В цирковом зале было тихо, только в углу гудел батут — сибла Эльзы, тринадцатилетняя Шу отрабатывала прыжки с переворотом. Ирина прошла под трибуной, поставленной на угол и постучала во временную комнатку, где между представлениями жили циркачи.

— Кто еще? — раздался раздраженный женский голос.

— Ирина.

Открыл незнакомый парень и встал в двери, почесывая густую подмышку. Одежды на нем были только обтягивающие трусы. Ирина скосила глаза вниз и невольно сказала:

— Ой… Извини… Я не вовремя?

Парень засмеялся. К смеху присоединились два женских голоса. Один из них, похоже, Эльзин, крикнул:

— Заходи!

Ирина зашла.

Эльза лежала в гамаке. Гипс, кокетливо обвязанный ленточкой с бантом, был подвешен к потолочной скобе.

— Как дела? — весело спросила Ирина.

Эльза махнула книжкой.

— Нет возможности тренировать тело — тренируй ум. Никогда не думала, что голова может так уставать. Ты садись, садись.

Возле гамака лежала стопка других книг. На верхней было написано «Герман Мелвилл».

Парень прошел мимо Ирины, покручивая трусы на пальце, и упал куда-то за груду сложенных трапеций.

Оттуда донеслось придавленное женское «ах».

Ирина с неловкостью поерзала на стульчике. Эльза только рукой махнула.

— Это Тонечка и Танечка. Тони, Ринка же не цирковая, раздеться мог и в постели.

— Приятно познакомиться, Риночка, — донесся женский голос.

— О-очень приятно… — с придыханием добавил невидимый Тони.

— Мы же всегда так живем, без постоянных жилых мест, как у вас. И так за помещение сколько отдавать приходится. Если не шутковать, озверели бы давно.

Эльза сложила руки на животе и внимательно посмотрела на Ирину.

Та встряхнулась и вытащила из кармана тетрадку.

— Так что я поприкидывала, что я могу… могла бы делать… Ты посмотри.

Эльза внимательно просмотрела Иринины схемы.

— Так… носить всю труппу на блюде… Может и пройдет, хотя старше Корабля, конечно… Ходьба по стенам. Недурно. Адекватность посмотрим, как мне костыли принесут… Борьба? Выкинь из головы. Этим, во-первых, занимается всяк, кому не лень, а во-вторых…

— Во-вторых и в последних, это не наш стиль, — отозвался из-за трапеций Тони

— Точно, — не поведя бровью продолжила Эльза, — поэтому бороться мы не будем. А акробатике подучим. Условия прежние.

— А то пойдем в зал, я погляжу? — предложил Тони.

— Немножко попозже, — добавил женский голос.

— Попозже… Да. Ходить по стенам? Как во внешних модулях? Очень мило. А трудно?

— Труднее всего изображать, что тянет к стене. Ходить-то кто угодно может — были бы башмаки магнитные, — оживилась Ирина.

— Завтра, — твердо сказала Эльза, — завтра, после выступления, часов в пятнадцать подходи. Не опаздывай — в шестнадцать тридцать уже уберут реквизит. Меня Тони вынесет и посмотрим.

Ирина подумала и осторожно спросила:

— Долго тебе еще в гипсе?

— Восемнадцать дней. Шесть выступлений без меня, ничего, Шу выпустим.

— Ну, может, тогда…

— Нет, Рина, — твердо сказала Эльза, — месяц общих тренировок — минимум. Начать можно хоть завтра. Но раньше, чем через месяц, на помост ты не выйдешь, будь ты хоть гуттаперчевый мальчик.

— Кто?

— А! — смутилась Эльза, — это… из книжки. Шу я знаю, представляю, что она может, а что ей не дается. Ты же — явление непроверенное. А помост — это помост. Конфуз нас разорит.

Они поболтали ни о чем еще минут пятнадцать, потом Тони выбрался из-за трапеций и поставил чайник.

