Андрей Битов — путешественник, странный во всех смыслах. Прихотливая, причудливая, расслаивающая избирательность его зрения, да и общее психологическое состояние, кажется, мало вяжутся с любопытством к тому, что вокруг и за горизонтом. Мучительное самоуглубление, медленный, западающий в себя взгляд, сама техника письма, доведенная до зазеркального оборачивания, до умения висеть в вакууме, — все это за сорок лет сделалось чем-то вроде виртуозности, в которой Битову, кажется, уже нет равных, — при чем тут «путешествия»? А ездит!

Положим, в этой литературной традиции он ближе к Лоуренсу Стерну, чем к Жюлю Верну, то есть он больше путешествует по своей душе, чем по параллелям и меридианам. И все-таки без реального странствия тут, похоже, ничего не выйдет. Не реализуется.

Возьмем русские параллели. Чехов, конечно, реализовался бы и без поездки на Сахалин. Гончарову — внутренне — мало что прибавила кругосветка. Писемскому азиатская экспедиция не дала ровно ничего. Поставьте рядом Карамзина, который не нашел бы себя без «Писем русского путешественника», и вы почувствуете, о чем я говорю. Битов, этот изумительный, природой созданный орган самоанализа, не реализовался бы без своих изматывающих путешествий. Они ему жизненно необходимы. Они что-то в нем раскрывают, в его душе, обращающейся вокруг своей оси. Разгадка — в ней, и смысл — в ней же.

Хотя жанр есть жанр: за четверть века странствий при всем том, что «„Армения“ написана о России», — уже и некоторые «путевые эпизоды», закрепленные битовской рукой, стали своеобразной классикой жанра. Ногтями выцарапанная изнутри скалы церковь в Гехарде… Срезанный сверху 1917 годом хивинский минарет… Пенсне Чехова на бархате под незахватанным стеклом, тоненько дрожащее от гула машин на Садовом кольце… Все это именно Битовым и именно так вписано в историю нашей души. И это — не что иное, как впечатления неожиданно взглянувшего странника.

Да все-таки странника ли? По внутренней фактуре — созерцатель, методично снимающий оболочку за оболочкой с предмета, как бы навечно закрепленного перед неподвижным взором. Кантовское сидение! «Профессор всю жизнь просидел в своем кабинете, но от этого сидения двинулись миры». В этой декорации Битов не вызвал бы вопросов. Когда Сарьян спросил его, русский ли он, Битов ответил: да, — решительно «отбросив в сторону двух своих немецких бабушек». Но в том, как демонстративно он их отбросил, он дал нам ключ к некоторым сторонам его рефлексии. Есть в нем и вправду что-то немецкое, но не от Гумбольдта — путешественника, гениального инвентаризатора земного мира, а именно от Канта. Пристальная пунктуальность мысли; жажда общего ответа на все: связать небо над нами и закон внутри нас — и наконец главное: попытка объяснить все — из человека, изнутри человека, из его природы, из его полноты или пустоты.

Размышляя над тем, почему именно армяне сумели так здорово вырвать Битова из его «клетки», невольно наталкиваешься на старинный контраст двух философских линий, одна из которых, восходя к несторианству с его упором на чисто человеческую природу Христа, преломилась в конце концов в немецкой классической философии, другая же, монофизитская, с ее упором на Божественную природу и на духовный космос, — преломилась в армянской культурной традиции, — именно этот контраст, подействовавший на нервную натуру Битова, вдруг успокоил его, помог ему нащупать под ногами каменную твердь. Это случилось в апофеозе его странствий… но не будем забегать вперед, вернемся к началу.

К романтическому началу, когда молоденький горный инженер, ленинградец, опьяненный радостным гулом «молодой литературы» (1960 год! «Я иду!»), рвется в «ворота Азии», в свое первое путешествие.

Что его гонит?

Отвечено — в первом же абзаце первого путевого дневника: «С детства я бредил Азией. Семеновы-Тян-Шанские, Пржевальские и еще… Грум-Гржимайло… Я подыскивал себе достойный псевдоним…»

Стоп. Вот оно. Псевдоним. Почему с первого движения души — мысль о псевдониме? Какая драма здесь скрывается?

Сегодня, зная долгий путь Битова, поражаешься точности, с какой он сразу нащупал одну из главных, сквозных, зияющих своих тем. Эта тема — просвет между именем (словом, названием, знаком) и тем, что за этим именем стоит в реальности. Просвет, а может, пропасть. Зная Битова, видишь, что этот лейтмотив проходит через всю его прозу: тревожное заглядывание за слово, нетерпеливое перебирание имен и знаков, страх обмана и подмены. Теперь видишь, что Битову вообще легче не назвать героя, чем назвать его, легче сказать: «он», «мальчик», «человек», чем рискнуть на имя; имя — почти табу. Замечаешь, что имена героев у Битова какие-то пышно-невнятные или стерто-литературные: Карамышев, Одоевцев, Инфантьев — от них за версту несет заемной хрестоматийностью, и ни разу имя не «приросло» к герою, как «Чичиков» или «Мышкин». Битов именует героев как бы условно, по тоскливой литературной необходимости; он как бы заранее знает, что это имена временные, знаки не истинные, псевдонимы.

Имена вещей — тоже псевдонимы. Что за ними кроется? Этот вопрос — первотолчок битовской одиссеи. Надо сдвинуть имена, сбить с мест ярлыки, своротить на сторону вывески — все вещи внешнего мира надо столкнуть с привычных орбит, — тогда реальность проступит! Ища псевдоним этой тревоге, Битов бросается в первое свое путешествие.

…Разумеется, теперешним взглядом видишь в том первом странствии не то, что виделось в нем тогда, в начале шестидесятых годов, когда «Одна страна» только появилась. Тогдашнее впечатление я отлично помню: даже на ярчайшем фоне «молодой прозы» того времени Битов выделился мгновенно. Чем? Вроде как все: типичный романтик не воевавшего поколения, с мечтами, с обидами, с иронией. «У него протекал масляный фильтр, и лицо его было скорбно» — по одной этой остроте узнается «молодежный» юмор шестидесятых годов. Но — что-то странное во взгляде на реальность, какая-то необычность зрения. Тогда это и впрямь казалось необычностью взгляда, неординарной манерой, чуть не мастерством (какое мастерство? у двадцатилетнего дебютанта! сейчас видно, что это никакое не мастерство, а просто прилично смонтированные записки, но — призма, но — точка отсчета!).

Призма дробит внешнюю реальность на отдельные предметы, на разрозненные черты и черточки, на точечные впечатления и раздражения. Дробится текст, дробятся поверхности, дробятся реакции. «Трень-бом-баба! Бим-бом-баба!» Тюбетейки, халаты, скорпионы, козы, арбузы, змеи, письма, телефоны, разговоры, тюбетейки… Похоже на стандарт тогдашней «молодой прозы», опьяненно, по горизонтали, осваивавшей реальность. И — не то. «Молодая проза» была безгранично уверена в изначальной полноте, стройности и неопровержимой разумности мироздания; мир для нее был ясен — оставалось только закрасить белые пятна. У Битова оказался другой «грунт», вернее, если применить немецкий философский термин, — у него оказался «унгрунд», бездна в основе. Пестрая лента реальности у него оплетает некую пустоту, некий вакуум, некую несказанность; личность ощущает себя «белым пятном», таинственным небытием, которое надо очертить извне, окружить, описать, назвать.

Лента впечатлений, пробегающая перед взором героя, как бы знает про себя, что она — не реальность, а псевдоним реальности. Она невесома. Впечатления балансируют, зеркально отражаясь друг в друге, взаимопоглощаясь, как в символическом уравнении. Узбеки покупают тельняшки, русские покупают тюбетейки. Гурам ухватил Мурада, а может, это Мурад ухватил Гурама. Восход солнца — перестановка света и тени. Механика движущихся ширм. Зеркальная симметрия черного — белого, плохого — хорошего, холодного — горячего. Все как на чертеже и все условно, имена не закреплены за вещами и могут вывернуться по закону симметрии. Внутренняя тревога гонит человека с места на место, потому что у него нет «места»; на месте места у него — дырка, псевдоопора, «унгрунд», скользящее «нет».

Шестидесятые годы доводят тревогу до полной ясности. Битов пишет «Путешествие к другу детства»: апофеоз суперменства, опровергаемого через крайность. Друг детства, «Генрих Ш.» (опять литературная маска?) — манекен расхожей положительности, образец для пошлых подражаний — образ пустоты, окруженной множеством оболочек, мнимость, составленная из реакций на внешние раздражения, псевдореальность, доведенная до абсурда.

Эта повесть тяготит литературной чрезмерностью, постоянным превышением тона (вообще редким у Битова, при его вкусе). Есть что-то нарочитое, что-то от «саморастравы» в длинном цитировании бравурных газетных репортажей по поводу персоны, загодя, пустой и надуманной. В этой «растраве» обнаруживается уже и нечто от ревности, некоторая полуподавленная зависть рассказчика к персонажу, не столько списанному с реального человека (достойного и дельного), сколько нафантазированному по его поводу. Рассказчик все время ловит себя на жгучем желании сравняться со своим раздутым героем. «Око за око» — странная вариация мотива симметрии, когда незакрепленность качеств позволяет им выворачиваться туда-сюда. В истории «вулканавта III» возникает эффект театра, где зритель и актер взаимно морочат друг друга, потому что оба подозревают, что торгуют пустотой. Возникает леденящая догадка: «Почему мне врут?» Тезис зеркально опрокидывается: «Вернись к себе — найдешь в себе же…» Слово сказано. Кругом ─ вулканы, искры, сполохи, знаки «камчатской реальности», но черной пустотой зияет центр этого содрогающегося мира — никогда, кажется, терзающая Битова тревога не достигала такой холодной отчетливости, такой графичной ясности, как в этом его первом психологическом путешествии к самому себе, в этой камчатско-сахалинской поездке с ее аэропортовским сидением.

Символическая сцена: внутренне рухнувший супермен завистливо наблюдает пассажиров, спокойно сидящих на узлах и чемоданах в невыносимой духоте: вот девочка, пуховым платком перевязанная крест-накрест; вот отец ее: мрачный мужик, но как трогательно заботлив… Как дивно! — вдруг пробивает героя. Что мы вообще знаем о людях? А все судим и судим…

Врачующая реальность, естественная, непреложная, живущая не потому, что на нее смотрят, а из себя самой, — является иззябшему взору Битова в образе распаренной, жующей, нагруженной вещами толпы в восточносибирском аэропорту, и ему на мгновение кажется, что знак и реальность наконец совпали, что это и есть та почва, на которую может опуститься его встревоженный дух… Некоторая карнавальность такого комплота (почти в бахтинском смысле) хорошо видна с расстояния в треть века («Путешествие к другу детства» закончено в 1965 году). С нынешней «вышки» видно и другое: как близок Андрей Битов к разрешению своей боли, как уже внутренне готов он к разрешению. Только не толчея восточносибирского аэропорта излечит его. Излечит — Армения.

«Уроки Армении» — лучший, по-своему совершенный и наиболее оцененный критикой образец прозы Битова в жанре «путешествия». Это событие в русской прозе конца шестидесятых годов, и это по сей день живое чтение для огромного количества читателей.

Чем объяснить такую поразительную удачу?

Обилием материала, описанного уверенной рукой? Да, и это — материал ярок: от Матенадарана до Гарни и от мастерской Сарьяна до машинки, на которой Грант Матевосян отстукал свою «Буйволицу». Но наивно думать, будто материал может работать сам по себе. Секрет не в элементах, а в их соединении, в художественном сцеплении армянских впечатлений, в том внутреннем вопросе, который вызывает их к жизни. Секрет в том, что «Уроки Армении» — книга, точнейшим образом воплотившая внутреннюю драму, которую можно назвать сугубо «битовским сюжетом»: поиск реальности за «абракадаброй» знаков.

Армения преподает автору эту реальность с дидактичностью опытного педагога. Мир внешних впечатлений испытующе рассыпан, расколот и смешан в сознании ученика. За кусочками мозаики должна быть реальность. Как ее ощутить? Пестрят «знаки». Коваными скобками круглятся армянские буквы — за ними сокрыты слова. Цокает, звенит, бурлит армянская речь — за ней сокрыт смысл. Розовеет туф зданий — как не похоже на нас, как странно… что все это означает? Какая жизнь таится за знаками, звуками, поверхностями? Битов всматривается в буквы, вслушивается в речь, ходит по ереванским улицам и все время как бы опасается провалиться в эту реальность. Он словно бы хочет что-то скомпенсировать в своей душе, прежде чем поверить. Он пишет Армению «пуантилистски», слоисто-точечно, он выхватывает детали из потока, он отрывает человека от имени, он разрывает диалоги на реплики, портреты — на детали, действия — на импульсы, а под этим «хаотическим» кружением передает неотступное ожидание, вызревание реальности — здоровой, цельной, сильной, оплатившей себя в истории подвигами и жертвами. Нелегко человеку, изъязвленному сомнениями, признать фундаментальную целостность представшей ему жизни, и кажется, что Битов, восхищенный здоровьем этой жизни, немного и уязвлен этим здоровьем и потому никак не решается сказать ему «да».

Он подламывается сразу, мгновенно. Шагнув вперед от арки Чаренца, он видит разом весь окоем, весь горизонт, весь ашхар — весь мир, исполненный непоколебленного величия. И — он признает его, мысленно рухнув на колени перед непостижимым Замыслом природы. Это нельзя ни доказать себе, ни приучить себя к этому, накопив впечатления. В это проваливаешься катастрофически, мгновенным обморочным падением, сразу и помимо доводов говоря себе: реальность — есть…

Воздушная вязь знаков и символов, висевшая в пустоте, в воображаемой бездне, — наполняется весом и смыслом.

Лейтмотив «Уроков Армении»: воздух густеет, тяжелеет, делается осязаемым, вязким. Линии букв начинают пульсировать. Книга лежит в руках, как живое тело.

Читатель помнит, конечно, тот страшный эпизод, когда происходит катарсис. Вернувшись из поездки, Битов идет в ленинградскую Публичную библиотеку и садится читать книгу Маркварта о резне 1915 года. Раскрывает книгу наугад, читает, выписывает, захлопывает, снова раскрывает наугад. У него «два часа времени», а надо успеть выбрать «наиболее характерные, яркие и впечатляющие» цитаты, чтобы заполнить оставленные в рукописи «пустые места».

Нашелся критик (Ст. Рассадин), который откликнулся на эту сцену с безошибочностью морального сейсмографа: такое вот выхлопывание цитат из книги, полной крови и страданий, — не кощунство ли?

Критик хорошо отреагировал на «точечную» ситуацию, но плохо почувствовал то, что породило у Битова саму ситуацию: сидение в библиотеке над книгой о гибели двух миллионов человек вызывает у Битова ужас, и именно этот ужас заставляет его рассказать вам об этом сидении. Гибель реальных людей уместилась в бесплотные строчки, которые можно теперь раскрывать и закрывать по прихоти: вот это — предмет потрясения, сам перепад от знака к реальности и от реальности к знаку, из тихой библиотеки 1969 года в пустыню 1915-го, устланную трупами, и обратно в 1969-й… И снова к бесплотным строчкам о том, что было в 1915-м… «Я кажусь себе убийцей, лишь переписывая эти слова, и почти озираюсь, чтобы никто не видел…»

Всю жизнь Битов говорил: я вижу знак, но не знаю, какая за ним реальность. Вдруг все разрядилось и пошло вспять, и строчки, зафиксировавшие статистику зарезанных в Харберде и Себастии, наполнились кровью. У Битова кончились чернила, он вынул карандаш, продолжил писать и вдруг увидел, что пишет красным.

И понял — мгновенным подломом души понял, — чему научила его Армения.

«…Если мы думаем, что чего-то нет, что чего-то не может быть, что что-то невозможно, — то это есть. Если мы только подумаем, — то это уже есть…»

Так он нашел землю, где все является тем, что оно есть: камень — камнем, дерево — деревом, вода — водой, свет — светом, зверь — зверем, а человек — человеком.

Из Армении он вернулся другим. Другим человеком. И другим писателем.

Это не значит, что он перестал мучиться теми проблемами, которыми от рождения, изначально, нагрузила его судьба. Эти мучения стали даже определеннее. Резче. Но и яснее, осмысленнее, светлее, что ли.

В прозрениях — светлее, в сомнениях — чернее.

Он пишет «Колесо» — странный портрет механической жизни, крутящейся вокруг собственной оси, — повествование о мотогонщиках, о реальности не истинной, разыгранной, изначально зрелищной и тем более обманчивой, что составляется она из усилий вроде бы непреложно ощутимых: мускульных. Колесо, равное себе по всей окружности, — символ бытия самодостаточного и безопорного; спортсмен — запрограммированный робот, его путь предопределен, при всей видимости свободы он, в сущности, обречен. «Один из нас стал чемпионом Ленинграда по боксу и погиб, поскользнувшись в бане» — от судьбы не уйдешь; такое бытие есть форма абсурда. Безумное кружение гоночной жизни — предельный случай ирреальности, всеми внешними признаками совпадающей с самой горячей, самой бурной, самой лихой реальностью. Принцип мозаики, доведенный в «Колесе» до степени коллажа, с кусками из технических руководств и вставленными в текст росчерками чемпионов, внешне кажется возвратом к стилистике первых битовских «путешествий», но интонация иная. Там смутная тревога тонула то в опьяненном ликовании, то в азарте соперничества, — теперь тональность горькая. «Уроки Армении» крепко вошли в сознание: никакого самообмана. Битов знает, что изображаемая им реальность даже не игра. Игрушка. Игрушка, заменившая реальность.

Он пишет «Азарт» — странный портрет игровой действительности, эпизод из какого-то безумного «Монте-Карло», наложенный на хивинский пейзаж, а точнее — на силуэт притулившегося у хилого базара тира с призами. После «Уроков Армении», где впервые место действия нерасторжимо срослось с сутью действия, — в этих двух повестях особенно чувствуешь искусственность приема и метафоричность основной посылки. Поездка в Башкирию была поводом для картины мотогонок, а картина мотогонок — поводом для разоблачения механической реальности. Теперь поездка в Хиву есть повод для картины азартной игры, а игра — повод для разоблачения мнимой «неигры»; реальность с фанерными и картонными декорациями, изображающими минареты, медресе и мечети, настолько беспочвенна, что нужен взятый напрокат сюжет «Игрока», нужен шок проигрыша, чтобы в этой миражной поездке что-то действительно произошло.

Странное ощущение возникает при чтении этих повестей, написанных сразу после «Уроков Армении», на пороге семидесятых годов. Эксперимент. Эксперимент над собой. Эксперимент с уводом почвы из-под ног. Внешний риск едва гасит тихую панику духа. Черная меланхолия, вакуум одиночества, ужас безлюбья — все это самоуравновешено: через зеркальность, через эстетику, через вкус.

Используя это слово, поставленное А. Битовым в заголовок одного из этюдов, критик Наталья Иванова заметила: «Вкус как миросозерцательная эмоция — это единственное, что осталось у героя. От всех иных эмоций он свободен. У него нет ни любви, ни душевной близости с другими людьми; ничего, кроме вкуса. Пристальное слежение за собой замыкается одиночеством и душевной изоляцией».

Опять — стрелка критического сейсмографа прыгает от точечного импульса.

Да, вкус, а за ним — «ни любви, ни близости». В одном эпизоде. В другом — другое: бесспорной может быть «близость», но за ней может не оказаться ни «вкуса», ни «красоты». В третьем — любовь, и она тоже перекашивается от вакуума за нею. Пейзаж накренен от присутствия бездны. Людское тепло воспринято как деталь пейзажа. Драма здесь в том, что все время чего-нибудь «нет», что краешком всегда видна бездонность: это драма безбытия, прикрытого бытием как фасадом и репетицией. И это — сюжет всей прозы Битова, не только его «путешествий». Таковы и его романы, распадающиеся на фрагменты и пунктиры, на эпизоды, как бы плавающие в невесомости. Таковы его новеллы о любви, где, к ужасу автора, любовь проваливается в жалкое телесное обладание. Таков общий строй его художества: пластика, разрываемая в поисках смысла. Поиск смысла у Битова непреложнее и убедительнее пластики. Я потому и люблю у него рассуждения и недолюбливаю описания, что в качестве беллетриста он пишет бытие, чуждое себе, ограниченное «телесностью», пишет с мстительной неприязнью и с агрессивным недоверием, как философ же он пишет именно то, для чего призван в писатели: великую ностальгию духа, залетевшего ввысь…

Он пишет повесть «Птицы» — странный парафразис философского монолога (или диалога) на фоне Куршской косы. И, может быть, оттого, что здесь метафизическая тревога не переключена на физический псевдообраз (мотогоночный, стрелковый и т. д.), а разрешается прямо и точно, я считаю повесть «Птицы» вторым шедевром Битова-путешественника.

Всегда чтила Андрея Георгиевича Битова как писателя необычайно яркой индивидуальности, с которым, кажется, мы были знакомы всю жизнь. Наша дружба началась, когда он уже был очень знаменит как автор «Пушкинского дома», президент Русского ПЕН-центра. Он был соседом по Переделкину и, собственно, партнером совместных «тусовок» и всяких общественных союзов.

Общение с ним было пиршеством новых идей и мыслей, словарного запаса и просто таланта, которые выплескивались из каждого его рассказа, диалога или пересказа. Нас связывала верность людям, обещаниям, убеждениям, деловым обязательствам, преданность идеям и высказываниям, относящимся к катаклизмам времени. Я бесконечно училась у него поведению в сложных ситуациях, слушала его предостережения в любом разговоре, находилась под обаянием его ума и словесного богатства.

А. Г. Битов участвовал почти во всех учрежденных мной организациях, в том числе, конечно, писательских (не буду перечислять). Был членом жюри созданной по моему проекту премии «Триумф» среди самых известных людей культуры. В него входили Олег Табаков, Вадим Абдрашитов, Андрей Вознесенский, Алла Демидова, Михаил Жванецкий, Инна Чурикова, Владимир Васильев, Александр Кабаков, Владимир Спиваков, Олег Меньшиков, Владимир Познер, Эрнст Неизвестный, Дмитрий Бертман, Юрий Башмет и другие. Трудно сегодня объяснить и поверить, как тесно было сотрудничество и взаимодействие личностей, приверженных созданию нового объекта культуры, как важно было соединить людей «под крышей» единой проблемой или идеей. Подобное сотрудничество связывало намного теснее, чем родство, общая деятельность или общее местоположение.

Премия «Триумф» — финансово крупный смотр частного разлива — вынуждал кривиться официальные круги, но для людей искусства это была желанная и престижная награда. Наши первые пять лауреатов если и не находились под прямым запретом, то уж точно были в статусе гонимых. Сергей Аверинцев, Нина Ананиашвили, Дмитрий Краснопевцев, Лев Додин и Татьяна Шестакова, Альфред Шнитке — все крупные имена, в начале девяностых возразить против них напрямую было уже невозможно, но государство немного поежилось, когда мы выдвинули их на первый план. Мы проработали без малого двадцать лет, голосовали неукоснительно тайно даже друг от друга, чтобы исключить любой момент симпатии и дружбы.

У нас с Андреем Георгиевичем сложились доверительные отношения: я была в курсе его личных и профессиональных дел. Мне многие доверяли, я была вместилищем и кладовой огромного числа тайн членов жюри − наверное, потому, что никогда не болтала.

Мы сблизились с А. Г. Битовым в общении и понимании, но было одно свойство, загадочное в его закрытости и поведении, которое для меня оставалось тайной. Очень поздно я поняла, в чем было это свойство, которое с новой стороны осветило его личность. Мне довелось прочитать какой-то рассказ Андрея Георгиевича, где затрагивалась тема детства. Было удивительно, что этот отрезок жизни, эту пору созревания, человеческого состояния он почитал столь высоко. У него оказалось множество высказываний, именно связанных с этим периодом, точнее с периодом формирования характера и тем коллективом, который влияет на жизнь в возрасте от 5 до 13 лет. Когда он касался понятия детства, в его высказываниях звучали такие нежные, такие трепетные интонации, которые встречаются редко у других людей. Казалось бы, брутальный, жесткий в оценках, отстаивании идеологических убеждений художник — почти сентиментален в обращении к нежной поре. Подобных случайностей не бывает. Что-то очень будоражащее отпечаталось в сознании писателя надолго.

Он дружил с Беллой Ахмадулиной, с которой вообще-то трудно было подружиться. Она не очень жаловала собратьев по перу, но для А. Г. Битова и А. А. Вознесенского делала исключение. Андрею Андреевичу она такие строки посвятила: «Ремесло наши души свело, заклеймило звездой голубою. Я любила значенье свое лишь в связи и в соседстве с тобою». Наверное, в этот момент она была чуточку в него влюблена, потому что не знаю, про кого бы еще она так сказала. И Андрей Георгиевич был одним из немногих, над кем она никогда не подшучивала (но он подшучивал над собой). Помню, он как-то рассказывал: выступали они где-то в колхозе. Все пьют, Белла − как огурчик. Они все проспаться не могут, а она свеженькая, розовенькая говорит:

— Ну, идем.

— А куда?

— Ну как! В десять мы едем в другой колхоз.

У А. Г. Битова был особый жанр: смесь прозы, эссеистики и аналитики. Но все это разнотравье определяло одно: безупречный язык, умение сказать по-своему и заставить помнить это людей, хотя бы тех, кто будет о нем писать.

Про него могу сказать, что это был человек очень одинокий, сильно изменившийся в определенном возрасте. Смелый, озорной, а иногда и хулиганистый — мог эпатировать. Петербуржец, это вылезало из всех пор. И стать петербургская, и снобизм. Да, он был о себе довольно высокого мнения, чего и не скрывал. Но главное, Андрей Георгиевич всегда был четко определяемой индивидуальностью: заранее можно было сказать, на что он пойдет, а на что — нет. Конечно, человек исключительно яркой одаренности, до конца не реализованной. Собственно, «Пушкинский дом» и «Уроки Армении» сродни «Горю от ума» А. С. Грибоедова в определенном плане. Но не будь «Пушкинского дома», в писательской биографии А. Г. Битова образовалась бы большая пустота. Блестящий стилист, знаток русского языка — обширность его лексического запаса не поддавалась какому-либо сравнению.

Андрей Георгиевич Битов − отдельный. Индивидуальностей много, но он − отдельный внутри своей индивидуальности. Он мог казаться строгим и респектабельным, но временами, и даже в пожилом возрасте, из него вылезал тот озорной питерский мальчишка, который чудил дай бог как.

Андрей Битов

Предположение жить. 1836

(Современник и потомок)

Мне кажется, что у Андрея Битова было желание чем-то расширить, что-то добавить к своему тексту. Например, к «Пушкинскому дому» он написал целый том «Примечаний к общеизвестному». И когда он объединил под одной обложкой «Оглашенные» (издательство Ивана Лимбаха, 1995 год) повести «Птицы», «Человек в пейзаже» и «Ожидание обезьян», он решил расширить их огромным (173 страницы) послесловием. Там было более двадцати разделов. Мне он предложил написать на выбор: от алкоголика, художника или архитектора. Я выбрал архитектора.

Послесловие к «Оглашенным» А. Битова

Андрей Георгиевич говорит: давай сочиним театральный проект.

Стали обсуждать, остановились на сказке о попе и Балде.

Еще не было спектакля Уилсона «Сказки Пушкина» и интернет-баталий на тему религии.

Зацепились за тему оброка, который поп собирает с чертей.

Черти — крепостные у священнослужителей.

В чем оброк? Плоды? Какие плантации они обрабатывают?

Что это за мир?

Стали сочинять Вселенную.

Заметки, обрывки заметок…

Часть Инферно, в которой есть храмы, посвященные Единому Богу, и где черти — прихожане.

Эти Храмы в Аду — оазисы Света или уже захвачены тьмой?

Архитектура храмов в Аду — иная. Там иные условия, строить, как на Земле, нельзя.

Или все происходит на грани Ада и стремительно меняющегося мира людей?

Есть и море, населенное бесами.

Не сказано, что вода.

Огненное море?

Или наоборот — ледяное озеро Коцит.

Как выглядят подводные города бесов?

Как выглядит шикарный базар, с которого начинается сказка? Под базар в том мире выделен целый подземный Стамбул. Продают демонических и человеческих невольников всех рас и видов.

Зайчики, которых Балда достает из мешка и выдает за братьев, — босховские зверюшки.

Сбор плодов на плантациях инфернальной флоры, бесы-рабы трудятся, жара, грешные души облепили их, как мухи.

Есть демоны-крепостные, есть демоны-вольноотпущенники, которые об оброках уже век не слыхали.

Освоение Ада некими верующими рабовладельцами?

Захватили колонию в Инферно и с ней не справились?

И еще неизвестно, кто кого осваивает.

Те жители Инферно, что противились христианизации и ушли жить в море.

Часть бесов сами стали священниками.

Поп задолжал Аду, а думает, что Ад должен ему.

Балда — мощный демон, у которого задание не погубить попа — поп уже погублен — но перебросить его тремя щелчками в более далекий Ад — в следующий круг.

Каждый из щелчков — отдельный развернутый эпизод.

Первый — подпрыгнул до потолка − прыжок вверх, когда Верха уже нет.

Второй — лишился языка − онемение Мира.

Третий — вышибло ум — тотальное безумие Бытия.

Еще заметки…

Без политики.

Радостный спектакль.

Комедия.

Все пронизано Светом.

