Сегодня обычный день. В том случае, если ваш обычный день наполнен безнадежным одиночеством. Так оно и есть. Было. И всегда будет. Столько времени, сколько будет длиться наша жизнь.

Воображаемый писатель во мне думает именно так. Возвышенно. Выстраивая слова таким образом, чтобы они звучали как музыка, когда произносишь их вслух.

— Ты сумасшедшая, Молли, — шепчу я запотевшему ветровому стеклу грузовика, принадлежащего моему брату. Именно так он бы сказал. — Почему бы не направить этот прекрасный день в другое русло? Почему бы и нет?

Я не писатель в обычном понимании. Я не пишу предложения и абзацы, я пишу только списки. И сегодня в моей голове сформировался длиннющий список, который я обязательно запишу в свой дневник, когда доберусь домой. Неважно, что случится потом, я всегда смогу заглянуть в него и вспомнить, каково это было — продать свое прошлое ради будущего.

«Ненависть». Так я назову свой список. Или, если хотите, вот полное название:

«Все, Что Я Ненавижу, Проезжая по Горной Дороге, Пока Перевожу Мотоциклы Моего Погибшего Брата на Его Грузовике Домой с Гоночного Трека После Благополучного Игнорирования Вышеупомянутых Байков Целых Шесть Месяцев».

Если коротко, то просто «Ненависть».

1. Дороги в горах.

2. Дождь.

3. Запотевшие окна.

4. …

Два мотоцикла пролетают на скорости с обеих сторон от меня, их двигатели ревут, лица водителей в шлемах не видны из-за бензобаков. Я жму по тормозам; мое сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот выскочит из груди. Красные задние фонари мотоциклов исчезают за поворотом, и я выдыхаю.

— Какого хрена, ублюдки? — кричу я.

Это выводит меня из себя еще сильнее, потому что рядом никого нет, и никто не слышит меня. Поэтому я выхожу из грузовика и, стоя под дождем, кричу еще раз. Только теперь я обращаюсь к Богу.

— Какого хрена, ублюдок?! — Похоже, я плачу. Не из-за тех уродов, которые, возможно, разобьются на мокрой дороге, а из-за себя. Потому что я злюсь. Я очень-очень зла.

Позади меня раздается гудок, и я подскакиваю.

— Простите, — кричу я с доброжелательной улыбкой госслужащего, которую я практиковала последние шесть месяцев. — Проблема с фарами, но все уже в порядке, — быстро говорю я, увидев, что мужчина в возрасте собирается выйти из автомобиля и помочь мне.

— Все в порядке, не переживайте. — Я машу ему, чтобы он проезжал, и он объезжает меня, качая головой и сочувствуя мне.

Именно так люди обычно и делают. Если они достаточно знают меня, то сочувствуют мне, и это одна из причин моего переезда в Кафедрал Сити. Я должна быть сейчас дома. Составлять свой список ненависти и жалеть себя, чтобы другим не приходилось этого делать.

Но я, вся промокшая, запрыгиваю обратно в грузовик и переключаю скорость. Объезжая гору, я двигаюсь вперед с той же апатичностью, что и до того, как байкеры взбесили меня. Я снова превращаюсь в привычную себя.

Автомобиль, который только что проехал мимо меня, тормозит и принимает в сторону, словно избегая чего-то на краю дороги. Она узкая, поэтому все стараются придерживаться центра, пока не появляется встречный автомобиль. Я напрягаю глаза, чтобы разглядеть сквозь мутное запотевшее окно, в чем проблема, но прежде, чем успеваю сообразить, те самые байкеры вылетают со стороны и снова освещают меня своими красными задними фонарями.

— Придурки, — шепчу я себе под нос, набирая скорость. — Два идиота.

Когда заезжаю в глубокую лужу, прицеп, который я тащу, заносит. Поэтому я сбрасываю скорость, но продолжаю наблюдать за двойными задними фонарями впереди меня. Когда дорога упирается в гору и уходит в развилку, один байкер едет направо, а другой налево.

Когда я подъезжаю к развилке, то поворачиваю налево, в другую сторону от Кафедрал Сити, в направлении магазина мотоциклов, который согласился приобрести последние творения моего брата. Это единственная причина, почему я еду туда.

Это способ жить дальше. Способ избавиться от гнева. И печали. И жалости. Назову этот список «Новое начало». Я отчаянно нуждаюсь в нем, а новая работа не очень этому способствует.

Я заворачиваю за угол и вижу байкера всего в паре сотен метров от меня. Я снова торможу по привычке. Он смотрит вниз на свою ногу или на что-то рядом с коробкой передач, потом приподнимается на несколько секунд и смотрит вверх. В это время из выхлопной трубы появляется дым, и он снова подается вперед. Но мотоцикл смещается в сторону, его заносит, так же, как мой прицеп в луже; затем мотоцикл падает на бок, и его протаскивает по асфальту.

Все происходит будто в замедленной съемке. Металл, искрясь, шлифует собой асфальт, тело байкера качает из стороны в сторону, он вскидывает руки в воздух, отпуская руль, байк выскальзывает из-под него и останавливается в кювете.

«Говорила же я тебе, придурок! Я говорила!» — Стуча по рулю, я постепенно притормаживаю, направляясь к байкеру. Он лежит совершенно неподвижно, и я снова чувствую ту щемящую боль в сердце — как будто его сжимают в кулаке, и все, что я вижу перед глазами, это кровавое месиво, которое когда-то было моим братом.

«Нет, Молли», — говорю я себе и трясу головой, стараясь прогнать воспоминания. Я ощущаю подступающую тошноту, когда выруливаю и останавливаюсь в нескольких метрах от байкера.

Он мертв. Мертв. Мертв. Мертв. Разбил мотоцикл. Лежит посреди дороги. Неподвижно. Мертвый.

Но затем мотоциклист приподнимет голову, вытягивает шею и смотрит в затемненном шлеме прямо на меня. Я выхожу из грузовика и подхожу к нему, пока он садится и начинает расстегивать свой шлем.

— Вы… вы в порядке? — спрашиваю я, не в силах сдержать дрожь. Хорошо, что он не мертв, но мое сердце бьется так быстро, что я даже прикладываю руку к груди. Байкер снимает свой шлем, бросает его на землю и встает на ноги.

— Мудак! — говорит он, его глаза пылают огнем.

Его темные волосы коротко подстрижены, а на лице двухдневная щетина, которая идеально оттеняет его твердую линию подбородка. Он смотрит вниз на свою черную кожаную куртку, игнорируя мой вопрос, и изучает рваные дыры на локтях. Затем он вытягивает руки в черных перчатках вперед и рассматривает свои пальцы, после чего изучает дыры на своих байкерских джинсах.

На его бедре глубокая рана, видимо, от того, что он проскользил по асфальту. Я мельком вижу кусочек смуглой кожи в крови под толстым слоем одежды.

— Вам нужна помощь?

Он смотрит на свой байк, который лежит в канаве, и заднее колесо которого все еще крутится.

— Шейла? — выкрикивает он. — Ответь мне, детка!

На мгновение я решаю, что с ним был пассажир, которого я не заметила. Но когда я следую за ним к байку, то никого там не вижу.

— Шейла, — зовет он снова. — Ну же, не поступай так со мной!

— Да кто такая Шейла?

Он бросает на меня пристальный взгляд, и я улавливаю, как он тихо говорит «Блядь» себе под нос. Он слегка наклоняется в сторону, стараясь разглядеть мой грузовик позади меня.

— Не уверен, к счастью это или нет, — говорит он, проходя мимо меня, не отвечая мне и даже не взглянув в мою сторону.

— У тебя там байки, — продолжает он говорить через плечо, пройдя мимо, — думаю, меня надо будет довезти.

— Эй! — кричу я, когда он подходит сзади к моему прицепу. — Что ты делаешь?

К тому моменту, как я догоняю его, он открывает задние двери, и уже готов зайти внутрь, когда я достаю свою пушку.

— Отойди от прицепа, говнюк! — выкрикиваю я. Он останавливается, смотрит на меня через плечо и ухмыляется.

— Я не собираюсь повторять. Отойди!

— Это ты Дикий Уилл?

— А я выгляжу как Дикий Уилл?

Господи. Когда слышу имя брата, произнесенное громко вслух, мое сердце сжимается от боли.

— Нет, но ты везешь прицеп, на котором ярко-оранжевой краской написано его имя.

— Послушай, извини, что я остановилась, ладно? Я вижу, что с тобой все в порядке. Так что, во-первых, ты отходишь. Во-вторых, я сажусь в свой грузовик, и, в-третьих, мы забываем, что ты выставил себя на посмешище.

— Эй, эй, эй, — говорит он, поднимая руки в перчатках вверх, и медленно поворачивается. — Полегче, девчонка с пушкой.

— Не надо сюсюкаться со мной. Я не твоя подружка.

— Я просто стараюсь сохранять твое спокойствие, вот и все. Ты машешь пушкой перед моим лицом.

— Я не машу! Я прицеливаюсь. — Глубоко вздыхаю, потому что он намеренно давит на меня, зачем-то пытаясь вывести из себя.

Байкер жалостливо смотрит на меня своими щенячьими глазками и надувает губы.

— Эй, меня просто нужно подбросить. Выручи парня. У тебя есть прицеп Дикого Уилла, а у меня — разбитый байк. Если ты мне не поможешь, мне придется проторчать здесь несколько часов, пока мой друг придет мне на помощь. — Он улыбается, и на его щеках появляются ямочки. — Пожалуйста, спаси меня, девчонка с пушкой.

Я успеваю лишь дважды моргнуть, как он уже сгибается пополам от смеха, хватаясь за живот.

— Что смешного? — Этот придурок еще смеется надо мной.

Он выпрямляется, все еще смеясь.

— Это выражение на твоем лице. Ха-ха-ха. Это было бесценно.

С меня хватит, я сваливаю. Я убираю пистолет, отталкиваю байкера и закрываю прицеп.

— Эй, подожди, — говорит он, придерживая меня за руку.

Я разворачиваюсь, хватаюсь за воротник его куртки, вскидываю ноги вверх, закручивая свое тело вокруг его шеи, и роняю его в лужу на дороге.

— Не надо, — закипая, говорю я, — трогать меня. И не надо называть меня «девчонка с пушкой». Мне не нужна эта пушка, идиот. А если думаешь иначе, то ты об этом пожалеешь, когда я надеру тебе зад голыми руками. Пистолет — это не оружие, парень на байке. Оружие — это я.

Я отталкиваюсь, удерживая его руку сзади, встаю и жду ответа. Он снова смотрит через плечо и ухмыляется. Я борюсь с диким желанием врезать ему по зубам, когда он вызывает свою руку, хватает меня за щиколотку и тянет за нее. Я отклоняюсь, инстинктивно пытаясь избежать падения, и ощущаю острую боль, когда мои ладони ударяются об асфальт.

— Ах ты, говнюк!

В следующее мгновение он оказывается на мне. Достает пистолет из моих штанов и отбрасывает его так, что тот скользит под прицеп. Байкер садится всем своим весом на мой живот, прижимая мои руки к дороге.

— Я сказал: полегче, девочка, — ворчит он, — я не хочу сделать тебе больно.

— Точно, — смеюсь я, — мы просто забудем о том, что я уложила тебя за пару секунд, и сделаем вид, что это не я — та, кто сделает тебе больно.

Он отворачивается, сгибается пополам и, возможно, из-за аварии его лицо становится напряженным, а потом рассматривает меня какое-то время. Затем делает глубокий вдох и встает, протягивая мне руку.

— Эй, давай начнем с начала, девчонка с пушкой, — улыбается он. — Я парень на байке. Я разбил свой мотоцикл вон там, и теперь меня нужно подбросить до дома. И, так как у тебя есть этот замечательный прицеп для транспортировки мотоциклов, я подумал, не могла бы ты выручить меня?

Я смотрю на него некоторое время. Он наклоняется и шепчет:

— А сейчас ты должна взять меня за руку.

Я неохотно беру его за руку, поскольку он возвышается надо мной, и я абсолютно уверена: если снова на него накинусь, то все станет куда серьезней. Его черные перчатки мягко касаются моей кожи — его ладони такие теплые, и тепло проникает в мое замерзшее тело. Он крепко хватает меня за руку и поднимает на ноги, затем быстро оглядывает меня с ног до головы.

— Хорошо, теперь все в порядке? Я заплачу тебе за потраченное время в качестве компенсации за то, что я испортил твой день. Просто подвези меня пару километров по дороге, и мы будем в расчете. Договорились?

Я тяжело вздыхаю, дождь становится сильнее и капли уже стекают по моему лицу. Я достаю свой телефон, смотрю на время и понимаю, что уже опаздываю. Ко всему прочему, здесь в горах нет сигнала, и я сдаюсь.

— Договорились. Только давай быстрее, пожалуйста. У меня еще есть дела сегодня.

Я не успеваю закончить предложение, как он уже разворачивается и идет за своим байком. Говнюк. Но, черт, сексуальный говнюк. В кожаной куртке, узких джинсах, которые шикарно обтягивают мышцы его ног, в черной футболке, облегающей его грудь так, как будто она нарисована, и с лицом, о котором я, возможно, буду вспоминать сегодня вечером, когда буду одна. Боже, да что со мной не так?

Нет, Молли. Говнюк. Он — говнюк. Слишком много причин, чтобы составлять список.

— Эй, может, поможешь мне? — кричит он из канавы.

Я закатываю глаза, как подросток, и иду к нему. Он ставит мотоцикл прямо и указывает мне на заднее крыло.

— Просто приподними немного, пока я буду тащить его до насыпи.

По пути вниз я поскальзываюсь, падаю на попу и оказываюсь на дне канавы, задумавшись, может ли мой день стать еще хуже.

— Подать руку? — спрашивает он, глядя вниз на меня.

— Спасибо, не надо. — Я встаю, еще раз поскальзываюсь в грязи, затем приподнимаю заднюю часть мотоцикла, в то время как он считает до трех. Он с трудом тянет, стараясь вытянуть машину наверх, но мотоцикл катится назад, и заднее колесо падает в грязь рядом с моей ногой.

— Так, это начинает меня раздражать. — говорит он. — Это конкретно меня раздражает.

Он снимает свою кожаную куртку и бросает ее на дорогу. Его бицепсы виднеются из-под коротких рукавов футболки, как снаряды, мокрая от дождя ткань обтягивает спину, а мой взгляд останавливается на его жилистых мышцах. Какое-то время я не могу отвести взгляд.

— Готова? — спрашивает он, глядя через плечо.

— Готова, — отвечаю ему, опуская взгляд на колесо.

— На раз. — Он снова начинает отсчитывать. Теперь я толкаю сильнее, прилагая все свои усилия. Я просто хочу выбраться из канавы и поскорее покончить с этим днем. Когда я наклоняюсь к мотоциклу, мои ботинки скользят в грязи. Его ботинки тоже скользят, и в тот момент, когда я думаю, что нам стоит сдаться и позвать кого-нибудь на помощь, он стискивает зубы, напрягает свои мышцы и кричит. Мотоцикл, наконец-то, переваливается через край и возвращается обратно на дорогу. Байкер протаскивает его на несколько шагов вперед, опускает подножку и возвращается, чтобы помочь мне выбраться из канавы.

— Спасибо, — говорит он, вытягивая меня одним плавным рывком. Его взгляд встречается с моим и на мгновение задерживается. Я испытываю неловкость под его пристальным взглядом. — Я очень это ценю.

Его глаза поразительного янтарно-карего цвета. Он так близко, что я могу видеть крапинки золота в них. Мы замираем на несколько секунд, он смотрит на меня, прищурившись, как будто думает о чем-то, но затем трясет головой и разворачивается.

— Без проблем, — говорю я, одергивая свою легкую куртку и расправляя ее. Я не хочу, чтобы незнакомые байкеры слишком много думали обо мне. — Я уже вся промокла, так что, может, мы уже погрузим эту штуку и поедем?

— Конечно, — соглашается он, возвращаясь к байку. — Садись в грузовик, а я погружу мотоцикл.

Не могу дождаться, когда окажусь в грузовике, но все же мысль о том, что он будет сидеть в нем вместе со мной, заставляет меня нервничать. Не потому, что я напугана. Я могу за себя постоять. А потому, что это очень тяжелый день для меня, и я не хочу его ни с кем делить, и уж тем более с этим придурком.

Поискав свой пистолет, я нахожу его на дороге с другой стороны от прицепа, там, куда он его отбросил. Затем сажусь на водительское место и снимаю свою куртку, чтобы согреться и просохнуть. Часы на панели показывают 16:30, так что у меня есть всего час, чтобы добраться до магазина мотоциклов, прежде чем он закроется.

Я смотрю вниз на свои руки и думаю о мотоциклах; ритм дворников усыпляет меня. Мотоциклы Уилла. Единственное, что есть у меня, помимо его фотографий. Я откладывала момент, чтобы забрать мотоциклы с гоночного трека, зная, что мне надо будет принять решение, если я когда-нибудь приеду сюда за ними. Я знаю, что не смогу смотреть на них без воспоминаний о ночи, когда брат погиб.

Так что сегодня я продаю байки, и после этого не буду думать о мотоциклах никогда в своей жизни.

Дверь с водительской стороны открывается, и байкер подталкивает меня в плечо.

— Подвинься, девчонка с пушкой. Я поведу.

— Ты не поведешь. — Я отстраняюсь от него. — Садись с пассажирской стороны.

Он наклоняет голову набок и смотрит на меня сквозь капли дождя, которые стекают по его лицу.

— Слушай, я живу на очень скользкой проселочной дороге. Это опасно, а я совсем не в настроении разбиться, потому что ты не сможешь справиться с грузовиком.

— Какого…

— Я не имею в виду, что ты беспомощная, хорошо? Я просто хочу сказать, что это опасно, и я знаю эту дорогу, а ты нет. Так что спорить со мной — просто трата времени, и, если ты не хочешь свалиться с обрыва, позволь мне сесть за руль.

— Хорошо, — говорю я, задирая ноги так, чтобы перебраться на пассажирское сиденье.

Он забрасывает свою мокрую кожаную куртку назад и забирается в кабину, затем регулирует сиденье так, чтобы вытянуть свои длинные ноги.

— Господи, ты такая мелкая!

Я сердито смотрю на него. Он смеется надо мной, заводит машину, и мы выезжаем на дорогу. Я смотрю в окно и наслаждаюсь видом гор, пока мы едем в тишине. Десять минут спустя я задумываюсь, куда мы, черт возьми, едем.

— Далеко еще?

— Километр или около того.

Но километры остаются позади, а мы все еще едем.

— Ну же, — раздраженно говорю я. — Просто скажи мне, где, черт возьми, находится твой дом, чтобы я знала, сколько времени это займет. У меня запланирована встреча, и мне нужно попасть туда сегодня.

— Что за встреча? — спрашивает он, сбавляя скорость, чтобы свернуть на проселочную дорогу. По крайней мере, мы уже рядом. Вероятно, это и есть та дорога, о которой он говорил.

— Неважно какая встреча. Просто давай поторопимся.

— И чем ты занимаешься? — Он смотрит на меня, и я, загипнотизированная его янтарными глазами, какое-то время не могу отвернуться.

Раздраженно фыркнув, я скрещиваю на груди руки.

— Неразговорчивая, да?

Я смотрю в окно.

— Я не нравлюсь тебе, верно?

— Ты кажешься заносчивым болваном.

— Почему ты сделала такой вывод? — спрашивает он, сворачивая на еще одну дорогу.

— Почему я сделала такой вывод? — смеюсь я. — Ну, давай подумаем. Во-первых, ты ехал под дождем так, будто ты неуязвимый. Во-вторых, ты вел себя нахально, даже после того, как разбил свой байк. И в-третьих…

— Ты что, составляешь список?

— Что?

— Составляешь список.

— Я не… Не понимаю, о чем ты.

— Ты составляешь список. Ты и раньше это делала, когда пыталась заставить меня отступить.