Танечка оказалась славной девушкой из ближайшего магазина — Ирина сто раз покупала у нее пирожки, но никогда не обращала внимания на то, как Таня мило смеется. Но, как ни хотелось Ирине задержаться, ей уже пора было на смену.

Через день он позвонил в детский комбинат и спросил Люсиль Ольговну.

— Эта твоя Ширли, — голос Ольгишны срывался от негодования, — вечером по крыше залезла. Тьфу! Сама разведчица, должна понимать. Табельщику позвонили, а она с утра в поиске. Вот вернется, ей шею-то намылят, козе.

Володька только подумал, что это, конечно, несправедливо — не пускать к ребенку даже после карантина, но ничего не сказал. По-своему старая нянька тоже была права.

Всё, что знал Андрей про Пенна — ну, бандит. Ну держит почти всю зону, кроме, конечно, внешников, эмбриологического отделения и еще, пожалуй, оранжерейника — их же не прижмешь, запрутся у себя и жуй локти. А он, оказывается, еще и бездетник.

Нет, конечно, в каждом поколении есть люди, которые на ребенка просто не могут заработать. Растяпы, или алкоголики, или там еще. Но обычно и они — те, кто выживает — годам к сорока берутся за ум и наскребают на лицензию. Старость-то она вот она, ждет — не дождется. А отказников по принципиальным соображениям раньше и не бывало, разве один или два случая в первой зоне. Кто будет принимать бездетника всерьез?

А вот в андреевой четвертой зоне за последние десять лет уже раз двадцать, наверное, люди подписывали отказ от повестки. До недонаселения еще куда как далеко, на сто тысяч человек зоны это плюнуть и растереть, но почему? Хотя, если первый — Пенн, а остальные — с ним, то картинка ясна. Хотя и неприятна.

Заявление Пенна в эмбриологический центр было составлено в возмутительном соответствии правилам. Только вместо положенной шапки Управления зоны — личные данные. Сам себя выдвигает, сам себя поддерживает, сам себя одобряет. Андрей даже не стал смотреть список делегировавших. Какая разница, лаской или таской люди подписали, что Пенн более их достоин Записи. Три тысячи набралось, по букве все правильно.

И просьба — какая там просьба, практически приказание — обсудить детали Записи лично.

Андрей подумал, что Ольсен, наверное, выбрал его как самого бесхребетного. Как того, кто точно не ляпнет Пенну первое же, что придет в голову каждому эмбриологу, прочитавшему эту цидульку. Назовем это приятным словом «осторожность», — сказал себе Андрей и приободрился.

Он сходил переоделся, с трудом нашел коридорную обувь, которую кто-то после автоклавной чистки повесил в полотняном мешочке на крючок, взял планшет посолиднее, залил в него пару книг на случай, если придется ждать, и отправился вести переговоры.

Гость расположился в кресле напротив рабочего стола Леонида Михайловича. На спинке кресла висела какая-то белая одежда — судя по всему, накидка яичника; сам же гость был одет в консервативную темную толстовку и прямые черные джинсы — точно так же, как и сам Леонид Михайлович. Из-под воротника толстовки выглядывала безупречно белая шелковая водолазка.

— Добрый день, профессор, — сказал гость, не вставая.

— Добрый день, — ответил Леонид Михайлович, — чем обязан?

— Как вы помните, я договорился о встрече и зарезервировал час вашего времени заблаговременно.

— Да, конечно.

Леонид Михайлович сел, порылся в столе и вытянул тоненькую распечатку.

— Заявка зонального эмбриологического центра. Помню-помню. Я полагал, что это насчет Записи.

— Вы же отказались, — удивился гость, — зачем принуждать?

— Ну… может быть, для коллекции? — мрачно пошутил профессор, устраиваясь в кресле поудобнее. Яичники народ основательный. Если запланирована часовая беседа — раньше не отвязаться.

Гость покачал головой.

— Вы сколько раз за последний год сдавали кровь и делали биопсию? Помнится, оперировались, и успешно?

Леонид Михайлович поднял бровь, но ничего не сказал.