Андрей Битов: даже с именем и фамилией ему повезло. Они запоминаются, почти как удачный псевдоним. Но нет, это не псевдоним, в Питере я знавал его дядюшку, композитора Бориса Леонидовича Битова, джентльмена старой школы. И сокращается красиво: А. Б. Сразу вспоминаешь еще двух А.Б. — Александра Блока и автора весьма небезразличного Битову романа «Петербург» Андрея Белого (правда, во втором случае это как раз псевдоним, а звали его Борис Бугаев).

Битов говорит: «Петербург мы читали как книгу. Я знаю его наизусть». Он всегда настаивает, что этот город его воспитал: «Ты просто ходишь по городу, и это само по себе — литературное образование».

Владимир Топоров ввел такое понятие — «петербургский текст»: комплекс произведений о Петербурге, в совокупности создающих его мифологию, его образ в истории. Попросите любого начитанного русского их назвать. Он, конечно, начнет с «Медного всадника» Пушкина, затем перечислит всем известные произведения Гоголя, Достоевского, Блока. Дальше − в зависимости от эрудиции, но многие упомянут «Петербург» Белого, романы Вагинова, сочинения Мандельштама и Ахматовой. А из современной литературы — «Пушкинский дом» Битова. В художественной прозе это единственное, пожалуй, существенное добавление к «петербургскому тексту» за пятьдесят с лишним последних лет.

Главное для меня достоинство прозы Битова — ее скрытая, ненавязчивая музыкальность. Это какое-то обволакивающее ее качество, ритм волны. Частично связано, вероятно, с расположением Питера у воды. Еще Александр Бенуа высказывал предположение, что музыкальность Петербурга как бы заключается в самой влажности его атмосферы.

Дышащая эта влажность! Великий скрипач Натан Мильштейн как-то заметил, что хорошее музыкальное исполнение, как и хорошие спагетти, должно быть влажным. Тогда оно живет.

Еще в 1949 году, двенадцатилетним школьником, Битов стал «пушкинистом». Тогда праздновалось 150-летие со дня рождения поэта, и Андрей, готовясь к докладу для одноклассников, прочел его собрание сочинений от корки до корки. В России Пушкиным занималась армия ученых. Свою территорию они оберегали весьма ревниво; посторонним вклиниться почти невозможно. (Правда, в свое время это удалось Цветаевой и Ахматовой.) Битов создает свое собственное пушкиноведение − полусерьезные, полуиронические комментарии к некоторым до сих пор загадочным обстоятельствам жизни поэта: «Он ведь до сих пор у нас не прочитан внимательно».

Ёрш. Типичное для русской культуры взрывное сочетание: алкаш-интеллектуал. Это одна из литературных масок Битова. Питерская легенда гласит, что в молодости Битов пил по-серьезному, не вылезал из вытрезвителя (в русских условиях — весьма брутальный опыт).

Жестокую первую зиму (1941−1942) страшной блокады он провел в Ленинграде. Блокада — первое, что Битов помнит, ему тогда было четыре года. «Бомбы сыпались, кругом трупы — это было не страшно, а вот голод − другое дело». В промерзшей квартире, где лед лежал полуметровым слоем, мать, убегая утром на работу, оставляла детям крошечную пайку хлеба на рояле — «вы съедите это только в полдень». «И мы, смертельно голодные, но дисциплинированные питерские дети, ходили кругом да около, но хлеб раньше 12-ти не трогали».

Зощенко. Литературоведы, когда пишут о Битове, поминают обычно Набокова, Пруста, Джойса. А я бы добавил Зощенко, к которому Битов, никогда его не видевший, относится как к близкому человеку: «Я всегда чувствовал перед ним неоплатную вину». Зощенко в жизни был подтянутый, всегда элегантный (бывший царский офицер). Трудно вообразить его в вытрезвителе. Но он понимал и жалел русского люмпена. Это давняя традиция русской литературы, которой и Битов следует.

Империя начала гнить еще в хрущевские годы. Битов почувствовал это одним из первых и стал много и жадно ездить по огромной стране, словно испугавшись, что все это станет вскорости заграницей. Но процесс распада задержался на четверть века. За это время Битов успел выпустить несколько книг, ставших для советской интеллигенции путеводителями по империи. Теперь ясно, что это классика русской прозы в жанре путешествий. И Армению, и Грузию я, как и многие россияне, открывал «по Битову». Тут замечательно другое: я встречал армян и грузин, которые благодаря Битову на свои собственные страны взглянули свежим глазом, как бы со стороны.

Йошкар-Ола. Кажется, единственное место в России, куда Битов не заезжал. Или я ошибаюсь?

Князь Владимир Одоевский — еще один прямой литературный предшественник Битова, о чем редко вспоминают. Друг Пушкина, великолепно разбирался в музыке, писал изысканную философскую прозу. Белинский называл Одоевского русским Фаустом — скептиком поневоле в вечном поиске истины.

Лицо Битова. В России мы не были знакомы, но на фотографиях шестидесятых-семидесятых годов оно похоже на маску. Один мемуарист того периода описывает эту позу Битова как «задумчивую сосредоточенность, достоинство молодого классика». Другой увидел Битова так: «Бледный и замкнутый в очередном приступе величия». Ну, это уже пасквиль! В каждом пасквиле, однако, есть доля истины.

Многие снимали Битова. Но покойный Сергей Довлатов приговаривал, рассматривая фотопортрет Битова, сделанный Марианной Волковой в Нью-Йорке: «На всех снимках Битов как Битов, а у нее — персонаж из Достоевского!» Он как раз и имел в виду ту замкнутость, отстраненность Битова, которую объектив Марианны сумел тогда прорвать.

Незащищенность, ранимость — то, что по-английски называется «vulnerability», с возрастом все чаще проявляется на лице Битова. Из высокомерного оно превращается в трагичное. Особенно когда поймаешь иногда этот косящий, беспомощный взгляд.

О своих книгах Битов заботится, относится к ним бережно и внимательно. Мне это, честно говоря, очень нравится. Дело не в том, что Битов так уж особенно любит свое творчество. Он любит его не больше, чем другие известные мне писатели. Но взять, к примеру, Бродского. Тот вполне осознавал свое место в истории литературы, тем не менее к книгам своим относился с непонятным мне отвращением. Чем-то они его, как конечный продукт, не устраивали (в этом смысле Бродский схож с Федором Тютчевым, который тоже, как мы знаем, не хотел собирать свои стихи в книжку. За него это сделал Тургенев).

Питая симпатию ко всякому высокому ремеслу, Битов, напротив, любит сам составлять и компоновать свои книги, и делает это виртуозно. Он любит также принимать самое деятельное участие в выборе шрифтов, иллюстраций, обожает возиться с макетами. Я вижу в этом какое-то подспудное тяготение к догуттенберговской эпохе в литературе. Если бы он мог, Битов каждую книгу выпускал бы в одном экземпляре.

Разумеется, это не снобизм, а, напротив, доверие, даже любовь к читателю: к тому, что он возьмет книгу в руки бережно, что будет листать ее неторопливо, внимательно рассматривая каждую иллюстрацию, каждую виньетку. Так, к примеру, задумано уникальное издание «Оглашенных», выпущенное в Петербурге Иваном Лимбахом. Битов надеется, что для читателя встреча с книгой — это опыт. Раньше я сказал бы, что эти надежды Битова — донкихотские. А теперь в этом не уверен. Просто надо применить другую арифметику: таких читателей, может быть, немного, но они есть.

С Битовым мне, музыканту по образованию, говорить о музыке интересно. Это, на самом деле, случается крайне редко. Даже самые знаменитые наши авторы, едва коснувшись музыки, начинают почему-то нести ужасную чепуху. А у Битова как раз получается убедительно. И дело здесь не в эрудиции, а просто у него есть интуиция. В общении с музыкой это, в общем-то, самое главное.

Трогательно Битов высказался когда-то о Набокове: «Еще неизвестно, чего в нем больше — гордости и снобизма или застенчивости и стыдливости». Это, по-моему, автопортрет Битова.

У нас с Битовым даже есть общие знакомые-музыканты. Например, замечательный грузинский композитор Гия Канчели. Или соседка Битова по дому, певица Виктория Иванова, которой Битов восторгается. Она действительно прекрасная певица, да к тому же красивая женщина.

«Freaks» («Уроды») — черно-белый культовый фильм Тода Браунинга. Битов впервые увидел этот фильм в Америке по телевидению и весьма им, помнится, восхищался. Я тогда недоумевал: история весьма мрачная (о том, как группа уродов отомстила циркачке, ради денег отравившей своего мужа-карлика), сделана с сильнейшим уклоном в патологию. Но впоследствии понял: есть в душе Битова и это — интерес к темному, страшному, уродливому. Но на страницу это у него пока все-таки не вырывается.

Хочется сравнить Битова с композитором Рихардом Штраусом. Тот тоже одно время писал оперы тонкие, психологичные, но, в общем, понятные многим. А в более зрелые годы сосредоточился на сложных поэтических параболах, превратив свои произведения в философские диспуты. Ясность, сложность — понятия относительные.

Цитирую здесь с удовольствием питерского поэта Глеба Горбовского, который ритм битовского повествования уподобил «движению одинокого пловца среди волн житейской пустыни, когда пловец вот-вот захлебнется, но вновь и вновь голова его маячит над поверхностью; одиночество для таких пловцов — не трагедия, не печаль вовсе, а почти мировоззрение, даже религия…»

Честно говоря, Горбовский здесь подражает — сознательно или бессознательно — Битову. Есть у Битова такое интригующее качество: те, кто пишет о нем, почему-то обязательно стилизуют свои тексты под битовскую прозу. Московский критик Лев Аннинский поступил особенно странным образом. В статье о Битове он придумал цитату из Битова.

Шутят критики! С другой стороны, Битов, цитируя в «Оглашенных» стихи Бродского, их нещадно перевирает. Это что: редактура? Полемика? Литературный прием? Или просто память подвела?

Щемящая нота «Оглашенных» − этого реквиема по империи, который Битов начал писать, пророчески, в первой половине 70-х годов. В этой книге много еще чего есть — и про теологию, и про экологию. Но в этих областях я мало смыслю, а об империи в последние годы размышлял. Вообще-то говоря, имперская тема традиционна для петербургской культуры. Тут и Пушкина можно вспомнить, и Чайковского, и Гумилева, и Бродского. «Оглашенные» кончаются видением автора, в апокалиптической августовской Москве 1991 года, с ее танками, растерянными солдатами, роковым хаосом, внезапно узревшего дремлющих в небе ангелов: «Их обрусевшие дюреровские лица были просторны, как поля, иссеченные молниями…» Тут примечателен характерный для Битова прием: вздох, очень тянущая душу интонация. Вспоминаешь, что Битов начинал как поэт.

Эссе Битова тесно смыкаются с его художественной прозой: тот же ритм, та же музыкальность, «влажность», грустная поэтическая интонация. Как эссеист Битов в России стоит особняком, в этом жанре ему равных нет.

Юз Алешковский говорит о Битове так: «Я его знаю вот уже тридцать лет, считаю его своим близким другом, а все никак не пойму, кто же такой Битов — прозаик или поэт? Поэт или прозаик? Эта неопределенность кажется мне чудесной».

Яркое воспоминание юности. Ленинград начала 60-х годов был для проживания местом неуютным: дуло со всех сторон. В этом миражном городе я чувствовал себя одиноким. Кто-то дал мне недавно вышедший сборник молодых ленинградских авторов. Я, помню, открыл его и начал читать: «Он шел по Невскому, и совсем было хорошо. Было солнце. И воздух был редкостно прозрачен». И уж не мог оторваться. То был рассказ Битова «Пенелопа», который, как я потом выяснил, многие мои ленинградские одногодки почти что наизусть выучили. Я тоже его выучил почти что наизусть; книгу надо было возвращать, и я переписал «Пенелопу» от руки. Ксероксов тогда в России не было.

По Павленко мимо писательских заборов ошую и выжженной солнцем «неясной поляны» одесную вышли к Сетуни.

Вернее, к металлической лестнице, сварные ступени которой едва держались на болтах-тридцатках, грохотали, если на них наступить, извивались под ногами, что твои змеи, скрежетали зловеще.

Тут-то Битов и накрыл левой ладонью макушку головы, словно бы сам себя благословил сойти по этим чудо-сходням к Иордану, и сообщил, что сегодня с утра посетил парикмахерскую, где его обрили налысо, и он теперь совершенно похож на Будду.

«Теперь-то понятно, почему он сам себя благословляет», — помыслилось, ведь в противном случае этот жест можно было бы найти весьма дерзновенным, истолковать его совершенно превратно, подменив при этом смыслы, топонимы и имена — Сетунь на Иордан, например, а Будду на пророка Ездру.

Правой рукой Битов взялся за поручень и пошел вниз — вся шаткая конструкция ожила сразу же, задвигалась, как это бывает на корабле, когда он попадает в боковую волну и даже самым надежным образом прикрепленные к палубе детали экстерьера, снасти и грузы, начинают срываться со своих мест и биться о чугунные кнехты.

Сетунь теперь уже не та, что была раньше, она совсем обмелела, здесь с трудом можно найти места, где будет едва по колено, хотя старожилы еще помнят те времена, когда сюда верхом приезжал Семен Михайлович Буденный − купался сам и купал своего коня Софиста.

Софист осторожно входил в воду, не выпуская при этом из вида своего хозяина, словно боялся, что может что-то пропустить или сделать неправильно, в том смысле, что не так, как это делал Семен Михайлович, чем разочарует, огорчит или даже обидит его смертельно.

Но все шло хорошо, слава богу, и хозяин выказывал своему коню всяческие знаки внимания и одобрения, мол, не тушуйся. И Софист смелел, улыбался в ответ, ступал величаво, посматривая, впрочем, себе под ноги. Замечал, как по песчаному дну стелилась напоминавшая снаряженную обойму к самозарядному карабину Симонова стая рыб.

Замирал тут же, как вкопанный, боясь пошевелиться, чтобы их не спугнуть.

— Не бойсь, иди, — звал Софиста Семен Михайлович, который стоял в воде уже по грудь, а его «белуха» — хлопковые кальсоны и рубаха — набухла, постепенно поменяв цвет с белого на телесный. Нет, он никогда не раздевался догола во время купания коня, находя это неприличным при своем друге и любимце.

А на берегу реки уже сидели мальчишки, тыкали пальцами в легендарного командарма и кричали:

— Смотри, какой усатый дед!

Металлическая лестница закончилась, и сразу наступила тишина.

Битов вошел в Сетунь и лег на дно, оставив на поверхности только голову Будды.

Но у Будды, как известно, не было усов, а у Битова они были.

Стало быть, в Иордане совершал омовение пророк Ездра, чьи усы и борода, намокнув, извивались, повторяя завихрения потока, словно водоросли, а также служили убежищем для рыб, жуков-плавунцов и водомерок.

— Вот, например, заяц, — на поверхности реки появляется левая ладонь Битова со сложенными указательным и средним пальцами в форме латинской буквы V, — робкий, пугливый, ни характера, ни темперамента. Только это и знаем о нем с детства. Разве что его уши как-то могут привлечь наше внимание. Итак, сидит такой заяц в лесу и слушает шорохи различные, крики, вой, треск ветвей, скрип полозьев. То есть вся его жизнь подчинена различению звуков, их чтению, ведь во всей этой кажущейся, на первый взгляд, какофонии есть свой смысл, свой текст, если угодно, который надо уметь читать. Есть звуки опасные и тревожные, есть звуки зловещие, есть умиротворяющие, есть предупреждающие, а есть просто тишина, в которой тоже содержится информация, доступная только нашему зайцу. И вот когда наступает безопасная последовательность звучания, он перебегает от одного укрытия к другому, — ладонь исчезает под водой, — минует лес, поле, окраину какой-то заброшенной деревни, пока наконец на его пути не оказывается тракт. Обычный проезжий тракт, по которому в санях едет Пушкин. Заяц оказывается перед выбором — дождаться, пока проедет Пушкин, хотя он, разумеется, не знает о Пушкине ровным счетом ничего, или перебежать тракт, потому что за спиной он чувствует приближение этих самых тревожных и зловещих звуков. В результате из двух зол он выбирает меньшее и в самый последний момент проносится перед едва не задевшими его лошадьми. Извозчик, разумеется, что есть мочи вопит: «Тпру!» Сани резко останавливаются, и Пушкин ступает на снег. Интересуется, что случилось, а узнав, принимает решение разворачиваться и ехать обратно, потому что заяц, перебежавший дорогу, является куда более дурной приметой, нежели переходящий дорогу черный кот или встреча на улице с попом. Пушкин смотрит вслед убегающему зайцу и размышляет о том, насколько сейчас сильно у него бьется сердце. От страха, например, от внезапно принятого решения, от удушающих сомнений, что, может быть, и не надо было никуда бежать, но дождаться, затаившись, когда проедут сани с Пушкиным.

Битов встал со дна Сетуни, а так как искупался он в одежде, совершенно уподобившись при этом Семену Михайловичу Буденному, то теперь был повсеместно облеплен майкой и джинсами.

— Ничего, пока дойду, на мне все высохнет, — и уже начав восхождение по скрипучей лестнице, подвел итог сказанному про зайца: — А ведь этот зверь Александра Сергеевича-то и спас. Вот не развернись тогда Пушкин, то оказался бы на Сенатской площади непременно, а последствия такого посещения хорошо известны — или картечь, или шестой повешенный, или каторга. То есть этот робкий, пугливый заяц, обычный русак, спас русскую литературу, причем сделал это, сам того не подозревая. Просто шарахнулся сдуру под лошадей и вошел в историю, вполне, на мой взгляд, заслужив себе тем самым памятник…

Металлическая лестница вновь ожила и загрохотала, а сварные ступени выпятили проржавевшие болты-тридцатки и принялись извиваться под ногами, что твои змеи.

Поднявшись наверх, Битов накрыл левой ладонью макушку головы и сообщил, что сначала налысо бриться он не собирался, но потом подумал — а почему бы и нет. И теперь понимает, что не прогадал, — вот сейчас голова уже совсем сухая.

Как у Будды.

С Андреем Георгиевичем я был знаком коротко. Один эпизод. В 2017 году. И не писал бы об этом, да больно анекдотичная ситуация. Пусть будет.

Как-то меня попросили распечатать и привезти Битову билеты на поезд до Санкт-Петербурга. В течение дня задача чуть-чуть усложнилась — довезти и посадить писателя в «Красную стрелу». Своим ходом до вокзала не добраться, ибо здоровье Андрея Георгиевича не позволяет, поэтому придется взять такси.

Все просто. Проблем не должно быть.

Я позвал друга, чтоб было сподручней, и мы поехали на Красносельскую. С пустыми руками — неловко, поэтому решили взять коньяк. Логика была беспроигрышной: если Битов не пьет, кому-нибудь подарит (фиг вам! Пьет, и еще как, но надо было брать водку). Долго искали дом, который был прямо перед глазами. Наконец, около десяти вечера, зашли.

Битов встретил нас в коридоре. Тапочки на босу ногу, легкий черный халат. Медленно, но бодро ковыляя обратно в квартиру, умудрился погладить двух мимо пробегавших соседских котов.

С порога начал вспоминать, как виделся с Мариенгофом:

— А я ведь знал Анатолия Борисовича! — Андрею Георгиевичу, видимо, уже сказали, что приедет молодой человек, который всерьез занимается этим подзабытым литератором. — Подарил ему свою первую книгу. Он сам попросил.

Первая книга Битова — сборник рассказов «Большой шар» — вышла в 1963 году. Наверное, Андрей Георгиевич запамятовал и подарил альманах «Молодой Ленинград» со своими рассказами. А может, я чего не знаю. Перебивать не стал.

Мы преподнесли коньяк. Битов достал штоф водки. Усугубили по рюмке — за Мариенгофа — и продолжили разговор:

— Я коньяк не люблю, — говорит мэтр, — да и не коньяк это вовсе.

— А что же?

— А!.. Молодежь!.. И не знаете, как Никитка коньяк испортил?

— Не знаем.

— Хрущев смелый был. Этого у него не отнять. Но и глупый был, как табуретка. Его пригласили в Армению. Водили по виноградным плантациям, давали дегустировать коньяк, рассказывали, как, из чего и в каких условиях все это производится. Ну, он и спрашивает: «Вы говорите, что самое ценное в этом деле — коньячный спирт?» — «Он самый», — отвечают армяне. «Так давайте его реализовывать! Экономику республики поднимем на новый уровень». Армяне подумали — и согласились. Да и как тут откажешь генсеку?

Андрей Георгиевич разливает по новой — выпиваем за армян.

— Там же как все обстоит? — продолжает он. — Все зависит от соотношения количества и качества. Процедура сложная. Я позже у математиков знакомых уточнял — говорят, действительно такое может быть. Продали армяне выдержанный коньячный спирт. Осталось его немного. И что сделаешь с ним теперь? Стали гнать некачественный продукт.

— И то, что мы пьем? — показываю я на пятизвездочный «Арарат». — Вода?

— Вода, — соглашается Битов. — И все Никитка. Фигура! Генсек! А какую память о себе оставил? Анекдот один. Бог его знает, правда это или неправда, но осадочек остался.

И неожиданно Андрей Георгиевич возвращается к Мариенгофу:

— Так и с вашим имажинистом было. Предал, не предал — кто теперь разберет? А осадочек — вот он, никуда не денешь. Но в Ленинграде к нему относились с почтением — так, на всякий случай. На вид — большой дядечка. Родные называли его Длинный.

— Виделись с ним, наверное, в Комарове?

— Пожалуй, в Комарове. У него еще жена была — известная актриса.

— Никритина!

— Во-во, она.

И разливает по третьей рюмке — пьем за поэзию.

Только я собрался расспросить Битова о Бродском и о Губанове — смотрю на часы: пора собираться. Андрей Георгиевич предлагает нам, пока он будет одеваться, выбрать книжку из его библиотеки на память.

Заходим в комнату (топчан, стеллаж книг во всю стену: Михаил Зощенко (любимый писатель), Николай Гоголь, Генрих Сапгир, Олеся Николаева — кого только нет) — там дверь в следующую комнату, в кабинет: один шкаф — книги с автографами Битову, второй — его собственные книги — сотни и сотни изданий.

Сначала смотрим, конечно, кто и что ему подписывал. «Ежик в тумане» на японском. «500 стихотворений» Олеси Николаевой. Беру «Ботинки, полные горячей водкой» Захара Прилепина — скромный автограф: «Андрею Битову от автора». После спрашиваю:

— Читали Прилепина?

— А как же! Хорош! Давно он, правда, ничего не пишет: имя себе делает, но как сегодня без имени? А так-то давно ничего не читаю. Вот Прилепина разве что. И не пишу давно. Устал. Читать других — это большой труд. Хватит с меня.

Переходим к изданиям Битова. Друг берет сборник рассказов, я — «Пушкинский дом». Пока Андрей Георгиевич подписывает, стараемся вызвать такси. До поезда — целый час. Времени хватает. До Ленинградского вокзала — рукой подать, но лучше перестраховаться.

Звоним в одну фирму такси. Ждем, когда приедут. Пять минут проходит, десять — никого. Звоним снова — обещают машину в ближайшее время. Плюнули на это. Обращаемся в другую фирму. Должны тут же пригнать авто. Проходит время. Уже проклевывается дурное предчувствие, что на поезд мы можем и опоздать.

И вот водитель на месте — звонит — мы выходим. Садимся в машину.

Водитель уточняет:

— До Ленинградского вокзала?

— До него.

— Вы с Гавриковой?

— Нет, с Краснопрудной.

— Тогда высаживайтесь. Мне других пассажиров надо забирать.

И ничего ж ведь не объяснишь ему. И опаздываем. Но еще есть шанс.

Звоним уже в третью компанию. Обещают подъехать. Подъезжают — не туда. Просим развернуться — авто исчезает из поля видимости.

В итоге я выхожу на дорогу, ловлю попутку — и мы мчимся на вокзал. Тороплю водилу. Обещаю хорошую сумму. Долетаем быстро.

И все равно… опаздываем на поезд.

Пока друг сидит с Битовым, с этим вековечным старцем, я бегаю сдавать билет и покупать новый. На руках паспорт Андрея Георгиевича. Касса закрылась на перерыв. Очередь набирается. Я ношусь от кассы до Битова и обратно. Мне звонят и спрашивают, как все прошло. И так неловко, и так стыдно объяснять произошедшее.

Проходит час. Пробиваюсь к кассе.

Кассирша спрашивает:

— Кому это вы покупаете?

— Деду, — говорю — своему.

Бедный Андрей Георгиевич совсем запарился сидеть. Натурально запарился. Я вернулся. Поменял в итоге билеты — и пошли на поезд.

Друг рассказывал, что, пока я носился, Битов материл таксистов, ментов и мудацкую жизнь в стране; сыпал афоризмами и философствовал: мол, иногда линии судьбы пересекаются и накладываются сплошняком — никуда от этого не уйти. Бывают дни, когда фатально не везет — и все тут.

Андрей Георгиевич уехал в Петербург, а мы пошли допивать водянистый «Арарат».

Можно было бы рассказать и о других презентациях и памятниках, например об установке памятника Чижику-Пыжику в Петербурге (идея Битова, исполнение Резо Габриадзе). Каждый раз это было какое-то мистическое и завораживающее действо. И еще важно, что солидные книги, серьезные, умные эссе и такие, казалось бы, несерьезные события, как памятник Чижику-Пыжику в Петербурге и памятник Зайцу в Михайловском, Андрей Георгиевич делал по-настоящему и относился к ним так, будто это самое главное событие в его жизни. Поэтому все эти проекты остались навсегда.

«Я не смерти боюсь, я ремонта боюсь», — смеялся еще совсем молодой и замечательно красивый Андрей Битов, отправляясь ремонтировать свои «жигули». Тогда починить машину было непросто. Но не только его «жигули» нуждались в ремонте. В ремонте нуждалась ставшая совсем уж застойной советская литература 1970-х годов. Да и сама страна нуждалась в ремонте.

Битов создал свою литературу. Он был столь же талантлив, как и его современники, его друзья: Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Сергей Довлатов, Венедикт Ерофеев. Это был дар Божий — не меньше! К тому же, к тому же поразительная особенность: Битов был талантливо умен. Наверное, самый умный и независимый ум того поколения писателей.

Мы дружили с ним близко, спорили бешено. Я приехал к нему в Дом творчества в Переделкине пригласить участвовать в альманахе «Метро́поль». Была поздняя пора золотой осени. Он согласился без долгих колебаний, хотя понимал всю степень риска. Он только что расцвел как писатель, а тут испытание. Он помнил нелегкое детство. Рассказывал мне, что первый раз съел мандарин в девять лет, с кожурой. Но вот рискнул снова оказаться в полной нестабильности. «Метро́поль» благодаря ему, Аксенову, Искандеру стал маяком свободной литературы в то время — и таким останется навсегда.

Навсегда останется и проза Битова. Его роман «Пушкинский дом» — это целая энциклопедия мысли и чувства позднего советского времени. Здесь гениально описаны переживания интеллигенции, народа, бывших зэков, вернувшихся из ГУЛАГа. Смелые и неповторимые страницы любви. Роман опубликовали сначала на Западе. У нас он вышел уже в 1990-е годы.

Не менее пронзительные по стилю и мысли его эссе, размышления о поездке в Армению, рассуждения о Тютчеве. Он был и совершенно удивительным собеседником, в слегка печальных очках, с вечной сигаретой в прокуренных пальцах.

Его любили даже те, кто его неохотно печатал или вообще не печатал. Любили за самостоятельность позиции, за ленинградскую сдержанность души. Но я видел его и в ярости, и в гневе — в нем жила совесть, имеющая непосредственно отношение к совести нации.

Много лет он успешно и мудро возглавлял русский ПЕН-центр. Мне жаль, что у него не оказалось таких же толковых последователей.

Битов останется большой звездой русской литературы — его творчество уйдет в вечность. Это единственное, что утешает меня сегодня, когда он ушел, а такого умного друга поди найди…

В начале 1960-х машинописные листочки с текстами начинающих литераторов летали из рук в руки, от одного «искателя словесных приключений» (формула Набокова) к другому. В первый раз имя Андрея Битова мелькнуло передо мной на коротких абсурдистских рассказиках. Показалось смешно, дерзко. Про китайцев, которые поймали 624 тысячи мух. Про Кощея, у которого жена была «молодая, круглая». Вся наша литературная поросль тяготела к абсурду и гротеску. И это так естественно. Барьер, отделивший нас от читателя, назывался «советский порядок». Порядку противостоит хаос. Хаос, абсурд представлялись многим предельным выражением писательской свободы.

Но меня увлечение абсурдом миновало. Почему? Скорее всего потому, что именно противостоявший нам «порядок» казался мне воплощением абсурда и хаоса. Ибо в нем лучшие, как правило, оказывались внизу или даже в тюрьме, а худшие возносились; доброе осуждалось, а жестокое прославлялось; беспардонная ложь делалась нормой человеческого общения, а честность оказывалась уголовно наказуемой. Душа восставала против абсурда окружающей жизни — как мог я полюбить абсурд в литературе?

Другое дело — гротеск, фантасмагория. Бабеля, Зощенко, Платонова мы читали с наслаждением, а от них переход к писаниям сверстников был совсем нетрудным. В 1991 году Битов соберет подборку наших любимцев для журнала «Соло» № 6, куда войдут среди прочих Виктор Голявкин и Владимир Уфлянд, Сергей Вольф и Валерий Попов, Рид Грачев и Генрих Шеф. В предисловии он напишет: «Андеграунд — ведь это подвал. Так светло, как в нем, мне после не было. И так легко больше не дышалось».

