляных червей, которые к типу червей и относятся. Тип членистоногих подразделяется на несколько подтипов и классов, в частности на класс насекомых и класс паукообразных, или арахнид. Различие между насекомыми и паукообразными существенное, но первое, что сразу бросается в глаза: у насекомых шесть ног, у паукообразных — восемь. Так что пауки вовсе не насекомые.

Латинское название паукообразных — арахниды. Происхождение этого слова удивительное.

Среди легенд Древней Греции есть легенда о девушке Арахне. Арахна была прекрасная ткачиха: из тончайших нитей она ткала ткани прозрачные, как воздух, не было ткачих, ей равных. И Арахна загордилась.

«— Пусть приходит сама богиня Афина-Паллада состязаться со мной! — воскликнула как-то Арахна. — Не победить ей меня, не боюсь я этого!

И вот под видом седой, сгорбленной старухи, опершейся на посох, предстала перед Арахной богиня Афина и сказала ей:

— Не одно только зло несет с собой, Арахна, старость. Годы несут с собой опыт. Послушайся моего совета: стремись превзойти лишь смертных своим искусством. Не вызывай богиню на состязание. Смиренно моли ее простить тебя за надменные слова. Молящих прощает богиня.

Арахна выпустила из рук тонкую пряжу, гневом сверкнули ее очи. Уверенная в своем искусстве, смело ответила она:

— Ты неразумна, старуха. Старость лишила тебя разума. Читай такие наставления своим невесткам и дочерям, меня же оставь в покое. Я сумею и сама дать себе совет. Что я сказала, то пусть и будет. Что же не идет Афина, отчего не хочет она состязаться со мной?

— Я здесь, Арахна! — воскликнула богиня, приняв свой настоящий образ.

Нимфы и лидийские женщины низко склонились пред любимой дочерью Зевса и славили ее. Одна лишь Арахна молчала. Подобно тому как алым светом загорается ранним утром небосклон, когда взлетает на небо на своих сверкающих крыльях розоперстая Заря-Эос, так зарделось краской гнева лицо Афины. Стоит на своем решении Арахна, по-прежнему страстно желает она состязаться с Афиной. Она не предчувствует, что грозит ей скорая гибель.

Началось состязание. Великая богиня Афина выткала на своем покрывале посередине величественный афинский Акрополь, а на нем изобразила свой спор с Посейдоном за власть над Аттикой. Двенадцать светлых богов Олимпа, а среди них отец ее, Зевс-громовержец, сидят как судьи в этом споре. Поднял колебатель земли Посейдон свой трезубец, ударил им в скалу, и хлынул соленый источник из бесплодной скалы. А Афина в шлеме, с щитом и в эгиде потрясла своим копьем и глубоко вонзила его в землю. Из земли выросла священная олива. Боги присудили победу Афине, признали ее дар Аттике за более ценный. По углам изобразила богиня, как карают боги людей за непокорность, а вокруг выткала венок из листьев оливы. Арахна же изобразила на своем покрывале много сцен из жизни богов, в которых боги являются слабыми, одержимыми человеческими страстями. Кругом же выткала Арахна венок из цветов, перевитых плющом. Верхом совершенства была работа Арахны, она не уступала по красоте работе Афины, но в изображениях ее видно было неуважение к богам, даже презрение. Страшно разгневалась Афина, она разорвала работу Арахны и ударила ее челноком. Несчастная Арахна не перенесла позора; она свила веревку, сделала петлю и повесилась. Афина освободила из петли Арахну и сказала ей:

— Живи, непокорная. Но ты будешь вечно висеть и вечно ткать и будет длиться это наказание и в твоем потомстве.

Афина окропила Арахну соком волшебной травы, и тотчас тело ее сжалось, густые волосы упали с головы, и обратилась она в паука. С той поры висит паук-Арахна в своей паутине и вечно ткет ее, как ткала при жизни» (Н. А. Кун. «Легенды и мифы Древней Греции»).

Волнующая легенда… И правда ведь, трудно не симпатизировать Арахне. Уверенная в своем искусстве, не побоялась она всесильной богини. Жестоко была наказана за смелость, но заслужила бессмертие — и в памяти людской, и в образе вечно возрождающихся многочисленных ткачей-пауков…

Недаром же и я почувствовал особый интерес к паукам! Увлекаясь фотографированием их, я не знал этой легенды, как не знал и многого другого. Лишь познакомившись и заинтересовавшись, начал читать книги об этих маленьких, чрезвычайно любопытных созданиях.

Оказывается, пауков на земле очень много, фактически ими заселена вся суша, они одни из самых распространенных животных. Науке сейчас их известно больше 20 тысяч видов, а ученые открывают все новые и новые виды. Существует даже целая наука о пауках — аранеология. Но по признанию самих аранеологов, изучены эти многочисленные маленькие существа пока еще очень неравномерно и неполно. Крестовики, о которых мы говорили и к которым как раз и принадлежат Турок и Серый (именно в крестовика, по-видимому, превратила Афина-Паллада Арахну), — это лишь один из паучьих родов. Но даже один этот род (по-латыни он называется аранеус) насчитывает более тысячи видов. А есть пауки-птицеяды, пауки-волки, пауки — бродячие охотники, пауки-скакуны, пауки-бокоходы. И все они хищники, и все умеют ткать паутину.

Далеко не все, правда, ткут сети, подобные сетям крестовиков; некоторые плетут воронкообразные сети, сети наподобие полога или гамака. Есть такой паук — он называется по-латыни мастофора, — который выпускает одну длинную клейкую нить и, держа ее в вытянутой передней ноге, размахивает ею до тех пор, пока к ней не прилипнет насекомое. Ну чем не рыболов с удочкой?

Другие «рыболовы» пошли еще дальше: их снасть напоминает нашу наметку или подъемник. Есть такой охотник, который выстреливает в убегающую жертву паутинной нитью, и бедная жертва, лишенная возможности передвигаться, становится его заслуженной добычей.

А маленький паучок Дипоена тристис подкарауливает муравьев, повисая на нити над почвой. Он внезапно опускается на пробегающего муравья, а затем поднимает его на ветку растения. Не правда ли, словно лесной разбойник времен Робин Гуда?

Среди же крестовиков есть виртуозы, которые плетут сети до двух метров в диаметре. Таковы самые крупные наши крестовики, встречающиеся на Дальнем Востоке. А вот тропические кругопряды-нефилы, близкие родственники наших крестовиков, делают сети, в которых запутываются не только насекомые, но и птицы. Диаметр этих сетей — до восьми метров. Высота двух-трехэтажного дома! Паутина их, кстати, очень прочна и на редкость эластична — не дай-то бог в такую сетку попасть.

Интересно, что паутина бывает не только мутно-серой или серебристой, но и… золотистой. «Паучиха мадагаскарской нефилы, с золотой грудью и огненно-красными ногами в черных „носках“, прядет сверкающую золотом паутину, — пишет И. Акимушкин и книге „Первопоселенцы суши“. — Огромная (вместе с ногами — с большой палец), она словно царица-исполин покоится на ковре, сотканном из золотистой шерсти, в окружении невзрачных самцов-карликов. (Самка весит граммов пять, а ее супруг в тысячу раз меньше — 4–7 миллиграммов!)»

По химическому составу паутина близка к шелку гусениц шелкопрядов (известно ведь, как прочен натуральный шелк), но она гораздо эластичнее и прочнее. Не разрываясь, паутинная нить может вытягиваться на одну треть. Нагрузка разрыва для паутины составляет от 40 до 260 килограммов на один квадратный миллиметр сечения. По прочности она приближается к самому высококачественному нейлону, однако в сущности паутина прочнее — она более растяжима и эластична. Говорят: «тонкий, как паутина» или «легкий, как паутинка». И действительно, паутинная нить, которой можно было бы опоясать земной шар по экватору, весила бы всего-навсего около 300 граммов! На шнуре толщиной в один сантиметр, сплетенном из хорошей паутины, можно поднять около 75 тонн груза — целый железнодорожный вагон!

Люди давно заметили великолепные свойства паутины. Попытки изготовления ткани из нее делались с давних времен. В Китае, например, известна прочная легкая полупрозрачная ткань, сделанная из паутины. Она называется «ткань Восточного моря» — тонг-хай-туан-тсе. Не подобные ли ткани ткала когда-то легендарная девушка Арахна?

Издавна пользовались паутиной для своих целей и полинезийцы на островах Тихого океана. Они шили ею, как нитками, и плели рыболовные снасти. А в начале XVIII века во Франции один мастер сплел из паутины перчатки и чулки. И представил их в Академию наук. Этим мастером был знаменитый натуралист Орбиньи. Говорят, что сам он ходил в панталонах, сотканных из паутины бразильских нефил, — они были настолько прочны, что очень долго не снашивались. В 1899 году из паутины мадагаскарского паука пытались даже получить ткань для покрытия дирижабля. И получили великолепный кусок длиной в пять метров. На большее, видимо, терпения не хватило…

Да, трудно разводить крестовиков и нефил во множестве, трудно их прокормить. Кто будет ловить, да и где выловить такое огромное количество мух, бабочек и других насекомых для того, чтобы насытить армию паутинопрядильщиков?

А вообще-то говоря, получать паутинную нить довольно просто. Сажают крестовика или нефилу в маленькую клеточку и прямо из его паутинных бородавок, находящихся на конце брюшка, наматывают нить на катушку. От одного крестовика за один прием — за несколько часов — можно намотать до 500 метров нити. Вот какая производительность!

Паутина, кстати, используется даже в медицине. Еще в начале прошлого века испанский фармаколог Олива приготовил из разных видов паутины препарат арахнидин — жаропонижающее средство, по своему действию равное хинину. А африканские знахари использовали катышки из паутины для лечения от малярии уже много веков назад.

По некоторым сведениям, паутина, прикладываемая к долго не заживающим ранам, способствует их заживлению. Она обладает бактерицидными свойствами. Конечно, если сама паутина достаточно чистая.

Итак, паук — это обязательно и паутина. В иностранной литературе существует даже внушительный термин «паутинная индустрия». Ведь брюшко хорошего паука — это настоящая паутинная фабрика. Вообще если задуматься, то приходишь к удивительному, хотя и весьма простому открытию: паук, пожалуй, единственное, кроме человека, существо на земле, которое широко пользуется «орудием труда» — паутиной! Каждый плетет свою сеть, каждый творит на свой вкус и лад, а потому можно, пожалуй, сказать даже так: если труд с применением орудий труда создал из обезьяны человека, то «труд», связанный с использованием паутины, сделал из паука индивидуальность.

Много интересного можно узнать о восьминогих. Известны случаи, когда пауки великолепно жили в дружбе с человеком, привыкая к хозяину. И не только выходили из укрытия на сеть при звуках хозяйского голоса, но и смело покидали ее, чтобы погреться на хозяйской ладони! Меня это, впрочем, ничуть не удивляет. Хотя я лично и не пытался пауков приручать, но после знакомства с ними уверен: это вполне достижимо.

Мало изучены пока разнообразные способности пауков, такие, например, как предчувствие перемены погоды. Погода влияет на все живое на Земле, но ведь кроме органов чувств у пауков в отличие от других животных есть великолепный механизм исследования: паутина. Тончайшая сеть, чувствительная не только к звуковым колебаниям, но и к влажности и вообще к химическому составу воздуха. Известно также, что восьминогие нередко выходят на сеть при звуках музыкального инструмента, например скрипки. Правда, музыкальные вкусы арахнид пока мало исследованы.

А теперь перейдем к одной из наиболее интересных сторон паучьей жизни — любви.

Хороший специалист мог бы написать целую монографию об этом предмете. Многое уже и написано. Я думаю, что хороший писатель мог бы написать даже роман.

Начнем с того, что различие между самцами и самками (половой диморфизм), как уже было сказано, очень развито у восьминогих. Только в очень редких случаях, у некоторых видов, самцы и самки схожи между собой. В большинстве же они различаются не только по окраске и форме (у самцов всегда относительно более длинные ноги, позже вы узнаете, для чего), но — главное! — по размерам. Есть виды, у которых самцы в 1000–1500 раз мельче самок. Самцы к тому же у многих видов попадаются реже самок, а у некоторых видов они вообще не найдены… У тенетных пауков (тех, которые плетут ловчие сети — тенета) взрослые самцы обычно ничем, кроме одного, не занимаются. Охваченные любовным томлением, эти профессиональные донжуаны не строят сетей, а бродят в поисках самок. Затем…

Чтобы вы не думали, что я фантазирую, далее я полностью привожу кусок статьи А. Б. Ланге о пауках из третьего тома шеститомного издания «Жизнь животных»:

«Обнаружив самку, самец начинает „ухаживание“. Почти всегда возбуждение самца проявляется в тех или иных характерных движениях. Самец подергивает коготками нити сети самки. Последняя замечает эти сигналы и нередко бросается на самца как на добычу, обращая его в бегство. Настойчивые „ухаживания“, продолжающиеся иногда очень долго, делают самку менее агрессивной и склонной к спариванию. Самцы некоторых видов плетут по соседству с тенетами самки маленькие „брачные сети“, на которые заманивают самку ритмическими движениями ног. У пауков, живущих в норках, спаривание происходит в норке самки.

У некоторых видов наблюдается повторное спаривание с несколькими самцами и соперничество самцов, которые собираются на тенетах самки и, пытаясь приблизиться к ней, дерутся друг с другом. Наиболее активный отгоняет соперников и спаривается с самкой, а через некоторое время его место занимает другой самец и т. д.

Замечательны брачные танцы самцов бродячих пауков семейств ликозид и особенно салтицид. Самцы последних нередко ярко окрашены и имеют особые „украшения“: пучки ярких волосков вокруг глаз, волосистые бахромки на ногах и педипальпах и др. Приближаясь к самке, самец производит перед ней характерные движения ногами и педипальпами, принимает своеобразные позы. Самец Салтис улекс, переваливаясь с боку на бок, описывает около самки суживающиеся полукруги, а приблизившись вплотную, начинает неистово вертеться, увлекая за собой самку…

Любопытнейшие приспособления для сближения полов выработались у пауков Писаура мирабилис. Самец приближается к самке, держа в хелицерах своеобразный „свадебный подарок“ — пойманную им муху, тщательно окутанную паутиной. Самка, обычно бросающаяся только на подвижное насекомое, на сей раз принимает муху. Пока самка высасывает ее, происходит спаривание. Сложность и целесообразность цепи инстинктов в данном случае превосходят все, что известно в области сексуальной биологии пауков. Интересно, что в опытах самец, за неимением мухи, обертывает паутиной и неживые объекты, например щепочку, предлагая затем такой сверток самке. Обычно самец успевает спариваться и в этом случае, но горе ему, если обман до времени обнаружен.

Самка, приведенная поведением самца в состояние готовности к спариванию, обычно направляется навстречу ему, производя удары передними ногами и иные движения, или повисает на паутине в характерной позе. Нередко самец окутывает самку паутиной. В ряде случаев самка впадает в каталептическое состояние разной длительности…

Поведение партнеров после спаривания различно. У ряда видов самец всегда становится добычей прожорливой самки, а когда самка спаривается с несколькими самцами, она съедает их одного за другим. В ряде случаев самец спасается бегством, проявляя поразительное проворство. Крошечный самец одного тропического крестовика после спаривания взбирается на спинку самки, откуда она не может его достать. У некоторых видов партнеры расходятся мирно, а иногда самец и самка живут совместно в одном гнезде и даже делятся добычей. Биологический смысл поедания самцов самками не вполне ясен. Известно, что это особенно характерно для пауков, питающихся разнообразной добычей, а видам, более специализированным в выборе добычи, не свойственно. У тех пауков, у которых самцы могут спариваться только один раз, но после спаривания продолжают „ухаживания“, конкурируя с неспарившимися самцами, их устранение самкой полезно для вида».

Вот такая картина. Разумеется, паучья «любовь», которая заканчивается для самцов столь трагично, не может не вызвать с нашей стороны, мягко говоря, протеста. Можно решительно возразить также и по поводу ошеломляющего неравенства полов. Это даже не матриархат, это нечто невыразимое, чудовищное, не поддающееся осмыслению с точки зрения человеческой морали, какая-то кошмарная дикость. Но все же, согласитесь, с паучьей точки зрения в таком положении вещей что-то есть… А потом, вспомните: паук — это ведь заколдованная девушка Арахна… Женскому началу, так сказать, и карты в руки. Не говоря уже о том, что забота о потомстве у пауков целиком и полностью находится в ведении самки.

Так что если отвлечься от неприятных сопоставлений и смело взглянуть в лицо паучьей действительности, то судьба самца в общем-то не так уж и печальна. Смерть в состоянии любовного экстаза, тотчас же после счастливейших минут жизни, мгновенное освобождение от последующих трудов и забот… А если питательные вещества, содержащиеся в его теле, еще и способствуют нормальному росту яиц, как считают многие ученые, то согласитесь, что конец съеденного кавалера гораздо почетнее, чем судьба быстроногого донжуана, избежавшего этой благородной участи. Что он будет делать — маленький, одинокий, никому больше не нужный, несъеденный?..

Но читаем статью А. Б. Ланге дальше:

«…забота о потомстве очень распространена у пауков и чаще всего выражается в охране кокона и ухаживании за ним. Самки охраняют свои коконы в тенетах, норке или гнезде. У многих бродячих пауков и некоторых тенетных самки носят кокон с собой, прикрепив его к паутинным бородавкам или держа в хелицерах. Самка тарантула прогревает кокон, поворачивая его под солнечными лучами, проникающими в норку. Когда вылупляются паучата, мать помогает им выбраться, раскрывая шов кокона. В период охраны потомства самка обычно ничего не ест, сильно худеет, брюшко ее сморщивается. У некоторых видов самка погибает до выхода молоди, и близ кокона находят ее сморщенный труп. Обычно после выхода молоди из кокона самка более не заботится о ней, но у некоторых пауков молодь взбирается на тело матери и держится на ней, пока не перелиняет, или живет под ее охраной в гнезде. У паука Коэлотес террестрис молодь остается в гнезде более месяца и за это время трижды линяет. Мать защищает молодь от врагов, она узнает своих паучат, ощупывая их педипальпами. Пауки других видов того же размера убиваются или изгоняются. Мать кормит свое потомство убитой добычей, обработанной пищеварительными соками, причем паучки выпрашивают пищу, касаясь паучихи передними ногами и педипальпами, пока она не положит добычу перед ними.

При всем разнообразии и сложности заботы о потомстве в ее основе лежит инстинктивное поведение, целесообразность которого при необычных обстоятельствах нарушается. Например, если у самки ликозид отнять кокон и подменить его иным предметом того же размера, формы и веса, то она продолжает носить этот бесполезный предмет. Интересно, что известны пауки-„кукушки“, которые подкидывают свои коконы в чужие гнезда, оставляя их на попечение других видов пауков…

Вскоре паучки расходятся и начинают жить самостоятельно. Именно в это время у ряда видов происходит расселение молоди на паутинках по воздуху. Молодые паучки забираются на возвышающиеся предметы и, подняв конец брюшка, выпускают паутинную нить. При достаточной длине нити, увлекаемой токами воздуха, паучок уносится на ней. Расселение молоди происходит обычно в конце лета и осенью, но у некоторых видов весной. Это явление бросается в глаза в погожие осенние дни „бабьего лета“, особенно эффектны массовые осенние полеты пауков в южнорусских степях, где иной раз можно видеть плывущие в воздухе целые „ковры-самолеты“ по нескольку метров длиной, состоящие из множества перепутанных паутинок. У некоторых видов, особенно мелких, на паутине расселяются и взрослые формы. Пауки могут подниматься токами воздуха на значительные высоты и переноситься на большие расстояния. Известны случаи массового появления мелких пауков, залетавших на суда в сотнях километров от берега».

Когда на маленьком индонезийском острове Кракатау извержение вулкана уничтожило все живое, то первым существом, появившимся на острове через девять месяцев после извержения, был паук, одиноко плетущий свою паутину… Не семена растений, не споры папоротников, а крошечного паучка на тоненькой паутинке принес ветер в первую очередь, к удивлению ученых. Ближайший остров находился от Кракатау в сорока километрах…

Одна из экспедиций на Джомолунгму (Эверест), высочайшую гору мира, обнаружила на высоте 7300 метров, где, казалось бы не могло быть ничего живого, кого бы вы думали? Ну конечно же паука. Маленького паука-скакунчика из рода Ситтикус…

Говоря о пауках, нельзя не сказать и о паучьем яде. Паук — это не только паутина, это еще и яд. Ядовитые железы есть у всех пауков, однако далеко не многие из них могут прокусить кожу человека. Яд нужен им для умерщвления жертвы — как правило насекомого или другого паука (наиболее крупные из них — птицеяды, достигающие 11 сантиметров длины, а с ногами — 20 сантиметров, поедают еще и змей, лягушек, ящериц, а также небольшие птиц), но некоторые из пауков снабжены таким сильнодействующим ядом, который может запросто убить не только человека, но даже лошадь. В нашей стране самый ядовитый паук — каракурт, длина его всего 10–20 миллиметров, а его яд в 15 раз сильнее яда одной из самых страшных змей — гремучей змеи. В Боливии же встречается крошечный паучок-скакун размером 4–5 миллиметров. Его укус вызывает сильнейшую боль и смерть через несколько часов…

Необычайная токсичность паучьего яда — одна из величайших загадок аранеологии. Зачем пауку такой сильный яд? Интригует такой, например, факт, что яд каракурта особенно сильно действует именно на млекопитающих, хотя питается он ведь не млекопитающими, а насекомыми. Яд другого паука — агелены лабиринтовой — гораздо сильнее действует на насекомых, чем яд каракурта. Для млекопитающих же он гораздо менее токсичен, и это понятно, это вполне оправданно. Зачем же и боливийскому скакуну такое губительное оружие? Непонятно…

Каракурт, кстати, очень красив. Бархатно-черная смертельно опасная самка «носит» на спинке тринадцать (чертову дюжину!) ярко-красных пятен, похожих — когда самка еще достаточно юная, но уже вполне ядовитая — на «сердечки» червонной карточной масти…

Один из виднейших наших аранеологов, П. И. Мариковский, рассказывает, что у калмыков есть легенда, согласно которой «души людей, обиженных при жизни, поселяются после смерти в пауков-каракуртов, для того чтобы мстить людям за их обиды»…

Вы слышали, конечно, о танце тарантелла? Это темпераментный, веселый итальянский танец, танцуют его на праздниках до упаду… А знаете, с чем связан этот искрящийся танец? Рассказывают, что в Италии, в окрестностях города Таранта, водилось особенно много крупных (до 60 миллиметров длиной) мохнатых пауков, живущих в норках. Этих пауков так и называли — тарантулы. В средние века считалось, что укус тарантула чрезвычайно опасен. Сывороток не было, и в качестве лечения предлагалось только одно — танцевать до упаду. Знатоки уверяли, что укушенный, доплясавшись чуть ли не до потери сознания, падает и засыпает, а просыпается здоровым. Вот, оказывается, чем объясняется столь пылкий темперамент зажигательного итальянского танца…

Итак, первыми моими любимчиками стали, конечно же, пауки. Фотографировать их было одно удовольствие. Во-первых, они никуда не убегали, не улетали, а сидели, спокойно позируя. Во-вторых, рисунки на спинках крестовиков были все разные, и, обнаружив в лесу колесообразную сеть, я с замиранием сердца ждал, каким на этот раз окажется ее хозяин. Да ведь и сами сети были разнообразны по своим конфигурациям и размерам. Фотографируя однажды маленького паучка на сети против солнца, я открыл, что паутина — это же просто сказочное, радужное сияние. А если на ней есть еще и капли росы, то это уже не что иное, как кружево, затканное алмазами из пещеры Аладдина…

Именно на сетях крестовиков разыгрывались иногда страшные трагедии Джунглей. В паутину попадали не только мухи, но и бабочки и даже сильные, мощные летуны стрекозы. Интересно было наблюдать и за цветочными пауками рода Мизумена. Они никогда не плетут паутины, а сидят на цветке, терпеливо подстерегая свою законную добычу — любителей сладкого нектара. Рывок, смертельное объятие, укус — и вот уже пчела или оса парализована и бесполезно ядовитое жало, могучее ее оружие…

Такова жизнь!

И именно вот этой своей кровожадностью пауки строго регулируют численность некоторых летающих насекомых, главным образом мух. Пауки прожорливы: считается, что каждый в день съедает не меньше насекомых, чем весит сам.

По подсчетам, приведенным в упомянутой книге И. Акимушкина «Первопоселенцы суши», «в лесу или на лугу, на пространстве в гектар, то есть в квадрате сто метров на сто, живет нередко миллион (в Брянских лесах), а местами (в Англии, например) пять миллионов всевозможных пауков! Если каждый паук от восхода до захода поймает хотя бы две мухи (это уже наверняка) и пусть пауков в тысячу раз меньше (в среднем пять тысяч на гектар), то сколько же этих окаянных насекомых гибнет каждые сутки на каждом квадратном метре нашей страны?»

Некоторые пауки уничтожают опасных сельскохозяйственных вредителей, таких, как хлопковая тля, вредная черепашка, а также хермесов, малярийных комаров и даже… постельных клопов (балканский паук танатус).

Главная же добыча пауков — это, конечно, мухи. Вредные и весьма плодовитые существа, настоящие наши враги. На теле одной только мухи, на густых волосках насчитывается до 26 миллионов микробов! Среди них бациллы туберкулеза, сибирской язвы, холеры, брюшного тифа, дизентерии, а также яйца глистов… Плодовитость мух просто невероятна: когда лето жаркое, каждая муха производит до десяти поколений себе подобных. Трудно даже себе представить, что было бы, если бы каждая муха выживала и давала потомство… Вот тут и приходят на помощь всем нам враги мух, главные среди которых — восьминогие арахниды. То есть пауки.

Оказывается, мои любимцы — настоящие друзья человека!

Но вот парадокс: очень многие пауков не любят. Странные они какие-то, ни на что не похожие… Страшные… Да и паутина еще. Запустение с ней связано, неопрятность жилища… А если паук, пусть даже совсем не опасный, внезапно окажется на ноге, руке, на шее и дальше побежит, то приятного в этом, конечно, мало. Или идешь, например, по лесу, пробираешься сквозь кусты за орехами и малиной, и вдруг лицо разом накрывает что-то почти невидимое, неприятно щекочущее, липкое. Паутина! И содрогаешься от неприязни, и с ужасом ждешь, что сейчас сам огромный паук тебе за шиворот побежит. Да еще и укусит…

А «фильмы ужасов»? Как часто в роли самого страшного злодея в них фигурирует не кто иной, как огромный, мохнатый, кровожадный… паук.

Кто не знает народного поверья: за убитого паука сорок грехов простится! Почему?..

И даже не убить, а просто повстречать паука, просто увидеть его и то, согласно поверью, что-то значит. И далеко не всегда хорошее.

А ведь на самом деле не так уж много у нас столь полезных и верных друзей, как паук.

Если же вспомнить античную легенду… Как же можно получить прощение в сорока грехах, убивая девушку, пусть даже и заколдованную?

Противоречие. Дикость. С суевериями всегда так.

Расскажу теперь историю с зеленым крестовиком, которая приключилась со мной в сентябрьский день в Подушкине.

Хотя и было у меня в то счастливое лето немало насыщенных, ярких дней, полных захватывающих путешествий, однако никак и не мог ими насытиться. Пленки летели десятками, я едва успевал их проявлять и вставлять слайды в рамки, едва успевал просматривать, а хотелось еще и еще. Ведь сколько их, обитателей Джунглей! И пауки, и клопы, и жуки, и мухи, пчелы, осы, кузнечики, улитки, бабочки, гусеницы, муравьи, ящерицы, лягушки, стрекозы… Всех разве перечислишь? А цветы? А травинки-листики всякие? А паутина? А капли росы?

Так уж устроен человек — все ему мало.

И вот в самых первых числах сентября я после довольно долгого перерыва сумел-таки вырваться из Москвы. Приехал в Подушкино на велосипеде и в странствия с фотоаппаратом отправился тоже на велосипеде. Дело в том, что за все лето я так и не смог отойти от своего сарайчика дальше чем километра на три-четыре. Выйдешь обычно и тут же увлечешься каким-нибудь крошечным существом. Пока снимешь, пока что, тут и вечер незаметно подбирается. Вот я и взял велосипед — отъеду, думаю, на этот раз куда-нибудь подальше, так сказать, «межконтинентальное» путешествие совершу… И отъехал километров на пять сразу.

Была там опушка березовой рощи, и под одной березой нашел я великолепный экземпляр личинки пилильщика — так называемую ложногусеницу. Ложногусеницей она называется потому, что очень похожа на гусеницу (неспециалист и не отличит), но если из настоящей гусеницы выводится обязательно бабочка, то есть представитель отряда чешуекрылых, то из ложногусеницы — кто-то другой. В данном случае березовый пилильщик цимбекс, похожий на большую синеватую муху с красивыми перепончатыми крыльями.

Гусеницы, а с ними и ложногусеницы уже начали мне нравиться, ненамного меньше даже, чем фавориты-пауки, и, найдя этот великолепный экземпляр юного цимбекса, я очень обрадовался. Нежно-желтовато-зеленоватая, салатная, с голой, почти белой, словно костяной, головкой, на которой две черные точки обозначали глаза, очень пластичная, с декоративными складками и пупырышками, с темной продольной двойной полоской на спине, личинка пилильщика, казалось, с удовольствием мне позировала. На одном снимке она получилась даже с поднятой как будто бы для приветствия лапкой. Я был весьма доволен своей находкой — истратил на нее почти целую пленку.

Пока я по-всякому фотографировал очаровательную личинку, поднялся довольно сильный ветер. Небо поначалу еще чистым было, но вскоре в той стороне, откуда дул ветер, начало что-то такое собираться. Правда, мне-то что — у меня велосипед, долго ли до дома добраться. Никакой дождь мне не страшен. Так думал я, радуясь хорошей добыче.

Сняв ложногусеницу и, по обычаю, отпустив ее, не подозревавшую о том, что образ ее, возможно, останется в памяти людской надолго, я решил пройтись по опушке. И уже издалека заметил несколько торчащих полузасохших стеблей крапивы. Направился к ним и, приближаясь, увидел большую колесообразную сеть крестовика. Вторая удача! «Успею снять до грозы», — подумал я и, положив велосипед на траву, подошел к сети.

Сеть была пуста — хозяин сидел в укрытии, домике из листьев крапивы. Он оказался необычного тускло-зеленого цвета с белым крестом. Снять его было трудно — я и так и эдак вертел домик из листьев, а хозяин прятался. Странный какой-то. Если Турок был очаровательный сорвиголова, а Серый — откровенный трус, то этот Зеленый сразу показался мне патологически скрытным, болезненным, как будто его в свое время очень сильно обидели. Может быть, у него было трагическое прошлое, полное несправедливостей и лишений? Или просто с самого рождения он имел характер чрезвычайно застенчивый и обладал «комплексом неполноценности»? Во всяком случае мне стало ясно, что он позеленел не случайно, и можно было только пожалеть, что сезон съемки кончается и я вряд ли смогу повидать Зеленого еще раз. Впрочем, он так старательно меня избегал, что я даже подумал: после съемки он тотчас же отсюда сбежит и, если приеду завтра, все равно его не застану.

А тут еще сильный ветер. И тучи все наползали, и край одной из них уже закрывал солнце. Потеряв терпение, стараясь все-таки вытащить Зеленого на свет божий, я резко отогнул крапиву. Подсохший стебель не выдержал и сломался. Зеленого я кое-как снял, но с огорчением обнаружил, что паутина и вообще все пристанище паука безнадежно испорчены. Сломанный стебель падал и увлекал за собой паутину, жилище Зеленого оказывалось на земле, и спрятаться ему было некуда: кругом только низкорослая трава, до леса далеко, и дождь уже начинался. Смешно, может быть, по этому поводу переживать, но я увидел вдруг всю перспективу жизни бедного паука в течение ближайших часов: дождь, гроза, паутина безнадежно испорчена, новую натянуть поблизости негде, не на чем, как дальше жить?

Короче говоря, опять постигла Зеленого досадная жизненная неудача. Так уж, видимо, на роду ему написано — быть обиженным. Жаль, правда, что обидчиком на этот раз поневоле выступил я. Ко всему прочему, и снял-то я его кое-как, так что о бессмертии образа в памяти людской говорить не приходится…

Печально все это, однако пришлось в конце концов стебель бросить. Он упал с трагическим шорохом, и сеть Зеленого, лишившись опоры, обвисла и слиплась, превратившись в жалкие лохмотья. Я попытался укрепить стебель, чтобы сохранить хотя бы домик Зеленого, однако он никак не держался. А тут еще ветер…

Дождь то капал потихоньку, то переставал. Ветер вдруг зловеще утих, а тучи совсем закрыли солнце. Стало быстро темнеть.

Я вскочил на велосипед, нажал на педали, но, не проехав по полю и километра, почувствовал, что с велосипедом что-то не в порядке. Так и есть — прокол! Попытался кое-как накачать камеру, она вроде бы держала воздух, удалось проехать метров двести, но потом камера опять села. Стало почти совсем темно, как поздним вечером, тревожно, и сначала медленно, а потом все сильнее и сильнее, с каким-то многозначительным нарастанием полил дождь…

Это в летнюю пору дождь не только не страшен, но даже приятен, а в сентябре прохладно. Но главное, в сарайчике нет печки, а мне ведь предстояло в Подушкине ночевать. Велосипед отказал совсем, он уже не транспортом был, а обузой, я бежал под проливным дождем по дороге, скользя на размокшей глине, спотыкаясь и балансируя, опасаясь за фотоаппарат, объективы и пленки. Как назло, в этот раз не взял с собой полиэтилен — такая погода хорошая с утра была, кто б мог подумать! Короче, когда добежал наконец до сарайчика — еще спасибо, ноги не переломал, перебираясь через овраг вместе с велосипедом, — дождь уже кончался. Именно теперь-то ему бы и лить, а он лишь едва моросил. Но солнца все равно не было.

Промок я, как говорится, до нитки. Хорошо, хоть фотоаппарат, объективы и пленки удалось все же в сумке спасти.

Что хотите думайте, но мне было неприятно оттого, что так нехорошо получилось с Зеленым. Да еще этот внезапный дождь и прокол. Ненастье началось, неизвестно, прояснится ли завтра, а у меня только один завтрашний день свободен. Возможно, это последние съемки в году.

А в сарайчике моем, надо сказать, и в ясную-то, сухую погоду воздух обычно сырой был. Мокрое полотенце так и оставалось мокрым; если на солнце не вывесишь, так и не высохнет. Масло сливочное и то за несколько дней зелеными узорами покрывалось, я такого раньше вообще никогда не видел. Можно было бы, конечно, в Москву ночевать уехать, но мне это и в голову не пришло — вдруг прояснится завтра? Последние дни! И принялся я свои вещи над электроплиткой сушить. Высушить не высушил, а пару в сарайчике напустил. И вот, помню, среди ночи проснулся оттого, что одеяло на сторону сбилось и спина открыта, да так замерзла, что окоченела даже, не чувствует ничего. Утром, смотрю, нагнуться как следует не могу. С утра солнце было, вышел я в овраг поснимать, а не получается — наклониться никак нельзя.

Понял, что дело плохо, вещи собрал, рюкзак кое-как на спину взгромоздил. Чтобы дверь сарайчика запереть, нужно ее приподнять немного. Так я минут пятнадцать у двери стоял, и так и так пристраивался, не получалось никак. Боль в спине такая, что в глазах темнеет и дыхание перехватывает. Чуть на автобус не опоздал. Не знаю уж, как до дома доехал. И две недели пластом лежал. С боку на бок повернуться большая проблема была. И пчелиным ядом поясницу мне натирали, и змеиным, и горчичники ставили — ничего не помогало. Так весь сентябрь и проболел.

Вот такая история. Поведал я ее одному своему приятелю, а он сказал: «Все правильно, это заслуженное наказание было, нельзя тебе пауков обижать. Послушай, а может быть, пауки были тотемом у твоих предков?..»

Люди никогда не были равнодушны к животным. В давние-давние времена первобытный человек завоевывал себе право быть хозяином на земле. Охотники убивали огромных мамонтов, чтобы прокормиться, сражались с саблезубыми тиграми, пещерными медведями, волками и другими крупными животными, чтобы выжить. Старые легенды и сказки пестрят описаниями таких сражений и битв. О них свидетельствуют наскальные рисунки, открытые археологами. От тех далеких времен дошли до нас сведения об удивительном явлении — тотемизме.

Слово «тотем» происходит из языка североамериканских индейцев. «Тотемизм — архаическая форма религии, возникшая в ранний период родового строя» — так говорится в энциклопедии. Культ тотемов распространен и сейчас во многих местах на земном шаре. В наиболее первозданном виде он сохранился в Австралии, у аборигенов.

Считается, что в живых существах, которые представляют собой ваш тотем, поселяются души ваших умерших родственников. Но так как вы точно не знаете, в каком именно существе поселилась душа какого именно родственника, то остается одно — оберегать, ни в коем случае не обижать всех животных этой породы. И получается, таким образом, что все животные, относящиеся к вашему тотему, — это ваши прямые родственники.

Ну, например, если тотем какого-то племени — крокодил, то и все люди этого племени в некотором смысле крокодилы. В Африке и сейчас существует «Общество леопарда». Связь членов этого таинственного братства с ловкими пятнистыми хищниками поразительна. Люди и звери якобы помогают друг другу… Вот отрывок из книги путешественника Лоуренса Грина «Последние тайны старой Африки»: «Европейцы, очень давно живущие в Западной Африке, вполне серьезно говорили мне, что между каждым новым членом „Общества леопарда“ и настоящим леопардом во время церемонии посвящения возникает „кровная связь“. Когда умирает человек-леопард, находят и мертвого леопарда. И наоборот. Это уж совсем неправдоподобно, но не так-то легко не поверить этому, когда ты очевидец событий».