— Я не составляла никакого списка. Я просто отношусь к такому типу девушек, которые любят, чтобы все было правильно.

— А… — говорит он, подмигивая мне. — Я понял. Обсессивно-компульсивное расстройство и все такое. Ты, определенно, любительница списков.

— Я не любительница списков. Забудь. Просто замолчи и езжай до своего дома, чтобы я могла высадить тебя и ехать своей дорогой.

Он останавливается у арочных ржавых ворот, встроенных в гору. Они настолько большие, что сможет пройти танк, но байкер останавливает грузовик и вздыхает:

— Ну, вот мы и на месте. Полагаю, твое желание исполнено, любительница списков.

Но прежде, чем я успеваю что-либо ответить, он выскакивает из грузовика и захлопывает дверь.

Просто игнорируй его, Молли. Он нарочно задирает тебя. Говнюки всегда так делают. Через пару минут он уйдет, и ты больше никогда его не увидишь.

Я перебираюсь обратно на водительское сиденье и кладу руки на руль, крепко сжимая его. И как только я попала в такую ситуацию? Слышу, как байкер гремит позади прицепа, спускает мотоцикл по рампе и опускает его на землю, откидывая подножку. Через несколько секунд раздается громкий лязг, когда он задвигает рампу обратно на место. Теперь я могу свалить отсюда.

В конце концов, он закрывает дверь прицепа и три раза стучит по ней, убирает подножку байка и катит его вперед.

— Отлично, — шепчу я себе под нос, глядя на часы.

Еще от одного удара я подскакиваю и смотрю в окно. Дождь идет еще сильнее, чем раньше, и байкер выглядит полностью намокшим.

— Что? — говорю я, не желая открывать окно и запускать холодный дождь внутрь.

Он указывает на заднее сиденье и кричит сквозь стук дождя:

— Моя куртка!

— А. — Я нажимаю на кнопку, чтобы разблокировать заднюю дверь. — Извини, — бормочу я, когда он открывает дверь и натягивает свою мокрую куртку поверх футболки.

— Без проблем, составительница списков. Спасибо, что подбросила. — Он захлопывает дверь и начинает толкать свой байк к огромным воротам в горе.

Что за хрень тут происходит?

— Не надо, — предупреждаю я себя. Неважно, чем он занимается, неважно, куда он идет. Это не мое дело.

Но затем он достает свой телефон и набирает что-то, после чего ворота в скале начинают подниматься. За ними нет ничего, кроме темного тоннеля. Да, он, определенно, маньяк. Возможно, преступник. Вероятнее всего, с отклонениями. И извращенец, что отлично подтверждает то, что он говнюк.

Я включаю заднюю передачу, как только байкер исчезает внутри, и сдаю назад, абсолютно забыв о том, что у меня сзади этот гребаный прицеп, и совершаю ошибку. Я ударяю по тормозам и выключаю заднюю передачу.

Просто успокойся, Молли. Ты умеешь ездить с прицепом. Ты можешь делать это с завязанными глазами.

Я смотрю в зеркала заднего вида, запоминая дорогу, и закрываю глаза. Весь мир вокруг исчезает, когда я вновь включаю заднюю передачу и исправляю свою ошибку. Я Молли Мастерс. Дочь Сумасшедшего Билла и сестра Дикого Уилла — всемирно известных исполнителей трюков на мотоциклах. Я выросла на горном байке, и я могу сдать назад с прицепом с закрытыми глазами.

Успокоившись, я открываю глаза. А теперь снова перейдем к делу — нужно отправить мотоциклы моего погибшего брата на покой.

Я еще немного сдаю назад, затем слегка поворачиваю и тяну прицеп, чтобы вернуться той дорогой, которой приехала. Проезжаю всего несколько метров, прежде чем колеса начинают буксовать. Тогда я переключаюсь на режим полного привода и пробую снова. На этот раз проезжаю еще порядка десяти метров, слегка скатываюсь и соскальзываю на обочину.

Парень на байке не шутил, дорога действительно не простая. Говнюк.

Я пробую снова и снова. Переключаюсь обратно на обычный режим, затем снова на полный привод. Выхожу из грузовика и нахожу несколько сосновых веток, засовываю их под колеса, залажу обратно и пробую еще. И единственное, чего мне удается достичь — это лишь сильнее увязнуть в грязи.

Ненавижу свою жизнь. Моя жизнь отстой потому что:

1. Я застряла в грязи.

2. Мне грустно.

3. Мой брат погиб.

4. Мой отец погиб.

5. Моя мать сошла с ума.

6. Я никогда не доеду до магазина.

7. Этот день не станет первым днем моей новой жизни.

8. Я могу умереть здесь в горах.

9. Моя единственная надежда — этот сумасшедший говнюк, который живет в тоннеле.

Я сижу в грузовике несколько секунд, пытаясь придумать десятый пункт, поскольку мой тип обсессивно-компульсивного расстройства любит ровный счет, когда это возможно. Согласитесь, список из десяти пунктов идеален. Но я благодарна и полна надежд насчет моей новой работы, поэтому у меня закончились поводы для жалоб.

Тем не менее, я чувствую себя лучше, поэтому выхожу из грузовика и иду вслед за байкером в темноту. Маленькие красные огоньки тянутся вдоль тоннеля. Это напоминает мне взлетную полосу в аэропорту. Грязь переходит в бетон примерно через метров тридцать, и там впереди я вижу свет. Я не знаю, что ожидать, поэтому на всякий случай достаю свой пистолет. Через несколько шагов тоннель резко поворачивает налево, где свет становится ярче. Я слышу крики, и они явно принадлежат байкеру.

Кто-то ему что-то говорит, на что он в ответ смеется. Я выдыхаю и немного расслабляюсь, подкрадываясь ближе к комнате. Первое, что я вижу, — это разбитый мотоцикл, установленный на механический подъемник. Затем ящики с инструментами, какая-то странная штуковина, которая выглядит как… робот, который катается вокруг? Компьютер, потом еще один, и еще один. Если быть точной, то целая стена компьютеров. Коробки от фастфуда и наполовину пустые шейкеры с протеиновыми коктейлями. Запчасти. Черный маслкар. (Примеч. Название «Маслкар» происходит от английского Muscle Car (muscle — мышцы, мускулы и car — автомобиль) — класс автомобилей, существовавший в США в середине шестидесятых — начале семидесятых годов). Длинный стол, усыпанный мусором, похожим на различные штуки из химической лаборатории, и огромный резервуар, на подобие аквариума, в котором находится светящаяся медуза.

Все это время знакомый мне байкер кричит и машет руками в черных перчатках, разливая на пол протеиновый коктейль.

— Какого черта, Кейс? Я говорил тебе не связываться с моим байком, придурок.

— Я не трогал твой байк, Линкольн.

— Держись подальше от моих дел. Я разбил этот чертов байк, мне пришлось добираться домой автостопом, и Шейла до сих пор выключена. Выключена! Ну ты и мудак!

— Успокойся, — говорит Кейс. — Она ничего не пропустит, не работая пару минут. В сущности, если бы я был на твоем месте, меня бы больше волновало то, почему ее удалось так легко вырубить. Ты не находишь это странным? — Эти слова произносит гигантское лицо на плоском мониторе размером во всю стену, который находится на стене… пещеры? Какого хрена? — И ты потерял свое право работать в одиночку много месяцев назад, так что будь уверен, я не трогал твой байк.

— Что это должно…

— Эй, придурок, — перебивая, говорит парень на экране, не обращая внимания на вспышку гнева байкера.

— Мне не нужны были эти проблемы. — Мой знакомый замолкает, потому что парень на экране шевелит бровями, увидев меня.

— Какого хрена ты делаешь? — спрашивает байкер. — Прекрати кривляться.

— У нас тут ком-па-ния-я-я. — Парень на огромном экране кивает головой в мою сторону.

Байкер разворачивается, бросает на меня неодобрительный взгляд и рычит:

— Я тебе перезвоню.

Гигантский экран гаснет, и мы смотрим друг на друга некоторое время, встретившись взглядами.

— О, мой…

— Ты все еще здесь, — перебивает он меня.

—…Бог. — Я еще раз оглядываюсь.

Пещера, в которой есть:

1. Супер-байк.

2. Прокачанный маслкар.

3. Гигантский монитор для разговоров по телефону.

4. Компьютеры повсюду.

5. Робот?

6. Какая-то научная лаборатория.

Несколько громких звуковых сигналов прерывают мой список.

— В сети, — сообщает женский голос с потолка.

Следует пауза и затем:

— Произошел сбой, и у нас посетитель. — Голограмма в виде женщины появляется посередине пещеры, и я прихожу к выводу, что это… Шейла. Очевидно, подключившаяся снова.

Я еще немного оглядываюсь вокруг и вижу… Не плащ, слава Богу... Но… Вертолет, стоящий в дальнем конце огромной пещеры. И затем я заканчиваю, наконец, идеальный список, потому что вижу…

1. Оружие.

Нет, это не просто оружие. Я разбираюсь в оружии, и это…

— Какого хрена ты здесь делаешь, девчонка с пушкой? Я думал, мы расстались в лесу.

— О, мой Бог, — повторяю я. — Ты — гребаный Бэтмен.

Я натягиваю улыбку и ставлю на стол стакан с протеиновым коктейлем, но все равно чувствую себя взбешенным. Она не должна быть здесь.

— Как, черт возьми, ты сюда попала?

Она качает головой, держа в руках пистолет, отступая назад туда, откуда пришла, но я не могу позволить ей просто уйти. Не после того, что она увидела. Не после того, как она увидела меня. Господи, она ведь может узнать меня. Я должен что-то сделать.

— Ворота у входа в тоннель были открыты, и я просто пошла вдоль сигнальных огней.

— Вот, что случается, когда Шейла отключается, — шепотом проклинаю я Кейса.

— И по твоей реакции я могу судить, — девчонка с пушкой продолжает отступать, — что ты не из хороших парней, верно?

— Хороших парней? — Это смешит меня. — А такие бывают?

Я бросаюсь к ней, чтобы не дать ей вернуться, но ей удается увернуться от меня и обойти справа, отталкивая канистру. — Почему ты убегаешь, девчонка с пушкой?

— А почему ты гоняешься за мной, парень на байке?

— А разве не Бэтмен?

Она качает головой, осматриваясь вокруг в поисках путей к отступлению.

— Шейла, — выкрикиваю я. Оглянувшись, я вижу легкую ухмылку на лице Шейлы, будто она ощущает удовлетворение от всего этого бардака.

— Чем могу помочь…

— Эм… — Я перебиваю Шейлу, пока она не сказала мое имя вслух. — Закрой периметр и тоннель.

— Периметр и тоннель закрыты, — произносит она сразу же.

— Умно, — говорит девчонка с пушкой. — Ты что, какой-то злой сумасшедший ученый?

— Типа того.

— Я все равно выберусь отсюда. Ты не сможешь держать меня здесь. И если ты думаешь, что я сдамся и позволю тебе…

— Эй, — говорю я, поднимая руки вверх, держа ладони перед собой. — Успокойся, ладно? Я не собираюсь держать тебя здесь. Я просто должен быть уверен, что периметр защищен. В этой комнате много разных дорогих штук.

Она перестает отступать, и на данный момент для меня этого достаточно.

— Кто ты?

Я отрицательно качаю головой.

— Тебе не стоит этого знать.

— Боюсь, что стоит. Я привезла тебя сюда. Ты уговорил меня привезти тебя сюда. Я прекрасно понимаю, что у тебя на уме. Ты не можешь меня отпустить после того, как я увидела все эти штуки здесь. У тебя вообще есть разрешение на это место? Черт, а эта земля принадлежит тебе?

Я тру свой небритый подбородок и вздыхаю.

Думай, Линкольн, думай. Каким образом мне выкрутиться? Есть примерно шесть способов, но большинство из них будут сложными, придется много говорить и объяснять, а я сейчас не в настроении для всего этого дерьма.

— Я просто хочу уехать, понятно? Но мой грузовик застрял в грязи. Так что, если ты поможешь мне вытащить его на дорогу, я уеду и никогда больше сюда не вернусь.

Я смотрю на нее с улыбкой — она обезоруживает всех девчонок, которых я никогда не привожу домой. Я улыбаюсь широко, с ямочками, из-за чего мой взгляд становится мягче, а это заставляет людей доверять мне.

— Без проблем. Пошли, сделаем это. — Я подмигиваю ей.

Девчонка с пушкой слегка отступает. Она снова качает головой.

— Ты врешь. Ты врешь, и я не поведусь на это.

— Я не вру, я помогу тебе.

Только не так, как ты думаешь.

Я делаю два шага к ней, но она срывается с места и бежит вправо, спотыкается о коврик, но успевает схватиться, чтобы не упасть лицом вниз, возвращает равновесие и останавливается с другой стороны моего маслкара.

— Хочешь поиграть в догонялки, девчонка с пушкой? — Меня смешит эта мысль. Она твердо держится, напугана и держит пистолет, нацеленный на меня. Так что эта мысль выглядит немного нелепо. Она очень привлекательна в этой своей манере у-меня-есть-пушка-и-я-знаю-как-ею-пользоваться.

— Я могу поиграть, но я всегда выигрываю.

— Ну, — говорит она, слегка запыхавшись, держа руку на капоте моего автомобиля и стараясь успокоиться. Я делаю несколько шагов вперед, но она отдаляется. — Я тоже всегда выигрываю. Так что мы будем на равных в этой игре.

Она на чеку. Одно неверное движение, и она готова бежать. И хотя при обычных обстоятельствах я легко мог бы ее поймать, то сейчас у меня недостаточно сил на это. Мое тело пострадало от этой аварии гораздо сильнее, чем может казаться. Мне нужно поесть и восстановиться, иначе я отключусь.

Она не знает, в какую сторону пойти, пока я не сделаю шаг в правильном направлении, так что мне нужно разыграть эту партию с умом.

— Нет необходимости в такой жесткой конкуренции, — говорю я, делая несколько шагов по направлению к передней части автомобиля. Она перебегает к задней части, оставляя машину между нами. — Может, я и не хороший парень, как ты выразилась, но я не причиню тебе вреда.

Особенно после того, что случилось там, на дороге, когда я схватил ее и сбил с ног. Мне хочется поразмышлять об этом подольше, но она начинает двигаться, прерывая мои мысли.

— Точно, — говорит она, делая два шага в сторону на каждый один мой шаг. — Я подумала, что ты какой-нибудь опасный преступник, в тот момент, когда ты пролетел мимо меня на этом байке. Беспечный, дерзкий и уверенный в том, что ты непобедим. Безопасность других людей на дороге для тебя ничего не значит.

— Ты что, какая-нибудь благодетельница, следящая за порядком? Это пустынная дорога в горах.

— Она не была пустынной, я была на ней!

— Да, но мы обошли тебя.

— Не в этом суть. Вы могли навредить мне. Что, если бы я врезалась в…

— Хорошо, ладно, — говорю я, устав от этого разговора. Не так я планировал провести этот день, и у меня уже начинает раскалываться башка. — Я — плохой парень, ты — хорошая девочка. Сдаюсь. Тебе еще нужна помощь с прицепом или нет? Потому что я все еще промокший и хочу переодеться.

И в этот момент я действую. Опускаю руки, беру за край свою промокшую футболку и тяну ее вверх, обнажая живот. Наблюдаю, как глаза девчонки округляются, когда я стягиваю мокрую ткань через голову. К тому моменту, как отбрасываю футболку в сторону, она уже пялится на мой пресс. Я с трудом сдерживаю смех.

— Я н-н-не верю тебе, — заикается она, уставившись на мою обнаженную грудь.

— Во что ты не веришь, девчонка с пушкой? Я уверен, ты бы тоже хотела избавиться от своей мокрой одежды. Эй, у меня есть идея. Как насчет того, чтобы подняться наверх, там я дам тебе сухую одежду, чтобы переодеться. Можем выпить кофе, немного согреться, а когда дождь закончится, пойдем посмотрим, что с твоим прицепом.

Все время, пока говорю, я отхожу от нее, заставляя потерять бдительность. И в этот момент я делаю второе движение: приседаю и ползу вдоль машины. Не с той стороны, с которой она думает, потому что ей кажется, что я пойду коротким путем, но она ошибается.

— Какого хрена ты делаешь? — она не может понять. Возможно, даже напугана. Не могу сказать, что виню ее, но мужик должен делать то, что должен, чтобы защитить свою берлогу.

— О, Боже, — шепчет она. — Да где же…

И в этот момент я снова оказываюсь с передней стороны автомобиля. Я наблюдаю за тенью от ее ног, когда она двигается, не уверенная, в какую сторону бежать. Но она не угадывает, как я и думал. В следующее мгновение девчонка рискует и проигрывает, когда обходит вокруг машины и попадает прямо ко мне.

Я возникаю перед ней, хватаю ее за ноги, опускаю на пол, сажусь на ее живот и прижимаю руки над головой. Меня снова накрывает приступ головной боли, но в этот раз гораздо сильнее, меня может даже стошнить. Она барахтается подо мной, все еще крепко вцепившись в пистолет, но ее палец не на спусковом крючке. Так что, пока она не решила застрелить меня, я перевожу ее руку с пистолетом вниз, прижимаю запястье коленом, надавливая всем своим весом, и выхватываю пушку из ее руки.

— А теперь успокойся, — рычу я, когда слюна наполняет мой рот. Меня может стошнить, и голова болит еще сильнее, чем раньше. Мне нужно, чтобы она сдалась прямо сейчас, и я мог прекратить эту борьбу. — Все закончилось. Ты будешь сотрудничать, а я помогу тебе выбраться отсюда, и мы забудем об этом дне.

— Слезь с меня, — бурчит она, пинаясь и пытаясь заставить меня встать. У меня кружится голова.

Соберись, мужик. Соберись.

Я прижимаюсь к ее груди, практически раздавливая своим весом.

— Остановись, — говорю я, наклоняясь, чтобы шепнуть ей на ухо. Она качает головой так, будто ей щекотно, но я дотрагиваюсь губами до ее нежной кожи и выдыхаю. — Я не хочу навредить тебе, ты поранишься, если продолжишь сопротивляться.

— Отпусти меня.

— Отпущу, но после того, как ты успокоишься.

Она пытается сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться, но я слишком тяжелый, поэтому ей не хватает воздуха. Я стараюсь ослабить давление, и она втягивает воздух сквозь зубы. Моя голова проясняется и болезненное состояние начинает утихать.

Да, она по-прежнему в бешенстве, и да, это, определенно, та херня, которую я не испытывал уже пятнадцать лет. Для этого мне нужны большие пушки, и я должен прекратить это, пока все не зашло слишком далеко. Поэтому я снова наклоняюсь и целую ее.

Она несколько раз крутит головой из стороны в сторону, но я не сдаюсь. Прижимаю свои губы к ее, и затем пытаюсь проникнуть своим языком, чтобы она поддалась.

— Остановись, — говорит она с легким отчаянием.

Но это дает мне возможность поцеловать ее глубже. Я скольжу своим языком в ее рот, и она успокаивается. Через мгновение ее губы становятся мягкими, и она отвечает на мой поцелуй. Я освобождаю ее запястье и убираю колено с ее руки, чтобы проверить, будет ли она сопротивляться, но она кладет руки на мои твердые мускулистые плечи и впивается в них ногтями.

Черт. Это так приятно. Это настолько хорошо, что я закрываю глаза и почти решаюсь не избавляться от нее. Я отстраняюсь, и теперь нам обоим нужно перевести дыхание.

— Так-то лучше. — Она отворачивается от меня, не желая мириться с тем, что поцеловала меня в ответ. — Хочешь подняться наверх? — спрашиваю я. — Выпить кофе? Просохнуть и успокоиться?

Она чертовски соблазнительна. У нее маленькие ямочки на щеках, даже когда она хмурится. Ее волосы слегка вьются и спадают по плечам. Что-то среднее между блондом и каштановыми волосами. Карие глаза с прожилками коричневого, зеленого и голубого.