Потом увлечение афронтом слабеет, традиции русской прозы 19-го века начинают вторгаться все сильнее. Вот из рассказа Битова «Пенелопа»: «Но думать об этом было противоестественно, раз уж он так хорошо себя сейчас чувствовал; он инстинктивно понял, что подобным можно все это к черту развеять и потерять и поэтому лучше не думать ни о чем подобном. Все это опять же было вскользь: и воспоминания, и мысль, и мысль о мысли, и то, что обо всем этом лучше не надо, — он вроде бы вовсе и не подумал об этом».

О склонности героев Битова к рефлексии писали впоследствии критики Вайль и Генис: «Битов дотошен и был таким всегда. Он пишет глаголицей, кружевом, не упуская ни единой детали, ни единого мотива: зачем это я сейчас зажмурился? а почему вздохнул? а дышу вообще зачем?.. Бездна души, тождественная бездне мира. У Битова и в единой горсти бесконечность, и целый мир в зерне песка». «Мысли о мыслях» — это было так похоже на меня самого, так узнаваемо. Мне ничуть не обидно, что Битов меня обогнал, написав про это, а я еще только начинаю свой роман «Зрелища», где герой, Сережа Соболевский, тоже корчится под самоубийственным взглядом, тоже выжигает собственные чувства безжалостным умственным лучом. Другое обгоняющее совпадение: мой Сережа в детстве играет в собственное бессмертие. Да, вот так: он родился бессмертным, а все взрослые сговорились скрывать это от него, притворяются, что он такой же смертный, как все. Почему-то для них опасно, если Сережа узнает о своем бессмертии. Но Марамзин, прочитав рукопись «Зрелищ», говорит мне: «Игорь, да ведь у Битова в повести „Сад“ описано точь-в-точь то же самое». Действительно — опять совпало. «Сад» уже был опубликован, мне пришлось убрать этот отрывок. А все же интересно: много ли подростков играют в свое бессмертие?

Теперь я уже читал все, что выходило из-под пера Битова. Но в жизни мы не близки, встречаемся нечасто. Помню один визит в квартиру, где он жил с женой, Ингой Петкевич, тоже писательницей нашего поколения. Стены комнаты были украшены странной коллекцией уличных вывесок и указателей: «Переход», «Купаться запрещено», «Не курить», «Улица Громова». Битов признался, что не все они подобраны на свалках, некоторые были сорваны под покровом ночи.

Сегодня мало кто помнит, что после хрущевской была еще короткая брежневская оттепель. Она была отмечена событиями, которые казались нам важными знаками.

Анне Ахматовой вдруг разрешили поездки в Европу для получения итальянской премии и почетной докторской мантии в Оксфорде.

В Москве опубликовали «Избранные произведения» Марины Цветаевой.

В серии «Библиотека поэта» вышли — с предисловием Андрея Синявского — «Стихотворения и поэмы» Пастернака, что означало фактическую реабилитацию поэта.

В «Новом мире» № 8–1965 появился «Театральный роман» Булгакова, а журналу «Москва» разрешили напечатать «Мастера и Маргариту» (выйдет в 1967-м).

Солженицына выдвинули на Ленинскую премию.

В апреле в Ленинграде в течение двух недель проходит первый фестиваль джазовой музыки.

В мае 1965 года Ленинградское отделение Союза писателей («Массолит»?) как бы признало смену поколений неизбежным злом, с которым придется смириться, и разрешило прием трех новых членов: Битова, Ефимова, Кушнера. Этим так называемым молодым было тогда по 27–28 лет (в этом возрасте Лермонтов уже погиб), а до нас самым молодым был 35-летний Борис Вахтин, после которого шел еще возрастной разрыв лет в восемь до следующего «молодого». Руководил церемонией приема поэт Михаил Дудин. За столом президиума сидели члены секретариата, и среди них мы не увидели знакомых и дружественных лиц. Дудин пытался «провести мероприятие» в приятельски-шутовском тоне: «Эх, ребятки, вы да мы, будем вместе топать вперед, дружно, по-товарищески, пока, так сказать, не требует поэта Аполлон…». «Ребятки» сидели с каменными лицами, на улыбки не поддавались, от хлопанья по плечам отшатывались. Но все же событие было для нас важным: по крайней мере, теперь не смогут обвинить в тунеядстве и отправить в ссылку, как отправили Бродского.

Мне посчастливилось познакомиться и общаться с Андреем Битовым.

Все получилось следующим образом: на какой-то конференции в журнале «Октябрь» мы с ним совершенно случайно сели рядом. Зашла речь о нелегкой судьбе толстых журналов, о том, что немецкую Пушкинскую премию Гамбургского фонда Альфреда Тёпфера ликвидировали. Мне это показалось странным, и я предложил Битову: а давайте сами что-нибудь организуем. Он оживился, глаза заблестели, мы договорились о встрече.

Он сразу придумал название — «Новая Пушкинская премия». Определили статус — обходиться без жюри. Мы тогда еще даже не думали о зале в московском Музее Пушкина, не знали, где и как проводить вручение. Да и деньги не такие большие у нас были, полтора-два миллиона на все про все. Решили давать награду за совокупный вклад в российскую культуру маститым и известным литераторам, потом понемногу премия начала расширяться. Мне хотелось, чтобы мы поддерживали еще и молодежь, так и произошло — многие дебютировавшие тогда в номинации «За новаторство» сейчас успешно работают. Первым Пушкинскую премию получил Сергей Бочаров, замечательный литературовед, вторым был Юрий Кублановский, потом Дмитрий Новиков, Вячеслав Пьецух, Валерия Пустовая, Глеб Горбовский, Валерий Попов, Олег Сивун…

С самого начала сформировался Совет учредителей премии, в который кроме нас с Андреем Георгиевичем вошли директор московского Музея Пушкина Евгений Анатольевич Богатырев и директор Музея-заповедника «Михайловское» Георгий Николаевич Василевич, которые сделали много для успешной жизни премии. Она всегда вручалась 26 мая, в день рождения Пушкина по старому стилю, — это была идея А. Битова — в зале Музея Пушкина на Пречистенке. Г. Н. Василевич предоставил двухнедельный грант на проживание лауреатов премии в Михайловском.

Мы, кстати, с Андреем Георгиевичем когда-то ездили в Михайловское буквально на один день, и он рассказал историю про зайца, перебежавшего Пушкину дорогу, когда он собирался ехать в Петербург поддержать декабристов. Там ведь памятник зайцу установлен, среди всех этих аллей. После этого я купил каких-то бронзовых зайчиков и подарил Битову, он был страшно доволен и счастлив. Очень симпатичная была поездка. Возможно, тогда он и написал стихотворение:

Обсуждение потенциальных кандидатур лауреатов всегда проводилось в кабинете Е. А. Богатырева, где принималось окончательное решение. Последнее слово всегда оставалось за Андреем Георгиевичем. Иногда он настаивал на своих кандидатурах — можно сказать, что у него было два голоса. Не сказал бы, что его легко было уговорить, но нужно было очень хорошо подготовиться к обсуждению и изложить свои аргументы. С организацией помогала Вера Жукова и Катя Варкан. Последняя же обеспечивала музыкальную программу: выискивала какие-то старинные музыкальные композиции, которые никогда не исполнялись, что в значительной мере украшало церемонию вручения премий.

Со временем число призеров расширялось. Кроме лауреатов Совет решил отмечать Специальным дипломом отдельные достижения, связанные с именем А. С. Пушкина, музейные достижения, а также необычные литературные проекты.

Впервые в 2009 году Специальный диплом в связи с 210-летием А. С. Пушкина «За достоинство и верность русской литературе» вручен Майе Рыжовой из Челябинска (книга «Лабиринты поисков. Родственники и свойственники А. С. Пушкина». Челябинск).

Далее. Геннадий Опарин (Тульская область) отмечен за установление памятника репейнику в Пирогово, в имении сестры Льва Толстого. Он посвящен не только литературному творчеству графа Толстого, но и памяти всех погибших в Кавказских войнах. Напомню: однажды, поднимаясь от свежескошенных полей к дому, писатель обратил внимание на куст репейника, перееханный колесом, но все же стоявший крепко, несмотря на сломанные стебли. Эта картинка привела к созданию повести «Хаджи-Мурат», которая при жизни графа так и не была опубликована.

Александр Сёмочкин (Ленинградская область) — за возрождение усадьбы Рукавишниковых-Набоковых в Рождествено и создание музея Станционного смотрителя в Выре. А также Наталья Ивановна Михайлова — за разработанную ею и осуществленную концепцию Дома-музея Василия Львовича Пушкина на Старой Басманной. Художник Константин Сутягин получил диплом за цикл художественных произведений «Про счастье». Мы чествовали и целый творческий коллектив из Карелии и его вдохновителя, журналиста Любовь Герасёву, автора сборника «Сродники: мы из Заонежья». Радовались и за бывшего тогда, в 2017 году, директора музея-усадьбы «Остафьево» — «Русский Парнас» Анатолия Коршикова, посвятившего более 20 лет жизни Остафьеву; ему в полной мере принадлежит заслуга возрождения этой знаменитой усадьбы.

Андрей Георгиевич всячески поддерживал это направление, считал этих людей настоящими подвижниками, сохраняющими преемственность и связи между различными поколениями представителей российского культурного пространства.

А что до нашего знакомства, есть несколько эпизодов, которые врезались в память. Замечательная поездка в Вологду, в Ферапонтов и Кирилло-Белозерский монастыри. Битов там вспоминал, как его в свое время в армию забрали и в местный госпиталь отправили. Он был, конечно, центральной фигурой этой поездки. Компания собралась большая, в дороге непрерывно беседовали, кто о чем. В какой-то момент зашел разговор о стихах…

Я ведь никогда не слышал, как Андрей Георгиевич читает свои стихи. Но однажды нас пригласила в свой театр Елена Камбурова. Полтора-два часа он читал свои стихи с потрясающей энергетикой. А у него же была тяжелая травма головы: читал, читал, читал — и вдруг сел и отключился минуты на три, а потом продолжил как ни в чем не бывало.

Запомнился эпизод, случившийся в Комарове, где мы проводили вечера памяти Анны Андреевны Ахматовой вместе с Анатолием Найманом, с которым у Битова довольно долго была серьезная размолвка, но, несмотря на это, мне все-таки хотелось свести их в одном пространстве. Как-то заехали за Андреем Георгиевичем. Привезли в Комарово, заехали на кладбище — это ведь одно из знаковых мемориальных мест России — знаменитая аллея, потрясающий барельеф на стене. Постояли, помолчали, а потом поехали на вечер к шести часам. Выступление Битова упомянуто в книге Наймана. Андрей Георгиевич, если в двух словах, сказал так: вообще-то я Ахматову не люблю, но это удивительный человек — с большими ушами. Так тонко чувствовала она весь век, и всех талантливых людей, и четверку (Иосиф Бродский, Дмитрий Бобышев, Анатолий Найман и Евгений Рейн), на которую она повлияла во всех отношениях… Так или иначе, я, кажется, своего добился, напряжение между ним и Найманом ушло.

А еще помню, как навещал Битова в Москве и Петербурге. Особенно когда он ложился на профилактику в одну из питерских больниц. Или заезжал к нему домой на Красносельскую. Я никогда не заводил с ним каких-то разговоров о литературе, просто любил его слушать. Потому что если он начинал о чем-то говорить, надо было просто молчать и за ним записывать. Получались замечательные эссе, причем с какими-то отступлениями, уходящими в символику цифр, и прочими неожиданными ассоциациями.

С Андреем Битовым я познакомилась в начале 90-х, когда он приезжал в Париж на Книжный салон вместе с другими российскими писателями. В то время я подрабатывала устным переводчиком на литературных встречах. В 1995 году издательство «Албин Мишель» заказало мне перевод «Оглашенных». В третьей повести романа, «Ожидание обезьян», есть игра на букву О, связанная с Ожиданием и с Обезьянами. Но на французском «Ожидание обезьян» − это «Attente des singes». Буква О вообще отсутствует. Что же делать? Андрей Георгиевич мне сказал: «Сами напишите что-нибудь, если не получится, можно это просто убрать». Окрыленная оказанным мне доверием, я взялась за дело. Пришлось изрядно попотеть и сыграть одновременно на буквы О, А и S. Кажется, все же получился свободный перевод, а не отсебятина.

С 1997 по 2009 год я работала лектором на теплоходе, курсирующем между Москвой и Петербургом с мая до начала октября. К концу мая Битов обычно приезжал в Петербург, чтоб отпраздновать свой день рождения в родном городе, и я иногда заходила к нему в гости. Как-то летом Андрея Георгиевича пригласили на поэтический фестиваль в Комарове, и он захватил меня с собой. Так я смогла побывать на могиле Ахматовой, чей «Реквием» я переводила на французский. Мы вернулись очень поздно, мосты уже развели. Битов предложил переночевать у него и предоставил мне комнату, которая была плотно заселена комарами… Я всю ночь за ними охотилась, а они охотились за мной. Комары одержали победу. Утром я явилась на завтрак с опухшей физиономией. Андрей Георгиевич очень удивился: его комары вообще не трогали — видно, они считали его несъедобным, а он их не замечал…

В 2007 году Битов предложил устроить выставку моих рисунков в редакции журнала «Звезда» и напечатать мои стихи в журнале. выставка, вскоре состоялась. Стихи, правда, так и не напечатали. В течение лета я нарисовала два портрета Битова. По-моему, первый более удачный, но Андрею Георгиевичу больше понравился второй, который в три четверти.

Я как-то пришла в гости к Андрею Георгиевичу на его московскую квартиру, и он угостил меня чаем (сам он пил виски и крепкий кофе). Я обратила внимание на чашку: очень красивая чашка с диковинными рыбками и их описанием на французском языке. Андрей Георгиевич тут же воскликнул: «Дарю!» Чашку эту я храню до сих пор.

Мне бы хотелось сказать об Андрее Битове.

Это не эссе, не воспоминания, не — боже упаси — некролог.

Мне просто хочется сказать.

И я говорю.

Жизнь все же странно долгая штука… Еще, казалось, совсем недавно я, юнец, книгочей, сам по себе, безо всякой подсказки, влюбился в книги Андрея Битова, какие по тем временам, в 60-е годы прошлого века, легко можно было купить в книжном магазине небольшого литовского городка, где тогда я жил.

Хотя нет, скорее всего, память меня подводит, и первая встреча с текстами А. Битова началась с журнала «Юность», который я выписывал чуть не с двенадцати лет и прочитывал журнал весь, от корки и до корки. И несмотря на сквозное чтение всех текстов этого журнала без исключения, его имя, какое-то удобное для слуха сочетание имени и фамилии задерживало на себе внимание — Андрей Битов. И рассказы и повести его были в чем-то отличны от того, что также воспринималось взахлеб юношеским сознанием — от текстов В. Аксенова, А. Гладилина, Ю. Кузнецова и других.

Открывая журнал, всякий раз ты видел замечательную гравюру головы девушки литовского графика Стасиса Красаускаса. И почему-то это также странным образом ассоциировалось с вещами Битова. В легкости его письма, внешней, казалось бы, незаконченности сюжета и отсутствия ригористических концовок была связь с несколькими твердыми линиями художника, который сумел лаконично, но точно, выразить сам дух времени шестидесятников, ожидания возможных перемен и приложения нерастраченной творческой силы. И возникала связь между пространством, где ты находился, и самим журналом, столь знаменитым в те далекие, 60-е годы, которые дали название целому поколению.

Уже позже, познакомившись с Андреем и определенным образом приятельствуя, я попросил подписать мне его книги. Он искренне удивился, когда я достал из портфеля зачитанные экземпляры его самых первых изданий, купленных в те далекие годы. Он, оказывается, подзабыл, как они выглядят.

Короче, тексты Битова составляли заметную часть чтения в юности. Можно даже сказать, что он был одним из любимых писателей. Это сейчас я могу проанализировать свое отношение к нему с точки зрения профессиональной, поскольку много лет занимаюсь изучением русской литературы, но тогда его книги, его герои были очень близки по физическому ощущению того, что автор дышит с тобой одним воздухом, он знает ту жизнь, которая окружает в том числе и тебя, и главное — он постоянно заставляет тебя над чем-то задумываться.

Как я отметил выше, он явно выделялся из перечня авторов тех лет, в чем-то близких ему по месту, занятому в литературе. А литература того времени была по-своему великолепной — В. Белов, В. Распутин, Ю. Казаков, В. Шукшин, Ч. Айтматов, Б. Ахмадулина, И. Бродский, стихи которого, так или иначе, доходили в многочисленных списках; блистательный поздний Катаев — много было хорошего в той замечательной эпохе открывшихся возможностей и, казалось, смягчения догм. Вспоминается это не просто так, но в параллель с желанием еще раз понять, и напрямую, отличие Битова от близкой ему литературы. Это был на самом деле особый взгляд, особая интонация. В его текстах, на первый пригляд, было не так много откровенной художественности, выходящей на первый план, как это, к примеру, было видно при чтении Аксенова. Он рассказывал о том, что он сам хорошо знал, видел, понял. Но образный строй его произведений требовал расшифровки, дополнительных усилий. Его любимая метафора — это метонимия, замаскированное сравнение, позволяющее передать самые тонкие оттенки ветра, полета птиц, состояния души человека.

Юношеское потрясение было и от «Уроков Армении», и от его «спортивной» повести «Колесо». Его «армянская» книга до сих пор остается для меня высочайшим образцом проникновения в другую культуру, при этом не путем примитивного сравнения и сопоставления со своей культурой, но через целую совокупность деталей, почти бытовых и приземленных, которые внезапно переходят в обобщение почти философского характера. Особенно это блестяще проявилось в «Уроках» в его рассуждениях об армянском языке, смысле армянской цивилизации.

Вообще тема языка, его тайна, его способность объяснить и «покрыть» насущную действительность никогда не покидала внимание Битова и блистательно воплотилась в его пушкинских работах и глубочайших эссе о русском языке. Об этом я скажу несколько ниже.

К стыду своему, именно из «Уроков Армении» Битова я узнал о турецком геноциде армян и, ринувшись в библиотеку к заветным фондам, смог найти там книгу, на которую ссылается писатель («Геноцид армян в Османской империи»). И это несмотря на то, что мы семьей были дружны с одной великолепной армяно-еврейской семьей, но они никогда не затрагивали эту тему в наших разговорах. Да и потом, освоив материал, доступный мне, я пытался подвигнуть их к этим разговорам, но они вежливо и твердо отказывались говорить о геноциде. И это больше говорило о глубине трагедии народа, чем иные соображения.

Битов соединил в своих текстах многообразную фактическую основу, почти документалистику, опирался на собственный жизненный и психологический опыт, и это было характерной чертой всего его творчества, включая и классический «Пушкинский дом». Все это порождало особый битовский дискурс, выражаясь профессионально, который ни с кем не спутаешь в русской литературе второй половины XX века. Пытаясь обнаружить генезис этого дискурса, упираешься в целый набор загадок — что это такое? Откуда это? Здесь и безусловные отголоски ученичества у Набокова, у западной экзистенциальной классики, включая Камю и Сартра, всего направления «нового романа». Битов уходит от той объективации действительности, которая была свойственна русской литературе XIX столетия, и возвращается к традициям прозы русского Серебряного века, в которой очертания предметов, людей, обстоятельств как бы движутся под воздействием мысли самого писателя, мерцают, «плавают», нигде не останавливаются в своем твердом и безусловном выражении.

В откликах на уход Битова общим местом мелькала безусловная пошлость, нечто вроде — «смерть отца русского постмодернизма». Нет ничего дальше от подобного понимания художественной манеры писателя. Конечно, он не слишком походил на своих современников и никогда не помещался ни в какие рамки, не соответствовал известным клише. Суждения, что-то вроде «самый западный среди русских писателей» или «лучший русский постмодернист» ничего не открывают в его творчестве. Подхваченная им линия интеллектуального писания в русской литературе начинается достаточно далеко. Эта линия всегда была слабо развитой в русской традиции, на что неоднократно указывал Пушкин и сетовал на отсутствие «метафизичности» в русской литературе, да и в самом русском языке. Обновление традиции совершалось за пределами новой империи — у Набокова, у Мандельштама (физически творившего в пределах СССР, но фактически продолжавшего предшествующую эпоху), у всех без исключения русских философов, успевших покинуть Россию на «философском» пароходе. «Реинкарнация» традиции в полном объеме происходит именно у Битова, и это дорогого стоит.

Но перенесемся далее, к самому рубежу столетий, когда уже много лет я преподавал в своей же alma mater, Вильнюсском университете. Счастливый случай познакомил меня с журналистом Катей Варкан. В то странное время перехода от одной социальной формации к другой — от империи, как писал сам Битов, к новым независимым государствам, в конце 90-х и начале нулевых годов была еще какая-то остаточная культурная взаимосвязь между людьми, странами, и на удивление много проходило всякого рода совместных культурных событий — фестивалей, конференций, просто встреч творческих людей, которые не забыли прежний вкус взаимосвязанности духовных поисков, культурных предпочтений… Да и продолжали активно творить люди, помнившие и любившие друг друга независимо от страны проживания, языка, на котором они писали свои тексты, культур, которые они представляли.

Тогда мне довелось заведовать кафедрой русской литературы (с 1997 по 2007 гг.) Вильнюсского университета, которая в 2003 году отметила свое 200-летие. К слову сказать, юбилейное мероприятие, торжественный акт и прочее, были с энтузиазмом отмечены российской и литовской общественностью, и до сих пор воспоминание о них приводит в изумление, так как буквально через 2–3 года после этого подобное действие трудно было и вообразить — настолько резко прервались всяческие контакты между творческими людьми Литвы и России.

Так вот, в этот славный период мы проводили целый ряд международных встреч критиков, писателей, посвященных русской литературе — классике, современной, в том числе с размахом соорудили научную конференцию, посвященную 200-летию А. С. Пушкина и т. д. В них, этих встречах и конференциях, принимали участие весьма достойные люди — Г. Гачев, С. Семенова, И. Ростовцева, Б. Евсеев, С. Василенко, Н. Корниенко, С. С. Хоружий и многие другие. К слову сказать, на конференцию по Л. П. Карсавину, который как раз преподавал после войны в Вильнюсском университете и именно из вильнюсской своей квартиры он был отправлен в лагеря на крайний север, где и умер, съехалось немалое количество великолепного народа (2002 год); я приглашал и Битова, но его график поездок в Европу не позволил ему совершить этот визит в Вильнюс. Но он очень хотел, что-то его волновало в фигурах деятелей русской религиозной философии, и он хотел порассуждать на этот счет.

Жива была еще дочь Карсавина Сусанна, и мы трепетно относились ко всякому ее приходу в университет, она-то как раз и была на конференции. И свое обещание выступить на конференции дал С. С. Аверинцев, и я несколько раз беседовал с ним по телефону, связываясь с его тогдашним местом пребывания в Вене, договариваясь о приезде. Но очередное недомогание помешало ему, и только осталось название его доклада в программе конференции, но он незримо освящал наряду с духом Л. П. Карсавина наше научное ристалище. Позднее мы открыли памятную доску на доме на улице Пилес, из которого Л. П. Карсавин и был увезен в ГУЛАГ. После я показал Андрею эту памятную доску и дом Карсавина, и он еще раз искренне пожалел, что его не было на этой конференции, что-то хотелось ему высказать о духовном двуединстве разделенной России.

Так вот, на одном из подобных мероприятий осенью 1997 года я познакомился с журналисткой Катей Варкан, которой понравилась наша атмосфера научного бузотерства, понравились люди, и она предложила пригласить в гости отдельным образом Андрея Битова, которого она, по ее словам, хорошо знала (что впоследствии полностью подтвердилось). Я без колебаний согласился, хотя сомнения оставались, — чего ради мэтр современной русской литературы, по сведениям много времени проводящий в старой Европе и за океаном, соблаговолит посетить наш университет. Но на удивление все быстро сладилось, и достаточно скоро, весной 1998 года я встречал его на вокзале Вильнюса.

Его приездов в Вильнюс было несколько. Следующий состоялся уже несколькими месяцами позже, незадолго до пушкинского юбилея. Но все было окрашено в цвета его приближения.

В последний раз он приезжал вместе с Юрием Кублановским, в 2004 году. Это была, конечно, эпическая поездка. Уже начинали портиться отношения России и Литвы, и если первый приезд Битова в университет воспринимался как событие для всей культурной общественности республики — литовского союза писателей, литовских литературных журналов, что сопровождалось разнообразными официальными встречами, съемками на телевидении, интервью в СМИ, то есть был весь набор необходимых атрибутов при освещении этого визита, то в 2004 году два классика современной русской литературы будничным образом пообщались со студентами и преподавателями филологического факультета Вильнюсского университета, прежде всего «русского» отделения.

«Эпичность» же носит внутренний, литературно-художественный характер, подчеркивающий значительность данного события для отделения русистики Вильнюсского университета при уважении ко всей его древности. Начиная встречу со студентами и преподавателями, я сказал им: попробуйте представить, что вы живете в начале XX века в России, и вот к вам приходят в гости, на разговор Чехов и Блок. Потом, уже позже, одна из самых умных студенток сказала мне, что понимает теперь место и роль своих старших современников в литературе.

Конечно, дело не в сравнении, которое, как всегда, «хромает» или оказывается не совсем точным. Теперь, когда Андрея Битова не стало, оказался виден настоящий масштаб его дарования и очевидно влияние на несколько поколений читателей. Но сейчас приходится подводить безусловные итоги — ведь как бы там ни было — его биография завершена и движется в пространствах литературы и культуры независимо от его и нашей воли, и только лишь эволюция русского слова в его художественном выражении может предельно четко обозначить горизонт этой длительности в восприятии его текстов. Препятствовать этому или как-то влиять на это не в наших силах, но существует моя твердая уверенность, что приведенная выше параллель между Битовым и Чеховым чем дальше, тем больше будет сокращать расстояние между ними.

Не случайны интерес Битова к пушкинскому слову и слову Платонова: он как никто другой из своих современников понимал истинную «силу слов», которая позволяет видеть куда дальше, чем это предлагают расхожие идеологемы, пусть даже самого сложного, постмодернистского рода, вроде «интертекстуальности», «смерти автора» и прочей терминологической лабуды, и глубоко чувствовать, как через смерть слова проявляется смерть душевных и интеллектуальных свойств целого народа. В этом он близок и един с Беллой Ахмадулиной, Иосифом Бродским. Ими была подхвачена и сохранена та линия развития слова, которая была указана не только классиками позапрошлого века, но и Блоком, Гумилевым, Мандельштамом, Ахматовой, Платоновым, Пастернаком.

Одна из последних книг Андрея была «Битва». Не могу не привести из нее отрывок о языке. — «Язык, живущий сегодня, в этот час, в этот миг, — это живой, пульсирующий объем, тело, как бы один единый текст, никому в полноте недоступный, непосильный, текст, который завтра изменится, которого не станет. Текст этот слишком огромен для индивидуального сознания, но вполне ограничен, не безмерен. Его — столько и такого. Его не успеешь прочесть — его можно лишь уловить как общий гул, а то и общую музыку».

Без сомнения, что Битов выиграл свою «битву» с русским языком. Его кружения внутри языка если и казались в чем-то похожими на набоковские, но в целом остались сугубо его, Андрея Битова, самостоятельным дискурсом описания жизни.

Андрей Битов был замечательным — не литературным критиком, нет, но исследователем литературы. Причем это исследовательское (онтологическое) начало в смысле понимания искусства вообще есть свойство любого писателя, превышающего обыкновенный уровень. Это подтверждают основные наши гении — от Пушкина до Платонова; у них мы видим глубочайшую традицию адекватного чувствования и глубинной интерпретации литературы. И не с точки законов грамматики литературной критики, но по самому большому счету: исходя из сути и главного содержания того состояния жизни слова, которое именуется национальной литературой. Не будем приводить даже и примеры, настолько это очевидно читателю, что Битов соответствует самой высокой планке подобной ипостаси русского писателя. Его работы о Пушкине, протопопе Аввакуме, Гоголе, Тургеневе и многих других писателях могут расцениваться как высочайшего свойства филологическая и философская аналитика. Его книга «Пятое измерение» (и ее многочисленные варианты под другими названиями) вполне может быть настольной книгой для студента-филолога и сложившегося исследователя литературы.

Битовский Пушкин — это особое слово в пушкинистике. Автор этих заметок, рискнувший написать две книги о Пушкине, приступил к ним, во многом проштудировав все без исключения битовские работы об авторе «Медного всадника». И я не вижу на горизонте уже ушедшей от нас картины русской литературы второй половины прошлого века, кто из писателей смог так приблизиться к постижению мира национального гения. Он встал вровень с классическими трудами Ахматовой и гениально-интуитивными прозрениями Цветаевой. Я знаю, как ценили настоящие пушкинисты труды и соображения Битова на этот счет.

Я немало размышлял над тем, что можно трафаретно обозначить, как своеобразие мира Битова в русской литературе. Причем в большом историческом развороте, включая и внутренние отсылки к началу XX века, а также к веку позапрошлому. Битов безусловно выдерживал всякого рода сравнения и сопоставления, но в то же самое время остро чувствовалась его современность как живой воздух эпохи, незаметный, но обжигающий и подчас страшноватый.

Битовский взгляд на мир и человека был одновременно простым и усложненным. Его герои — это одни из самых рефлектирующих героев русской литературы. Но их рефлексия не выглядит внешним, поверхностным умствованием, она упрятана в толщу более сложного отношения к жизни. Герой Битова вовсе не в восторге от жизни, и это выступает как определенный задник по всех картинах действительности, что он предлагает читателю. У каждого человека и каждой воспроизведенной жизненной картины есть глубина и объем, причем они не дешифровываются, но открываются автором органично-сложным образом; это остается жить в тексте как неотъемлемая части всего воспроизведенного целого.