Казалось бы, очень странно, необъяснимо. Не может быть! Однако люди, когда-либо пытавшиеся изучать или просто внимательно наблюдать за животными, сплошь да рядом сталкиваются с таинственными явлениями.

Почему у дельфинов очень большой мозг, настолько большой, что сравним с человеческим? Почему они очень дружелюбны к людям, несмотря на то что еще не так давно их безжалостно уничтожали ради мяса и жира? Почему дикие крокодилы позволяют делать с собой все, что угодно, жителям африканской деревни Пага, которая расположена на берегу большого озера (об этом писал журнал «Вокруг света»)? Однако те же самые крокодилы свирепо нападают на чужаков.

Или вот вопрос: каким образом удается приручить змей индийским и африканским факирам? Конечно, среди них, как и среди людей самых разных профессий, встречаются шарлатаны, которых, бывало, с шумом разоблачали, однако есть ведь действительно искуснейшие факиры.

«Шейх Муса никогда не прибегал к обману, — пишет Лоуренс Грин в уже упомянутой книге. — До начала представления он разрешал обыскать и даже раздеть себя. Змеи, которых он извлекал из нор под глинобитными хижинами, не были ручными. Он мог почуять скорпиона, затаившегося под камнем, или змею в ее убежище. По словам Мусы, запах змеи напоминает нашатырный спирт.

Монотонным пением Муса выманивал змей из их гнезд и подзывал к себе. Иногда кобра бросалась на него. Муса мягко отгонял ее своей палочкой. Потом кобра поднималась и пристально смотрела на заклинателя. Муса ждал этого момента. Продолжая напевать, он медленно приближался к змее. Затем опускал руку на землю, и кобра клала свою голову ему на ладонь.

Такие представления могли показывать и другие заклинатели, в том числе главный смотритель Лондонского зоопарка по имени Бадд… Но у старого Мусы были и другие поразительные номера, и их могли повторить лишь немногие заклинатели прошлого и настоящего.

Очертив палочкой круг на песке, Муса сажал туда только что пойманную кобру, и она оставалась в этом круге, как привязанная, до тех пор, пока Муса не отпускал ее. Не спорю, многие могут таким же образом заворожить курицу. Но попробуйте проделать это с коброй! В конце Муса сажал в такой же круг четыре или пять имей и всех завораживал. Зрители хорошо видели, что змеи пытались выбраться из круга, но ни одна не уползала далеко, пока Муса на нее смотрел».

Отношение людей к тому, чего они не могут понять, различно. Но, как и во всем, здесь тоже существуют две крайности. Одних непонятные вещи погружают во мрак беспомощного суеверия. Эти люди теряются перед непознанным и вообще отказываются познавать, предпочитая просто-напросто верить. Верить, и все. Они слишком почтительно умолкают перед непознанным, настолько почтительно, что опускают руки. У людей, принадлежащих к другой крайней позиции, непознанное вызывает скорее не почтение, и досаду. По какой-то причине, которую трудно понять, они вдруг начинают считать себя все познавшими, все превзошедшими. «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда», — говорят они, взяв на вооружение принцип известного чеховского героя.

Трудно сказать, какая из этих позиций хуже. Ведь крайности, как известно, смыкаются. «Этого не может быть…» очень похоже на заклинание суеверных людей от «нечистой силы». А самое главное, что любители этого выражения точно так же опускают руки перед непознанным, как и представители почтительного всеверия. Разгадка обеих позиций проста: ведь давно известно, что опустить руки — самое легкое, для этого даже усилия никакого не нужно, наоборот. Гораздо труднее не открещиваться и не затыкать уши, а попытаться исследовать и понять.

Но вернемся к понятию «тотем» и к животным, которые, я уверен, еще преподнесут нам немало сюрпризов. Биология — наука будущего, она ждет своего Эйнштейна…

Итак, тотемизм предполагает «родственную связь». Но во многих странах, у разных народов почитаются священные животные, не обязательно связанные с культом тотема. В Индии, например, до сих пор считаются священными обезьяны, коровы и многие другие животные, в Египте — скворцы, крокодилы, в Кении — слоны, на Мадагаскаре — лемуры и некоторые птицы, на Шри-Ланка — очковая кобра, в Латинской Америке — попугаи, кошки…

Любопытно, что к тотемам и священным животным относятся не только крупные млекопитающие, птицы, рыбы, рептилии, но даже насекомые. Так, тотем новогвинейского племени астомов — богомол. Его фигурка, вырезанная из дерева, устанавливается на носу каноэ. Пауки тоже удостоились кое-где чести быть тотемами или священными животными. Завсегдатай многих народных песен и сказок Африки — хитрый и находчивый наподобие нашего Петрушки паук Ананси.

Убить животное-тотем или священное животное — все равно что убить родственника или просто хорошего человека. Известен случай, когда юноше, случайно убившему змею, напомнили, что змея — главнейший из тотемов его племени. Бедный юноша настолько перепугался и расстроился, что вскоре умер.

Может быть, именно в этом — в испуге, глубочайшем расстройстве и связанном с ним самовнушении — и кроется загадка тотема?

Что же касается пауков и рассказанной мною истории с зеленым крестовиком, то не пример ли это зачатков возникновения тотемизма? Пауки очень понравились мне своей индивидуальностью, «сообразительностью», фотогеничностью (самих себя и их «произведений» — паутины), некоторой загадочностью. История с Зеленым — простое совпадение, однако именно такие совпадения и запоминаются! Пауков нельзя обижать — это я знал и так, мне было неловко оттого, что я лишил Зеленого единственного его укрытия и как раз перед сильнейшим дождем, да еще вид у него был этакий «мистический», к тому же вечно обиженный. И «наказание» мне — сильнейший радикулит. Значит…

Но я не поддался. А других обитателей Джунглей разве обижать можно? Конечно, мух, комаров, оводов я в расчет не беру. Их действительно словно сама судьба создала нашими врагами. Какой с них спрос? Но вот, например, бабочки. О них речь впереди, но, забегая вперед, скажу, что потом они вытеснили-таки пауков с пьедестала моих пристрастий. Симпатия к паукам, уважение к ним у меня, конечно, остались, но бабочки-то ведь ничем не хуже. И взрослые, и их ранняя, «юношеская» стадия — гусеницы. А клопы? Некоторые травяные (разумеется, не домашние, еще не хватало!) клопы, ярко, со вкусом окрашенные, прекрасны! А жуки? А уже упоминавшиеся стрекозы? Со многими из упомянутых этих созданий были у меня и «личные» отношения… Так что же, выходит, всех их считать в некотором смысле своими родственниками?

Написал я эту последнюю фразу, подумал. И вот к какой мысли пришел.

Да. Конечно! В том-то и дело. Все мы и на самом деле в каком-то смысле родственники. Все мы представители живого на планете Земля. Дети одной своей щедрой матери — Природы. И дети, и часть ее. Как же не родственники?

Однажды я затеял со своими родственниками разговор о том, кому какие животные больше нравятся. Моя сестра Рита, женщина средних лет, мать семейства, сказала, что ей очень симпатичны косули. Видела их в зоологическом саду на юге очень давно, но до сих пор помнит. Очень уж они милые, сказала она, грациозные и покорные. Самки забитые такие, самцы их гоняют, жалко. Глаза у них печальные.

— Ну, хорошо, — согласился я. — Косули, конечно, красивые и безобидные, их трудно не любить. А еще кого бы ты назвала?

И тут сестра назвала крыс. Крыс, которых большинство так яростно ненавидит! У меня тоже, честно говоря, они не вызывают особой симпатии. Правда, она поправилась, сказав, что имеет в виду не серых домовых крыс, а пестрых. И рассказала, как у них жили две пестрые крысы — Фантомас и Феничка. Фантомасом назвали самца потому, что был он весь белый, а морда — черно-фиолетовая, как маска. Феничка же была вся разноцветная, живая и сообразительная. Коробку с этой парочкой поставили в ванну, и Феничка очень скоро научилась вспрыгивать на край ванны. Правда, получилось это у нее далеко не сразу: много раз она не допрыгивала и срывалась, но не падала духом, и наконец упорство и стремление к познанию нового победили. А Фантомас только ел, валялся на дне ванны и спал. Еще гадил. Феничка, бедная, такая чистоплотная, хозяйственная, за ним все катышки убирала. В сторонку оттаскивала или в сток ванны. Приберется, а потом вспрыгнет на край ванны, спустится на пол и по ванной комнате гуляет. Фантомас же, ленивый, трусливый, так от ванного донышка и не смог оторваться. А еще Феничка имя свое знала и тотчас прибегала, если ее звали. И очень любила с людьми играть, а когда Валентин муж сестры, спал днем (что с ним частенько случалось), то она обычно по нему ползала. Ведь это удивительно, чтобы крыса так к человеку привыкла!

— Крысы и мыши, как собаки и кошки, по развитию отличаются, — подытожила сестра. — Крысы гораздо умнее…

Тут насчет собак и кошек я возразил, сказав, что у них у самих теперь живут черный терьер и черная кошка и неизвестно еще кто из них умнее. Огромная терьериха по имени Лена действительно неглупа и эффектна. У меня к ней только одна претензия: когда я приходил читать вслух свои рассказы, то, лишь только мы садились и я начинал, Лена принималась демонстративно зевать, поскуливать, всем своим видом выражая невыносимую скуку. Я подумал: может быть, ее выводит из себя всего-навсего монотонность моего голоса? Но когда Валентин начинал читать вместо меня и старался читать с выражением, то и это не помогало. Значит, дело не в голосе… Нет, кошка Ночка, с моей точки зрения, гораздо умнее. Вы бы послушали, как разговаривает она с сестрой, любые оттенки эмоций выражая модуляциями мяуканья. А как она однажды вспрыгнула ко мне на колени и начала успокаивающе мяукать и ласкаться, сочувственно глядя в глаза, когда я пришел к родственникам после какой-то очередной своей неудачи!

Да, очень часто наше отношение к животным носит утилитарный характер. Понимает, ценит нас животное — значит, оно хорошее…

Но не всегда дело только в этом.

Для моей племянницы Лили, ставшей теперь семнадцатилетней девушкой, например, одно из самых любимых животных — медведка. Да-да, медведка — сравнительно крупное насекомое, похожее то ли на кузнечика без длинных ног, то ли на маленького рака с костяными лопаточками вместо клешней, причем бурого, тараканьего цвета. Я бы назвал ее помесью рака с тараканом. Живет медведка под землей, лопаточками прорывая длинные ходы, питается корнями растений, почему и считается вредителем в огороде.

— Чем же тебе так нравится медведка? — спросил я.

— А она хорошенькая, и глаза выразительные! Жалко ее: всю жизнь в земле живет, в темноте.

Вообще у моей веселой, живой и очень сострадательной племянницы странная склонность к существам очень неприятным на вид — клопикам, водяным скорпиончикам, гладышам, червячкам голым гусеницам, навозным и трупным жукам. Почему?

А вот красивая голубоглазая и очень неравнодушно относящаяся к своей красоте Вика всем животным предпочитает хищников из породы кошачьих — леопардов, пантер, тигров, барсов. Из насекомых же ей более всего милы стройные, изящные стрекозы-стрелки, тоже хищники между прочим. Да еще и голубоглазые…

Когда же я брал Вику с собой в путешествия, и мы находили крестовика, и я с восторгом фотографировал его со всех сторон, Вика (однажды она призналась мне в этом) едва удерживалась от того, чтобы проткнуть его раздутое брюшко чем-нибудь острым…

Так что же движет нашими избирательными чувствами к животным? Таинственная устойчивая память — наследие предков, избиравших тотемом то или иное живое существо? Или святое чувство человеческого сопереживания, желание заступиться за того, кто мил нашему сердцу, но слаб? А может быть, подсознательное перенесение своих собственных черт на «братьев наших меньших» и попытка таким образом утвердить себя, свои собственные черты и склонности в мире?

Моя сестра однажды сказала так:

— Обычно мы не любим того, кого не знаем. А как начинаешь узнавать, так все они хорошими кажутся.

Верно! Как тут не вспомнить тех, кто наряду с пауками с детства внушает нам мистический страх…

Их не любят и боятся многие. Хотя тотем змеи довольно распространен, а в некоторых местах змеи считаются священными животными (в Африке змея — охранитель благополучия), однако любить их действительно нелегко. И холодные они, ускользающие, и прячутся, и появляются всегда внезапно, и непонятные какие-то (почему без ног?), а главное, ядовитые. Издавна змея — это олицетворение коварства и злобы. Правда, еще и мудрости («И жало мудрыя змеи…»). Библейская легенда именно змею считает виновницей всех бед, преследующих человека (змей-искуситель). Многие места земного шара, главным образом в тропиках, да и в пустынях тоже, опасны из-за большого количества обитающих там змей. Тысячи людей гибнут на Земле ежегодно от их укусов. Французский закон от 4 августа 1766 года даровал островам Мартиника и Сент-Люсия (Малые Антильские острова) такой флаг: голубое полотнище, разделенное белым крестом на четыре квадрата. В каждом квадрате изображена извивающаяся змея. Копьеголовая куфия, и сейчас во множестве обитающая на островах, чрезвычайно ядовита. Для многих островитян встреча с ней кончается смертельным исходом…

С давних пор отношение к змеям сложилось настолько однозначное, что «змея», «гадюка», «кобра» стали весьма нелестными прозвищами для людей коварных и злобных, а, по одному из древнейших поверий, за убийство ядовитой змеи человеку прощается якобы сто грехов. То есть прикончил «ядовитую гадину» — и смело можешь грешить сто раз…

Значит, так: за змею сто грехов прощается, а за паука — сорок. Хорошо нам, грешникам! Греши сколько влезет, ну хотя бы раз двести! За это только и нужно будет, что убить двух змей или пять пауков. А если же мы в искупительном рвении прикончим не пять, а, допустим, семь пауков, то, следовательно, можем грешить еще 2×40=80 раз. Выгодная арифметика!

Только вот что непонятно. Почему за наши грехи должны расплачиваться не мы, а другие, то есть в данном случае пауки или змеи?

Вспоминается вот какой случай.

В школьные годы я довольно часто ездил на охоту в деревню с романтическим названием Медвежья Пустынь. В полукилометре от деревни раскинулось огромное моховое болото, поросшее мелкими березками и сосенками, кустиками багульника, голубики, брусники, а кое-где и высокой травой. И на самом болоте, и в его окрестностях, в лесу, на сырых лугах, на берегах двух речек, Яхромы и Сестры, водилось довольно много гадюк. Частенько нам, охотникам, приходилось видеть извивающееся в траве или во мху пестрое длинное тело… Я ходил в резиновых сапогах, которые гадюка не в состоянии прокусить, однако при виде змеи, уползающей прочь, ощущал во всем теле неприятную скованность.

Однажды мы с Владимиром Ивановичем Жуковым, моим старшим товарищем и постоянным спутником по охоте, шли по болоту с ружьями наперевес в ожидании тетеревов. Внезапно в двух шагах перед нами зашуршала гадюка. Владимир Иванович, недолго думая, выстрелил в нее и убил. В свое оправдание он тут же привел поверье о ста грехах.

И я тогда понял, как поступать. Не цепенеть в скованности при виде уползающей ядовитой змеи, а действовать как мужчина — стрелять или, еще проще, брать хорошую палку.

Когда в следующий раз я шел по болоту один и увидел змею, то тут же схватил подвернувшуюся толстую ветку, размахнулся… Ветка оказалась гнилой и при замахе сломалась. Не спуская глаз с извивающегося пестрого тела, я схватил другой валявшийся поблизости сук, ударил… И промахнулся. Ударил другой раз, а змея уже успела скрыться в кустах. До сих пор не могу забыть отвратительного смешанного чувства — трусливой скованности и… смутного сознания несправедливости своего поступка. За что? Она ведь и не думала нападать на меня, она, наоборот, уползала…

Тем не менее, встретив змею опять и не найдя поблизости палки — а вокруг была густая трава и гадюка вот-вот скрылась бы в ней, — я прицелился, спустил курок… Раздался выстрел, но я промахнулся. Тут же прицелившись из второго ствола, выстрелил снова. Зрелище окровавленной, превращенной в сплошное красное месиво головы гадюки было ужасным, а тело ее все еще продолжало беспомощно извиваться в траве…

Весь остаток дня я ходил в смятении. И вот ведь что удивительно: если я и раньше боялся гадюк, то теперь страх стал еще более сильным — к нему примешалось чувство вины. Я как будто бы ожидал теперь ответного удара, расплаты, и самое неприятное было то, что я понимал: расплата будет справедливой, я ее заслужил. Фактически я был теперь перед гадюками беззащитен.

Ах, с каким же трудом человек умнеет! Сколько уроков нужно ему преподать, прежде чем он наконец усвоит какое-то правило…

Походив под впечатлением отвратительного убийства, я, кажется, свое чувство забыл. Потому что, встретив через некоторое время гадюку, опять решил ее убить, но на этот раз не из ружья — оно было не заряжено, потому что я шел по дороге, — а ножом. Был у меня тяжелый складной нож, охотничий, я тотчас раскрыл его и, наклонившись над гадюкой, поспешно уползающей в кусты, ловко взмахнул своим острым оружием, намереваясь по-кавалерийски отсечь ей голову. Нож был очень острый, чем я особо гордился. Однако змея ползла быстро и извивалась, и я промахнулся. Придорожные кусты были уже от ее головы в полуметре, вот-вот она скрылась бы, и я поспешно взмахнул еще раз и еще… Я даже не знаю, как это произошло. Помню только, что гадюка уже скрылась в кустах, слышался удалявшийся шелест, а я в растерянности стоял и рассматривал носок своего левого сапога, который был насквозь рассечен моим же великолепно наточенным ножом, и чувствовал, что в сапоге большой палец ноги начинает ныть и теплеть от набегающей крови. Первой мыслью было: не попал ли яд змеи в рану…

Яд, разумеется, не попал — змея и не думала меня кусать.

То ли с этого момента, то ли просто-напросто по мере моего повзросления, но отношение к змеям у меня стало нормальным. То есть человеческим. И вот ведь что интересно: я понял, что странности во всех трех случаях с гадюками легко объясняются не какими-то особыми силами, якобы охраняющими змей, а тем, что во мне самом жило достаточно сильное сознание неправедности моих поступков. За что я трижды покушался на жизнь животных, не сделавших мне ничего дурного и в сущности не представлявших для меня никакой опасности? Трижды мною руководило одно из самых низменных чувств — страх. К тому же ничем не оправданный. И можно только радоваться, что в конце концов победило гораздо более благородное чувство. Пусть даже ценой жизни одной гадюки, порезанного сапога и раненого пальца моей ноги.

Любопытно здесь же вспомнить рассказ Леонида Андреева, который называется так: «Рассказ змеи о том, как у нее появились ядовитые зубы». Когда-то у змеи не было ядовитых зубов, но ее все равно не любили. И убивали. Тогда-то у нее и выросли ядовитые зубы.

А еще вспомним: на медицинской эмблеме изображен не кто-нибудь, а змея, обвивающая чашу…

Да, теперь наконец поняли: змея — животное очень полезное для человека. И не только потому, что во множестве истребляет всевозможных вредителей — мышей, крыс, многих вредных насекомых, в частности саранчу. Она полезна как раз тем, за что ее так боятся и ненавидят, — своим ядом. Еще в самой глубокой древности врачи знали, что в очень малых дозах змеиный яд не только не отравляет человека, а, наоборот, лечит. Сейчас в Советском Союзе змеи взяты под охрану, их даже разводят в специальных питомниках. Яд кобры, гюрзы, эфы, гадюки считается настолько необходимым, что его постоянно не хватает.

Кстати, существует и другое поверье, не только о ста грехах. Если змея сама приползает к человеку, то это приносит счастье. И поверье это распространено на Кавказе и в Средней Азии — как раз там, где водятся особенно ядовитые змеи…

В наш век космических скоростей никого не удивишь путешествиями. Планета не стала меньше, но мы овладели техникой, и путь, который раньше преодолевали годами, теперь пролетаем в считанные часы. Выиграли мы или проиграли? Наверное, и то и другое. В смысле же романтики скорее всего проиграли. Где теперь стать истинным путешественником, что делать потенциальным Пржевальским, Арсеньевым, Амундсенам, Стэнли? Да, остались Сахара и амазонские джунгли, но это не так уж и много. А главное, возможность перелететь пустыню, море, непроходимые джунгли за несколько часов убивает романтику, делает путешествие с примитивными средствами как будто бы все больше и больше бессмысленным. Есть еще мужественные люди, которые отваживаются на кругосветное путешествие на яхте, плывут через Атлантику на бальсовых плотах, на весельных лодках, пересекают пешком пустыни, добираются на лыжах до полюса… Однако все больше и больше такие путешествия становятся самоцелью, все больше и больше появляется в них привкус искусственности. Планета наша, увы, освоена.

Освоена? Наша планета освоена?.. Я написал последнюю фразу по инерции. И тут же проникся негодованием. Наша планета освоена?!

Но ведь это чепуха. Можно, конечно, побывать в разных странах, обежать рысью музеи, где собраны шедевры искусства веков и народов, и с высокомерной улыбкой потом говорить знакомым, что это-де для нас не в диковинку, знаем. Можно самый необычный пейзаж, самый фантастичный закат, самую волшебную звездную ночь пропустить мимо внимания, считая, что все это не более как незначительный фон для каких-то наших внутренних суетных переживаний. Можно, к примеру, выехать из города на природу большой компанией, с рюкзаками, набитыми всякой снедью, а еще лучше — не с рюкзаками, а на машине с багажником. Поляну, полную тайн и чудес, ничего, конечно, не стоит современными средствами превратить в полумертвый пейзаж, а потом говорить, что «великолепно провел выходной день на природе».

Можно, конечно, и на самом деле провести хорошо время в большой компании и с машинами, но вот насчет природы…

Создать трудно — разрушить легко. Природа требует к себе уважения, точно так же как человек. И только при непременном этом условии — уважения — природа, точно так же как и человек, может раскрыть свои тайны.

И тогда…

Знаете ли вы, например, Лысую гору — гигантскую Лысую гору, что высится над Серебристым бором, крутая, труднодоступная, с рано выгорающей рыжей щетиной «саванны», из которой лишь кое-где торчат соломенные метелки мятлика? Лишь на самой ее вершине подпирают небо мощные шершавые колонны сосен. Конечно же, стрекозам, бабочкам, мухам, шмелям и другим летунам нипочем выжженные склоны Лысой горы, для разнообразных же мелких букашек, жуков, муравьев, гусениц, пауков рыжие ее склоны — серьезная преграда. Да и бабочки облетают ее стороной. Зачем им, бабочкам, крутой мертвый склон, если почти тут же, в нескольких секундах полета, тропические дебри Аллеи бабочек, где полно цветов, где есть и трава, и листья деревьев, и солнце, и тень, где в гуще кустарника тихо струится река. Ах, хорошо, если природа дала тебе крылья! Надоело в Аллее — лети к Земляничному склону, который хотя и столь же крут, как Лысая гора, однако совсем не так гол и порос цветами. Надоело на Земляничном склоне, пожалуйста, возвращайся, обогни стороной Лысую гору, минуй Ущелье черемухи и окажешься в райском уголке, который называется Паучья долина.

Паучья долина — это большая страна, в западной части которой поселились в августе Турок и Серый. Но Турок и Серый, конечно же, не представляли себе, как выглядит, например, восточная часть Долины, а тем более северная или южная. Где уж… Да вы попробуйте представьте себя на их месте. Тонкая нить-дорожка тянется от свернутого из листьев жилища к обширной ловчей сети, а под ней, далеко внизу, гладкие и шершавые, плоские и изогнутые, ровные по краям и зубчатые, голые и покрытые волосками листья и стебли трав, настоящий хаос, в котором бегают, ползают, копошатся тысячи разнообразных существ. Это внизу. А по сторонам и над сетью, вверху? Шею свернешь, глаза сломаешь, если будешь разглядывать несчетных жителей всех многочисленных зеленых этажей — верхушек крапивы, татарника, конского щавеля, борщевика, переплетений кустарника, ветвей деревьев. Тут, если вообразить себя не пауком-крестовиком, который, обладая достаточным здравым смыслом, даже и не пытается познавать далекие миры, а просто сидит и ждет, когда кто-нибудь сам в его сеть попадет, тут, если стать маленьким человечком и попытаться не то что познать, а хотя бы немного попутешествовать в этих головокружительных дебрях, можно столько впечатлений набраться!

Вы думаете, кроме Лысой горы, Аллеи бабочек, Земляничного склона, Серебристого бора и Паучьей долины, там нет ничего? А таинственная, где быстрая, а где медленная река Саминка, образующая обширные заводи, по которым с такой лихостью скользят свирепые хищники — водомерки? Куда там неповоротливым дилетантам-аллигаторам. Скорость движения и ловкость водомерок немыслимы! По воде как по льду, «по морю аки посуху»… В самих же водных глубинах шныряют личинки стрекоз — чудовища такого облика и с такими гигантскими челюстями, что перед ними меркнут все наши представления об агрессии и кровожадности. А кроме личинок стрекоз есть ведь еще жуки-плавунцы — стремительно плавающие, несущие смерть батискафы; водные и сухопутные странствующие пауки-волки; юркие личинки сетчатокрылых осмилов, которые молниеносно бегают как по суше, так и под водой; крупные хищные водяные клопы-гладыши, которые отважно нападают не только на насекомых, но даже и на мелких рыб и могут проколоть человеческую кожу своим острым ядовитым хоботком… Всех и не перечесть!

На краю большого Паучьего оврага стоял наш сарайчик. Узенькая тропинка шла от самого сарайчика, огибая высокий — выше сарайчика — стог сена, вела в колоннаду сосен и решительно ныряла сквозь заросли ольхи и черемухи к маленькому сказочному мостику с одним перильцем. Под мостиком пряталась в высокой траве игрушечная на первый взгляд речка Саминка. Перейдя мостик, мы оказывались в Серебристом бору. Серебристом потому, что в августе голые стволы часто посаженных елочек покрываются великим множеством паутины… Именно здесь я обнаружил, что против солнца она — радужное сияние. Именно здесь я еще раз убедился, что мир полон неисчерпаемых тайн.

Из Серебристого бора мы попадали на просторную ровную поляну, над которой и господствовал крутой утес Лысой горы. Лысый склон был ориентирован точно на юг, поэтому весной он раньше всех очищался от снега, очень рано на нем вырастала трава, но быстро, не в силах вынести солнцепека, жухла и высыхала.

Как ни уютен и неисчерпаем Паучий овраг, но мы путешествовали и по его окрестностям. Великолепен густой, разнообразный Одинцовско-Барвихинский лес — то беспорядочно смешанный, то чистый дубовый или липовый или просветленно березовый, то мрачно еловый, а то вдруг просторный сосновый, торжественный. Этот лес был по одну сторону шоссе Одинцово — Барвиха, на запад, а по другую сторону, ближе к Москве, на восток, — исключительно смешанный лиственный лес, который мы почему-то назвали Молодым, хотя там встречались вполне взрослые и даже старые деревья — дубы и липы, растущие гнездами из небольших холмиков, которые называются курганами и которые как будто бы курганы и есть. В них, по рассказам местных жителей, похоронены то ли французы, павшие в войну 1812 года, то ли наши древние соотечественники, сложившие свои буйные головы в междоусобных раздорах гораздо раньше. Там и железнодорожная станция есть — Раздоры. Говорят, что на курганах велись раскопки и вместе с костями действительно находили кольчуги, щиты, мечи, кинжалы…

Кроме Паучьего в окрестностях Подушкина есть и другие овраги и овражки, и среди них один особенно живописный — Левитановский в Молодом лесу. Про этот овраг, заросший молодыми березами, нам рассказал впервые профессор-геолог Михаил Владимирович Гзовский, завсегдатай Подушкина, один из симпатичнейших людей, которых я когда-либо знал.

Это был удивительно живой человек, несмотря на серьезную болезнь, которая, собственно, и заставила его отказаться от геологических экспедиций.

С первых минут знакомства вы чувствовали себя с ним легко, а когда находилась серьезная тема для разговора — о подушкинской природе ли, о природе вообще, о путешествиях, о грибах, об астрономии, о минералах, о цветах и красках, о музыке, то разговор мог длиться до бесконечности, причем — в этом вы могли быть уверены — с равным интересом для обеих сторон. Помню, как однажды я приехал в Подушкино на велосипеде и на шоссе меня окликнул этот могучий, похожий на художника Шишкина бородач, который прогуливался со своей женой. Он застенчиво попросил у меня велосипед — прокатиться. Удивленный, я протянул ему руль. Шестидесятилетний Михаил Владимирович лихо вскочил в седло и быстро помчался по шоссе, с горы и в гору, только борода по ветру развевалась… Жена, Галина Владимировна, с тревогой наблюдала за проделками мужа, ведь он был серьезно болен и уже тогда перенес два инфаркта.

Михаил Владимирович — один из тех, увы, не слишком часто встречающихся людей, которые до конца жизни не разучились жить полной жизнью, не перестали удивляться тому, что удивления достойно. Двадцатый век не ослепил, не оглушил их; обладая огромными знаниями, они сумели остаться по-детски внимательными, восприимчивыми, границы мира для них не сузились в своей якобы познанности, а, наоборот, необычайно раздвинулись. Больше знаний — шире круг восприятия…

Михаил Владимирович приезжал в Подушкино зимой и летом, писал статьи по геологии и астрономии, ходил по лесу, не уставая восхищаться подушкинскими пейзажами, которые уже столько раз видел. Да и как можно устать восхищаться по-настоящему хорошим пейзажем? Разве может надоесть прекрасная музыка, гениальная картина? К тому же, если смотреть внимательно, реальный пейзаж, который мы видим в разное время дня и года, в разную погоду, всегда другой. Да и сами мы каждый раз смотрим на него по-другому, ведь с каждым днем мы меняемся сами.

Ранней весной очень эффектны голубоватые и желтоватые — а то и зеленоватые! — утренние льдинки на лужах, похожие на сказочные хоромы, на скользкий паркет, на кристаллы горного хрусталя, на сталактиты и сталагмиты пещер. Великолепны сверкающие, брызжущие солнцем ручьи, окна проталин… Прозрачная капля березового сока на стерильно чистом атласном стволе, сияющая на апрельском солнце, по форме напоминает женскую грудь… Легкая зеленая дымка на деревьях — первый признак возрождающейся все вновь и вновь бурной жизни деревьев. Осенью и ранней весной как странно видеть голые, словно мертвые ветви. И вот…

Растопорщившиеся, ставшие рыжеватыми сережки лещины — мужские соцветия, пылящие желтой пыльцой. И почти неприметные, очень мелкие, но привлекательные в увеличенном виде цветки женские, похожие на актинию с несколькими темно-красными усиками. Вот нежно-желтые, усыпанные множеством тычинок барашки ивы — «музыкальной» ивы, которая растет у маленького пруда на опушке леса. Музыкальной мы с Викой назвали ее потому, что, видная издалека и благоухающая ранней весной, она привлекает к себе множество пробудившихся крылатых насекомых — пчел, шмелей, ос, мух и вся эта жужжащая рать устраивает волнующий весенний концерт. Музыка жизни…

Начинают цвести и травы. Желтые огоньки мать-и-мачехи по обочинам дорог. В лесу одна из самых ранних — знакомая всем лилово-розовая медуница. Молодые розовые цветочки ее не имеют нектара, и, только становясь достаточно зрелыми, они приобретают ярко-лиловый цвет, соблазнительный для бабочек, шмелей, крошечных цветочных жучков. Лакомясь нектаром, крылатые опылители делают свое полезное дело, после чего оплодотворенные цветы медуницы темнеют, становятся темно-лиловыми и опять неинтересными для насекомых. Народное название медуницы — легочная трава. Названа она так за свои целебные свойства. Стебли и листья ее съедобны.

А вот на изящно изогнутом стебле связка золотистых цветов. Примула верис, первоцвет, или «баранчики». Баранчиками назвали это растеньице за листья, курчавые, как овчинки. Но у Примулы верис есть и другое, более поэтичное название — «ключи весны». Существует легенда, что золотистая связка эта на длинном фисташковом стебельке выросла из ключей, которые святой Юрий сбросил на землю, отворив ими двери весне. 23 апреля — день святого Юрия…

Да, весна пришла, ворвалась в отворенные двери. Окончательно полопались почки, береза распустила длинные, качающиеся на легком ветру, пылящие сережки, а вслед за ними — младенчески сморщенные и очень душистые листья. Недавно, кстати, стало известно: знаменитый прополис — лечебная, бактерицидная «пчелиная замазка» — в основе своей имеет вещества, которые пчелы собирают с березовых почек.

Расцвела черемуха и затопила овраги белой пеной своих цветов и пряным, будоражащим ароматом. Покрылось ярко-желтым ковром сурепки и свербиги Русское поле. На лесной поляне из-под прелых листьев вылезла изумрудная, свежая, словно лакированная, трава.

Каждый замечал, наверное, что есть места, которые почему-то производят на нас удивительно светлое впечатление. И такой же отпечаток они накладывают на живущих там людей. В деревне Подушкино жил когда-то Модест Чайковский, брат знаменитого композитора. Он, как говорят, и посадил аллею берез, что ведет в Старый лес. Однажды на несколько дней приезжал к нему Петр Ильич и под впечатлением этих мест написал мажорную, очень оптимистическую сюиту…

Сказочную поляну я открыл случайно. В апрельских странствиях по неведомым еще окрестностям Подушкина вышел из чащи деревьев и, зачарованный, остановился. Бурый косогор, уже очистившийся от снега, сбегал вниз, к широкому талому разводью, и там, в воде, как в сказочном заколдованном озере, стояли, отражаясь, голые, розоватые березки. Ослепительно белый поваленный ствол лежал в воде… Когда в следующий раз я привел на эту поляну Вику, она почувствовала то же, что и я, и мы дружно назвали поляну Сказочной.

А в конце лета в кустарнике, окружающем Сказочную поляну, мы стали однажды свидетелями драмы, разыгравшейся на паутине крестовика. Поистине каждый крестовик — индивидуальность! Обитателя Сказочной поляны я назвал Белесым Разбойником за бледный сероватый рисунок и таинственную силу, заключенную в этом длинноногом существе. Точнее, конечно, будет назвать его Белесой Разбойницей, потому что, как вы помните, крестовики, сидящие в центре паутины, — самки. Белесая Разбойница напомнила мне страшного гигантского паука из старого фильма «Багдадский вор». Тот паук охранял пещеру, где хранился Всевидящий глаз…

В сети Белесой Разбойницы, расположенной у входа на Сказочную поляну, запуталась молодая сильная стрекоза красного цвета. Эта стрекоза так и называется — кроваво-красная. Я уже не раз пытался сфотографировать ее, но не получалось никак, очень уж она чутка. И вот недоглядела… Я обнаружил их, когда сопротивление пленницы уже было сломлено и, бессильно изогнувшись, она повисла на паутине, подставив Белесой Разбойнице свою ничем не защищенную шею.

Больше часа я сгибался у паутины, пытаясь как можно ярче запечатлеть трагедию, а Вика исправно подсвечивала ее участников маленьким зеркальцем. Крепка, должно быть, сеть Белесой и сильна же она сама, коли не побоялась выскочить из укрытия, когда сеть затряслась с небывалой силой! Теперь паучиха нависла сверху над изогнувшейся стрекозой, широко разметав по паутине длинные полосатые лапы, впившись в шею жертвы, и восемь маленьких черных глаз Белесой Разбойницы торжествующе сверкали от солнечных бликов, посылаемых зеркальцем…

На Сказочной поляне я фотографировал кузнечиков и кобылок, а также крошечных светло-зеленых цикадок с радужными отблесками на сложенных домиком крыльях. Очень уж они мелки — четыре-пять миллиметров; техника не позволила сфотографировать их как следует, а жаль, потому что цикадка похожа на быстроходный скуттер с двумя зелеными фарами. Эти многочисленные, встречающиеся повсеместно в траве подвижные прыгающие существа — близкие родственницы известных певуний, однако цикадки в отличие от цикад безголосы.