— Вашего генетического материала в эмбриоцентре столько, что можно рыб кормить, — желчно сказал человек напротив, — стоило вас и меня отрывать от дел?

— Итак?

— Итак, давайте познакомимся. Я ведущий социолог Корабля. Мое имя Игорь Кант Пятый.

— Но вы же яичник? Э-э, простите, эмбриолог? — удивился Леонид Михайлович, — тем более имя у вас…

— Эмбриолог, конечно. Социолог — это специализация.

Леонид Михайлович кивнул и приготовился слушать далее.

— В Управление Корабля три месяца назад был подан проект вашей научной лаборатории, который предполагает всестороннее изучение возможности переоборудования двигательной части Корабля с целью существенного сокращения затрат корабельного времени во время движения в гейловом пространстве.

Леонид Михайлович кивнул снова.

— Именно так.

— Данный проект подан постольку, поскольку работы вашей, профессор Коломиец, научной школы, позволяют однозначно положительно ответить на вопрос о теоретической возможности такого сокращения.

— Именно так, — повторил Леонид Михайлович.

— Я уполномочен от имени Команды Корабля выразить беспокойство по поводу не столько физических, сколько социальных осложнений, которые может повлечь за собой изменение расчетного времени движения Корабля между точек выхода из гейлова пространства.

Леонид Михайлович вдруг резко почувствовал, как стучит кровь в левом виске.

— Вы сказали — от имени Команды? Мне не послышалось?

— Именно так, — подтвердил Игорь Кант Пятый, — управление Корабля не вмешивается в вашу работу, а вот Команда считает, что данный проект высоко опасен, даже сам факт его подачи желательно засекретить.

Профессор перевел взгляд за спину яичника на стену напротив. Ровно посередине стены прорисована линия горизонта. Лошади пасутся на широком поле. Через розовеющее небо тянутся полоски облаков.

Леонид Михайлович посмотрел через голову неприятного гостя на картину, нарисованную Наташей в старинном стиле «фэнтези» и пытался собраться с мыслями.

— Вы, что, утверждаете, будто вы член Команды? И имеете право приказывать?

— Вообще-то пока я не пытался отдавать вам какие-либо приказы. Мы беседуем как узкий специалист с узким специалистом, соотнося зоны компетентности. Если вдруг мне придет в голову повлиять на вас… прямо, а не информативно, тогда и только тогда будет предъявлен соответствующий документ. В принципе, он у меня есть. Но сейчас это абсолютно не важно.

— Вообще-то все эти легенды о Команде отдают совершеннейшей пошлостью, — сказал Леонид Михайлович, — тайное общество… особые знаки… бррр.

— Разумеется, все это бредни и белый шум. И секретности-то на самом деле особо никакой. Просто люди с очень высоким уровнем ответственности должны иметь какую-то согласованность действий. В большинстве случаев состав Команды почти совпадает с управлением Корабля. Ну, плюс пара-тройка экспертов типа меня.

Видите ли, Леонид Михайлович, наша обеспокоенность связана с тем, насколько предсказуемыми могут быть изменения, вносимые в расчетные сроки вашим проектом. Ритм жизни Корабля рассчитан — по множеству переменных — на столетия. Существуют специальные группы людей, которые обязаны этот ритм поддерживать… И не позволять раскачивать нашу лодку. Теоретически я могу просто запретить вам заниматься этим проектом.

— Просто запретить? — нахмурился Леонид Михайлович.

— Да. Просто не позволить. Так же, как старшему деверю вашей супружеской дочери (Леонид Михайлович поморщился — он не любил строгих формулировок по отношению к членам своей семьи) не было позволено экспериментировать с продуктовыми растениями. Что произойдет, если хотя бы часть пищи в Корабле не будет нести блокирующий выход яйцеклетки гормон? Вы можете себе представить? Я — не возьмусь.

— Ну, такие резоны я могу понять. Да и Виктор, кажется, в конце концов согласился с управлением. Но в чем угроза для Корабля моей работы? Мы же не предлагаем экспериментировать сейчас, прямо на ходу?