В первый его приезд в Литву он дал большое интервью газете «Литовский курьер» под названием «Мир — это одна такая штучка». Интервью это было блестящим по форме и содержанию монологом обо всем сразу — о литературе, собственном творчестве, истории, политике, перспективам культуры и человечества. Оно впоследствии составило имя журналисту, его взявшему, и было перепечатано в средствах массовой информации России.

Битов представлял собой редкий для русской литературы тип писателя-интеллектуала. Вероятно, среди его современников только Иосиф Бродский соответствовал этим же критериям интеллектуальной и культурной сложности создаваемых текстов. Нельзя сказать, что Битов сделал ставку на умного, образованного читателя, но его влекло в эту набоковскую сторону, когда совокупность создаваемых образов, естественность развития сюжета содержат в себе также иное пространство, в которое необходимо попасть, а потом найти выход из лабиринта отголосков прежних авторских мотивов и любимых тем. Интеллектуализм Битова и тогда и сейчас понимался совершенно естественно, как непосредственная атмосфера его книг, дающая возможность воспринимать сам текст не только как некую совокупность слов и их художественную взаимосоединенность, но как внезапное обнаружение (для читателя) и другого пути понимания и исследования человека и мира.

Он был человеком и писателем широкой и свободной мысли. К сожалению, не все, о чем он размышлял и говорил, вошло в его тексты. Я, неоднократно присутствуя при этих бесконечных монологах Андрея Георгиевича, попадал под их гипнотическую силу и всякий раз клял себя, что ленился все это записывать хотя бы и на телефон. Под рюмочку любимой «Черноголовки», бесконечно скатывая, собирая свою очередную сигаретку, он продолжал и продолжал объяснять не столько присутствующим, но, скорее всего, самому себе какие-то важные вещи, забираясь в такие высоты, где может не сломать шею, как сказал другой классик русской литературы, лишь очень образованный человек.

В наших беседах во время его приездов в Вильнюс это происходило везде — в знаменитом кафе «Неринга», где продолжал жить дух Стасиса Красаускаса и Иосифа Бродского, дух вольнодумства и интеллигентских мечтаний о свободе и бесцензурном государстве, при посещении могилы Григория Александровича Пушкина, младшего сына великого поэта в усадьбе Маркучяй, на кафедре в старинном Вильнюсском университете, где продолжал звучать голос Адама Мицкевича, на встрече со студентами, в незаметных забегаловках старого Вильнюса — с ним никогда не было скучно. Самые простые и обыденные темы обсуждались с ним легко и без напряжения, хотя, конечно, почти все время речь шла о литературе, искусстве, его встречах и памятных разговорах со знаменитыми собеседниками.

Он никогда не выглядел и не был снобом, но всегда чувствовалась какая-то дистанция между ним и собеседником. Зазор был всегда, и он по-своему отражал петербургскую его особую интеллигентность, которая не опускается до панибратства, но и не воздвигает каких-либо особых преград в общении.

Во время встреч Битова со студентами, преподавателями, писателями я делал по мере возможности немало фотографий, и сейчас по прошествии многих лет с удивлением вижу на них частую улыбку Андрея Георгиевича, иногда даже стеснительную, когда, вероятно, его удивляли вопросы и он не мог понять, насколько серьезно необходимо отвечать.

Кто-то, конечно, знал его лучше, чем я, но мне сейчас кажется, что другой стороной его натуры была скрытая человеческая нежность к тем немногим людям, которые ему нравились и которых он любил. А вообще, нужна новая глава в истории русской литературы XX века, которая особым образом все это увяжет воедино — Чехова, Бунина, Набокова и вот — Битова. Теперь уже — да, и нечего начинать полемику, настолько это стало очевидно. Что же до не очень внятной реакции читающей публики на его уход, — что же, в России так почти всегда и бывает… Благодарность и тоска придут чуть позже… Они уже здесь, с нами.

И вместо эпилога. Неожиданно разговорившись с одним ученым-орнитологом, я выслушал страстный его монолог о вредности современных ветряков, производящих электроэнергию, для мигрирующих птиц, привыкших к своим траекториям за многие десятки тысяч лет и гибнущих целыми стаями от столкновения с этими бездушными монстрами, вдруг появившимися на их пути. И закончил он замечательно: «Вот нужен сейчас какой-нибудь писатель, из крупных, который написал бы об этом, как сделал в свое время этот русский, по фамилии Битов. У нас книга „Птицы“, написанная на материале его пребывания в Ниде, его наблюдения над птичьими тропами, и птичьим заповедником является чем-то вроде свидетельства необходимости нашей работы, которую и посейчас приходится пускать в дело». Думается, Андрей был бы рад услышать такое признание о важности того, что он делал в литературе, а по сути, в жизни.

Один мой товарищ, ученик (практически любимый) писателя Битова, не откликнулся на мою просьбу написать о нем. «Многие просили», — сказал мне он, — но: «Не могу» …

Итак, Андрей Битов — умер.

Двадцатый век безжалостно подбирает свои концы. Недавно прощались с Гладилиным, Коржавиным, а нынче Битов Андрей Георгиевич.

Некоторый Бернардо, опередивший Битова на неделю, декларировал: процесс жизни смертелен, но суть его — любовь.

А вот что пишут мне из города Перми (одна из литературных столиц нашей Родины):

Сперва знакомство было заочным, сугубо читательским. И со временем его характер, по сути, не переменился; личных, очных встреч я бы насчитал от силы дюжину, причисляя к ним и минутные, мимолетные.

Началось это давно.

В самом конце 63-го студент-первокурсник увидел в книжном магазине сборник рассказов «Большой шар». Имя на суперобложке ничего ему не говорило. Первокурсник, надо сказать, исправно посещал библиотеки, следил за литературной периодикой и глотал не только прозу со стихами, но и критические разделы толстых журналов. Обоймы фамилий, без которых обходилась редкая статья, казались ему подчас интереснее беспросветно скучных анализов. Он легко их запоминал. Этой фамилии в обоймах не было.

Первокурсник пробежал глазами рассказ, а там и второй. Они ему понравились. Особенно понравились короткие мускулистые фразы, недосказанность и при этом отсутствие выпендрежа. Первокурсник еще не насытился Хемингуэем и знал, что такое психологизм и телеграфный стиль. Это было другое. Но все равно здорово. Хотя… Первокурсник не вполне доверял своему вкусу, боялся промахнуться. Прозаиков он покупал изредка, только нашумевших — на манер Аксенова и Казакова, либо хвалимых авторитетами, либо поносимых их оппонентами. Снова полистал книжку, вздохнул и заплатил 28 копеек. Вскорости «Литературная газета» разразилась дискуссией о «Большом шаре». Кто-то выделял его достоинства, кто-то лягал, а кто-то с усмешкой приободрил юного, судя по всему, писателя: мол, не беда, что побили, за Битова двух небитых дают.

Остроумец будто в воду глядел. «Андрей Битов» за несколько — по пальцам перечтешь — лет перестало звучать как имя-фамилия, теперь это имя. Тогдашний же первокурсник и нынче доволен собой семнадцатилетним: без наводки распознал-оценил классного прозаика, молодчина!

Классный прозаик? А куда в таком разе денутся статьи Битова, пушкинские штудии, эссе, заметки, портреты? Никуда не денутся. Все просто. Что бы ни выходило из-под его пера, будто бы само собой оборачивалось именно прозой, и притом изысканной прозой, читая которую, смакуешь ее точность, остроту рисунка, синкопические перепады ритма. Характер текста и способ обращаться со словом неизменны и не зависят от жанра. Только вот исчезла короткая фраза, так очаровавшая первокурсника: вытянулась, усложнилась, упрятала вглубь энергичные свои мышцы, заметные ныне лишь искушенному глазу.

За первой книжкой последовала вторая, далее третья. Качество текста заметно повышалось, и читать Битова приходилось уже медленней, внимательней, чтобы не потерять мысль. А мысль, изначально присутствовавшая в его повествовании, лишь укоренялась, имманентная (простите за ученое словцо) тягучей этой прозе. Тягучей, но ведь упругой, гибкой, едва ли не гуттаперчевой.

После университета меня призвали в армию, солдатство протекало ни шатко ни валко. Малость освоившись, я с удивлением обнаружил, что в нашей ракетной бригаде приличная библиотека, где получали даже два-три толстых журнала. В их числе «Дружбу народов», которая и напечатала в 69-м «Уроки Армении». Демобилизовавшись осенью того же года, я чуть ли не в первый день осведомился в ереванском журнале, где меня зачислили в штат, заказана ли у них рецензия на Битова. Планируем заказать, ответили мне. Сам я предложил написать об «Уроках» местной партийной газете. Написал, и мне без колебаний показали там от ворот поворот; услыхав это, в родной редакции согласились-таки тиснуть мой опус.

В июне 70-го мимоходом услыхал о приезде Битова. Покамест искал подходы, где бы и как Андрея Георгиевича лицезреть, а может, и послушать (провинциалу, мне редко выпадало видеть вживую тех русских поэтов ли, прозаиков ли, кого чтил), — короче, пока суд да дело, выйдя из редакции в писательском особняке на Баграмяна, 3, увидел его на лестнице прямо перед собой. Сухощавый, средне-высокого роста, как говорили в старину, с немного вытянутым, удлиненным лицом. Меня подозвали и представили. Разговор длился минут пять. Естественно, коснулись «Уроков».

— А какие-нибудь еще мои вещи вы знаете? — спросил Битов.

— Все, что вы печатали, — сказал я.

— Вот как, — улыбнулся Битов. — Боюсь, у меня мало таких читателей.

Слово за слово, я не удержался и сказал, что скоро в «Литературной Армении» появится моя статейка по поводу «Уроков». Битов вырвал листок из блокнота и написал свой адрес: «Пришлите, когда журнал выйдет». Выяснилось, что через день он улетает, а завтра с утра его куда-то везут. Мы попрощались. Журнал увидел свет, я послал ему и на диво быстро получил открытку: так, мол, и так, бандероль благополучно дошла, спасибо. Про статейку ни звука.

Спустя полгода или побольше неожиданно приходит от Битова письмецо. Я скитался тогда по общежитиям и съемным углам и в охотку следовал наставлению Пастернака: не надо заводить архива. Короче, письмо запропало, как и еще два, кажется, битовских послания. Речь в нем шла об отдельном издании «Уроков Армении» в Ереване. Уже не помню, сдал ли к тому времени Битов рукопись в издательство или ждал некоего сигнала, чтобы переправить ее. Мне надлежало навести справки, что я и сделал. Отписав, как и почему, заодно поведал про заварушку в редакции. Дело в том, что весь так называемый творческий ее состав увлеченно конфликтовал с главным редактором. Нашими перипетиями растерянно занимался секретариат СП Армении, не принимая ту или другую сторону. Мы подали заявление и покинули редакцию. Минуло полгода с хорошим гаком, и секретариат наконец-то разродился. Главного принудили уйти по собственному желанию, а нам сказали: возвращайтесь. Остальное в письме Битова не требует разъяснений. Кроме обещания прислать для журнала дополнения к «Урокам». Должно быть, я запамятовал о еще одном своем письме — с просьбой.

С творчеством Андрея Битова я познакомился странным образом. Правнук Тютчева Кирилл Васильевич Пигарёв, директор музея-усадьбы Мураново, дал мне, своему сотруднику-экскурсоводу, журнал «Вопросы литературы» — с главкой из «Пушкинского дома», неопубликованного романа Андрея Битова. Пигарёв протянул мне «Вопросы», можно сказать, с негодованием: ведь Тютчев выводился там неким русским Сальери, сгоравшим от зависти и ревности к Пушкину! И я не мог с Пигаревым не согласиться.

Правда, той же концепции до Битова придерживался Юрий Тынянов. Но, видимо, этот тонкий знаток стиха худо разбирался в человеческой психологии…

Через несколько лет «Пушкинский дом» вышел в американском издательстве «Ардис». И этот свеженький тамиздат был у меня в руках, когда я дежурил в сторожке Елоховского собора. В книге тютчевская глава оказалась вполне на месте: каков рефлексирующий герой романа, таковы и его представления о Федоре Тютчеве…

Через пару лет мы познакомились с Андреем — в тесной аэропортовской квартирке покойной Евгении Гинзбург, матери Василия Аксенова, где изготовлялся самиздатовский альманах «Метрополь».

Но сблизились мы позднее: уже в другой России — новой, но не менее проблемной, чем прежняя, советская. Вместе в лютые холода ездили по вологодчине, стояли под звездами у могилы Батюшкова в Прилуцком монастыре. И много и долго говорили в дороге о настоящем и будущем.

Андрей уже не был боксером и суперменом, как во времена «Метрополя». Но крепкая мужская закваска никуда не ушла.

В последние годы жизни он почти не писал. Однако присутствие его в культурном поле России, как это ни странно, не убывало. И если мы не всегда должным образом ценили его присутствие — то ныне горько расплачиваемся своим культурным одиночеством.

Много появилось новых писателей-прозаиков с ярким даром и интересными смыслами. Но значение Битова для каждого из нас, кто был его современником, не тускнеет.

Отправка в 1988 году в Датское королевство группы тогда еще календарно и паспортно молодых, но уже прилично нашумевших поэтов по разнарядке Союза писателей была событием даже на фоне перестройки. Иван Жданов, Алексей Парщиков, Олег Хлебников, Илья Кутик и аз, многогрешная. Но СП был только одной стороной события. Главную роль в нем играли датские преподаватели русского языка и переводчики. Теперь уже трудно поверить, что таковых было в Дании целое сообщество. Их усилиями всем нам готовился немыслимый подарок — двуязычные книги: слева — по-датски, справа — по-русски. Некоторые из нас вообще до этого не пересекали границу — и не мечтали ее пересечь. А тут сразу Дания со всеми культурными аллюзиями — от сказок Андерсена до принца Гамлета, «мыслящего пугливыми шагами»! И полагающихся по протоколу руководителей делегации назначили не абы каких — не престарелых и пресыщенных секретарей Правления, а двух живых и весьма неоднозначных в глазах этого секретарского синклита, двух Андреев — Вознесенского и Битова. К тому же вместе с нами отправились к проливам Скагеррак и Каттегат Юлий Ким и Белла Ахмадулина с Борисом Мессерером. Ничего себе компания! И мы — как равные среди великих…

Не стану описывать ни «предполетную подготовку», ни подробности пребывания — впечатления советских новичков за границей в художественной и мемуарной литературе отражены с избытком. Скажу только, что в первое же утро в Копенгагене я заблудилась и не могла найти дорогу к гостинице, названия которой не успела запомнить, — всю ночь мы колобродили и опустошали мини-бары в номерных холодильниках. И если бы не встретила Лешу Парщикова с приятелем, которого он немедленно нашел в незнакомой стране, возможно, судьба моя сложилась бы по-иному, как произошло в результате той поездки с самим Парщиковым и Кутиком. Помню, что спасители угостили меня чипсами, которых я доселе не пробовала, а потерянная гостиница оказалась в полутораста метрах от места заблуждения. Но разве за чипсами мы летели, удивив еще чопорное тогда Шереметьево некоторой суетливостью и перманентным счастливым хохотом!

С Битовым в додатские времена я не общалась. Поведенчески они с Вознесенским составляли разительный, но необходимый, с точки зрения распределения ролей, контраст. Андрей Андреевич почти все время был с нами и непринудительно общался. При моей хронически многочисленной семье мне приходилось думать о том, как одеть ближних на несколько лет вперед: в Москве еще не грянула короткая эпоха «челноков», которые через несколько лет нарядят обывателя в чудовищные китайско-турецкие шмотки. Москва была обезвещенной и к тому же обеспродученной: в Елисеевском пустые витрины заложили полиэтиленовыми пакетами с логотипом «Да здравствует 1 Мая!». Меня поразило, что Вознесенский, подробно выспросив об итогах моей вещевой разведки, отправился со мной на «шопинг» (безобразное слово это еще не прижилось в родном языке). Правда, уже через несколько минут мы безнадежно разминулись.

Битов держался отстраненно, хотя охотно выпивал с парнями на каждом биваке. Программа была насыщенной, и лужаечный отдых приходилось урывать. В королевстве медленно и скрытно зарождалась осень. Мы переезжали из Копенгагена в Орхус, из Орхуса в Оденсе — родину сказочника. День провели в Хельсиньоре — так датчане зовут шекспировский Эльсинор. Но переезды в маленькой стране при том уровне комфорта, которого мы еще и вообразить не умели, служили только дополнительными бонусами (этого слова мы тоже еще не употребляли). А многочисленные приемы и выступления были не утомительны и сытны. Битов все помалкивал и лишь изредка ухмылялся, глядя на наше щенячество, словно бессловесно вопрошал — и тут же разрешал: «Что, дорвались? Ну, порезвитесь!» Странными оба Андрея были руководителями! Ничем абсолютно не руководили, тем более что всю оргчасть взяла на себя викингша Мария Тецлаф — одна из инициаторов вояжа, переводчица, говорившая по-русски легко и бегло.

В оденсенском парке (разумеется, тоже носящем имя Андерсена) гуляли датские доги без ошейников и поводков. Их все кому не лень гладили и приласкивали, включая колясочных детей. Методом исключения самой такой возможности в нашей малоорганизованной группе возникла легенда, будто один из этих наверняка стерилизованных и совершенно безобидных зверей укусил Битова. Возможно, сочинилась подобная нелепость ввиду того, что Битов сам был отчасти похож на датского дога — без ошейника и поводка, элегантный, с узкой спиной и мрачноватый. Парков и чистеньких сквериков было вокруг множество. Помню Битова дремлющим на темной и продолжительной скамье «навеселе, на дивном веселе…» (он любил эти стихи Горбовского).. Датские скамейки вообще почему-то запечатлелись в памяти отдельными артефактами. В роскошном саду Королевской библиотеки столицы мы пили пиво у подножия памятника Кьеркегору. Разумеется, сидя. Кто же пьет пиво стоя? При этом мы затаенно и вслух мечтали попасть в хипповый рай — Христианию, самоуправляемое пристанище всех маргиналов мира. Битов со знанием дела сказал: «Только без ночевки. А то потом не выберетесь — затянет. Во Внутреннем Эстербро лучше, чем во Внутренней Монголии». Это было задолго до «Чапаева и Пустоты», и я едва ли поняла соотнесение престижного района Копенгагена с Северным Китаем. И с постмодернизмом Битова, кажется, еще не ассоциировали, хотя в истории с датским догом он смутно проглядывается. Битов часто произносил странные, неразгадываемые и невоспроизводимые фразы. Память специально устроена для чтения неразгаданного, не снятого с поверхности звука в момент произнесения. Может, Битов сказал совсем другое, но воспроизвелось это. Или придумалось, но из его посыла? Битов часто впроброс говорил много загадочного и, кажется, ненаписанного. Но и написанное, по моим ощущениям, рождалось так же: подальше положишь — поближе найдешь.

Пиво мы пили почему-то всегда рядом с памятниками — и королям Фредерикам и Кристианам, и королеве Марии, и создателю парка Тиволи, и неподалеку от композитора Нильсена, привидевшегося скульптору отчего-то голым мальчиком на лошади. И уж конечно, возле Русалочки, с которой в ту пору что ни год вандальски снимали голову. Но нам повезло — мы попали в период присутствия головы. В университетском ютландском Орхусе мы с Битовым оказались на очередной скамье вблизи памятника Понтоппидану, автору восьмитомного и никем, кажется, не дочитанного романа «Счастливчик Пер». «Неизвестный нобелевский лауреат, − меланхолически отметил Битов. — У нас Платонову памятника нет».

Через несколько лет мы с Надеждой Кондаковой поехали на выступления в Финляндию. Ночь до Питера, потом автобусом до Хельсинки. А возвратились в Петербург утром, уставшие от финских впечатлений и разъездов. Целый день даже в Великом Городе, да еще в битовскую ветреную погоду, было не осилить. «Давай позвоним Битову, − предложила Надя. — Он сейчас точно здесь. Посидим, поговорим». Одна я бы никогда на такой поступок не отважилась. Но в компании — дело другое. Где это происходило, в каком из битовских петербургских жилищ? Я не помню. Проще всего было бы спросить у Надежды, но мне важно ощущать, будто мы провели тот день на Аптекарском острове, в книге Битова, которую он хотел писать всю жизнь. Питерский Битов отличался не только от датского, но — кардинально — и от московского, где мы впоследствии пересекались достаточно часто. Он был дома. Недаром главная книга, известность которой и неразрывная ассоциативность которой с именем автора его раздражала, несет в названии архетип и концепт Дома. Домашний Битов утрачивал загадочность и непостижимость, но приобретал полноту человеческого. И память заретушировала наверняка важные разговоры того дня. Оставила только облик, только приглушенный свет комнаты и темную охристость его свитера. Потом было много недоразумений и несогласия, на которые так богата «жизнь в ветреную погоду». Но Битов остался для меня там. Дома. «Мы привыкли думать, что судьба превратна и мы никогда не имеем того, чего хотим. На самом деле все мы получаем с в о е — и в этом самое страшное…» — читаем в «Пушкинском доме». В тот день я получила своего Битова.

О Битове — значит сразу обо всем, что для человека, жизнь литературе посвятившего, обладает значением. О языке и о душе. О текстах и о поступках. О Москве и о Питере. Об Империи и о Свободе. О свободе — в первую очередь. Речь даже не о той «тайной свободе», которую некогда Пушкин провозгласил, а нам Блок завещал, — точнее, не только о ней. Битов, правда, был одним из самых свободных людей, которых мне довелось знать. Каким-то дивным образом он — с советской властью специально не конфликтовавший, но и в услужении у нее не числившийся — исхитрился прожить жизнь абсолютно свободного человека в несвободной стране. Несоизмеримо более свободного, чем заигравшиеся в сложных выстраиваниях отношений с государством шестидесятники — и даже чем отчалившие за кордон друзья-эмигранты.

Причина проста: Битов был как-то экстраординарно, чудовищно даже умен. Он обладал счастливой способностью мгновенно оценивать ситуацию, вычленять в ней самое существенное, подвергать точному анализу — чтобы в итоге вовремя «выключиться», сделать шаг в сторону. Так, вероятно, утрачивает интерес к партии, дальнейшее развитие которой во всех вариантах просчитано и предсказуемо, шахматный гроссмейстер.

Речь, разумеется, о «выключении» внутреннем: заслуженно обладая славой рафинированного интеллектуала, — затворником, обитателем башни из слоновой кости, посвятившим жизнь игре в бисер, Битов явно не был. До того как обернуться «живым классиком», Андрею Георгиевичу довелось и пережить глухие годы непечатания, и поездить по геологическим экспедициям, и оттянуть солдатскую лямку в стройбате на Севере. Да и в достаточно преклонном возрасте Битов поражал завидной, едва не через край бьющей витальностью. Он умел простодушно, по-детски радоваться самым незатейливым вещам, выстраивая их в каком-то суверенном порядке, задним числом придумывая обоснование неслучайности их появления в его собственной жизни.

Битова по умолчанию принимали за «мудреца», но ему мудрость как таковая была скучна, что ли. Живое и непосредственное удовольствие Андрей Георгиевич получал не от безукоризненно выверенной цепочки умозаключений — а от собственной способности глянуть на нечто до неприличия общепринятое с небывалой доселе точки зрения. Со стороны это выглядело как истинное чудо. Не секрет же, что по большей части мы обитаем в мире продуктов чужой умственной деятельности, в мире клише и конвенций. Эдаких культурных чучелок, подменяющих пропущенную через себя, личностную картину мироздания. Граница между автоматически усвоенным чужим мнением и плодами собственных умозаключений не всякому очевидна. Вот в этой пограничной зоне Битов работал неустанно. То ли геологом, то ли кладоискателем, а порой даже сапером — по сути, всеми ими одновременно.

В повести «Человек в пейзаже» взгляд у Битова становится равноправным соучастником Творения. Именно взгляд человека обладает свойством гармонизировать окружающий пейзаж, открыть в нем красоту и смысл. По сути, это экстраполяция лютой тоски Цветаевой по сотворчеству читателя — которое единственно гарантирует поэзии долгую жизнь. Не говоря о надежде на понимание. Битов попросту распространяет требование сотворчества на взаимоотношения человека со всем Божиим миром. Предстающим как некий текст (ну, или холст), порожденный Творцом. Слово «требование» тут вряд ли точно — скорее дружелюбное, чуточку лукавое приглашение к игре по новым увлекательным правилам. А вдруг впрямь понравится?

В силу этой — достаточно традиционной — установки на восприятие мира как текста, изначально сотворенного Всевышним, беспрерывно истолковываемого, уточняемого, дополняемого и искажаемого нами, Его подмастерьями, Битов и причтен был некогда к обойме отечественного постмодерна. По недоразумению, что ли. Из желания расставить все и вся по ранжиру, превратить его самого — так называемого живого классика — в культурное чучелко, пылящееся на библиотечной полке.

Для Битова культура, традиция — это прежде всего понимание. Т. е. бесконечное усложнение картины мира. Отсюда — его поразительные, аналогов в мировой традиции не имеющие Пушкинские штудии. От скрупулезного перебора, медитативного озвучивания черновых вариантов какой-то конкретной Пушкинской строки — и все это под блистательную джазовую импровизацию! — до скрупулезнейшего восстановления в хронологическом порядке, на основании огромного документального материала, обстоятельств последнего года жизни Александра Сергеевича в фундаментальном томе «Предположение жить». От дивных моцартианской легкостью «Метаморфоз» (совместных с Резо Габриадзе) — до открытия самого настоящего памятника Зайцу, так вовремя перебежавшего Пушкину дорогу, чтобы на Сенатскую не поспел.

Я с этим столкнулся, когда, с подачи Кати Варкан, привлек Андрея к участию в фильме, посвященном взаимоотношениям двух великих Александров Сергеевичей — Пушкина и Грибоедова. Тема волновала его давно, на кухне обговорена была не раз — но Битов не был бы Битовым, озвучивая на камеру домашние заготовки (то, что Ахматова, а за ней и Бродский «пластинками» именовали). Повторять уже сказанное ему становилось попросту неинтересно: всякий раз рассуждение раскручивалось сызнова, следовало какими-то иными уже путями — порой походя приводя к новым открытиям (ну, или уточнениям, поворотам темы).

Помню, когда мы рассуждали о проекте «Живая классика», я рассказал Андрею Георгиевичу легенду о святом Франциске, некогда услышанную от Наталии Леонидовны Трауберг. Святой увидел несчастную бездетную женщину, нянчившую вместо ребенка куклу, взял эту куклу на руки — и та ожила, обернулась настоящим младенцем. Битов довольно захмыкал — видно было, что история ему понравилась. По сути, не только Пушкинские штудии, но и весь огромный корпус его эссеистики последней четверти века жизни («Новый Гулливер», «Новый Робинзон», «Битва», прочие вещи, вошедшие в том «Пятое измерение») посвящен именно этому: попытке сызнова наполнить жизнью имена, тексты, явления культуры, для современного читателя практически умершие, прочно перекочевавшие в сферу «неактуального».

Боюсь, в этом смысле Битов остается одним из самых наших не прочитанных по сей день классиков. Даже «Империю в четырех измерениях» в полном объеме мало кто осилил. Читать и перечитывать Битова заново, вглядываться в оставленный им культурный пейзаж, всякий раз открывая в нем что-то новое, не только отечественному читателю — всей нашей литературе в целом предстоит еще долго.

Редкая из меморий этих горьких дней обходится без воспоминания о блистательных mot Битова, на которые Андрей Георгиевич впрямь был великий мастер. Внесу посильную лепту в общую копилку. Летом 1999-го в Питере отмечалось двухсотлетие Пушкина. Открытие действа проводилось в Таврическом дворце. Срок мероприятия был жестко регламентирован: через пару часов в историческую залу должны были возвращаться депутаты. Съехалось невероятное количество гостей — и из эмиграции, и из бывших республик, и со всей страны, разумеется. Все — поэты. Председательствующий Битов слезно просил выступать не больше 2–3 минут, чтобы никто не ушел обиженным. Выступающие соответствовали: исторические декорации оказывали на поэтическую братию дисциплинизирующее воздействие. И тут на сцену вышла любимая всеми Белла Ахатовна Ахмадулина. Которой любые регламенты были, разумеется, «по барабану». Принялась читать посвященные Пушкину стихи — и я внутренне содрогнулся, поскольку припомнил, что это не стихотворение даже, а маленькая поэма. Битов потемнел лицом — он явно тоже представлял объем. Но прервать читающую стихи Беллу — невозможно. Это же как ребенка ударить.

Время, отпущенное на открытие Пушкинского конгресса, неумолимо приближалось к концу. Очередь из выступающих сама собой рассосалась. У входов уже появились охранники, которые должны были изгнать стихотворческую братию и расчистить место для депутатов.

Белла окончила чтение, когда до изгнания оставалась ровно одна минута. Ее проводили овацией — стихи впрямь были дивные. Но Битову, как председательствующему, предстояло как-то разрядить ситуацию. Формально завершить открытие конгресса. И тогда Андрей Георгиевич под занавес произнес самую свою короткую речь о Пушкине:

— Что сказать об Александре Сергеевиче? 200 лет мы на нем ездим, им спасаемся — а он все как новенький…

Теперь Битов, так непоправимо и горько ставший из живых просто классиком, тоже веками будет «как новенький». И на нем отечественная словесность тоже веками ездить будет. В одной упряжке с Александром Сергеевичем, другим Александром Сергеевичем и еще многими, многими, многими его собеседниками… Сам Андрей Георгиевич как-то обмолвился: «„Они любить умеют только мертвых…“ Этот пушкинский приговор русскому менталитету скрашивается тем, что любят все равно те же, кто любил живого».