Нашу соседку Варвару Петровну Вика звала Козьей бабушкой. Мы брали у нее козье молоко, и она частенько заходила к нам в гости в сарайчик и, сидя на сосновой колоде, которая служила стулом, внимательно и почему-то с жалостью глядя на нас своими светло-голубыми глазами, рассказывала что-нибудь поучительное из своей жизни. Сначала она попросила сфотографировать ее с козами, потом просто в цветах. На маленьком участке рядом с козьим сарайчиком росли великолепные махровые маки, я ждал в маках, а Варвара Петровна пошла переодеваться. И — о, чудо! — вместо Козьей бабушки на дорожке, ведущей к макам, вдруг показалась нарядная дама в пестром крепдешиновом платье и шляпке с полями. Даже лицо у Варвары Петровны преобразилось, куда-то пропали морщины…

Запомнилось, как Варвара Петровна ловила огромных черных жуков-усачей, летающих со страшным жужжанием в июньские вечера. Когда я сказал ей, что вот беда, никак не могу поймать жука, чтобы сфотографировать, она заговорщически подмигнула и сказала, что сегодня же к вечеру жуки будут. И вот в поздних сумерках со стороны козьего сарайчика раздался пронзительный крик: «Банку, скорее банку, ой, вцепился!» Она поймала грозного кусачего усача голой рукой и мужественно терпела до тех пор, пока я не принес банку. Вскоре в банке их сидело уже несколько, дожидаясь утра и солнца, необходимого для фотографии. А утром в банке корчились инвалиды. За ночь они жестоко погрызли друг друга… На грустные философские размышления наталкивал вид жуков: в поисках выхода из стеклянной тюрьмы они не нашли ничего лучшего, как ссориться и сводить личные счеты. А ведь после фотографирования я собирался их выпустить…

Лето в разгаре, и в лесу на полянах — пестрый, яркий ковер цветущего разнотравья: лилово-желтая двухцветная иван-да-марья; элегантные розовые гвоздички, странно робкие и ненавязчивые, «не от мира сего» в этой вульгарноватой настойчивой пестроте; крупные лиловые колокольчики, пронизанные солнцем, отчего трехусые сахарно-белые пестики внутри их как бы светятся…

Да, вот где особенно много цветов — на Укромной поляне. Вполне справедливо также будет назвать эту полянку Уютной, потому что, маленькая, ровная, круглая, поросшая цветами, скрытая от посторонних глаз чащей леса, она вполне отвечает такому эпитету. За весь день тут, как правило, не появлялось ни одного человека.

Хотя гости, конечно, были — разнообразные шмели, пчелы, жуки-бронзовки, стрекозы, бабочки-перламутровки, лимонницы, капустницы, голубянки. В самом начале лета из невысокой еще травы то тут, то там поднимались зеленовато-желтые и как будто бы слегка светящиеся шары купав. Странные цветы! Кажется, что в своих крупных, так до конца и не раскрывающихся бутонах они прячут какую-то красивую тайну. Неслучайно по-латыни купава называется «троллиус» — цветок троллей… Впрочем, красота всегда тайна, а иногда и гибель. Для мух, мошек, например, сказанное вполне можно понимать буквально. Потому что не раз я заставал на цветке троллей очень оригинального, со вкусом окрашенного паучка-бокохода. Фарфорово-белый, с крупными коричневыми рябинами, он спокойно сидел на желтом шаре, широко расставив свои длинные тонкие передние лапы, поджидая какую-нибудь крылатую эстетически настроенную жертву.

В нескольких сотнях метров от Уютной поляны вскоре была открыта еще одна, правда более обжитая, с двумя черными кругами кострищ. Здесь на молодом осиновом дереве был припасен для меня подарок — дружное семейство ложногусениц, личинок осинового пилильщика. Они выстроились вдоль края листа ровной шеренгой и работали челюстями с таким энтузиазмом, что лист исчезал на глазах. Завидев меня, они, как по команде, подняли вверх зады (такова их поза угрозы) и в таком виде продолжали трудиться перед объективом фотоаппарата. Время от времени из верхних концов вопросительных знаков появлялись и падали вниз темные комочки. Пронизанные солнечными лучами виноградно-прозрачные зеленовато-медовые ложногусеницы с черными лакированными головками были чрезвычайно красивы на голубом фоне неба. Разумеется, я потратил на них целую пленку.

Эта вторая поляна вообще оказалась очень щедрой. В августе она сплошь покрылась высокой кустистой травой и светло-фиолетовыми цветами с неблагозвучным названием «короставник». На короставнике во множестве лакомились лимонницы, белянки, павлиний глаз, перламутровки, адмиралы, цветочные мухи — сирфиды. Во всех направлениях на бреющем полете поляну прочесывали грозно жужжащие бембексы. Завидев на цветке муху, они без колебаний пикировали, хватали лакомку и тащили ее куда-то… Бембексов на поляне было так много, что вполне уместно, я думаю, будет так и назвать ее — поляна Бембексов. На кострище поляны иногда вдруг в конце июля вспыхивали холодным голубовато-лиловым огнем крылья бабочек-переливниц. И по нескольку раз на день с непонятной целью навещали ее надменно печальные, очень красивые в своих бархатных шоколадных плащах с палевой оторочкой траурницы.

…Но крадется, крадется осень. Все в нашей жизни имеет конец. Впрочем, может быть, это и хорошо? Ведь как великолепны деревья осенью! Лимонно-желтые, круглые, отороченные аккуратными зубчиками листья лип похожи на геральдические щиты. А с какой щедростью дерево сорит ими! Как будто хочет оставить по себе хорошую память в лесу, как будто не знает, что быть этой красоте от силы месяц. Облетят листья, навалятся беспорядочным слоем, где уже один лист от другого не отличишь, и скоро пожухнут, сморщатся, высохнут, потеряют всю свою красоту. А все-таки наряжается липа, все-таки держит фасон напоследок! Клены, осины и вовсе не знают меры: и багряные листья, и бордовые, и канареечные, и пятнистые, и пегие. Но совсем уж необычайным цветом окрашивается бересклет. Я уж не говорю о том, что плоды, своеобразные ягоды его, имеют какой-то странно-мистический вид: то ли цыганские сережки, то ли оранжевые или даже ярко-алые глазные яблоки с черными блестящими зрачками… Но листья-то, листья! В Левитановском овраге листья бересклета в сентябре имеют совершенно определенную без всяких там рябин и пятен лилово-розовую окраску. Ничего общего с летней зеленью! Вот и увядание имеет своеобразную прелесть… Великий закон природы — теряя, приобретаешь. А также наоборот.

Но облетели все листья. На лесной тропинке в косых солнечных лучах светятся кленовые звезды. А лес готов к зиме. Голым скелетам лиственных теперь не опасен снег: он ссыплется вниз и не обломит тонких веточек. Только хвойные стоят как ни в чем не бывало, разве общее выражение у них какое-то мрачно-насупленное. Хоть и нипочем им, северянам, снег и морозы, а все-таки, наверное, грустно. Не за себя, так небось за других. Да и птицы вот улетели… Остались, конечно, некоторые, но… все-таки…

Наконец-то! Как ни страшна сама по себе зима, а ноябрьская неизвестность страшнее. Пошел снег, и как весело, как нарядно стало в лесу. Ничего страшного, оказывается! Действительно, в зиме своя прелесть! И чисто, и воздух свежий, и тишина. И жизнь в зимнем лесу продолжается. Лоси, белки, зайцы, дятлы, синицы, щеглы, снегири… Бывают, правда, такие морозы, что аж кора лопается, но все ж таки ничего, терпеть можно.

Тем более что не успела зима по настоящему в силу войти, а день-то глядишь, прибавляется. Вот и солнце повыше, теплее стало. А вот и… Что это? Первые капли. Все снова начинается, жизнь прекрасна!

— Ой, смотри, какая стрекоза! — сказала Вика, когда я уже свернул с дороги и, держа наготове фотоаппарат, на цыпочках приближался к диковинному существу, сидящему на стволе березы.

Солнце, опускаясь, желтело, и крылья «стрекозы» отливали золотом. Я приблизился на достаточное расстояние и, не дыша, начал прицеливаться. На матовом стекле видоискателя появилось наконец резкое изображение гигантского наездника, залитого золотыми солнечными лучами. Мало сказать, что он был хорошо сложен — он был изящен. И странен. Очень длинные ноги, длинное гибкое туловище, тонкие усы, узкие прозрачные крылья. И непропорционально большая шпага на конце брюшка — яйцеклад. В столь оригинальном его строении все, казалось, было подчинено какой-то одной, пока еще неясной нам цели. И еще он непонятным образом напоминал мушкетера.

Сделав на всякий случай несколько первых поспешных снимков, я теперь мог рассмотреть его внимательнее. Наездник сидел в странной позе. Прочно упершись ногами в кору березы, он изящно приподнялся, изогнулся… И вонзил шпагу прямо в березовый ствол. Выгнутое туловище, симметрично расставленные ноги и перпендикулярно поставленная шпага — оригинальная буровая установка. Напрягаясь, он погружал шпагу глубже и глубже. За две-три минуты шпага проникла в березу почти на всю свою длину, и, делая последние усилия, мушкетеру пришлось даже присесть. Широкая двойная петля выгнулась у самого основания шпаги — по-видимому, ножны.

Наконец, сделав свое дело (поразив невидимого врага?), мушкетер начал вытаскивать шпагу, грациозно приподнимаясь на тонких ногах. Он уже почти совсем распрямил их, а шпаге все конца не было. Но вот, чуть ли не подпрыгнув на цыпочках, он выдернул острый конец и, вытянув свое оружие вдоль ствола, облегченно опустился на бархатистую кору.

Вика наблюдала вместе со мной, стоя, правда, на почтительном расстоянии, и теперь, увидев шпагу во всей длине, восхищенно и уважительно ойкнула.

Не обращая на нас внимания, наездник принялся чиститься. Только тут я разглядел, что голова у него обидно маленькая. Правда, глаза большие. И очень гибкие, подвижные усы. Ноги почти прозрачные, красновато-рыжие на просвет и столь же прозрачная, красноватая, необычайно тонкая талия. Вообще теперь, не в работе, а на отдыхе, он вовсе не был изящным, скорее нескладным, и непропорционально длинная шпага волочилась за ним, затрудняя движения, делая его неуклюжим. Не ловкий мушкетер, а усталый, волочащий чрезмерно громоздкую пику воин.

Отдохнув и почистившись, он тем не менее засуетился и начал быстро передвигаться по коре березы, осторожно и тщательно трогая и постукивая ее своими чудесными усиками, которые то расходились в разные стороны, то параллельно сближались, то действовали каждый сам по себе и ощупывали поверхность коры, как гибкие нежные щупальца. Местами кора была усеяна дырочками, словно побита дробью, и, касаясь дырочек, усики изгибались и, как маленькие змейки, ныряли в загадочную глубину.

Наблюдая за ним, я вспомнил, что в юности, в пионерском лагере, мы очень боялись этих огромных «ос», уверенные, что столь длинное «жало» нужно им если не для нападения, то по крайней мере для обороны. Мы не знали, что яйцеклад — так же как, например, «сабля» кузнечика — для нас, людей, совершенно безвреден…

Солнце опускалось все ниже и уже коснулось макушек далекого леса. Я сделал еще несколько снимков, и мы с Викой продолжали свой путь по аллее старых берез, ведущей в замок баронессы Мастдорф, бывшей владелицы этих мест.

Возвращаясь уже в сумерках, мы увидели наездника на том же стволе — он опять погрузил свою шпагу почти на всю длину и опять напомнил элегантного мушкетера.

Позже я узнал, что нам повезло. Это был гигантский наездник — мегарисса. Мегарисса вообще не очень часто встречается, а еще труднее застать ее «за работой».

Но что же у нее за работа? И почему облик мегариссы столь своеобразен?

Есть в природе стволовой древесный вредитель — березовый рогохвост. Во взрослом состоянии это насекомое похоже то ли на большую осу, то ли на гигантскую муху с коротким «рогом» на конце брюшка. Под рогом есть еще и небольшой яйцеклад. Рогохвост пробуравливает яйцекладом кору березы и под нее откладывает свои яички. Из яичек вылупляются крошечные червячки-личинки, вооруженные, однако, крепкими челюстями, и беззастенчиво вгрызаются в живое дерево, прямо в ствол. Питаясь древесиной и соками, личинки растут, прогрызают внутри дерева длинные ходы-тоннели и, конечно, думают, что сам черт им не брат, потому что никто, мол, их не видит.

Кстати, челюсти личинок рогохвоста необычайно мощны. Ученые пытались ставить свинцовые преграды на пути личинок — они прогрызали отверстия в металле. Столь же крепки челюсти и взрослых, крылатых рогохвостов. Ведь если личинка благополучно заканчивает свой цикл и окукливается в глубине ствола, то по выходе из куколки взрослому рогохвосту приходится выбираться на свободу из этой своеобразной древесной темницы. А это очень не просто…

Жана-Анри Фабра очень заинтересовал примечательный факт: взрослые рогохвосты прокладывают не прямые, перпендикулярные поверхности ствола тоннели, а аккуратные дуги, точь-в-точь совпадающие с дугой окружности. Почему? В результате долгих и тщательных наблюдений все объяснилось. «Если бы личинка перед окукливанием легла головой в точке, наиболее близкой к поверхности коры, то рогохвосту можно было бы грызть прямо перед собой, — пишет исследователь. — Он прогрыз бы горизонтальный канал поперек ствола — кратчайший путь к свободе. Но личинка лежит вдоль ствола, ее голова направлена не к коре, а к вершине дерева. И вот рогохвост постепенно переходит из отвесного положения в горизонтальное».

Как тут не восхититься опять мудростью инстинкта! Ведь это представить только, что рогохвост будет грызть прямо перед собой, вдоль ствола, — он никогда не выберется на свободу! Но возникает другой вопрос: почему бы личинке не приблизиться в конце своего развития к поверхности ствола, так, как это делают, например, тоже странствующие в дереве личинки жуков-усачей? Почему-то природа пошла здесь другим путем. Возможно, потому, что в глубине ствола куколка находится в наибольшей безопасности, ведь близкие к поверхности личинки и куколки усачей — легкая добыча дятла! Может быть, причина — естественный отбор? Фабр встречал в древесине рогохвостов, так и не сумевших прогрызть себе путь на свободу…

«Твердость покровов рогохвоста влечет за собой и постепенность поворота к коре, — продолжает Фабр. — Здесь насекомое бессильно — его поведение заранее определено его строением. Но рогохвост может свободно поворачиваться вокруг своей оси, он может грызть древесину в ту или иную сторону, может в разные стороны направить свой путь. Ничто не мешает ему проточить извилистую кривую спираль, неправильную дугу».

Так в чем же дело? Каким же образом рогохвост придерживается верного направления?

«Моряк, затерянный в просторах океана, руководствуется компасом. Чем же руководствуется рогохвост в темноте древесины ствола? — продолжает далее Фабр. — Есть ли у него компас? Можно подумать, что есть… Личинкой рогохвост бродил в запутанных ходах. Наступило время выбираться наружу, и рогохвост сразу берет совершенно точное направление».

Ошибка здесь может стать роковой: небольшое отклонение — и рогохвосту не хватит сил, он останется навечно в деревянном склепе ствола.

«Неоспоримо, есть какой-то „компас“ и у личинки усача, и у взрослого рогохвоста, — приходит к выводу Фабр. — Но что это за компас? Строение древесины, направление ее волокон не помогают делу. Юг, север, холод, тепло — нет, они тут ни при чем. Рогохвост прогрызает ход то на север, то на юг, куда придется. Может быть, это звук? Тоже нет. Какие звуки могут показать кратчайший путь к коре? Сила тяжести? Нет, я находил и таких рогохвостов, которые двигались головой вниз.

Что же руководит здесь рогохвостом?

Я не знаю.

Не в первый раз мне приходится наталкиваться на темный вопрос. Уже при первых моих наблюдениях над осмиями я встретился с такой загадкой. Я придумал тогда особый вид чувствительности — чувство направления. Познакомившись со златками, усачами и рогохвостами, я снова указываю на эту способность. Это не значит, что я настаиваю именно на таком слове — неизвестное не может иметь названия. Мои слова „чувство направления“ показывают только, что насекомое умеет найти кратчайший путь из мрака к свету. Это признание в незнании, и его, не краснея, разделит со мной каждый добросовестный наблюдатель».

Так писал крупнейший ученый накануне двадцатого столетия.

Но и до сих пор наука мало продвинулась в исследовании таких феноменов. Именно такого рода загадки, по-видимому, и натолкнули Реми Шовена на изучение «биологической связи», «ясновидения» у насекомых, «волн нового типа» и тому подобных таинственных пока еще явлений.

Оставим и мы пока загадку рогохвоста, потому что нам предстоит задуматься над другой, не менее интересной.

Сейчас мы узнаем о драме, которая разыграется в недалеком будущем во мраке тоннеля, проложенного в стволе живой березы, после того как мы волею судеб оказались свидетелями нелегкой работы наездника-мегариссы.

Что же это за драма? Каковы последствия странных действий элегантного «мушкетера», зачем-то втыкающего свою длинную шпагу в древесный ствол?

Как и в нашей человеческой жизни, одна сторона часто и не подозревает о том, что думает и чувствует сторона другая…

Личинка рогохвоста, набравшая уже приличный вес, преспокойно странствует в глубине ствола, наслаждаясь обилием пищи и безопасностью. Она ничего не знает, а возможно, и знать не хочет ни о том, как страдает пожираемая ею береза, ни о том, что где-то там, в неведомом ей пока еще мире, в голубом бескрайнем просторе летают нескладные на первый взгляд существа. Как и у всех порядочных насекомых, самцы у них встречаются с самками, совместно радуются жизни, справляют мимолетные свадьбы… У самок, между прочим, на конце брюшка есть непропорционально длинные копья, которые, вероятно, им даже мешают в полете. Зачем они? А какое личинке рогохвоста до этого дело?

Нет дела и мегариссе до печалей и забот толстой личинки. У нее своя забота. Была уже встреча с самцом, и теперь нужно позаботиться о том, чтобы будущие дети не умерли с голоду, чтобы росло и процветало потомство изящных мушкетеров-мегарисс (их еще называют «осы-гусары»). Она не вдается в самоанализ и философию (и слава богу!), она только твердо знает, что питание для ее детей там, в глубине ствола. Там питание, там и их место — и ясли, и детский сад, и даже, пожалуй, школа… Нужно их туда и отправить. Как? А шпага-яйцеклад на что?..

Спокойна личинка рогохвоста, довольна жизнью. Еще не так уж и много дней во мраке, а там можно будет окуклиться. Никакая птица не достанет куколку в глубине ствола, никто не достанет. Что будет потом, личинка не знает, но она твердо уверена: все будет нормально. Пока же так приятно странствовать в ароматной, вкусной, пульсирующей соками глубине ствола…

И не знает она, что дети мегарисс — маленькие такие червячки — тоже любят странствовать. Только не в стволе живой березы, а в теле живой личинки рогохвоста.

А мегарисса тем временем уже ощупала усиками кору березы и выбрала подходящее место…

Место, которое выбрала в конце концов мегарисса, вот какое: поблизости должна находиться живая и здравствующая личинка рогохвоста, а сам тоннель должен подходить как можно ближе к поверхности ствола. Удивительно, что отверстия в коре, напоминающие следы дроби, сделаны не мегариссой и не рогохвостом. Это отверстия, проделанные еще одним древесным вредителем — жуком-короедом, или заболонником. А мегарисса пользуется ими лишь для того, чтобы сократить себе объем работ.

Определив место бурения, мегарисса приподнимается как можно выше на длинных ногах, ставит перпендикулярно к поверхности ствола яйцеклад и начинает березовый ствол сверлить. Некоторые из родственных мегариссе наездников сверлят ствол в полном смысле слова, поворачиваясь вокруг собственной оси и вертя сверлом-яйцекладом, некоторые, как и наша знакомая мегарисса, сидят неподвижно, а работают половинками яйцеклада, как пилочками. Дело в том, что яйцеклад у мегариссы не только длинный и острый, но и очень хитро устроенный. Он состоит из двух продольных половинок, на каждой из которых есть твердые насечки наподобие напильника или короткозубой пилы… Яйцеклад погружается, и вскоре заботливая мама чувствует, что цель достигнута: вот он, тоннель. Последнее усилие — и по тонкому каналу внутри яйцеклада соскальзывает крохотное яичко.

Если бы личинка рогохвоста действительно могла рассуждать философски, то ей можно было бы уже теперь заказывать панихиду. Она же, ничего такого не подозревая, продолжает наслаждаться жизнью, набирая живой вес… Но старается она уже фактически не для себя. Через некоторое время из яичка мегариссы выползает крошечный червячок, великолепно ориентируясь в темном тоннеле по запаху, находит откормленную личинку, и…

Нет, мегариссина личинка не убивает личинку рогохвоста сразу. Сначала она располагается снаружи на ее теле и блаженствует, высасывая потихоньку кровь своего живого хозяина. Лишь в конце развития, перед окукливанием, она окончательно дает волю своему аппетиту… А потом окукливается. Тут же, во тьме тоннеля, выводится молодая мегарисса и в свою очередь прогрызает себе дорогу к свету. Выбравшись на свободу, вполне взрослая, готовая к полноценной жизни мегарисса ищет себе мимолетного спутника жизни.

И все начинается снова.

Интересно, что, встречаясь на воле, взрослый рогохвост и взрослая мегарисса не обращают друг на друга внимания…

Так какова же обещанная загадка? А вот она. Каким образом узнает мегарисса расположение ходов рогохвоста? Какие органы чувств, вернее, органы каких чувств, расположенные, очевидно, на усиках, помогают ей в этом?

Может быть, мегарисса определяет местонахождение личинки и расположение ее ходов по звуку, который издают грызущие дерево челюсти? Насколько же чувствительными тогда должны быть ее усы?

А вот еще эпизод из подушкинских путешествий.

Был солнечный, теплый, но уже какой-то печальный, тихий день в конце августа. Отправляясь в очередное путешествие, я вышел из сарайчика, прошел по березовой аллее Модеста Чайковского, пересек деревню Подушкино и, немного не доходя до пруда, остановился, любуясь первой легкой желтизной, которой украсились дубово-осиново-черемуховые кущи Соловьиного оврага. Этот овраг идет параллельно Паучьему, в километре от него, и если рядом с Паучьим расположен лесхоз, то на краю Соловьиного — Подушкино. В мае здесь проходят обычно вокальные конкурсы, этакие «кантаджиро», и если пение соловьев и дроздов, кваканье лягушек — праздник для слуха, то аромат цветущей черемухи не меньший праздник для обоняния. За оврагом над верхушками дубов вздымался широкий горб Русского поля, сейчас буровато-зеленоватый, а в те майские и июньские дни совершенно желтый от цветущей сурепки.

Стоя на краю оврага и меланхолически вспоминая о прошедшей весне, я вдруг увидел собаку. Молодая, буро-рыжая, явно породистая гончая выбежала из кустов и направилась в мою сторону. Следом за ней вышел невысокий, неопределенно улыбающийся мужчина и тоже начал приближаться ко мне. Собака подбежала, приветливо обнюхала мои ноги, как-то растерянно побегала вокруг и вдруг улеглась в нескольких шагах, весело поглядывая на меня. Вскоре подошел и мужчина, поздоровался и спросил:

— Ваша?

— Нет, — сказал я. — В первый раз вижу.

— Да вот, понимаешь, пристала ко мне и бежит. Потерялась, наверное.

Мужчина ушел, а собака осталась.

Постояв, поправив на плече сумку с аппаратурой, я двинулся дальше. Собака немедленно вскочила и радостно поспешила за мной. Я почувствовал неловкость. Трудно, пожалуй, объяснить, но я боюсь чужой привязанности.

Как бы то ни было, мы с собакой прошли немного по краю оврага, а затем спустились к началу пруда. В самом устье речушки здесь густо стояла осока, а рядом кустились низенькие заросли буроватой череды с невзрачными желтыми цветочками. А в общем это был вполне подходящий микромир, в котором должны обитать какие-нибудь интересные существа.

И верно. Во-первых, очень интересно было наблюдать за крупными, глазастыми, удивительно нахальными мухами рыжего цвета. Эти мухи не только очень маневренно и быстро летали, но еще и обладали злорадством. Как я вскоре сообразил, добычей рыжих были маленькие, исключительно симпатичные черненькие мушки — складненькие, пропорционально сложенные, с радужно отсвечивающими на солнце крылышками. Все в этих черненьких вызывало симпатию: и как они сидели, широко расставив микроскопические лапки, и как постоянно чистили свое и без того чистое, лакированное тельце и короткие усики, и круглую, словно эбонитовую, головку, и отливающие зеленым, красным и синим прозрачные крылья. В своем стремлении к чистоте и в доверчивости они не обращали внимания на то, как буквально в двух сантиметрах от них на тот же самый лист осоки приземлялся огромный рыжий бандит. Большеголовый, покрытый торчащей щетиной, весь какой-то нескладный и неопрятный, он нахально поводил круглыми желтыми глазами, и… прощай, симпатичная мошка! Вот она уже грубо схвачена, смята рыжим разбойником, а вот уже летят вниз, на землю, бесформенные хитиновые останки и медленно планируют невесомые крылышки. Да… И вот ведь что больше всего меня возмущало. Если разбойник так уж создан, что не может не охотиться на черных мушек, то и пусть себе охотится. Зачем же издеваться? Ведь с первого взгляда ясно, что и быстроты и маневренности рыжему вполне достаточно для того, чтобы сразу наброситься на черненькую, без всяких штучек. Так нет же! Он нарочно садится рядом со своей жертвой, чтобы садистски насладиться зрелищем ее последних минут.

Во-вторых, я с удовольствием снял ручейника, сложившего крылья домиком на листе осоки. В-третьих, на невзрачных цветочках череды вдруг сверкнул красновато-золотой огонек — бабочка огненный червонец, или огненница.

И пока я возмущался поведением рыжего садиста, а потом снимал ручейника, искал еще чего-нибудь, наконец, увидел огненницу и начал охотиться за ней — все это время собака держалась поблизости. Нет, она не путалась у меня под ногами, не вспугивала тех, за кем я охотился. Ни скулежом, ни лаем, ни какими-нибудь особенными укоряющими взглядами не намекала мне, что хватит, мол, заниматься чепухой, пойдем дальше. Она даже не легла с красноречивым выражением морды и безнадежно обвисшими от скуки ушами. Она весело бегала как раз на таком расстоянии, какое требовалось для того, чтобы не мешать, потом искала что-то в кустах, потом непринужденно прилегла отдохнуть, тоже на прекрасно рассчитанном расстоянии — так, чтобы огненницу, за которой я начал охотиться, не вспугнуть. И она не сделала даже попытки глупо «помочь» мне в моей охоте. Ну ничего, ничего в ее поведении не было такого, что каким-то образом тяготило бы меня.

Тут надо сказать, что к собакам у меня отношение особое. Я их, конечно, люблю. Но вот уважаю, должен признаться, далеко не всегда. Кто, например, вызывает мое безоговорочное уважение — так это волк. Волк — личность, он всегда сам за себя постоит и ответит. Не его вина, что для того, чтобы жить, ему нужно убивать. Да, бывают случаи, когда волки перерезают гораздо больше овец в стаде, чем могут взять, и на первый взгляд кажется, что это ужасно. Однако кудрявые блеющие животные, которым и в голову не приходит постоять за себя, не вызывают у меня особенного сочувствия. Мне иногда кажется, что волки просто-напросто мстят овцам за утрату ими чувства собственного достоинства. Скажете: овцам нечем защищаться, у них нет волчьих зубов. А копыта? Известны же многочисленные случаи, когда, например, слабенькие скворцы, дрозды и даже ласточки отгоняли от своих гнезд не только сорок и ворон, но и ястребов, соколов. Так что если сравнивать собаку и волка, то… Впрочем, о волках много написано, особенно в последнее время, и не случаен, наверное, этот интерес к умеющему за себя постоять, ценящему свою свободу животному.

Согласитесь, что рабство, в какой бы форме оно ни было, — отвратительная вещь. Оно унижает обоих — и раба, и хозяина. Может быть, как раз поэтому и опасна чрезмерная привязанность. Ведь так часто привязанность перерастает в подобие рабства, когда один из двоих незаметно и потихонечку теряет собственное лицо.

Вот за это я не всегда уважаю собак.

Прошу понять меня правильно. Я знаю о сенбернарах, спасающих людей, засыпанных снежной лавиной. Или о собаках-поводырях, проявляющих к своему хозяину высшую степень сочувствия и доброты. Это настоящие друзья, жертвующие собой ради хозяина-друга, а не ради хозяина-господина. Но я говорю не о них. Я говорю о тех, которые не имеют своего лица. А таких, увы, много. К сожалению, само вечно подчиненное и бесправное положение собаки часто и лишает ее индивидуальности. Она привыкает к палке, поводку и ошейнику, принимает их как должное, ей и в голову не приходит в чем-нибудь усомниться. Она как будто бы даже любит их.

Собаки в своем положении не виноваты, скажут некоторые. Возможно. Но ведь многие собаки, даже если их освободить, уже не могут обойтись без палки, поводка и ошейника. Заслуживают ли они уважения? Говорят, когда собаке делают вивисекцию, она лижет руки своему мучителю. Ее положению не позавидуешь. Но все-таки, может быть, лучше, если бы не лизала?

А первый признак потерянной индивидуальности — нудная, надоедливая, не уважающая ни вас, ни саму себя навязчивость. Ну, скажите, разве вы не встречали таких собак? Они не могут без вас обойтись ни минуты не потому, что любят. Им просто скучно, невыразимо скучно наедине с собой…

И еще один очень серьезный упрек. Слишком привязчивая, слишком теряющая свое лицо собака никогда не бывает по-настоящему верной. Когда ваше положение плохо, то стоит кому-то поманить ее, пообещав бóльшие выгоды, как она… Ах, что там говорить! Лучше уж иметь дело с волком — по крайней мере знаешь, чего от него можно ждать.

Ну вот, а у этой собаки не было навязчивости. Или я еще не успел как следует разглядеть?

Огненницу я сфотографировал. Кокетливая бабочка! Садится на цветок и крылья раскрывает. Только я, подойдя на должное расстояние, начинаю наклоняться и уже вижу в видоискателе красновато-оранжевое пятно, которое постепенно приобретает очертания бабочки, как она в самый последний момент грациозно взлетает. И не улетает ведь совсем. В двух шагах садится и крылышки то сложит, то распахнет, а то еще как будто подрагивает ими. Но все-таки характер был у нее хотя и женский, однако терпимый. В меру помучив, она все же дала себя сфотографировать. Об отсутствии индивидуальности у огненницы говорить не приходится…

Делать на этом месте больше нечего было. Я поднялся чуть выше по оврагу, перебрался через ручей с намерением выйти на Русское поле и идти опять по краю его, по опушке леса. Собака деловито и опять же как-то весело, радостно — вот в чем суть! — бежала за мной. Бежала довольно близко, когда я шел по оврагу и перебирался через ручей, а когда стал взбираться по противоположному склону, она лихо опередила меня, как это часто делают собаки, и скрылась наверху. А я увидел немного в стороне, на склоне, кустики какого-то растения и, подумав, что там что-нибудь интересное может быть, добрался до него. И страшно обрадовался, потому что он весь был усыпан голубовато-серыми ложногусеницами пилильщика. А ложногусеницы почти так же эффектны и пластичны, как настоящие. Они — моя слабость.

Только я приспособился фотографировать, как вдруг услышал, что кто-то негромко и жалобно скулит. Что же вы думаете? Собака, поднявшись первой, подождала, а когда я так и не появился, она вернулась и, не увидев меня на тропинке — ведь я в три погибели склонился над ложногусеницами, — решила, что я ее бросил. Как только она разглядела меня у куста на склоне, тотчас же успокоилась и опять бегала поблизости как ни в чем не бывало. Ну не трогательная ли собака!

Дружок — так окрестил я ее тотчас.

— Ну что же ты испугался, Дружок? Что же ты, дурачок, испугался!..

Приближалось время обеда.

Надо сказать, что это был один из последних моих приездов в лесхозовский сарайчик. А потому почти никакой еды там не оставалось, была только та, что я привез с собой из Москвы и теперь нес в сумке. И еды-то, честно говоря, было кот наплакал. Я ведь собирался непоздно возвратиться в Москву и там обедать. Так что не обеда время приближалось для меня, а легкой закуски. И вот, стоило зашелестеть бумагой, разворачивая хлеб и сосиски, как Дружок опрометью подбежал ко мне и от нетерпения слегка зарычал. Я бросил ему сосиску — она с быстротой звука исчезла, и, не в силах сдержать нетерпение, переминаясь с ноги на ногу и горящими глазами глядя на мои руки, он зарычал опять. Мне это не понравилось. Я даже подумал, что при всем благородстве, которое он уже показал, не мешая фотографировать, он все же не настолько благороден, чтобы не смотреть в глаза, вымаливая подачку. Вот где проявился неприятный инстинкт!

— Ты что?! — сказал я, раздосадованный. — Теперь уж и меня готов съесть?

Но и это мой Дружок понял. И взял себя в руки. Схватив полсосиски, которые я ему бросил после своих слов, он уже не вел себя так невоздержанно. Сделав явное усилие над собой, он слегка отбежал и постарался опять изобразить на своей морде выражение расположенности и привета. Хотя насколько он был голоден, можно было понять по тому, с какой молниеносной скоростью он проглотил и хлеб, который я ему бросил. И последнюю сосиску.

Мы немного походили по опушке, потом отдохнули, лежа на краю Русского поля в зарослях великолепных ромашек. И здесь Дружок вел себя с достоинством. Единственное, в чем он позволил себе собезьянничать с меня, — это тоже улечься и даже спать. Но это было, как я понял теперь, не обезьянничанье, а солидарность. Видимо, к тому же он действительно захотел поспать. Все-таки время от времени он поднимал голову и смотрел, не скрылся ли я от него опять…

Именно здесь, лежа среди ромашек, глядя на Дружка и размышляя, я понял: ужасно люблю таких вот собак. С такими и начинаешь по-настоящему понимать: волк все же не то. Волк — индивидуалист, эгоцентрик и хищник. Разбойник, словом. С ним все же по-настоящему не договоришься. А вот такой Дружок — это да! С ним ничего не страшно, с ним жить да жить. Словом, он настоящий друг.

Пора было, однако, возвращаться в сарайчик, а затем и в Москву. Когда мы шли по деревне, я спрашивал у встречных, не знают ли, чья собака. Никто не знал. Что делать? Надо было куда-то Дружка пристроить, куда-то Дружка при…

И тут только я осознал, что происходит. Я собираюсь избавиться от Дружка. О господи. Но что же, но что же делать?

Взять его в Москву с собой? Но что же с ним будет в Москве? Что он будет делать во время моих частых отъездов? Не могу же я брать его с собой в командировки, а дома присматривать некому, я один…

Что же делать? Куда же все-таки Дружка девать?

— Хотите? — спросил я кого-то в деревне.

— Да что вы! У нас своих хватает. А собака хорошая…

— Да вот именно что хорошая.

Пришли к сарайчику.

И здесь мой Дружок проявил тактичность — не пошел со мной без приглашения внутрь. Я лихорадочно искал, чем бы его накормить. Нашел сахар — не ест, конфеты — не ест. Правда, был мясной суп десятидневной давности, я выловил оставшийся там маленький кусочек мяса и дал Дружку, а суп вылил. Вылил потому, что не мог кормить благородного Дружка старым и явно прокисшим супом, вылил из уважения к нему. А потом видел, как он вылизывает землю в том самом месте…

Приближалось время автобуса, а надо было Дружка накормить и вообще что-то придумать. Но что, господи, что? Была и еще одна подробность. Пока я собирал вещи, проходил мимо какой-то подвыпивший мужичок, и очень уж захотелось ему Дружка погладить. Ничего не вышло, как он ни свистел и ни чмокал. Мне этот мужичок тоже почему-то не понравился с первого взгляда.

А потом я повел Дружка к жившему по соседству леснику Николаю Сергеевичу, хорошему человеку, с тем чтобы попросить у него чего-нибудь для Дружка поесть и вообще посоветоваться, куда же его все-таки пристроить. И Николая Сергеевича мой друг сразу же признал, до того даже, как тот начал его кормить.

Надо было торопиться. Николай Сергеевич вспомнил, что есть в лесхозе какой-то охотник без собаки, вот ему Дружка и надо бы отдать. Он пошел за охотником, а мы вернулись в сарайчик. Я принялся укладывать оставшиеся вещи в рюкзак. Дружок уже освоился, исследовал ближайшие окрестности и, похоже, чувствовал себя как дома. Похоже, его ничуть не смутило то, что у меня не приличный дом, а всего лишь сарайчик, во всяком случае если и смутило, то он этого не показывал. Ему нравилось у меня, это было ясно.

Пришел Николай Сергеевич вместе с охотником, мужчиной средних лет. Они стали звать Дружка.

Благородный пес вежливо помахивал хвостом, но к ним не приближался и подойти к себе близко не позволял. Тогда я вышел, позвал его — он подбежал ко мне тотчас, — и я сказал, чтобы он шел с ними. Дружок приветливо смотрел на меня, понимал то, что я говорю, но с ними идти не хотел. Вернее, теперь я думаю, что тогда он как раз не все понимал. То, что нужно почему-то от меня уходить, наверное, просто не укладывалось у него в голове. Может быть, он даже решил, что у меня такая манера шутить. Николай Сергеевич что-то вытащил из кармана, показал ему. Дружок помахал хвостом, но не двинулся с места.

Тогда я позорно скрылся в сарай. Я позорно скрылся в сарае и, прикрыв за собой дверь, наблюдал в узкую щелку, как Дружок, ничуть не обидевшись на то, что я его с собой не пригласил, отбежал от гостей, считая, как видно, что раз хозяин их игнорирует, то и ему нет до них никакого дела.

Осталось несколько минут — едва успеть на автобус, и то если очень поторопиться. К тому же бессобачный охотник, как мне показалось, обиделся. Что делать? Я вышел из сарая.

— Дружок, — сказал я собаке, которая опять немедленно ко мне подбежала. — Дружок, иди. Иди, Дружок, слышишь! Иди с ними.

И, уверенно показав на Николая Сергеевича с охотником, я очень решительно вошел в сарай и опять закрыл за собой дверь. В щелку я видел, что собака в растерянности. Она начала понимать!

Тогда я приоткрыл дверь сарая, вышел и сказал еще раз:

— Иди, Дружок. Иди!

Я постарался вложить в свой голос холодность и решительность, отвергающую все сомнения.

Долгим, внимательным взглядом — немного удивленным, немного разочарованным, растерянным, грустным — почти человеческим взглядом! — он смотрел на меня.