— Я хотел бы обсудить с вами два события… точнее, два исторических факта. Во-первых, третью Высадку. Во-вторых, криминальный взрыв в тридцатых-сороковых годах. Что вы о них думаете?

Леонид Михайлович невесело усмехнулся.

— Я думаю, что это два наиболее вопиющих фиаско, которые терпело Управление Корабля за последние сто лет. А если не считать эмбриоцида восемьдесят третьего, то наиболее вопиющие за всю корабельную историю…

— В этом я с вами согласен. А какие у вас предположения по поводу причин этих двух событий?

Леонид Михайлович пожал плечами.

— Массовая некомпетентность… трусость и головотяпство в первом случае, трусость и попустительство во втором.

— А через двадцать лет массовая некомпетентность сама собой сошла на нет, — неодобрительно заметил гость.

— Я помню то время, когда все начало выправляться. Уверяю вас, это потребовало усилий всего общества. Думаю, что неудачная высадка повлекла за собой падение авторитета Управления… Ну, и криминализацию соответственно. Потом разумные люди с этой бедой справились.

Гость только головой покачал.

— Блаженны верующие, — пробормотал он вполголоса и помолчал, глядя в стол.

— Да… Давайте зайдем иначе. Помните ли вы, что третья высадка состоялась не в запланированный срок?

— Конечно. Именно на основе данных, которые были получены между второй и третьей высадками, Шкляр впервые описал неровности гейлова континуума. Собственно, мои работы основываются на этой модели. И мой проект тоже.

— Насколько я, профан, понимаю гейлову физику, между второй и третьей высадками мы как бы соскользнули по глади континуума, что и ускорило межзвездный перелет на 17 корабельных лет?

— Примерно так.

— И на тот момент в Корабле не было никого, кто мог бы зарегистрировать соскальзывание и понять, что происходит? А также уведомить Управление корабля?

— Конечно, — сказал Леонид Михайлович, откинувшись в кресле, — и приборов-то таких не было. Сейчас мы можем определять, как изменяет континуум гейлову скорость и, соответственно, вносить поправки в срок достижения следующей цели. Экран Шкляра-Мяо; гироскоп Бельской — вполне надежные приборы.

— И мы крайне благодарны вам, физикам, за них, — искренне сказал посетитель, — второго такого смещения население Корабля, возможно, не вынесло бы. Мы и в этот раз чудом выжили.

Видите ли, в связи с тем, что высадка состоялась почти на двадцать лет раньше намеченного, ею руководили люди, на нее просто не способные. То поколение, которое было предназначено руководить высадкой, занимало в виду молодости далеко не ключевые посты. Поколение же, ориентированное на осуществление работ по высадке, по непосредственному покорению планеты — и вовсе не вышло из пеленок.

Гость печально покачал головой.

— А когда это поколение из пеленок ВЫШЛО — оказалось, что задач и пространств, на которых активное, пассионарное поколение могло бы реализоваться, в Корабле просто нет. Неудивительно, что они начали крушить друг друга.

— Предназначенное? — поморщился Леонид Михайлович, — вы же вроде пока не научились предсказывать психологический характер личности по генотипу?

— А вот тут мы и подошли вплотную к информации, которая скрывается от жителей Корабля. Леонид Михалович, на Корабле нет не-клонов. Все мы зачаты на Земле. И первая жизнь не прожита на Земле только двумястами тысячами из полутора миллионов хранящихся в эмбриоцентрах зигот.

— Вот так, значит? — прищурился профессор и откинулся в кресле, ожидая продолжения.

— Отправляя Корабль, необходимо было задать как можно больше регулируемых факторов. Генотип человека — крайне прихотливая и изменчивая система. Как вы совершенно правильно заметили, предсказывать психотип по эмбриональным клеткам мы не умеем. Но гарантировать воспроизводство в клоне, по крайней мере, темперамента, особенностей нервной возбудимости, задатков — возможно. Если новые поколения все равно воспроизводятся in vitro, пользоваться клонами гораздо разумнее.