Те, кто любил живого, — от любви уже никуда не денутся. У них просто выбора нет. Но рискну возразить классику: любить будут и те, кто сегодня даже имени Битова не слыхал. Не потому, что он оставил нам так много блистательных, глубоких, умных и праздничных книг — потому что погружение в мир Битова предлагает читателю неимоверно эффективный инструмент внутреннего ускорения, раскрытия собственного творческого потенциала, обретения свободы и гармонии. Кому-то, надеюсь, понравится. И значит — все не бессмысленно.

Спасибо, что был с нами. Теперь стал, как в пьесе Резо, бабочкой. Неотвязно вокруг головы порхаешь. Скоро совсем улетишь — холодно бабочкам в декабре. В духе, в мысли, в памяти останешься до конца дней наших.

Прощание изначально — штука эгоистичная. Т. е. в первую очередь ты думаешь: как же я теперь без ушедшего буду? Даже когда сокрушаешься: как же мы, мы все будем — это ведь тоже форма эгоизма, только коллективного. C момента ухода Андрея прошло достаточно времени — а большое впрямь обретает истинный масштаб только на расстоянии. Теперь уже уместно прибавить к чистому, беспримесному горю малую капельку ума.

Как ни парадоксально, опыту привыкания к отсутствию Битова я учился у самого Битова — было у нас несколько памятных разговоров о том, как он привыкал к отсутствию Бродского. Строго говоря, особенно близки они ведь не были: ан, когда Иосифа Александровича не стало, он повадился Битову сниться. О чем-то они там доспаривали, просто языками зацеплялись, не суть. Что важно: если такое случалось, Андрей Георгиевич чувствовал себя лучше, буквально свежел и молодел. Я, собственно, почему об этом вообще узнал — он ко мне как к штатному бродсковеду обращался за консультацией: «А я верно понял, что Иосиф по такому-то поводу думал так-то?..» Сознавая некую неловкость, посильно выкручивался. Но надобно сказать, что чаще всего Битов бывал снайперски точен — т. е. большая часть ситуаций недопонимания в их заочном общении с тенью ИБ сводилась к уточнению терминов, а не расхождению сущностей.

Ныне пришла грустная пора самому с Битовым во сне беседовать. Он впрямь иногда снится, и мы впрямь о чем-то разговариваем. Точнее: говорит обычно он, я благодарно внемлю. Наутро припоминается мало — но энергетической батарейкой такие сны становятся нешуточно и надолго.

Поскольку сны — материя суверенная, хрупкая, наяву со временем начинаешь как-то суммировать итоги, делать выводы из минувшей жизни, свидетелем и современником которой довелось быть на протяжении свыше четверти века. Если вдуматься, извлечение уроков из чужого опыта — не худшая форма благодарности.

Сказанное обязует к написанию обширного текста — рано или поздно, ебж, попробую оный породить. А пока навскидку, впроброс, несколько умозаключений.

Основной урок эстетический, разумеется, восходит к завороженности Битова Пушкиным. Он ведь именно за «Пушкинский дом» в святцы отечественного постмодерна угодил. По недоразумению, что ли. На деле Андрей Георгиевич — традиционалист махровейший. Закавыка в том, что постмодерн в его отечественном изводе тяготел — не хуже соцреализма — всех построить по ранжиру, вписать в табель о рангах. А Битов из этой табели выламывался. Говоря современным сетевым языком: откровенно троллил многочисленную когорту кормившихся на нем славистов. Сам отдушину обретая изначально в Александре Сергеевиче — а под конец уже во всей отечественной классике: от Ломоносова до Зощенко. Для него классика ничего общего с табелью о рангах не имела — Битов обладал дивным свойством общаться с ушедшими примерно как Мюнхгаузен в великом исполнении Янковского. Помню, сперва вусмерть заинтересовался моей нестандартной версией прочтения сонетов Шекспира — расцвел, начал включаться — а потом вдруг махнул рукой: «Это мне поздно. Уже не успею…»

Пушкинские штудии Битова уникальны, а Волга впадает известно куда. Тут важно понять, что Битова, похоже, интересовал не вопрос устья и даже не вопрос истоков: то, почему вода течет. То, как она течет. Отсюда — и фундаментальная, трудоемкая попытка дотошно восстановить в хронологическом порядке, включая буквально записки в прачечную, обстоятельства последнего года жизни Александра Сергеевича; и отсюда же — откровенно хэппенинговое, карнавальное, поразительно светлое и целомудренное открытие памятника перебежавшему дорогу Зайцу.

Для меня ключом к пониманию механизма этой взаимосвязи стало чтение Битовым вживую черновиков классика — в Питере, на роскошном праздновании 70-летия. Впечатление это производило попросту ошеломляющее — гораздо более сильное, чем в записи. Происходило все действо в Джазовой филармонии, а сопровождала его роскошная команда, собранная Володечкой Тарасовым. Чтобы не запутаться, попытаюсь разложить ощущения на несколько составляющих.

На первый взгляд (тем паче, весьма деликатно подсвеченное джазовыми виртуозами), это было чистое камлание. Андрей читал, постепенно обретая драйв; казалось, голос преображается в джазовый инструмент — при этом без малейшей декламации, актерства. Все воспринималось так, будто ты случайно подслушал внутренний монолог человека, бесконечными повторами доводящего себя едва не до исступления.

Второе (а формально, вероятно, первое) — нахальная и блистательная в своей удачливости попытка влезть в шкуру Александра Сергеевича, показать психомоторику рождения стиха как бы изнутри (а для нас, слушающих — как бы со стороны). Подозреваю, что изначальная задача была именно такова — все прочее добавилось в процессе. Для того чтобы просто наткнуться на эту идею, нужно было бессчетно перечитывать эти самые черновики — перечитывать именно как чтение душеполезное и доставляющее эстетическое удовольствие, а не сухим глазом текстознатца-интерпретатора.

И наконец, третье: те поиски «нашим всем» чистоты звука, единственно верной интонации, которые и выставил Битов напоказ в своем проекте, содержат полузабытый ныне намек на изначальную связь поэзии и мелоса. Впрочем, даже не намек и уж никак не декларацию, скорее все-таки урок — для меня лично чрезвычайно значимый.

Другой урок, человеческий, касается омрачившей последние годы Андрея Георгиевича истории с попыткой рейдерского захвата ПЕНа. Я был в Питере, маму выхаживал — и он был в Питере, приходил в себя. Иногда я забегал в гости, обсуждали происходящее. Битов дивился: «Я же сам уходить собирался, но если они так — придется остаться». И он остался еще на один срок, хотя сил уже практически не было. Т. е. эта внутренняя стойкость фантастическая — которая опиралась явно на некую мальчуковую доблесть его легендарной юности — не покидала Битова до последнего часа. Помню разговор, когда Андрей Георгиевич иронизировал над тем, как справедливо его причислили к «ватникам»: «Я памятник Империи ваял, когда ни о каких „ватниках“ еще речи не было. А теперь и Иосиф в имперские поэты попал…» И тут я вспомнил, как ловко Томас Венцлова парировал зачисление Бродского в «имперские поэты»: «Есть ведь еще Империум культуры, гораздо более беспощадный…» — «Вот! — довольно хмыкнул Битов. — Вот!»

И последний урок. Поименую его профессиональным. В авторском послесловии к «Путешественнику» Битов предлагает обоснование изобретенного им жанра: дубль «объединяет акт написания и чтения, подтягиваясь к живописи. Ибо живопись мы сначала видим целиком, а потом разглядываем, а литературу сначала разглядываем (в последовательности чтения), а потом видим целиком, как картину. Автор не способен перечитать себя — поэтому он повторяется». Обоснование, надо сказать, отдающее оголтелым солипсизмом. В самом деле, читателю-то какое дело до авторской способности-неспособности перечитать себя. Читатель, будь он трижды филолог, все одно обращается к буковкам на бумаге как к литературе, т. е. именно «в последовательности чтения». Это потом уже он, прочитав и отрефлектировав, получит возможность оценить случившийся текст целиком, как картину. Как это предлагал ему — хотя и в эпилоге — своенравный автор. Но вопрос о солипсизме — т. е. вопрос о том, куда девается (и продолжает ли вообще существовать) читатель в тот момент, когда он, дочитав ли последнюю страницу, отложив ли в сторону за ненадобностью, захлопывает книжицу — похоже, был для автора вовсе не праздным. За свыше чем полвека литературной работы он воспитал, выпестовал любовно собственного читателя. Предполагаемая Битовым степень читательского участия в тексте была не столь категорична, как жесткий императив Цветаевой, едва ли авторского сотворчества не требовавшей, — тем не менее они одной природы.

В отклике на смерть Сергея Довлатова Бродский сказал (и в его устах это прозвучало как высшая похвала): «…двигало им вполне бессознательное ощущение, что проза должна мериться стихом <…> он стремился на бумаге к лаконичности, к лапидарности, присущей поэтической речи: к предельной емкости выражения. Выражающийся таким образом по-русски всегда дорого расплачивается за свою стилистику. Мы — нация многословная и многосложная; мы — люди придаточного предложения, завихряющихся прилагательных. Говорящий кратко, тем более — кратко пишущий, обескураживает и как бы компрометирует словесную нашу избыточность. Собеседник, отношения с людьми вообще начинают восприниматься балластом, мертвым грузом — и сам собеседник первый, кто это чувствует. Даже если он и настраивается на вашу частоту, хватает его ненадолго».

К Битову сказанное можно отнести с не меньшей степенью справедливости — с единственной оговоркой: в случае нашего автора речь, похоже, идет не о «бессознательном ощущении», а о целенаправленной установке строить прозу по законам поэзии. Дело вовсе не в том, что Битов сам пишет стихи, и даже не в том, что классическое определение «наилучшие слова в наилучшем порядке» может и до́лжно быть применимо к уважающей себя прозе. Дело в иной природе отношений между автором и порождаемым им текстом.

Стихотворец — по отношению к прозаику — все-таки существо несоизмеримо более свободное: он не одержим демиургическим зудом созидания в песочнице текста жизнеспособных миров и персонажей. Единожды создав суверенный мир и поселившись в нем, он лишь уточняет детали, порой предпринимает косметический ремонт, порой фундаментальную перепланировку, но уже не покидает раз навсегда избранного жилища. Жилище это населено не так, как у нормального прозаика — персонажами, — но исключительно авторскими двойниками. И время там течет по иным законам — не лучшим и не худшим, но более суверенным по отношению к реальности. «Потому что поэт, — сказано одним из двойников Бродского, — он всегда дело со Временем имеет. <…> Даже когда про пространство сочиняет. Потому что песня — она что? Она — реорганизованное Время… Любая. Даже птичкина. Потому что звук — или там нота — он секунду занимает, и другой звук секунду занимает. Звуки, они, допустим, разные, а секунды — они всегда те же. Но из-за звуков <…> и секунды становятся разными».

Легкость авторского своеволия в отношениях со временем составляет одну из привлекательнейших, магнетических черт Битовской прозы. «На этот раз был понедельник», — мог обронить он небрежно, либо же впасть в лукавое философствование: «Если согласиться с тем, что история делится на века, и представить себе их отдельность…» Суверенность личного времени и его принципиальная несовпадаемость с общепринятым являлась для Битова непререкаемым постулатом и одновременно поводом для почти сладострастного самокопания. Суверенность эта жестко связана с той певчей, «птичкиной» природой реорганизованного времени, о которой шла речь в приведенной цитате из Бродского: «Словно я попал в некое птичье племя, перелетное время».

Это личное время автора будто бы находилось в прямой зависимости от текста, им — прямо сейчас, в данную секунду, на глазах у читателя — порождаемого. Классический механизм лирики.

И последнее: уже не об Андрее Георгиевиче — о прощании с Новой Пушкинской премией. Без него она впрямь теряет смысл — но и неимоверно горько, что ее больше не будет. Я, помню, известие о присвоении Пушкинской получил за границей, в Каталонии. На следующее утро отбивался от журналистов: прошла информация, что приехавший к ним на фестиваль стихотворец удостоился «Russian Nobel Prize». Для заграницы вполне нормально: они ж знают, что Пушкин — «наше все», и если в испаноязычном мире главной является премия Сервантеса, в италоязычном — премия Данте, резонно предположить, что премия Пушкина — это именно «Russian Nobel Prize». Какой-то подобный камертон в культуре все равно необходим — никакая Госпремия его заменить не в состоянии. «Пушкинская» играла роль одновременно самой своенравной — и самой свободной, независимой от окололитературной подковерной возни институции. Теперь это место, увы, вакантно. Выскажу робкую надежду, что «Пушкинская» рано или поздно сумеет возродиться. Хотя бы в форме премии Пушкина имени Битова, или премии Битова имени Пушкина.

Завершая свою речь на вручении Пушкинской премии, я вспомнил Пушкинскую речь Блока, призывавшего нас аукаться «веселым» именем Пушкина. Веселых имен до хрена, а вот как Пушкин и Битов, одновременно легких и глубоких, — по пальцам сосчитать. Не только в нашей — в мировой литературе.

На памятном праздновании 70-летия в Питере, когда я делал доклад о природе времени в битовских «дублях», по ходу посиделок сымпровизировалось:

Андрей изумился: «Это ты мне загодя эпитафию сложил? И правильно: я ведь давно уже сверх лимита. Значит, еще долго проживу. Только ты не печатай пока…»

Андрей Битов был одним из самых умных людей России. И уж само собою, одним из умнейших людей русской литературы.

Написав эти слова, я имею в виду не житейскую, обыденную, практическую ипостась битовского ума (хотя и ее тоже), но прежде всего − его творческую способность исследовать, постигать, изучать жизнь в ее сущностном, заветном смысле. Не теряя при этом ее будничного, повседневного контекста. Более того, выявляя между ними тонкую неразрывную связь.

Битов заметил как-то, что есть образованные, глубокие люди, которые, взявшись за перо, обнаруживают невнятность и заурядность самоучки. И есть люди с виду простоватые и обыкновенные, которые на бумаге вдруг проявляют вроде бы неожиданную прозорливость и мудрость суждений.

Сам Андрей Георгиевич был основателен и философичен как в быту, так и за рабочим столом. Жить, существовать значило для него думать, размышлять, докапываться до окончательной правды, а уж писать и подавно. Он явно имел в виду себя, когда говорил об авторе, который в ответ на какой-либо вопрос честно признается: пока не знаю, но вот напишу об этом, тогда начну кое-что в этом понимать.

В этом и заключался битовский писательский метод. Точнее, его авторская природа. Работая над вполне беллетристическим текстом, он кропотливо и пристально исследовал окружающую действительность, в том числе и реалии собственной души. Может быть, поэтому при всей психологической и философической глубине эти штудии никогда не теряли эмоциональной заразительности, поэтического обаяния. Они открывали читателю глаза на самого себя. На свои страхи и надежды, комплексы и прозрения и одновременно на весь Божий мир, сочетающий высшее предназначение с будничной неизбывной конкретностью.

Между прочим, ссылка на «Божий мир» — это не фигура речи, Андрей Битов признался однажды, что абсолютная убежденность в существовании Бога открылась ему на эскалаторе метро во время подъема на одной из самых глубоких ленинградских станций. Я же как читатель могу вспомнить о том, как поразил и даже потряс меня в первом сборнике еще не известного мне автора рассказ о классических юношеских любовных муках, не только своей пронзительной откровенностью, но прямо-таки экзистенциальным осмыслением любви. Может, я тогда и не знал таких слов, однако точность и правоту битовского письма почувствовал верно; через несколько лет, оказавшись одним из первых читателей полузапретного романа «Пушкинский дом», я для себя уяснил, что, помимо всех прочих достоинств, это еще небывалое по точности психологическое исследование. Подлинная анатомия любви, не утратившая, несмотря на научную, почти академическую точность, мучительную достоверность чувств.

Вообще достославная легенда об особом петербургском характере находила точнейшее воплощение в Битове-писателе и в Битове-человеке. Внешне он был сдержан, корректен, несколько холодноват, но в глубине души его сотрясали страсти, иной раз губительные, донимали соблазны, тоже не самые безобидные, — короче, можно было с немалой степенью достоверности предположить, что ад его внутреннего мира до некоторой степени соотносим с тем, каким всему миру известен главный петербургский прозаик всех времен и народов. И опять же, следуя ему, Битов преодолевал мучительный разлад с самим собой, грозящий нешуточным распадом, путем неиссякаемого созидания.

Кстати, подобно тому же великому земляку, Битов, тончайший психолог и мыслитель высшего класса, очень ценил возможность прямого писательского высказывания по самым разным вопросам российской, тогда советской, действительности. Как-то в середине семидесятых, когда писательская публицистика существовала у нас разве что в виде откликов на то или иное решение, спущенное из сфер высших предначертаний, Андрей как-то между делом сказал мне, что мечтал бы на манер знаменитых западных колумнистов, а точнее по образцу великих российских предшественников, публиковать в каком-нибудь популярном издании регулярную колонку. Иными словами, вести все тот же «дневник писателя», фиксирующий важнейшие события в духовной жизни советского общества и одновременно отражающий внутреннюю трансформацию душевных состояний русского интеллигента.

Мечта была совершенно несбыточная. Однако, научившись, по собственному признанию, каждый день хоть на полшага отвоевывать пространство своей внутренней свободы, Андрей Георгиевич изобрел для себя нечто вроде особого жанра. Вроде бы документальная проза, но по искренности и откровенности совершенно исповедальная. Как будто бы лирическая эссеистика, однако при этом исполненная конкретным, чисто сюжетным знанием научных, философских, литературоведческих, социальных проблем. В сущности, это и есть главное чудо литературы: она может быть о чем угодно, потому что она о человеке.

Так написано «Колесо», книга о мотогонках и о моторах, так написаны «Птицы», повесть об орнитологах, о Куршской косе и о птичьем заповеднике на ней, так написаны книги путешествий, и прежде всего легендарные «Уроки Армении».

Вот было время! Документальный текст, то есть основанный на конкретных знаниях и впечатлениях от этих знаний, лишенный каких бы то ни было беллетристических приманок и заманок, имел у широкого читателя всеобщий массовый успех, на который теперь не смеют претендовать самые раскрученные нынешние «бестселлеры».

По моему разумению, именно этим естественным путем сам собою сложился неповторимый образ битовской прозы, непритворно интеллектуальной, не приспособленной для поверхностного прочтения, требующей от читателя немалого умственного труда и при этом одаряющей его безмерной радостью искреннего потрясения. Совершенно неподдельного. Но тоже осмысленного. Как теперь говорят, отрефлексированного.

Я хорошо помню то время, когда лично познакомился с Андреем Битовым, которого уже довольно давно (по меркам молодости) открыл и выделил для себя, приобретя без чьей либо наводки его дебютную книгу «Большой шар». И вот судьба в лице Михаила Рощина свела меня со сложившимся, не то чтобы знаменитым, но обладающим завидной репутацией прозаиком. Я уже тогда понимал, что такая репутация среди коллег, она дороже иной повсеместной славы. Честно говоря, я и сам самонадеянно полагал, что обладаю кое-каким добрым именем подобного рода: лет десять печатаюсь в чрезвычайно популярном еженедельнике, выполняю в нем официально не крупную, но ответственную миссию, поскольку раньше любого «шефа», на самой начальной стадии решаю, какие рассказы и какие стихи стоит печатать на наших непочтительных страницах, почти каждый день общаюсь с авторами разной известности и величины. Короче говоря, набрался кое-какого опыта и самоощущения. Через три минуты общения с гостем из Ленинграда я разом их начисто растерял, превратившись перед лицом моего почти ровесника в косноязычного и глуповатого самозванца.

Не подумайте, что гость держался по-петербургски отстраненно и чуть высокомерно (была у невских жителей такая повадка, как теперь понимаю — в целях самозащиты), нет, он был вежлив и безотносителен, однако изъяснялся непривычно сложно для моего неглубокого, по-столичному разбросанного ума. И опять же не из снобизма и не из желания набить себе цену, а потому что разговор самого житейского свойства выдавал в нем непрерывную работу сознания, повседневную и неустанную потребность раздумывать, сопоставлять, формулировать, улавливать ассоциативные связи, доходить, по великому завету классика, «до самой сути».

С некоторым ужасом и стыдом я поймал себя на том, что не все понимаю в словах своего нового ленинградского знакомого. Не потому опять-таки, что разговор его был чрезмерно изыскан и учен, а по той именно причине, что ход его ассоциаций, сравнений и сопоставлений был для моего развращенного богемной легкостью сознания слишком интенсивен, насыщен мыслями совершенно не практического свойства, предполагающими вовсе недоступное мне логическое развитие.

Признаюсь откровенно, за пятьдесят лет знакомства я несколько прибавил, как говорят спортсмены, в умственном отношении и развитии, процент недоступных моему пониманию обыденных битовских суждений значительно сократился, однако вовсе не исчез. Утешаться остается лишь тем, что в битовской прозе для меня таких лакун практически не осталось. Я совершил в ней для себя массу открытий, причем не только интеллектуального, но самого живого, взволнованного, согревающего душу или, напротив, холодящего ее окончательного смысла.

Хотелось бы написать: мы подружились, но этого не произошло. Мы сошлись, этим старым понятием можно обозначить ту степень весьма условной близости, какая между нами возникла. Андрей вспоминал обо мне, вернее о самом популярном в стране еженедельнике, где я служил, всякий раз в тот момент, когда по сложным соображениям своей авторской стратегии считал необходимым напечататься именно в чрезвычайно популярном издании. При этом льщу себя надеждой, что он мне доверял. Недаром удостаивал меня своих неповторимых размышлений вслух, показал мне редчайший в ту пору портрет Набокова, вырезанный из американского журнала (редакционный фотограф его переснял, то есть по терминологии тех лет «размножил»), дарил мне книги с теплыми посвящениями и главное, о чем уже шла речь, поистине осчастливил меня вовлечением в свой творческий процесс, предоставив на целую неделю только-только законченную рукопись «Пушкинского дома». В последние тридцать лет я перечитываю его в разных изданиях регулярно (между прочим, это именно та книга, которую в том или ином порядке можно читать всю жизнь), а перед глазами стоит массивная элегантная рукопись, аккуратно уложенная в футляр от дефицитной в ту пору финской бумаги.

Кроме того, мы время от времени встречались в одном гостеприимном доме и за летучим столиком в писательском клубе непреднамеренно сходились, я бывал даже свидетелем его сердечных увлечений, в том числе и весьма серьезных, словом, ощущение, что все эти встречи постепенно перерастут в более короткое общение согревало меня. Но, повторяю, не случилось. По этому поводу я даже одно время, как в детстве, комплексовал. Тут надо признаться, что вообще-то я по свойству характера к дружбе со знаменитостями не стремлюсь. Бывали случаи, когда от нее даже уклонялся, не из гордыни, нет, а из нежелания ощущать себя милым, приятным, но все же младшим партнером. Дружба, невозможная на равных началах, меня не прельщает. Спасибо, как говорится, за доброе отношение и за ласку. Однако в случае с Битовым я готов был поступиться своей наивной принципиальностью. Считал ли, что достоин такого расположения? Скорее полагал его заслуженной наградой за все свои собственные сочинительские потуги и попытки, за верность литературе.

Однако судьбе, а точнее самому Андрею, такое дружеское сближение не было угодно, я не был ему достаточно интересен. Осознав это, относительно успокоился. Ведь с годами мы неизбежно перестаем страдать по поводу того, скажем, что приглянувшаяся нам женщина пренебрегает нами. Обидно, конечно, но не трагедия. Чем в этом смысле отличается не принятая мужская дружба?

Я не удивлялся, когда встречал Битова в обществе всесоюзно известных людей — Беллы Ахмадулиной, Михаила Жванецкого, Михаила Козакова; как сказано в одной нашумевшей пьесе, «молодые должны с молодыми…» Но я стал замечать, что в обыденной жизни Андрей Георгиевич предпочитает окружать себя людьми, чаще всего не склонными к умозрительным интеллектуальным интересам. Нет, не глупыми и, что называется, нахватанными, но всем видам творчества предпочитающим ресторанные кутежи, светскую, а точнее полусветскую, тусовку, публичные скандалы, чреватые милицейскими протоколами, и вообще образ жизни, не вполне совпадающий с постулатами закона. В классической русской литературе этот человеческий тип запечатлен под клеймом «площадного волокиты», «прожигателя жизни», современный международный жаргон предпочитает эффектный термин «плейбой», сам Битов с дружеской иронией именовал своих приятелей «плутами». Как бы сознавая их очевидную нравственную несостоятельность, не отягощая их снисходительно ни моральными, ни излишне духовными требованиями.

Я недоумевал: что он в них такого находит? Втайне подразумевая: такого, чего нет во мне. Хотя про себя отчасти догадывался и в конце концов нашел подтверждение своей догадке.

Рассуждая на чисто профессиональные темы, Андрей Георгиевич признался, что любит и предпочитает писателей, совершенно не похожих на него. Он даже выразился откровеннее: «умеющих нечто такое, чего не умею я». Выходит, что «плуты» и плейбои тоже обладали неким жизненным умением, некоей житейской хваткой, в которой Битов себе решительно отказывал и за отсутствие которой себя корил. Воспринимая этот тезис, я решаюсь продолжить его более прямолинейно: есть такое наблюдение, отмечающее, что всякую духовную и душевную переполненность неизбежно притягивает к себе пустота. Мне кажется, что в битовском случае этот негласный закон действовал неукоснительно. Замечательный прозаик, великий толкователь бытия, обладатель редкого дара выводить его непознанные формулы и законы, в будничной жизни иной раз тяготился этим постоянным напряжением ума и сердца, искал подходящей возможности отступиться от этой мучительной требовательности к собственному предназначению и позволить себе на время что-то вроде благодушной слабости. Вернее, благодушного этой слабости поощрения. Видимо, устать можно и от собственного дара, и от поклонения этому дару, и от своей общепризнанной миссии.

Иного объяснения битовского потворства окружению вроде бы недостойных его людей я не нахожу. С некоторой не совсем благородной подначкой отмечая, что многие из не похожих на него и отмеченных им писателей этой высокой оценки не оправдали. Непревзойденный мастер оказался не то чтобы чересчур благожелательным пророком, он, на мой взгляд, слишком большое значение придал непохожести. «Непохожесть» бывает не более плодотворной, нежели ученичество или подражательство.

Этим суждением я отчасти утешаю свое сожаление по поводу того, что Андрей Георгиевич не принял меня, выражаясь бабелевским языком, в «постояльцы своего сердца».

И все-таки несколько раз мне случилось, хоть и ненадолго, установить с Битовым какую-то, учитывая его питерскую природную сдержанность, московскую почти душевную короткость отношений. Однажды это случилось в ранние восьмидесятые. Андрей вдруг позвонил мне, что было большой редкостью, по весьма необычному поводу. Его юная тогда дочь Аня впервые прочла «Мастера и Маргариту», была очарована и, подобно тому, как москвичи ищут Петербург Достоевского, мечтала пройтись по булгаковской Москве. Профессиональных знатоков Булгакова в те годы было немного, и Андрей решил, что на эту роль я вполне гожусь, тем более что он в принципе признавал и чувствовал во мне природного москвича, что было приятно, хотя бы потому, что таких природных московских жителей в столице почти не осталось. Машина у Андрея была, вот мы втроем и совершили на ней ныне традиционное, а тогда импровизированное путешествие по местам незабвенного Михаила Афанасьевича. По Патриаршим прудам и окрестным переулкам, по Поварской, в те годы Воровского, где в трагическом доме высшего комсостава проживала некогда Маргарита, то есть Елена Сергеевна Шиловская, по Пироговке, где на первом этаже уцелевшего, к счастью, дома у супругов была первая своя квартира, по переулкам арбатским и пречистенским, от жилища Мастера до последней их квартиры в, увы, снесенном писательском доме, по всей этой заповедной Москве, ныне совершенно неотделимой от Мастера и его великого создателя.

Признаюсь, я испытывал прилив некоего особого московского патриотизма, ведь я показывал Москву коренным ленинградцам-петербуржцам, традиционно к столице скептически настроенным. К тому же я служил гидом не просто уроженцам невских берегов, а писателю, которого я про себя имел все основания считать питерским Мастером.

Завершили мы нашу непрофессиональную, но, смею надеяться, живую экскурсию в Доме журналиста. Естественно, за обедом, то есть за рюмкой и за давно мною чаемым не деловым, не приятельским, а по-настоящему дружеским разговором.

Другой случай краткого душевного тоже был связан с путешествием по Москве, на этот раз пешим и вполне деловым. Мы вместе оказались по каким-то делам на Неглинке в покосившемся особнячке русского ПЕН-центра, Андрей спешил на юбилейный вечер Михаила Жванецкого в Зал Чайковского и не знал, как туда побыстрее добраться. Машины у него в тот момент не было или он по соображениям здоровья перестал ее водить.

— Хочешь, провожу? — предложил я. − Самым коротким путем.

Подразумевался маршрут по переулкам, в точности повторяющим Бульварное кольцо, не слишком известный даже коренным москвичам.

От Цветного бульвара мы взошли по московским холмам до Каретного ряда, затем поднялись до Малой Дмитровки и в итоге еще одним переулком вышли прямо к подножью Зала Чайковского.

Андрей был явно доволен нашим внезапным походом. Он любил открывать для себя незнакомую Москву, попадая, по его выражению, из «одного ее кармана в другой». Под «карманами» имелись в виду чудом сохранившиеся старомосковские уголки.