Потом повернулся и побежал за бессобачным охотником.

А я…

Да, я успел тогда на автобус, выполнил какие-то свои обязательства перед чужими людьми. Перед какими — забыл. А Дружка помню.

И долго, наверное, буду помнить.

Да только ли его? Только ли он заслуживает памяти? Сколько же встречаем мы в жизни таких вот собак, которых не можем взять с собой и вынуждены оставить…

Ну вот, например, в школьные годы я часто держал дома птиц. У меня бывали и щеглы, и клесты, и пеночка, и реполов. Но все они забылись. Остались в памяти две — синица и чиж.

Синица обедала, пила и принимала водные процедуры в клетке, а на ночь устраивалась над окнами на карнизе. Открыть форточку или окно часто бывало проблемой, потому что синица могла соблазниться открывшимся видом на двор, а мы с отцом привыкли к ней и не хотели расставаться. И именно тогда, когда мы хотели, чтобы синица отправилась в клетку, ее желания принципиально расходились с нашими. Однажды нам это надоело, и мы решили заточить ее в клетку на неопределенное время. Хитрая птица как будто бы поняла наши намерения и именно в этот раз ни за что не хотела в свое уютное жилище возвратиться. Стоило нам отойти на порядочное расстояние, как она заскакивала в дверцу, хватала наскоро что-нибудь перекусить, но лишь кто-то из нас делал шаг по направлению к клетке, как она опрометью вылетала из нее и с насмешливым писком устремлялась к карнизу. Потеряв терпение, мы долго отчаянно гонялись за ней, пытаясь схватить маленькую птичку руками. Синица, кажется, совсем обессилела, тяжело дышала, открыв клюв, но ни в руки к кому-нибудь из нас, ни в клетку идти не желала. В комнате стало в конце концов неимоверно душно, и отец решил все-таки приоткрыть форточку. Своенравная птица как будто бы только и ждала этого… Я очень переживал и часто видел во сне, как грациозная и милая птичка с галстучком улетает от меня в форточку, предпочтя свободу клеточному комфорту…

А вот с чижом произошло все гораздо печальнее.

Я купил его на Птичьем рынке — на знаменитом Птичьем рынке в Москве, который и сейчас еще радует сердца тех, кто хотел бы поселить в своем жилище новых летающих, плавающих или бегающих жильцов. Клетки у меня с собой не было, и я посадил чижика в брючный карман. В трамвае было много народу, со всех сторон давили, кое-как я пробился к стенке, всячески охраняя карман, но потом, сунув руку, не обнаружил чижика в его глубине. Можно, конечно, представить себе, что сердце у меня так и подскочило. Я лихорадочно принялся расталкивать не очень-то приветливых пассажиров, шарить в растерянности по мокрому полу… И все же догадался еще раз сунуть руку, еще раз проверить. Крошечная теплая птичка сидела не в глубине кармана, а чуть повыше, в верхнем его углу, уцепившись коготками за грубую материю на моем бедре. Чиж был жив и, кажется, невредим.

Когда я посадил его в клетку, он тут же встрепенулся, чирикнул, поправил смятые перышки и деловито вспрыгнул на край чашки с водой — пить после долгой дороги.

Так же как и его предшественница синица, чиж пользовался неограниченными возможностями в комнате. Через некоторое время он уже откликался на мой посвист и лихо планировал откуда-то из-под потолка на большой палец протянутой руки даже в том случае, если на ладони не было зерен. Самое трогательное то, что, кроме меня, он никому так не доверял, ни на чью руку не садился, хотя, чтобы испытать его верность, приятели мои насыпали на свои ладони соблазнительные для него конопляные зерна. Нет, он доверял только мне! Отца тогда уже не было в живых, годы наступили тяжелые. Чижик стал одним из самых верных моих друзей. Бывало так, что мы с сестрой еле-еле сводили концы с концами, денег на коноплю сплошь да рядом не было и чижику в основном приходилось довольствоваться овсянкой, да и она не всегда бывала в достатке. Чижик тем не менее ничуть не терял бодрости духа. Хотя порой он и выглядел похудевшим, но все так же весело откликался на мой посвист и смело присаживался на протянутую пустую ладонь. Вообще это было на редкость бодрое, живое, на редкость понятливое существо. Он как будто бы понимал объективные трудности послевоенной жизни…

Принято считать, что страдания, испытания закаляют человека, делают его человечнее и добрее. Во многих случаях это действительно так. На войне, например, многие ничем как будто бы не выдающиеся люди сплошь да рядом проявляли чудеса человечности и доброты. Великий Достоевский вообще считал, что страдание необходимо для человека, оно возвышает его, делает совершеннее, лучше. Это верно, но лишь при одном условии: «Страдание тогда воспитывает, когда человек преодолевает его, не делая из страдания культа, не носясь с ним, не лелея его. Болячки надо не жалеть, а лечить».

Горький, сам испытавший в жизни немало, говорил, что плохо, когда люди романтизируют страдание. Именно страдания часто делают человека болезненно ранимым, обидчивым, несвободным, говорил он. Да, в тех случаях, когда человек не в силах преодолеть… Но вернемся к чижу.

Я навсегда запомню тот солнечный, яркий и жаркий весенний день. В школе начались экзамены, нужно было готовиться, а голова от недостатка каких-то веществ в организме побаливала. С кормом для чижа тоже было по-прежнему не блестяще, и сестра уже давала мне в общем-то верный совет — поехать за город и где-нибудь в лесу выпустить чижа на свободу. Из-за ранней жары окна в комнате были настежь открыты, и бедной птице теперь приходилось довольствоваться весьма ограниченным пространством клетки. Я не так боялся, что чиж улетит, как опасался, что его, доверчивого, запросто схватит кошка. Но вот что самое неприятное: из-за того, что жизнь чижика стала гораздо хуже, а виноват в том вольно или невольно был все же я, отношение мое к столь верной мне птичке стало неуловимо меняться… Какой-то холодок появился в моем отношении к чижу. Подавляя подспудные муки совести, я вынужден был подавлять вместе с ними и добрые чувства. И милый мой дружок начал становиться обузой… Неограниченная симпатия вскоре сменилась не то чтобы неприязнью, а все же каким-то настороженным равнодушием. Чижик оставался по-прежнему приветливым и необидчивым, но мне в его веселой бесхитростной песне слышались уже и нотки упрека. Как часто мы склонны винить других в собственных наших грехах! И вот солнечный день. Я был с ребятами во дворе, мы играли во что-то, и вдруг сердце замерло: я вспомнил о чижике. Со вчерашнего утра я не только не кормил его, но — что самое ужасное! — не менял в чашке воду! А клетку мы с сестрой в последнее время вывешивали наружу, на крюк в стене рядом с окном, и чижик, следовательно, был все время на жарком солнце. Почему так получилось, я и сам не знаю… Я опрометью бросился в дом, взбежал по лестнице на свой этаж так, что в глазах потемнело, и, еле переводя дух, ворвался в комнату, подбежал к окну, выглянул… Дверца клетки была открыта, клетка пуста. Кошка не могла добраться до клетки, да и перьев не было. Мой верный друг покинул меня, так предательски о нем позабывшего.

До сих пор при воспоминании о чиже меня мучает совесть. Правда, я никак не могу вообразить, что он мог самостоятельно открыть дверцу: во-первых, он никогда раньше этого не делал, а, во-вторых, запор был очень тугой. Может быть, его выпустила сестра?.. Как бы то ни было, очень представляется это мне неслучайным.

Поначалу в свое оправдание я думал, что мне ведь самому было тогда несладко. Очень даже несладко. В тот самый день, помню, голова с утра ничего не соображала, ходил в каком-то тумане, а с ребятами поиграть во что-то вышел после утомительной и нудной консультации в школе, чтобы рассеяться. Денег даже на овсянку не было, и не в первый раз… И только через много лет я с окончательной ясностью понял: это не оправдание. Ничто не может послужить оправданием черствости и предательству. Наши страдания не могут оправдать ничего ровным счетом. Мы обязаны, мы призваны их преодолевать…

Видите, как получилось. Синица улетела потому, что больше всего на свете любила свободу. А верный чижик, который полюбил меня и готов был остаться, улетел потому, что… Вот так и с людьми. Одни покидают нас, когда мы упорно пытаемся заточить их в клетку, а другие… Других мы просто-напросто по своей слабости предаем. А потом страдаем от одиночества.

Как и в давние-давние времена, животные, домашние и дикие, все еще окружают нас. Мыслима ли жизнь человека без этих «братьев наших меньших»? Положение человека на планете настолько прочно, что он вынужден заботиться уже не об истреблении крупных зверей, а об охране их, о спасении от полного исчезновения. Сотни крупных животных занесены в Красные книги в разных странах мира.

И оказалось теперь, что не меньшее, а, может быть, даже большее значение для нас имеют (а может быть, и всегда имели) не крупные животные, а, наоборот, мелкие. Не всегда даже легко различимые по причине незначительных их размеров.

Насекомые!

Да, вот на кого теперь направлено пристальное внимание ученых… Насекомые. Так называемый класс шестиногих. Вот они — истинные хозяева Земли.

Да, я не оговорился. Насекомые действительно хозяева Земли, если судить по многообразию форм, многочисленности, необычайной приспосабливаемости к всевозможным, иной раз совершенно как будто бы неподходящим для жизни условиям.

Вспомним то, что мы знаем о насекомых и о других животных, и выясним, справедливо ли столь сенсационное утверждение.

Всех животных на Земле, позвоночных и беспозвоночных (если не считать насекомых), — около 270 тысяч видов. Сюда входят млекопитающие, птицы, рыбы, пресмыкающиеся, амфибии, кишечнополостные, моллюски, губки, иглокожие, простейшие (одноклеточные) и т. д. Растений сейчас открыто около полумиллиона видов.

А насекомых уже известно науке больше миллиона видов! Некоторые ученые называют цифру еще более поразительную: 10 миллионов видов… Это в несколько раз больше, чем всех остальных животных, да и растений, вместе взятых. И каждый год открываются тысячи все новых и новых видов. А различие форм внутри одного только отряда иногда больше, чем различие между крупными существами, принадлежащими не только к разным отрядам, но даже к разным классам. То есть два жука, например, могут отличаться друг от друга больше, чем отличается мышь от слона. И не только по размерам и форме, но и по образу жизни и поведению.

Жуки, или жесткокрылые, — самый крупный отряд насекомых, их около 300 тысяч (по другим сведениям — 500 тысяч) видов. В семь с лишним раз больше, чем позвоночных животных! Самый большой жук — Голиаф, который водится в Африке, — достигает 10–15 сантиметров длины. Когда он на лету приближается к вам, кажется, что гудит самолет. Самый маленький жучок еле виден невооруженным глазом; когда он летит, его и не слышно.

Есть жуки-хищники. Один подотряд так и называется — плотоядные жуки. К нему относятся, например, наши жужелицы. Вряд ли какое-нибудь другое существо на Земле может сравниться по кровожадности с жуком-скакуном из подотряда плотоядных жуков. Он очень красив — закован в зелено-бронзовые с металлическим отливом латы. Бегает жук-скакун с умопомрачительной скоростью, прыгает, летает, а безжалостные челюсти его похожи на два острых турецких ятагана и составляют бóльшую часть головы… Есть же, наоборот, совершенно безобидные для других жуки-вегетарианцы. Например, кравчики. Они питаются зеленью. Личинки жуков-точильщиков едят старое дерево. Навозные жуки употребляют в пищу навоз. Жуки-мертвоеды — прекрасные санитары, так как уничтожают трупы. Есть такие, которые лакомятся исключительно цветочным нектаром, пыльцой или даже самими половыми органами цветка — пестиками и тычинками (жуки-нарывники).

Удивительно многообразны и манеры поведения разных жуков. Здесь можно узнать невообразимо много интересного. Ну вот, к примеру, маленький жучок-слоник — ореховый трубковерт. Он очень красив, несмотря на малые свои размеры. Головка на длинной шее-груди, брюшко, ножки глянцево-черные. А надкрылья ярко-красные, да к тому же еще словно гофрированные и покрытые лаком. Удивительно изящное это существо, похожее на заводную игрушку размером всего 6–8 миллиметров, обладает немалыми способностями. Самка так умело надрезает лист орешника, что надрезанная часть листа, не умирая, становится совсем мягкой, настолько поддающейся «обработке», что крошечная самка хотя и с огромным трудом, но сворачивает из такого листика трубочку (откуда и название «трубковерт»), в которую откладывает потом одно маленькое красное яичко. И стол и дом для «ребенка» готов!

Но вот что еще особенно интересно. У насекомых самцы очень редко помогают самкам в заботах о будущем потомстве. И самец трубковерта, словно понимая это, перед «свадьбой» как будто бы пытается завоевать доверие самки своим примерным поведением. Завидев самку, из последних сил скручивающую лист, жених садится рядом и… пытается помочь ей. Делает он это весьма неумело — чувствуется, что такая работа ему мало знакома, — однако уже и попытка бывает оценена великодушной самкой. «Свадьба» справляется тут же, по месту работы. Она длится минут десять, и все это время самка хотя и не работает, но все же крепко держит наполовину свернутый лист своими тонкими лапками, ведь иначе он тут же развернется и уже затраченные усилия окажутся пустыми… Затем самец отползает в сторону и отдыхает. А самка продолжает работу… Вот она, женская доля!

У жуков-кравчиков, этих примерных вегетарианцев, самка и самец на равных заботятся о будущем потомстве: вместе роют норку с «комнаткой» в конце для будущего «ребенка», вместе заготавливают мелко нагрызенные листья, из которых совместными усилиями (смачивая слюной) делают потом «силос»… Жуки-кравчики — это прямо-таки образец мирных тружеников.

То же можно сказать и о навозниках.

Жуки-навозники издавна привлекали внимание человека. Два черных неуклюжих жука, катящих по земле большой, чуть ли не с яблоко величиной, шар при ярком свете солнца… Эта картина казалась людям настолько необычайной, что жуков немедленно возвели в ранг священных. Священный скарабей — таково название этого жука и сейчас.

Вот как описывает процедуру катания шаров великий знаток животных А. Брем: «Сначала один из супругов при помощи лучистого головного щитка относит в сторону предназначенную для шарика часть навоза, чаще всего коровьего помета. Затем, действуя ногами, жуки округляют кучку помета, самка кладет в нее яичко, и оба супруга начинают катать шарик. При этом один из жуков тянет шарик передними ногами, другой же подталкивает шарик снизу головой. При помощи такого приема неровная вначале кучка помета превращается в крепкий, гладкий шар около 5 сантиметров в поперечнике. Более мелкими видами скатываются и менее объемистые шарики. Когда шар готов, жуки вырывают глубокую норку и скатывают туда свое произведение. Зарывание норки землей оканчивает трудную работу, потребную для обеспечения жизни лишь одному потомку. Второе, третье и так далее яички требуют такой же работы, и ею-то заполнена вся кратковременная жизнь наших жуков. Обессиленные работой, остаются наконец навозники лежать в месте своих деяний и оканчивают здесь свое существование».

Не случайно же эти жуки были священными у египтян! Их считали символом труда и солнца. Отряды воинов меняли свой путь, если встречали на дороге работающих жуков…

Однако священными скарабеями занялся однажды сам Ж.-А. Фабр. И что же? Долгие, тщательные наблюдения представили совсем иную, вовсе не столь благородную картину. Оказалось, что два жука, катящие шар, — это не доблестные родители, заботящиеся о будущем потомстве, а хозяин шара и… обыкновенный разбойник, вор, который пытается отнять у хозяина его законную собственность.

«Не только среди людей случаются грабежи, — пишет Фабр в своей замечательной книге, — они нередки и среди животных. А священный жук прямо злоупотребляет этим приемом. Драки, грабеж, воровство — обычные происшествия в жизни скарабея. Развязка не всегда благоприятна для законного владельца. Тогда вор удирает с добычей, а ограбленный возвращается к навозной куче и лепит новый шар. Случается и так, что в разгар свалки появляется третий и завладевает предметом спора — шаром.

…Грабеж нельзя объяснить голодом. В моих садках провизии сколько угодно — мои пленники никогда не имели ее столько на свободе. Но и здесь сражения часты. Жуки так дерутся из-за шара, словно им грозит голодная смерть. Нет, не нужда является причиной грабежей и воровства. Бывает, что вор бросает украденный шар, немножко покатав его: он сыт и не хочет есть. Что остается делать жуку при таких нравах? Единственный выход: слепив шар, уйти подальше от навозной кучки, спрятаться и съесть провизию. Так он и делает, да как спешит при этом!

…Когда шар втащен в норку, жук заваливает вход в нее, и теперь никто не скажет, что здесь столовая. Запершись в норке, жук принимается за еду. Он ест и переваривает не переставая, день и ночь, ест до тех пор, пока не съест всего шара».

Вот так иной раз блекнут даже весьма поэтические легенды в свете беспристрастных фактов. Так что же, всё в той красивой легенде — ложь? Нет, не всё. Когда приходит время откладки яиц, самка закатывает один из шаров в норку и не съедает его сама, а делает из него этакое подобие груши, в острый конец которой откладывает одно очень крупное, до десяти миллиметров длиной, яйцо…

Интересно, что и родительские заботы, причем весьма трогательные, самоотверженные, тоже все-таки бывают у жуков-навозников. Только не у священных скарабеев, а у их гораздо менее известных родственников — испанских и лунных копров. Эти небольшие жуки не катают шаров, а натаскивают навоз в норки, прорытые прямо под кучами навоза. Из навоза лепится несколько «груш», в которые самка откладывает по яичку. Самка испанского копра делает «груши» в одиночку, а у лунных копров над их изготовлением трудятся оба родителя. В продолжение всего долгого периода развития потомства (около двух месяцев) самец и самка находятся здесь же, в норке. Они охраняют и ремонтируют «груши» и ничего не едят. Их долгий пост заканчивается лишь тогда, когда из «груш» появляются вполне взрослые дети…

Но такое все-таки бывает не часто. Основная забота по уходу за потомством у насекомых (да только ли у них?), как правило, ложится на плечи самок.

Самка осы-эвмены, например, не ограничивается строительством домиков, этаких теремков в виде кувшинчиков с узким горлышком, для каждого из своих детей. Разжевывая будущую пищу для своих питомцев, она готовит из гусениц специальный «фарш». После этого заботливая мать наглухо закупоривает вход в терем, чтобы никакой непрошеный гость не пожаловал, пока дети проходят таинственный цикл сначала личиночного, а затем и куколочного развития.

Очень оригинальные насекомые уховертки, представляющие отдельный отряд, черные, блестящие, с длинными усиками на голове и этакими щипчиками на конце брюшка, подвижные и изворотливые, роют глубокие норки и в них воспитывают своих многочисленных детей. Разумеется, это делает только самка…

Уховертка Федченко, например, кладет яички не сразу, а партиями: каждая партия — в свою каморку. Когда дети постепенно выводятся, образуется как бы «детский сад» из нескольких групп разного возраста, а всего детей — до пятидесяти. И всех надо кормить… Сил многодетной мамаше хватает ровно до тех пор, пока дети не подрастут. Изнуренная мать погибает, и тогда… сыновья и дочери дружно съедают ее и, переваривая материнские останки, расползаются во все стороны навстречу радостям и лишениям самостоятельной жизни.

Вообще, глядя на насекомых, в очередной раз думаешь: а так ли уж нужны вообще самцы? Печальная эта мысль мучает еще больше, когда узнаешь: в этом мире встречается и партеногенез, то есть размножение без помощи самцов…

И все-таки самые заботливые родители — это общественные насекомые: пчелы, муравьи, термиты. Вот как описывает их «родительские бдения» один из крупных знатоков насекомых в нашей стране — П. И. Мариковский: «Пчелы, пока их личинки малы, поят их специальным молочком, выделяемым из особых желез, а потом потчуют смесью цветочной пыльцы и нектара. Когда же пчелы намереваются вывести из личинки не обычную работницу, а самку, они поят ее одним молочком. Муравьи-няньки постоянно облизывают личинок, переносят их с места на место, каждый день таскают в прогревочные камеры, куда проникает солнечное тепло, а на ночь прячут поглубже в муравейник, подальше от холодных утренников; беспрестанно поят и кормят, вытаскивают из шелковистого кокона молодых, только что вышедших из куколок сестер. И не просто кормят и поят, а делают это по своим каким-то особенным правилам кулинарии, так как от пищи зависит, какой выйдет муравей: то ли крошка-нянька, то ли смелый разведчик, то ли крупный, с большой головой солдат — защитник семьи от бесчисленных врагов, то ли крылатая самка, которая покинет гнездо ради того, чтобы после брачного полета основать свой собственный дом. Точно так же поступают термиты. У них искусство кулинарии еще выше и сложнее. И какие только не бывают у термитов рабочие: и няньки, и солдаты, и особые термиты-швейцары, с головой, точно подогнанной к входу жилища, служащей вроде затычки. Попробуйте открыть такую живую дверь!..»

Неужели все это инстинкт?

Муравьи, как уже говорилось, не нравятся мне, однако же чего стоит хотя бы и такой вот еще факт из их многообразной жизни: некоторые виды муравьев в непогоду, а то и всю зиму прячут наиболее «породистых», с их точки зрения, тлей в муравейник, подкармливают зеленью, которая в условиях муравейника сохраняет свежесть, — для того чтобы весной или когда погода наладится выпустить на близко расположенные растения именно их. То есть они выступают в роли скотоводов-селекционеров!

Термиты же в условиях сухого и жаркого пустынного климата умудряются постоянно сохранять достаточную влажность в своих огромных домах-термитниках. Как? А вот как. Они роют глубокие узкие тоннели, достигающие уровня повышенной влажности, иногда даже уровня грунтовых вод (до 36 метров глубины!), и, становясь в цепочку, передают друг другу капельки воды наверх. Живой насос работает!

А вот еще пример. Кто не встречал на траве — у основания листьев, на веточках кустарников и деревьев небольшие хлопья белой пены? Их называют «кукушкины слюнки», но они, конечно, не имеют ничего общего с птицами. Откуда они? Попробуйте осторожно разгрести пузырьки, высмотреть, что там, под ними… Вот она, хозяйка этого своеобразного «дома», пенного теремка, — юное, бледное, изнеженное существо в кружеве из пузырьков. Личинка цикадки-пенницы, нимфа. Да-да, она так и называется — нимфа. Каково же происхождение ее пенных кружев? Оказывается, бледное существо имеет устройство, действующее по принципу двухтактной помпы. Под ее микроскопическим брюшком есть пластинки которые, перекрываясь, образуют пустую емкость. Туда засасывается воздух. Затем происходит выхлоп, но к воздуху еще примешиваются секреты желез нимфы и сок растения, который нимфа высасывает из стебля. Образуется пузырек наподобие мыльного. За ним еще и еще (есть пенница, которая называется так: пенница слюнявая)… Но зачем нужны нимфе эти пенные чертоги? А вот зачем. Под прикрытием пены светло и тепло. Причем ровно настолько, насколько нужно. Пена предохраняет изнеженную «девушку» от перегрева и солнечного удара. Тепло и ночью: воздух, который наполняет пузырьки, предохраняет от холода. И что тоже существенно, в помещении постоянная влажность. Настоящий кондиционер! Крошечная личинка цикадки пользуется благами кондиционирования воздуха уже миллионы лет!

А теперь хроника из «царской жизни». В Африке существует племя муравьев, которое практикует «дворцовые перевороты». В обезличенном муравьином государстве, где «граждане» заняты исключительно накопительством и начисто лишены индивидуальности и «возвышенных мыслей», дворцовый переворот происходит очень просто, и «личность», завладевшая престолом, становится полновластной и деспотической хозяйкой многочисленных нерассуждающих подданных. Поучительный, полный трагизма рассказ о том, как слабый и малочисленный вид насекомых одерживает верх над превосходящим его противником. Привожу его по великолепной книге Юл. Медведева «Безмолвный фронт»:

«Королева-самка экстремистов играет в этой истории главную роль. После брачного полета, когда ее оплодотворяет самец своего племени, самка опускается неподалеку от чужого муравейника. Опускается и ждет, чтоб одинокую королеву заметили рабочие муравьи великой державы. Это психологический маневр, „рассчитанный“ на то, что врожденное почитание самки заставит противника совершить глупость. И действительно. Встретившись с ее величеством, рабочие муравьи исполняют долг: поднимают самку и бережно несут в покои. Похищаемая не сопротивляется, позволяет посадить себя подле законной матки, а потом взбирается на спину сопернице и, используя преимущество занятой позиции, в удобный момент обезглавливает ее. Дворцовый переворот происходит при полном безучастии масс, за что они понесут наказание.

Воцарившаяся самозванка сразу начинает подрывную работу. Она выводит на свет легионы муравьев своего вида. Мало-помалу иноземцы выживают хозяев, завладевают их муравейником, одерживают полную и, если не считать одного убийства, бескровную победу».

Неужели и это только инстинкт?

«По-видимому, у термитов существует самое точное распределение обязанностей по классам: рабочие никогда не сражаются, а солдаты никогда не работают… Внутри термитского холма, как раз посередине, имеется большое пустое пространство с проходами, ведущими из него в различные стороны: эта площадь, по мнению некоторых ученых, служит форумом для народных собраний, на которых обсуждаются вопросы, касающиеся общины… Отношение числа солдат к числу работающих равняется приблизительно 1 %, так что постоянные армии термитов относительно меньше тех, которые ложатся таким бременем на европейские государства. Другими словами, ⁹⁹/₁₀₀ всего населения заняты промышленным трудом и только одна сотая — войною, что, конечно, свидетельствует о высоком уровне термитской цивилизации» (Э. П. Эванс. «Эволюционная этика и психология животных»).

Ну что тут скажешь? Каким же образом сложился этот инстинкт? Сколько миллионов лет потребовалось для этого?

Насекомые — одни из самых древних существ на Земле. Всем известные тараканы, например, сохранились почти такими, какими были 300 миллионов лет назад. 300 миллионов лет назад по Земле тоже бегали тараканы! Как же тверда их генетическая память, если за такое колоссальное время они не претерпели существенных изменений! Ничего себе консерватизм…

Насекомые, особенно, увы, вредные насекомые, — рекордсмены по выживаемости. Это просто какие-то автоматы, словно бы даже и не живые, а механические, настолько они живучи. Где их только нет! И в глубочайших пещерах, и в горах, и в воде, и в воздухе на высотах до нескольких километров.

Небольшой жук-жужелица, например, живет в Гималаях на высоте от 4300 до 5000 метров. Он приспособился к жизни в вечных снегах! И не он один — 25 видов жужелиц обитают в Гималаях, в зоне вечного снега и льда. В абсолютно безводной пустыне Намиб в Южной Африке, где нет никаких растений и никогда не бывает дождя, живут жуки-чернотелки, которые питаются только приносимыми за сотни километров знойным ветром сухими остатками растений. Но ведь для всякой жизни вода совершенно необходима. Откуда же берут ее чернотелки? Они получают ее биохимическим путем. Она образуется при окислении этих самых сухих остатков.

В вечной, абсолютной тьме пещер, там, где никогда, кажется, не может быть никакой жизни, встречаются слепые представители шестиногих, использующие ничтожные остатки пищи, которые каким-то чудом попадают к ним. Первое пещерное насекомое (тоже жук!) описано в 1831 году в Югославии; с тех пор энтомологи начали изучать их и открыли богатую фауну насекомых-троглобионтов, то есть обитателей пещер.

Даже на антарктических островах найдены недавно бескрылые комары дергуны, один из них — родственник нашего мотыля, рубиновые личинки которого хорошо знакомы рыболовам и любителям аквариумных рыб.

Лучшие летуны среди насекомых поднимаются на высоту нескольких сот метров, но можно встретить их и на высоте до нескольких километров. Когда у пчел наступает период любви, крылатая самка вылетает из улья, за ней скопом летят самцы, а самка взлетает все выше и выше (на высоту до полутора километров!), и только самый сильный самец, сумевший догнать ее здесь, удостаивается чести быть «обрученным» с нею. Он умирает в этом благородном экстазе, но обеспечивает будущий улей своим многотысячным крылатым потомством.

Отдельные экземпляры пустынной саранчи поднимались на высоту в шесть тысяч метров, достигая вечных снегов Килиманджаро. Где есть хоть какие-то растения, хоть сухие или полусгнившие остатки их, там обязательно есть и их спутники — насекомые…

«По способности жить на суше в самых разных условиях класс насекомых не имеет себе равных, и именно благодаря тому, что отдельные виды приспособились к жизни в самых разных, иногда невероятных условиях (например, личинки некоторых мух — в горячих источниках или в насыщенных соляных растворах), насекомые в процессе своей бурной эволюции, продолжающейся уже во всяком случае более 200 миллионов лет, дали то исключительное богатство видов, которое обеспечивает современное процветание этой группы членистоногих» — так пишет М. С. Гиляров, один из крупнейших наших ученых-биологов.

Но каково же приблизительное количество насекомых на Земле, то есть количество отдельных особей?

Самыми многочисленными считаются общественные насекомые — муравьи, термиты. Каждая колония содержит от нескольких сот до нескольких миллионов «граждан». Однако периодически под влиянием тех или иных условий возникают вспышки необычайно массового размножения тех насекомых, которые, как правило, гораздо менее многочисленны, например бабочек. Но конечно, наиболее эффектны примеры с колоссальными, подобными тучам, стаями саранчи, в буквальном смысле слова затмевающими солнце. «Масса саранчи может покрыть сразу 100 квадратных километров, а вес ее достигает 70 000 тонн», — утверждает Реми Шовен. Но еще более поразительные примеры приводит И. Халифман в предисловии к книге Шовена «Мир насекомых»: «На крохотном по сравнению с поверхностью всей суши острове Кипр за одно только лето собрано и уничтожено свыше полутора миллиардов кубышек саранчи, и в каждой кубышке, как известно, содержится довольно много яичек. Два года спустя на том же острове было, по определению специалистов, отложено свыше 5 миллиардов кубышек… Описаны отдельные стаи саранчи, насчитывавшие не менее 40 миллиардов особей. Одна зарегистрированная учеными стая занимала почти 6 тысяч квадратных километров и весила, по заслуживающим полного доверия подсчетам, столько же, сколько весит все количество меди, свинца и цинка, добытое человечеством за целое столетие».

Однако же сколько их, насекомых, всего?

Этим вопросом вплотную занялся английский профессор К. Б. Вильямс, энтомолог первой в мире опытной сельскохозяйственной станции. В результате долгих и кропотливых исследований он пришел к заключению, что даже наименьшее возможное количеству насекомых на Земле должно составить число с восемнадцатью нулями, то есть миллиард миллиардов… А это значит, что на каждого человека, живущего на планете Земля, приходится не меньше 250 миллионов всевозможных насекомых…

Что же помогает им выжить вопреки всевозможным труднейшим условиям? Как удается сохранить это колоссальное разнообразие и огромную численность?

Можно очень долго говорить на тему о необычайных способностях насекомых, удивительных данных, которыми наградила их мать-природа. Жесткий панцирь — прямо танковая броня — большинства жуков (эта «броня», научное название которой «кутикула», имеет, кстати, очень сложное строение — она состоит из трех слоев, каждый из которых несет свою функцию!). Необычайная сила мышц (с детства знаем мы классический пример: муравей, волочащий гигантское бревно-соломинку; не менее выразительный пример — майский жук, который, несмотря на сравнительно малые свои размеры, настолько силен, что его иной раз невозможно удержать в пальцах). Быстрота движений, способность прыгать, плавать, летать…

Вот, кстати, о полетах. Пчела летит со скоростью до 20 километров в час, бабочка-бражник — до шестидесяти! Если измерить скорость не абсолютную, а относительную, то есть количество собственных длин, пролетаемых в единицу времени, то получаются фантастические цифры. Если современный самолет, летящий со скоростью 900 километров в час, пролетает в минуту расстояние, равное приблизительно 1500 собственных длин, то, например, слепень — в 30 с лишним раз больше — 50 тысяч собственных длин! А бражник — в 700–800 раз больше, около миллиона собственных длин!

Ведь это только представить себе, что, став в силу каких-либо причин большими, насекомые сохранили бы свои феноменальные двигательные, прыгательные, летательные и хватательные способности! Кстати, не исключена возможность, что есть где-нибудь в глубинах Вселенной планеты, на которых жизнь воплотилась главным образом в форме крупных насекомых. Ведь и на нашей Земле стрекозы, например, достигали в каменноугольный период 60 сантиметров в размахе крыльев…

Ко всему прочему у шестиногих очень велик КПД использования питательных веществ. Это удивительно совершенные, удивительно экономичные аппараты!

Поразительный мир…

Но может быть, самое поразительное — это способность к самовоспроизведению, прямо-таки фантастическая плодовитость насекомых. Самка колорадского жука, привезенного к нам из Америки и ставшего у нас серьезным вредителем картофеля, откладывает около семисот яиц. Через полтора-два месяца личинки успевают вывестись, пройти весь цикл развития, стать половозрелыми жуками и в свою очередь отложить яички. Каждая самка — около семисот… За лето, таким образом, потомство одной только самки может достигнуть восьмидесяти миллионов. Что было бы, если бы у колорадского жука не было врагов?

Самка муравьев, как уже говорилось, откладывает ежедневно несколько сот яиц, а самка термитов — несколько тысяч. В день. Без отдыха. И в течение нескольких (иногда нескольких десятков) лет. Никакой автомат не в силах состязаться с такой «мамашей». Многомиллионную армию поставляет своему «государству» эта родильная машина…

В отличие от других животных у насекомых очень развита полиэмбриония. Это когда из одного яйца может родиться до двух тысяч индивидов! Такие «многодетные» яйца закладывают обычно насекомые-паразиты внутрь своих хозяев. Например, из гусеницы, в которую оса-наездник вложила с десяток яиц, может вылететь до трех тысяч взрослых ос…

Очень любопытный пример — тли, эти знакомые всем «травяные вши» (хотя по родственным связям они ближе к упомянутым уже цикадкам-пенницам). В средней полосе наиболее часто встречаются тли двух видов — зеленые и темные, почти черные. У этих беспомощных, малоподвижных, мягких, вялых созданий тьма врагов. Это и взрослые божьи коровки, истребляющие их в колоссальном количестве (до 100 в день каждая), и личинки божьих коровок, и златоглазки, и микроскопический грибок. Все они расправляются с тлями без всякой помехи, ибо тлям нечем защищаться — нет у них ни острых челюстей, ни ядовитого жала, ни быстрых ног, ни крыльев, ни жесткого панциря… Есть у них, правда, друзья — муравьи, но они все же очень мало помогают им. Как же выжить тлям в этом суровом мире?

А вот как. Едва только крошечное, беспомощное создание появится на свет божий, как уже через одну-две недели оно начинает без устали плодить себе подобных, причем самочке даже встречаться с самцом не нужно: любовь у тлей бывает один раз в несколько поколений… Плодовитость тли просто немыслимая. Ученые высчитали, что потомство одной тли через десять поколений имело бы такую массу, которая равнялась бы весу пяти миллиардов взрослых людей, а через год тли покрыли бы Землю слоем толщиной в метр. И все это только от одной маленькой беспомощной самочки. Правда, при условии, если бы все до одной особи выживали и всем хватало бы пищи… Какая же сила жизни заключена в этом крошечном вялом тельце!

И фантастическая эта сила для природы — обычное дело. О мухах мы уже говорили, но приведем конкретную цифру. Если бы одна только домашняя муха оказалась в столь благоприятных условиям, что ее потомству ничто бы не мешало размножаться и хватало бы еды, то через пять месяцев весь земной шар был бы покрыт слоем мух толщиной в 14 метров…

К счастью, не только тли, не только мухи обладают столь феноменальными способностями. Не менее щедрой оказалась природа и к их врагам.

Да, это удивительный мир. И при всем том множестве интересных и часто поучительных аналогий, о которых мы уже говорили, мир этот все же совсем другой, нежели наш, человеческий. Вот что пишет по этому поводу Реми Шовен: «…уже сейчас нужно признать существование целого ряда лишь частично соприкасающихся миров, миров, в которых уровни радиации, температуры, влажности иные, совсем не те, что известны или привычны нам. Даже среди насекомых каждая особь нередко живет в особом мире, почти не связанном с миром ее соседа. А если принять во внимание огромное разнообразие органов чувств насекомых и их несходство с нашими, станет еще понятнее, как в действительности далеко от нас насекомое, живущее бок о бок с нами: оно видит другие цвета, слышит другие звуки, ощущает другую температуру, воспринимая все это иными путями и в поведении своем руководствуясь какими-то более надежными стимулами, которых мы еще не различаем».

…В таких глубинах я оказался, с такими необычайными существами довелось мне столкнуться после того исторического дня, когда я впервые вышел во двор, сжимая в руках фотоаппарат, снабженный насадочными кольцами.

Никакой жизни, конечно, не хватит, чтобы досконально его изучить. Но где уж там досконально. Хотя бы чуть-чуть прикоснуться, проникнуть…

Траурная мантия. Царский плащ.

Ахилл. Гектор. Менелай. Улисс.

Аполлон. Артемида. Геба.

Селена. Аглая. Галатея. Ио. Мегера.

Гипермнестра. Пандора. Икар.

Поликсена. Мнемозина. Медуза.

Цыганка. Монашенка. Стрельчатка-зайчик. Улитка. Ослик.

Медведица бурая. Медведица-нищенка. Медведица-хозяйка. Медведица-госпожа.

Огненный червонец. Мертвая голова. Зорька Аврора.

Пяденица великолепная. Пяденица толстобедрая. Совка-старушка.