— Почему же это скрыто?

— Запись, профессор. Ценность Записи в том, что она предоставляется заведомо не всем. Дополнительный рычаг управления. Если бы население знало, что каждый по определению записан — не было бы стимула добиваться Записи. К тому же знание о том, что ты клон, создает проблемы во время формирования личностной идентичности. Часть подростков среди нас, эмбриологов, даже нуждается в медикаментозной поддержке, а уж психотерапевтическая просто поголовно обязательна. Но в объеме всего Корабля это было бы, разумеется, крайне тяжело и, скорее всего, неразрешимо.

Леонид Михайлович задумался.

— Звучит разумно, хотя судить, насколько это соответствует реальности, я, конечно, не могу.

— Далее. Следующая причина, побудившая создателей Корабля формировать генофонд из клеток уже живущих людей, и запускать один и тот же эмбрионаж неоднократно — это возможность получить на выходе уникальные данные сравнения судеб клонов в заранее заданных условиях. Да еще и за короткий — для землян — промежуток времени. В этом смысле Корабль — огромный социальный эксперимент.

— Вот так, — сказал Леонид Михайлович, — вот так! Эксперимент. Не удивляюсь, что это засекречено. Вы хоть понимаете, насколько отвратительны? Если Корабль — разведчик и мост, цена миллионов жизней, проведенных взаперти, оправдана. Но эксперимент…

— Видите ли, профессор…. Я сделаю небольшое отступление. Ваши клоны — а их было три — трижды становились руководителями в своих группах. Один раз это был лидер преступной группировки мелкого пошиба. Он погиб в возрасте двадцати шести лет. Другой раз…

— Не надо!

— Хорошо. Как хотите. Тем не менее, именно на основе статистики, полученной путем изучения — как вашего личного поведения, так и паттернов поведения ваших предшественников — мы приняли решение о том, что вам — лично вам, профессору Коломийцу — не обязательно опираться на религиозные нормы Корабля. Гораздо более продуктивным, по долгому обсуждению, был признан вариант работы в открытую. Знаете, профессор… один из вариантов религиозности, который во все века принят был между добросовестными интеллектуалами — «делай то, что считаешь правильным, и отвечай за последствия». Будем — если вы не против — двигаться в этой логике.

Если говорить о цене, полученной за жизни, мы тем самым предполагаем, что жизни отданы. Но почему? Люди живут, работают, любят. Учат и учатся. Мы, кроме немногих поколений, не имеем доступа к просторам и дикой природе… Но я абсолютно не уверен, что смысл и образ жизни обитателей земных мегаполисов хоть как-то отличается от смысла и образа жизни корабельного населения. Но отданные жизни все-таки предполагают, что людей как минимум обделили. Поясните мне, что именно создатели Корабля украли у этих людей?…

— Собственных детей.

— Алексей — не ваш сын?

Леонид Михайлович в гневе повернулся к социологу, но остановился.

— Биологических детей, — поправился он.

— И риск родовых дефектов, а также таких вещей, как врожденные уродства, травмы, полученные в пренатальный период, хромосомные заболевания. А также нежелательные беременности, дети, брошенные родителями, операция прерывания беременности по желанию матери? Про сумму изменений женского организма можно поспорить — они не только отрицательные. Но подумайте хотя бы о такой вещи, как беременность в результате секса под воздействием алкоголя?

Леонид Михайлович нахмурился.

— Это имеет значение?

— Я могу принести соответствующие материалы, которые включены в предпосадочную подготовку эмбриологов. Но, уверяю вас, это очень тяжелое зрелище. Меня, помнится, рвало. Мда… Вы даже представить себе не можете, насколько мы все в выигрышном положении по сравнению с биологическими родителями. Все проблемы пренатального периода и родов решают яичники. Помимо того, при паритетной ответственности биологических родителей ребенок может стать жертвой меняющихся отношений супругов.