В качестве их знатока, московского пешехода и «муравья», я, видимо, вырос в битовских глазах. Потому что вновь между нами завязалась непредсказуемая беседа с воспоминаниями и ассоциациями сердечного свойства, такая, во время которой как будто бы даже потерялся смысл нашего похода. Он превратился почти в самоценную душевнейшую прогулку.

Мы, однако, вовремя пришли к месту назначения. Я выполнил свою миссию почтительного провожатого, невольного экскурсовода. А может (хотелось надеяться), и верного друга, чему я больше никогда так и не получил подтверждения.

Дожив до преклонного возраста, я до сих пор иногда жалею, что так и не оказался с Андреем Георгиевичем Битовым по-настоящему близок. Не было мне написано на роду. Хотя, впрочем, может оно и к лучшему. Короткая дружба неизбежно упрощает отношения, вместе с пафосом отменяет и сокровенное трепетное почтение.

Ну, обрел бы я право утверждать, подобно известному персонажу, что с Битовым я «на дружеской ноге». Зато, чего доброго, утратил бы право считать дорогими, любимыми, лично мне предназначенными шедеврами и «Дверь», и «Пенелопу», и «Кавалера солдатского Георгия», и «Похороны доктора», и «Улетающего Монахова», и «Человека в пейзаже», и еще многие страницы и строки.

К тому же очевидная удаленность и отстраненность давали мне возможность объективно и всесторонне наблюдать человеческую и художественную личность Андрея Битова и постоянно открывать ее неведомые грани. Вот характерный случай.

В середине девяностых Михаил Сергеевич Горбачев выдвинул свою кандидатуру на пост президента России и, надо думать, по инициативе своих советников решил встретиться с ведущими писателями страны. В хибаре русского ПЕН-центра на правах главы его принимал Андрей Георгиевич Битов. Подозреваю, что ничего из сочинений этого известного прозаика Михаил Сергеевич не читал, целиком доверившись эрудиции своих консультантов. Что ж, надо отдать должное их компетентности. Такого Андрея Битова я никогда не видел. Трудно было поверить, что этот человек не занимал в СССР никаких руководящих должностей, не состоял в партии и вообще вел жизнь практически поднадзорного вольного художника. С бывшим главой империи он держался с естественным достоинством, совершенно на равных, избегая как излишней почтительности, так и классической интеллигентской заносчивости несколько диссидентского толка. Короче, как держава с державой. Уважая историческую роль своего собеседника и ни в чем не поступаясь своей собственной вечной миссией свободного русского писателя.

Когда теперь я вспоминаю тот день, на память приходит письмо Михаила Афанасьевича Булгакова Сталину. Других примеров совершенного благородства в общении художника с властью (неважно, настоящей или прошлой) я не знаю.

Что же касается чисто человеческих проявлений битовской натуры, то вот еще одно сугубо личное воспоминание. Однажды в изумительную пору июньских белых ночей я оказался на невских берегах. И вернувшись в Москву, признался Андрею с юношеской непосредственностью, что если бы был ленинградцем, никогда бы не стал жителем другого города. Битов посмотрел на меня с пониманием и укором…

Последние годы жизни он все чаще старался бывать в Петербурге.

В жизнь моего поколения Андрей Битов вошел интонацией.

Советская власть, к счастью, была довольно груба в определении антисоветчины и обратила внимание на Битова, только когда он поучаствовал в неподцензурном альманахе «Метро́поль».

Между тем интонация его была глубоко антисоветской, что само по себе, конечно, поразительно. Мало того, что явление интонации удивительно само по себе, так, оказывается, она еще может быть и вполне определенной.

У подавляющего большинства известных советских писателей, лауреатов и орденоносцев в книгах интонации не было. Точнее, была одна такая — общая, я бы сказал: общая, журналистская.

И вдруг — Битов. Казалось бы, едет писатель в Армению и пишет путевые заметки — ну и что? Или уж совсем невероятное: описывает мотогонки так, что невозможно оторваться. Как он это делает? Чему благодаря? А вот именно — интонации. Она всегда была грустно-раздумчива, иногда бросаясь, как к спасательному кругу, к иронии. Автор смотрел на мир печально и без суеты, умея сосредоточиться на всем — будь то крепости Армении, или движение колеса на спортивной трассе, или жизнь улетающего Малахова. Во многом, именно благодаря интонации, Андрей Битов вносил в свои произведения философию неспешной жизни русского интеллигента.

Окуджавинское «Каждый пишет как он дышит. Как он дышит — так и пишет, не стараясь угодить», — это абсолютно про Андрея Битова.

Он и сам был неспешный, раздумчивый человек, общаться с которым всегда было интересно. Битов был из тех собеседников, которые предпочитают не рассказывать истории, а высказывать мысли.

И когда мою телепрограмму «Ночной полет» в очередной раз закрыли на каком-то канале и Олег Добродеев принял нас на канале «Культура», вопроса о том, кто будет первым гостем, не возникало. Я хотел, чтобы первым гостем программы, которая будет выходить на любимом интеллигенцией канале, стал человек, являющийся для этой интеллигенции авторитетом безусловным. На самом деле таких и было и есть немного. Первым среди них был Битов.

Итак, «Ночной полет» начинает свое вещание на канале «Культура». Первый гость — знаменитый писатель, человек кристальной честности и абсолютно безупречной репутации Андрей Битов.

Этот прямой эфир я не забуду никогда…

Поначалу все шло замечательно, Битов отвечал на вопросы, как всегда, мудро и интересно. А потом я спросил что-то про роль интеллигенции в сегодняшнем мире.

Битов замер. Он смотрел на меня немигающим взглядом.

Я повторил вопрос.

Битов смотрел немигающим взглядом.

— Андрей Георгиевич, вам плохо?

Нет ответа. Прямой эфир. Время остановилось. Великий русский писатель сидел передо мной замерев, как в детской игре.

— Андрей Георгиевич, может быть, надо вызвать врача?

И тут Битов начал падать.

А надо сказать, что, по нашей просьбе, он принес на передачу стопку своих книг, и книги эти лежали на столике перед ним.

Падая, Битов уперся руками в книги. Взгляд его тут же просветлел, и, как ни в чем не бывало, писатель продолжил разговор.

Конечно, можно увидеть в этом символ или метафору: писатель опирается о собственные книги и возвращается в реальность. Но так было на самом деле: не символически, не метафорически — реально.

А на следующий день Битов позвонил мне домой с вопросом:

— Что со мной было?

Оказывается, его супруга, находясь в Петербурге и увидев эфир по телевизору, примчалась в Москву.

Битов не помнил ничего. Его только удивило, что после программы к нему подходили работники телевидения и спрашивали, как он себя чувствует. Андрей Георгиевич решил, что у нас просто очень интеллигентные работники…

У меня — плохо с датами, но этот эфир случился задолго до его ухода. Какой же надо было обладать волей, чтобы в таком состоянии продолжать жить, работать, участвовать в общественной жизни, встречаться с людьми, давать интервью.

Это была, конечно, не первая и, к счастью, не последняя наша встреча с Андреем Георгиевичем. В нем как в собеседнике меня всегда поражали два качества.

Во-первых, он был неизменно доброжелателен. Другой питерский гений, Дмитрий Сергеевич Лихачев, когда-то сказал мне, что интеллигент — это человек, который каждым своим словом, каждым своим поступком имеет в виду находящихся рядом людей. Битов был таким интеллигентом.

И во-вторых, он любил говорить парадоксально. Иногда мне кажется, что по-другому просто не умел. Парадоксально говорил потому, что так мыслил. И жил. Ведь это он вместе с Резо Габриадзе придумал поставить памятник зайцу, который перебежал дорогу Пушкину, когда тот ехал к декабристам, и тем самым продлил жизнь великому поэту.

Битов был человеком, для которого литература и жизнь являлись синонимами. Он говорил, мыслил и жил как писатель.

Своей интонацией, своей философией жизни он как бы «вакцинировал» несколько поколений российских читателей-интеллигентов.

Битов был писателем для интеллигенции, то есть он изначально писал для тех, кого мало. Но его книги участвовали в формировании людей.

Может быть, это и называется служение?

Впервые мне довелось пообщаться с Андреем Битовым на книжной ярмарке в Хельсинки в 2015 году. Общение, правда, вышло весьма коротким. Мы с писателями Евгением Антиповым и Алексеем Ахматовым приехали на ярмарку самотеком и пытались проникнуть в гостиницу, где размещались наши друзья, более привилегированные и официально званые авторы. Друзья не брали трубку; жили они на седьмом этаже, а лифт соглашался ехать, только если к панели управления прикладывалась карточка гостя. Мы болтались возле входа в гостиницу, пока Антипов не заметил Битова, притулившегося с сигаретой на скамеечке: «Андрей Георгиевич, и вы тут? Ну как вам ярмарка?» — «Народа очень много», — откликнулся Битов и стал охотно рассказывать, кто приехал и на чьих выступлениях он успел побывать. Манера его разговора — рассудочная, с короткими и неслучайными паузами, со взглядом, то погруженным в себя, то выстреливающим в собеседника, с хрипловатым выразительным голосом — заворожила меня с первой же минуты. Слова, которые он извлекал из себя (иногда — выкидывал), были весомыми, обладали энергией; он словно выискивал их в каком-то шаре, который внимательно осматривал изнутри; шар казался бездонным и притягивал.

Затем он пригубил с нами коньяк из фляжки и помог подняться на седьмой этаж и найти друзей. Ни в малейшем его слове или жесте не проскальзывало ни капли снобизма. Представить себе, что этот человек говорит о себе «я великий русский писатель», как иногда слышишь от какого-нибудь, пусть и значимого, деятеля, было невозможно.

Так я попала под обаяние Битова и искала возможность взять у него интервью. Через пару лет я занялась историей альманаха «Молодой Ленинград», в котором дебютировал Андрей Георгиевич. Уже был повод встретиться. А кроме того, альманах «Молодой Петербург», считающий себя преемником советского издания, ежегодно проводил свою премию. Там, в числе прочих, была номинация «Легенда», которая как раз подошла бы зачинателю российского постмодернизма. Я поговорила с устроителями премии и набрала его номер. «Ну куда мне еще премию, — ответил Битов. — Однако если наградят Киру Михайловну Успенскую, моего любимого редактора, которая работала в „Молодом Ленинграде“ и в издательстве „Советский писатель“, обещаю приехать на мероприятие».

Кире Михайловне было под девяносто, она едва передвигалась, но фонтанировала энергией. У нее в гостях я часа четыре слушала увлекательнейшие истории из жизни советских писателей. Увы, перед публикацией она провела жесточайшую цензуру, разрешив взять для печати лишь крохотную часть рассказов.

Я с нетерпением ждала церемонии награждения. За месяц позвонила Андрею Георгиевичу: «Приедете?» — «Непременно», — подтвердил он. За пару дней набрала опять: «Так мы вас ждем?» — «Конечно, — сказал Битов. — Напомните только адрес. Большая Никитская, а дом?» — «Что вы, — похолодело у меня внутри. — Звенигородская, 22. Это Петербург!» — «Вот как? — удивился Битов. — Я был уверен, что все проходит в Москве!» — «Но в Москву мы точно не довезем Киру Михайловну», — запаниковала я. «Хорошо, я приеду. Но только, пожалуйста, пришлите мне человека, который поможет добраться до вокзала».

Я стала срочно заказывать билеты и трясти друзей, которые смогли бы подвезти Битова. Как назло, все были заняты, но в последний момент человек нашелся. Я выдохнула, но, как оказалось, преждевременно. Хотя, вроде бы, что могло случиться? Битов в Москве живет рядом с Ленинградским вокзалом, а в Петербурге — рядом с Московским. Там его отправляет надежный товарищ, тут — встречает семья. Тем более, что знакомый добрался к Андрею Георгиевичу часа за полтора до отхода поезда.

Однако наступила полночь, а я не могла дозвониться ни до Битова, ни до знакомого. Паника рисовала жуткие картины — сердечный приступ, авария по дороге… Наконец получаю эсэмэс: «Опоздали на поезд». Оказалось, что знакомый, попав в гости к известному прозаику (да еще прихватив с собой друга), погрузился с ним в увлекательную беседу, — я совершенно забыла, как общение с Битовым затягивает. В итоге поезд помахал хвостиком, а в кассу выстроилась огромная очередь… И уже глубокой ночью Битов чудом уезжает, только прибывает теперь на Ладожский вокзал, который расположен очень далеко от его дома.

Не доверяя больше такси и знакомым, за ним отправился лично организатор премии. «Столько людей мной занимается, а что в итоге? — сказал ему Битов. — Я у вас как дитя у семи нянек…»

Он все-таки попал на церемонию. Обнимал Киру Михайловну (они не виделись лет тридцать) и осторожно вместе с ней поднимался на второй этаж в фуршетный зал. Это был его первый (и, как оказалось, единственный) визит в Дом писателя (относительно новый, выделенный при Матвиенко литераторам дворовый флигель с низенькими потолками и блестящим, кафельным, словно в общественном туалете, полом). Оглядел его печально: «Да, это не тот дворец, что был на Воинова…» Потом мы еще несколько раз созванивались; он вспоминал о детстве, о блокаде. Не доверяя иногда своей памяти: «Ехали по замерзшей Ладоге, началась бомбежка, и машина рядом с нами ушла под лед… Бомбежка была — точно, а вот машина, погрузившаяся в воду, — не уверен; может быть, в моей голове на реальные события наложились кадры из документальных фильмов, которые я смотрел позже…»

О своем литературном дебюте тоже рассказал, приятно удивившись тому, что альманах, в котором он начал публиковаться, его ровесник («Молодой Ленинград» появился на свет в 1937 году): «Первый рассказ у меня был напечатан в „Смене“, но об этом говорить не буду. Все-таки я считаю, что мой настоящий литературный дебют состоялся в „Молодом Ленинграде“. В 1960-м я подготовил для альманаха три рассказа — „Фиг“, „Иностранный язык“ и „Бабушкина пиала“ — и уехал в экспедицию, в Среднюю Азию. В это же время редактор „Советского писателя“ Кира Михайловна Успенская тоже ушла в отпуск. И редактуру взял на себя совершенно другой, неизвестный мне человек. Когда я вернулся из экспедиции, то держал первую верстку в руках. Я помню это чувство: запах типографской краски и неуверенное волнение. Но когда я прочитал свои тексты, то заплакал. Велась очередная кампания по очистке русского языка от грубых выражений, и редактор произвел ее по полной. В рассказе „Фиг“ фраза „здесь чем-то воняет“ была заменена на „здесь пахнет щами“; „красивая ты, баба, но дура“ на „красивая ты, Маша, но неумна“, и так далее. Все это возмутительно ломало язык и стиль даже на том скромном уровне, на котором были написаны рассказы. Вот тогда, я помню, было все одновременно: и радость, и скорбь.

Однако за эти рассказы мне заплатили баснословный гонорар. Искалечили их, но сказали — „зато мы оплатим аккордно“, то есть за каждый рассказ как за печатный лист. И я получил четыре с половиной тысячи — еще таких больших, сталинских — рублей. С этого гонорара я купил жене шубу, себе радиолу, костюм и еще долго мы на них жили. Это были другие деньги и другие возможности. Так что все у нас тогда было диалектично. С одной стороны плохо, с другой стороны — замечательно.

Потом вернулась Кира Михайловна, и мы закрепились друг за другом как автор и редактор на долгие годы. Она работала и над первой моей книгой „Большой шар“, и над второй „Такое долгое детство“, и потом над романом „Пушкинский дом“, который тоже создавался по договору с „Советским писателем“. Хотя я знал, что роман не напечатают, но тем не менее он писался с получением аванса, поэтому я должен был его отрабатывать и соблюдать „дедлайн“, и это мне помогло роман закончить. В конце концов в 1971 году он был сдан и, естественно, не опубликован. Но сама Кира Михайловна как была, так и осталась для меня ангелом-хранителем на все это время. Самое поразительное, что возникла даже преемственность поколений, потому что если она издала мою первую советскую книгу, то ее дочь Анна Успенская, тоже ставшая редактором, издала мою последнюю советскую книгу.

Параллельно я печатался в других журналах, в той же „Звезде“, но если бы не база „Молодого Ленинграда“ и не занятия в литобъединении при издательстве „Советский писатель“, то у меня бы, наверное, первая книга не удалась. Одно время я даже был старостой ЛИТО, но роль начальника мне никогда не подходила. Потом меня сменил Валерий Попов. Я его и принимал в ЛИТО, кстати. Для меня он был молодым автором, хотя разница в возрасте у нас всего два с половиной года. Но разница тогда проходила по войне: кто как ее помнил, так она и проходила. Значит, поскольку я помню войну с первого дня, Попов помнит, наверное, уже ее завершение…

В ЛИТО мы, конечно, все дружили. Все друг с другом выпивали. Многие друг друга перелюбили. Я, кого мог, перетаскивал к нам в „Советский писатель“…

Я думаю, мы все прежде всего были хорошими читателями. А нечем было заниматься, кроме того как читать. Не было ни Интернета, ни телевизора, никаких мультимедиа. Я очень любил классическую литературу и даже какое-то время считал, что русская литература кончилась в 1917 году. Сейчас я думаю, что советская литература вполне богата.

Были великие прозаики, но о них я узнал намного позже, чем начинал писать. Так, я намного позже узнал и оценил Зощенко и Платонова. Я писал, не ориентируясь на какие-то авторитеты. Они, наверное, не так уж и важны. Вот Голявкин, например, совершенно не знал о своих предшественниках обэриутах. Просто бывают открытия, которые совершаются второй раз. Его абсурд родился от самобытности собственной личности.

В то время мои познания о литературе расширяли Михаил Слонимский и Геннадий Гор, которые давали мне редкие книги. В чем-то просвещал Михаил Леонидович Лозинский. Но того „шестидесятничества“, с которым сейчас уже все надоели, в Ленинграде не было. У нас „шестидесятничество“ только в том, что мы на шестидесятой параллели, не более того. У нас был обком, который старался перевыполнить идеологический план. И были люди из старшего поколения, которые пережили зону, войну, блокаду. Они были более интеллигентные, более образованные, чем мы, молодежь, чуть-чуть больше зарабатывали, следовательно, могли поставить бутылку, принять нас и пообщаться. Вот это тоже было какое-то устное просвещение».

Непросто говорить о восхищении Андреем Битовым, потому что он заслуживает этого в высшей степени. Когда-то я прочитал такие слова о Гансе Мемлинге в книге Эжена Фромантена. Он сказал, что все слова так затасканы со времен фламандского живописца, что ими уже нельзя выразить прелесть того, что он делал. То же самое следует сказать об Андрее Битове. Андрей Битов писал виртуозные эссе, будь то об актерах Мариинского театра, танцовщиках или о труде писателя, сидящего в кабинете. И даже в тех случаях, когда понятно, что он уже не в силах выложиться по полной программе, даже немного отмахивается от задачи, − нет времени или прямой идеи, даже эти небрежные заметки поражают — настолько они точны, совершенны, настолько они раскрывают суть вопроса.

Конечно, я не говорю о серьезных книгах Битова — «Метаморфозе», «Кавказском пленнике», «Пушкинском доме» − и его любви к Пушкину… Она очень много говорит о писателе, исчерпывающе его характеризует. Все-таки великий человек тянется к другому великому.

Расскажу причудливую историю. Как-то мы ехали с Битовым из Петербурга в Москву в железнодорожном вагоне в «Стреле», тогда еще «Сапсана» не было. Всю ночь мы не спали, безумно перевозбудившись от взаимно сказанного. Продолжали выпивать и философствовать. Философствовал Битов изумительно. И, приехав в Москву, пошли к нему домой, он жил напротив Ленинградского вокзала на Красносельской улице. С единственной задачей — выпить пива, чтобы полегчало. Навязчивая идея была уже.

Когда вошли в квартиру, меня осенило: понял, что забыл рукопись сценария в вагоне. Едва переступив порог, я сказал: «Андрей, со мной случилась ужасная вещь, мы… я… забыли рукопись такую уникальную». И это трагедия, потому что она в одном экземпляре, негде взять оригинал. В общем, некогда есть и пить, надо бежать на вокзал, попытаться как-то ее найти. И тут сказал Андрей совершенно поразившую меня фразу: «Я пойду с тобой». И мы пошли на вокзал. Конечно, «Красную стрелу» куда-то отогнали. Расспросили служащих, они сказали, садитесь на электричку, через остановку она на путях стоит. Мне казалось, мы едем бесконечно долго, нервы были на пределе. Вышли на каком-то непонятном полустанке. Зады вокзальной жизни: бесконечные поезда, стоявшие на запасных путях. Шли по каким-то буеракам, кочкам, стрелкам, шпалам, железкам каким-то, ныряли под вагоны, в общем, проделали немыслимый путь со смутной надеждой найти «Красную стрелу». Битов подвижнически вел себя. Я тоже, но я от отчаяния, а он из солидарности. И вдруг темно-бурого, кирпичного цвета «Стрела» стоит на десятом пути. Прошли вдоль состава, в какой-то момент я понял, что вот это и есть наш вагон, потому что номер совпадал. Все было задраено. Тем не менее я взял кирпич, постучал в днище вагона. И вдруг проводница, улыбающаяся проводница, с которой мы ехали вместе, открыла нам дверь. Она стояла очень высоко, на подножке, непривычно это выглядит, когда не видишь перрона и стоишь на земле. Сказал ей о своей просьбе. И вдруг она приносит эту рукопись. Счастью моему не было предела. Я сказал: «Битов, спасибо, ты сегодня героически вел себя… Пойдем куда-нибудь выпьем».

Мы вышли на перрон, а там какая-то странная пивная, она была сине-зеленого цвета. Даже если вы не художники, вы оцените: янтарного цвета пиво и сине-зеленый интерьер зала. Дивной красоты сочетание и, можно сказать, целый натюрморт. Выпили по две кружки божественного янтарного пива, вышли в город. Оказалось, мы всего лишь на площади Рижского вокзала. То есть мы уехали очень недалеко, но мера приключения было так сильна, что мы забыли все на свете от счастья, стали вычислять, куда бы нам пойти дальше, нашли эту цель и уже ей следовали.

У меня очень много таких историй, но расскажу еще одну. Как-то Андрей пригласил нас с Беллой на передачу «Линия жизни». Сказал: «В семь часов приедет машина, будьте готовы. Это необходимо сделать». И мы ждем: семь, проходит полчаса, близится к восьми — никакой машины нет. Девятый час. Белла советует позвонить, узнать, может быть, что-то произошло. Говорю: «Не буду я звонить, это его просьба, почему же я буду звонить-то? Он просил». Девять часов. Я звоню все-таки — и вдруг он оказывается дома. Я говорю: «Андрей, что случилось? Ты дома? Мы же с семи часов тебя ждем. Где ты?» Он говорит: «За мной тоже не пришла машина». — «Ну, и как же быть?» Он сказал такую великую фразу, очень его характеризующую: «Может быть, рассосется как-нибудь?» Оставляю вам решить эту загадку. Я просто старался передать обаяние и очарование Битова, еще раз его вспоминая.

Литературная обработка текста Дарьи Ефремовой.

Я познакомилась с Андреем Битовым, когда мне было шестнадцать лет, и мы дружили до самой его смерти. Нас связывают многие мистические и чудесные истории, приключения и путешествия, о чем можно написать целую книгу: собственно, он отчасти ее и написал. Я имею в виду «Человек в пейзаже», где персонажи изменены и заретушированы, но разговоры и пейзажи узнаваемы. Это когда мы с ним отправились на его машине в село Лыково Владимирской области вместе с архимандритом Зиноном, знаменитым иконописцем, и моим мужем.

В зените нашей дружбы мы пустились в плавание по волнам Черного и Средиземного морей, по проливам Босфор и Дарданеллы в Константинополь, Хайфу, Александрию и Афины. (И хотя нас туда отправил «Новый мир», Андрею больше нравилось говорить о высших силах). Там, в Афинах, сойдя с корабля, мы нашли уединенное кафе, устроились там на солнышке и выпили по стаканчику красного вина за очередным разговором о предметах неописуемых и уводящих в трансцендентные дали. А меж тем, оглядевшись вокруг, отметили, что все, окружающее нас здесь, очень напоминает Грузию, где мы вместе бывали еще в восьмидесятых годах. И запахи, и цвет, и свет, и растения, и даже пробежавшая мимо кошка. И, собственно, куда бы мы ни отправлялись, все наше остается при нас. И даже то, что внезапно набежали тучи и грянула гроза…

Это стихотворение, написанное тогда же, на корабле, очень, на самом деле, реалистическое. Тебе, дорогой Андрей!

Году в 2005-м я впервые попал на книжную ярмарку. Меня взяли. В Польшу, в Варшаву. Ярмарка называлась «Россия. Открываем заново». Так познается цикличность истории.

Хорошая знакомая из литературных кругов поучала нас, молодых и неопытных писателей: «Никого из мэтров не бойтесь. Они такие же люди, как вы. Опасайтесь лишь дам. Те злопамятны».

Но как было не бояться? В обстановке роскошного книжного праздника вальяжно бродили знаменитости. Вот того я читал еще в детстве. А этого видел по телевизору. Другой же, милостиво заговоривший с тобой за обедом и внешне не опознанный, вообще оказался лауреатом и дипломантом.

Над всем этим витала власть «толстых» литературных журналов и их редакторов, которые вообще казались полубогами.

— Дима, — обратился ко мне как-то Сергей Иванович Чупринин, колоритно выпуская густой клуб дыма из небрежно опущенного уголка властного рта, − а почему вы не печатаетесь в «Знамени»?

— Я посылал несколько рассказов, — дрожащим голосом ответил я, — по рекомендации вашего автора Ильи Кочергина.

— И что? — заинтересовался Сергей Иванович.

— Мне пришел ответ. Неприятный зеленоватый конверт с серой бумажкой внутри. Там было напечатано: «Молодой человек! У нас очередь из гораздо более талантливых авторов, чем Вы. Редактор такая-то».

— Ну и что? — удивился Чупринин. — Какой нынче автор нежный пошел. Присылайте снова. Присылайте!

Окрыленный чудесными перспективами, я побежал на свое первое в жизни выступление. Тема круглого стола была какой-то общей и не очень

интересной. Ораторы тем не менее блистали, а я мучительно думал, что бы такого пронзительного сказать, и вдруг заметил среди слушателей в первом ряду самого Битова. Его «Пушкинским домом» зачитывался пару лет назад и был под сильным воздействием до сих пор. Отваги присутствие великого (а теперь уже можно так говорить) мне не прибавило, и когда подошла очередь выступать, стал мучительно мямлить что-то о судьбах русской литературы. Послушав меня немного, Битов деликатно зевнул, прикрыв рот ладошкой, поднялся и вышел из зала.

День выдался многотрудный…

Зато на следующее утро я нос к носу столкнулся в столовой с Андреем Георгиевичем в сопровождении Ирины Барметовой. «А это наш новый молодой автор. Очень талантливый. Познакомьтесь», — защебетала она. Битов внимательно глянул, пожал мою враз вспотевшую руку и даже взял случайно оказавшуюся у меня в руках первую книжку «Муха в янтаре», которой я очень гордился и повсюду таскал с собой. «Подпишите, подпишите!» — подсказала Ирина. Так появился мой первый в жизни автограф.

Я внимательно проследил за удаляющейся парой. В памяти был рассказ нашего карельского поэта Димы Вересова о последнем совещании молодых писателей Советского Союза. Он рассказывал, как важно по Колонному залу шел Сергей Михалков. К нему стайками подбегали молодые писатели и дарили свои книжки. Стопка их в руках главного поэта страны стремительно росла, и проходя мимо урны, он сбрасывал ее внутрь. К следующей урне стопка в руках вновь вырастала…

Битов же скрылся за дверями, не выпустив из рук моей книжки. Задышалось легко.

А потом праздники кончились. Жизнь провинциального писателя нелегка. Тебя ненавидит местная культурная элита за то, что ты печатаешься в Москве. Тебя не понимают москвичи, потому что твой хлеб слишком тяжел для их понимания. Редкие праздники публикаций и тяжелое болото вокруг. Которое хоть как-то нужно шевелить, потому что иначе нельзя. Ты заранее знаешь, что круги на воде от брошенных тобой булыжников затихнут очень скоро, но если ты не будешь их бросать, то вообще не будет кругов. А внутри тебя — ярость текста и знание, вернее пока догадка о том, что было забыто, брошено, пройдено, о людях, страдавших и пропавших без следа, о ранах, затянутых вечно живущей и прощающей все природой, о зверях и о любви. И ты едешь посреди всего этого зимой на старенькой машине, рулишь потихоньку среди пробок и сугробов, и раздается телефонный звонок. Ты берешь трубку, и голос в ней говорит: «Это Андрей Битов. Вы получаете Новую Пушкинскую премию». Нога сама нажала на тормоз, вокруг загудели клаксонами недовольные автомобилисты…

Потом, позже, после продолжительного знакомства мне рассказали новые друзья, как непросто далась мне эта премия. Как входящие в близкий к жюри круг выдвигали свои достойные по разным человеческим качествам кандидатуры, спорили и ссорились. И только Битов, который, оказывается, прочитал мою книжку после краткого знакомства в Польше, говорил, что премия должна даваться только за текст, ни за что более. Хорошо, что у него было право решающего голоса. И горжусь его словами, сказанными на церемонии: «Почему Новиков? Все очень просто — он умеет писать».