Орденская лента. Крашеная дама. Ледяная птица.

Красавица. Монарх. Адмирал. Тамара.

Лесной сатир. Зелено-желтое облако. Лунка серебристая. Парусник. Орион…

Все это — названия бабочек. Создавая животный мир и распределяя краски, природа в какой-то счастливый миг не сдержалась. Может быть, особенно хорошее настроение у нее было? Всеми цветами и оттенками радуги пестрят эти удивительные создания, каких прекрасных, а то и загадочных рисунков на крыльях их только нет! И вот что поразительно: зачем? Для чего бабочкам такой необычайно красивый наряд?..

В древнегреческой мифологии олицетворением бессмертной человеческой души была Психея — девушка с крыльями бабочки. Превращение гусеницы в неподвижную, «мертвую» куколку, а затем выход из куколки прекрасной порхающей бабочки сравнивались со смертью человека, а затем вылетом из тела бессмертной души. Бог сна Гипнос также изображался с крыльями бабочки на голове, так как сон считался периодическим освобождением души от земных уз…

Были, да и сейчас есть люди, всю свою жизнь посвятившие коллекционированию этих прекрасных созданий. Одно время, когда хорошие коллекции были редкостью, они стоили огромных денег, считались национальным достоянием. Короли с удовольствием принимали в подарок бабочек редких расцветок; бывая друг у друга в гостях, они считали своим долгом полюбоваться энтомологическими коллекциями хозяина. Экземпляр южноамериканской бабочки морфо ценился когда-то особенно высоко; ювелиры украшали ее небесно-синими, отливающими перламутром крыльями всевозможные дорогие изделия — колье, медальоны, пепельницы, чаши, подносы, шкатулки, туалетные приборы из серебра. Естественно, что женщины тоже не упускали счастливую возможность — они пристраивали крылья бабочек в своих прическах, прикалывали их к платьям.

Целые южноамериканские деревни жили тем, что ловили и продавали европейским собирателям и ювелирам особенно красивых бабочек. Ради поимки какого-нибудь редкого вида организовывались экспедиции. По свидетельству русского писателя Н. Ф. Золотницкого, огромная бабочка Антимах, скорее похожая на летучую мышь, чем на насекомое, обошлась Кенсингтонскому музею в Англии в 5 тысяч рублей в переводе на тогдашние русские деньги. Чтобы поймать ее, в Африку был послан энтомолог. С трудом отыскав эту редкую бабочку, он вынужден был семь дней и семь ночей просидеть под деревом, на вершине которого крылатая красавица вздумала укрыться. Лишь сильный тропический ливень заставил ее спуститься пониже, в результате чего она и угодила в сачок терпеливого охотника. Желая иметь в своей коллекции крупную сине-зеленую бабочку, названную потом в честь королевы Александрой, известный богач Ротшильд (который сам был энтомологом-любителем) послал на Новую Гвинею опытного ловца бабочек. Над поимкой редкостного создания бывалый охотник промучился несколько недель. Можно себе представить, во сколько обошлась Ротшильду эта бабочка! Современные коллекционеры тоже не жалеют денег: некоторые редкие экземпляры бабочек стоят дороже, чем цветной телевизор. Хотя ни с чем не сравнить, конечно, другую стоимость красавицы, не материальную.

Не так давно, в самом начале 70-х годов, газета «Комсомольская правда» опубликовала заметку о том, что на Дальнем Востоке в Приморье, среди скал, отважный советский специалист-энтомолог А. И. Куренцов с риском для жизни поймал два экземпляра — самца и самку — редчайшей серебристо-зеленой перламутровки. За что удостоился поздравления своих бразильских коллег, хотя Бразилия, как известно, обладает самой богатой фауной бабочек в мире. Центральная наша газета не пожалела места для такой заметки, и это, по-моему, великолепно. Я даже подумал: а не возрождение ли это законного интереса к крылатым созданиям? Ведь хороших книг о насекомых у нас мало, очень мало, а достаточно полного атласа бабочек и гусениц вообще нет…

Правда, в Москве, например, есть Зоомузей Московского государственного университета на улице Герцена и его выставленная для всеобщего обозрения коллекция насекомых. Тропические бабочки так красивы, так огромны, что кажутся ненастоящими. Невозможно поверить, что столь экзотические, столь изысканно и ярко окрашенные существа могут быть живы, могут где-то летать, садиться на цветы… Ведь самая крупная в мире бабочка — бразильская совка Агриппа — в несколько раз больше, чем самая маленькая птица колибри; в размахе крыльев она больше даже, чем воробей, синица, скворец. До 30 сантиметров — вот каким бывает размах ее крыльев! А роскошные, отливающие перламутром морфиды? Неужели в результате прозаического естественного отбора могла родиться такая небесная красота? Именно небесная, потому что у Менелая или Киприды, например, крылья цвета полуденного чистого неба с солнечным каким-то отливом, а у очаровательной Евгении, названной так по имени французской императрицы, страстной любительницы бабочек, — опалового, жемчужного, с ускользающими легкими переливами розового и голубого — утренняя туманная дымка при восходе солнца.

О Евгении интересно пишет известный французский энтомолог-коллекционер Ле Мульт. Эта бабочка, представительница семейства морфид, считалась настолько редкой, что некоторые энтомологи вообще сомневались в существовании ее как вида. И вот однажды ранним утром, на заре, Ле Мульт отправился в джунгли (он жил тогда в Гвинее) и в сумеречном свете утра увидел промелькнувшую тень какой-то морфиды. Он удивился, потому что ослепительные эти бабочки летали обычно в разгаре дня. Ему удалось поймать загадочную утреннюю бабочку. Ею оказалась редчайшая Евгения. Так выяснилось, что опаловые бабочки летают только на утренних зорях, когда другие дневные бабочки еще спят, потому и не попадались они энтомологам. Вот, значит, почему крылья у них такого необычайного, ускользающего розовато-голубовато-опалового цвета — цвета робких утренних зорь…

«Крылья бабочки Циприс морфо, — пишет Н. Ф. Золотницкий, — отливают чудным синим цветом, так что, освещаемая солнцем, она блестит, как сапфир. Летя на грандиозной высоте, она так сильно сверкает, что ее видно чуть ли не за версту (теперь считается — за полтора километра). Несколько таких летящих вместе бабочек имеют издали вид полыхающих огоньков и представляют собой необычайное зрелище…»

Но тропики есть тропики. А войдите-ка вы в наш, подмосковный, спокойный, приветливый лес, выйдите на солнечную поляну… Посмотрите, как весело пляшут над цветами белые крупные хлопья капустниц и брюквенниц, мелькают канареечные лимонницы, пестро-коричневые, рябящие на лету крапивницы. И наверное, не раз приковывал к себе ваш взгляд уверенный, стремительный полет многоцветницы (точь-в-точь крапивница, только в полтора раза больше). Если она пролетала близко, вы наверняка слышали трепетание ее мощных, как у маленькой птицы, крыльев. А траурница, или траурная мантия, как ее называли раньше? Каждый видел ее темно-шоколадные, роскошные крылья с яркой светло-желтой каймой и синими точками вдоль каймы. Недаром ее наградили таким названием, есть в этой красивой и сильной бабочке нечто печальное. А знаменитый дневной павлиний глаз, не уступающий по красоте, если как следует приглядеться, многим жителям тропиков?

Многие из моих юношеских воспоминаний связаны с бабочками. Помню, как в поселке Никольское, под Москвой, я впервые принялся собирать коллекцию, расправляя бабочек по способу, о котором прочитал в книжке Аксакова, а однажды на окраине поселка увидел красивого редкого Махаона («Кавалер Махаон» — так назывался он у Аксакова, Кавалер — с большой буквы…). Поймать не сумел, но на всю жизнь запомнил, приняв это за добрый знак. Махаоны ведь редки в наших краях, я во всяком случае с тех пор ни разу ни одного Махаона под Москвой не встречал… Помню, как однажды мой полуторагодовалый брат вдруг стал делать мне какие-то многозначительные, непонятные знаки, указывая пальчиком в сторону сада. Мы с бабушкой заинтересовались поведением малыша, пошли вместе с ним туда, куда он показывал, и что же вы думаете? На уровне его полуторагодовалого роста в темном месте под карнизом веранды сидела ночная бабочка. И какая! Свежий, ничуть не потертый экземпляр медведицы кайя в совершенно невероятном наряде — бархатные, шоколадно-бурые, с белыми жилками верхние крылья и ярко-оранжевые, с небесно-голубыми пятнами нижние. Я смотрел и глазам не верил: откуда взялась в наших скромных широтах такая экзотика?

Уезжая из Никольского в конце лета, я нашел на садовой дорожке волосатую темную гусеницу и взял ее с собой. В Москве она тотчас окуклилась, и однажды утром, заглянув в банку, я так и застыл пораженный. Темная, неподвижная, кажущаяся мертвой куколка лопнула, и из нее вылезло нечто пока еще не совсем понятное, но уже прекрасное. Это была одна из самых красивых наших бабочек — адмирал, или Ванесса аталанта по-латыни. Поначалу еще маленькие, младенчески сморщенные крылышки ее стали расправляться, расти, через полчаса в банке сидела уже Ванесса в своем полном великолепии — широко распахнутые черные крылья с ярко-красными перевязями и несколькими снежно-белыми пятнами. Внизу же валялась маленькая и такая никчемная шкурка куколки. Да, можно понять древних греков…

Об окраске бабочек и разнообразии их можно говорить без конца. Нет такой краски, нет такого оттенка, которого мы не встретили бы на крыльях бабочек. И нельзя найти ни одной бабочки, окраска которой была бы некрасивой и дисгармоничной. Чем дольше, чем внимательнее разглядываешь крылья какой-нибудь невзрачной на первый взгляд ночницы, тем больше начинает нравиться ее затейливый, выполненный сплошь да рядом с необычайной изысканностью рисунок. Трудно найти здесь королеву красоты. Конечно, поражают сверкающие тропические морфиды. Но посмотрите, например, на изображения некоторых молей в Атласе Курта Ламперта: хмелевая роскошная моль, моль-пестроножка, моль-красавка, дубовая тощая моль пестрянка, опоясная длинноусая моль… Они прекрасны!

Из школьных учебников известно, что своеобразная окраска нужна бабочкам для того, чтобы в этом жестоком мире выжить. Окраска бывает покровительственная, предостерегающая (или отпугивающая), мимикрирующая. Понятно, что природа в процессе естественного отбора, руководствуясь железными принципами целесообразности, наградила эфемерные, беззащитные создания нарядами, которые нужны им отнюдь не для того, чтобы ублажать наше человеческое чувство прекрасного. Не до жиру — быть бы живу, как говорится. Но…

Зачем, зачем бабочки именно с нашей, человеческой, точки зрения так красивы? Зачем так ошеломляюще прекрасны морфиды и моли? Зачем паруснику Махаону или Подалирию эти длинные косицы-шпоры на концах задних крыльев (у Подалирия они еще и изящно перевитые)? У дальневосточной павлиноглазки Артемиды шпоры достигают настолько непропорциональной длины, что наверняка мешают в полете. Я уже не говорю о некоторых тропических бабочках, чьи шпоры в два раза длиннее самих крыльев! Правда, и здесь нашлось объяснение. Считается, что шпоры отвлекают птиц-охотников от жизненно важных органов бабочки и схватившая за шпоры птица, отрывая эту шпору, остается ни с чем, так как бабочка улетает. Что же, возможно… Приблизительно ту же роль приписывают иногда и ярким глазкам и пятнам на крыльях, например, у Аполлона. Они якобы отвлекают птиц на себя, и птица промахивается, увлекшись пятном и не обращая должного охотничьего внимания на брюшко. Может быть, может быть…

Но вот у многих бабочек как раз брюшко-то и выделяется четко, а у огромного ночного бражника мертвая голова на самой спинке, на самом что ни на есть жизненно важном месте, изображен известный знак — череп и кости. Остается только предположить, что для птиц этот знак столь же выразителен, как и для нас, людей…

Рисунок на обороте крыльев бабочки калиго — портрет глазастой совы. Даже если и это художество — результат естественного отбора, то сколько же миллионов лет понадобилось для доведения рисунка до теперешнего совершенства?

Крыло знаменитой бабочки каллимы воспроизводит увядший лист с такой точностью, что фитопатологи (специалисты по болезням растений) смогли даже установить вид плесени, который на этом «листе» изображен! Самое поразительное здесь то, что для обмана хищников такой виртуозности вовсе не нужно. Недалеко ушедшие в своем эстетическом развитии хищники обманываются гораздо более примитивными способами. Вспомните хотя бы далекие от совершенства имитации — искусственные наживки для рыб, прекрасно, впрочем, исполняющие свою роль. Та же самая неразборчивость установлена учеными и у птиц. «Лучшие имитации, — пишет Реми Шовен, — представляют собой, собственно говоря, сверхуподобления, бесполезные и абсурдные с точки зрения естественного отбора».

Для кого же и для чего в таком случае стараются калиго, каллима и другие? Ко всему прочему «сова» на крыльях калиго «смотрит» только на энтомологов, так как в природе бабочка никогда не сможет сесть таким образом. Вот что пишет по этому поводу Ле Мульт: «Я собственными глазами видел (поэтому и опровергаю легенду), что птицы без малейшего страха нападали на бабочек калиго. Да и как могла бедняжка калиго так поворачиваться, чтобы изображение совиной головы на изнанке ее крылышек могло производить на птиц устрашающее впечатление?»

С апреля по октябрь летает в средней полосе бабочка из рода углокрыльниц, которая называется «С-белое». Называется она так потому, что на оборотной стороне ее крыльев на общем темном, почти черном фоне совершенно четко, как будто белилами, выведена аккуратная латинская буква «С». А есть бабочка из рода ванесс «Эль-белое». Именно эта буква, тоже латинская, нарисована белилами на ее крыльях. Есть волнянка «В-белое», металловидка «золотое В», «серебряное В», «золотое С». На оборотной стороне крыльев адмирала можно, если постараться, прочитать цифру 687. Не будем, слишком увлекаться, но все же вспомним, что именно три такие карты (шестерка, восьмерка, семерка) — предмет мечтаний завзятого картежника, ибо в сумме они составляют желанное «очко» — двадцать один… А несколько небольших бабочек из семейства совок буквально размечены буквами греческого и латинского алфавитов — це, гамма, эпсилон, пси, двойное о… Есть совка «восклицательная» (восклицательный знак на крыльях), есть совка «запятая». Есть шелкопряд «тау»… Как тут не подумать, что кто-то когда-то для чего-то пытался разметить крылатых красавиц, но, едва начав, понял, что дело это слишком уж длительное и трудоемкое!

Видный ученый Курт Ламперт, составитель прекрасного Атласа бабочек и гусениц Европы и отчасти среднеазиатских владений, переведенного на русский язык профессором Холодковским и изданного у нас в 1913 году, утверждал: «Вопрос о законах окраски бабочек принадлежит к числу самых спорных вопросов в энтомологии». В вопросе этом нет полной ясности до сих пор. Как, впрочем, и во многих других.

Ну вот, например, миграции.

Курт Ламперт пишет:

«…Рудов наблюдал во время поездки в Барнгольм (Швеция) перелет капустниц, летевших густым облаком из Швеции через Балтийское море; пароход употребил более двадцати минут, чтобы миновать эту вереницу».

Из книги Н. Ф. Золотницкого:

«В прошлом столетии один пастор оставил описание такого перелета. Капустницы летели в несколько слоев с северо-востока на юго-запад и крутились в воздухе, как снежный буран. Пролет их продолжался несколько часов».

Отрывок из книги русского писателя В. Набокова, ученого-энтомолога между прочим:

«…движется по синеве длинное облако, состоящее из миллионов белянок, равнодушное к направлению ветра, всегда на одном и том же уровне над землей, мягко и плавно поднимаясь через холмы и опять погружаясь в долины, случайно встречаясь, быть может, с облаком других бабочек, желтых, просачиваясь через него без задержки, не замарав белизны, — и дальше плывя, а к ночи садясь на деревья, которые до утра стоят как осыпанные снегом, — и снова снимаясь, чтобы продолжить путь, — куда? зачем? природой еще не доказано — или уже забыто…

Наша репейница — „крашеная дама“ англичан, „красавица“ французов, в отличие от родственных ей видов, не зимует в Европе, а рождается в африканской степи; там на заре удачливый путник может услышать, как вся степь, блистая в первых лучах, трещит и хрустит от несчетного количества лопающихся хризалид. Оттуда без промедления она пускается в северный путь, ранней весной достигая берегов Европы, вдруг на день, на два оживляя крымские сады и террасы Ривьеры; не задерживаясь, но всюду оставляя особей на летний развод, поднимается дальше на север и к концу мая, уже одиночками, достигает Шотландии, Гельголанда, наших мест, а там и крайнего севера земли: ее ловили в Исландии! Странным, ни на что не похожим полетом, бледная, едва узнаваемая, обезумелая бабочка, избрав сухую прогалину, „колесит“ между лешинских елок, а к концу лета, на чертополохе, на астрах, уже наслаждается жизнью ее прелестное розоватое потомство. Самое трогательное… это то, что в первые холодные дни наблюдается обратное явление, отлив: бабочка стремится на юг, на зимовку, но, разумеется, гибнет, не долетев до тепла».

Известно также, что мертвая голова, а также некоторые другие бражники, например олеандровый, путешествуют с юга на север, пролетая сотни километров без посадки. Описаны случаи залета олеандрового бражника, распространенного в средиземноморских странах, в Ленинград и Эстонию.

Странствуют не только бабочки, но и гусеницы. Известен случай, когда массовая миграция гусениц капустной белянки остановила железнодорожный состав, так как колеса паровоза забуксовали на массе раздавленных тел. Странствуют гусеницы походного шелкопряда, красной орденской ленты. Личинки южноафриканской бабочки Лафигма экземпта — «ратные черви» — в тех случаях, когда встречаются поодиночке, окрашены в зеленый или темно-коричневый цвет. Но вот они собираются в громадные толпы, облачаются в «униформу» — черный бархат — и сомкнутыми стройными рядами движутся по земле, уничтожая живую зелень на своем пути…

Конечно, примеры массовых миграций в основном давние. Сейчас, по-видимому, трудно встретить белые и желтые облака бабочек; нарушена, вероятно, миграция репейниц. Однако и сейчас нередки гибельные для лесов массовые переселения гусениц походного и сибирского шелкопрядов, нашествия «ратного червя»…

Самое же удивительное здесь то, что странствия гусениц, а особенно перелеты бабочек (как и известные всем миграции громадных стай саранчи) не всегда объяснимы. Далеко не всегда они оправданы поисками корма… Впрочем, миграции свойственны не только насекомым, но — птицам, рыбам, млекопитающим, и необычайно интересный вопрос этот до сих пор остается во многом загадочным.

Всем известно, что ночные бабочки ночью летят на свет. Сколько стихотворений написано по этому поводу, сколько рассказов и сказок! Нежное, эфемерное создание, стремящееся издалека к источнику света, летящее напрямик, не разбирая дороги, спешащее, колотящееся в стекло, если оно на пути, и лишь для того, чтобы опалить свои прекрасные крылышки, а то и сгореть совсем… А днем, когда кругом такое богатство света, когда светит солнце — ярчайший источник, скромные ночные бабочки прячутся в какую-нибудь темную щель. Если они так любят свет, что летят к его источнику ночью, забыв обо всем, то почему же прячутся от него днем?

Существуют разные версии по этому поводу. Одна из них, наиболее общепринятая, вошедшая в школьные учебники, следующая: бабочки летят на свет потому, что ночные цветы, с которых они обычно собирают нектар, белые. Источник света, таким образом, напоминает им цветок… Но почему в таком случае они не летят на луну или на звезды? Потому что они слишком высоко? Но ведь когда луна встает, ее пятно светится очень низко…

Нет, по-моему, тут что-то более сложное и, наверное, поэтичное. Обратите внимание на крылья любой ночной бабочки. Какой изысканный, какой утонченный рисунок, доступный пониманию лишь истинных ценителей! Не чета приторно ярким краскам денниц… Самое же поразительное, что если дневных бабочек видят все и нам очень легко пристегнуть тут учение о видах окрасок, то, простите пожалуйста, я хочу спросить: почему ночные бабочки так красивы? Ну хорошо, некоторые из них, такие, как, например, пяденицы, окрашены так, чтобы замаскироваться на коре березы или другого какого-нибудь дерева. Глядишь, и птица не заметит, когда бабочка на коре весь день неподвижно сидит. Верно. Есть и здесь своя отпугивающая окраска, как, например, «глаза» у ночного павлиньего глаза или гигантской бабочки Атлас. Есть яркие красные или голубые полосы орденской ленты, причем обычно нижние полосатые крылья ее прикрыты верхними серенькими, маскировочными, а стоит птице или кому-то еще дотронуться до сидящей на коре дерева, почти незаметной бабочки, как она тотчас приоткрывает верхние крылья, внезапно «пугая» яркими нижними. Все так. Но вы попробуйте рассмотреть как следует верхние маскировочные. Рассмотрите внимательно пядениц, стрельчаток, некоторых огневок, хохлаток, волнянок, совок. Они ведь очень красивы, хотя и скромны. Есть совка, которая так и называется: божественная. А моли, разряженные как будто бы в цветные меха? Они тоже сумеречные или ночные! Если рисунок крыльев нужен только для маскировки или только для отпугивания, то почему же он так совершенен? Многие же ночные бабочки вообще прячутся очень далеко, например в дупла, где днем их никто не может увидеть. И все же узор их крыльев — образец совершенства. Почему?

И почему они так неудержимо летят на свет?

Простите за самонадеянность, но я придумал свою версию на этот счет. Мне кажется, что ночные бабочки вообще натуры гораздо более тонкие, чем дневные. Они, разумеется, обожают свет — разве можно свет не любить? Поэтому источник света в ночи манит их, притягивает. Слишком тонкие ценители, истинные знатоки, они, однако, не выдерживают вульгарной, ослепляющей щедрости дня. Солнечное дневное великолепие — слишком сильное, убийственно сильное наслаждение для этих светолюбивых натур. Ведь все чрезмерное несет с собой гибель…

Уже упоминавшийся английский ученый доктор Вильямс настолько заинтересовался ночными полетами бабочек, что принялся во множестве вылавливать этих гурманов света в светоловушки, а затем тщательно исследовать их. За четыре года этот отчаянный человек выловил около 450 тысяч бабочек. Ценой такого огромного количества загубленных жизней он установил, например, что самки многих видов летают гораздо выше над землей, чем самцы. Разница уровней полета настолько велика, что можно поставить ловушки таким образом, чтобы ловить одних самок (16 метров над землей). Как же самцы встречаются с самками, зачем вообще нужна эта разница уровней полета?

Так родилась еще одна загадка энтомологии.

Но может быть, самое интригующее в жизни таинственных крылатых созданий — это чрезвычайная, ни с чем не сравнимая чувствительность самца в поисках самки. Поразительным явлением горячо заинтересовался еще Жан-Анри Фабр…

Далее я привожу целую страницу из книги Реми Шовена «Мир насекомых»:

«Подобно тому как самца бабочки привлекает пламя, его привлекает и самка. Он устремляется к ней за несколько километров, находя путь по издаваемому ею запаху. Я несколько раз был этому свидетелем в то время, как искал куколок бабочек. Вспоминаю об одной из них, вылупившейся на следующий же день под колпачком из металлической сетки. Это была самка Сфинкс оцеллата великолепных серых и фиолетовых тонов, превосходная бабочка, застывшая на стенке колпачка. В тот же вечер мое внимание привлек какой-то шорох: об оконное стекло бился только что прилетевший самец серо-коричневой бабочки, крупный, с большими фиолетовыми пятнами. Я в задумчивости смотрел на него перед лицом всех проблем, поднимаемых с виду таким простым фактом.

Мелль высчитал, что самка может привлечь самца с расстояния 11 километров. Эта цифра кажется преувеличенной или по меньшей, мере исключительной. Но совершенно точно установлено, что крупные самцы могут, и при этом очень легко, находить своих самок на расстоянии пяти-шести километров. Ведь известна нам привлекающая пахучая железа, крошечная и притом выделяющая запах, не воспринимаемый человеком. Если предположить, что вся она полностью состоит из одного только сильно пахнущего вещества, то расчет показывает, что раствор этого вещества в зоне радиусом около 10 километров поразителен: получается примерно одна молекула на кубический метр.

Какими бы грубыми и приблизительными ни были эти расчеты, они все же характеризуют показатели данного явления. И вот этот-то такой слабый раствор молекул должен, однако, снабдить самца направляющим градиентом (мера возрастания или убывания в пространстве какой-нибудь физической величины при перемещении на единицу длины), потому что он находит самку легко и относительно скоро. Таким образом, вправе ли мы называть обонянием чувство, в такой степени отличное от нашего обоняния? Допустим, что это слово употребляется только за неимением другого, более подходящего. В этом случае много думали о „волнах“ нового типа. Но этой гипотезе сильно недостает экспериментального обоснования».

К словам Р. Шовена можно добавить только, что швейцарский исследователь Форель установил способность самца находить самку на расстоянии не в 11, а в 18 километров! Это кажется фантастическим, тем более если учесть, что расстояние в 18 километров для бабочки несравнимо больше, чем для нас, ввиду ее малых размеров…

Как видите, загадок не счесть.

Кое-что, однако, известно. Известно, например, что количество видов бабочек, или, по-научному, чешуекрылых, достигает 140 тысяч. И почти каждый год ученые открывают все новые виды. По разнообразию форм бабочки уступают только жукам. Чтобы вы могли оценить эту цифру — 140 тысяч, вспомним, что количество видов всех позвоночных животных, обитающих на нашей планете, — млекопитающих, птиц, рыб, амфибий, пресмыкающихся — насчитывает лишь немногим более 40 тысяч.

Чешуекрылыми они называются потому, что крылья их в отличие от крыльев других насекомых покрыты своеобразными мелкими чешуйками, различными по форме и по окраске. Чешуйки — это видоизмененные волоски. Именно им бабочки обязаны яркостью и красотой своих крыльев.

Интересно, что чешуйки бывают не только ярко окрашены тем или иным пигментом. Бывают чешуйки бесцветные сами по себе, однако же они придают крыльям яркую переливчатую окраску благодаря резонансу при преломлении световых лучей. Такая окраска называется оптической, и крылья именно таких бабочек практически не выцветают от времени. Свежесть и яркость сохраняют бабочки, собранные и расправленные более 200 лет назад самим Карлом Линнеем…

Они относятся к отделу насекомых с полным превращением. И вот это — непостижимо сложные метаморфозы — удивляет больше всего.

Сначала яйцо («все живое — из яйца» вошло даже в поговорку), затем гусеница, которая вырастает от крошечной, едва видимой глазом козявки, часто очень похожей на микроскопическую пушинку (некоторые породы бабочек так и расселяются — по ветру), до толстого, большого, иной раз в десяток сантиметров, червяка, который окукливается, то есть покрывается хитиновой скорлупой, а там… Там, в этом хитиновом саркофаге, гусеница распадается на отдельные живые молекулы, превращаясь в этакий живой «бульон»! Я-то думал раньше, что в куколочном состоянии гусеница просто худеет и у нее вырастают крылья. Нет! Она вся растворяется сама в себе, как бы умирает. Вот почему греки сравнивали со смертью…

И только потом, подчиняясь таинственному, чудесному закону, из молекул растворившейся гусеницы строится новое существо — крылатое и прекрасное. Бабочка! Ничего общего как будто бы не имеющая с толстым, медлительным, неповоротливым прошлым своим, когда она только тем и занималась, что без конца ела… Порхающая, яркая, воздушная, питающаяся (чаще всего) нектаром цветов, украшающая поля и леса, равная цветам, а то и превосходящая их по красоте! Ну не удивительно ли? Опять возникает вопрос: зачем? Зачем все так сложно? И сколько же лет понадобилось…

Интересно, что у некоторых насекомых, таких, например, как жуки-майки, превращение еще более сложное: у них две личиночные стадии, они дважды в течение жизни окукливаются (один раз это называется «ложнокуколка»), а личинка раннего возраста настолько не похожа ни на взрослое насекомое, ни на личинку старшего возраста, что ее долгое время принимали за насекомое совершенно другого вида…

Растут бабочки только в стадии гусеницы. Взрослые бабочки не растут (хотя и здесь есть исключения).

Вообще пища гусениц очень разнообразна. Они едят все части растений — корень, ствол, ветви, стебли, листья, цветы, плоды, семена, а также многое другое, о чем речь впереди. Однако гусеницы одного какого-нибудь вида бабочек, как правило, едят что-то одно. Лишь некоторые из них многоядны. Так, например, серьезный садовый вредитель — американская белая бабочка может употреблять в пищу более двухсот различных видов растений.

Некоторые же гурманы, наоборот, не довольствуются естественной тканью растения, а, поселяясь на стебле или внутри стебля, пускают в сосуды растения свою слюну, после чего на стебле вырастает мясистый «орешек» — галл. Сочная ткань галла — это как раз то, что гусенице нужно. Гусеницы некоторых видов бабочек совершенно игнорируют растения, предпочитая им шерсть животных и перья птиц. Таковы главным образом моли, в частности платяная моль. Гусеница мелкой африканской бабочки селится в рогах антилопы. А так называемая восковая пиралида всем яствам предпочитает воск.

Есть среди гусениц бабочек даже хищники. Так, совка Талпохарес сцитула питается червецом, живущим на оливковом дереве, а злая хищница Калимния трапезина живет обычно в домике из листьев и, выходя на охоту, ест не только червячков и личинок, попадающихся ей на пути, но и себе подобных. Весьма агрессивны и гусеницы небесно-синей голубянки Икар — они безжалостно нападают друг на друга.

Но пожалуй, наиболее любопытен образ жизни гусениц голубянок еще одного вида. Эти небольшие червячки забираются в самые недра муравейника и там с удовольствием едят муравьиные яйца. Самое же поразительное то, что хозяева не только не прогоняют кровожадных гостей, но… кормят их своими будущими детишками. В чем же дело? Оказывается, рыжие труженики обожают слизывать липкие выделения гусеницы и как будто бы даже пьянеют от удовольствия. Не один жучок ломехуза пользуется такими привилегиями!

Сменив шкурку несколько раз и набрав соответствующий вес, гусеница окукливается, то есть последний раз сбрасывает гусеничное одеяние и повисает где-нибудь в укромном месте в виде невзрачной сигарки. Многие, прежде чем сбросить одежды, навивают вокруг себя кокон, а то и зарываются в землю. Начинается чудесное превращение. «Рожденный ползать» и без конца есть получает все сведения о полете, все будущие свои способности там, во тьме саркофага…

Едят эти прекрасные летающие создания, конечно же, гораздо меньше, чем гусеницы, а пища их — пища богов, нектар. Нежный, тонкий, изящный, свивающийся в спиральку хоботок их прекрасно приспособлен для этой цели — он проникает в самые недра цветка. Мадагаскарский бражник всем цветам предпочитает лишь одну крупную прекрасную орхидею, венчик которой очень глубок — до 30 сантиметров. Там, в этой таинственной глубине, находится ароматный напиток. Как быть? И природа снабдила мадагаскарского бражника хоботком, длина которого — 35 сантиметров…

Интересно, что один ученый предсказал существование такого бражника, еще не видя его. «Раз есть орхидея с таким глубоким венчиком, значит, кто-то должен ее опылять!» — решил ученый. И действительно, вскоре такой «длиннохоботный» бражник был пойман.

И все-таки бабочки бывают разные… Хотя большинство из них ведет себя, как и положено красавицам, — перепархивает с цветка на цветок, однако есть и такие, которые цветочному нектару предпочитают сок, вытекающий из порезов и трещин на стволах деревьев, сок фруктов и овощей. Некоторые же… О вкусах, конечно, не спорят, но… Знаете, правду говорят, иногда лучше не знать всей подноготной. Я имею в виду не совок, многие из которых обожают пиво, алкоголь. И даже не прекрасных морфид, привлеченных запахом перебродившего бананового сока, спускающихся с обычной для себя высоты полета (восемь метров над землей) и теряющих голову до такой степени, что аборигены или европейские собиратели берут их в буквальном смысле голыми руками. Я говорю сейчас о представительницах рода ванесс, любящих лошадиный навоз, и особенно о великолепной переливнице и красавце тополевом ленточнике, которые не прочь навестить любые свежие испражнения и даже… гниющие трупы. Воистину: внешность — это одно, а вкусы и образ жизни — совсем другое. Увы.

Углокрыльница «С-белое» и та же переливница любят еще и пот животных и человека. Некоторые же тропические бабочки дошли до того, что, начав с пота, научились высасывать уже и кровь. Их нежный хоботок постепенно огрубел, стал прочным и острым, проникающим сквозь кожу.

Итак, в массе изящных этих красавиц есть алкоголички, фекалофилы, некрофилы, вампиры. А есть и воровки. Такова, например, печально известная пчеловодам бабочка мертвая голова. Вечером, а то и ночью, когда уставшие пчелы угомонятся, она внезапно пролезает прямо в леток, гудит мощными крыльями, пищит (мертвая голова — единственная наша бабочка, умеющая издавать звуки, хотя в тропиках есть и не такие крикуньи) — пищит то ли от страха, то ли, чтобы пчел испугать, — а сама бессовестно высасывает сотовый мед, собранный пчелами с таким трудом. За один прием, в течение получаса, она высасывает чуть ли не чайную ложку душистого меда, за что пчеловоды, конечно, смертельно ненавидят ее.

Да, так что вот. Всякое бывает.

Куда приятней узнать, что в отличие от этих невоспитанных и прожорливых некоторые бабочки вообще ничего не едят, а живут за счет накоплений, сделанных в гусеничном возрасте. Вы только представьте себе, сколь многих хлопот лишаются эти аскеты! Летай себе, порхай в свое удовольствие, встречайся с партнерами, води хороводы при солнце или при луне! Что бы сказал по поводу такой «тунеядки» наш старый, уважаемый баснописец Иван Андреевич Крылов?

Живут взрослые бабочки несколько месяцев (крушинница — до десяти месяцев). Некоторые выводятся из куколок в конце лета, зимуют где-нибудь в куче сухих листьев или в щели, а с первым теплом вылетают и порхают над проталинами и вдоль дорог, хотя во многих местах лежит еще снег. Таковы наши траурницы, павлиний глаз, крапивницы, лимонницы, многоцветницы, ванессы «Эль-белое», углокрыльницы «С». Многие другие бабочки зимуют в стадии куколок. Гусеницы некоторых видов живут до двух лет. Таковы древоточец пахучий и древесница въедливая; оба они путешествуют в древесине деревьев. Личинки некоторых молей могут при особых (неблагоприятных!) условиях прожить целых семь лет! Они периодически впадают в этакий летаргический сон.

И все-таки странно. Почему все так сложно? Зачем гусеница, куколка? Не есть ли и тут, как и в случае с цикадами, поучительный закон природы: прежде, чем получить способность летать, необходимо пройти суровую «школу жизни», когда ты вынужден жаться к земле, ползать, есть без конца, даже и не помышляя о возможных полетах… И только потом, после длительного периода «размышлений» и перестройки в «куколочном» саркофаге, у тебя вырастут прекрасные, мощные крылья…

Есть над чем подумать!

Итак, бабочки удивительны, прекрасны, таинственны. Однако, увлекшись фотографированием насекомых, я поначалу должного внимания им, надо признаться, не уделял. Почему? Может быть, потому, что они слишком уж пестры, привычно красивы, известны всем? Может быть. Когда впервые заглядываешь в микромир, то привлекает в первую очередь, конечно, то, о чем мы имеем смутное представление и чего обычно с высоты своего человеческого роста не замечаем или замечаем, но игнорируем, а еще хуже — относимся предвзято и с недоверием. Позже я понял, правда, что дело не только в этом. Хорошо сфотографировать известное и привычное гораздо труднее, чем то, к чему мы еще не успели привыкнуть. К тому же бабочки чутки, подобраться к ним на близкое расстояние не так просто. И я с удовольствием и легкостью фотографировал спокойно позирующих пауков, клопов, наездников, тлей, слизняков, улиток. И еще гусениц. Гусениц особенно. Они были у меня, пожалуй, на втором месте после обладающих индивидуальностью «интеллигентных» ткачей-пауков.

Гусеницы исключительно фотогеничны. Они, можно сказать, просто созданы для фотографии. Дело тут не только в том, что они ползают достаточно медленно и позволяют приближаться к ним на любое расстояние, хотя это, конечно, немаловажно. Но гусеницы к тому же чрезвычайно пластичны. Позы, которые они принимают, удивительно грациозны, разнообразны, и здесь, пожалуй, никто из насекомых не может с ними сравниться. Кроме того, гусениц обычно достаточно много, и наибольшие усилия тратятся не на поиски их, а на художественные искания — позы, ракурса, фона. Но пожалуй, главное достоинство этих всем известных мохнатых или голых «противных червяков» — их разнообразие и расцветка.