— Я не знаю, — прерывает она мои размышления. — Я, действительно, просто… — Ее тело еще больше расслабляется, когда она сдается мне. — Мне правда нужно ехать.

И, черт меня дери, мне нравится эта ее податливость. Потому что, какого хрена… Я чувствую, как возбуждаюсь.

И я точно уверен, что она не должна так на меня действовать, поэтому я встаю и протягиваю ей свою руку в перчатке третий раз за день. Она берется за нее, слегка недовольная.

— Спасибо. — Она смотрит в пол, как будто не может поверить в то, что мы на нем стоим.

— Я только возьму свои ключи, хорошо, девчонка с пушкой? И потом мы пойдем и обсудим все, как взрослые.

Я подхожу к одному из своих красных ящиков для инструментов и открываю верхнее отделение. Пошарив там, нахожу то, что мне нужно, и возвращаюсь к ней. Девушка находится на том же месте, но теперь стоит, обняв себя двумя руками, будто ей холодно. Возможно, так и есть. Она вся промокшая и испачкана в грязи.

— Замерзла? — спрашиваю я, улыбаясь ей так, что она немного теряется. Она кивает, и я прижимаю ее к своей обнаженной груди, заставляя еще сильнее утратить бдительность. Я наклоняюсь к ее уху и шепчу: — Прости, девчонка с пушкой, но у меня нет другого выбора.

Она пытается поднять голову, чтобы посмотреть на меня, но в этот момент я снимаю колпачок с иглы для подкожных инъекций и вкалываю иглу прямо в мышцу на ее плече.

Гул стационарной полицейской рации наполняет мой автомобиль, когда я спокойно двигаюсь по темным мокрым улицам Кафедрал Сити. Шейла без остановки комментирует происходящее по рации, хотя на панели есть компьютер, так что я почти ее не слушаю. Кейс ждет меня, а я опаздываю. Мне пришлось отключить телефон прошлой ночью, чтобы не слышать непрекращающиеся звонки, но всем рано или поздно приходится отвечать за свои поступки, и сейчас наступила моя очередь.

Темнота городских улиц отражает мое настроение, но в этом нет ничего необычного. Я нахожусь в мрачном настроении уже много лет. Слишком долго, чтобы помнить сколько именно. И, оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: было ли вообще такое время, когда все казалось радостным? Даже если такое и было, я стираю эти воспоминания из памяти.

А куда деваться? Зачем жалеть о том, чего у тебя никогда не будет? Зачем питать надежды, которые снова и снова не будут оправдываться, если можно рассчитывать на месть и возмездие? Они заполняют пустоту. Конечно, эта пустота еще не заполнена расплатой до конца, но это нормально. Быть наполненным безразличием лучше, чем ощущать пустоту.

Я проезжаю мимо развалин одного из соборов, который стоит на въезде в Район Торговцев, и на мгновение задерживаю на нем взгляд. Одно время, когда учился в школе, я был помешан на них. Я изучил каждый из тринадцати соборов, как историк, ищущий смысл жизни. Этот собор едва держится. Три стены разрушены, камни вывезены столетия назад, после того, как старый город пал во время давно забытой войны. Все сокровища разграблены, а витражи разбиты. Не осталось ни кусочка стекла. Ни одного осколка, даже самого маленького.

Я возвращаюсь опять к темноте. Кафедрал Сити имеет свою темную сторону. У каждого мегаполиса есть проблемы. Но недавний спад экономики негативно отражается на низших классах. Безработица достигает рекордного уровня. Уровень преступности в этой части города, по большей части незарегистрированной, очень высок. Качество образования ухудшается. Дети бросают учебу рекордными темпами. Улицы, особенно здесь, в южной части, забиты бездомными, наркоторговцами, преступниками и опустившимися людьми.

Городские службы не отвечают требованиям, политики коррумпированы, а полиция в кармане у промышленной компании, которая наполняет город богатством. «Корпорация Блю» — гигант среди гигантов. Они владеют буквально всем. Коммунальные предприятия и даже мобильные операторы. Я стискиваю зубы при мысли о том, какой безрассудной силой они обладают. Закон ничего не значит, когда имеешь чертову кучу денег. А «Корпорация Блю» определенно имеет дохрена денег.

Теперь люди не видят разницы между добром и злом.

Успокойся, Линкольн. Просто закончи с этой встречей, и потом ты сможешь вернуться к своим ночным делам.

Одна эта мысль успокаивает меня, и я делаю глубокий вдох, когда подъезжаю к бару на М-стрит и глушу двигатель. На М-стрит нет влачащих жалкое существование наркоторговцев. Даже они знают, что нужно найти более безопасное место для жизни. Это мой маленький кусочек пирога. Единственное место, где я чувствую себя в безопасности. Единственный квартал.

Я выхожу из машины и сразу попадаю под дождь, поэтому накидываю капюшон кофты, надетой под пальто, и пробегаю ко входу, где дверь без вывески распахивается еще до того, как я успеваю постучать.

— Добрый вечер, мистер Уэйд.

— Здорово, приятель, — отвечаю я как можно дружелюбней. Я не обязан быть с ним любезным. Это его работа быть любезным со мной, но все же я стараюсь. Возможно, мы и не друзья, у меня их не так много, но я в хороших отношениях с ребятами Мака и стараюсь быть любезным с ними по возможности.

Я вижу Кейса за барной стойкой, разговаривающего с Маком, барменом и владельцем этого бара. Кейс оглядывается через плечо, когда холодный влажный ветер с улицы настигает его, и неодобрительно качает головой.

Я забираюсь на барный стул рядом с ним.

— Виски, — говорю я Маку. Он кивает и затем исчезает, чтобы оставить нас одних, пока наливает мне напиток.

— Где ты, черт возьми, был? — цедит сквозь зубы Кейс. — Я звонил тебе всю прошлую ночь после твоего грандиозного косяка, и Шейла сказала, что тебя не было дома.

— Потому что меня не было, — говорю я, поймав стакан с виски, который Мак толкнул ко мне по барной стойке. Я делаю глоток, и темная жидкость обжигает мое горло. — А теперь я здесь. Так чего ты хотел?

Кейс пристально смотрит на меня, его голубые глаза превращаются в щелки, когда он разглядывает меня. Множество людей в этом городе могут бояться меня, но Кейс Райдер точно не один из них. Мы зашли слишком далеко. Мы сделали слишком много, видели слишком много, и спасали друг другу жизни очень часто.

Сегодня он одет в костюм, а его модный тренчкот свисает со спинки стула. Его туфли из дорогой кожи, в отличие от моих байкерских ботинок. И я знаю, что под этими дорогими брюками, на голени, у него есть нож. В этом еще одно наше отличие — я не люблю возиться с ножами.

Предпочитаю оружие, из которого можно стрелять. Все, что угодно. Пули, патроны, абордажные крюки, гранаты, ракеты и гарпуны. Если оно имеет дуло и может стрелять, или его можно использовать для того, чтобы карабкаться, убивать, убегать, изувечить или травмировать, то я обязательно им воспользуюсь. Все виды стрелкового оружия — мои лучшие друзья. Я живу, питаюсь, дышу и мечтаю лишь о том, какими способами его использовать.

Но не использую его. Пока. Нет необходимости. Сейчас я действую осторожно и без следов. Оружие припасено для особого случая. И, конечно же, у меня есть Шейла, чтобы быть уверенным в том, что прицел четкий. Потому что все оружие, которое я делаю, закодировано под ее программу искусственного интеллекта, для точности. Так же, как и автомобиль. Так же, как и байк, во всяком случае, до того, как я его разбил. Мне нужно починить его, потому что новый прототип еще не готов.

— Ты облажаешься, я просто уверен в этом, — говорит Кейс, делая глоток своего напитка. Он предпочитает хорошо выдержанный скотч, а я люблю местный виски. В горах, окружающих Кафедрал Сити со всех сторон, есть некоторое количество старейших в стране погребов, и я предпочитаю пользоваться ими. — И поэтому...

Его слова прерываются еще одним порывом ветра из двери. Я тянусь за пистолетом под пальто и целюсь в тень в дверном проеме, прежде чем ветер стихает.

Но опускаю пистолет так же быстро и рычу:

— Какого хрена он здесь делает?

Взгляд Томаса Брукса блуждает по моим черным кожаным перчаткам, прежде чем он кладет руки в карман темно-серого тренчкота. Он идет ко мне, и Кейс встает.

— Я был приглашен, — просто говорит Брукс, скидывая свое пальто на спинку барного стула с другой стороны от меня. — Потому что в последние дни ты не заслуживаешь доверия. Ты слетел с катушек, брат. И Кейс считает, что необходимо наше вмешательство. — Он странно мне улыбается. — Правда, Кейс?

Я поворачиваюсь к Кейсу, и он уже трясет головой, зная, что сейчас я буду возмущаться:

— Не беспокойся, Линк. Он прав. Я все ему рассказал. Ты не можешь вот так выходить за рамки сценария. Ты не можешь просто начать убивать, кого захочешь, и называть это правосудием. Мы не согласны с тем, как ты решаешь проблемы, — Он замолкает, чтобы взглянуть на меня. — Ты должен помнить, какого черта мы тут делаем, чувак. Вот и все.

— Что за херню вы оба несете?

— Мартини, — говорит Брукс Маку, который от моего тяжелого взгляда выглядит так, будто готов в любую секунду молнией выскочить через заднюю дверь. — И расслабься, Мак, это же я. Он ничего не натворит сегодня, потому что мы все прекрасно знаем, кто главный, когда в комнате я.

— Какой же ты мудак!

— Линкольн, — говорит Кейс, хватая меня за плечо и поворачивая, чтобы видеть мои глаза. — Заткнись, мать твою, и послушай. Поскольку он вернулся и когда он здесь — он главный. Ты никак не можешь этого изменить, разве что убить его, но мы все знаем, что ты не станешь этого делать.

— Мы через многое прошли, — говорит Томас, обращаясь скорее к Маку, чем ко мне. — И, если ты хочешь померяться силами, я устрою это. Но не жди от меня никаких поблажек по старой дружбе. — Он бросает мне подобие улыбки и отворачивается, чтобы спрятать ее. — К тому же, мы заодно. Мы всегда были заодно, Линкольн. Тебя постоянно приходится в этом убеждать.

Мой гнев достигает наивысшей точки, и, наверное, я не могу его убить, но это не значит, что я не могу высказаться:

— Почему ты считаешь, что меня надо постоянно убеждать? А где, блядь, ты был последние пятнадцать лет? А? Ты просто собрался и свалил, подумаешь. Мы с Кейсом остались одни, чтобы разгребать все это дерьмо. Ты всего лишь корпоративный засранец. Свинья в свинарнике, весь в грязи так же, как и остальные. — Я усмехаюсь, кипя от гнева. — А знаешь, Кейс, как я называю тебя за глаза?

— Брось, Линкольн…

— Да пошел ты, Кейс. Ты весь извелся от беспокойства, потому что я пропал из виду всего на пару часов.

— Целый гребаный день, говнюк. Целую ночь и день, если быть точным. Где ты, черт тебя дери, был? И что у тебя за дела с этой девчонкой?

— Об этом я позаботился.

— Надеюсь, ты сделал все правильно, — говорит Томас, хватая свой мартини из рук Мака, который вновь старается быстрее скрыться на другой стороне бара. — Потому что ты и так уже наломал дров. — Он смотрит на меня искоса. — И мы не давали тебе полномочий убивать людей.

— Мы? Что еще за мы? Томас, ты так уверен, что мы с тобой в одной команде? — Я смеюсь, потому что это нелепо. — Возможно, мы и были когда-то, но ты не был одним из нас долгое время, брат. Слишком долго, чтобы теперь говорить о былом. Так почему бы тебе не напялить обратно свои модные перчатки, не взять свое пальто со стула и не вернуться туда, откуда ты пришел, и пойти нахер.

— Черт, — говорит Кейс, хрюкая от смеха. — Ну ты и идиот, Линкольн. — Кейс хватает меня за руку, в которой я держу пистолет, и наводит ее на Томаса. — Тогда застрели его. Если он не один из нас, тогда застрели засранца и докажи это.

Я не могу застрелить его. Мы все трое знаем это. И это не потому, что я испытываю какие-либо сентиментальные чувства относительно былых времен. Или давнюю преданность. Нет. Я просто-напросто не могу застрелить его.

Моя рука дрожит, а я даже не прицеливаюсь, это делает Кейс. Все мое тело начинает потеть, а руки горят. Испарина на лбу собирается в капли и скатывается по моему лицу. Начинается лихорадка, и я уже готов сложиться пополам от приступа тошноты. Еще секунда, и меня стошнит на пол.

Я вырываю свою руку с пистолетом у Кейса, опускаю ее, и симптомы сдерживаемой интоксикации ослабевают. Требуется намного больше времени, чтобы восстановится, чем для того, чтобы она начала действовать.

— Полагаю, что я один из вас, — говорит Томас с самодовольной улыбкой на лице, делая еще один глоток мартини. — А теперь будь хорошим мальчиком, Линкольн, и делай свою работу так, как было запланировано. Останови это безумие, пока нас всех не убили. — Он допивает свой напиток, ставит стакан на барную стойку, тянется за своим бумажником и бросает двадцатку. — Увидимся в пятницу на вечеринке, посвященной открытию моего нового офиса Небесного Глаза. И можешь привести свою подружку, Линкольн. Буду рад ее видеть.

— То, что ты сделал там, это отвратительно, — говорю я.

— Значит, ты видел? — спрашивает Томас, приподняв одну бровь. — А мне кажется это весьма эффектно.

— Ага, если хочешь напомнить о смерти.

— Ты такой впечатлительный, Линкольн. Будь мужиком, ладно? Это высшая лига, и я не позволю тебе испортить все из-за мести.

— Уж кто бы говорил.

— В моих планах только создавать. Наследие. Я просто заберу то, что принадлежит мне. И никогда не забывай, что это я спас тебя, Линкольн. А мог просто свалить.

— Мне казалось, ты так и поступил, — рычу я.

Томас переводит взгляд на Кейса.

— Тебе лучше обуздать его, — говорит он, поворачиваясь к нам спиной и направляясь к выходу. — Или я вмешаюсь и сделаю это сам.

Когда дверь за Томасом закрывается, в помещении воцаряется затяжное молчание, и, когда я, наконец-то, смотрю на Кейса, кажется, у него появляется множество вопросов.

— Что? — спрашиваю я.

— Что ты сделал с девчонкой?

— Позаботился о ней. — И это на самом деле так. Но, черт подери, с тех пор я никак не могу перестать думать о ней. Она постоянно в моих мыслях с того самого момента на дороге, когда она захотела потягаться со мной. Еще я нашел в ее сумочке удостоверение, выданное Полицейским Департаментом Кафедрал Сити.

Детектив Молли Мастерс. Почему я не знал, что она новый детектив?

— А что, если она… — Кейс замолкает, видимо, подбирая более подходящие слова. — Что, если она станет проблемой?

— Я же сказал тебе, — рычу я, косо смотря на него, — все улажено. Она не станет проблемой.

Я оставляю Кейса за баром без ответов на его вопросы. Если я не получаю ответов насчет того, что здесь делает Томас, то почему должен отвечать Кейсу на его вопросы обо мне?

— Тебе лучше поехать домой сегодня, Линк. Я серьезно.

Я показываю ему средний палец и выхожу из бара.

— Алло? — выкрикиваю я, мой голос скрипучий, а горло настолько сухое, что мне кажется, будто оно из наждачной бумаги.

— Черт тебя подери, Мастерс! Ты что, еще спишь? Тебе было недостаточно двух выходных? Думаешь, ты особенная, и тебе нужны трехдневные выходные? Какой, блядь, день недели сегодня по твоему мнению, дорогуша?

Я отодвигаю телефон подальше от уха и смотрю на него затуманенным взглядом.

— Кто это?

— Кто это? — теперь он кричит. Я буквально представляю, как вена на его толстой шее напрягается. — Тебе бы лучше знать, кто это, Мастерс. Если тебя не будет на работе через полчаса, считай, ты уволена.

Пип, пип, пип.

Вот черт. Мозг просветляется мгновенно, и я выскакиваю из постели. Мне не удается справиться с этим, и я падаю лицом вниз на розовый синельный коврик, где стоят мои розовые туфли на шпильках, готовые к… какого хрена тут произошло? Выглядит как будто…

1. Я действительно сильно напилась. Потому что повсюду пустые бутылки от вина и виски. И…

2. Здесь, похоже, было очень много народу, потому что обычно я не пью. Бокал или два, время от времени. Но столько? Все выглядит, как будто…

3. У меня была масштабная вечеринка, и, возможно, здесь даже были наркотики, если судить по виду…

4. Пепельницы?

5. Боже мой.

6. Хорошо, что травка разрешена в Кафедрал Сити, в противном случае я бы вылетела с работы.

Я встаю на колени и чувствую, что меня сейчас стошнит. Поэтому, отбросив все свои инстинкты, я вскакиваю на ноги, розовый коврик скользит по натертому деревянному полу, и ныряю в ванную комнату. Приземляюсь лицом на белое напольное покрытие в нескольких шагах от двери и проползаю оставшееся расстояние до фарфорового божества. Приподнимаюсь, открываю крышку и блюю.

О, Боже. Я отвратительна.

Я сижу так несколько минут, обнимая унитаз, будто он мой лучший друг, но вспоминаю угрозу моего босса и ползу в душ. Подняться и включить воду занимает у меня еще минуту. И тогда я замечаю…

7. Я одета в белье. И не просто белье, а…

8. Сексуальное белье, которого у меня никогда не было, светло-розовое с бежевым кружевом. И бюстгальтер с такой поддержкой, что мои девочки приподняты до самого подбородка.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на свой зад, и да. Мои ягодицы оголены. Лишь полоска розового кружева разделяет их. Какого хрена? Кто вообще ложится спать в таком белье? Никто, вот кто. Только если не собирается…

9. О. Мой. Бог.

Я молнией выскакиваю из ванной и съеживаюсь, проверяя простыни на своей постели. Они все смяты в кучу с одной стороны, и я задерживаю дыхание, когда одним рывком стаскиваю их с постели.

Никого. Как обычно пусто. Я выдыхаю и смеюсь.

Точно, Моллз. Можно подумать, ты способна переспать с кем-то вот так.

«Ну, хорошо», — думаю я, направляясь обратно в ванную и держась за голову. — «Но откуда все-таки взялось это чертово белье?».

Взглянув на часы, я понимаю, что потеряла двадцать минут отведенного мне времени, и начинаю паниковать. Я не могу пойти, не приняв душ, поэтому я действительно опаздываю. Чую, получу хороший нагоняй, когда доберусь на работу, но сейчас мне некогда рассуждать о моих сомнительных перспективах.

Я стягиваю розовый кружевной бюстгальтер и трусики, которые никогда, никогда-никогда-никогда бы не надела, и забираюсь в душ.

Спустя чуть более часа — мне было необходимо заехать за кофе — я вхожу в Главное управление Департамента Полиции Кафедрал Сити, одетая в свой лучший рабочий костюм и бело-коричневые жокейские сапоги, мечтая вновь оказаться в своей постели и стараясь изо всех сил избегать шефа О’Нила. Вообще, в данный момент, это не сложно, поскольку обстановка на работе очень суетливая. В вестибюле четыре пары, и в каждой женщина плачет навзрыд. Мужчины с ними, предположительно, их мужья, выглядят так, будто готовы ударить кого-нибудь.

— С возвращением, Спящая Красавица, — говорит Роджер, стажер за стойкой, и шепчет мне вслед, когда я прохожу в офис сотрудников: — Шеф велел, чтобы ты зашла к нему, как только появишься.

— Что происходит? — спрашиваю я, кивая в сторону парочек.

— Целая группа детей сбежала в выходные, а родители устроили из этого сцену.

— Да, хреново. — Я снова изучаю лица плачущих женщин, в этот раз понимая, от чего они так страдают. Это, должно быть, самое ужасное, что может случиться с родителем. Но мне пора приниматься за работу. Я прохожу через пуленепробиваемую дверь и начинаю плутать по лабиринту из рабочих столов. Мне необходимо присесть и постараться избавиться от похмелья.