Сама церемония прошла для меня как в тумане. Кружение новых незнакомых лиц, какие-то поздравления, порой не очень искренние, большой букет, который нужно было куда-то пристроить. Сам Андрей Георгиевич, который ловко тренировал меня в испытании широкой гаммы чувств, когда быстро проходил мимо, отводя глаза, каждый раз, когда я набирал в грудь воздуха, чтобы поздороваться. А потом радостно говорил обо мне на пресс-конференции. Хорошо запомнился лишь момент, когда охрана не пропускала в музей человека в очках, который пытался пронести несколько пачек книг. «Вас нет в списках», − говорили они ему, отталкивая от двери ладонями. Как оказалось, это был спонсор премии Александр Жуков.

Несколько дней после прошли в легком бреду. Я жил в огромном номере гостиницы «Пекин», который тоже оплачивала премия. Номер был настолько большим, что там легко поместились несколько молодых писателей — Дима Горчев, Ира Мамаева и Захар Прилепин, которых я позвал туда, чтобы праздновать. Обедать мы ходили по очереди по моей карточке, остальное в больших количествах приносилось из частых и непродолжительных вылазок в город. Это было радостное время, когда казалось, что в литературе все — друзья, а слова Битова, что премии должны даваться только за тексты, были важными и единственно возможными.

Вдохновленный своей новой красотой, я начал бурную окололитературную деятельность в Петрозаводске. Вместе с нашим карельским мэтром, поэтом Маратом Тарасовым удалось заручиться моральной и материальной поддержкой ректора университета Виктора Николаевича Васильева и директора кондопожского бумкомбината Виталия Александровича Федермейссера, который сам писал неплохие стихи. Так организовались литературные «Университетские встречи», которые продолжались около семи лет. За это время удалось пригласить в Карелию с выступлениями лучших писателей России. Просто перечислю имена: Фазиль Искандер, Владимир Маканин, Евгений Евтушенко, Александр Кушнер, Олег Чухонцев, Римма Казакова, Игорь Шайтанов, Андрей Волос, Павел Басинский, Алексей Варламов. Общение с этими могучими стариками и мужчинами среднего возраста было радостным, интересным, полезным. Полные залы восторженных читателей собирались в Петрозаводске и Кондопоге.

Одним из первых мы пригласили Андрея Битова. Он приехал вместе с Катей Варкан, писательницей и куратором Новой Пушкинской премии. Сразу начал радовать своими парадоксальными шутками, свободой поведения, мудростью выступлений. На официальный прием у главы Республики Битов пришел в мятом парусиновом пиджачке и художественно выделялся среди галстуков и строгих костюмов. Я сразу завел себе такой же пиджачок. На выступлении в университете заворожил студентов и преподавателей извилистым, словно у вальдшнепа, полетом мысли, не допускающим даже возможности встречного выстрела. После, за ужином, сказал хорошо возбужденному и витающему в эмпиреях Марату Тарасову: «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали…» И тот сразу вспомнил, что забыл передать ему конверт с гонораром. А потом, когда мы заехали в деревню, где я начинал строить свой дом, подарил совершенно случайно оказавшуюся у него книжку «Дачная местность». Автограф написал такой: «Дмитрию Новикову от молодого (26 лет) автора в тему…»

Последним пунктом визита был Валаам. Мы пришли туда утром на «комете», сходили в храм, погуляли по острову. На обед нас пригласил главный трапезничий монастыря отец Мефодий. Родом он был из Черногории, по-русски говорил очень хорошо, но шепотом несколько раз переспросил меня, в чем значение и величие Битова для русской литературы. Прием был очень скромный — коньяк, вино, сухофрукты. Дежурные вопросы и улыбки. Андрей Георгиевич посмотрел на все это и говорит:

— А можно я прочитаю свое стихотворение про Сретение?

— Конечно, Андрей Георгиевич, — милостиво разрешил отец Мефодий.

Битов поднялся и прочитал.

Отец Мефодий очень возбудился:

— Друзья, сейчас вы полчасика погуляете, а мы накроем столы. Будем общаться, обедать, выпивать, спорить! Мы обязательно должны продолжить общение!

— Но у нас обратная «комета» через полчаса, — Битов поглядел хитро.

— Ничего, у нас для вас есть патриарший катер!!!

Мы летели на катере над вечерней летней Ладогой. Все молчали. Каждый думал о своем, а может быть об общем — такая уж вокруг царила красота белой северной ночи. Один лишь я, отягощенный мечтами о написании романа, корыстно размышлял над вырванным у Битова ответом на вопрос, как он перешел от рассказов к роману. «А никак, — ответил Андрей Георгиевич, — просто стал длиннее писать».

Сейчас, когда его уже нет, задумаешься иногда, где, у кого найти так необходимые современной литературе битовские качества — свободу и честь? И не находишь порой. И отчаиваешься. А потом додумаешься до того, что и не нужно ни у кого искать. Потому что сам Битов никуда не уходил…

Он родился в Ленинграде, в приснопамятном 37-м году. Успел пожить в осажденном городе, был блокадником. Окончил Горный институт, но первые опубликованные рассказы привлекли внимание известной ленинградской писательницы Веры Федоровны Пановой. Высшие литературные курсы в Москве сделали его одним из многих советских людей, метавшихся между двумя столицами.

…Никто так точно не описал моей первой несчастной влюбленности, как он.

Это были его «Дни человека». Потом я прочитал едва ли не все, что он написал: «Пушкинский дом», «Уроки Армении», «Улетающий Монахов», «Семь путешествий»… Ставлю многоточие, потому что любой его текст − кладезь мудрости, пример высочайшей требовательности к себе как писателю. Не побоюсь громких слов, назвав его классиком современной русской литературы… О многом говорит присужденная ему в девяностые годы ушедшего века Пушкинская премия…

Помню, как пригласил его на литературное объединение «Магистраль», руководимое поэтом Григорием Михайловичем Левиным. На следующем после визита Андрея занятии Григорий Михайлович сказал: «Со временем на этом здании (то был, к слову сказать, ЦДКЖ — Центральный дом культуры железнодорожников) будет висеть мемориальная доска в честь Андрея Георгиевича Битова». Дай-то Бог!

Андрей был настоящий ленинградец: мягкий, обходительный, интеллигентнейший человек. Он гордился тем, что родился в день основания родного города.

Последний раз я слышал его прекрасный голос в мае сего года, когда по телефону поздравил его с днем рождения. Увы, тот день рождения оказался последним…

А познакомились мы в Москве, в ЦДЛ. Познакомил нас Василий Павлович Аксенов, мы стояли уже втроем, Андрей что-то увлеченно рассказывал собеседнику.

— Не может быть! — усомнился в чем-то Аксенов. Андрей завел большой палец правой руки за передние зубы и поклялся:

— Гад буду!

Произнес он, конечно, совсем другое слово, которое я привести здесь не могу… Наверное, продолжению нашего знакомства во многом способствовало то, что в Москве мы были едва ли не соседями: Андрей жил у метро «Беляево», я — на «Академической».

Потом Андрей получил небольшую квартиру у метро «Красносельская», на Краснопрудной улице. Я немного помог ему при переезде: тянул телефонный провод из одной комнаты в другую. Чуть позднее в эту квартиру из Ленинграда переехала мама Андрея − Ольга Алексеевна.

Захожу как-то к нему, он лежит на диване, что-то читает. В ответ на мой вопрос: «Что читаешь, Андрей?» — последовал ответ: «Александра Сергеевича».

Было бы банальностью сказать, что Пушкин был любимым писателем Андрея. Это ясно и так: самый знаменитый его роман назывался «Пушкинский дом», а толстенный том произведений Пушкина с предисловием Битова носит название «Предположение жить». Едва ли не все пушкиноведы в один голос твердили, что Пушкин-де к концу 1836 года исписался, посему исподволь искал смерти. Андрей восстал против всех специалистов по Пушкину и назвал том его избранного, повторюсь,

«Предположение жить».

Что еще запомнилось из общения с ним? Идем мы как-то по Профсоюзной улице, направляясь к станции метро «Академическая», говорим о том о сем. Вдруг Андрей начинает читать стихи:

Я не знал этого четверостишия, спросил Андрея об авторе.

— Иван Тхоржевский, — был его ответ.

Как-то в Нью-Йорк приехал Андрей Вознесенский, я брал у него интервью.

Вопрос — ответ, вопрос — ответ, обычное дело. По окончании интервью Андрей вдруг спрашивает меня:

— Ты взял много интервью. Кто из собеседников показался тебе самым умным?

— Андрей Битов, — не задумываясь, выпалил я.

— А я как же? — по-детски наивно спрашивает Вознесенский.

И я весьма неуклюже начинаю выруливать из своей бестолковой бестактности… Да так, мне помнится, как следует и не вырулил…

Тексты Андрея можно разобрать на цитаты. Навскидку приведу одну из них:

«Армия − шанс провинциала».

Будучи великолепным стилистом, прозаиком, он иногда говорил о себе: «Я пишу про заек!»

И добился того, чтобы в Пушкинских Горах был поставлен памятник зайцу, перебежавшему дорогу Пушкину, когда Александр Сергеевич собрался из Михайловского в Петербург, чтобы стать на Сенатской площади в ряды мятежников-декабристов.

И по его же идее в северной столице был поставлен памятник… Чижику-Пыжику.

Андрея Битова я видел в предпоследний раз в январе 2016-го на парижском Книжном салоне. Он был явно измотан физически, но дух его был, как прежде, неукротим. В любом дуэте, и даже трио, и даже в квартете он непременно становился в конце концов не только главным, а просто — единственным, яростно «изничтожая» соперников. Можно вспомнить самое многолюдное и бурное действо — круглый стол «Контуры будущего». В соперниках Битова были неслабые «бойцы», ярко зарекомендовавшие себя до этого: известный швейцарский журналист Ги Меттан и французский писатель и политик, бывший депутат, Жан Блю. Жан Блю назвал себя «советником Кремля» и рассказал о своей книге «Путин», переведенной на русский язык.

Выступление Андрея можно назвать театром одного актера. Долго, сколько хотел, одним лишь взглядом прекращая «разговорчики в зале» и президиуме, он рассказывал о своем многолетнем, главном труде «Империя в четырех измерениях», представляющем собрание текстов, написанных в определенной внутренней связи. Эти книги переводились на французский язык в разной последовательности… Еще в 1960 году, по словам Битова, он подумал: хорошо бы начать такую книгу, которую я буду писать всю свою жизнь. Кончишься ты — кончится и книга. Только чтобы все это было правдой. А какую правду может сказать человек? Только ту, которую он сам знает.

К восторгу зала он назвал себя закоренелым антисоветчиком, но тут же, припугнув чрезмерно раздухарившихся, назвал себя «оголтелым империалистом», сторонником мощного государства. В общем — публику постоянно кидало в этом шторме то влево, то вправо. По его словам, он последние пятнадцать лет пишет книгу о том, что было советского — в русском, а русского — в советском (на этом месте известный французский славист Ренэ Герра, посвятивший свое творчество русской эмиграции, возмущенно зацокал языком). Андрей Битов признался, что пока не может понять, сколько чего — в чем, но надеется успеть разобраться в конечном итоге.

«Не проблема писать лучше других, потому что все пишут плохо. Проблема в том, чтобы не писать хуже себя, — тогда каждая секунда становится твоей. Это и есть тайна текста. Начинается все с точки, потом — буква, потом — слово…» — он говорил столько, сколько хотел…

…Только сейчас я поняла, что дебют Битова в свое время прозевала; его книжка «Большой шар» в 1963 году не попала мне в руки. И только в 1968-м моя близкая приятельница-однокашница Анна Фрумкина (впоследствии не раз выступавшая в печати по другим поводам) передала мне, видимо, купленную ею книгу рассказов «Аптекарский остров» с многозначительным возгласом: «Смотри!» Да, там уже были сплошные шедевры: «Большой шар», «Бабушкина пиала», «Дверь», послужившая началом романа-пунктира о Монахове, и, главное, дивный рассказ, давший название сборнику и впоследствии издававшийся под титлом «Но-га». Тогда, в той обстановке, мне было важно и то, что передо мной оказался не советский (в духе шестидесятничества), не антисоветский, а совершенно внесоветский писатель. Я не сразу осознала это разительное впечатление; помог умница-«маргинал» Сергей Чудаков, заметивший мне, что у Битова социальные роли вторичны по сравнению с оголенно-экзистенциальными: мальчик, женщина, отец, сын и т. п. Сегодняшним поколениям не понять уже, как это было ново и дерзко, пуще всякого диссидентства.

С тех пор я «запала» на писателя Битова и, в роли литературного критика, кажется, не пропускала случая отозваться на каждую его творческую инициативу. Он стал моим главным «поколенческим» автором, по которому я сверяла часы собственного умонастроения. (Сейчас определенно уверилась, что Битов — крупнейший и важнейший новый прозаик второй полвины минувшего века.) Роман «Пушкинский дом», который стал для меня, должно быть, тем же, чем для сомышленников Лермонтова «Герой нашего времени», я прочитала еще в «самиздате» и в первой большой статье об Андрее вынуждена была давать аттестации его персонажам, утаивая, откуда они вообще взялись. (Это было еще до гонений на писателя за участие в «Метрополе», помянутых им в «Ожидании обезьян». В разгар этих гонений, помнится, у меня сняли даже невинную статейку в журнале «Детская литература» с его запретным именем.) Ну и времечко! Между тем я люблю это время — время семидесятников, внутренне совершенно свободных от смягченных реликтов официальной идеологии, — время Маканина, Чухонцева, Кушнера и, понятно, Битова; Аверинцева, наконец, — время, с которым я стараюсь себя отождествить.

Андрей Битов, предполагаю, относился с неким одобрением к тому, что я писала о нем и как его прозу понимала. Иначе он не попросил бы меня срочно сладить послесловие к своему довольно позднему собранию повестей «Обоснованная ревность», что в жуткой спешке и было исполнено. Иначе не предложил бы присудить мне Новую Пушкинскую премию (о чем догадываюсь, хотя мне неведомы тайны совещательной комнаты жюри). Иначе не пригласил бы в 2007 году на свой юбилей в Питер. (Боже, какое было счастье — с гостями из Армении и Грузии, с общим выражением искреннейшей любви к юбиляру, прежде всего — самих питерцев, гордящихся таким земляком и понимающим его масштаб, — с праздничным фейерверком в финале!) Однако личное наше знакомство (я даже не помню, кто и когда ему способствовал) было не слишком близким и весьма пунктирным.

К сожалению, я не оставила никаких записей о двух сценках, когда Битов, недолгое время живя по соседству, побывал у меня дома, — а сценки были забавные: с моей приставучей кошкой, избравшей его объектом своих ласк, со случайной молодой гостьей из Рязани, пресерьезно гадавшей ему по руке. Но в кратких телефонных беседах и в его выступлениях по телеящику я прислушивалась к каждому его слову, потому что его мысль была почти всегда совершенно самобытна и вместе с тем совершенно точна — редкостное сочетание… Ирина Сурат замечательно рассказала, как Битов непрерывно думал. У него был поистине философский ум. Ибо философ — это тот, кто из удивления перед Бытием задает ему фундаментальные вопросы (так, по крайней мере, считали в античности).

Когда я, прочитав «Человека в пейзаже» (вошедшего потом в особо ценимую автором трилогию «Оглашенные»), сказала ему, что его мысли удивительно совпадают с важнейшей и блистательной статьей Владимира Соловьева «Красота в природе», он, даже с некоторым раздражением, ответил, что ничего подобного не читал и читать не станет, потому что к трактатообразным текстам невосприимчив. А между тем он — стихийный, но неуклонный последователь Платона (определяющее имя для русской мысли), потому что каждое свое впечатление оценивающе сверяет с подлинником (его слово!), врожденно хранимым в его сознании и воображении, — не с чем иным, как с платоновскими эйдосами-идеями. И это многократно артикулируемый мотив в его прозе, в том числе сюжетной. Он ставит мучивший Дж. Беркли философский вопрос о солипсизме и путях его преодоления, когда сокрушается насчет невозможности изнутри познать инотелесное (опять-таки его слово) человеческое существо, того, кто «не-я» (еще один сквозной мотив Битова-писателя). Он демонстрирует ограниченность позитивизма в аналитическом изображении доктора Давина (не Дарвина ли?) и психодраму его отношений со «свалившимся с Луны» ангелическим Гумми, обладателем истинного зрения (рассказ «О — цифра или буква?» из «Преподавателя симметрии»). А в совокупности новелл «Преподавателя…» Битов завещал нам полногласный образец философского романа, — много ли их в нашей литературе со времен Владимира Одоевского? — романа, только еще разгадываемого (см. послесловие И. Сурат к этой прощальной книге). Напоследок — быть может, главное. Да, я мало знала Андрея Битова лично. Но я хорошо знаю его в лицо, как всякий его преданный читатель. Потому что его тексты любого жанра — это «полная открытость» (сам так сказал), которая, оставляя в некой тени эмпирическую биографию автора как частного человека, делает ясно видимой его душу; она-то просматривается до самой завязи, со всеми ее озарениями и нескрываемыми срывами, осчастливленная вдохновением и обремененная заплечным «узелком грехов», скорбно уносимым в посмертие.

Неподкупно «застигнувший себя» Битов поставил вопрос о человеческой честности художника перед самим собой и перед ему внимающими с таким максимализмом, какого не знала наша литература, быть может, со времен Лермонтова.

Жизнь требует усилия.

Даже постижение (не то чтобы создание) нетривиального требует душевных затрат.

Мир устраивается теперь для ленивых и нелюбопытных, все больше обретая черты дешевого (или дорогого) рынка с разовыми формулами, готовыми к недолгому потреблению. Они упаковываются в цветные, лакированные или нарочито грубые, из крафт-картона, слова и сминаются нами в мусор после случайного и легкого использования, не оставляя следа в душе или вовсе опустошая ее до звона.

И только Текст и Комментарий к нему, на которых, может быть, и следа не видно того, что их породило (трудной и безостановочной работы ума и сердца), добавляют к тому, что подарил нам Творец.

Битов создает тексты и рождает мысли, порой вызывая раздражение блестящим и непростым русским языком, психологичной точностью письма и глубиной, до которой не каждому донырнуть.

Когда-то он меня пугал неприступностью (избранный для избранных), пока однажды в беспокойстве и смятении, порожденном хламной сутолокой каждодневной мерцательной аритмии городской жизни, я не открыл книгу Андрея Битова «Птицы»…

Дальше я путешествовал с ним. Не скажу, что он помог мне организовать пространство и время, упорядочил душевное движение. Нет, но я обрел человека в этом опасном для одного и единственном пейзаже.

Теперь я люблю все его книги, объединенные в «Империю», и оставшиеся независимыми статьи, эссе и предисловия к чужим трудам… Я люблю его слушать и следить за тем, как смысл обретает форму. Я люблю дружить с ним, и на это мне не жалко усилий.

…Поостерегусь оценки его дара и места в русской и мировой литературе. Не потому, что оценка эта может показаться чрезмерной какому-нибудь ревнивцу, а потому, что Битову она не нужна.

К своему Таланту он еще и очень умен. И образован. И любим друзьями. И верен им. И к тому же красив (см. фото).

Для меня все началось в 1962 году, и это был «самиздатовский» период чтения представителей «осмысленного человечества», как говорил Дмитрий Пригов. На всю жизнь запомнил фразу из «Пушкинского дома», что «долг, честь и достоинство, как и девственность, употребляются только один раз — когда теряются».

Я хорошо знал Андрея Битова и, можно даже сказать, дружил с ним со второй половины 60-х годов.

Как образовалась эта так называемая дружба, по каким таким поводам, я припомнить не могу. Но дружба все-таки была. Свидетельством тому — большой письменный стол, стоявший у Битова на почетном месте у окна. А непочетных в его доме я, в принципе, и не упомню. Квартира была скромная: две, по-моему, маленьких комнатенки, по распределению, наверное, какого-нибудь блокадцентра в Ленинграде. Блокадцентр Андрей не присочинил. Он действительно отбарабанил всю «победную блокаду» от начала и до конца. Начал ее, надрезая финским ножичком угол этого стола, вероятно, долго работая над продолжением одного из своих многочисленных замыслов, но, к счастью, стол был так обширен, что до второй половины дело не дошло. Именно за этим столом мы с Битовым и дружили, и я не очень помню, чтобы мы из-за этого стола хоть куда-нибудь выходили. Битов любил спокойствие, несуетность и вообще радостное ощущение того, что Бог дал ему вот еще пару-тройку дней. По нахальности моего появления у Битова в квартире (мне было, в метафорическом смысле, лет 19−20), Битову к тому времени, елки-моталки, все двигалось как бы к шестидесяти, но и эта «разница» в возрасте с Битовым совсем не смущала, а даже в некотором смысле радовала. Так ему, наверное, проще было строить свои сложнейшие геометрические узоры фантастических замыслов художественных произведений. Оригинальный замысел к тому моменту был один. Я нашел где-то фрагмент прозы Битова под названием «Дверь», где пылкий юноша бился в дверь, за которой ему не то мерещилась, не то действительно передвигалась женщина-блокадница, которой он решил отдать жизнь, сердце, другие органы, которые имелись в наличии. Он в нее бился головой, плечами, спиной, но все было напрасно, дверь ему не открывали. Как потом выяснилось, просто не хотели открыть, и все тут.

Но я был нудный, хотя, по-честному, Андрей — значительно нуднее. После недолгого обсуждения прозаического отрывка Андрей низким благородным голосом не то Блока, не то Бальмонта сказал мне: «Брось ты эту хреновину! Ничего у тебя с ней не выйдет! Я сам начинал с того, что хотел снять какой-нибудь кинематографический кусочек». Как я выяснил, он был тайным киноманом.

Дальше дружба заключалась в том, что он у меня отобрал эти три странички, возможно даже для верности порвал их… За чудесными старинными окнами смеркалось. Битов смотрел туда, время от времени сморкаясь в платок, и говорил: «Глупости все это, хреновина. Я тебе такое что-нибудь напишу, что ты действительно закачаешься!»

Андрей говорил правду. Он за долгие годы нашей дружбы за этим же столом, не меняя партитуры, прочитал мне десяток совершеннейших шедевров, от которых не закачаться было невозможно. Но он продолжал свои замечания: «Не смей шатать стол! Ты видишь, он и так на соплях. Может, это вообще единственное, что осталось у меня от светлого петербуржского детства». Вот в таком примерно смысле и проистекала дальнейшая наша дружба. Я открывал рот, он читал шедевры; не успев закрыть рта, он предупреждал:

— Да ладно, все это наброски! Хреновина! Вот я сейчас заканчиваю роман…

— Роман? — говорил с ужасом я, все-таки предполагая разломать его светлую память о детстве.

— Роман, роман, — говорил он, — и нечему тут удивляться! Тебе сколько лет? Как ты думаешь, тебе портвейну дадут? Ну-ка, встань и гляди понахальней! Будьте любезны, мне парочку «Абрау-Дюрсо».

Впрочем, это уже третья часть нашей насыщенной дружбы.

Согласитесь, все это достаточно странно. Многие писатели так и пытаются внедрить в твои неокрепшие режиссерские мозги какие-то шалые обрывки никому не ведомых шедевров, а здесь — здрасьте, совсем наоборот: «Отдай бумажку, вот в следующий раз я напишу тебе такое, что ты свалишься со стула».

Во-первых, конечно, бред собачий писать про Андрюшу. Был, жил, плыл, сплыл… Потому что никогда для меня реальной фигурой, которая плыла куда-то в надежде приплыть, он не был. Он всегда был надмирен. Извините мне петербуржский декадентский разворот. Надмирен он был, конечно, в самом простом, но весьма важном и никем не преодоленном до сих пор смысле. Он был, он есть, единственный, пожалуй, писатель блокадного горя. Он не настаивал на нем, оно просто жило в каждой букве, в каждом слове, которое вылезало из-под валика его старой пишущей машинки. Ему совершенно была чужда игра в летописца, в свидетеля. Ему так нравилось, что зачем-то его оставили жить. Он написал очень много. Я тут поглядел в Википедии, едва дочитал список. Еще он оставил дух послеблокадной петербуржской стороны, то ли чудом, то ли случайностью выживший… И странно, верно? У Москвы есть свой Арбат, есть свой Булат, Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой… Если все это, каким-то невероятным образом, соединить, то получается огромная часть России. И в этой огромной части Битов не только не затерялся, но как бы стал ее высшим домовым. И не в листочках тут дело, и даже не в совершенствах поздней прозы, «Пушкинского дома», — дело в хранилище этого воздуха, этого исчезающего озонного слоя, того, что с нами со всеми случилось и чего быть не должно было бы ни по каким, самым дьявольским, соображениям.

С детства читаешь «Дачную местность» в книжке, «Улетающего Монахова» и «Уроки Армении» в маминых переплетах из каких-то журналов, стихи в «Дне поэзии» (которые не нравятся, хотя он до конца считал себя поэтом), «Пушкинский дом» в «самиздате», «Преподавателя симметрии» в «Юности», потом «Человека в пейзаже» в «Новом мире», смотришь еще во ВГИКе «В четверг и больше никогда», — а много лет спустя жаришь на его кухне котлеты и варишь картошку, после того как вы вместе сходили в магазин напротив, потому что кончились коньяк и чача, подаренные восточными людьми. Вы друг другу — никто, но это времяпровождение естественно, при том что дистанция сохранилась.

С Битовым лично познакомились сразу после Миллениума, на «Киношоке» в Джемете, когда на пляже, чтоб никого неприятного не видеть, пошла подальше налево от выхода, а следом увязалась режиссерша, известная как очень темная личность, и легла на соседний лежак. В трех метрах от нас на подиуме пляжного кафе сидела компания из вполне вменяемых подружек. Они ждали чего-то на мангале. Подошла, поинтересовалась, попросила взять в долю, отдала деньги за шашлык из осетрины и стала его дожидаться на лежаке. Как только мне отдали мой шампур, темная личность воспряла: «Все украли в аэропорту», «Я без кошелька вообще», «Же не манж па сис жур», — и сожрала всю осетрину за пять секунд. И уснула под солнцем. Я встала (реально от голода), снова подошла к подиуму и говорю подружкам Кате В. и Наташе С.: «Слушайте, а можно еще чего-нибудь пожарить? Ну, хоть что, заплачу, только кушать хочется». Они захихикали, пригласили сесть рядом — нам сверху видно все — тут же наложили закусок и предложили запить. Мы чокнулись. Четвертым в компании, сидевшим в тени под тентом, оказался Андрей Георгиевич Битов, который тоже ухмыльнулся над ситуацией. Мы были представлены друг другу.

Кто из нас более осторожен в общении, сложно сказать, но во мне сразу возникли пресловутые страх и трепет и дистанция огромного размера по отношению к Писателю с большой буквы, когда лучше вовсе не приближаться, чем заметить мелькнувшее недовольство чужой назойливостью. Немало лет прошло, прежде чем стала сама подходить и здороваться, уверившись, что симпатия ко мне, никому-и-ничему, в нем устоялась и как-то не портится. Со временем Битов запомнил лицо-и-фигуру никого-и-ничего и улыбался при встрече, даже пребывая в дурном настроении. Ежегодно мы пересекались в Джемете в сентябре, в Белых Столбах (Госфильмофонд) — в конце января и с поры награждений Пушкинской премией — 26 мая. Еще спустя время перестал даже улыбаться, что очень почетно, — стал держать за свою, без экивоков и реверансов (хотя я-то внутри осталась «у подножия пьедестала»).

Могли столкнуться на тропинке с завтрака-на-завтрак в пансионате «Фея», заговорить о вчерашнем кино и вдруг уткнуться в противоречие: «Ненавижу смерть. — А я ее люблю. Мы даже дружим, дважды удалось договориться». Мог быть смешной случай: очень пожилая сотрудница ТАСС Ася Татаринова после просмотра срочно хотела в туалет и не могла его найти в свежепостроенном корпусе с кинозалом. Жалко старушку, вспоминаю: «Кажется, он на третьем». Бежим, на самой верхотуре открываю дверь без номера и надписи, врываюсь — и… в своем номере без номера на огромной кровати возлежит Битов с книжкой в руках и говорит: «Привеееет»… Пунцовая, конечно, отвечаю «Ой!», извиняюсь, и мы с Асей летим вниз, чтоб найти наконец этот чертов общий сортир в коридоре пансионата.

Могло быть и поважнее. Однажды в 2006-м Битов невольно, мистическими пассами помирил меня с человеком, с которым мы до того восемь лет не замечали друг друга. Это долгая история — и примирения тоже, и я никогда не забуду, как мы тогда впятером с Катей В. и Наташей С. шли из Джемете в Анапу по берегу моря часа два с половиной, периодически останавливаясь и делая заплывы. Но существуют такие счастливые вещи, которые стоит оставить при себе, неописуемы они. А еще ночью в Белых Столбах чинил мне молнию на сапоге, которая отказалась хоть куда-нибудь двигаться, и ногу вынуть было нельзя. Тогда на фестиваль архивного кино приехала с кошкой, глухой и белой, которую не с кем было оставить, и он, не любивший кошек, возился с ней и рассказывал, как кошатником его сделала вторая жена из трех… Спустя год вдруг утром исчез из «Феи» вместе с дочкой Анной: «Что случилось? — Жена умерла, полетел заниматься похоронами».