Щедрая к бабочкам природа осталась верной себе и здесь. Честно говоря, я до сих пор так и не знаю, кто же красивее — бабочки или гусеницы? Здесь тоже можно сказать: нет такой краски, нет такого оттенка, которого мы не встретили бы на коже или на волосках гусениц. А сами волоски имеют всевозможную частоту и форму — от редких щетинок или колючек до густой длинноворсовой шубы, кисточек, плюмажей, фестонов, «страусовых перьев», завитых «усов». Есть гусеницы, похожие на шкуру рыжей лисицы или чернобурку, есть просто мохнатые, а есть аккуратно причесанные, есть «бархатные», «кожаные», «дерматиновые», «замшевые», есть угольно-черные, а есть виноградно-прозрачные, даже медовые. У некоторых — острый рог на заднем конце туловища, а у других два рога на голове, у третьих — мясистый вырост на спине, похожий на паровозную трубу, у четвертых — нечто вроде гребня. Есть одноцветные, а есть поперечнополосатые, продольнополосатые, пегие, усыпанные аккуратными мелкими точками, бородавками, глазками, звездочками, крестиками и даже… «египетскими иероглифами» (Клеофона блаттариэ). Есть гусеницы-актеры, которые при встрече с предполагаемым врагом изображают из себя «вопросительный знак», «сухой древесный сучок», «змею», «собачку», «дракона», ни на что не похожее чудовище… Есть такие, которые в минуту опасности издают сильный запах, выпускают пахучую струю, плюются и даже пищат (гусеница бабочки мертвая голова). Здесь, как и в отношении бабочек, можно говорить не только о покровительственной, отпугивающей, предупреждающей, мимикрирующей окраске, но и о соответствующем поведении. Все это имеет для гусениц еще большее значение, потому что крыльев они не имеют, быстрых ног тоже, врагов же у них, пожалуй, больше, чем у любых других насекомых. Не случайно помимо всего прочего природа снабдила бабочек такой большой плодовитостью.

Я не хочу распространяться сейчас о вреде и пользе бабочек и их гусениц в народном хозяйстве, об этом потом. Скажу только, что есть несколько видов, которые, сильно размножаясь в отдельные годы, приносят огромный вред садам, огородам, лесам. Таковы сибирский, походный и непарный шелкопряды, кольчатый коконопряд, американская белая бабочка, монашенка, озимая совка, боярышница, капустная белянка и капустная совка, яблоневая плодожорка, некоторые бражники, медведицы, моли. Но в защиту бабочек должен обязательно добавить, что, во-первых, среди громадного количества видов бабочек вредных всего около полутора процентов, а во-вторых, не всегда перечисленные виды приносят ощутимый вред, а лишь в годы необычайно массового размножения. Большинство же этих летуний просто полезны как опылители растений, как производители шелка и… как украшение лесов, полей, музеев и коллекций. Не говоря уже о той огромной роли, которую чешуекрылые, как, впрочем, и все другие насекомые и вообще животные, играют в сложившихся за тысячелетия природных процессах.

Помните рассказ Брэдбери «Сафари во времени»? Ведь путешественник в прошлое случайно загубил всего-навсего одну небольшую бабочку… А что из этого вышло? (Тем, кто не помнит, напомню: вышло очень плохо. Мир из-за гибели этой бабочки стал гораздо хуже, чем мог бы быть, жизнь людей стала тусклой и безрадостной…)

Итак, гусеницы великолепны. Самые красивые из них — это, на мой взгляд, волнянки, стрельчатки, некоторые капюшонницы, совки. И тут мы опять сталкиваемся с таинственным.

Бабочки, которые выводятся из совершенно потрясающих по красоте гусениц, невзрачны. И наоборот. Из толстого голого зеленопятнистого червяка выводится изящнейший, благороднейший Махаон или еще более эффектный Подалирий. Здесь есть, конечно, свои отступления от правил, но тем не менее странная закономерность поражает.

Помню, как я впервые увидел гусениц волнянок: яркие, пестрые, с какими-то щеточками, плюмажами, фестонами, как будто бы готовые к карнавалу, причем одетые не просто ярко и броско, но изысканно, со вкусом. Какие же небесные создания должны выйти из столь прекрасных личинок? Вовсе нет. Серенькие, невзрачные, мелкие. Этакие простенькие золушки…

И наоборот. Из двух похожих друг на друга толстых зеленых червяков могут вывестись совершенно разные яркие феи.

Ну так и кажется, что, понаделав огромное количество бабочек разных пород, природа вдруг спохватилась: а все ли получились достаточно красивы? И гусеницам тех бабочек, которые получились довольно скромными, дала самый прекрасный наряд.

А может быть, в назидание нам, людям, природа еще раз на примере бабочек продемонстрировала, что Золушкам есть на что надеяться, главное — это не падать духом, а Принцессам лучше бы не гордиться чрезмерно — неизвестно еще, что там, впереди?

Если же еще подумать по этому поводу и вспомнить, как все же прекрасны ночные, невзрачные на первый взгляд, «серенькие» бабочки, то приходишь к мысли: Золушек, как таковых, вообще нет. Как и Принцесс. Все зависит от того, как смотреть.

…Я нашел ее на бурьяне, на пустыре Измайловского парка, уже осенью, в сентябре. Почти никаких насекомых не было, я ходил, скучая, и вдруг увидел нечто желтополосатое. Прекрасная гусеница! И, как и мегарисса в Подушкине, она напомнила юность, пионерский лагерь, но только не страхи, связанные с мегариссиным «жалом», а совсем-совсем другое… Был в нашем лагере записной красавец по фамилии Дранин. Не только девочки старшего отряда были от него, как говорят, «без ума», но и молоденькие вожатые. И не только с девушками Дранину везло. Я ведь вот специально собирал разных жуков и гусениц, а Дранин так, от нечего делать решил однажды помочь мне. И что же вы думаете? В первые же минуты поиска прямо на лагерном участке он нашел гусеницу, которой я никогда раньше не видывал. Бархатную, желто-полосатую, с розовой головой. Это была, как я определил потом, через много лет, гусеница бабочки огородная совка…

И вот теперь, в сентябре, когда вокруг было по-осеннему пусто и скучно, она вдруг сама собой попалась мне на глаза. С каким-то странным чувством я приблизился к ней и ждал, когда выйдет из-за облачка солнце. Очень яркой казалась она на бурьяне. Неуместной. Когда солнце выглянуло, я начал фотографировать. Да, повезло. Пусть с опозданием… Глядя с близкого расстояния, поневоле начинаешь очеловечивать этих маленьких тварей, и теперь мне казалось, что Тигра кокетничает перед объективом. Иначе как объяснить ее весьма грациозную позу, когда она приподняла верхнюю часть тела, наклонила розовую головку и, похоже, принялась охорашиваться, как это делают кошки, покусывая шерсть у себя на груди и животе? Даже закусывала листом перед моим объективом она не просто и методично, как это делают все гусеницы, то есть сверху вниз, а как-то лихо кланяясь, с налета, как птица клювом, словно демонстрируя мне свой темперамент и грацию.

Все же, помня урок, который преподнесла нам с Викой «София Лорен», вернее, не она сама, а пленка, которая оказалась недоброкачественной, отчего великолепные снимки гусеницы ольховой стрельчатки не получились, я решил взять Тигру с собой. Уже вечерело, маловато света, и можно будет повторить съемку завтра, во дворе. Я посадил Тигру в бумажный пакет и нарвал веник любимого ею бурьяна.

И Тигра поселилась в моей комнате в большой банке. Она, по-моему, неплохо чувствовала себя, ела бурьян, который сохранял свежесть, потому что стоял в воде, и всегда издалека было видно в банке ее продольно-полосатое тело. Но однажды произошло нечто странное.

Вика не видела Тигры. Я по телефону, правда, сказал ей о том, что нашел очень интересную гусеницу — «почти как „София Лорен“, только не с поперечными полосами, а с продольными и без перьев, но зато с розовой головой…» И обещал показать, добавив, что Тигра живет у меня дома в банке.

Встретившись через некоторое время, мы с Викой из-за чего-то повздорили. Это была неприятная и, увы, не первая наша ссора. Что-то у нас с Викой в последнее время разладилось… Когда входили в комнату, я, чтобы найти какую-нибудь нейтральную тему, сказал:

— Ладно, так уж и быть, сейчас покажу Тигру.

Не удержался от этого «так уж и быть», и чуть не началось все снова, но на этот раз, слава тебе, господи, обошлось.

Однако показывать Вике красивую гусеницу мне не хотелось. Хотите — смейтесь, но обстоятельства, при которых я ее нашел, и поведение Тигры перед объективом как-то по-особенному настроили меня к этому созданию. Намек какой-то виделся мне в связи с ее находкой, подсказка судьбы, и подсознательно чувствовал я, что показывать ее Вике нельзя, что мысли мои в связи с находкой ее не случайны, что какая-то разгадка моего состояния в последнее время и наших с Викой взаимоотношений — в этом. Но обещал так обещал… И я взял со стола банку.

Тигры в банке не было. И Вика, и я — мы оба так и сяк вертели банку перед яркой лампой, но, кроме бурьяна, не видели ничего. Нет, этого просто не могло быть, ведь, уходя только час назад, я видел ее! А банка надежно закрыта марлей с резинкой, в марле нет дырок, выползти она никак не могла. Может, окуклилась? Я все еще не остыл от ссоры и злорадно подумал: «Вот тебе, Вика, знай, как со мной ругаться!»

— Да нет же! — сказал я вслух. — Такого не может быть!

Я положил на стол лист бумаги, снял с банки марлю, тщательно осмотрел марлю со всех сторон, потом начал вынимать из банки одну за другой ветки бурьяна. Тигры не было. И куколки не было. Черт побери… Я потер глаза и ущипнул себя за ногу. Не помогло. Впрочем, я вообще не понимаю, как может помочь то, что вы себя щиплете, ведь если вы спите, то и щипок ваш будет во сне, боль во сне. Но я все-таки ущипнул.

Вытащив и внимательно осмотрев все до одной веточки, я осторожно высыпал труху, которая скопилась на дне, перебрал и ее, осмотрел банку изнутри и снаружи. Ничего полосатого, ничего ползающего! И куколки нет.

— Давай искать на полу, — сказал я Вике. — Может, она все-таки вылезла?

Мы осмотрели пол. И стол тоже. Мы тщательно исследовали место, где банка с Тигрой стояла. Пусто. Вика заскучала. В ее красивых серо-голубых глазах опять появилась какая-то отчужденность. Надоели ей мои непонятные фокусы. Она, конечно, верила мне, что гусеница была (как не верить!), но ее не слишком волновало то, что Тигра исчезла. Хотя она и старалась все-таки этого не показать.

— Нет, Вика, такого просто не может быть. Ведь час назад я видел ее. Давай пересмотрим траву вместе. Дело даже не в гусенице, — сказал я, уже забыв о ссоре, но не отделавшись от непонятного торжества. Скучно было бы в простом, как дважды два, мире!

Итак, мы принялись внимательно осматривать каждую веточку вместе. Осмотренные я аккуратно складывал в банку.

Тигру мы так и не нашли. И все же я опять накрыл банку марлей. И укрепил марлю резинкой.

…Но и эта наша встреча прошла так же, как проходили они в последнее время. Мы оба как будто усиленно пытались что-то сохранить и делали вид, что все хорошо, все как раньше…

Перед уходом Вика по обыкновению долго смотрела на себя в зеркало, поворачивая лицо то так, то этак, добиваясь максимального эффекта.

— Ну, где же твоя Тигра? — сказала она, взяв банку со стола и повертев ее перед лампой торшера. — Уползла?

— Да, — сказал я. — Уползла, наверное.

Когда, проводив Вику, я возвращался домой, то почему-то даже не сомневался. Войдя в комнату и взяв банку в руки, я, как всегда, тотчас увидел Тигру. Ее нельзя было не увидеть: она сидела на ветке бурьяна на половине высоты банки и ее предостерегающая яркая окраска бросалась в глаза. Правда, она была какая-то вялая и слегка похудевшая…

Плохо, когда люди ссорятся!

И все-таки: почему же мы не могли ее отыскать?

Поразмыслив, я пришел к выводу, что скорее всего мы оба смотрели на Тигру, но не видели ее. Помните, я не хотел показывать ее Вике из-за нашей ссоры? Наверное, было у меня что-то вроде самогипноза, а Вике передалось?

Иначе что же еще?

Тигра вскоре благополучно окуклилась. Всю зиму в форме маленькой бурой сигарки пролежала куколка на дне банки, в трухе, и то ли в феврале, то ли в марте из нее вывелась невзрачная буроватая бабочка. Ничего тигриного в облике! Золушка, да еще скромнейшая из скромных. Маленькая, робкая, ночная…

Только при близком и очень внимательном рассмотрении виден был необычайно красивый, оригинальный узор на ее шелковистых крыльях.

Благодаря слайдам я теперь стал сотрудничать в журналах, ездить в командировки и экспедиции. Джунгли во дворе по-прежнему оставались ареной странствий, как и Измайловский парк и Подушкино, однако география моих путешествий расширялась…

Весной 1972 года я получил долгожданное письмо из Молдавии от селекционера грецкого ореха И. Г. Команича. Иван Георгиевич писал, что орех расцвел и я могу приезжать.

Нужно было ознакомиться с работами по селекции грецкого ореха, сфотографировать уникальную коллекцию его плодов, самого Ивана Георгиевича, а также мужские и женские цветки удивительного дерева с красивым латинским названием Югланс регия.

В редакции мне завидовали: конец апреля, в Москве лишь недавно сошел снег, а в Кишиневе весна, должно быть, в самом разгаре. Я и сам был рад: в Молдавии еще никогда не бывал, и в Ботаническом саду можно будет вдоволь попутешествовать с фотоаппаратом, заряженным цветной обратимой пленкой.

Первое разочарование настигло уже в аэропорту Кишинева. Когда садился в Ил-18 во Внукове, под Москвой, моросил дождь и было холодно. А когда через два часа спускался по трапу на молдавскую землю, то было ощущение, будто мы никуда и не летели: такой же дождь, такой же холод. Только строения аэропорта другие. К вечеру прояснилось и слегка потеплело, но все равно было холоднее, чем в двадцатых числах апреля в подушкинских джунглях, где я вовсю уже фотографировал на подсыхающей, хотя и голой земле перезимовавших, разбуженных солнцем бабочек — лимонниц, углокрыльниц «С-белое», Ванессу Ио — павлиний глаз… Правда, каштаны стояли в полном цвету и кишиневские тополя и газоны были густы и зелены, как летом. В гостинице сказали, что хорошая погода началась в марте, а в апреле жара доходила до тридцати. Так уж мне просто не повезло.

На другой день с утра мы с Иваном Георгиевичем встретились в Ботаническом саду. Под сереньким дождиком медленно расхаживали по тропинкам среди больших ореховых деревьев с характерной круглящейся кроной, в которой странными культями белели пергаментные пакеты-изоляторы. Они надеваются на готовые к опылению или уже искусственно опыленные женские соцветия для того, чтобы на них не попала с ветром чужая пыльца и сохранилась чистота селекционного опыта.

Пасмурная погода угнетающе действует на меня. К тому же, глядя на мокрые кусты и деревья, я думал, что ничего интересного там не может прятаться — те же насекомые, что и у нас в средней полосе, никакой экзотики, а я-то надеялся… Единственное, что хоть немного утешило, — большие земляные улитки, довольно бойко ползающие по тропинкам. Они-то чувствовали себя в эту погоду как раз превосходно. Как ни странно, снимки рогатых улиток, сделанные без солнца, чуть ли не под дождем, получились…

Фотографировать цветы ореха и Ивана Георгиевича за работой было нельзя. Оставалось надеяться, что из семи дней, отпущенных мне журналом, выдастся хоть один солнечный. Мы расстались с Команичем в надежде, что этот день, может быть, выпадет на завтра.

И действительно. С утра небо было пронзительно синим, я взял тяжелую фотосумку, десяток пленок и отправился в Ботанический сад.

До чего же все меняется при свете солнца! Зеленые дебри, которые вчера казались унылыми, пустыми, сегодня ожили, я увидел, что в саду во множестве цветут сливы, поздние яблони, алыча, боярышник. А в траве ослепительными солнечными крапинами светятся одуванчики. Неизвестно откуда появились пчелы, шмели, мухи.

С бабочками было хуже. Иван Георгиевич сказал, что, как видно, первая волна бабочек сошла, потому что совсем недавно он видел не только белянок, которые летали и садились на свежие одуванчики и сейчас, но и каких-то красных и желтых — каких, он не знает, не специалист. И это было второе разочарование.

Цветы грецкого ореха — Югланс регия, а также ближайших родственников его — серого ореха и ореха Зибольда — по-своему очень красивы. Хотя красота им вовсе не нужна, потому что опыляет их ветер, а не насекомые, ветру же все равно. Правда, они мелковаты: чтобы разглядеть как следует, нужно рассматривать с близкого расстояния, а снимать с кольцами. Особенно эффектно женское соцветие ореха Зибольда — «соборная люстра, поликандр», по выражению И. Г. Команича. Каждая свеча люстры — разросшийся двуязычный мохнатый пестик, окрашенный в ярко-малиновый цвет.

Мужские же цветки — длинные, болтающиеся на ветру сережки сантиметров пятнадцати. На них во множестве кормятся пчелы и мухи, опять же даром, без всякой пользы для дерева собирающие пыльцу.

И вот, когда, сделав снимки Ивана Георгиевича за работой, а потом и женских цветков ореха, я перешел к сережкам, чтобы запечатлеть для читателей журнала и их, справа от меня, над маленькой поляной, которую ограничивали высокие кусты спиреи и молоденькие тополя, спланировала большая бабочка. Она летела быстро, плавным, стелющимся полетом, была довольно светлая, но я сразу понял, что это не белянка. Большая…

Волнуясь, я сделал несколько осторожных шагов в том направлении, куда бабочка летела, и увидел ее сидящей на листьях спиреи.

Подалирий!

Чтобы вы могли понять мое волнение, скажу, что хотя я и занимался съемкой насекомых уже довольно долгое время и количество моих цветных диапозитивов измерялось тысячами, однако Подалирия у меня не было. Я не только не снимал его, но и не видел живым ни разу. И если об Аполлоне, как и о некоторых других редких бабочках, я мечтал, то о Подалирии почему-то даже и мечты не было. Не знаю почему, но он казался мне этаким архаизмом. Подалирий — ближайший родственник Махаона, но отличается от него, по-моему, принципиально: стиль окраски его крыльев совершенно другой, строгий, классический. На мой взгляд, он гораздо ближе к тропическим парусникам, чем Махаон.

Может быть, особенное отношение к нему возникло еще и потому, что в пленившем меня когда-то отрывке из книги Аксакова «Детские годы Багрова-внука» — «Собирание бабочек» — автор с особенным волнением описывал поимку именно этого Кавалера, считая ее чрезвычайной удачей. Кроме всего прочего, я понимал, что события, которые описаны в книге, происходили очень давно и с тех пор фауна бабочек изменилась, конечно же, не в сторону увеличения. А Подалирии, которые раньше в окрестностях Москвы встречались довольно часто, теперь там почти совсем исчезли.

Так что не было ничего удивительного в том, что, увидев наконец впервые в жизни так близко сидящего Подалирия, я очень заволновался. Он сидел низко, и я уже был от него на достаточном расстоянии. Успел даже отметить, что окраска его очень резкая, бросающаяся в глаза…

Нет, он не улетел в самый решающий момент. Просто я вдруг вспомнил, что как раз только что фотографировал на сережке пчелу и между корпусом и объективом фотоаппарата было навинчено столько переходных колец, что я мог бы снять сейчас лишь одну изящно перевитую шпору бабочки, но никак не всю ее целиком. Что делать? Самое главное, что, даже если бы я молниеносно вывинтил объектив и убрал кольца, все равно снять Подалирия целиком не смог бы: нужно было менять объектив. Можете себе представить мою досаду. Я стоял и смотрел, а он сидел в очень удобной для съемки позе и терпеливо ждал.

«Хоть рассмотреть как следует, — подумал я в отчаянии. — Может быть, портрет снять?»

Но рассмотреть как следует и снять «портрет» я не успел. Он плавно снялся с листьев спиреи и, всего только раз взмахнув великолепными крыльями (недаром родовое название его — парусник), переместился на лист молодого тополя на высоте метров трех над землей. Как и большинство бабочек, Подалирий питается нектаром цветов, и ни на листьях спиреи, ни на тополевом листе делать ему было решительно нечего. Может быть, именно поэтому мне и казалось, что он не улетает теперь потому, что лукаво и с интересом наблюдает за мной.

Не спуская с него глаз, я наконец вышел из транса и оглушительным шепотом, срывающимся на крик, попросил Ивана Георгиевича, который был метрах в двадцати, поскорее принести мне сумку. Иван Георгиевич, к счастью, тотчас же понял меня и, осторожно ступая, выполнил мою просьбу.

По-прежнему не спуская глаз с бабочки, словно стараясь загипнотизировать ее, я ощупью сменил объектив.

Теперь я был во всеоружии. Но Подалирий сидел высоко и, по всей вероятности, не собирался спускаться.

Наконец он легко вспорхнул и скрылся за верхушками тополей.

Сколько я ни ходил в поисках исчезнувшей бабочки, сколько ни всматривался до рези в глазах, Подалирия нигде не видел. Иван Георгиевич и его помощница Лида отвлеклись от своей работы, вместе со мной внимательно оглядывали окружающие деревья, кусты, траву с ярко желтеющими одуванчиками. Все напрасно.

Оставив Ивана Георгиевича и Лиду, я отправился в путешествие по саду. Сад был в цвету. Темно-розовые и белоснежные яблони, алыча, кремовые актинидии, сливы. Внизу одуванчики, зонтичные… Конечно, на цветах и в траве могли оказаться любопытнейшие маленькие создания, но мне даже не хотелось приседать и ползать, повсюду я искал глазами только его. Еще раз отметил, что с бабочками на редкость плохо. Одно цветущее дерево, кажется слива, пользовалось такой популярностью у мелкой крылатой братии — пчел, шмелей, ос, мух, что жужжание и гудение слышалось в десяти шагах, однако я не нашел на нем ни одной бабочки. Только над одуванчиками порхали белянки, да и то, насколько я мог разглядеть, лишь трех видов: горошковая, репная и капустная. Больше ничего. Даже обычных в подмосковных лесах крапивниц, «С-белого», голубянок, лимонниц, даже резедовых белянок не было. Не верилось, что я действительно видел час назад Подалирия. Проходил по саду часов до трех, устал, но ничего интересного так и не встретил.

За обедом я прожужжал Ивану Георгиевичу уши о Подалирии. Я рассказал, что уже несколько лет занимаюсь фотографированием этих созданий, но не встретил Подалирия ни разу. Я говорил, что дело даже не в том, что эта бабочка очень ценна, редка в наших краях теперь, а в том, что мне почему-то никогда не попадалась эта красивая крупная бабочка из тропического семейства, а тут вдруг — ни с того ни с сего и улетела тотчас. И главное, странно: больше никаких красивых бабочек нет. Ну если одна была, так, значит, время для них сейчас подходящее, почему же я больше-то не встретил, не одна же она у них в саду!

Иван Георгиевич терпеливо слушал, и я видел, что он меня действительно понимает. Он ведь коллекционер, собирает разновидности грецкого ореха по всей Молдавии и даже за пределами ее, а его коллекция ореховых плодов вызвала восхищение участников симпозиума селекционеров в Москве, почему, собственно, меня к нему и прислали. Еще он сказал, что читал в научно-популярном журнале, будто во Франции экземпляр редкой тропической бабочки стоит дороже, чем цветной телевизор. А я ответил, что да, это так, но что фотография той же бабочки, снятой в естественных условиях, стоит, наверное, еще дороже и что главная ценность, конечно, не материальная.

— Ну, может быть, завтра удастся встретить, — успокаивал меня Иван Георгиевич. — Только бы погода не испортилась, самое главное. Я завтра вам помогу. Лида тоже переживала за вас…

В гостинице в одном номере со мной еще накануне поселился ингуш Магомет Ахильгов. Мне он еще тогда понравился. Приветливый без назойливости, интеллигентный. «Интеллигентный» переводится с латинского как «понимающий». И действительно, Магомет и не думал смеяться, когда я с горечью рассказал ему об улетевшей бабочке. Он искренне посочувствовал мне и пригласил приехать как-нибудь к нему в гости в Орджоникидзе, там у них будто бы какие только бабочки не летают и, судя по его описанию, даже Аполлоны есть. Адрес Магомета я записал, но насчет Подалирия, конечно, не успокоился.

Ночью приснился мне любопытный сон.

Как будто бы я командир отряда космонавтов, а космические полеты — это уже обычное дело. И вот одна космонавтка из нашего отряда, Наташа, заболела вдруг особенной болезнью — космическим неврозом. То есть страхом одиночества в космосе. А заболела она очень не вовремя, потому что как раз должна была лететь на Бурую планету, с тем чтобы везти туда с Земли Голубую бабочку. На Бурой планете как будто бы вообще не было никакого цвета, кроме однообразно бурого, а Голубая бабочка — посланец Земли — должна была положить начало рождению всех цветов спектра.

И вот единственная женщина в отряде, Наташа, так не вовремя заболела.

А единственный, кто имел право заменить Наташу в благородной акции по спасению одноцветной Бурой планеты, — это командир. То есть я. Хотя неизвестно было, получится ли у меня… Дело в том, что истинная помощь должна быть лишена всякой корысти и агрессии. Малейшая агрессивность, малейший страх за себя мог свести на нет всю акцию по спасению: истреблен был бы корабль, уничтожена и команда. А Бурая планета стала бы еще более бурой. Вот почему бабочка, вот почему женщина…

Но лететь все же пришлось мне.

Всю дорогу я настраивал себя на добрый, самоотверженный лад. Прилетел. Спокойно открыл люк ракеты, не спеша ступил на бурую поверхность. На мне был бурый скафандр, в руках у меня была бурая коробочка. Спокойно, с улыбкой я открыл ее. Голубая бабочка весело выпорхнула и ослепительным голубым огоньком полетела вдоль бурой лощины, под серым, бесцветным небом…

Сначала казалось, что ничего не произошло. Бабочка скрылась, огонек погас, и вокруг было по-прежнему все бурое до горизонта, а небо уныло-серое. Но внезапно я почувствовал: что-то случилось. Что-то едва уловимое, я мог и ошибиться. Я стоял в растерянности. И вдруг… на бурых склонах лощины, на склоне ближайшей горы и дальше, дальше, до горизонта, появились голубые проблески. Все пришло в движение. А вот уже и красный, желтый, зеленый…

Как правильно поняли земные ученые, среди бурых планет Вселенной были такие, которые кичились своей буростью. Там эксперимент с Голубой бабочкой, конечно же, не прошел бы. Но некоторым, по догадкам земных ученых, давно наскучило быть бурыми, и оставались они такими потому только, что не знали, что такое цвет. Увидев прелестную и совершенно неопасную для нее Голубую бабочку, Бурая планета расцвела.

Уникальный в истории космических экспедиций эксперимент удался. А я, стоя на расцветающей планете, испытал такую огромную радость, что от нее и проснулся.

Ощущение сна было, естественно, очень оптимистическое, однако я вспомнил о Подалирии и загрустил. Одно было хорошо: небо опять пронзительно синее.

Мы с Иваном Георгиевичей договорились, что в случае ясной погоды я сначала прихожу к нему в академию, чтобы сфотографировать коллекцию ореховых плодов, а затем мы вместе едем в сад, где я посвящу весь день поискам Подалирия. Вчера за обедом я вспомнил, что видел фотографию именно такой бабочки в альбоме польского фотографа Леха Вильчека. Там она была снята сидящей на цветах сирени. Иван Георгиевич сказал, что у них в саду есть целая плантация сирени, правда маленькая, но зато многих сортов, и сейчас она как раз в цвету. Туда он и обещал меня проводить.

Итак, я приехал в академию, снял коллекцию, потом смотрел в темной комнате диапозитивы, которые показывала сослуживица Ивана Георгиевича. А на воле тем временем похолодало, поднялся сильный ветер. Даже когда мы фотографировали коллекцию, для чего вынесли ее из помещения, я почувствовал, что ветер силен. А когда после всего вышли и направились в сад, ветер уже сделал свое черное дело — нагнал мелкие облачка и муть. Все же я надеялся, что хоть час-другой сносной погоды в саду мы застанем, а там, глядишь, и облачка разойдутся, бывает ведь.

Когда мы вошли в сад, начал накрапывать мелкий холодный дождь. Правда, в тучах были разрывы — на них я и надеялся, но, конечно, от утреннего бодрого настроения не осталось и следа. Чувствовал я, что последний раз снимаю перед отъездом, хотя и осталось от командировки три дня, но что-то не похоже было, что погода опять наладится. Чуть не до слез обидно, лучше бы я этого Подалирия не встречал. Уехал бы теперь в Москву спокойно, и дело с концом. Материал для очерка ведь уже собран.

Иван Георгиевич от души сочувствовал мне, он даже рассказал для утешения историю с одной необычайной разновидностью грецкого ореха, имеющей мелкоразрезные листья, которую он вовремя не отметил в каком-то лесу, а теперь вот потерял. Легко понять, что это действительно утрата, потому что наверняка та разновидность имела еще какие-то оригинальные свойства, возможно очень важные для селекции.

Но что мне такое утешение?

И уже скорее из упрямства, просто для очистки совести, чтобы потом можно было считать, что сделал все, что только можно было, я настроил свой аппарат, навинтив телеобъектив с переходными кольцами, и мы с Иваном Георгиевичем вышли из его лабораторного сарайчика прямо под крапающий дождь. Крапал он слегка и иногда переставал, а на западе, откуда дул ветер, все-таки видно было несколько голубых полос.

Для начала мы отправились на старое место.

— Волк возвращается на место, где овцу видел, — пошутил Иван Георгиевич.

А я с грустью подумал, что, если мы даже каким-то чудом сейчас «овцу» и увидим, все равно фотографировать нельзя будет, темно. И дождик идет. Фотоаппарат пришлось спрятать под плащ.

На старом месте, конечно, Подалирия не было, хотя, когда мы туда подошли, дождь перестал.

— Ну что, пойдемте к сирени? — мужественно спросил благородный Иван Георгиевич.

Плантация сирени в Ботаническом саду была размером приблизительно двадцать на пятьдесят метров. Здесь действительно произрастали разные сорта и сирень была в самом цвету, но, еще только подходя к ней, мы увидели два легковых автомобиля. Микроплантация колыхалась от орудующих в ней людей, а вдоль нее расхаживал сторож с ружьем, обычно охраняющий подопытную сирень от посягательств.

— Наш цветочный селекционер в отъезде, вот они и… — с досадой сказал Иван Георгиевич.

А я понял, что испробован последний шанс. Даже если в эту невеселую погоду Подалирии и вздумали бы полакомиться сиреневым нектаром, что, конечно, весьма сомнительно, то и тогда компания любителей цветов давно распугала их.

Снять разве что какие-нибудь махровые цветочки крупным планом?

Когда мы подошли к сирени, несколько человек вышли с охапками и приветствовали Ивана Георгиевича и меня как столичного журналиста. Они сказали, что сирень нужна для парада физкультурников, который состоится завтра, 1 Мая.

— Бабочку большую не видели здесь? — спросил я, и все, разумеется, приняли это за шутку. Посмеялись весело.

Когда Иван Георгиевич объяснил им, что я, собственно, не шучу, что мы действительно ищем бабочку — сфотографировать для журнала, они еще раз, хотя и по-другому уже, посмеялись, но сказали, что бабочки вряд ли будут летать в такую погоду.

О том же мы спросили у сторожа. Он тоже не видел.

Иван Георгиевич отправился в дебри сирени, чтобы, раз такое дело, тоже сломать несколько веток, а я, скучая, пошел вдоль плантации, потом вошел в нее, стараясь не наткнуться на кого-нибудь. Никакой живности на тяжелых душистых кистях, естественно, не было; я принялся выбираться из ароматных кустов и, перед тем как сделать последний шаг на дорожку, оглянулся. И увидел Подалирия.

Сначала я не поверил своим глазам и, помню, даже тряхнул головой. Бабочка не исчезала. Она сидела, крепко вцепившись в светло-лиловую кисть, раскачиваясь вместе с ней на ветру, плотно сложив крылышки, и выглядела очень неуместной здесь — неправдоподобно экзотичной и угловатой. И очень красивой. Я все-таки еще не расстался с мыслью, что это галлюцинация, и хотя сделал несколько совершенно бессмысленных поспешных снимков — бессмысленных потому, что бабочку сильно качало, — но громко позвал Ивана Георгиевича, считая, что если уж мне начало мерещиться, то Иван Георгиевич, человек вполне трезвый и заслуживающий доверия, скажет, что происходит на самом деле. Раньше Ивана Георгиевича подошел один из собирателей сирени, и он — человек, чья трезвость совершенно не вызывала сомнений, — подтвердил, что да, бабочка действительно сидит. Потом Иван Георгиевич, а за ним и сторож с ружьем подтвердили то же самое.

Подалирий сидел на высоте метра над землей, так что мне даже пришлось слегка наклониться, фотографируя. Сделав серию снимков теперь уже с большей тщательностью, я понял, что он пока, видимо, не собирается улетать. Во-первых, солнца нет, а во-вторых, ветер. Погода нелетная. Похоже было, что даже наша возня вокруг его не пугает. Одно было плохо: крылья были сложены домиком, да так компактно, что верхние спрятались за нижние, так что он в общем-то и на себя не очень похож. Как же заставить его распахнуть крылья?

Поприседав и покланявшись около Подалирия минут пятнадцать, нащелкав его с разных сторон, я посмотрел наконец на небо и увидел, что тучи движутся и скоро будет просвет. Когда солнышко выглянуло — не полностью, правда, сквозь мглу, но это даже и хорошо, иначе он мог бы и улететь, — бабочка слегка переместилась на сиреневой кисти, как будто бы для того, чтобы мне было удобно снимать, и распахнула крылья. Оставался ветер, но и он вдруг стал тише. Иван Георгиевич со своей стороны тоже помогал мне: стоял рядом и, распахнув плащ, сдерживал таким образом воздушный поток. Чтобы мне было удобней стоять или, может быть, даже сидеть, Иван Георгиевич нашел где-то и принес деревянный ящик.

В общей сложности я провел рядом с Подалирием около двух часов. Наконец-то рассмотрел его как следует. Толстое обтекаемое тельце с продольными черными и белыми полосами напоминает тело дельфина. Однако, снятый с приподнятыми крыльями на сиреневых цветах в определенном ракурсе — снизу и сбоку, он кажется парусным фрегатом, несущимся по пенистым сиреневым волнам. Паруса-крылья светло-желтые, с поперечными темными полосками и темной каймой. Они своеобразно вырезаны — угловато и резко. На заднем конце задних крыльев — синие проблески на темной кайме и два синих пятна, сверху окаймленные широкими ярко-оранжевыми полосками: бирюзовые «глаза» с пшеничными «бровями». И все-таки самое оригинальное, самое любопытное и непонятное — это, пожалуй, две шпоры, скорее даже косицы: тонкие, длинные, со светлыми кончиками. Они элегантно с непонятной целью перевиты. Облик бабочки создает ощущение своеобразной, «породистой» красоты и стремительности. Однажды в электричке я увидел броское, очень красивое женское лицо: смуглое, худое, слегка скуластое, с большими ярко-голубыми глазами и тонкими черными бровями, резко изломанными. Поразительно выделяясь в толпе, оно казалось нездешним, не от мира сего, хотя одета была женщина довольно обычно… Фотографируя теперь Подалирия, я вспомнил о ней.

Истратил я на него почти пять пленок — около двухсот кадров. И имел основания считать, что хоть несколько снимков получатся хорошо, несмотря на недостаток солнца и ветер. Пора было и уходить. Напоследок мы позвали сторожа, и Иван Георгиевич перевел ему на молдавский язык мой вопрос: много ли здесь таких бабочек?

Сторож ответил, что он никогда такой не видел. Может быть, просто внимания не обращал.

И теперь встала передо мной проблема: ловить или не ловить? Вообще-то я никогда не ловлю тех, кого фотографировал. Мне доставляет удовольствие, глядя потом на слайды, думать о том, что те, кто изображен на них, по-прежнему наслаждаются жизнью и свободой, что встреча со мной, таким образом, не была для них роковой. Я считаю, что и между людьми взаимоотношения могут быть именно такими, чтобы, радуясь встрече друг с другом, никто бы ничего не терял. Это и есть, по-моему, настоящее духовное общение, от которого приобретают обе стороны и увеличивается количество красоты в мире.

Но на этот раз, увы, сам не знаю почему, победило во мне чувство собственника. Я осторожно взял бабочку за крылья и с некоторым трудом заставил ее отцепиться от цветов сирени. Уже тогда начала меня мучить совесть, однако я крепко держал бабочку. Она, впрочем, и не думала вырываться…

Иван Георгиевич искренне радовался моей удаче. Он сказал, что по-молдавски это называется «норок» — везение, в некотором смысле счастливая судьба. Магомет Ахильгов и его друг Борис — он вечером пришел к нам в гости — нашли, что бабочка, которую я им показал, очень красивая и, будь у них такая возможность, они с удовольствием использовали бы мои снимки для украшения дамских зонтиков или платков — они по роду своей работы знали толк в этих вещах.

На другой день с утра мы опять встретились с Иваном Георгиевичем, в последний раз перед отъездом. Проговорили до обеда, а днем, зайдя в номер гостиницы, я ошарашенно остановился: моих вещей не было… Чуть позже выяснилось, что я не заплатил, как положено, до двенадцати за следующие сутки и мои вещи просто перенесли в кладовую, где я могу их получить, но все равно у меня закололо сердце: пакет с бабочкой лежал в ящике стола вместе с тетрадью, а теперь его не было.

В кладовой я лихорадочно схватил свою сумку, заглянул в нее. На самом верху вместе с тетрадью лежал смятый пакет.

Но бабочка оказалась совершенно и непостижимо цела.

Партию пленок, снятых в командировке, я проявил не очень удачно, только пленки с Подалирием вышли хорошо.