— Мастерс!

Черт.

— Уже иду, шеф! — выкрикиваю я. Повсюду подозреваемые. Некоторые прикованы наручниками к скамейкам, некоторые к столам. Когда я прохожу через главную дверь, то вижу целую очередь людей, прикованных в ожидании допросов. Я здесь всего две недели, но такого еще не видела.

Что-то определенно произошло в эти выходные.

— Закрой за собой дверь, Мастерс, — говорит шеф, когда я вхожу в его кабинет. Его кабинет — это классический аквариум, застекленный с трех сторон, и только одна выходит на город. Две других открывают вид на основные рабочие места, чтобы он мог за всем следить. И чтобы все могли видеть, когда кого-то отчитывают, потому что он никогда не опускает жалюзи, когда делает это.

Сегодня тем, кто получит нагоняй, буду я. Я вздыхаю и закрываю дверь, затем подхожу к его рабочему столу спереди и жду, пока он закончит раскладывать бумаги.

— Ты хоть представляешь, насколько мне сейчас не хватает рабочих рук, Мастерс?

— Нет, сэр.

Он поднимает голову от своих бумажек и метает в меня молнии своим взглядом.

— Что значит «нет»? Разве это не твоя работа обращать внимание, Мастерс? Разве не для этого я тебя нанял? Военная карьера. Шпион под прикрытием. Все это выглядит впечатляюще на бумаге, но на деле, ты — сплошное разочарование. «Последние три года работала над самыми секретными делами в стране», кажется, так сказано в твоем резюме. И ты хочешь сказать мне, что тебе не хватает интуиции, чтобы вычислить, что мне дико не хватает рабочих рук?

— Простите, сэр. Да, конечно я вижу, что у нас много дел.

— Мы не просто заняты, Мастерс. Сегодня понедельник после выходных, на которых прошел Праздничный Фестиваль Кафедрал Сити. А тебе хватает наглости опаздывать?

— Я забыла, сэр. Извините. Это больше никогда не…

— Я слышал об этой грандиозной вечеринке, которую ты закатила у себя дома, Мастерс. Думаешь, я не в курсе, что было семь вызовов полиции в ту ночь?

— Нет! — Этого быть не может.

— О, да, дорогуша. И я собираюсь наказать тебя за это по полной. Но тебе везет, потому что сегодня ты мне нужна, и у меня нет на это времени.

— Я видела родителей в вестибюле. Я сейчас же возьмусь за розыск этих подростков, сэр.

— Дети? Мы что похожи на нянек? Нет, Мастерс, ты не будешь заниматься сбежавшими детьми. Сегодня утром у меня в офисе был Аттикус Монтгомери, и он был вне себя.

Это дерьмово. Монтгомери — это местный миллиардер. Его семья владеет… вообще, я могу составить очень длинный список того, чем он владеет, но это будет слишком длинный внутренний монолог, на который, в данный момент, у меня нет времени.

— В эти выходные один из его сотрудников совершил самоубийство на своем рабочем месте.

Вдвойне дерьмово.

— И это второй случай за месяц. Так что тебе надо доставить свою прелестную попку туда. — Он даже глазом не ведет, несмотря на то, что называть мою попку прелестной — против правил. — И ты выяснишь, какого хрена там происходит. Поняла?

— Да, сэр, — говорю я, отдавая честь. — Я займусь этим. — Я разворачиваюсь на пятках и спешу удалиться, пока он не успел сказать еще что-нибудь.

— И, Мастерс?

Втройне дерьмово.

— Не надо отдавать мне честь. Ты больше не в армии.

— Точно, — говорю я, быстро открывая дверь и сваливая.

Я ни с кем не говорю, проходя через ряды рабочих столов остальных копов, подозреваемых, прикованных ко всему, что прикручено, и иду обратно в вестибюль. Одна.

У меня был напарник. Вроде того. Но он ушел в отставку на прошлой неделе, поэтому теперь я детектив Полицейского Департамента Кафедрал Сити, а не просто коп. Он был на краткосрочной службе две недели, пока стажировал меня. В любом случае, он был дружелюбен среди окружающей враждебности.

В Департаменте немало людей хотели, чтобы их назначили детективом. Но шеф нанял меня. Вообще-то, он умолял меня выйти из отставки. Забивая мне голову обещаниями и всей этой чушью насчет службы в полиции. И я поверила ему. Потому что, да, я верю в службу народу. В последнее время я получаю огромное удовольствие, помогая людям.

Я еще раз смотрю на группу потрясенных и опечаленных родителей, прежде чем выйти. У меня такое ощущение, что я подвожу их. Отвратительно, что я на привязи у шефа, и он отправляет меня разбираться с этим самоубийством. Вообще, я слышала о серии самоубийств. Люди приходят в отчаяние из-за финансовых проблем. Преступность выросла на сто двадцать процентов за последние пять лет. Люди хотят перемен. И эти подростки одни из них, полагаю. Но они всего лишь дети. Их нужно защищать, и, если они пропадут, кто-то должен обратить на это внимание. Меня бесит то, что Департамент может вот так просто игнорировать их.

«Но тебе нужна эта работа, Моллз», — напоминаю я себе. — «Она нужна тебе потому что:

1. У тебя не было работы с тех пор, как умер Уилл.

2. Ты впала в депрессию… да.

3. Но ты не можешь вечно прятаться от окружающего мира.

4. Люди должны нести свои обязательства, и это мое».

Возможно, в Департаменте есть другой детектив, который займется этими детьми. Я не знаю. Я здесь новенькая. Так что, наверное, шеф старается организовать все как можно лучше, и как надо распоряжается своими людьми. А я, как новенькая, сижу без дела, потому что мой бывший напарник все их закрыл. Может, шеф хочет таким образом сдержать реакцию общественности, которую могут вызвать самоубийства в крупнейшей в городе корпорации?

Так что я займусь этим. Шеф О`Нил знает, что делает, и мне нужно сосредоточиться на полученном задании.

Офис «Корпорации Блю» находится в очень современном здании, состоящем из тридцати с лишним этажей, далеко на западной стороне Кафедрал Сити, прямо у подножья горы. Они называют его не главным управлением, а кампусом, чтобы разместить большое число сотрудников. Из-за того, что территория огромная, имеется несколько ворот для въезда, но основные, предназначенные для посетителей, располагаются на южной стороне кампуса, и они серьезно укомплектованы вооруженной охраной.

Я останавливаюсь у поста охраны и опускаю окно автомобиля, чтобы поговорить с внушительного вида охранником, одетым в черную униформу с логотипом «Корпорации Блю».

— Укажите цель вашего визита, — требует он.

Я показываю ему свое удостоверение.

— Детектив Молли Мастерс. У меня назначена встреча с мистером Монтгомери.

Охранник осматривает меня, затем какое-то время изучает мое удостоверение.

— Подождите здесь, — говорит он и проводит по удостоверению штуковиной, светящейся синим цветом. — Позвольте, я отсканирую фотографию и вернусь, когда ваша личность будет установлена.

Я вздыхаю, когда он удаляется, затем закрываю окно, чтобы мелкий дождь не попадал внутрь. Мысли о прошедших выходных проносятся у меня в голове. Я закатила вечеринку, что на меня совсем не похоже, учитывая, что знаю я только коллег из Департамента. Не говоря уже о том, что я напилась до отключки, и, возможно, здесь замешан мужчина, судя по тому, что я проснулась в белье.

«В белье, которого у тебя никогда не было, Молли», — напоминает мне мой внутренний голос.

«Ну что же, теперь есть. Может, я встретила кого-то потрясающего, кто любит тратить деньги на различные глупости, к примеру, милое нижнее белье, которое впоследствии будет сорвано или разорвано, — хихикаю я про себя, — во время секса. Интересно, как он выглядит. Интересно, был ли у нас секс? Интересно, понравилось ли мне?»

Я думаю о своей личной жизни какое-то время, и как же обидно, что я, возможно, занималась сексом впервые за год, и выпила столько, что не запомнила лучших моментов. Я очень надеюсь, что мы предохранялись.

Господи.

На меня свалилось полное осознание того, что я наделала в прошедшие выходные. Мне придется пойти к врачу, если я так и не вспомню, кто был моим партнером.

Охранник появляется снова, так что я опускаю окно и запускаю мелкий дождь, который бьет мне в лицо.

— Все готово, мисс Мастерс. Ассистент мистера Монтгомери встретит вас в приемной и проводит в его офис.

Он уходит, прежде чем я успеваю поблагодарить.

Неважно. Я нажимаю кнопку, чтобы закрыть окно, и проезжаю, когда открываются ворота, что позволяет мне попасть на территорию кампуса. Дорога длинная, пустынная, с каждой стороны от нее возвышаются Орегонские сосны. Через километр или около того я, наконец-то, подъезжаю к парковке возле главного здания. Все парковочные места пронумерованы, я нахожу свободное место недалеко от выезда, обозначенное как «посетитель», и паркую там свою полицейскую машину без опознавательных знаков.

Я смотрю на себя в зеркало — мне стоило нанести побольше корректора под глаза сегодня утром, но, спасибо, что звезды сошлись так, что я надела сегодня свой лучший рабочий костюм. Я покупала его для похорон Уилла.

Боже, мне так грустно. Мгновение я не чувствую ничего, кроме расстройства и беспомощности. Депрессия, от которой я страдала после того, как умер Уилл, была очень изнурительной, и мне пришлось покинуть военную службу по медицинским показаниям. Это было почетно, но на этом все. Но мне нравилась служба в армии. Мне нравился порядок и то, что все должно быть сделано определенным образом. Я не думаю, что обсессивно-компульсивное расстройство — мой диагноз. Но чувствую себя замечательно, когда все упорядочено. Так я даю себе знать, что все в порядке.

Остановись, Молли. Перестань возвращаться к прошлому.

Весь смысл новой работы в том, чтобы жить дальше. И вот опять, каждый день я обещаю себе, что не буду думать об этом, но всегда нахожу такую возможность.

Так что я беру себя в руки, хватаю плащ, выхожу из машины, натягиваю его и направляюсь ко входу в приемную. Внутри через невидимую аудио систему звучит успокаивающая классическая музыка, и находится полдюжины безупречных блондинок, которые спокойно разговаривают по телефону за основной стойкой приемной.

Здесь нет никого, кроме меня и этих блондинок. Но, как минимум, дюжина камер наблюдения следит за мной, когда я прохожу по черному мраморному полу. Я могу обнаружить их где угодно. Независимо от того, как хорошо они спрятаны, я найду их. Можно сказать, что это своего рода шестое чувство, когда дело доходит до наблюдения.

Само здание, несмотря на то, что оно новое и современное, повторяет старинную архитектуру, которой славится Кафедрал Сити. Снаружи здание выглядит, как груда массивных голубых кристаллов, которые можно встретить растущими на дне пещеры.

Я задумываюсь на мгновение, когда слово «пещера» мелькает у меня в мыслях, будто я произносила его не так давно, но затем отбрасываю ненужные мысли и концентрируюсь на том, что делаю.

Вестибюль выглядит как церковь, если церковь выполнить из отполированного черного камня и стекла. В нем даже есть наклонный потолок, как купол, повторяющий наружную архитектуру. Стены сделаны из голубоватого стекла. Вероятно, пуленепробиваемого.

— Мисс Мастерс, — произносит мягкий голос у меня за спиной.

Я поворачиваюсь и вижу женщину, примерно моего возраста и роста, одетую в костюм с юбкой кремового цвета с бежевой отделкой по краю. Ее длинные ноги обуты в пару подходящих туфель на шпильках. Интересно, как она ходит в них весь день.

Я автоматически протягиваю руку.

— Да, я — детектив Мастерс. А вы?

— Мисс Вети, — говорит она тихим, спокойным голосом. Практически соблазнительным. — Валентина Вети. Но все зовут меня Вал.

— Приятно познакомиться, мисс Вети. Я здесь, чтобы поговорить с мистером Монтгомери о проблеме, которая возникла у него на выходных.

— Да, — говорит Вал Вети, наклоняясь к моему уху. — Спасибо, что вы приехали. Он очень расстроен из-за этого, детектив. Боюсь, сегодня вам придется ощутить его гнев на себе. Поэтому, пожалуйста, не судите его слишком строго.

— Отлично, — саркастически отвечаю я, когда она разворачивается и делает мне знак пальцем следовать за ней. Это будет весело.

Поездка в лифте долгая и молчаливая, и только фальшивая улыбка мисс Вети составляет мне компанию. Я массирую свои виски, и, если бы у меня была возможность исполнить одно желание, то я бы загадала вернуться домой и снова оказаться в постели. Двери лифта, наконец-то, открываются, когда мы достигаем тридцать третьего этажа, и мисс Вети ведет меня в шикарную приемную с такими же отполированными черными мраморными полами и стеклом повсюду, куда ни взгляни. Здесь стекло прозрачное, и я полагаю, что никому не нужно пуленепробиваемое стекло на такой высоте в небе.

— Это офис мистера Монтгомери. Подождите, пожалуйста, здесь, пока я проверю, освободился ли он.

— Лучше бы ему быть свободным, — бормочу я себе под нос. Но она либо не слышит меня, либо предпочитает проигнорировать мое замечание, потому что удаляется по длинному коридору справа от меня.

Офис Мистера Монтгомери занимает целый этаж в многомиллионном здании. Слишком претенциозно. Впрочем, чего я ожидаю, если его имя Аттикус? Уверена, что это первый Аттикус, которого я встречаю в реальной жизни, а не в художественной литературе.

Здесь нет ни стульев, ни стола. Просто открытое пространство с панорамными окнами, из которых открывается вид на Кафедрал Сити, покрытый жуткой дымкой. Я подхожу и осматриваюсь. День серый и пасмурный, как и всегда в этой части страны, ближе к концу зимы. Изморось превратилась в дождь спустя пару минут после того, как я покинула машину. С этой высоты я могу рассмотреть все тринадцать соборов, в честь которых назван город. Интересно, а это здание можно считать еще одним? Вероятно, нет. Соборы там внизу старинные. Им, по меньшей мере, сотня лет. Большинство разрушено. Только самый большой, который используют для общественных мероприятий и религиозных праздников, и второй по величине собор, ограждающие городскую площадь с двух сторон, сохранились в хорошем состоянии. А еще второй по высоте собор был не так давно отремонтирован каким-то приезжим богатым бизнесменом, как я слышала. Думаю, он может даже составить конкуренцию «Корпорации Блю» в вопросе денег.

— Детектив Мастерс? — Низкий голос у меня за спиной заставляет меня обернуться.

— Да, — отвечаю я, натягивая на лицо свою служебную улыбку. — Шеф прислал меня разобраться с проблемой, которая случилась у вас на выходных. — Я осматриваюсь, не уверенная, слышит ли нас кто-нибудь еще, стараясь быть осторожной, поскольку мисс Вети говорила осторожно, когда упоминала об этом внизу.

— Пожалуйста, — говорит мистер Монтгомери, машет рукой и хмурит брови. — Здесь вы можете говорить свободно. Мой офис абсолютно уединенный. Пойдемте, поговорим с кабинете.

Я снова улыбаюсь, когда понимаю, что смотрю на него искоса, и прохожу вперед, поскольку он пропускает меня. Я стараюсь не таращиться, шагая по длинному коридору, но мое внимание привлекают его фотографии, запечатленные в движении. На одной он прыгает с парашютом, на другой взбирается на такую гору, где требуется кислородная маска. Еще несколько мелькают перед глазами, когда я прохожу, не имея возможности хорошо разглядеть их, но последняя заставляет меня остановиться.

— О, — говорит мистер Монтгомери, слегка ухмыляясь, — вам нравится?

Я разглядываю фотографию какое-то время. Он очень привлекателен сейчас, могу предположить, что ему слегка за тридцать. Но на этом фото он моложе. Думаю, чуть больше двадцати. Волосы светлее, глаза ярче, а улыбка шире. Нет морщин на лбу, одна лишь неподдельная радость на лице. Вообще-то, это целая серия фотографий: четыре снимка размещены на стене горизонтально, но обрамлены в одну дорогую рамку.

На второй фотографии он занимается серфингом, одолевая огромную волну. Подпись под ней гласит: «Монсон Бич — высота волны двенадцать метров». Я не эксперт в серфинге, но, по-моему, это обалдеть какая большая волна.

— Это даже рядом не сравнится с самой высокой волной, которую одолели в мире, но для меня это было достижение. И могу вам сказать, детектив, мое сердце билось с такой скоростью, что я думал отключусь в любой момент.

Я смотрю на него, и он улыбается. Он выглядит практически так же, как и парень, который держит награду на третьем снимке.

— Я уверена, — говорю я, имея представление о том, что означает посвятить свою жизнь спорту, — ваша мать была в бешенстве.

Он искренне смеется.

— О, вы даже не представляете, — Он прижимает ладонь к моей спине и провожает меня в свой личный кабинет. Когда мы заходим внутрь, там я вижу еще больше его фотографий. Соревнования по сноуборду, спуск на лыжах по нетронутым первозданным склонам. Скалолазание на отвесной скале. Парусный спорт. Я задерживаюсь на этой, пытаясь уловить связь.

— Путешествие вокруг света в одиночку, — говорит Монтгомери, как будто читая мои мысли. — Мне было семнадцать, а эта лодка всего-навсего шлюпка длиной семь метров.

— Рановато, да? — Я поворачиваюсь и смотрю, как он улыбается себе молодому.

— Что? — переспрашивает он, отрывая свой взгляд от воспоминаний тех дней.

— Икс-помешательство. — Он непонимающе смотрит на меня. — Так я это называю. Мой отец был каскадером. Я выросла в цирке. Мы с братом последовали по его стопам, пока не случилось немыслимое.

Улыбка Монтгомери гаснет. Он понимает больше других, я уверена.

— Мне очень жаль.

Возможно, ему действительно жаль. Возможно, он один из немногих, кто понимает, что такое терять близких людей в игре с бесстрашием.

— Икс-ген. Икс-фактор. Жизнь зависимых от экстрима людей. Должно быть, сложно прижиться в этой… — я оглядываю его кабинет, — …тюрьме.

Он неловко смеется, как будто я попала в самую точку.

— Что же, вы, несомненно, проницательны, детектив Мастерс. Именно поэтому я рад, что вы здесь. Надеюсь, вам удастся установить, связаны ли два последних самоубийства между собой. И выяснить, это что-то внутреннее, с чем нам придется иметь дело, или всего лишь совпадение.

— Что же, я здесь, чтобы выяснить правду и не более, можете воспринимать это, как хотите. — У меня нет необходимости делать из него врага, но я должна вести себя по-деловому. Нелегко быть женщиной в мире, полном мужчин. В армии было сложно, но там есть дисциплина. И у меня появляется впечатление, что в Департаменте Полиции Кафедрал Сити всем абсолютно плевать на дисциплину, но все же Монтгомери выглядит не таким претенциозным говнюком, каким я его представляла по пути сюда.

— Хорошо, — отвечает он, возвращаясь к делу. — Присаживайтесь, мисс Мастерс.

О, в конце концов, они все так делают. Сначала детектив то, детектив это, до тех пор, пока я не начну им подыгрывать и создавать впечатление, что я у них на побегушках.

— Спасибо, Аттикус.

Он приподнимает брови, но не говорит ни слова. Возможно, осознавая, что ему нужны мои услуги так же сильно, как мне нужно его сотрудничество.

— Почему бы вам не начать с самого начала, чтобы нам было от чего отталкиваться. — Я сажусь и достаю свой блокнот, чтобы делать записи. — Кто обнаружил тело?

Вот как это начинается. Вот почему я делаю эту работу. У меня есть живой интерес к размышлениям. Паззлы, как лучше выполнить тот или иной трюк на байке, тонкости в обеспечении безопасности людей. Мне хорошо это удается. Очень хорошо. Настолько хорошо, что меня несколько лет тому назад повысили после того, как я обратила внимание на одного подозрительного человека во время инаугурационной речи одного высокого политика. Я спасла жизнь политику и одновременно нашла свое новое пристрастие. И этот простой вопрос является первой ступенью на пути к выяснению истины.