Виделись редко, времени вместе проводили немного, но из каждых посиделок — всегда обязательно было застолье, на воздухе ли, в помещении ли, где угодно — мои страх и трепет по-прежнему заставляли стараться запомнить все. Фразы, взгляды, реакции, нюансы настроений. «Очень хочется свинины, да пожирнее» (ему было нельзя). «Этот фильм показался мне хорошей прозой, настоящей прозой» (не согласна). «Хватит уже трындеть про Пушкина „великий-великий“, он же таким себя не чувствовал и не был, пока жил» (и правда). В Белых Столбах — о ужас! — в сауне видела его голым. Там большая хорошая сауна, нас, критиков, собиралось довольно много, в застольный предбанник по договоренности приносили выпивки и закуски на целую ночь. Так и сидели. Некоторые из парилки выбегали на снег, а я, сидя в предбаннике за столом, косым взглядом видела вдруг голых Битова и Ханса Шлегеля (он тоже уже умер), которые поплавали в крытом бассейне, вылезли на дальний берег и с интересом разговаривали друг с другом, машинально сложив руки чуть ниже живота. Два старых атланта в мраморной нише, но живые и спорящие о чем-то, они выглядели, как музейная открытка. Это было очень смешно.

Помню выцветшие шорты, помню злые слова при снятии их на пляже в начале 2000-х: «А у этого уже четыре миллиарда, мне сказали». Мы никогда не говорили о политике, у нас были разные убеждения. Помню, как хвастался своим стильным серым шерстяным пальто со складкой на спине: «Вот хоть раз в жизни появились деньги, решил справить себе пальто, пошел и отдал тыщу долларов. Это ведь много?» И тоже ответ на мою фразу, лежа на песке: «А у меня нет собственности никакой». — «Какая же ты счастливая». У Битова были женщины, дети, квартиры, какая-то дача, пальто опять же, жажда уследить, на какой бумаге напечатают лучшее (на бумаге ручной работы). На «ты», кстати, тоже стал звать много лет спустя — когда уж точно опознал. На «вы» он меня звать не мог — глупо как-то — поэтому довольно долго, подозреваю, мы и обходили друг друга. Он не знал, как ко мне обращаться, − а я дико его стеснялась. Как только он с кем-то где-то стоит, вклиниваться нельзя (если это не мои подружки — да и то еще вопрос).

В пресловутом 2006-м, когда уже какая-то завязка, решилась поговорить по работе. 50 минут на диктофоне на фоне моря. Прекрасно поговорили, красиво, подробно, легко, не записалось ничего. Ноль. Нет, не от моря сели батарейки — этот фактор давно учитывался, предусматривался, батареек было тоже море — не знаю, отчего не записалось. Может, кто-то не стал нас подслушивать, решил оставить между собой. Ничего криминального в том разговоре не было. Это лишь нехорошая мистика, которую Битов, как верующий человек, любил всей душой, а я не переношу. Назавтра коллеги утешали: «Все равно повторять ведь не комильфо». Из честности пришлось излагать на работе своими словами, и, по правде сказать, позора какого-то не вышло. Вышла такая вещь, что вдруг несостоявшееся, несостоятельное интервью с моих слов оказалось услышанным и многажды прочитанным людьми (на Фильм. ру). Вот часть:

Если бы меня попросили назвать одновременно Гомера и Геродота нашего времени, я бы смело сказал: Битов. Ионические раскаты его прозы, детализация времени и точность слышатся еще с начала 60-х и не стихают до сих пор. Его эпохальный роман «Пушкинский дом» — одновременно русский «Улисс» и «Поиски утраченного времени». Когда ему было около тридцати, его имя звучало так же весомо, тяжко и основательно, как и сейчас, потому что в «Уроках Армении» он открыл свою тональность, которой никогда не изменял. Первая профессия − геолога − оставила ему навсегда кристаллографичность мышления. Он основателен во всем. В питерстве, писании, дружбе, детях, питии… Даже странно, что таким, как Андрей, иногда исполняется 70. Он принадлежит не времени, а пространству, как, впрочем, и его проза. Глаз точен и хищен, как у поэта Серебряного века. Однажды в Коктебеле мы плыли на лодке мимо Карадага на фоне яркого неба. Он взглянул на парящие породы и выдал: «Мышца Бога…»

Во всем, что пишет Битов, нет ничего извне. Все из самого. Поэтому, несмотря на то, что он лучший стилист из всех современных прозаиков, стилистика для него ничего не значит. Он производит так, как работает его организм. Эдакие самозаводящиеся часы на руке города, точнее, двух городов — Питера и Москвы, которые отдыхают только в поезде «туда и обратно, обратно и туда». Я люблю его «Колесо», увиденное с предметностью мотогонщика великого Габдрахмана Кадырова, и «Оглашенных», в которых он расправляется с любыми философскими категориями легко и просто, извлекая свой талант на свет для обозрения. «Здесь пространство будто меньше на одно измерение. За счет этого два других раскрываются полностью. Здесь теснее на одно, зато просторнее на два…» Талант почти физико-математического открытия об исчезновении времени. Хотя количество героев, заселяющих битовские вселенные, может быть сравнимо только с мирозданием доктора Чехова. Он тоже из тех, кто владел гражданской профессией. Врачевал. Так и Андрей. Изучал породу земли. И поэтому оба они знают породу людей. Сам-то он считает главной своей вещью «Империю в четырех измерениях». Еще бы!.. Там собрались все свидетели «истории его бедствий». И не только его. Не принимая плачей по распаду, сам плачет по распаду времени, когда вместе со всеми ел штампованные пельмешки с уксусом алюминиевой вилкой. Он такой. Командный. И личностный. Мальчик-блокадник. Родился в 1937 году. Может, отсюда его генный синдром справедливости и «защиты братьев наших меньших». Лучшего президента русского ПЕН-клуба трудно себе представить. Он всегда поступает и думает в этом плане стратегически верно. Он на стороне слабого, а сильный и сам отряхнется от оков и «набедокурит на рысистой дорожке беговой». Кстати, единственный памятник Осипу Мандельштаму в России — во Владивостоке — это его, битовская, прямая акция. Я видел, как он радовался как ребенок, когда цементный клюв поэта вознесся над «второй речкой», где и был замучен поэт, на самом краю земли, и так же плакал, когда через неделю антисемиты ночью отбили этот клюв…

Битова признают и уважают даже те, кто его не любит и не принимает. Такие были во времена его опаленности «Метрополем», но, скорее всего, просто за талант и позицию. Вот так надо состояться человеку и писателю, что и в 70 лет он в стойке, улыбаясь, замахивается и… пожимает руку.

Русский ПЕН-центр четверть века для меня олицетворяли Андрей Георгиевич Битов и Саша Ткаченко. С их уходом не стало и нашего ПЕНа — того, настоящего. Битов полностью доверял Ткаченко и готовил его в свои преемники на посту президента. Не успел… От присвоенного в декабре 2016-го звания Почетного президента он отказался. Битов неспроста стал одним из создателей и бессменным руководителем Российского отделения единственной в мире международной писательской правозащитной организации — он не просто был писателем, он был подвижником, из тех творцов, которые не запираются в башне из слоновой кости, а возвышают свой голос в защиту преследуемых, причем не только ныне живущих, но и тех пострадавших за свое творчество, чья память долгое время попиралась. Так, благодаря его стараниям, в декабре 1998 года был установлен первый в России памятник Осипу Мандельштаму во Владивостоке. Международный авторитет Битова был настолько высок и непререкаем, что в 2003 году он был избран вице-президентом Международного ПЕНа.

Я пришла в ПЕН в апреле 1992-го на должность заместителя директора. Пригласивший меня Владимир Стабников, в то время директор Русского ПЕН-центра, прилагал немалые усилия, чтобы учрежденная немецким фондом Альфреда Тепфера в 1989 году Пушкинская премия «для награждения авторов, внесших выдающийся вклад в русскую литературу и переведенных во многих странах мира», вручалась в Москве, а жюри заседало в ПЕН-центре. Первым лауреатом в 1989 году стал Андрей Битов, он же возглавлял российскую часть жюри вплоть до закрытия премии в 2005 году. Андрей Георгиевич, для которого Пушкин был абсолютным ориентиром в жизни и литературе, в том же 2005-м сразу придумал Новую Пушкинскую премию. Первая была вручена Сергею Бочарову 31 октября 2005 года. Все остальные вручались 26 мая. Всего Новых Пушкинских премий было вручено 13. Последнюю, тринадцатую, в 2017 году получили Иван Жданов и Борис Мессерер.

После безвременной кончины Саши Ткаченко, который с 1994 года занимал должность директора Русского ПЕН-центра и не пропускал ни одного конгресса Международного ПЕНа, эстафету подхватил Битов, до того полностью полагавшийся на Ткаченко не только в правозащитных делах, но и в международных контактах Русского ПЕНа. Мне выпала честь сопровождать президента. Прекрасно владея английским, он выступал на каждом конгрессе, методично предлагая сделать русский четвертым рабочим языком Международного ПЕНа. Увы, из этого ничего не вышло. Поездки с Андреем Георгиевичем на конгрессы сделали его для меня по-настоящему родным человеком.

Битов был неистощим на выдумки и оригинальные идеи. Так, в 2010 году, в столетнюю годовщину смерти Льва Толстого, он выступил с идеей памятника Хаджи-Мурату неподалеку от Ясной Поляны — в виде кованого непокоренного, несгибаемого репейника. Рядом с памятным камнем весом более тридцати тонн, привезенным из Дагестана, установлена плита, на которой выбито посвящение на русском и арабском языках: «Да упокоит Господь души всех, погибших в Кавказских войнах». Может быть, впервые человек другой культуры по-настоящему понял и полюбил Кавказ.

А еще он с Резо Габриадзе придумал памятник зайцу, который остановил Пушкина по дороге на Сенатскую площадь. Памятник зайцу был открыт в Михайловском накануне юбилея восстания декабристов. Самый маленький в мире памятник — Чижику-пыжику на Фонтанке — тоже идея Битова.

Четверть века битовского правления отнюдь не были безоблачными. Очередным недоброжелателям он ответил вот такими стишками:

Битов тем и хорош, что он был и остался неповторимой планетой, большим русским писателем. Он принципиально не подписывал коллективных писем, его голос не сливался с общим хором: «Я, Битов Андрей Георгиевич, никому никогда не прослойка, не герой и не жертва, а один человек, писавший и говоривший что думаю. И поскольку я один, расколоть меня невозможно».

Он умел и любил думать вслух. Причем втягивал собеседника в азартный процесс своего мышления. Мне повезло участвовать в этих действах много раз. В самых разных местах: и в Москве, и в Питере, и в Абхазии, и в Дании, и в Ирландии.

В Москве и Питере он жил практически одновременно. Его квартира на Красносельской соседствовала с Ленинградским вокзалом, а его квартира на площади Восстания — с Московским. Вот он и неутомительно ездил туда-сюда. Когда я ему звонил по мобильнику, никогда не знал, где он пребывает и по какой квартире сейчас разгуливает в своем махровом халате (вернее, в каком-то из них, махровых). После посещения любой из этих квартир я выходил с головой, удивительно переполненной мыслями — не своими, битовскими.

А в Абхазии на последних там Днях советской литературы в 1984 году в разрушенной впоследствии во время грузино-абхазской войны гостинице «Абхазия» мы оказались в соседних номерах. Номера имели балконы. И благодаря этим балконам я убедился, что у нас с Андреем Георгиевичем совпадают физиологические циклы. После по-кавказски щедрых банкетов с обильными возлияниями мы каждое утро в одно и то же время выходили глотнуть свежего воздуха и сначала с удивлением, а потом уже привычно, озирая окрестность, упирались взглядом друг в друга. Но ни разу не рассмеялись — не позволяла серьезность задачи, стоявшей перед каждым: быть как огурчик на грядущем выступлении.

В очередной раз мы так встретились глазами в тот день, когда устроители должны были красиво вбить главный гвоздь программы — конно-абхазскую джигитовку где-то под Сухуми. Встретившись глазами, мы потом их быстро отвели, чтобы посмотреть на часы. И — о ужас! — мы безнадежно опоздали. Я немотивированно засуетился. Битов спокойно и как-то чуть гундосо сказал: «Пойдем на улицу пить кофе».

Ближайшая кофейня располагалась прямо напротив отеля. И первым ее посетителем, которого мы увидели скорбно склоненным над чашечкой кофе по-турецки, оказался… Фазиль Искандер. Битов меланхолично констатировал: «Ну вот, третьим будет».

Надо сказать, что у Битова с Искандером были очень теплые отношения. Кроме всего прочего, они легко и радостно уживались в одном доме в Переделкине. И Андрей Георгиевич сочувствовал Фазилю Абдуловичу, повторявшему во время нашего кофепития одну фразу: «Зачем я сюда приехал? У меня здесь все умерли!»

В общем, мы стояли у столика на улице, попивали кофе и вдруг… О, это волшебное для литературы слово! Вдруг появился, как-то склубился из плотного сухумского воздуха Женя Рейн! Он был тогда в опале и в Днях советской литературы не участвовал. Рейн только что прибыл на катере из Батуми и был крайне возбужден — сразу начал рассказывать про какую-то свою победу на любовном (скорее сексуальном) фронте. Битов его перебил:

«Ты хочешь участвовать в Днях литературы?» Женя кивнул. И Битов начал думать вслух, как это организовать. И ведь придумал! И опальный Рейн стал полноправным членом делегации. И это стало первой на моей памяти ошибкой умного Битова.

Дело в том, что после каждого застолья Рейн стал воровать бутылки неоприходованного коньяка. Андрей Георгиевич это заметил и попенял ему, но — бесполезно…

В Дании таких ошибок Битов не совершал. Но одна (вторая) там все-таки, на мой взгляд, случилась. Заключалась она в том, что во время этой поездки он согласился выступать исключительно как поэт. А Битов все-таки не Бунин, сила дара которого как прозаика и как поэта сопоставима. Битов же — прежде всего удивительный прозаик, причем философичность его прозы не мешает ее поэтичности.

Кстати, как замечательного прозаика я открыл его безо всяких наводок — в свои 16 лет. Я просто листал книжки в книжном магазине в Ижевске, где тогда жил, и наткнулся на сборник Битова, и конкретно — на рассказ «Дверь». Господи! Это все было про меня, про такую же заветную, но непреодолимую дверь, и как точно! Конечно, я схватил эту книжку. И прочитал в ней еще и «Сад», а потом «Жизнь в ветреную погоду». Позднее, конечно, «Пушкинский дом», «Оглашенных», да много всего.

В общем, когда ехал в Ирландию в мае 1991 года на Всемирный писательский форум в составе делегации, возглавляемой Битовым, я прекрасно понимал, что имею дело с классиком. Надо сказать, наша писательская делегация оказалась последней, представлявшей СССР на международной арене. Поэтому перечислю ее участников: Андрей Битов, Владимир Войнович, Олег Чухонцев, Анна Саед-Шах, ну и я.

Аня тогда не была даже членом Союза писателей, но она очень понравилась на Европейском поэтическом фестивале в Бельгии крутой ирландской поэтессе и попала по ее настоянию на этот форум (СП тогда уже перестал быть всесильным министерством). Но поскольку Аня не состояла в СП, билеты ей пришлось покупать за свой счет. Когда Битов об этом узнал, он как глава делегации пошел к организаторам и настоял, чтобы те оплатили ей билеты. Поскольку оплатили их в валюте (а разница между официальным и реальным курсом была тогда ого-го), мы с Аней (она была моей женой) на некоторое время стали богатенькими. И этот поступок не был ошибкой Битова — наоборот, благодеянием!

А про ошибку ниже. В последний день нашего пребывания в Дублине заволновался Чухонцев — что не купил подарков жене и близким. Предложил всем пойти на шопинг. Войнович отказался сразу — он тогда жил в Германии.

Я согласился. Битов неожиданно тоже согласился. Аня, чуть помедлив, отказалась — наверно, представила этот утомительный поход по магазинам с тремя лохами.

Впрочем, поход оказался не очень долгим — мы все быстро устали и единогласно выбрали последний магазин, где во что бы то ни стало решили купить все необходимое.

…Тогда были в моде такие мятые хлопчатобумажные рубашки. Мы с Битовым их (индийского производства) обнаружили. И купили! Я — одну, он — сразу три (все на себя прикидывал). И, довольные, вернулись в отель. А вечером уже были в Москве.

Когда я стал распаковывать чемоданы, наткнулся на эту индийскую рубашку и решил ее наконец примерить. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что она застегивается на женскую сторону! И тут мне стало смешно. Я сразу же позвонил Битову в намерении его подколоть: «А знаете, Андрей Георгиевич, — примерно так сказал я, — вот помните, вы себе три рубашки купили, так все они застегиваются на женскую сторону!» (Типа, по Шукшину, «срезал»). Битов выдержал небольшую паузу и спокойно ответил: «Олег, знаешь, у меня было три жены — вот каждой из них и подарю».

…А потом был 2013 год − как сейчас понимаю, один из самых счастливых в моей жизни. Еще не прошел водораздел по Крыму между бывшими друзьями-приятелями. Еще были живы многие близкие мне люди. И Новую Пушкинскую премию из рук Битова я получил в этом году — самую, по-моему, неангажированную. А потом пошли сплошные потери. И одна из самых для меня тяжелых — уход Битова. И поговорить-то сейчас почти не с кем.

Постскриптум

Эти стихи я написал еще при жизни Битова и посвятил ему. Но показать не успел…

Эту огромную, почти 1000-страничную книгу он вручил мне на конгрессе ПЕН-клуба в Москве, но познакомился я с ним не в столице, а в далеком 1997-м на Дальнем Востоке, точнее во Владивостоке, куда он прилетел для окончательного разговора с тогдашним губернатором, пробивая первый в России памятник Осипу Мандельштаму. Именно после установки этого памятника в «Тексте как поведении» он напишет: «Мандельштама — любят. Не всенародной любовью, а — каждый». И еще одну книгу снимаю с полки — «Человек в пейзаже». Крупным наклонным почерком в ней выведено: «Е. Чигрину — на память о памятнике и светлых днях во Владике с питерским приветом». Только теперь понимаю, как мне повезло — я общался не только с его книгами, но и с ним самим на протяжении 23 лет: во Владивостоке, на острове Сахалин, где Андрей Георгиевич провел две недели (в конце 1990-х — начале 2000-х А.Б. восемь раз посещал Дальний Восток с культурологическими и правозащитными целями), в Москве на пеновских посиделках и у него дома, на Красносельской. Последний раз говорили по телефону, он, кажется, был на своей даче под Санкт-Петербургом… Впрочем, теперь как-то все смешалось, как в известном доме, и сахалинские события набегают на московские, а московские коррелируются с островными и т. д. Так и буду писать вне всякой последовательности, так сказать pro memoria…

Оказавшись на Сахалине, Андрей Битов сказал запомнившиеся островитянам слова: «Моим любимым предметом была география, я знаком со многими людьми, побывавшими на Сахалине, читал и слышал о нем с детства, поэтому, когда представилась возможность побывать, я не мог противостоять искушению, хотя ради этого пришлось отказаться от поездки в Венецию, Македонию и Анапу… Я ведь и сам с небольшого питерского острова. Моя родина — это такой мутный глаз империи на Западе, а Сахалин — это мутный глаз на Востоке. Получается такое двуглазое чудище…»

Помню не только, как путешественник Битов пробовал островные деликатесы, но и врезалось в память, как Андрей Георгиевич пристально всматривался в покрытого лаком гигантского каменного окуня, найденного в Японском море. Голова огромная, чешуя крупная, рот большой, выдвижной, открытый. Короче — манта. На мгновение показалось, что и рыба присматривается к писателю… А что? Титаны морских глубин и русской литературы обмениваются молчанием… А за окном Морского музея перекатывался солнечный сентябрь, шумел морской порт, доносились жаргонные словечки моряков и стивидоров, ведущих разгрузку, сейнеры и паромы пахли Востоком: Японией, Кореей, Гонконгом, и какой-то белый катерок легко нарезал по аквамариновым волнам Татарского пролива. Где это было? В Корсакове? Фотографии, сделанные в период «до-селфи», подсказывают точно — в замечательном Холмске, там, где желтый восток расплетает косички залива, где кайры перекрикивают бакланов, где зачастую небо смотрит колючим ворсом и выглядит зверем. Но приехали-то мы в морской город в августе-сентябре, в самые лучшие в смысле погоды две островные недели. Повезло не только Битову, но и иркутскому поэту Анатолию Кобенкову, итальянскому режиссеру Томассо Маттола, художнику Сергею Слепову (Южно-Сахалинск), некоторым дальневосточным литераторам. Для Битова, по его собственному признанию, это путешествие за последние годы было самое крупное: «Мое путешествие — это мои собственные сравнения, мои собственные становления… Я не путешествую, это пространство поглощает меня… Мне сдается, что на острове человек лучше постигает принадлежность к Месту и одновременно к Миру. Ведь даже крохотные европейские города, не имеющие выхода к морю, тоже острова. Острова, очерченные историей. Мне кажется, что Сахалин в какой-то мере — отдельная небольшая страна внутри огромного государства. Когда я был в Монголии, то вдруг увидел, что это огромная территория — тоже безусловный остров, если прикинуть, что окрест нее — Россия и Китай. И я осознал опаску монголов быть поглощенными непонятной и далекой им культурой. Ведь давно замечено, что огромное пространство накладывает большие обязательства на народ, его населяющий. Чтобы это все „скушать“, надо иметь разом и сознание своей общей земли, и сознание того, что мы называем малой родиной. Для меня жажда острова осталась на всю жизнь… А Сахалин — это страна. Которая не обязательно, как некоторые страны, желает стать отдельной страной. Но это — духовная страна».

Выплывает из памяти и то, что Битову как-то особенно понравилось: доктора Чехова на острове много — памятник, театр его имени, улица, Дом-музей одной книги. Даже пик имеется. Представьте, что вы стоите в один рост с иными тысячеметровыми исполинами: горой Ломоносова, горой Пушкинской, под вами облака и город в разноцветных ладонях сопок, а вдали озера Тунайча и Изменчивое, полукруг побережья Анивского залива, зыбкие абрисы Корсакова, а на самой вершине горы — бетонное святилище богини Аматерасу, установленное во время пребывания здесь японцев. Говорят, что если смотреть на Сахалин из космоса, то он напоминает огромную рыбу с раздвоенным хвостом и хищными плавниками.

И еще сахалинское. Ночной клуб «Корона» в Южно-Сахалинске. То ли три, то ли четыре ночи. Участники островного путешествия уже знают (напробовались), что громадные лопухи не только достопримечательность Сахалина, а настоящий деликатес, что папоротник едят не только местные корейцы, а бо́льшая часть дальневосточного населения, а еще на сдвинутых столах красуются: рыба хе, золотой королевский краб, кальмары в горчичном соусе, красная икра в лучшем ее варианте, тушеный трубач, спилуза (ее еще называют песчинка) острая чим-ча и всякое другое, в основном рыбное. И конечно, вино, водка, а также джапанское саке: горячее и холодное. Ну и посиделки долгие, разговоры неспешные. Битова угостили сигарой. Южно-корейской, японской? Не знаю. расслабленный классик в черной футболке (сохранилось фото) с кайфом закурил… Да и все мы, пребывая подшофе, как-то расслабились. На эстраде негромко заиграли, неожиданно Михаила Исаковского, знакомое, медленное, одинокое… Незадолго до коды Андрей Георгиевич как-то внимательно посмотрел на меня и спросил: «А что, поэт, тебе никогда не хотелось написать песню? Такую, чтоб вся страна пела, чтоб все знали».

Надо сказать, я был огорошен таким вопросом. Мне в то время Битов представлялся весьма элитарным писателем, и из его уст это прозвучало, как минимум, странно… Я невнятно промямлил что-то отрицательное. И услышал в ответ: «А мне бы хотелось. Вот только это совсем другой дар. Другое сознание…» И неожиданно улыбнулся. Я еще тогда, в дальневосточное время, заметил, что улыбается он не часто.

Владивосток. Набережная. Полдень. Открытое кафе. Рядом с Битовым местные литераторы и директор ПЕН-центра Александр Ткаченко — с ним я знаком по журналу «Юность». Никакого алкоголя. Салаты, кофе, чай. Мимо проходят мореманы-офицеры. Останавливаются. Что-то говорят между собой, как будто советуются. Вот один подходит ко мне (потому что ближе), отзывает в сторону, смущается, извиняется, спрашивает: это писатель Битов? Отвечаю: Битов. Вопрос номер два: как думаете, можно нам, дальневосточным офицерам, его читателям, познакомиться, поговорить, ну и выпить по пять капель. Не больше. Возможно? Подхожу к Андрею Георгиевичу, мгновенно соглашается. Ему приятно, что вот так, в незнакомом городе, его запросто узнают. О чем они говорили? О его ранних книгах, о кораблях, Ленинграде, спрашивали, знаком ли, дружит ли с Конецким. Это понятно, В. Конецкий — моряк-писатель, его все моряки знают. Совершенно не помню, что им ответил Битов… Море. Ветер. Чайки. Время. Битов.

Ну и еще раз сахалинское. В полдень перед началом прямого эфира на радио писателя угощали спелыми островными ранетками. Он их назвал «яблоками Евы». Вечером драматический театр в буквальном смысле набит битком. Авторское выступление А. Б. Записок множество. Некоторые вопросы_—ответы записала журналист Ирина Сидорова:

— Как вы пишете?

— Все, что я пишу, пишу набело, ничего не правлю. А потом говорят, что это большая работа над словом. А я говорю: не надо работать над словом! Пусть слово работает над тобой.

— Почему французы наградили вас орденом Французской Республики?

— Наверное, потому, что мой самый любимый роман детства — «Три мушкетера». Звание у меня скромное — шевалье. Как у д’Артаньяна.

— В чем смысл жизни в вашем понимании?

— Жизнь так устроена, что нет времени понять, в чем ее смысл. Может быть, смысла жизни и нет.

— Наш учитель говорит, что Пушкин для каждого свой. Какой он для вас?

— Тоже, наверное, свой. Я бы назвал его профессором свободы. Потому что он самый свободный человек в России.

— Какая разница между талантом и графоманством?

— Никакой. Только графоман больше хочет, а талант больше может.

Московское. В первые мои годы в столице я наведывался на Красносельскую к А. Б. Сиживал, как и многие, на кухне, общался не только с ним, но и знакомился с его гостями. Его монологи не просто цепляли — действовали магически. Про это тысячи человек сказали-написали. Неважно. Приходил. Уходил. Часто ощущал смущение, думал: ну какого демона приперся? отнимать время? Корил себя. Однажды, чуть ли не во второе посещение, он вышел проводить меня в своем, сто раз описанном, почти по Вяземскому, халате. И совершенно нейтральным голосом сказал что-то типа: хорошо, что зашел, заходи иногда, двери моего дома для тебя открыты. То ли почувствовал мою растерянность перед мегаполисом, перед новой свалившейся жизнью… не знаю. Но вот эта нейтральность голоса как-то впечаталась надолго. И заходить я старался нечасто. Жалею сейчас? Не знаю. Зато время от времени я названивал классику и читал одно-два стихотворения, не больше. Возможно потому, что однажды, столкнувшись с ним в узком коридоре русского ПЕНа, неожиданно услышал: «Какую подборку дал! Еще и премию получишь…» Цитирую буквально. Врезалось. Речь шла об одной из первых моих новомирских подборок. Ни одну из них в книги я не включил. Не тянут. Но вот эти его слова все равно дорогого стоят.

«Ничего более русского, чем язык, у нас нет. Мы пользуемся им так же естественно, как пьем или дышим». Даже если бы он написал только эту фразу, то и с ней остался бы в современной литературе. А ведь есть еще и другие. Немало. Цитирую по памяти: «Открываю Пушкина — закрываю Гоголя. И наоборот. В любом месте — и всё на месте». А теперь хочу возвратиться к самому началу этих хаотических заметок. К разговору писателя с губернатором Приморского края о памятнике О. Э. Мандельштаму. Ведь прежде, чем этот забавный диалог попал в эссе писателя, он изустно облетел дальневосточные края. «Кто такой Мандельштам? Он русский поэт?» — спросил, то ли притворяясь, то ли чистосердечно, чиновник. И услышал виртуозное битовское: «Поэты нерусскими не бывают». — «С сегодняшнего дня читаю только его», — уходя в оборону, обронил визави. Цитирую, конечно, по памяти. Проверять по книге не хочу. Так рассказали, так запомнилось…

Как-то о прозаике написали: «Андрей Битов — писатель, который умеет читать». Читать вслед за ним прозу и поэзию Достоевского, Платонова, Мандельштама — значит открывать для себя заново литературу. Теперь в этот ряд можно поставить и Андрея Битова. Тем более что это он, а не мы, сказал просто о главном: «Мы живем в мире людей, родившихся один раз. Прошлому мы не свидетели, будущему — не участники». Напоминание. Точка.

Умер Андрей Георгиевич Битов.

Он писал не книгами, не главами, не страницами, не абзацами. Пожалуй, даже не предложениями. Словосочетаниями.

Недавно перечитывал и заметил: его классические вещи, и «Пушкинский дом», и «Уроки Армении», начинаются образом самолета, не обыденно-механистичного, а подчиненного прихоти неба и как бы даже небом рожденного. Всегда и во всем главное, что есть у Битова, — теплая поэзия тайны за любой деталью. При всей сюжетной и композиционной разнице, его книги — одна книга с вереницей сновидений.

Став старцем, он, кажется, превратился в собственную прозу. Сонный глаз, сонная губа, сонный голос, сонная — то есть по правде-то, волшебная — сила словес.

Несколько лет назад он пригласил меня в гости, я задавал вопросы и слушал загипнотизированно.

И речь его до последних дней, и вся литература всегда — усталый и упорный рассветный тост, афористичный, образный, но и бесконечно-бесформенный. Как сновидение.

Вспоминаю, как он мастерил самокрутку: тонкая бумага, рыжеватый табак. Он держал ее с таким видом, словно в ней средоточие его духа, и собирался — за словом слово — писать свою прозу дымом по воздуху.