Осенью я написал Ивану Георгиевичу в связи с очерком о грецком орехе, опубликованным в журнале, и спросил, видел ли он еще в Ботаническом саду такую бабочку.

«Нет, — ответил Иван Георгиевич, — не видел».

Разумеется, он просто не обращал внимания, разумеется, они должны еще там быть…

А фотографии Подалирия пользуются, пожалуй, наибольшей популярностью из всех моих фотографий бабочек и уже были опубликованы несколько раз. Я даже думаю, что они приносят мне счастье. То есть «норок».

Да, почему-то бывает так, что из множества событий, о которых мы мечтаем, какое-то одно вдруг становится самым желанным. И не всегда можно понять, почему.

Ну, например, когда в юности я был еще невежественно жесток и просто так, развлекаясь, занимался рыбной ловлей, мне больше всего на свете хотелось поймать леща.

Не сома, который жил в Круглом омуте и о котором ходили легенды (он будто бы глотает не только утят, но и взрослых уток и даже гусей, а однажды, говорят, схватил вошедшую в воду овцу), не голавля (рассказывали, что они бывают до пяти килограммов весом и, если посидеть с «тюкалкой» на перекате, можно такого вытащить), не шереспера (исключительно сильную, бойкую и красивую рыбину), не старую щуку. Леща! Золотистого, как поднос, широкого. Килограмма на два, не больше. Хватит даже на килограмм. Чтоб ранним утром, в тумане. Когда солнце просвечивает красным пятном, а на реке загадочные плески. И чтобы поплавок сначала качнулся несколько раз, а потом лег бы плашмя. И поплыл медленно. А я бы подсек, и удилище бы согнулось в дугу. И осторожно я вывел бы эту громадину, эту бронзовую печную заслонку на поверхность воды. И лещ, глотнув воздуха, стал бы вялым. А я осторожно подтянул бы его к берегу, а потом шагнул бы в воду и вытащил красавца за жабры. И на руках была бы липкая, остро пахнущая слизь, и прилипло бы несколько золотых чешуй величиной с пятачок. И с силой изгибалось бы в руках мощное плоское тело рыбины. И хозяйка моя, тетя Нюша, узнала бы, что я наконец поймал леща… А щуку мне и не нужно. И легендарного сома не нужно. И голавля. Мне бы леща золотого. В тишине, ранним утром…

Что касается бабочек, то, когда я начал фотографировать их, похожее чувство было не только к Подалирию, но и к Аполлону, Почему к Аполлону? Об этом потом. А пока…

Однажды меня пригласили принять участие в биологической экспедиции Ташкентского музея природы. Она отправлялась в район сырдарьинских тугаев (тугаи — это заросли по берегам рек, текущих через пустыни).

Когда я приехал в Ташкент, выяснилось, что экспедиция отправляется только через неделю. В мучительно долгом ожидании я рассматривал богатейшую коллекцию музейных бабочек и узнал от начальника будущей экспедиции, что гусениц Махаона они обычно насаживают на крючки («сазан на них хорошо берет»), что в тугаях бывает и Подалирий, правда не очень часто, но что летают там во множестве другие бабочки, а некоторые даже похожи на Поликсену. Хотя, может быть, это и не Поликсены. Но они очень, очень красивы.

Вот тут-то я и почувствовал, что в груди у меня вдруг что-то заныло — не иначе как вздумало прорасти зернышко еще одной страстной мечты.

Поликсена, надо сказать, прекрасная бабочка. Судить о ней я мог по тем экземплярам, что видел в московском Зоомузее. Есть в ней, как в Аполлоне и Подалирии, что-то необычайно экзотическое, какая-то многозначительная яркость и угловатость рисунка. Я уже подумывал о ней, хотел специально поехать туда, где они водятся, однако пока не собрался. И вот…

Наконец мы выехали, добрались до Сырдарьи и поселились на ее берегу, по соседству с буйными зарослями тугаев.

В первый же день, несмотря на легкую обалделость от множества новых впечатлений, я вдруг поймал себя на том, что с особенным вниманием разглядываю нескольких белых бабочек, порхающих невдалеке от нашей стоянки… Вернее, они были не белые, а желтоватые, но не приторно-желтые, как лимонницы, а оттенка слоновой кости. Бабочки близко не подпускали, к тому же дул ветер, и если одна из летуний садилась, то и тогда трудно было ее разглядеть, потому что сильно качалась трава. Начальник экспедиции заметил мой интерес и сказал:

— Вот это они и есть. Те, о которых я тебе говорил.

Уже на расстоянии я понял, что это не Поликсены. Но тогда какие же?

Прошло несколько дней. Я уже и жуков-нарывников наснимал, и фалангу, и пчеложуков на цветах кермека, и бабочку Пандору, и туркестанских жемчужных хвостаток, и голубовато-серебристых жуков-слоников, а загадочные желтоватые бабочки все еще близко не подпускали. Вообще-то бабочки очень общительные и любознательные создания, но пугливы, им нужно какое-то время, чтобы привыкнуть.

Я же не торопился пока гоняться за ними, считая, что они никуда не денутся, вполне понимая их первоначальную осторожность.

Но вот прошла первая неделя. Прежде чем, по обычаю, идти в тугаи, я решил наконец заняться бабочками цвета слоновой кости.

Только с одной стороны от нашей палатки, со стороны Сырдарьи, были заросли гребенщика, лоха, чингила и других тугайных растений; с противоположной же стороны и вокруг открывалась бескрайняя гладь пустыни. На площадке рядом с палаткой не осталось ни одного кустика верблюжьей колючки и можно было даже ходить босиком, но вокруг колючка росла во множестве, и не только она, но и похожий на нее парнолистник, цветущий мелкими розовенькими цветами, и полынь, и солянка, и каперсы, и еще какие-то неизвестные мне растения с белыми цветочками, и вездесущая солодка. Загадочные желтоватые бабочки (их было две-три, самое большее — четыре) уже подлетали к нам довольно близко и садились на белые цветочки, на каперсы, на качающиеся под ветром кустики парнолистника или просто на высохшую до твердости глину. Как правило, крылья их были сложены вместе или полураскрыты, и это вполне понятно, потому что, если раскрыть крылья настежь и целиком подставить свое нежное брюшко солнцу, можно изжариться моментально.

Итак, решив, что для близкого знакомства время уже наступило, я взял наизготовку фотоаппарат и начал к одной из бабочек приближаться. Сначала она никак не подпускала меня к себе ближе чем на несколько метров, но потом, как видно, поверила. Наконец я смог ее разглядеть.

Она была прекрасна. Нежные, не гладкие, а как будто бы слегка гофрированные крылья были разрисованы с необычайной тонкостью и изяществом. Чувствовалось, что великий художник наносил свои краски без спешки, без суеты и особенная сдержанность, воздушность рисунка объясняется не скупостью его на краски, а гениальным чувством меры, удивительным вкусом. Все четыре крыла были оторочены с наружной стороны рядом аккуратных черных колец, но не сплошных, а состоящих из микроскопических точек. Они как бы были выполнены углем в стиле пуантилизма, и это не казалось выспренним, потому что сплошные черные кольца были бы слишком грубы для этого воздушного существа. С внешней стороны каждого колечка черный цвет сходил на нет постепенно, внутри же оставался незапятнанный белый круг. Вообще с парадной стороны фон крыльев был белоснежный, а общий оттенок слоновой кости создавался за счет окраски испода, представлявшей собой желтоватую, блеклую, как бы слегка слинявшую или выгоревшую на солнце копию наружного рисунка. Понятно, почему бабочка, садясь, бережно, складывала вместе крылья — она берегла свой рисунок! Но я не до конца описал его. Главная красота создавалась не полуразмытыми кольцами. На переднем, фронтальном крае верхних крыльев четко и ярко выступали по три удлиненных пятна: два угольно-черных и одно, самое крупное, кроваво-красное, отороченное черной каймой. Это последнее пятно, конечно же, было самой яркой частью рисунка, исключительно смелым мазком, но оно было нанесено с такой осторожностью, с таким чувством меры, что не только не нарушало общего утонченно изящного ансамбля, а, наоборот, придавало ему законченность. По нескольку черных и по четыре маленьких алых пятнышка, тоже отороченных черным, было на нижних крыльях… Общее впечатление от бабочки было удивительно светлое, оптимистичное, радостное — никакой трагичности от этого черного с красным! Больше того: казалось совершенно естественным, что это создание родилось именно здесь, в Средней Азии, стране солнца, сухих степей и пустынь, минаретов и мавзолеев, выжженного солнцем камня…

Некоторые энтомологи, в частности Тейер, считают, что «окраска каждого животного выражает собою общее впечатление от окружающей обстановки». К его мнению присоединяются многие ученые и художники. Я с этим согласен! Белизна крыльев той бабочки, легкая размытость, пуантилизм черного рисунка, желтоватая, выцветшая оборотная сторона как бы передавали впечатление от света, жары и открытости этих мест. А умеренная яркость красных пятен, не кричащих, а как бы растворяющихся на общем фоне, дополняющих и оживляющих весь рисунок, — это, конечно же, яркость горячего солнца! Я вообще заметил, что рисунок многих среднеазиатских гусениц удивительно напоминает элементы национальных узбекских, таджикских или туркменских орнаментов. То же можно сказать о раскраске ящериц, змей, пауков. Определенно все это неспроста! Если в случае с животными природа действует сама, то через художников-людей она опять же проводит свою генеральную линию на их рисунках.

Фотографировать бабочку было трудно. Даже когда она привыкла ко мне и начала подпускать, то все равно сидела со сложенными крыльями, не считая, как видно, меня настолько своим, чтобы показать свою красоту. Или опасалась слишком яркого солнца. И все же в конце концов отношения наши настолько сблизились, что я присаживался рядом с ней и, держа сфокусированную камеру в одной руке, пальцем другой осторожненько раздвигал крылья бабочки, надеясь, что хоть ненадолго она оставит их открытыми. Раздвигать крылышки она позволяла. Но почти тотчас сводила их вместе, не понимая, как видно, чего я от нее хочу. Так и не удалось снять ее как следует в первый день. Только с полураскрытыми крыльями…

Лишь через некоторое время мне повезло: я сфотографировал ее не только на голой травинке, но и на бурно цветущем кермеке — растении с мелкими сиреневыми цветами и тонким малиновым ароматом.

Но как она называется, я не знал.

Возвратившись в Москву после экспедиции и листая в Ленинской библиотеке атлас Курта Ламперта, я не нашел очаровательной бабочки в основных таблицах. Наконец, уже потеряв надежду, заглянул в приложение. Знакомый рисунок тотчас бросился мне в глаза. Как всегда, на картинке она, конечно, была не так эффектна, как в жизни, к тому же нарисована в атласе была только половина бабочки — два крыла. И все же я узнал ее. Оказалось, что она принадлежит к аристократическому семейству Кавалеров, или парусников, и находится в близком родстве с Аполлоном, Подалирием, Махаоном и другими, еще более эффектными красавцами, обитающими главным образом в тропиках. Не случайна, значит, изысканная тонкость ее рисунка! И как же, вы думаете, она называлась? Чуткий классификатор дал ей великолепное, очень подходящее название — Гипермнестра гелиос.

Гелиос — бог солнца. А вот что значит «гипермнестра»?

«Гипермнестра (греч.) — одна из Данаид, ослушавшаяся повеления отца и сохранившая жизнь любимому мужу Линкею» — таковы краткие сведения из Мифологического словаря. Маловато…

Обратимся же к книге Н. А. Куна «Легенды и мифы Древней Греции»:

«У сына Зевса и Ио, Эпафа, был сын Бел, а у него было два сына — Египт и Данай. Всей страной, которую орошает благодатный Нил, владел Египт, от него страна эта получила и свое имя. Данай же правил в Ливии. Боги дали Египту пятьдесят сыновей, Данаю же пятьдесят прекрасных дочерей. Пленили своей красотой Данаиды сыновей Египта, и захотели они вступить в брак с прекрасными девушками, но отказали им Данай и Данаиды. Собрали сыновья Египта большое войско и пошли войной на Даная. Данай был побежден своими племянниками, и пришлось ему лишиться своего царства и бежать. С помощью богини Афины-Паллады построил Данай первый пятидесятивесельный корабль и пустился на нем со своими дочерьми в безбрежное, вечно шумящее море».

Далее легенда повествует о том, как долго плавал корабль Даная, как пытался отец спасти своих дочерей от замужества, как хотел помочь ему Пеласг, царь Арголиды. Но ничего не вышло.

«Гибель принесло Пеласгу и жителям Арголиды решение оказать защиту Данаю и его дочерям. Побежденный в кровопролитной битве, принужден был бежать Пеласг на самый север своих обширных владений. Правда, Даная избрали царем Аргоса, но, чтобы купить мир у сыновей Египта, он должен был все же отдать им в жены своих прекрасных дочерей.

Пышно справили свадьбу свою с Данаидами сыновья Египта. Они не ведали, какую участь несет им с собой этот брак. Кончился шумный свадебный пир; замолкли свадебные гимны; потухли брачные факелы; тьма ночи окутала Аргос. Глубокая тишина царила в объятом сном городе. Вдруг в тиши раздался предсмертный тяжкий стон, вот еще один, еще и еще. Ужасное злодеяние под покровом ночи свершили Данаиды. Кинжалами, данными им отцом их Данаем, пронзили они своих мужей, лишь только сон сомкнул их очи. Так погибли ужасной смертью сыновья Египта. Спасся только один из них, прекрасный Линкей. Юная дочь Даная, Гипермнестра, сжалилась над ним. Она не в силах была пронзить грудь своего мужа кинжалом. Разбудила она его и тайно вывела из дворца.

В неистовый гнев пришел Данай, когда узнал, что Гипермнестра ослушалась его повеления. Данай заковал свою дочь в тяжелые цепи и бросил в темницу. Собрался суд старцев Аргоса, чтобы судить Гипермнестру за ослушание отцу. Данай хотел предать свою дочь смерти. Но на суд явилась сама богиня любви, златая Афродита. Она защитила Гипермнестру и спасла ее от жестокой казни. Сострадательная, любящая дочь Даная стала женой Линкея. Боги благословили этот брак многочисленным потомством великих героев. Сам Геракл, бессмертный герой Греции, принадлежал к роду Линкея».

А через несколько веков, добавим мы от себя, знающий историю и чуткий к красоте энтомолог Никерль назвал именем Гипермнестры прекрасную солнечную бабочку.

Гипермнестра гелиос — солнечная Гипермнестра…

Однако, как уже говорилось, любовь к бабочкам появилась у меня далеко не сразу. Наоборот. Поначалу было к этим созданиям даже некоторое предубеждение. Почему? Ну, может быть, потому, что слишком многие увлекаются ими.

Уже была у меня коллекция фотографий пауков, большая и разнообразная. Были и «Мухи», и «Улитки», и «Микроэтюды» с разными листиками, ростками, почками, каплями росы, пушинками одуванчика и чертополоха, и «Полевые цветы», и «Грибы», и «Времена года», и «Стрекозы», и «Жуки», и «Кузнечики», и «Клопы». И, конечно, «Гусеницы». А вот бабочек сравнительно мало.

Было две коробки со слайдами бабочек, где встречалась огненница, случайные снимки капустниц, брюквенниц, лимонниц, крапивниц, голубянок, адмирала, павлиньего глаза и даже солнечной Гипермнестры и Подалирия. Однако снимки эти все же не были достойны таинственных и прекрасных созданий, с детства пленяющих нас.

В чем же дело?

Как я понял позднее, фокус здесь в том, что бабочки слишком броски, красивы и ярки. Поймав в видоискатель такую красавицу, сразу щелкаешь затвором. Но тут-то и подстерегает разочарование. Фотографии разных бабочек странным образом начинают походить друг на друга и, несмотря на всю красоту моделей, кажутся обыденными и неинтересными. Тут природа опять преподносит урок: внешняя, бросающаяся в глаза красота оказывается красотой недолговечной…

По-настоящему же раскрыть красоту бабочек очень трудно. Для этого нужно привыкнуть к ним, присмотреться, узнать, не обманываясь поверхностным впечатлением, не позволяя пустить себе пыль в глаза. Только познав «изюминку», «душу» бабочки, можно сделать действительно хороший снимок. Вот и бывает так, что признанная опытными коллекционерами красавица выглядит на снимке вульгарно и дешево, а ничем как будто бы не примечательная дурнушка превращается в прекрасную фею. Еще один плюс богатой, насыщенной противоречиями действительности. И еще один упрек поверхностному взгляду.

Но умнеем мы поздно. Поначалу я, конечно же, был во власти распространенной иллюзии, будто для хорошей фотографии нужна только хорошая модель. А что такое «хорошая» и только ли в модели секрет — над этим я не задумывался.

Даже тот очевидный факт, что прекрасный Подалирий и солнечная сырдарьинская бабочка выглядели на моих снимках не намного эффектнее, чем обыкновенные капустницы, и, пожалуй, не лучше, чем огненница, не научил меня ничему. Я остался глух к тому, что фотографии столь прекрасных созданий пользовались у зрителей (и у меня самого) гораздо меньшим успехом, чем, например, изображения пауков, клопов, улиток и гусениц. Парадоксально, но факт: те, кто обычно в природе любовались бабочками и брезгливо отворачивались, а то и давили каблуком гусениц, боялись клопов и пауков, как раз гусеницами, клопами и пауками и восхищались, глядя на мой экран, а изображения бабочек оставляли их равнодушными. Парадокс.

Но вместо того чтобы сделать единственно правильный вывод, я отнес вину не на счет фотографа, а на счет объекта. Как это частенько делается. Успокоил же я себя тем рассуждением, что, мол, бабочки всем и так надоели, приелись, а вот гусениц, клопов, пауков и других маленьких монстров люди так крупно не видели, поэтому фотографии этих ранее непонятных и презираемых теперь и пользуются успехом. Я был прав, но только наполовину. Мне ведь бабочки нравились, с детства нравились. И не потому, что другие считали их красивыми, а я чужому мнению поддавался, — на самом деле нравились. Не даром же я рассказывал о Махаоне в Никольском, об адмирале, который вывелся у меня в банке из куколки. И длинные главы о бабочках в этой книге я тоже недаром написал. Красивые они все-таки. И загадочные. Однако…

Однако, не сумев сразу выразить свое отношение к ним в конкретном случае, защитить делом, так сказать, собственное свое к ним отношение, я моментально списал их со счета, разумеется тут же оправдав самого себя. Я, правда, кое-какую уступку справедливости сделал. Какую? Самую распространенную: я признал свое прошлое заблуждение. Как будто такое капитулянтское «признание» может хоть в какой-то степени оправдать истинное фиаско человека — неспособность доказать свою правоту!

Но совесть не оставила меня в покое. Вот тогда-то она и сделала тонкий, хорошо рассчитанный ход. Она подсунула мне далекую и прекрасную мечту.

К счастью, предметом моих мечтаний не стала какая-нибудь недоступная тропическая бабочка, например морфо. Ведь в этом случае я мог бы совершенно спокойно оставаться в своем Подушкине, раз и навсегда посчитав свою мечту неосуществимой, а себя очень хорошим фотографом, находящимся, увы, в плену обстоятельств. Нет, к счастью, такого не случилось. Мечта не увела меня окончательно от действительности.

Предмет моей мечты был далек, но реален. Это бабочка Аполлон.

Почему именно Аполлон?

Ну, во-первых, как я прочитал в определителе, это одна из самых больших наших бабочек. Больше ее только парусник Маака, который водится на Дальнем Востоке. Во-вторых, она, конечно же, очень красива: снежно-белые, полупрозрачные крылья с редкими красными и черными кружками и точками. Прекрасная модель! Кроме того, бабочка Аполлон «распространена теперь почти исключительно в горах, на высоте свыше тысячи метров над уровнем моря, в небольших количествах, летает только в солнечную погоду…».

Горы… «Кавказ подо мною. Один в вышине…» «Ночевала тучка золотая…» Хорошо!

А название? Аполлон! Бог искусства и света в греческой мифологии. Род Парнассиус из семейства парусников…

Честно говоря, в глубине души я понимал, что в моей мечте есть что-то лживое. С детства я не очень-то увлекался просто экзотикой. Скорее, наоборот. То ли потому, что меня приучил к этому отец, то ли оттого, что было это во мне самом заложено, то ли из обыкновенного детско-юношеского чувства противоречия я частенько влюблялся не в то, что было признано всеми. Меня больше волновал или не волновал сам объект, а не то, что о нем говорят другие. На словах иногда и принимая систему ценностей большинства, чтобы не спорить, в душе я все-таки оставался верен себе. Иногда, а пожалуй даже и часто, я с удовольствием замечал, что многие мои знакомые — в основном как раз те, которых я уважал, — тоже не придерживаются всеобщих шаблонов. Правда, как и я, чаще в глубине души, чем на деле… В какой-то мере это укрепляло меня в своей правоте. Но лишь в какой-то мере. Не настолько, видимо, чтобы не только быть верным своему идеалу, но еще за него и бороться.

Когда пытаешься остаться верным себе только наедине с собой, а в отношениях с другими склоняешься к общепринятому, то постепенно отвыкаешь быть верным себе вообще. И начинаешь терять веру в себя и кругом уступать. Не только в малом, но и в большом. Хотя, разумеется, каждый раз изобретаешь спасительные для себя оправдания. Правда, с возрастом начинаешь понимать, что, несмотря на оправдания, путь измены собственным убеждениям — гибельный путь. Но так уж бывает, что умнеем мы лишь тогда, когда поздновато начинать все сначала…

И все же в капитулянтской мечте об Аполлоне была своя положительная сторона. Именно потому, что предмет мечты был реально достижим, мечта звала меня в путь.

И тут как раз появилась возможность принять участие в экспедиции на озеро Иссык-Куль. Точнее, не на само озеро, а в окрестности его — в горы Тянь-Шаня. Конечно же, там обязательно водятся Аполлоны…

Три месяца я жил в волнующем ожидании.

Руководитель предполагаемой экспедиции Елена Евгеньевич Соловьева нарисовала передо мной с самого начала прекрасную, захватывающую картину… Вот мы приезжаем, вернее, прилетаем на озеро Иссык-Куль в город Пржевальск (Пржевальск, а значит, Пржевальский, великий путешественник, и загадочная лошадь Пржевальского…). А может быть, нам все-таки не лететь, а ехать на поезде? Больше увидим, и, может быть, даже по дороге выйдем и остановимся где-нибудь на Урале… Мы должны сделать пособие для школьников по горной растительности… Ну, ладно, так вот мы прибываем, значит, в город Пржевальск. Садимся в машину, а потом на лошадей, представляете — на лошадей! Или, может быть, даже на ослов… И едем верхом в горы Тянь-Шаня. В заповедник. Горы там дикие, суровые и не очень-то легко доступные. «Вы ездили на лошади верхом? Нет? Неужели никогда не ездили? Я, правда, тоже не ездила, но теперь придется… Нас встретят люди из заповедники, мы не заблудимся… На всякий случай лишнего человека возьмем с собой в экспедицию, рабочего. Мало ли что!.. Зато природа там совершенно потрясающая!»

По мере того как возникали трудности то с моим оформлением, то с поисками третьего члена экспедиции, специалиста-ботаника, то с письмом из Иссык-Кульского заповедника, которое долго не приходило, картина обрастала все новыми экзотическими подробностями.

Оказывается, в тех районах водятся медведи и кабаны, причем кабаны не менее, а, может быть, даже более опасны, чем медведи, потому что свирепеют быстро и бегут на вас со своими клыками так молниеносно, что не успеешь скрыться. Ружье брать просто необходимо, и, может быть, даже не одно. «Вы умеете стрелять?» Оказывается, в сильный дождь там горные реки становятся непроходимыми, и мы можем очень просто попасть в историю. «Вы умеете плавать?» Но зато вокруг самого заповедника места совершенно безопасные, а, главное, с нами будет его директор, молодой человек, очень милый, и хороший специалист. Главное — до заповедника добраться, а там все будет хорошо, правда, может быть, придется в палатке ночевать, а ночи холодные. «Вы не боитесь холода?»

Все это было прекрасно, я уже чувствовал себя немного Пржевальским и усиленно занялся гантелями. Мечты об экспедиции — это как будто уже и есть начало самой экспедиции. Правда, слегка пугала перспектива езды верхом — черт побери, я никогда в жизни не садился на лошадь, не дай-то бог перед женщиной осрамиться… Но я помнил, что главное — это не трусить, а научиться можно всему. Мужчина я или не мужчина! А, где наша не пропадала! Зато там ведь Аполлоны!

Прошел июнь, а за ним, как обычно, июль. Кажется, в конце июля у Елены Евгеньевны возникла идея изменить маршрут и вместо Иссык-Куля ехать в Кавказский заповедник или Тебердинский. Дело в том, что никак не приходило письмо с Иссык-Куля, а без письма ехать мы не могли, ведь нас должны встретить. С одной стороны, такой оборот дела меня обескуражил, да еще как! С другой…

«Понимаете, — горячо убеждала меня Елена Евгеньевна, — мы с вами сможем не только хорошо поработать, но и отдохнуть!

Представляете, Черное море в августе! Две недели или три в заповеднике, а неделю — на пляже. Отдохнем, загорим. Можно даже после экспедиции задержаться, я попробую взять отпуск. Вы любите море?..»

Когда я выразил сомнение в том, сможем ли мы снять в упомянутых ею заповедниках то, что нам нужно, она горячо уверила меня, что не только хорошо сможем, а даже еще лучше, чем на Тянь-Шане, потому что Тебердинский заповедник вообще рекордсмен по разнообразию как фауны, так и флоры, об этом ей говорил один очень знающий специалист.

Когда же я сообразил, что Аполлоны летают, конечно, и в Кавказских горах, а Черное море, разумеется, теплее, чем озеро Иссык-Куль, и, наверное, не надо на лошадях, мне начала нравиться усовершенствованная идея Елены Евгеньевны.

Но тут пришло письмо с Иссык-Куля.

И все началось сначала.

А кончилось очень просто. Дело в том, что начальник НИИ, в котором работала в качестве старшего научного сотрудника Елена Евгеньевна, вдруг вспомнил, что работающая под его ведением тов. Соловьева Е. Е. хотя и мужественный человек, но женщина. И вообще затея ее все-таки слишком рискованна. Ведь если что с тов. Соловьевой случится, то отвечать придется кому?

— У вас даже противоэнцефалитных костюмов нет, тоже мне, собрались. И верхом не умеете… — сказал он, как в точности передала мне печальная Елена Евгеньевна.

И вернул ей бумаги.

Чувствуете? Судьба уже тут подмигнула мне, то ли раззадоривая мою мечту (так я думал тогда), то ли еще раз намекая на то, что решение проблемы с бабочками не в погоне за Аполлоном (так я понял теперь).

Должен сказать, что еще тогда, когда начались трудности административного свойства — а они начались сразу — и бедная Елена Евгеньевна принялась редактировать свой первый великолепный план, я уже понял, что мечта чувствует себя неуютно. Если мечта меняет свое обличье в зависимости от обстоятельств — это не мечта. А моя мечта меняла.

И тем не менее, когда окончательно выяснилось, что наша с Еленой Евгеньевной экспедиция так и не состоится, моя притихшая было мечта вдруг взмахнула крылами. Ехать! Самостоятельно! На свои личные средства и на свой собственный страх и риск! За Аполлонами!

Правда, была уже середина сентября…

Ехать на Иссык-Куль в такую позднятину бесполезно, да, честно сказать, и дороговато, и я решил отправиться в Теберду.

В Москве холодало и становилось все пасмурнее, а Карачаево-Черкесия встретила меня жарой и солнцем. Я ехал от Минвод на «Москвиче» частника сначала по просторной солнечной равнине, где шеренгами и колоннами выстраивались пирамидальные тополя, мимо мутной желтой реки Подкумок, потом вдруг ни с того ни с сего то тут, то там на равнине стали вырастать большие бугры, как будто вылепленные из глины. Миновали курортный веселенький Пятигорск с горой Машук и памятником поэту, проехали Карачаевск, дорога начала вилять и нервно кидаться из стороны в сторону. Со всех сторон нас обступили зеленые горы. Мы ехали по долине реки Теберды.

Я с большим удовольствием смотрел на свежую, почти и не тронутую желтизной горную растительность и думал об Аполлоне. Я даже пристально разглядывал доступные взгляду вершины в надежде увидеть там белых порхающих бабочек. Я не видел их, но волновался от мысли, что не вижу только лишь из-за дальности расстояния, и у меня замирало сердце, когда я представлял себе, как сегодня к вечеру мы приедем, а завтра с утра я пойду по горной тропинке, взяв свою привычную потертую фотосумку, надев обувь, купленную специально для этой цели. И цветущие горные альпийские луга предстанут во всей красе, и вместе с множеством других ползающих, прыгающих, летающих созданий я увижу наконец желанного Аполлона… Ловить? Или только фотографировать, как обычно? Пожалуй, одного можно поймать для племянницы Лили… А Вике? Ну, значит, двух. Правда, раз уж такое дело, надо бы и себе… Когда еще представится случай! Трех, да, трех. Ах, ведь это такой прекрасный подарок на день рождения кому-нибудь — Аполлон, красиво разложенный в рамочке под стеклом на вате или на черном бархате! Как морфида Менелай у моей соседки… Четыре… Или уж пять для верности… А хватит ли пленок, которые я взял? Всего сорок…

Мы благополучно въехали в Теберду, хозяйка местного Дома журналиста Татьяна Васильевна хорошо приняла меня, прочитав рекомендательное письмо издательства, а на другое утро, прежде чем идти в горы, я решил наведаться в правление Тебердинского заповедника, чтобы встретиться с нужными людьми. Дело в том, что Елена Евгеньевна поручила-таки мне сделать снимки горной растительности…

В туристских проспектах реку Теберду называют голубой. И она действительно голубая, очень красивая — бело-голубая, как поток подсиненной воды из прачечной. Но очень чистая и холодная. Вообще, конечно, благословенное место. Кстати, один из вариантов перевода слова «Теберда» — благословение божье.

Нужных мне специалистов на месте не оказалось: один ушел в горы, другой уехал в Черкесск. А самое главное, что куда-то скрылся энтомолог, специалист по бабочкам, Олег Анатольевич Витович…

Я зашел в местный биологический музей. Да, вот они, бабочки, вот он, Аполлон. И Мнемозина, и Галатея, и Подалирий, и Махаон… И все пойманы здесь, в районе Теберды. Долина Джамагат и долина Хатипара. По туристской схеме вот они, рядом… У выхода из пустынного в этот час музея стояли две девушки, сотрудницы заповедника. Оказалось, что одна из них недавно была в горах. У истоков реки Хатипары.

— Летают там Аполлончики, видела, — сказала она. — Только сейчас не поздно ли?

— А давно вы их видели?

— Да что-нибудь в конце августа… Вы лучше подождите Витовича, он вам все точно скажет. Ведь это он всех музейных бабочек наловил.

Появившийся к обеду Витович сказал, что подниматься на Хатипару бессмысленно. Идти, то есть карабкаться, минимум три-четыре часа, а Аполлонов в сентябре искать бесполезно. Последние отдали концы в первых числах. Приезжать надо в июле — августе. А сейчас — адмиралы, белянки, траурницы. Идти лучше на Джамагат — там пониже и для бабочек потеплее…

— А летом там Аполлоны бывают? — спросил я на всякий случай.

— Конечно, бывают, я их там и ловил.

И на другой день с утра я направился на Джамагат. Именно там, как говорят, находятся развалины аула, когда-то целиком вымершего от чумы. Именно о нем как будто бы написал Лермонтов в поэме «Хаджи-Абрек»:

Считается, правда, что описание поэта не совсем сходится с тем, что мы сейчас видим вокруг развалин аула. Ну и что же, что не сходится? Лермонтов писал поэму, а не проспект для туристов, а аул Джамагат, между прочим, действительно весь вымер от чумы в тысяча восемьсот каком-то году. Весь, до единого человека. И действительно, там сейчас только пустое место и следы развалин. И ничего не строится, потому что считается это место проклятым. Хотя для строительства оно очень удобное. И, конечно, красивое.

Печально лишь, что в середине сентября там действительно уже не летают Аполлоны.

Но ведь надо же! Прособираться все лето, путаясь в административных лабиринтах, слушать фантазии Елены Евгеньевны, жить мечтой, осуществление которой зависит не от тебя, глотать пыль и гарь московских улиц, принять наконец столь «мужественное» решение и лишь для того, чтобы приехать, когда все уже кончилось. Ходить по горным тропам, полянам, где всего лишь месяц назад летали белые с красными и черными пятнами бабочки твоей мечты, и проглатывать комок разочарования, и печально думать, что, прособиравшись, пронадеявшись на кого-то, можно так всю свою жизнь упустить, а жаловаться бесполезно, потому что те, кто жалобы твои примут и к пачке чужих жалоб подошьют, жизнь тебе вернуть все равно не смогут. Может быть, и хотели бы, да не в силах. Так что жаловаться всегда можно только по одному адресу — по собственному.

Правда, в бурьяне долины реки Джамагат я нашел великолепных малиново-красных с черным и серым рисунком клопов. Они, пожалуй, даже красивее наших солдатиков, хотя название не звучит: наземник тощий. Другой вид тебердинских клопов — рапсовый клоп — тоже очень эффектен: зелено-бронзовый с белым рисунком. А кузнечиков и всяких саранчовых вообще тьма-тьмущая: начиная от светло-кремовых с красными подпалинами на ногах и обыкновенных, но очень крупных, зеленых до совершенно черных, этаких францисканских монахов или даже ричардов-львиное-сердце.

Но что мне, приехавшему за Аполлоном, клопы и кузнечики? Пусть даже очень эффектные клопы и очень разнообразные кузнечики. Нет, они меня не утешили. Конечно, попадись они мне просто так, в обычное время, я бы очень обрадовался. Но сейчас… Стоило ли ехать за ними в такую даль?

С бабочками в Теберде вообще было плохо. Трава давно скошена, а та, что не скошена, посохла, цветов практически нет. Летали, правда, бархатницы, адмиралы, даже траурницы, но опять же: одно дело — встретить их у себя в Подушкине, совсем другое — здесь, вдали. Разве за ними, обычными, я сюда ехал?

И вот бывают же в жизни такие совпадения! Представьте себе, в тебердинском ресторане повстречался и познакомился я с человеком по имени Иван, по фамилии Шишков. Мало того, что Иван Шишков оказался внуком знаменитого писателя, но, что самое удивительное, он житель Барвихи. Живет в том самом доме, где находится магазин, куда мы с Викой ходили, минуя по пути замок баронессы Мастдорф (и однажды встретили мегариссу). Житель подушкинских окрестностей — в Теберде.

И может быть, еще более удивительно то, что земляк тотчас же разделил мое невеселое настроение.

— Не нравится мне здесь, — сказал житель Барвихи Иван Шишков, отдыхающий в легочном санатории «Теберда». — Что это, горы и горы вокруг, посмотреть некуда. Как в колодце. То ли дело наша природа, верно?

Но тут-то мы и подошли к развязке тебердинской истории. И еще к одному уроку, который был преподнесен мне в горах Северного Кавказа.

Хотя встреча с Иваном Шишковым в ресторане могла бы мною быть воспринята как еще один призыв к разуму и освобождению от лживой мечты, я, разумеется, его не услышал. Ведь удивительную встречу можно было истолковать и как насмешку, как этакое подстегивание, от которого недоступное кажется еще более желанным…

Но все же то, что случилось потом, окончательно раскрыло мне глаза.

На другой день после встречи я шел утром по горной тропинке в долине реки Джамагат, окончательно смирившийся с печальным фактом, что время Аполлонов прошло, что теперь до будущего года, а может быть и не до будущего, мало ли что, ведь жизнь наша так ненадежна и переменчива… Шел, а сам все-таки внимательно следил: а не промелькнет ли где-нибудь нечто белокрылое с этакими черненькими и красными пятнышками, хоть бы какой-нибудь потертый, завалященький старичок…

Тропинка вынырнула из зарослей орешника, барбариса, кизила, рискованно опоясала крутой рыжий колючий склон и облегченно спустилась в симпатичную зеленую, поросшую довольно высокой травой и даже какими-то скромными цветами низинку. Не видя ничего белокрылого, я спустился с высот мечты и настроил свои глаза на восприятие реальной действительности. И то, что я увидел, заставило мое опечаленное сердце весело забиться. Нет, это не были Аполлоны, ничего похожего на Аполлонов, но это были милые, трогательные, крошечные голубенькие и синие бабочки, и во множестве! Голубянки! Такие привычные, такие знакомые мотыльки. Этакая милая улыбка, привет со скромной, любимой родины…

Они порхали туда-сюда, присаживаясь на серенькие соцветия дикого чеснока, лакомясь последним в этом году нектаром, особенно дефицитным в дни, увы, уже начавшейся осени, и с первого взгляда было ясно, что их здесь несколько видов, а с ними еще и сенницы, и пара свеженьких шашечниц, и перламутровки, и одна потрепанная, бывалая бархатница. Это был прямо заповедник бабочек, этакий бабочковый питомник.

«Ну, что ж, давай, фотограф, не зевай, настраивай аппаратуру! — думал я, вздыхая с легкой досадой. — Ехал за Синей птицей в далекий край, а встретил старых знакомых… Ну, что ж, и это неплохо, спасибо на этом, все-таки не сидеть без дела, все-таки утешение от превратностей быстротекущей жизни!»