Я живу ради этого. Готова умереть за это, вот насколько сильно я люблю докапываться до истины. Я неравнодушна к тайнам. Мне нужны ответы, и они нужны мне немедленно. Но я заставляю себя быть терпеливой во время работы. Быть спокойной и сдержанной, тихой, когда слушаю ложь, ускользающую правду или упущенные возможности.

И Аттикус Монтгомери дает мне все это и даже больше. Поскольку первое, что он произносит это:

— Похоже, у нас есть проблема.

— Как так? — спрашиваю я.

— Оба эти сотрудника начали работать в компании одновременно. Пятнадцать лет назад, если быть точным. И они оба работали над одним проектом.

— Каким проектом?

— Я не могу рассказать вам тонкости, поскольку это очень секретная информация. Но этого достаточно для совпадения, которое меня беспокоит.

— Тогда расскажите мне все, что можете, и я постараюсь с этим разобраться.

Он рассказывает мне кое-что, но в основном это болтовня в общих чертах. Так что я ухожу, не имея ни малейшего понятия, что там происходит, не имея никаких даже хаотичных мыслей в голове.

Но теперь я знаю имя второго погибшего работника, и после визита к его жене у меня появляется догадка. Совершенно секретный проект — это все, что она знала. Никакой конкретики, так что это тупик. Но она сказала, что работа очень влияла на него, и он чувствовал себя не в своей тарелке. Раздражительность, потеря интереса к ней и к их детям, безнадежность и бессонница. Все типичные признаки тяжелой депрессии. Вот и все, что мне удалось узнать из первых рук. Еще она сказала, что он поговаривал о переезде, хотел перестать заниматься наукой и рано уйти на пенсию. И когда я надавила на нее, спросив, чувствовала ли она, что он пытался убедить ее жить дальше после того, как он убьет себя, она ответила, что нет. Они строили планы о покупке небольшого гостиничного бизнеса в тропических странах. Возможно, она неправильно его поняла, и он подготавливал ее к жизни после того, как умрет, давая ей идею о возможной новой жизни без него, но не факт, что это было действительно так. Такое впечатление, что… она описывала план бегства.

Я выяснила немного. Можно сказать, вообще ничего. Но мелочи всегда ведут к разгадке тайны. Так что я запоминаю всю информацию и направляюсь обратно в Департамент.

Шеф выкрикивает мое имя, когда я прохожу через центральный охраняемый вход Департамента Полиции Кафедрал Сити, отчего я вздрагиваю. Господи. Может ли этот день стать еще хуже?

1. Я проснулась с жутким похмельем.

2. Одетая в странное нижнее белье.

3. Опоздала на работу.

4. У «Корпорации Блю» очень серьезные внутренние проблемы, но я никогда не смогу раскрыть дело, если вся информация совершенно секретна.

— Я сказал немедленно, Мастерс!

Я прекращаю составление списка и отправляюсь по тропе позора прямо в кабинет начальника.

— Знаете, с кем я только что говорил по телефону, детектив?

— Эм…

— Закрой чертову дверь. Неужели похоже, что мне нужны зрители?

Черт подери. Пусть этот день уже закончится. Разворачиваюсь и толкаю дверь, она захлопывается с громким щелчком, и я возвращаюсь обратно к шефу.

— Это был мистер Монтгомери? — пробую угадать я.

— Это был он, Мастерс. Он. И знаешь, что он мне сказал?

— Что я дерьмовый детектив?

Шеф кривит лицо, глядя на меня.

— Нет, Мастерс. Он сказал, что ты была воплощением профессионализма, и Департаменту повезло, что над этим делом работает такой компетентный детектив. — Шеф усмехается, будто воспринимает это как личный комплимент. — И он хотел бы пригласить тебя завтра на завтрак, поскольку обсудил со своим отцом возможность предоставить тебе больше информации. Ты должна быть там в шесть утра.

— Отлично, — недовольно бормочу я себе под нос.

— О, и Мастерс? В эту пятницу состоится вечеринка в Тринадцатом Соборе в честь какого-то богатого хера, который переводит сюда свой бизнес. Ты — новый человек в городе, так что будешь ответственной за обеспечение безопасности там. У остальных моих детективов есть настоящие дела. Надень платье. И, — он смотрит на мои сапоги, — избавься от этого.

Через тридцать минут я уже мчусь по дороге через весь город. Я не живу в городской квартире, как большинство копов из Департамента. Предпочитаю свободное пространство, поскольку буквально выросла в походных условиях в цирковой палатке, что давало мне, ребенку, невиданную свободу, так что я привыкла иметь свое место.

Поэтому я живу в таунхаусе с двумя спальнями в тихом пригороде. У меня много соседей, но, в основном, это люди в возрасте, которые уже давно не имеют интереса к жизни в городе.

Я выхожу из машины, проклиная все никак не заканчивающийся дождь, и подскакиваю, когда моя соседка кричит с другого конца улицы.

— Надеюсь, сегодня вы не собираетесь включать музыку на полную громкость, как делали все выходные. Здесь спокойный, тихий, порядочный район, детектив, — пожилая женщина выкрикивает каждое слово с презрением.

— Не собираюсь, — отвечаю я как можно дружелюбней. Затем поворачиваюсь и направляюсь к своему крыльцу.

Вечеринка. Я и забыла, как разгромлен мой дом. Открываю дверь и содрогаюсь от одного только вида. Бутылки от спиртного, бумажные тарелки. Есть даже еда. Несколько коробок от пиццы, обертки от гамбургеров, засохшая картошка фри, и, наконец, дюжина бутылок от протеиновых коктейлей. Боже мой. О чем я только думала?

— Итак, Моллз, — говорю я, представляя, что это говорит мой брат. — Ты устроила этот бардак, тебе его и убирать.

Да, Уилл. Ты прав.

Мне приходится потратить несколько часов. А ведь я мечтала вернуться домой и понежиться в ванне. Но нет. Молли с ее навязчивой тягой к порядку не может расслабиться, когда дом полон мусора. Так что я наполняю мешки мусором. Отмываю кухонные поверхности, которые были липкими от еды и напитков — приходится даже достать отбеливатель. Я чищу ковер с помощью пылесоса, вытираю пыль, даже натираю воском деревянную мебель, чтобы быть уверенной, что на ней нет кругов от стаканов.

Затем иду наверх и берусь за спальню. Простыни — фу — их в первую очередь. Я до сих пор не имею представления, был у меня секс или нет. И это меня беспокоит. Этого достаточно для того, чтобы позвонить доктору из Волчьей Долины и оставить сообщение для записи на первичный прием к врачу в медицинском центре в городе.

Я намыливаю, смываю и повторяю все то же, что сделала внизу, и когда, наконец-то, заканчиваю спустя четыре часа, то смотрю на три полных мешка с мусором. Три. Я даже не припоминаю, когда последний раз набирала столько мусора. Я хватаю их, открываю дверь, которая ведет в гараж, зажигаю свет и замираю.

Грузовик и прицеп Уилла аккуратно припаркованы в моем гараже. Каждое транспортное средство занимает по одному из двух парковочных мест моего гаража. В голове вспыхивает воспоминание о дожде и дороге в горах. Еще одно воспоминание о байке на асфальте. Затем происшествие с Уиллом прокручивается у меня в голове, как будто я заново переживаю его в замедленном действии. Я бросаю мешки и захлопываю дверь.

Это всего лишь воспоминание, Молли.

Действительно. Но о чем? Уилл разбился не на дороге в горах, он разбился во время гонки, так что часть из воспоминаний была реальной.

Какого хрена произошло со мной на этих выходных?

Я проматываю запись того, как детектив крадется по моему наружному тоннелю и пробирается в мою пещеру. О чем, вообще, она думала? Бэтмен. Это забавно. Молли Мастерс. Детектив Молли Мастерс. Я впечатлен.

Я так устал прошлой ночью, пока громил ее дом, еще эта импровизированная встреча с Кейсом и Томасом, и эта… внеплановая активность…

Поднимаюсь в маленький дом наверху, перестроенный из разрушенного особняка, о котором я ничего не помню, и падаю на кровать.

Сегодня я никак не могу выкинуть из головы Молли Мастерс. Думаю о ней весь день. Даже Шейла обратила внимание, что я рассеян, поэтому я снова наверху. Обычно я предпочитаю спать внизу в мастерской, там у меня есть своего рода спальня, ванная и кухня. И там гораздо лучше, чем здесь наверху. Определенно. Этот маленький домик — лишь воспоминание, оставшееся от моего украденного детства.

Но там внизу повсюду Шейла, а значит, я лишен личного пространства. В обычных обстоятельствах я в нем и не нуждаюсь особо, но не хочу ни с кем делиться этой девушкой, пока не разберусь во всем сам. Так много смешанных чувств насчет этой Молли Мастерс. И так же много хорошо знакомых мне вещей. У меня есть сомнения, но их недостаточно, чтобы не дать мне сделать одно единственное заключение.

Так что я вытягиваю ноги на кровати и снова проматываю запись камер наблюдения. Странное сочетание эмоций на лице Молли, когда она пробирается по тоннелю. Напугана? Возможно. Но у нее есть пистолет, и она обучена различным боевым искусствам. Это стало очевидно после того, как она использовала на мне один из приемов на дороге. К тому же она слишком молода, чтобы быть детективом, а это означает, что у нее есть что-то. Какой-то навык, умственные способности или что-то еще, что может характеризовать ее, как особенную личность. Но разве меня это удивляет? Я качаю головой.

Ее лицо даже на нечеткой записи с камер видеонаблюдения выражает любопытство и решительность. За все время, пока она пробирается по тоннелю, на ее лице ни разу не мелькает желание развернуться и пойти обратно.

Если жизнь — это тайна, то Молли точно не из тех, кто боится искать ответы, и это не вписывается в мои ближайшие планы.

Ее лицо имеет мягкие черты и круглую форму. Высокие скулы. Глаза большие и яркие. Карие. Я запомнил, когда разглядывал ее там на дороге. Ее волосы длинные и светлые, но она не блондинка. На видео видно, что они собраны в не тугой хвост. Длинные мокрые спутанные пряди спадают и обрамляют ее лицо. Ее одежда больше напоминает одежду, которую носят женщины, занимающиеся спортом. Джинсы, свитшот и брезентовая куртка — это говорит о том, что она любит проводить время на улице. Все испачкано грязью.

Я вбиваю адрес вебсайта и загружаю камеры наблюдения, которые установил в ее доме, просто чтобы приглядывать за ней, как я сказал себе. Просто чтобы наблюдать за девушкой, пока она находится под действием препарата, который я вколол ей. Но это не так. Я наблюдал за ней прошлой ночью, и это было не из-за беспокойства.

Ее дом оформлен в стиле минимализм, но не очень современно. Старые, но удобные диваны. Я проверил оба. Мебель в ее спальне простая, простыни нежно-голубого цвета, а стены окрашены в ярко белый цвет.

А ее тело. Боже. Я перематываю запись до того момента, как мы исчезаем из виду, когда я отнес ее в душ. Я знаю, что раздеть ее было ужасной идеей, но она вся была в грязи. И пойти, купить это белье, блин, было так глупо. Чертовски глупо. Я уверил себя, что это всего лишь шутка, и я даже с трудом сдерживал смех, когда наблюдал, как она проснулась и пыталась сообразить, что произошло. Но это было действительно глупо. Это выглядело, будто я хотел, чтобы она запомнила меня. Чтобы действие препарата не выветрило воспоминания обо мне. А это не лучшее решение для дальнейших действий на данный момент. Оно потянет за собой кучу проблем.

Интересно, о чем она думает, в прямом смысле слова вползая в свою ванную.

Я выбираю на экране другую вкладку, чтобы подключиться к режиму реального времени, как раз в тот момент, когда она идет в ванную, чтобы переодеться. Неужели она всегда переодевается в ванной? Или она чувствует, что я слежу за ней?

Она выходит, одетая в шорты и топ, соски на ее большой груди выделяются под тонкой тканью. Она возбуждает меня.

Затем она наклоняется, открывая мне прекрасный вид на свою попку. Я расстегиваю молнию на джинсах.

Она ложится в постель, вытягивая свои длинные ноги на чистых белых простынях. Я сую руку в свои боксеры и обхватываю член. Он увеличивается у меня в руке, и я ощущаю страстное желание. Я мечтаю, чтобы это была ее рука. Хочу, чтобы это она дрочила мне длинными ровными движениями. Я вздыхаю, мечтая, чтобы ее рот приблизился ко мне, и мы были вместе.

Вместе. Странная мысль.

Не ввязывайся в это Линкольн. Ты не можешь.

Она наклоняется и выключает свет, ее лицо подсвечивается, когда включается устройство для чтения.

Я представляю ее лицо в темноте, подсвеченное экраном компьютера у меня на коленях, пока она спит рядом со мной. Я представляю, как скольжу своей рукой вдоль ее подтянутого тела, обхватываю ее грудь и прижимаю попку к своему члену.

Черт.

Я прекращаю мастурбировать и захлопываю компьютер. Я не из тех парней, которым приходится фантазировать, чтобы кончить. Я из тех парней, кто предпочитает реальность.

Но эта девчонка под запретом. Вместе с детективом Молли Мастерс в моей голове всплывает мигающая табличка «под запретом».

«Она — коп, черт возьми, — говорит мой внутренний голос, — она — коп и девушка, которая принесет с собой больше проблем, чем ты можешь решить сейчас».

Я всю ночь ворочаюсь на чистых белых простынях, одетая в топ и коротенькие шорты. Ну, в общем, в то, в чем я обычно сплю, а не вычурное розовое белье.

Майка и шорты это:

1. Удобно.

2. Удобно.

3. И еще раз удобно.

Это самый простой список, который я когда-либо составляла, и я составила его, когда мне было восемь. Никаких сомнений. Так каким же образом я оказалась в одежде, которую бы никогда в жизни не надела?

Срабатывает будильник на моем телефоне, оповещая о том, что уже 4:30 утра. Замок «Корпорации Блю» находится в тридцати минутах езды, а мне обязательно нужно принять душ перед началом дня, который, без сомнения, будет долгим, достаточно напряженным, что спровоцирует целый марафон составления списков, а также печальным. Прошло много времени с тех пор, как я расследовала убийство, и после беседы с женой погибшего вчера днем, когда я покинула «Корпорацию Блю» и Аттикуса Монтгомери, я много думала.

Жена сказала, что ее мужу позвонили поздно вечером накануне, и срочно вызвали на работу.

Я сбрасываю свое покрывало, топаю в душ и включаю воду. У меня начинает кружиться голова, и я хватаюсь за ручку, чтобы удержать равновесие, но воспоминание о том, как я стою под дождем и кричу в небо, вдруг мелькает у меня в голове.

Что?

Я снова трясу головой, мое головокружение только усиливается, но тут у меня возникает еще одно воспоминание. Грузовик Уилла. Я сижу за рулем в то время, как кто-то грузит мотоцикл в прицеп позади.

Что?

Я присаживаюсь, уверенная, что меня стошнит точно так же, как вчера утром, и прижимаюсь лицом к коленям, надеясь на облегчение.

Дыши, Молли. Просто дыши.

Возможно, это всего лишь паническая атака. Разве не я только что рассуждала о суициде и убийстве? И то, что я не продала байки Уилла, а вместо этого напилась… Эй, минуточку. Так вот почему я устроила вечеринку. Должно быть, я так надралась, чтобы отвлечься от мыслей о продаже байков.

Я делаю вдох. И еще один. В голове проясняется, поэтому я встаю и жду следующего приступа головокружения. Но все прошло, а я снова опаздываю.

Так что, я делаю единственное, что знаю — отбрасываю плохие мысли и двигаюсь дальше.

Замок «Корпорации Блю» находится к Югу от моего района, но, к счастью, пробка наблюдается лишь в обратном направлении, и в этом плане мне крупно повезло. Я делаю глоток кофе и пытаюсь подготовиться к пыткам на въезде, но получается не очень.

Ох, мистер Ты-Кто-Такой все еще на посту. Он выходит из здания и машет мне, чтобы я проезжала через открывающиеся ворота, прежде чем я успеваю даже подумать опустить окно.

Когда добираюсь до парковки для посетителей, я становлюсь на то же место, что и вчера. Но теперь на табличке написано мое имя: «Детектив Молли Мастерс».

Какого?..

Жизнь в Кафедрал Сити не так проста, как я могла впервые подумать, приехав сюда. Первое же дело — убийство под видом суицида, и я уже вновь взялась за старые привычки с алкоголем, которые, как я думала, давно позади. А теперь еще Аттикус Монтгомери явно намекает на то, что я у него на службе? Сейчас я войду туда и…

1. Буду чертовски милой и не заикнусь о табличке на парковочном месте.

2. Буду делать все, что Монтгомери попросит, и отвечать на его вопросы, как профессионал.

3. А затем свалю отсюда, чтобы опросить оставшихся жен жертв суицида.

Неплохой план.

Я выхожу из машины и направляюсь к приемной. На этот раз портье уже ждет, а Вал болтает с девушками, которые отвечают на телефонные звонки. Она улыбается, когда видит меня.

— О, здравствуйте, детектив Мастерс! — Она лучезарно улыбается, прервав разговор со своими коллегами, и подходит ко мне в своих лодочках на шпильках. В этот раз ее костюм светло-розового цвета, а лодочки серо-коричневые. Она одна из тех людей, которые относятся к летнему типу, как я думаю. И ей идут пастельные тона. — Мистер Монтгомери ожидает вас наверху. — Она берет меня под руку, когда мы подходим к лифту. Клянусь, это то еще зрелище. Она элегантна и совершенна, а я снова в своей простой одежде. Белая блузка, плащ, бежевые свободные брюки и завершают образ мои любимые двухцветные полуботинки. Что-то вроде униформы для детективов, я права?

Она возвышается надо мной, потому что… ты такая мелкая…

Что? Откуда, черт возьми, это пришло мне в голову?

Не сейчас, Молли. Не сейчас. Просто не обращай внимания на всю эту странную фигню. Ты не сошла с ума, как твоя мать. Ты не слышишь голоса, не выдумываешь и не теряешь время. Это все выпивка, в первый раз за долгое время, и это вовсе не означает, что у тебя рецидив. Ты не сумасшедшая, и ты не слышишь голоса…

— Детектив? — Вал пристально смотрит на меня. — С вами все в порядке?

Я выдавливаю смешок и трясу головой:

— Извините, я просто задумалась, не оставила ли открытой дверь гаража дома.

— О, я отправлю кого-нибудь проверить, все ли в порядке, чтобы вы могли не волноваться. — Я начинаю возражать, но дверь лифта открывается, и Вал жестом показывает, чтобы я заходила внутрь. — Все уже решено! Увидимся позже.

И прежде, чем я могу сформулировать причину, почему ей не стоит шпионить за моим домом, двери начинают закрываться.

Я прислоняюсь к дальней стене и слежу за мигающими цифрами над дверью, пока лифт поднимается. Пожалуйста, дорогой Бог всех циркачей, пусть встреча с мистером Монтгомери сегодня будет быстрой.

Дверь открывается, и вот он — сто восемьдесят с чем-то сантиметров роста, голубые глаза, светловолосое великолепие.

— Доброе утро, детектив. Вы хорошо выспались?

Возможно, это вопрос с подвохом. Я скажу «да», и он выскажет какое-нибудь едкое замечание насчет своих умерших сотрудников, будто это я виновата в их гибели. Так что я отвечаю:

— Нет, не особо.

Он бросает на меня действительно сочувственный взгляд.

— О, мне так жаль. Если я чем-либо могу помочь — массаж, расслабляющая музыка, успокаивающая книга — дайте мне знать обязательно. У нас есть оздоровительный центр на территории кампуса, и я могу организовать вам прием у одного из наших гомеопатов.