— Как это люди умудрялись выживать и размножаться в таких условиях? — съязвил Леонид Михайлович.

— Так альтернативы не было, собственно. Те, кто не умудрился — не оставили потомства. Вымерли, проще говоря. Впрочем, давайте пока опустим вопрос, насколько плоха или хороша жизнь на Корабле по сравнению с планетной. Я готов обсудить это еще раз, скажем, через месяц. Кое-какие материалы я пришлю дополнительно, чтобы у вас была возможность как следует все осмыслить. Нет, я не думаю, что вы немедленно со мной согласитесь. Но, полагаю, это будут уже другие вопросы и другие возражения.

— Да, согласен, — сказал Леонид Михайлович, подумав, — ни земная история, ни эмбриология меня никогда не интересовали. Будет интересно сопоставить ваши данные с данными открытой библиотечной сети.

— А, пожалуйста. Я, собственно, оттуда и намеревался сделать подборку. Эти темы не было резона подтасовывать.

Что же до подтасовок… Собственно, Запись — это не фикция. Генетический материал записанных в обязательном порядке оставляется на каждой планете-высадке. Более того, обычно к высадке большая часть их уже рождается, чтобы сохранность их генов не зависела от планетарных эмбриологов.

Корабль обеспечивает совершенно определенное количество людей. Опять же, при условии обслуживания его совершенно определенным количеством специалистов. Иначе срок жизнеобеспечения будет… недлинным.

— Понятие контроля мне известно.

— Именно в связи с этим демографические вопросы полностью и абсолютно контролируются эмбриональными центрами, подчиняющимися только Команде.

— Но зачем эти… парижские тайны? Почему вы скрываетесь?

— Команда не должна быть объектом честолюбий. Большая часть нас воспринимает себя исключительно как экспертов-советников, это очень пассивная позиция. Активные люди приносят гораздо больше пользы в управлении, и незачем подвешивать над их головой какую-то еще латентную структуру. Считайте нас кризисными управленцами.

— Почему именно вас?

— А кого? Посылать сообщение на Землю во время Высадки? Бессмысленно. Корабль обойдет все намеченные планеты и вернется на Землю задолго до того, как луч пройдет полпути. Но управление и Команда достаточно часто имеют общие множества.

— Я все-таки не готов принять модель эксперимента, — подумав, сказал Леонид Михайлович, — она… оскорбительна.

— Она честна, в том смысле, что устроители проекта признавались в своей неспособности предусмотреть всё. Как минимум специфика гейлова пространства совершенно неисследуема беспилотными модулями. Вы это знаете, пожалуй, лучше меня. А социология корабля поколений такова, что сползание в дикость необратимо в любом закрытом социуме, меньшем восьмидесяти тысяч человек. В общем, данные социологического эксперимента — это данные, которые можно исследовать или не исследовать, но в нашем случае нельзя не получить.

А вот альтернативная наука… Наши изобретения и мысли определяют направление мыслей наших учеников. Возможно, ваша научная школа будет более ценным приобретением для человечества, чем пять-десять колонизированных планет.

Гость помолчал.

— Давайте вернемся к проекту перестройки двигателей. Я понял из вводной части, что работа Корабля в штатном режиме, согласно данным вашей лаборатории, будет иметь дальнейшие отклонения от запланированной? Вас не затруднит пояснить… На нулевом уровне, для нефизика.

Профессор кивнул с облегчением.

— О, разумеется. Дело в том, что модель гейлова континуума, объясняющая соскальзывание — то есть убыстрение — Корабля — между первой и второй Высадками, еще и предсказывает, что континуум начнет идти как бы «в горку» на обратном пути. Скорее всего, между четвертой и пятой Высадками. Но где-то на пути к Земле — наверняка. Поскольку способность Корабля, ммм, к трению минимальна — мы перестанем двигаться вообще. Сейчас мы находимся на дне этакой лоханки, и двигаемся с расчетной скоростью. Но что будет через шестьдесят лет — непонятно.