Но, едва настроив аппаратуру, навинтив кольца, взяв на всякий случай карманное зеркальце для подсветки и осторожно войдя в заросли дикого чеснока, склонившись в три погибели и заглянув в видоискатель, приблизившись осторожно к одной, другой, третьей головке соцветий, где кормились небесно-синие, с серебристым отливом бабочки в компании с мухами и даже почему-то кузнечиками, сделав несколько первых снимков… я вдруг почувствовал себя счастливым.

Да-да, именно, как это ни странно, счастливым.

Их было много, они летали туда-сюда, не улетая, впрочем, совсем, и не надо было мне гоняться, высунув язык, за какой-нибудь одной коварной кокеткой. И словно чувствуя, что некуда им, голубушкам, деться, они и не шарахались от меня — совсем не боялись. Может быть, объективная причина была не в какой-то особенной их расположенности ко мне, не в волнующей их доверчивости, а просто в том, что цветочков чеснока и еще каких-то белых мелких цветов, на которые они тоже садились, было не слишком много, а потому чрезмерная брезгливость, гордость, высокомерие здесь не котировались? Может быть. Но какая разница? Важно, что было это прямо-таки какое-то волшебство.

Глядя в окуляр своего фотоаппарата, этакого Волшебного фонаря, и чуть ли не жмурясь от ослепительного голубого сверкания крыльев голубянок Икаров, голубянок быстрых, голубянок красивых, голубянок бобовых, я на какой-то миг вдруг представил себя в бразильских желанных джунглях и почувствовал волнующее сердцебиение от того, что недосягаемые морфиды, летающие обычно на большой высоте, вот спустились и так запросто позволяют себя фотографировать…

Они действительно были очень похожи на морфид: тот же перламутровый блеск, та же небесная голубизна. Но может быть, они были даже лучше морфид, они оставляли впечатление какой-то ангельской чистоты: тельца покрыты длинным, шелковистым, снежно-белым пухом, точно таким же пухом покрыты и ножки, а угольно-черные глаза и полосатые, словно милицейские жезлы, антенны оттеняют незапятнанную белизну. Но конечно, главная красота — крылья.

Зачем? Зачем они так необычайно красивы? Почему эта небесная, отливающая голубизна с аметистовым даже кое-где оттенком, и изящные жилки, и темная кайма по краям, и — совсем непонятно — тончайшая шелковистая бахрома? Для чего (для кого?) нужна эта виртуозная, тщательная отделка? Особенно красивы самцы, и именно их, самых красивых, выбирают обычно самки…

Да, не в первый раз думал я, понятие красоты в природе едино. И всегда связано с продолжением жизни…

В этом множестве бабочек, непугливости и красоте их чувствовалось что-то необычайное, сказочное, что-то из детских представлений о волшебной, доброй к человеку природе, о заколдованной — а скорее, наоборот, расколдованной! — прекрасной стране.

Не во сне, а наяву попал я на этот раз в Страну Голубых Бабочек.

Так бывает, наверное, на чужбине. Когда встречает человек земляков — и какая бы красота ни была вокруг, вспоминает он, что все равно нет прекрасней родных полей, людей родных, близких. Да, очень живое это все же понятие — родина…

Много уроков преподнесла мне эта внезапная встреча. В богатстве ли дело? В экзотике ли? В мнимой ли щедрости поверхностной роскоши? В материальной ли стороне?

Таинственные и прекрасные…

«Знаете, почему мир такой огромный? Потому, что он никогда не отказывался ни от одной песчинки». Такова древняя восточная мудрость.

Не на каждом ли шагу встречаем мы ей подтверждение?

«…На каждом шагу факты напоминают нам о том, что мы отнюдь не властвуем над природой так… как кто-либо находящийся вне природы, — что мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри ее, что все наше господство над ней состоит в том, что мы, в отличие от всех других существ, умеем познавать ее законы и правильно их применять» — так писал Фридрих Энгельс^[1].

Все относительно в огромном древнем нашем мире. Он полон парадоксов. Как вы думаете, муравьи — полезные насекомые? Конечно, полезные! Но ведь… они охраняют и разводят серьезных вредителей — тлей. Жуки-нарывники, которые водятся в Средней Азии, очень ядовиты: несколько съеденных вместе с травой жуков могут убить даже лошадь. Кроме того, они, как уже говорилось, поедают тычинки и пестики цветковых растений, чем, несомненно, вредят… Однако же Брем, например, считал нарывников жуками полезными, и не только потому, что они используются для приготовления некоторых лекарств, а главным образом за их обычай откладывать яйца в кубышки саранчовых и тем самым способствовать сокращению численности этого необычайно плодовитого опаснейшего вредителя полей и лугов.

Что бы вы сказали о пользе мух? Трудно привести доводы в их защиту. Но еще Карл Линней подсчитал, что потомство трех мух в тропиках съедает труп лошади быстрее, чем лев! И тем самым муха способствует постоянному, необходимому для жизни круговороту веществ.

А отвратительные, надоедливые, иной раз просто непереносимые комары? И их деятельность, оказывается, помогает накоплению микроэлементов в почве, не говоря уже о том, что многие птицы, рыбы и насекомые — уже по-настоящему полезные — кормятся как раз за их счет, а потому полное исчезновение комаров могло бы привести к непредсказуемым и, может быть, вполне печальным последствиям.

Упоминавшийся английский доктор Вильямс, делая свои подсчеты общего количества насекомых, пришел к удивительному выводу: при благоприятных условиях правилом оказывается существование большого количества видов при малом числе особей каждого вида! И наоборот, в неблагоприятных условиях доминирует малое число видов, представленное большим числом особей… То есть случайная гегемония какого-нибудь «избранного» вида свидетельствует о печальном нарушении, о сбое в великолепно отработанном механизме природы, этом исключительно гармоничном ансамбле, сложившемся за миллионы лет.

Чем сложнее машина, тем тоньше ее строение. Тем опасней нарушить работу хоть одного какого-то, с виду, может быть, и не слишком внушительного узла.

Плохо, когда кто-то поет намного громче других, заглушая их, уничтожая те таинственные, не всегда легко объяснимые нюансы, которые и придают ансамблю необычайно впечатляющее звучание… Мир огромен и ярок как раз потому, что на протяжении миллионов лет разные представители живого получали право голоса в природном ансамбле, один из них дополнял другой, одновременно ограничивая чрезмерное его звучание. На каждого хищника есть свой хищник, на каждого паразита — свой паразит, один живет за счет другого, другой — за счет третьего, а все вместе представляют собой неразрывное многообразное целое.

Исчезновение одного «винтика» может привести к расстройству всего механизма, а сколько уже «винтиков» исчезло с тех пор, как человек стал хозяином на Земле! Американский странствующий голубь, стеллерова корова, несколько видов тигров, многие другие виды млекопитающих, птиц… Десятки видов животных и растений исчезли с лица Земли.

Цивилизация наступает, и процесс этот закономерен. Что уж говорить о джунглях московского дворика? Далеко не так девственны уже и «дремучие, полные разнообразной кипучей жизни» подушкинские джунгли… За все десять лет путешествий с фотоаппаратом я что-то не встречал под Москвой ни Подалирия, ни Махаона. Да что там Подалирий и Махаон! Аполлонов, тех самых Аполлонов, за которыми я специально ездил в Теберду, ловили под Москвой еще несколько десятилетий назад, и нередко! Я видел прекрасные экземпляры этой царственной бабочки, пойманные в окрестностях Раменского, в Сокольниках! Их мне показывала «хозяйка бабочек» в московском Зоомузее Елена Михайловна Антонова. Теперь же Аполлона трудно встретить не только в средней полосе, но и в местах его прежнего обитания на Кавказе, Тянь-Шане, Памире — он стал экзотикой. Все труднее увидеть в лесу жука-оленя, жука-носорога, какого-нибудь эффектного усача.

«Нам нечего ждать милостей от природы после того, что мы с ней сделали» — так перефразировала «Литературная газета» известное изречение И. В. Мичурина. Шутливый афоризм газеты звучит сегодня совсем не шуточно.

Ведь даже слово «природа», привычное, яркое, солнечное и как будто зеленое, имеющее своим корнем «род», мы употребляем все реже, а чаще сталкиваемся с понятием «окружающая среда».

Природное равновесие кое-где серьезно нарушено. Но только ли в урбанизации и индустриализации причина этого?

Индустриализации и урбанизации не избежать. Таков ход прогресса. Но разве нельзя избежать неоправданных, вовсе не обязательных случаев нарушения природного равновесия?

Завод, не отрегулировавший очистную систему и спускающий стоки в речку; фабрика, щедро выпускающая дым в атмосферу; леспромхоз, нарушающий правила рубки леса и к тому же засоряющий вырубку древесными отходами, а озера и реки — топляком… Наконец, неразумный турист, бездумно рубящий живое дерево для костра, оставляющий на стоянке бумагу, полиэтиленовые пакеты, бутылки, консервные банки, уничтожающий просто так цветы, бабочек, гусениц, жуков — все, что попадается на глаза, летает, ползает, движется…

Ведь и от этого, помимо прочего, страдает прекрасный гармоничный ансамбль природы, сложившийся за миллионы лет, ставший столь огромным и ярким, теряющий, однако, свою красоту…

И значит, дело не только в наступлении цивилизации, но и в нашей с вами общей культуре, в недостатке внимания к природе, слишком малом пока уважении к ней? И еще — в отношении к «братьям нашим меньшим», в умении правильно их воспринимать?

Ну хорошо, скажет кто-нибудь. Крупные животные, деревья, травы — ладно. Их, конечно, надлежит охранять. Недаром их заносят в Красную книгу. А вот все эти мелкие, не всегда и заметные глазом создания… Может быть, бог с ними, с букашками? Подумаешь, Махаон, Подалирий, Аполлон, жук-олень или жук-носорог! Стоит ли так уж о них горевать!

Действительно, стоит ли?

В один сентябрьский солнечный день… Не знаю, был ли он действительно солнечным, формально солнечным, но, по-моему, он обязательно должен был таковым быть.

Итак, в сентябрьский солнечный день 1976 года в древний прекрасный город Армении Ереван съезжались представители научно-исследовательских и учебных институтов, лабораторий, музеев, заповедников СССР, Народной Республики Болгарии, Польской Народной Республики, Чехословацкой Социалистической Республики… 14 сентября здесь открылось Третье совещание секции охраны насекомых Горного комитета Международного союза охраны природы.

«Охраны насекомых»! Примечательные слова. После того как столько проклятий было высказано именно по адресу этих шестиногих созданий, злостных вредителей, алчных истребителей урожаев наших полей и садов…

Открывая совещание, председатель Горного комитета профессор X. П. Мириманян сказал:

«В условиях мощного развития промышленности, науки и техники, городского хозяйства прогрессивно возрастает загрязнение биосферы, резко нарушается динамическое равновесие между природой и человеческим обществом, ухудшаются биоэкологические условия существования обширного и многогранного мира животных, среди которых целый ряд самых разнообразных насекомых, являющихся в основном друзьями человека».

Вот видите, как оно повернулось… Друзья человека!

«Ну хорошо, — скажете вы. — А вредители? Разве стаи саранчи, затмевающие солнце, уничтожающие всю зелень на гигантских пространствах, — друзья? А колорадский жук? А непарный, походный, сибирский шелкопряды? А моли, совки, кукурузные и им подобные мотыльки? А тли, щитовки, филлоксера? А всевозможный гнус? А мухи? Это друзья?! Помилуйте…»

Нет, конечно. Это враги. Достаточно сказать, что потери от вредных насекомых в сельском хозяйстве США, например, составляют ежегодно около 4 миллиардов долларов.

А паразиты человека? Легионы комаров, мошек, мокрецов, слепней, москитов, вшей, блох, клопов… С тех пор как человек живет на планете Земля, эти кровососы сопровождают нас, отравляют нам жизнь. Они не только бессовестно сосут нашу кровь. Комары рода анофелес, например, еще и заражают нас малярией. Не так давно эта болезнь губила ежегодно чуть ли не десятую часть населения земного шара. В тропических лесах Южной Америки люди умирают от желтой лихорадки, которую тоже передают комары. В Африке муха цеце — переносчик страшной сонной болезни, которая уносит множество жизней. Москиты «награждают» человека лейшманиозом, лихорадкой папатачи. Клопы трианома передают болезнь Чагаса, вошь — сыпной и возвратный тиф. Блохи — разносчики «черной смерти» — чумы. От этой страшной болезни вымирали целые города. О домашних мухах мы уже говорили…

И это друзья?

Прочтет какой-нибудь строитель, работающий в лесах Сибири или в Приморье, жестоко страдающий от легионов крылатых кровопийц; или лесник, наблюдавший «пожар» от массовых набегов гусениц соснового, сибирского или непарного шелкопряда; или агроном, чьи поля пострадали от нашествия какого-нибудь жука или личинок бабочки-совки; или садовод… Прочтет и с вполне понятным негодованием воскликнет: «Насекомые — наши друзья?! Неуместная шутка…»

Но вот в чем фокус. Если спокойно подсчитать ту пользу и тот вред, который приносят нам насекомые, польза все равно перевесит. И намного.

Что стало бы с растениями без опылителей-насекомых? Они вымерли бы. Погибли бы почти все цветковые растения, от урожая которых мы так зависим: плодовые (яблони, груши, вишни, сливы, персики, миндаль, алыча и т. д.), бахчевые (арбузы, дыни, огурцы), огородные (капуста, репа, редиска, редька, горчица и т. д.), кормовые, масличные, ягодные и многие, многие другие.

Самые активные среди опылителей — это, пожалуй, пчелы. Мы привыкли ценить домашних пчел за мед и воск, который они в таких больших количествах производят. Однако их польза как опылителей цветковых растений в 10–20 раз больше! Это подсчитано учеными еще лет сорок назад. Один улей на гектар сада в период цветения увеличивает урожай фруктов на 40 процентов. За пять-шесть минут каждая пчела опыляет по 50 цветков яблони…

Не менее активно «работают» на опылении и дикие пчелы, которых существует в природе около 30 тысяч видов.

В последнее время ученые-биологи обратили особое внимание на шмелей. Эти мохнатые «летающие медвежата» приносят огромную пользу растениям, опыляя их. Урожай семян красного клевера, ценнейшего кормового растения, целиком зависит от того, сколько в поле шмелей. В Австралии, например, посевы клевера вообще не давали семян до тех пор, пока туда не завезли несколько видов шмелей. Мохнатых перепончатокрылых стали завозить в Новую Зеландию и в другие страны.

Велика и роль бабочек, цветочных мух, ос, некоторых жуков как опылителей цветковых растений.

Очень полезны, оказывается, и жуки-навозники: без них погибли бы пастбища… М. С. Гиляров рассказывает такой интересный случай из истории сельского хозяйства Австралии:

«В Австралии некоторые пастбища стали погибать из-за того, что на поверхности почвы накапливались неразлагающиеся и затрудняющие рост травы кучи коровьего навоза. Оказалось, что там не было навозников. Интродукция навозников и их акклиматизация быстро привели к разложению скоплений навоза и к большому повышению урожайности начавших приходить в запустение пастбищ».

А жуки-мертвоеды, великолепные санитары, истребители трупов? А всевозможные стафилины, которые во взрослом состоянии участвуют в уничтожении трупов, а в личиночном помогают навозникам «убирать» навоз? «Привет вам, жуки-могильщики, падальные мухи и все другие гробокопатели и мертвоеды! — писал Ж-A. Фабр, понимая важнейшую роль этих скромных существ в природных процессах. — Вы не только санитары наших полей и лесов. Уничтожая мертвое, вы творите новую жизнь».

Подсчитывая пользу, приносимую насекомыми непосредственно нам, людям, как не вспомнить гусениц тутового шелкопряда, производителей шелка? Или лаковых червецов, выделяющих воскоподобные вещества, которые обладают исключительными изоляционными свойствами и широко применяются в электротехнике, особенно в радиотехнике (это вещество называется «шеллак»)? Жуки-нарывники под названием «шпанские мушки» используются в медицине…

И все-таки самая главная польза насекомых — в той ничем не заменимой роли, которую играет вся эта многомиллиардная рать в природных процессах. Более миллиона видов! Случайно ли природа произвела их в таком разнообразии и количестве?

В резолюции совещания, в частности, было сказано вот что:

«Насекомые имеют важное значение в обеспечении функционирования экосистем. В цепях питания в природе они часто играют не только главную роль, но и во многих случаях эти цепи полностью построены на насекомых. Присутствие беспозвоночных в экосистемах, в особенности насекомых, ускоряет процессы круговорота веществ в природе, содействует быстрому восстановлению плодородия почвы и опылению растений».

Представитель ПНР рассказал о том, что в Польше постановлением министра лесничества от 4 ноября 1952 года взяты под охрану большой дубовый усач, жук-олень, жуки-красотелы, шмели, а также бабочки: парусник Подалирий, Аполлон, Мнемозина, мертвая голова и другие. Введены в этот список прежде всего те виды редких и реликтовых на польских землях насекомых, которые вследствие своих крупных размеров и красивой окраски «массово вылавливались коллекционерами и энтомологами-любителями». Создана «Комплексная программа по охране среды до 1990 года».

Особенно много говорилось на совещании об охране бабочек.

«…По своей красоте и привлекательности чешуекрылые, или бабочки, среди насекомых занимают особое место, — заявил представитель Института зоологии Академии наук Армянской ССР С. А. Вардикян в выступлении, которое так и называлось: „Редкие и красивые бабочки Армении, нуждающиеся в охране“. — Они еще с давних времен привлекали внимание людей, своей красотой доставляли эстетическое удовольствие… Фауна бабочек Закавказья, тем более Армении, изучена далеко не полно… Поэтому считаем необходимым, одновременно с организацией охраны уже известных нам редких бабочек, начать широкое изучение чешуекрылых не только в Армении, но и в Закавказье в целом… Считаем необходимым организовать охрану следующих редких и красивых дневных бабочек для Армении: Махаон… Подалирий… Аполлон… Мнемозина… Аврора… адмирал, дневной павлиний глаз, траурница, перламутровка Латона… перламутровка Пандора, мертвая голова, большой ночной павлиний глаз…»

Всего было перечислено 28 видов и добавлено, что приведенный список далеко не полон.

«Бабочки являются красивейшей группой насекомых и имеют большое эстетическое значение, — поддержали оратора из Армении представители Грузинского сельскохозяйственного института И. Д. Батиашвили и Э. А. Дидманидзе. — Помимо этого многие виды бабочек, наряду с остальными насекомыми, являются опылителями энтомофильных растений, поэтому насекомые, и среди них бабочки, как и другие представители животного мира, нуждаются в охране». Посланцы Грузии предложили занести в Красную книгу 29 видов красивых, редких и эндемичных видов бабочек, пока еще обитающих в солнечной их республике.

А. В. Крейцберг из Ташкентского государственного университета с уверенностью заявил, что красивых и редких бабочек нужно не только охранять, но и размножать. Не в первый раз уже в нашей стране была высказана мысль о необходимости создания заповедников энтомофауны, где нужно особенно беречь травяной покров. Как тут не вспомнить знаменитый пустырь Жана-Анри Фабра!

«Считаем, что возможны успешные опыты по обогащению фауны парусников Кавказа и Средней Азии, — сказал А. В. Крейцберг. — Сейчас мы можем предложить энтомологам Кавказа кормовые растения и куколок парусника Аполлониус; хотим получить кормовые растения и куколок кавказских видов… Мы также можем предоставить куколок среднеазиатской формы Махаона, корневища и семена и его местных кормовых растений. От энтомологов Армении и Азербайджана хотим получить куколок парусника Алексанор, видимо вымершего в Средней Азии».

«Эстетически ценные виды бабочек, например того же Махаона, можно размножать на научных, огороженных делянках в ботанических садах, — продолжал А. В. Крейцберг. — Вреда растениям сада они не причинят, но в саду, где будут летать эти бабочки с мая до сентября, посетители будут ощущать двойную радость от встречи с красотой растений и красотой насекомых».

Таковы были практические и весьма обнадеживающие предложения среднеазиатского энтомолога.

Совещание постановило обратить внимание руководящих органов сельского и лесного хозяйства стран-участниц:

«…а) на имеющиеся случаи неосмотрительного, необоснованного и неоправданного применения пестицидов, ведущие часто к резким нарушениям комплексов фауны и флоры в биоценозах. Химические пестициды должны применяться лишь в тех случаях, когда вспышку вредных насекомых нельзя остановить другими методами борьбы^[2]. Борьба с вредными насекомыми должна быть направлена на снижение их численности ниже уровня экономической вредности при обеспечении сохранности полезной фауны;

б) на нарушение или научно необоснованное применение некоторых санитарных и хозяйственных мероприятий, в частности сжигание порубочных остатков в лесу и пожнивных остатков в поле, уборка фаутных деревьев, перевыпас скота, профилактические химические обработки садов, посевов хлопчатника и других культур, весеннее сжигание прошлогодней травы и др.;

в) на необходимость создания заповедников, заказников или охраняемых участков в пределах ареалов особо важных видов насекомых, а также включения их в списки охраняемых объектов в существующих заповедниках и заказниках и строгого соблюдения заповедного режима.»

Научно-исследовательским учреждениям и высшим учебным заведениям совещание рекомендовало:

«а) дальнейшие исследования фауны, экологии, хозяйственного и эстетического значения насекомых, выяснение их роли в различных регионах и биоценозах и изучение происходящих в них изменений…»^[3]

Совещание обратилось ко всем энтомологам и любителям природы с призывом и впредь вести пропаганду знаний о насекомых, используя для этого радио, телевидение и печать.

С огромным удовольствием читал я материалы этого совещания. Комментарии к приведенным мною отрывкам, пожалуй, излишни.

«Все это, конечно, прекрасно, — скажете вы. — Ну а как же борьба с вредными насекомыми? Что же, теперь уж с ними и бороться нельзя?»

Познакомьтесь с удивительной историей, которую рассказал Юл. Медведев в упоминавшейся уже книге «Безмолвный фронт».

В 60-х годах прошлого столетия в американском штате Калифорния появилось неизвестное прежде насекомое. Маленькое, пассивное, неприметное… Таковы многие опасные вредители! Увы, новосел принадлежал к их числу. По мере его распространения пустели цитрусовые рощи штата. Во многих садах урожай апельсинов и лимонов был уничтожен начисто. Деревья выглядели как предсмертные больные, на них было невозможно смотреть без содрогания.

Так заявил о себе в Америке случайно завезенный туда из Австралии желобчатый червец, а в переводе с английского — «хлопково-подушечная щитовка».

Никакие усилия фермеров в борьбе с этим крошечным пушистым белым насекомым не помогали.

Не очень-то большой, но последней надеждой на избавление от этого невзрачного, но чрезвычайно агрессивного врага оставалась попытка найти его природных врагов в Австралии…

В разгар «цитрусовой трагедии» в Калифорнию прибыл Альберт Кебеле, молодой человек, ассистент известного американского энтомолога С. В. Рилея, занимавшего пост начальника энтомологического отделения департамента по сельскому хозяйству США. Этот молодой человек уже давно надоедал своему шефу с просьбой отправить его куда-нибудь подальше от опостылевшего Вашингтона. Причина его томления была, увы, проста: любовь без взаимности, явление, видимо типичное для энтомологов, занимающихся, с точки зрения нормальных здоровых девушек, неизвестно чем…

Достаточно отдаленным от Вашингтона местом была Калифорния, и опечаленного молодого человека послали сначала туда, а потом в Австралию… Правда, в Австралию послали его не как энтомолога (работникам департамента по сельскому хозяйству выезжать за пределы Соединенных Штатов было запрещено), а в качестве «работника госдепартамента для поездки на Всемирную выставку», которая проходила тогда в Мельбурне.

«Работник госдепартамента» удирал с выставки и, пытаясь окончательно залечить раны сердца, во множестве ловил божьих коровок по имени ведалия, так как заметил, что они в огромных количествах пожирают того самого желобчатого червеца, страшного врага цитрусоводов Америки. Иногда он находил их даже с торчащим изо рта белым пушком, то есть заглатываемой «хлопково-подушечной». Да, рыльце у ведалии было в пушку, и это в данном случае вселяло в сердце молодого человека надежды…

Тут надо обязательно добавить, что очаровательное, как правило, ярко окрашенное это создание, называемое у нас так ласково — «божья коровка», а по-английски тоже весьма элегантно — «леди-битл» (то есть «леди-жучок»), не отличается на самом деле ни возвышенностью чувств, ни кротостью нрава. Главное качество этой хорошенькой «леди» — прожорливость. Божьих коровок в природе существует около двух тысяч видов, и все они, несмотря на трогательный свой облик и красоту, страшные хищницы. До ста тлей в день истребляет наша отечественная семиточечная «леди-битл»! Столь же невоздержанным — к нашему счастью! — нравом обладает и юношеская, точнее, девичья форма «леди» — ее личинка… В скобках заметим, что и златоглазка — это изнеженное, медлительное создание, носящее отливающий перламутром балахон крыльев, — ведет себя по отношению к тлям точно так же. Как обманчива иной раз внешность!

…Из множества леди-ведалий, пойманных Альбертом Кебеле в окрестностях Мельбурна, живыми в Калифорнию прибыли 129. И это вполне незначительное количество черненьких с красным рисунком жучков, которые все поместились бы в одной спичечной коробке, загладило вину Австралии перед Америкой. Они спасли сады Калифорнии!

Очень скоро их стало уже несколько миллионов. В течение двух лет угроза австралийского желобчатого червеца была ликвидирована.

«Энтомолог Альберт Кебеле удостоился неслыханных почестей, — пишет Юл. Медведев. — Кебеле — уроженец Германии, и немцы назвали биологический метод борьбы с сельскохозяйственными вредителями „методом Кебеле“. Калифорнийские цитрусоводы устроили в его честь банкет, на котором спасителю преподнесли именные часы, а его супруге — бриллиантовые серьги. „Мне, — писал биограф Кебеле, — не посчастливилось встречать больше ни одного энтомолога, который мог бы видеть на своей жене бриллиантовые серьги“.

Щедрость калифорнийцев не покажется чрезмерной, если учесть, что интродукция ведалии обошлась что-то около полутора тысяч долларов, в то время как стоимость фруктов, спасаемых ею ежегодно, исчисляется миллионами долларов».

Надо сказать, что описанная история с ведалией (другое название этой коровки — родолия) далеко не единственный пример доблестных подвигов «леди-битл».

В конце прошлого века из Австралии в Калифорнию перевезли еще одну коровку — криптолемус. Она прекрасно истребляла злостных вредителей культурных растений — мучнистых червецов и щитовок. Примеру Америки последовали Индонезия (острова Ява и Целебес), а затем и Африка (Алжир, Тунис, Марокко, Египет). В 1931 году коровок криптолемус поселили и у нас, в Абхазии. Однако тропическая, изнеженная «леди криптолемус» не вынесла нашей сравнительно суровой зимы. Тогда ее решили содержать зимой в инсектариях, а весной выпускать на волю. Это вполне себя оправдало…

В 1951 году коровку пуллюс, истребителя пихтового хермеса (ближайшего родственника обыкновенных тлей), завезли из Европы в Канаду, где очаровательная «леди» и принялась доблестно уничтожать злостных вредителей хвойных деревьев.

Приблизительно в то же самое время советский энтомолог И. А. Рубцов завез в нашу страну из Италии только одну «супружескую пару», самку и самца, коровки линдорус. Эта пара дала многочисленное потомство в субтропических районах Черноморского побережья Кавказа. «Леди линдорус» принялись рьяно уничтожать вредных щитовок…

Вспомним, сколь фантастической способностью к размножению обладают тли. Одной из главных сдерживающих сил против них как раз и выступают отважные прожорливые «леди-битл».

Перевоз из одной страны в другую и массовое расселение божьих коровок — это и есть пример метода биологической борьбы с вредными насекомыми. Метода, основанного на уважении законов природы, изучении их. В этой борьбе не уничтожаются налево и направо правые и виноватые, не отравляется почва, вода, воздух, в значительной мере сохраняется природное равновесие.

Пример с божьими коровками, конечно, далеко не единственный.

Оказывается, в мире насекомых у нас очень много друзей, или, если можно так выразиться, наших сторонников в борьбе за существование, которая, собственно говоря, и есть жизнь.

Прекрасные летуны стрекозы, как уже говорилось, истребляют ненавистных нам комаров, а также других летающих кровососов. Значит, нужно «поддерживать» и всячески охранять стрекоз. Интересно, что даже среди самих комаров есть «сторонники человека»: личинки некоторых не сосущих кровь комаров нападают на личинок кровососущих комаров!

Богомолы с успехом ловят вредных бабочек, кузнечиков, мух. Богомолы полезны. В некоторых городах Австралии, например, принято сажать богомолов на оконные шторы, с тем чтобы они охраняли жилище человека от мух.

Огромную пользу по регулированию численности вредных насекомых приносят многочисленные виды хищных ос. Сфексы, аммофилы, веспиды, бембексы истребляют кобылок, гусениц, мух, слепней.

Даже среди кузнечиков есть хищники, уничтожающие вредных бабочек. А двупятнистый сверчок с удовольствием поедает яйца ядовитых пауков-каракуртов…

Особенно много активнейших наших друзей в самом многообразном отряде шестиногих — отряде жесткокрылых, или жуков. Это и уже упомянутые навозники, мертвоеды, стафилины. И некоторые виды жуков-пестряков, поедающие вредных гусениц. И, конечно, жужелицы. Великолепный, сине-зеленый, с металлическим красноватым блеском красотел пахучий из семейства жужелиц приносит огромную пользу, уничтожая множество вредных насекомых. Самка красотела съедает в течение года более шести тысяч гусениц и куколок опасного вредителя леса, непарного шелкопряда! В благодарность за этот воинственный нрав и прожорливость красотел взят под охрану на всей территории Европы. Его переселили и в США, где он акклиматизировался и встал на охрану американских лесов.

Что же касается муравьев, самых многочисленных насекомых на Земле, то об их пользе уже говорилось…

Перечисленные друзья — хищники. Однако не меньшую пользу оказывают в биологической борьбе и те, кто не уничтожает свою жертву сразу, а долгое время живет за ее счет. Паразитизм очень широко развит в мире шестиногих, а паразиты вредителей — наши естественные друзья.

…Яблоневые сады на юге нашей страны с конца прошлого века жестоко страдали от кровяной тли, случайно завезенной в Европу из Америки. Здесь не было ее природных врагов, тля сильно размножилась, а химические методы борьбы на нее вообще не действовали. Дело в том, что в отличие от «голой» зеленой тли, кровяная тля покрыта своеобразной ватной «броней», состоящей из ее собственных выделений. Яды пробить эту «броню» не могли. Кровяная тля процветала, и ее многочисленным колониям ничего не стоило иссушить за два-три года здоровую яблоню.

Как же быть?

Так же как и в случае с желобчатым червецом и коровкой ведалией, на родине тли, в Америке, нашли ее естественного врага — наездника афелинуса. Это крошечное перепончатокрылое, отчасти напоминающее известную мегариссу, только во много раз меньше ее, оказывается, имеет обыкновение откладывать свои яички непосредственно в живую тлю.

Весной 1931 года стайки наездников выпустили в нескольких садах Крыма. Уже к концу июля на месте большинства процветающих колоний тли оставались лишь скопления мертвых черных шкурок с летными отверстиями, из которых на свет выбрались новые рати доблестных маленьких паразитов.

Этот пример тоже далеко не единственный…

Найти полезного нам паразита и помочь ему в его благородной паразитической деятельности — это тоже один из способов биологической борьбы с вредными насекомыми.

Есть еще один весьма интересный путь использования наших друзей-насекомых — для борьбы с сорняками. Поразительные примеры такой борьбы приводит А. Балаховский: «Некоторые кактусы-опунции, завезенные в Австралию, не встречая врагов, быстро захватили 25 миллионов гектаров земли в Новом Южном Уэльсе и продолжали распространяться, занимая по 500 000 гектаров новых земель ежегодно. К счастью, Хеммлин и Додд поспешили ввезти туда маленькую бабочку Cactoblastis, которая и свела счеты с этими зловредными опунциями. А знаете ли вы, что до ввоза добрых волшебников-насекомых все другие методы борьбы с вредной опунцией терпели крах?

И в другом тоже не повезло злополучному континенту: так же хорошо, даже слишком хорошо растет в Австралии зверобой, достигая в высоту более полутора метров. В 1930 году в штате Виктория заросли его покрыли 200 000 гектаров, сделав их непригодными для сельского хозяйства. Понадобилось вмешательство заботливо отобранных листоедов Chrysomela, которые полностью избавили Австралию от этого бедствия».

И таких примеров много! Ну как же не считать некоторых насекомых нашими настоящими друзьями? Конечно, их нужно прежде всего отыскать в многоликом племени шестиногих…

Учеными-биологами создан также биопрепарат энтобактерин. Это светло-серый порошок, состоящий из живых спор бактерий. Его разводят в воде и опрыскивают полученным раствором плодовые деревья и овощные культуры. Попадая в организм насекомого, споры начинают прорастать и размножаться. Насекомое заболевает и гибнет. Споры подобраны именно такие, какие действуют исключительно на вредных насекомых, никак не влияя на полезных.

Американский энтомолог Эдвард Нипплинг предложил оригинальную идею — массовую стерилизацию и даже разведение стерилизованных самцов вредных насекомых. Выпускаемые на волю, они активно включаются в борьбу за существование с особями своего же вида, овладевают множеством ничего не подозревающих самок и… В результате их несостоятельности численность популяции резко падает и даже вообще сходит на нет.

Используется метод имитации звуков, издаваемых насекомыми, а также запахов для привлечения обманутых шестиногих в ловушки…

Изучить «ансамбль», внимательно вслушиваясь в многообразные его голоса, поддержать лучшее, что есть в нем, не губя правых и виноватых, — вот путь, который внушает надежду.

«Знание — сила». Это было сказано Роджером Бэконом еще в XVII веке.

Каждую весну, когда начинает таять снег, я мечтаю о Дремучей поляне.

Она где-то в глухом лесу, далеко от дорог, просторная, солнечная. На краю ее, в тени деревьев, стоит моя палатка. Недалеко, конечно, и речка, полная рыбы. Но главное — поляна.

Я уже знаю многих ее обитателей, а они знают и не боятся меня.

Бабочки порхают над цветами и планируют доверчиво на палатку. Они спокойно садятся и на руки мне, если мне этого хочется, и, конечно, позволяют себя как угодно фотографировать.

Интеллектуальные пауки мастерски плетут свои ажурные сети, а глупые мухи не замечают их на своем пути. Пауки разные, и у каждого можно научиться чему-то. Ведь на Земле они старше нас…

Медлительные клопы чинно знакомятся и выводят потомство. Да, они знакомятся именно чинно: я не раз видел, как самец медленно подползает к самке, а потом осторожно поглаживает ее своим усом.

Стрекозы демонстрируют фигуры высшего пилотажа и умение без промаха хватать на лету комаров.

Легкомысленные мошки наслаждаются жизнью в считанные минуты перед неминуемой гибелью. Они не замечают, что рядом уже сидит рыжий глазастый бандит из семейства ктырей и наблюдает спокойно…

Бомбовозы-бембексы курсируют между цветами в надежде застать врасплох какую-нибудь увлеченную цветком муху: им нужно обеспечить питанием будущее потомство.

Божьи коровки, эти прожорливые «леди», вечно торопятся, перебирая тонкими изящными ножками: голод не тетка!

Кузнечики и кобылки удивленно таращатся на мир и тарахтят в надежде отыскать друга сердца…

Сколько же здесь еще тайн! Неисчерпаемые знания могут подарить нам «хозяева земли». Да разве только они, насекомые, пауки? А растения, эта первая ступень жизни, так называемые «первичные продуценты», основа великой жизненной пирамиды?

Удивительнейшее явление природы — цветок! Символ прекрасного! Для кого старалась здесь мать-природа? Неужели только для опылителей — пчел, ос, мух, шмелей, бабочек?.. А бабочки? А эффектные жуки, ярко раскрашенные клопы, цикадки-горбатки, некоторые сетчатокрылые? Или изумрудные, сапфировые, рубиновые осы-блестянки? Да все они — те, о которых много раз уже говорилось.

Некоторых, правда, становится все меньше и меньше…

«Ну и что? — могут сказать на это. — Разве нельзя прожить без всех этих ваших пестрых букашек? Без лесных цветов, над которыми вы так трясетесь? Без певчих птиц… Ведь главное — чтобы еды было вдоволь».

«Нет, — нужно ответить им. — Прожить нельзя. Просуществовать можно. А прожить — нет. Нет жизни без красоты. Разве случайно, что природа полна красоты? А человеческая — женская или мужская красота? Не есть ли это все та же, из того же источника красота — красота природы? Жить только для того, чтобы есть?..»

Я думаю, что если как следует почувствовать Дремучую поляну, то и наш человеческий мир станет понятнее. Ведь: «какую бы форму жизни мы ни изучали…»

Человек — вот самая большая загадка.

Каждую весну — даже еще зимой — я мечтаю о Дремучей поляне.

Но вот наступает разгар весны, потом лето, события развиваются бурно, появляется настойчивое желание сделать слишком многое, а отсюда суетливость, занятость, беспокойство, тяга к далеким путешествиям — в голове как будто бы замыкается что-то. Лишь осенью я обычно вспоминаю о своей голубой весенней мечте. Но уже поздно.

Уж этим-то летом обязательно…

К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 496.

В СССР применение пестицидов регламентировано, а использование ДДТ запрещено в 1970 году.

Об охране насекомых. Тезисы докладов III совещания. Горный комитет Международного союза охраны природы. Министерство сельского хозяйства Армянской ССР. Научно-иссл. ин-т защиты растений. Центр. лаборатория охраны природы МСХ СССР. Ереван, 1976.