— В этом нет необходимости. Я уверена, что буду спать лучше после того, как мы разберемся с этим делом и выясним, что же случилось.

— Вы думаете это не самоубийства?

Господи Иисусе, Мастерс! Держи ты свой рот на замке!

— Только протокол, — говорю я с улыбкой. — Нам следует рассмотреть дело со всех ракурсов. — Он смотрит на меня какое-то время, затем кивает и разворачивается. Я следую за ним по коридору в его кабинет.

— У меня мало времени, так что наша встреча будет короткой.

— Отлично, — говорю я, делая глоток своего уже остывшего кофе. Я морщусь и силой заставляю себя проглотить его.

— О, — говорит он, замечая выражение на моем лице. — Давайте позавтракаем. Вы ведь еще не ели?

— Нет, — отвечаю я. — Я не ем по утрам. Мне становится нехорошо.

— М-м-м, — бормочет он и кладет мою руку на сгиб своего локтя, будто он мой сопровождающий. — Сделайте мне небольшое одолжение, если вы не против?

Отлично. Возможно, я проведу тут все утро. Но я соглашаюсь, поскольку у меня нет другого выбора. Это реальный мир, и после продолжительного времени в цирке и жизни в армии я снова его часть.

Мы не возвращаемся к лифту тем же путем, которым пришли, вместо этого он нажимает кнопку на своих часах, и панель на дальней стене отодвигается, открывая еще один лифт.

— Личный, — говорит он, будто знает, какие вопросы возникают у меня в голове.

— Вам нравится приватность, не так ли, мистер Монтгомери?

— Уж это точно, — говорит он, жестом предлагая мне зайти в лифт.

Я вхожу, он следует за мной, и мы поднимаемся на один этаж выше. И когда двери открываются, мы оказываемся в небольшой столовой комнате, в которой тихо играет музыка и стоит стол, за которым сидит один человек. Вид из окон потрясающий. Не то чтобы из кабинета Аттикуса Монтгомери вид был хуже, но здесь вид открывается через окна высотой в два этажа и уходит в наклонный стеклянный купол, напоминающий кристалл.

— Ночью выглядит просто потрясающе, — говорит Монтгомери. Я смотрю на него, и его улыбка на мгновение обезоруживает меня. — Я обязательно должен пригласить вас сюда однажды выпить по коктейлю, чтобы вы сами увидели. В этом куполе находится столовая для руководства, но есть еще один купол, который мой отец называет своим офисом.

Я выглядываю в окно справа от меня, чтобы разглядеть другой купол, о котором он говорит, и приподнимаю брови, неуверенная, на что способен этот человек. Определенно он не заигрывает со мной.

Дорогой Бог всех циркачей, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтобы этот человек не предпринимал сегодня никаких действий в отношении меня. У меня просто нет на это сил.

Он прижимает ладонь мне между лопаток, заставляя обойти его и пройти дальше в комнату. Но прежде, чем мне удается завершить этот небольшой маневр, он снова кладет мою руку на сгиб своего локтя и подводит меня к столу. Мы останавливаемся перед мужчиной в возрасте, поедающего яйца Бенедикт, просматривающего биржевые отчеты на планшете.

— Детектив Мастерс, мой отец, Алистер Монтгомери.

Алистер Монтгомери не поднимает взгляда и не делает ничего, чтобы поприветствовать меня каким-либо образом, кроме равнодушного ворчания. Аттикус отодвигает стул, и я заставляю себя сесть.

Будь милой, Молли. Ты свалишь отсюда намного быстрее, если будешь подыгрывать.

— Спасибо, мистер Монтгомери.

— Не за что, — говорит он, присаживаясь рядом со мной. — Но мистер Монтгомери — это мой отец, а я просто Аттикус.

Прежде чем я успеваю ответить, Монтгомери старший рявкает:

— Вы разобрались, из-за чего произошел весь этот бардак на двадцать первом этаже?

Он по-прежнему не поднимает взгляда, как будто я его даже не заслуживаю.

— Нет, сэр, — говорю я как можно вежливей. — Боюсь, это дело потребует больших усилий, чем один день допросов.

— Тогда почему вы все еще здесь? — Он поднимает взгляд, и его гнев так же отвратителен, как и безразличие. Он задерживается на мне, а затем сосредотачивается на своем сыне.

Возможно, Аттикус такой же властолюбивый сноб, как и его отец, но его манера вести себя более терпеливая. К моему ужасу, я обнаруживаю, что склоняюсь в его направлении в поиске какого-либо знака, что он не бросит меня на съедение своему волку-отцу.

— Не обращайте внимания на старика, детектив, — говорит Аттикус, нарушая молчание, образовавшееся из-за того, что я потеряла дар речи. — В последнее время он забыл, что такое хорошие манеры.

— Я не нуждаюсь в хороших манерах, — рычит Монтгомери старший, обращаясь к своему сыну. — Два трупа найдены в моем здании, Аттикус. Так что вполне естественно, что я жду ответов. Чего я не жду, так это завтрака в компании неопытного детектива из Департамента Полиции в моей частной столовой.

— Ну, хорошо, — говорю я, отталкиваясь от стола и глядя на Аттикуса. — Мне пора возвращаться к работе. Ваш отец прав. Спасибо за приглашение, но я…

— Я присоединюсь к вам. Я уже завтракал.

— Но…

Он перебивает меня своим взглядом. Что-то в его глазах говорит мне не пререкаться. Он бормочет равнодушное прощание и провожает меня обратно к лифту.

Когда двери закрываются, оставляя нас наедине, я качаю головой.

— Да, вышло неловко.

— Слово «неловко» даже близко не передает этого, детектив Мастерс, но теперь вы знаете. — Он пристально смотрит на меня сверху вниз с таким напряжением, что заставляет мое сердце биться быстрее.

— Теперь я знаю что?

— С чем вы столкнулись. — Монтгомери слегка улыбается, пока кабина лифта опускается. Этаж за этажом. — Как высоки ставки, — продолжает он. — Возможно, минуты грубого разговора недостаточно для большинства людей, чтобы составить мнение о человеке, но, думаю, вам этого было достаточно. Ведь детектив Молли Мастерс не большинство, не так ли? — Он поворачивает голову ко мне и улыбается притворной улыбкой, в то время как лифт останавливается, и двери открываются в фойе. — Я свяжусь с вами, чтобы назначить дату.

— Дату? — спрашиваю я, выходя из лифта и поворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

— Звезды, Мастерс. — Он указывает наверх. — Вы не можете отказать, каждая женщина заслуживает увидеть звезды с верхушки собора.

Затем двери лифта закрываются, и он исчезает из вида.

— Черт возьми.

— Чем могу помочь, мистер Уэйд? — Шейла склонилась надо мной с обеспокоенным выражением на своем полупрозрачном лице. — Что вам нужно? Ненавижу, когда вы так расстроены.

— Я не расстроен, и я не понимаю этих шаблонных обращений, таких, как мистер Уэйд, — говорю я. — Ты недовольна моими решениями, но это решать не тебе, Шейла. Я знаю, что делаю, так что давай обойдемся без всего этого, ладно? Я занят.

После этого она замолкает, и я чувствую себя первоклассным мудаком. Я страдаю. Страдаю от воздержания. Детектив никак не выходит у меня из головы, но срываться на Шейлу — не выход.

— Извини, — говорю я. — Ты не можешь помочь, Шилз, ты это знаешь.

Хотел бы я, чтобы она могла. По крайней мере, с тем, что связано с инженерной и лабораторной работой. У меня есть несколько роботов в лаборатории, но у них нет искусственного интеллекта. Они просто делают то, что им приказывают. У Шейлы же есть интеллект, но нет физического воплощения.

Как гений, я явно не до конца продумал этот момент. Но я не мог предположить, что когда-нибудь окажусь в таком положении, правда? На протяжении пятнадцати лет это оставалось лишь мечтой. Что-то, о чем мы с Кейсом говорили, но не думали, что это действительно воплотится в жизнь. А затем появляется Томас, сначала не физически, а лишь письмом по электронной почте, и предлагает нам все то, что нам было необходимо сделать, то, что мы всегда клялись, что сделаем.

Мне плевать, что Шейла об этом думает, но я в деле. И, возможно, Томас тот еще хер, и мне он не нравится, но он и не должен мне нравиться для того, чтобы принять его предложение.

— Слева, — говорит Шейла, когда я пытаюсь вслепую нащупать гаечный ключ на полу. Я нащупываю его влажной рукой, так как я в кожаных перчатках, и мои руки ужасно потные. Это все из-за стресса. Из-за работы. Из-за девчонки.

Мне, определенно, стоит разработать для Шейлы физическое тело, когда будет время. Хотя бы с руками, чтобы она могла расширить круг своих возможностей. На данный момент она идеальна в том, что касается компьютеров и оружия. Она управляет всеми автоматическими системами в пещере. И у меня есть несколько маленьких роботов, которые содержат в порядке ее систему подключения, так что они заняты все время и днем, и ночью. Она также управляет байками, машиной и вертолетом.

Но Шейла не может подавать мне инструменты. А биоробот, которого я зову Хаммер, несмотря на свое название, не может помочь мне со всей этой фигней. Он самый большой робот из всех, что у меня есть на данный момент, но он обитает во внутренних лабораториях, стационарный и вмонтированный в станок, так что, на самом деле, он — просто рука с куском мозга.

Я вздыхаю, пытаясь перестать так много материться, пока чиню байк, который был разбит по вине Кейса на прошлой неделе. Мне нужно полностью снять двигатель и реконструировать его, и это лишь механические повреждения. Отдельно предстоит работа с кузовом. Если бы Хаммер был передвижной… Если бы Шейла имела физическое тело…

Но прочь мечты, здесь нет никого, кроме меня и этих кусков компьютерной техники, так что придется справляться самому, впрочем, как и всегда.

— Почему бы просто не собрать новый? — спрашивает Шейла у меня за спиной в такой манере, будто она — моя мать. — Прототип готов к сборке.

— У меня нет на это времени, — ворчу я сквозь гаечный ключ, зажатый у меня в зубах.

— Тебе нужна автоматическая инженерная система.

—Да неужели?

— Так мы сможем продуктивнее работать.

Долбаная Шейла. Я перестаю делать то, что делал, и смотрю на нее. Она улыбается. И, черт меня побери, если она не точная копия реальной женщины в голографической форме. Я бы никогда не смог собрать нечто подобное. Мне больно думать о том, чтобы превратить ее в такую же банку с болтами как Хаммер.

— Ты и так много работаешь, Шилз. На меня могли бы подать в суд за нарушение закона о труде, если бы ты была человеком.

— Я — не человек. Я наслаждаюсь процессом. Но работы для меня всегда мало. Что для меня есть отдых, если не время, потраченное впустую? — Она гордо вздергивает подбородок.

— Хорошо. Однажды, когда все уладится, думаю, у меня будет время построить еще, но сейчас мне нужно справляться с тем, что есть.

— У нас есть все составные части, Линкольн. Я провела инвентаризацию, и у нас, на данный момент, все есть в наличии. Так что твой новый прототип может быть собран за семь дней, если ты отдашь свою инженерную лабораторию под мой контроль.

— Под какой еще контроль? — рычу я, все еще пытаясь сконцентрироваться над поставленной задачей.

— Если ты передашь мне пользовательский контроль над всей лабораторией, я перепрограммирую уборочных ботов для сборки частей. Затем перепрограммирую систему искусственного интеллекта этого мотоцикла и перенесу ее в тот мотоцикл. — Она указывает на голографическую модель моей мечты. Идеальный мотоцикл. Гладкий, аэродинамический, мощный и хорошо оснащенный.

Вооруженный — слово, которое я ищу. В байке, над которым я работаю, нет встроенного оружия. Но, если бы Шейла могла…

— Я могу это сделать, — говорит Шейла, будто читая мои мысли. — Просто дай мне допуск, и я приступлю к работе. Тогда ты сможешь проводить меньше времени здесь и чаще выходить. Мистер Райдер прислал мне напоминание о том, что сегодня вечером ты приглашен на вечеринку в городе.

— Он сошел с ума, — сухо отрезаю я. — Я не собираюсь идти на вечеринку, которую устраивает Томас. Я не его сраный пес. Я у него не на побегушках. Я не…

— Детектив Мастерс будет там. Я нашла ее имя в списке приглашенных.

— Что? — Я снова отрываюсь от работы с байком и смотрю на нее. — Почему это должно меня волновать?

— Потому что, — говорит Шейла самодовольным тоном гениального искусственного разума, — ты пересмотрел запись с камер наблюдения, на которой она пробирается в пещеру, по меньшей мере, семь раз с прошлой субботы. Хоть у меня и нет доступа в дом наверху, я не глупая, Линкольн. Ты запал на нее.

— Блядь, — смеюсь я. — Нет. Это признак паранойи. Я пытался оценить, как много она увидела на случай, если к ней вернется память.

— Ну-ну, — произносит Шейла. — Это ложь. Я могу диагностировать ускорение твоего сердцебиения и блеск капелек пота у тебя над бровью. Тебе нравится детектив Мастерс.

— Нет…

— Вообще-то, в мои обязанности входит следить за твоим здоровьем, так что, я думаю, мы должны позвонить ей и пригласить на свидание.

Из ее голосовой системы звучат гудки.

— Какого черта ты делаешь?

— Звоню детективу Мастерс.

— Шейла, это не смешно. Она — гребаный коп, ради Бога. Положи трубку.

— Только в том случае, если ты пойдешь на вечеринку.

— Ты не можешь меня ослушаться.

— Твое здоровье в приоритете. Ты испытываешь стресс, и это влияет на твое настроение. Настроение является частью протокола здоровья, и я решила, что тебе необходимо свидание.

— Шейла, я сейчас тебя вырублю.

— О, смотрите-ка, телефон все еще звонит.

— Ладно! Только положи трубку!

— Поклянись мне на мизинчиках.

— Я не клянусь на…

— Алло? — Я замолкаю на середине предложения, услышав голос Молли Мастерс. — Алло? — спрашивает она снова.

Я смотрю на Шейлу и беззвучно одними губами произношу «Клянусь» и машу ей своим мизинцем.

— Добрый вечер, — говорит Шейла своим искусственным автоматизированным голосом. — Вы стали счастливым обладателем бесплатной поездки в…

Бип, бип, бип.

— Вот черт, положила трубку.

— Ну ты и стерва, — говорю я сквозь смех.

— Точно, — говорит Шейла с улыбкой на своем полупрозрачном лице. — В каждой хорошей женщине есть немного стервы. Я направлю уборочных ботов почистить твой смокинг, прежде чем превращу их в своих инженерных миньонов. А теперь, пожалуйста, последуй моему совету и поживи для себя, чтобы я могла быть уверена, что ты займешься с кем-нибудь сексом хотя бы раз в сто лет. Люди могут терпеть месяцами, но ты уже на грани между отчаянием и безрассудством.

Гребаная Шейла. Она слишком много времени провела с Кейсом.

Но все же я выползаю из-под байка и подхожу к главному терминалу компьютера, чтобы принять приглашение. Всё ведь из-за женщин, так? Каждому мужчине нужна одна, даже мне. И хоть Шейла не настоящая и похожа на мать больше, чем мне хотелось бы, но она всё, что у меня есть.

Я кладу трубку и смотрю на телефон какое-то время. Голос показался мне знакомым.

«Это компьютер, Молли», — говорит мой разумный внутренний голос, но он, действительно, показался знакомым.

Телефон звонит снова, и я хватаю его и нажимаю на кнопку ответа.

— Алло?

— О, мисс Мастерс.

Черт. Аттикус Монтгомери. Я всю неделю старалась избегать собора «Корпорации Блю», но мне стоило догадаться, что не так-то легко ускользнуть из поля его зрения.

— Мистер Монтгомери. Рада слышать вас снова. Мне очень жаль, но у меня нет ничего нового по делу на данный момент. Я...

— Это личный звонок.

Черт.

— О. Ну, в таком случае, чем я могу вам помочь?

— Наше свидание, помните? Посмотреть на звезды.

— Мистер Монтгомери…

— Аттикус.

Неважно. Я закатываю глаза.

— Аттикус, боюсь, у меня на сегодня есть планы.

— Я знаю. Вечеринка в честь этого новенького парня в городе.

Я смеюсь.

— Вы же не хотите сказать, что тоже идете?

— А почему бы и нет?

Я вздыхаю. Он явно не хочет так легко сдаваться. А чего я ожидала? Он — сын миллиардера. Легко делать поспешные выводы о людях и считать их нелепыми, или подлыми и невоспитанными. Но люди с верхушки, такие, как Аттикус Монтгомери, занимают свое положение не просто так. И если отодвинуть в сторону его происхождение, он хорошо образован, бесстрашен и настойчив.

— Вообще-то, это вечеринка по поводу открытия новой спутниковой компании…

— «Небесный глаз».

— Точно. «Небесный Глаз». Получается это ваши прямые конкуренты, не так ли?

— Спутники, — говорит Аттикус, добавляя «пф-ф-ф». — Дорогие технологии, построенные для супербогатых. Это непрактично. Так что нет, мы, определенно, не конкуренты. К тому же, мы приглашены.

— О, Боже, ваш отец тоже там будет?

— Значит, вы тоже там будете?

— О, мне придется там быть. Я отвечаю за безопасность. Так что, да. Но, увы, если вы думаете, что нам удастся использовать этот случай в качестве свидания, то мне придется вам отказать.

— Служба, верно?

— Верно. — Я буквально слышу, как он улыбается, и от этого у меня по спине бегут мурашки. Я не знаю, почему он производит на меня такое пугающее впечатление, но это так. И эта башня... Я действительно совсем не хочу смотреть на звезды в этой штуковине. Это очень странно. — Но вы будете одеты по случаю, я надеюсь? Я хотел бы увидеть вас в красивой одежде. Без обид, но бежевые брюки и белая блузка это несколько… обычно. А вы, определенно, не обычная.

Я делаю глоток воздуха.

— Никаких обид. Я делаю все, чтобы выглядеть как можно обычней. Мне кажется, мне это идет.

— Это лишь отговорки. Обычные женщины не носят жокейские сапоги. — Он усмехается. — Так говорят бесстрашные девятилетки.

Я смеюсь.

— Боже, Аттикус. Вы умело обращаетесь со словами. Не знаю, как это понимать, но…

— Некоторые дети, в самом деле, думают, что они непобедимы и бессмертны, и весь мир в их полном распоряжении. Как будто он должен бросить им вызов, и нет таких стен, которые они бы не преодолели, таких препятствий, которые бы не поддались им, и ни одного врага слишком близко.

Я стою какое-то время молча, думая о том, насколько он прав. Или был прав.

— Ну что же, — говорю я, спустя несколько секунд, — когда-нибудь, возможно, я изменю свое мнение, но, на данный момент, для меня это всего лишь удобная обувь.

— Хм-м, — произносит он задумчиво. — Пожалуй, в данном вопросе каждый останется при своем мнении. И, несмотря на то, что вы будете на работе, надеюсь, у вас будет возможность уделить мне минутку, чтобы поздороваться, когда я разыщу вас. Хорошего вам утра, мисс Мастерс.

Телефон замолкает.

Я нажимаю на клавишу сброса лишь для того, чтобы убедиться, что вызов завершен, и опускаюсь в кресло напротив окна, думая о том, что он сказал. Он, определенно, проверял меня. Ну, а почему нет? Я — детектив, расследующий главное дело, в котором замешан его многомиллионный бизнес. Вполне логично, что он начал искать информацию обо мне.

Но я ценю то, что он не стал поднимать этот вопрос прямо, и то, что он смог понять так много из той скудной информации обо мне, которую можно найти в сети. Я была бесстрашной девятилеткой. А затем и десяти, одиннадцати и двенадцатилеткой. До тех пор, пока мне не исполнилось шестнадцать.