— И как ваш проект предлагает с этим бороться?

— Нам нужны неинерционные двигатели. Возможно, псевдореактивная тяга, возможно, какие-то методы сцепления с континуумом… антисоскальзывание. Основная проблема в том, что всем этим заниматься будет поздно, когда континуум начнет повышаться. Перестройка двигателя должна быть к этому времени завершена, иначе Корабль просто не сможет вернуться.

— То есть переоборудование двигателей, которое вы сейчас предлагаете — оно что должно дать?

— На ближайшие двадцать лет — освобождение некоторого места для диагностической станции. Убедиться, что не ошибаемся. Потом, замедлиться и как можно осторожнее испытать разные способы ускорения Корабля вдали от источников серьезной гравитации — как раз через тридцать четыре года мы войдем в зону минимального влияния. Ну… а что получится тогда — я просто не знаю. Не исключено, что нам вообще придется выбирать третью или четвертую Высадки в качестве окончательного финиша.

Игорь Кант Пятый надолго задумался.

Леонид Михайлович смотрел прямо на него и был застигнут врасплох, когда социолог поднял взгляд.

Глаза Игоря Канта Пятого были холодны. Леонид Михайлович отчетливо понял, что сейчас прозвучит что-то, чего ему лучше бы не слышать.

— По результатам нашего разговора нам обоим, а не только мне, очевидно, что ближайшие ваши решения, профессор, станут определяющими для следующих поколений жителей Корабля. Поскольку вы являетесь абсолютным экспертом по вопросу кривизны гейлова пространства, мы можем принять ваши доводы на веру — или не принять. Но не проверить. Вы можете принять решение перенастраивать двигатели. Или не перенастраивать. Делать это сейчас или на Высадке. Большей властью на данный момент на Корабле не обладает никто. Думаю, вы согласны с тем, что власть непосредственно связана с ответственностью?

Физик молча кивнул.

Социолог бережно вынул из нагрудного кармана небольшую плоскую коробочку и произнес, поднеся ее к губам:

— Семьдесят четвертый заявляет отставку. Семьдесят пятый опознается тактильно. Возьмите.

Леонид Михайлович некоторое время смотрел на протянутую руку собеседника, но все же принял коробочку, повертел ее в руках и спросил:

— Что это?

— Откройте.

Леонид Михайлович поднял крышку и некоторое время рассматривал белую пятиконечную звезду на мягкой бархатной подкладке.

— Это звезда Капитана.

— Да.

— Вы хотите сказать, что вы — Капитан?

— Я был Капитаном до тех пор, пока мои власть и ответственность были самыми высокими на Корабле. Решив не элиминировать ваше влияние, но открыться вам, я сделал вас более ответственным. Вам придется делать выбор самому. Вы — Капитан.

Социолог встал и улыбнулся.

— Что бы вы ни решили в конце концов, регулировать ваши решения более не в моей компетенции. Боюсь, что сегодня ночью я буду спать намного крепче вас.

Он поднял с кресла белую накидку яичника, аккуратно надел и расправил складки.

— Данные о лицах, подчиненных непосредственно Капитану, вы получите в течение часа. Можете ими располагать так же, как и мной.

— И много таких?

— Четырнадцать, Капитан.

Кант Пятый подождал следующих вопросов, не дождался и тихо вышел из кабинета.

Физик неподвижно сидел за столом — все с большей ясностью понимая, что неприятный гость оказался во много раз более неприятным, чем это можно было бы вообразить заранее.

Звезда Капитана — артефакт, защищенный не только от подделки, но и от прикосновения рук, не имеющих допуска — лежал перед ним, беспощадный и неопровержимый, как новорожденный ребенок. Как четыреста тысяч детей, и их детей, и детей их детей.

Леонид Михайлович трясущейся рукой закрыл крышку, спрятал звезду во внутренний карман пиджака и встал.

Через полчаса начиналась лекция у второкурсников. Надо было еще успеть проверить, настроил ли лаборант приборы.