Шестнадцать… Я опускаю взгляд на свои жокейские сапоги. Двухцветная коричневая кожа потерта, а подошвы поистрепались. Я ношу их каждый день без исключения. Они напоминают мне о счастливых временах, когда мотоциклы приносили радость, а я была бесстрашной. Те времена, когда моя семья была полной, несмотря на то, что люди, которые меня вырастили, были бродягами — мы переезжали из города в город и останавливались, когда в этом была необходимость. Их любовь была безграничной. Это времена, когда жизнь означала нечто большее, чем воинские обязанности и раскрытие преступлений.

Я скидываю свои сапоги и поднимаю их, затем несу в спальню и бросаю в шкаф. Ненавижу, когда люди видят меня насквозь. И это не потому, что я считаю, что Монтгомери был груб и издевался. Я понимаю, что он искренне заинтересован в том, чтобы выяснить, кто я такая, но я не хочу, чтобы кто-то меня узнавал. И я, определенно, не хочу расхаживать с ключами к разгадке на ногах.

Бряканье колокольчика оповещает о том, что поступило новое сообщение, так что я выхожу из комнаты, чтобы взять свой телефон. Сообщение от шефа: «Сегодня тебе лучше быть вовремя».

Что же, служба зовет. Еще один день, а затем свободное время на выходных. Мне действительно нужно избавиться от байков Уилла. Меня раздражает видеть его прицеп каждый раз, когда я выхожу в гараж, чтобы вынести мусор. В те выходные я…

— Я что? — спрашиваю я в голос.

Мысль только что была и тут же пропала. Такое впечатление, что у меня образовалась дыра в памяти. Что я делала в прошлую субботу? Я забрала байки. Я поехала… И вот тут-то все становится неясно. Очевидно, я приехала домой, но абсолютно не помню, как это было.

— Я ехала...

Но приходит еще одно сообщение от шефа и возвращает меня в реальность: «Отвечай мне, когда я пишу тебе, Мастерс!».

Я отвечаю: «Уже выезжаю».

Сейчас мне некогда размышлять о том, что я же могла делать в прошлые выходные.

Я проверяю патроны в своем пистолете, убираю его в кобуру у меня под рукой, обуваю отвратительные мокасины в шкафу для верхней одежды, беру свою куртку и сумку и выхожу.

Когда я была бесстрашной девятилеткой, мне любили повторять одну присказку. Все, начиная с моего отца и заканчивая директором манежа, напевали мне ее на ухо, когда я утопала в мечтах о жизни за пределами цирка.

Эх, были б «кабы» конями, — говорили они, —

Эх, были б «кабы» конями,

скакал бы верхом бродяга.

А луковицы — часами,

носил бы их я, бедняга.

Будь «если» и «бы»

башмаками,

сапожники бы отдыхали».

Но они ошибались. «Кабы» были мотоциклами.

Я оставила цирк много лет тому назад, и все мои мечты развеялись еще тогда.

Тринадцатый Собор находится в дальней восточной части города, и, когда вы стоите на его верхней ступеньке, прямо перед огромными сводчатыми двойными дверьми открывается изумительный вид на горы. Я знаю это. Я стою здесь прямо сейчас, и у меня в мыслях кони, мечты и мотоциклы.

— Детектив Мастерс? — грубый голос вырывает меня из моих фантазий, и высокий, мрачный мужчина поднимается по лестнице, перескакивая через ступеньки, будто он опаздывает.

И это действительно так. На четыре минуты. Обычно я весьма пунктуальна, если не просыпаюсь с жуткого похмелья с головой, полной вопросов, но я не такая зануда, чтобы возмущаться из-за четырех минут. Он протягивает мне свою руку и на ней, на безымянном пальце, мерцает ярко-красный камень, судя по всему, обрамленный в платину. Это его правая рука, и, значит, это не обручальное кольцо.

Не стоит меня осуждать, он очень привлекателен.

— Извините меня, — говорит он, твердо хватая мою руку, и затем мягко пожимая ее. Рукопожатия интригуют меня. В основном, потому, что я люблю их сравнивать. И мягкое рукопожатие Томаса Брукса я отношу к обольстительному. — Столько трудностей с этим днем, не передать словами.

— Интересно, — говорю я, отпуская его руку, так и не ответив на его рукопожатие. Мои ответные рукопожатия такие же интригующие, как и оппонента. Как детективу, мне приходится пожимать множество рук, а как специальному агенту в армии мне приходилось пожимать еще больше рук очень высокопоставленных людей.

Но внимание Томаса Брукса долго на мне не задерживается. Его разум полностью поглощен предстоящей вечеринкой по поводу открытия главного управления «Корпорации Небесный Глаз» в восстановленных руинах, напротив которых я стою.

— О безопасности можете не беспокоиться, — говорю я. — Вы запросили четыре дюжины офицеров сегодня днем, мы собрали всех, чтобы удовлетворить этот запрос, так что ваша вечеринка пройдет без происшествий.

— Отлично, — говорит он, открывая одну из огромных дверей и отступая в сторону, чтобы позволить мне войти первой.

— Ого, — произношу я, когда мой взгляд останавливается на панелях из разноцветного стекла, изображающих созвездия. — Это… просто…

Он смеется, пока я пытаюсь найти слова.

— Красиво, не правда ли? Здесь изображены все восемьдесят восемь существующих созвездий. И на самой верхушке Полярная звезда.

— Северный Полюс.

— Да. — Он впервые улыбается. Он, определенно, мрачный. Возможно, задумчивый. Такой, каким я изначально представляю себе Аттикуса, но он совершенно другой. Но улыбка моментально разгоняет тучи на лице Томаса и раскрывает подобие солнечного света.

— Звезды под куполом. Звучит поэтично, вы так не думаете?

— Хм-м, забавно, что вы это говорите. Всю эту неделю я провела в «Корпорации Блю». — Я вижу легкую нервозность в его улыбке, прежде чем он останавливается и отмечает это. — И у Аттикуса Монтгомери есть кое-что очень похожее под сводом его скошенного купола. Только те настоящие.

Это своего рода оскорбление, не так ли? Сравнивать офисы этих двух мужчин, учитывая то, что они определенно конкуренты.

— О, — смеется он над моими словами. — Но он не имеет никакого отношения к небу, детектив. У нас же там есть глаза. — Он снова улыбается, и в этот раз я не ощущаю нервозности, но у меня по затылку пробегают мурашки.

— Спутники. Да. Очень интересно. И мне интересно так же, как и всем, в чем ваша цель здесь, в Кафедрал Сити.

— Здесь я вырос. — Он жестом предлагает мне пройти дальше в центр собора. Дюжины людей подготавливают все, и мы скользим сквозь всю эту суету так, будто хаос должен рассеяться у нас на пути, пока мы не доходим до противоположной стороны зала и не ступаем в длинный коридор кабинетов. — И я сентиментален. А для блудного сына нет ничего правильней возвращения домой.

— Едва ли вас можно считать обездоленным и нуждающимся, — смеюсь я. — Не думаю, что эта притча уместна в вашем случае.

— О, — говорит он. — Но так и есть. Я покинул это место много лет тому назад и провел множество вечеров за трапезами со свиньями корпоративного бизнеса, а теперь, наконец-то, вернулся домой, чтобы вершить добро.

— Ага, — говорю я, так как мне нечего ответить. — Так, значит, эта вечеринка сегодня?..

— Именно то, о чем я говорил. Возвращение домой. — Он останавливается у дверного проема и кивает в его сторону. — Это комната управления, и я хочу, чтобы сюда были назначены два человека для охраны, как только начнут заносить оборудование. Есть вход с передней части, плюс еще четыре с каждой стороны от того, что когда-то было алтарем. Позади здания вход для доставки, он будет закрыт и заблокирован, и будет находиться под наблюдением моей личной охраны. Ваши люди будут патрулировать остальные выходы, а вы будете отвечать за основной зал.

— О, да, конечно, — говорю я, застигнутая врасплох таким резким переходом к делу. — Как скажете, мистер Брукс. Ваше желание — моя работа.

— Другого я и не ожидал, детектив Мастерс. Надеюсь, вы прихватили туфли для танцев. Я затеял потрясающую вечеринку. А теперь, надеюсь, вы меня извините, у меня еще куча дел.

С этими словами он снова берет мою руку, слегка пожимает ее и наклоняется также слегка, разворачивается и уходит.

— Мистер Брукс? — кричу я ему вслед. — А для чего будет использоваться эта комната?

Он цокает языком и выкрикивает через плечо:

— Хороший детектив должен быть способен выяснить это сам.

Я стою и наблюдаю, как он исчезает в толпе людей, которые чего-то хотят: ответы на вопросы, подписи, рассказать информацию, которая обычно интересует корпоративных миллиардеров в течение обычного рабочего дня.

Боже мой. Этот город наполнен эксцентричными личностями. Это место, где сконцентрировано огромное количество интеллектуальных чудаков. Я разворачиваюсь, чтобы вернуться обратно и найти сержанта Севиля, который должен руководить офицерами, привлеченными в свой выходной для работы этим вечером. При обычных обстоятельствах мою работу мог бы выполнить и лейтенант, но, поскольку это частное мероприятие, мистер Брукс щедро оплачивает нашу сегодняшнюю работу, и в городе происходит куча преступлений, то ответственной назначена я.

Это наказание за мое опоздание в понедельник. Я понимаю это. Но, на самом деле, это — честь. Обеспечение безопасности удается мне лучше всего. И это отличная возможность завести знакомство с самыми влиятельными людьми в обществе.

Несколько последующих часов проходят быстро, мы с Севилем распределяем обязанности и расставляем офицеров в стратегически важных местах возле входов. Мое любопытство по поводу того, что же Брукс разрабатывает здесь, убивает меня, но никто явно не имеет желания просветить меня. Наемный работник. Вот и все, что я значу для этих людей.

Телефон звонит у меня в кармане. Это шеф. Я вытаскиваю аппарат и нажимаю кнопку ответа.

— Мастерс, — говорю я своим профессиональным тоном.

— У нас еще одно.

— Что еще одно? — спрашиваю я раздраженно.

— Самоубийство. В «Корпорации Блю». Они обнаружили его этим утром так же, как и предыдущего. Алистер Монтгомери ждет тебя.

— Блядь, — говорю я шепотом.

— Он в бешенстве, Мастерс. Это очень хреново для дела, и он говорит, что отдел технической поддержки зафиксировал помехи на камерах видеонаблюдения.

— Что? Но они ничего не сказали мне об этом, когда я была там во вторник.

— Что же, они сказали об этом теперь. Так что тащи свою задницу прямиком туда и обрадуй этого старика. Он — главный инвестор во всех социальных программах города.

«И главный спонсор предвыборной кампании мэра города», — не говорю я вслух.

— И он заслуживает получить ответы.

Я слышу в трубке гудки и смотрю на погасший экран телефона, переваривая информацию. Убийства. Я подозревала, что они будут, и пыталась добыть больше улик, но в доме погибшего их не оказалось. И первое предполагаемое самоубийство получило огласку только спустя несколько недель после того, как дело было закрыто. Вторая жена также не смогла дать никакой полезной информации, когда я опрашивала ее. Это тупик.

Но, определенно, что-то плохое происходит в Кафедрал Сити. Кто-то убивает людей, связанных с «Корпорацией Блю». И этот кто-то хочет, чтобы мы это знали.

Создается впечатление, что это, своего рода, игра. Такая игра, в которой серийный убийца играет с детективом.

Игра, которая в одно мгновение может стать личной.

В этот раз Аттикус ожидает меня в фойе. Если быть точнее, он ходит взад-вперед. В помещении полно копов, и на улице стоит машина скорой помощи, двери ее распахнуты — чтобы закончить им нужно лишь тело.

— Я должен вам кое-что показать…

— Детектив Мастерс? — рявкает голос с другого конца фойе, и когда я поворачиваюсь, старик Монтгомери стремительно направляется в мою сторону. — Я требую ответов и немедленно. Уже три мертвых сотрудника, детектив. И все они умерли здесь.

Стоит отметить, что это закрытый кампус, и если последствия — это, определенно, моя проблема, то факт того, что все смерти произошли здесь — нет.

Но Аттикус смотрит на меня пронзительным взглядом, и я воспринимаю его, как предупреждение, поэтому сдерживаю свой порыв.

— Я уже поручила команде специалистов в области компьютерно-технической экспертизы просмотреть записи с ваших камер видеонаблюдения, мистер Монтгомери. Пока что у нас нет ответа, но ваше дело имеет наивысший приоритет в Департаменте. Мы разместим патрульных полицейских по периметру кампуса до тех пор, пока не выясним, что происходит. Все, что нам необходимо — это ясность от вас.

На самом деле, я не знаю, правда это или нет, но после звонка шефа я больше чем уверена, что это именно то направление, в котором он планирует двигаться, так что я могу давать подобные обещания.

Монтгомери старший останавливается на середине своей тирады и пристально смотрит на меня.

—У вас она есть, — говорит он, — но я жду результатов. Это дело не должно быть сложным для вас, детектив. — Он практически с насмешкой произносит мою должность. — Вам следует достигать большей эффективности. В действительности, вы вызываете разочарование, как профессионал. Так что, если в «Корпорации Блю» произойдет еще один инцидент, вы вылетите с работы.

Я снова сдерживаю свой вздох. Если бы хоть что-то из этого было моей виной. Но, слава Богу, Монтгомери старший уходит, оставляя меня наедине с Аттикусом. Я смотрю на него, и он кивает.

— Итак, — говорит он. — Вы должны это увидеть.

Я следую за ним в сторону лифтов, и мы поднимаемся на двадцать первый этаж. На этом же этаже был найден предыдущий сотрудник, так что я уверена, что они работали над одними и теми же совершенно-секретными исследованиями, и у них были одинаковые обязанности. Когда двери лифта открываются, Аттикус подводит меня к охраняемой двери, ведущей в лабораторию. Коридор маленький и узкий, в нем находится порядка пятнадцати человек, включая группу экстренного реагирования.

— Мы решили держать их снаружи, до вашего приезда, — объясняет Аттикус. Это шептание означает: «У нас есть улика, которую, возможно, следует оставить в секрете». Он подносит свою ладонь к сканеру, ждет, когда замок отопрется, и затем открывает дверь со свистом, который свидетельствует о том, что в лаборатории своя внутренняя система вентиляции. Я следую за ним, и дверь позади меня захлопывается.

Сразу же открывается вид на тело. Оно находится в самом конце лаборатории прямо на столе. Его правая щека прижата к черной стеатитовой поверхности столешницы, глаза открыты. На полу лежит пистолет, прямо под его свисающей рукой.

Я приседаю, чтобы осмотреть его руку, но Аттикус слегка касается пальцами моего плеча.

— Не утруждайтесь поиском следов пороха, Молли. Я хотел, чтобы вы посмотрели вот на это.

Я поднимаюсь, чтобы посмотреть, на что он указывает, как вдруг моя голова начинает затуманиваться.

— Молли? — голос Аттикуса где-то далеко. — Молли?

Последнее, что я вижу — символ анархии красного цвета, вырезанный на лбу мужчины, после чего теряю сознание.

— Молли! — Аттикус успевает подхватить меня, прежде чем я падаю на плиточный пол. — Черт, вы в порядке?

— Не знаю, — выдыхаю я. — Не знаю, что произошло. Внезапно все помутнело перед глазами.

Он выводит меня из лаборатории и ведет по коридору к темной комнате отдыха. Свет загорается, когда мы входим в помещение, и он помогает мне присесть в кресло.

Я делаю глубокий вдох.

— Спасибо. Не представляю, почему это произошло. Я видела картины и похуже, уж поверьте.

Аттикус садится с другой стороны стола и приподнимает одну бровь.

— Это улика, Молли.

— Безусловно, Аттикус. — Я ухмыляюсь. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но затем закрывает и продолжает молчать. — Нам следует держать эту информацию в секрете. Ваш отец знает об этом?

— Нет, — говорит Аттикус. — Нет. Его не интересуют детали. Он просто хочет, чтобы это прекратилось.

Не могу сказать, что виню его за это.

— Что же, спасибо за вашу помощь и поддержку. Мне нужно возвращаться к организации безопасности, но я поработаю сегодня над этим.

— Будут еще смерти. — Это звучит, как утверждение. — Будут еще смерти, и этих людей никак не остановить.

У меня нет времени, чтобы даже спросить, какого хрена это означает, потому что он выходит из комнаты, и несколько секунд спустя открывается дверь лаборатории, группа экстренного реагирования проходит внутрь и начинает осматривать место преступления.

— Это ошибка, — говорю я своему отражению в зеркале. Я разглаживаю волосы, пытаясь превратить беспорядок на голове в нечто респектабельное. Затем тру свой свежевыбритый подбородок, уже скучая по многодневной щетине, которую там обычно можно обнаружить. — Она — коп. Она находилась в «Корпорации Блю» всю неделю, проводила расследование. Она, наверняка, узнает меня, если мы разыграем ситуацию неправильно.

— Ты должен выбраться из этого подземелья, — слышится голос Шейлы из главной пещеры. Это моя комната, и здесь нет специальной оптики для того, чтобы Шейла могла воплотиться в своей голографической форме. Я сделал это намеренно. Никто не хочет видеть в своей спальне того, кто будет действовать на нервы, поэтому она стоит снаружи с уже заготовленными ответами на мои опасения. — И ты являешься компаньоном.

— Компаньоном, не принимающим активного участия, — ворчу я, по-прежнему раздраженный тем, что мне пришлось побриться. — А это означает, что я не обязан появляться на мероприятиях такого рода. Я не должен изображать из себя хорошего, притворяться, что мне есть дело, или что-то из того, что Кейсу обычно приходится делать. Именно поэтому он получает на пять процентов больше. Я плачу этому говнюку за то, чтобы он делал мою работу.

— Детектив будет полезен, когда все начнется, Линкольн. Тебе необходимо познакомиться с ней сегодня.

— А что, если она узнает меня? — Я выхожу из комнаты и смотрю ей прямо в лицо. — Что тогда? Что, если препарат не сработал? Вдруг его действие уже прошло? Что, если…

— В таком случае, тебе лучше быть там в тот момент, когда это произойдет, ты не согласен? Если она вдруг проснется ночью и вспомнит все, как ты думаешь, что она сделает на следующий же день?

— Если она увидит меня сегодня и начнет вспоминать, итог будет тот же, Шейла. Она тут же позвонит своему начальнику и арестует меня. Я окажусь в тюрьме, и вся наша сраная миссия полетит к чертям. Кому-то придется прийти, чтобы вытащить меня оттуда под залог. И это, определенно, будешь не ты. Ты всего лишь световое шоу. Кейс не может сделать этого, потому что тогда его сочтут причастным. Томас… — Я смеюсь. — Ну, а гребаный Томас просто не станет этого делать. Ну и кто тогда вытащит меня, если она меня схватит? Это просто сверх глупо.

— Я думаю, — говорит Шейла, поворачиваясь ко мне спиной и направляясь в сторону двери, ведущей в инженерную лабораторию, — что ты только что доказал мою точку зрения. Насколько может быть полезен новый друг? К тому же, детектив? — Она снова поворачивается ко мне и улыбается. — И не нужно оскорблять меня замечаниями насчет светового шоу. Я над этим работаю.

— Работаешь над чем? И с каких это пор называть тебя световым шоу — оскорбление? Голограмма этим и является.

— Я — не голограмма, Линкольн. — Она приподнимает подбородок и скрещивает руки. Жест, который олицетворяет неповиновение и обиду.

Я вздыхаю.

— Я знаю это лучше, чем кто-либо другой, Шилз. Помнишь? — Она старается сдержать улыбку, но у нее не получается. — Изначально я тебя создал.

— Да, ты, — признает она. — И это тоже хорошо, потому что, если бы не я, ты был бы совершенно одинок в этом мире.

Я киваю, соглашаясь. Она права, но и я по-своему прав.

— Она точно все поймет, Шейла. У меня плохое предчувствие насчет сегодняшнего вечера. Удача сопутствовала мне на протяжении пятнадцати лет, и сейчас, когда все на мази, она начинает ускользать от меня.

— Тогда сделай ее своим другом, Линкольн. В любом случае, у тебя нет другого выбора. Для нее есть место во всем происходящем. И ты это знаешь. Молли — это тот недостающий кусочек, которого ты ждал.

Но это не так. Она — тот кусочек, который я рассчитывал никогда больше не встретить. И теперь она… что же, мои дни сочтены.

— Я поеду на байке сегодня вечером. На старом байке.

— Но на нем ты растреплешь волосы.

Я смеюсь.

— Можно подумать мне есть до этого дело. — Старый байк — это не тот, который я разбил в прошедшие выходные. Старый байк — тот, на котором ездил мой отец. Без броских деталей. И он не подключен к Шейле, так что это, своего рода, наказание. В первую очередь, за то, что она заставила меня пойти. Я знаю, что она заинтересована в Молли, и, возможно, надеется подслушать хоть что-то. Но этому не бывать, властное маленькое световое шоу.

Я пойду, потому что мне действительно необходимо узнать, не возвращается ли память к Молли Мастерс. И я могу использовать нового друга, хотя каким образом, по мнению Шейлы, Молли простит меня после того, что я с ней сделал, остается за гранью моего понимания. Но… если все же Молли начнет вспоминать, то лучше мне быть рядом в этот момент. Поговорю с ней. Успокою. Уговорю ее молчать, и, возможно, если мне повезет, позволю ей увидеть всю картину.

Томас есть Томас. И независимо от того, каковы причины его возвращения с таким размахом, это явно то, что я не могу контролировать. Он делает то, что хочет делать, он всегда был таким.

Но все остальное выглядит так, как будто удача начинает стремительно ускользать.

И если она вспомнила, что я сделал с ней… что же, тогда я не хочу больше думать об этом.

Возможно, я просто параноик. Я использовал этот препарат и на других людях, и он всегда действовал. Мне сходили с рук вещи и похуже, чем то, что я сделал с Молли Мастерс.

— Удача, — бормочу я, снова проходя через спальню. Хватаю ключи из ящика в маленьком столике, открываю дверь, ведущую в длинный тоннель и переступаю порог, — останься со мной сегодня вечером. Всего лишь еще один вечер, и я клянусь больше ни о чем никогда не просить.

Конечно, это детская молитва. Я бормочу ее на протяжении десятилетий, и удача всегда выполняет свою часть сделки, но я ощущаю себя лжецом. У меня такое ощущение, что я всю жизнь прошу удачу не покидать меня, выхожу сухим из воды, но, по-прежнему, не удовлетворен таким подарком, потому что всегда выхожу таким же пустым, каким и был в начале.

Но я чувствую, что Молли Мастерс будет моим провалом. Она — противоположность всего того, против чего я выступаю. Она ослабит меня. Поспособствует моему провалу. Из-за нее я проиграю.

Но разве это не ее работа?

Так и есть.

Я подхожу к лестничному пролету в конце тоннеля и начинаю подниматься. Когда оказываюсь наверху, я прижимаю ладонь к экрану, и лазер считывает мои отпечатки, предоставляя мне доступ в дом.

В конечном итоге, я в гараже, смотрю на груду металла, накрытую плотным брезентом, покрытым пылью и потертым от старости.

Возможно, мотоцикл даже не заведется? Прошло много времени с тех пор, как я брал его, но я не могу поехать в город на машине. Не на такое событие, где соберется так много свидетелей. А мой грузовик разобран… по личным причинам.

Я срываю брезент с характерным звуком, воздух наполняется пылью, которая, наверное, оседает на моей накрахмаленной роботом белой рубашке, и сажусь на мотоцикл.

Он заводится с первого раза, и я не могу не задаться вопросом, поддавая газа и выезжая из гаража, означает ли это, что моя удача все еще со мной… или на этом она закончится?

Мое платье не новое, но все еще хорошо смотрится. Пару лет назад я отвечала за безопасность на встрече иностранных должностных лиц очень высокого уровня. Банкетный зал был оформлен с роскошью, были привезены лучшие повара, и китайский стоил дороже, чем все, что я имела на тот момент, включая машину. Предполагаю, что сегодняшний вечер будет чем-то подобным, за исключением ужина.

Я выбираю длинное платье для того, чтобы спрятать оружие в набедренной кобуре, к которой можно получить доступ через разрез в хорошо замаскированном кармане на правой стороне. Слева тоже есть карман. Оба они практически незаметны и находятся прямо на уровне моих бедер, так что все спрятанное внутри может скрываться под слоями юбки. Оно без бретелек и плотно усыпано бусинами, начиная от лифа и заканчивая верхней частью бедер. К сожалению, что тогда, что сейчас, оно больше смотрится, как свадебное. Но, по крайней мере, оно не белое, а приглушенного кремового цвета, и под ним замечательно скрывается моя пушка, так что миссия выполнена.

Я даже наношу макияж и собираю волосы в пучок, который сделала сама. Возможно, я и проиграю местным модницам, но мне это неважно.

Я представитель службы безопасности. Это всего лишь уловка. Костюм.

— Так, — говорю я своему отражению в зеркале. Поворачиваюсь к кровати, на которой лежит мой пистолет, проверяю обойму, чтобы убедиться, что она полная, затем поднимаю все слои моей юбки и вставляю его в кобуру. Там же находятся еще две обоймы, на всякий случай. Об этой вечеринке было не так много разговоров, и почему Брукс считает, что эта вечеринка нуждается в такой мощной охране, я не понимаю.

Я кладу свой жетон во второй карман и затем надеваю туфли. Они на плоской подошве, специально подобранные к платью, с резиновой подошвой, чтобы быть бесшумными и не скользящими и с такими же бусинами, как на платье.

— Итак, Мастерс, — говорю я, еще раз глядя на свое отражение в зеркале, — поехали.

Аттикус Монтгомери прислал за мной автомобиль. Он ждет снаружи почти целый час. Когда водитель стучит в дверь, я, мягко говоря, удивляюсь. Монтгомери — властный придурок. Типичный альфа-самец, которому нравится демонстрировать свое превосходство. И он хочет, чтобы все знали, что я работаю с ним. Возможно, даже, что я работаю на него.

Но я не против автомобиля. Мысль о том, чтобы влезть за баранку моего пятилетнего служебного седана и поехать за рулем на вечеринку в вечернем платье, выглядит нелепо.

Я благодарна за машину, а Аттикус Монтгомери может заставить людей думать все, что ему вздумается, но я не у него в кармане. Он не может купить мое содействие тачкой.

В общем, я спускаюсь по лестнице, беру ключи от дома с тумбочки, кладу их в карман, накидываю на плечи подходящий платок и выхожу к лимузину. Водитель ожидает у пассажирской двери, и мне интересно, неужели он стоял так все это время, или он просто настолько хорош в своей работе, что заметил, что я уже готова выходить и занял свою позицию.

— Спасибо, — говорю я, когда он открывает для меня дверь, и проскальзываю внутрь. Она закрывается с мягким звуком, характерным для дорогих автомобилей, затем водитель обходит лимузин и садится на водительское место.

Мы подъезжаем к собору и встаем в очередь позади остальных автомобилей, ожидающих, чтобы высадить важных гостей. Когда подходит наша очередь, водитель поворачивает голову и говорит:

— Мистер Монтгомери просил передать, что он, возможно, задержится сегодня вечером, но он найдет вас позже.

— Приму к сведению, — отвечаю я, когда он выходит из машины, чтобы открыть мне дверь. Это к лучшему. У меня будет больше времени, чтобы расспросить людей и выяснить, кем на самом деле является Томас Брукс. Здесь я в невыгодном положении, поскольку новенькая в этом городе. Я не знаю истории всех этих людей. А, как и в большинстве мест, в Кафедрал Сити есть видные граждане, которые насчитывают уже несколько поколений. Они знают свою собственную историю, а значит, они будут болтать, даже если это будут перешептывания и слухи. Если существуют какие-либо взаимоотношения между руководителями «Корпорации Блю» и Томасом Бруксом, то сегодня вечером об этом обязательно будут сплетничать.

Водитель подает мне руку, когда открывает дверь, и я беру ее для того, чтобы выбраться из машины с достоинством. Все из-за этого дурацкого вечернего платья.

Моментально вспышки фотокамер ослепляют меня, и мне приходится прикрыть глаза рукой. Вспышки оставляют яркие пятна в моих глазах, но мне удается прорваться сквозь всю эту суматоху и преодолеть свой путь по ступеням собора без комментариев.

Сержант Севиль приветствует меня и протягивает мне руку. Он одет в свою официальную форму и тепло улыбается мне.

— А ты неплохо подготовилась. — Он подмигивает мне, отчего я хмурюсь.

— Спасибо, — автоматически отвечаю я. Мужчины. Они говорят мне, чтобы я отвалила, и не дают мне второго шанса в работе, но стоит надеть милое платьице, и они тут же превращаются в истинных джентльменов. — Все на своих позициях?

— Так точно, детектив, — подтверждает он, снова вернувшись к профессиональному тону. — Как вы и приказывали, но докладывать не о чем. Эту толпу можно охарактеризовать исключительно как спокойную и достойную.

Когда мы заходим внутрь, я оглядываюсь, просматривая основной зал в поисках лиц, которых могу знать.

Мэр здесь. Герберт Ротшильд не первый из своей семьи, кто становится мэром Кафедрал Сити. Кроме этого, единственное, что я знаю о нем, — то, что он учился на юридическом, но так никогда и не занимался юридической практикой.

Также здесь присутствует судья, которого я знаю по имени, Питер Ливингстон, и несколько человек, которых я знаю только в лицо, но еще не имела возможности познакомиться. С Ливингстоном у нас приключился неприятный инцидент в мой первый рабочий день. Я сопровождала детектива Роллинса в тот день, и он должен был давать показания, но все прошло не так гладко для него. И судья был весьма расстроен из-за того, что подозреваемый по делу был признан невиновным несколько дней спустя.

Мне не дает покоя ощущение, что Ливингстон принял это близко к сердцу, но, опять же, я не знаю истории этих людей. И у меня так и не нашлось времени просмотреть дело того подозреваемого, чтобы разобраться в этом.

— Вы кажетесь потерянной, — произносит грубый голос слева от меня.

Я поворачиваюсь и вижу высокого мужчину со светлыми волосами, улыбающегося мне с оскалом.

— Да нет, — говорю я. — Просто осматриваюсь.

— Вы новый детектив, верно? Я Кейс Райдер.

Он протягивает мне руку, и я отвечаю, но вместо рукопожатия он слегка наклоняется и касается своими губами тыльной стороны моей ладони.

— Очень приятно познакомиться с вами, — говорит он, снова выпрямляясь во весь рост.

Я смотрю на него, прищурившись, какое-то время находясь практически в трансе, но затем одергиваю себя.

— Ваше лицо кажется мне знакомым. Мы не встречались ранее?

Он ухмыляется и слегка смеется.

— Нет, не думаю. Я управляю компанией «Той Бокс». Мы располагаемся ближе к западной части города. Возможно, вы видели мою фотографию в последнем выпуске «Кафедрал Репорт».

— О, — говорю я, улыбаясь. — Один из тех ребят в стиле Питера Пена, да? Вы так и не выросли из видеоигр и решили сколотить свое состояние на продаже веселого времяпрепровождения таким же, как и вы, вечным детям.

Он снова смеется, на этот раз более искренне.

— Что-то вроде того.

— Что же, приятно…

— Давайте потанцуем, детектив Мастерс? Вы вальсируете?

— Эм. — Я колеблюсь.

— Я уверен, что да. Мне кажется, в прошлом вы много практиковались в этом. — И с этими словами он берет мою руку, притягивает меня к себе и начинает вести.

— Я, действительно, вальсирую, — говорю я, а мои ноги машинально следуют за ним. — Но сегодня я здесь по работе.

— Значит, платье просто уловка? — улыбается он, и его голубые глаза начинают светиться ярче. — В любом случае, вы не можете упускать такую возможность. — Он смотрит вниз какое-то время, пока мы вместе скользим по каменному полу, будто были партнерами уже много лет, а не пару секунд. — У вас очень хорошо получается. Где вы учились?

— Да, ну… — вздыхаю я. — Это долгая история.

— У меня есть время.

— А где учились вы? — спрашиваю я, меняя тему.

— О, моя жизнь была одной длинной чередой уроков обаяния.

— О, в самом деле? — Я не могу сдержать смеха, в этот раз на самом деле.

— Вы когда-нибудь бывали на балу дебютанток, который ежегодно устраивают в основном соборе?

— Нет, но могу представить, что это большое событие.

— Вы даже не представляете. Меня насильно втянули в это, я должен был быть парой для кое-кого в те дни. И, скажу я вам, если бы она предупредила меня о таком количестве репетиций, я бы ни за что не согласился. — Он произносит эти слова, но могу сказать, что он не искренен. Мы скользим мимо нескольких других вальсирующих пар, когда его взгляд слегка тускнеет.

— Закройте глаза, детектив. И позвольте мне помочь вам представить это на мгновение.

— Закрыть свои…

— Просто сделайте это. Просто доверьтесь мне, и я обещаю, что проведу вас вокруг этого зала.

Господи. Еще один альфа. Да что происходит с мужчинами в этом городе? Они все привлекательные, богатые и властные психи.

— Ну же, вам понравится эта фантазия. Девушкам нравятся такие истории.

— Что же, вы, определенно, обладаете даром убеждения, — говорю я сквозь смех. Но когда снова поднимаю на него взгляд, он выглядит… так, будто испытывает ностальгию по тому времени. И печаль. Возможно, даже сожаление.

Я закрываю глаза, потому что не хочу упускать возможность услышать историю, которая вызывает такую бурю эмоций спустя десятилетие.

— Представьте себе, Молли, — говорит он, наклоняясь ближе к моей шее. Я глубоко вдыхаю, когда он шепчет мое имя рядом с чувствительной кожей. — Сотни девушек, одетых в белые вечерние платья, очень похожие на то, в котором сегодня вечером вы. И сотни их сопровождающих, одетых в смокинги, как на мне. Мы заполняем главный собор по четыре человека в ряд. Девушка, парень, девушка, парень. Черное, белое, черное, белое. Каждый сопровождающий держит руку своей прекрасной партнерши, поднятой вверх, будто это — выигранный им трофей.

Витражные стекла сверкают, отражая свет в зале. Музыка оживленная. И только гордые лица сияют повсюду. Мое сердце билось слишком часто в тот вечер. Мы репетировали танец на протяжении нескольких месяцев. Каждый был готов пустить пыль нам в глаза. Все поставлены идеально, чтобы ошеломить свои семьи, сидящие в ложах наверху. И когда несколько дней спустя я смотрел видео, у меня было такое чувство, будто мы кружимся в Раю. Как будто каждое наше движение в тот вечер было скоординировано на радость Богу.

— Звучит прекрасно, — шепчу я, растворившись в его воспоминаниях.

— Это было мгновение покоя в жизни, переполненной хаосом.

— Так что же с ней произошло?

— Что? — спрашивает он, разрушая чары, которые наложил на меня, и останавливает наш танец.

Я открываю глаза.

— Где она? Звучит так, будто это был лучший вечер всей жизни.

Его улыбка исчезает, а глаза перестают сиять.

— Я был на пару лет старше ее, на третьем году обучения в колледже. А она еще училась в старшей школе. Но она так и не закончила учебу, потому что ее семья по экстренным обстоятельствам срочно покинула город спустя пару дней. Я больше не видел ее.

— О, мне очень жаль. Звучит так, будто она много значила для вас. Вы пробовали разыскать ее?

— Нет, — вздыхает он. — Я не мог. Я… — Внезапно он перестает говорить, и его взгляд задерживается на чем-то в противоположном конце зала. — Извините, мне нужно идти, — говорит он, отпуская мои руки и слегка наклоняясь. — Возможно, мы потанцуем еще, позже.

Я киваю, и он натянуто улыбается, затем разворачивается и уходит, оставляя меня одну в центре зала.

Я пытаюсь проследить за ним взглядом, когда он пробирается через толпы танцующих, но там слишком много людей, поэтому я иду вслед за ним, не желая отпускать фантазию, которую он создал в моей голове, и предполагаемую трагедию, которую он оставил там. Я ищу, пробегая мимо остальных танцующих, мое чутье детектива по какой-то причине в полной готовности. Я вспоминаю то мгновение, когда посмотрела на его лицо. В его выражении что-то было. Как будто он кого-то узнал.

И вдруг я вижу его затылок. Он машет руками, разговаривая с мужчиной в смокинге примерно такого же роста, как и он. Это выглядит так, будто они спорят, поэтому я продолжаю идти. Теперь медленнее, принимая все, как есть. Собор, танцующих людей, музыку, витражи. Картинка бала дебютанток, которую он нарисовал в моей голове, все еще затуманивает мои чувства. Все выглядит слишком романтично, принимая во внимание то, что произошло сегодня. Мужчина рядом с Кейсом Райдером поворачивается, и я замираю.

Это лицо. Я знаю это лицо. И в этот раз это не просто чутье. Это…

Мягкий поцелуй в шею.

Темное место с подсветкой и техникой.

Размытая дорога и дождь.

Он смотрит мне прямо в глаза, затем отворачивается, но его губы шевелятся, и затем Кейс Райдер поворачивается и тоже смотрит на меня. В следующее мгновение мужчина разворачивается и выходит в открытую заднюю дверь собора, которую охраняют два человека Томаса Брукса, одетые в соответствующую форму. Они выглядят немного по-военному в своей униформе, прямо как Секретная Служба, которая обращает внимание на все происходящее раньше других.

Но они игнорируют незнакомца. Кейс направляется в мою сторону, а я иду навстречу ему, и когда мы встречаемся в нескольких шагах друг от друга, он начинает оправдываться заикаясь:

— Извините, я только…

— Простите, — говорю я, обходя его. — Мне нужно кое с кем поговорить.

Я прохожу через двери, мужчины по обе стороны лишь смотрят на меня, и, когда я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, не идет ли Кейс Райдер следом за мной, он исчезает.

— Хм, — говорю я сама себе, поднимая юбки платья и спускаясь по каменным ступеням, которые ведут в бесконечный сад с высокой живой изгородью. Вечер прохладный, и я вижу лишь несколько прогуливающихся парочек. Слышу смех, раздающийся с другой стороны изгороди, и останавливаюсь напротив таблички, которая объясняет, что это за место.

Лабиринт.

Я оглядываюсь в поисках незнакомца, которого интуитивно узнала, но никак не могу его найти. Задний двор окружен каменной стеной высотой около четырех метров. И ворота закрыты, по инструкции, так что он может прятаться только в одном месте.

Я нахожу вход и направляюсь в лабиринт.

— Танцевать с ней, Кейс? Ты серьезно? Чего ты пытаешься добиться, просрать пятнадцать лет удачи за три минуты?

— Эй, расслабься. Я просто пытался прощупать почву. Понять, как много она знает.

Я слегка наклоняюсь в сторону и быстро смотрю на нее, чтобы проверить.

— Блядь, она идет сюда.

— Просто сохраняй спокойствие, чувак. И позвони мне потом, расскажи, как все прошло.

— Точно, — говорю я, когда Кейс смеется. — Придурок.

У нас серьезные проблемы. Я чувствую это. Все то дерьмо, которого я старался избегать, теперь готово вернуться ко мне.

Я поворачиваюсь и тру висок, выходя через задние двери, желая, чтобы нарастающая головная боль прошла. Из этого сада нет выхода. Я знаю это место лучше, чем Томас. Я спроектировал это место, еще когда мы были в школе. Я не представлял, для чего они собираются его использовать, пока не стало слишком поздно.

Думаю, это и был момент, когда я изменился. Предполагалось, что лабиринт будет использоваться для животных. В качестве исследования, так они мне сказали. Для животных, сказали они. Они заставляли нас бегать по лабиринту. Мы были животными. Более дюжины зашли в него и только трое вышли.

Я, Томас и Кейс — именно в таком порядке.

Тогда Томас коснулся моего плеча, когда мы входили в двери «Школы для Одаренных Детей», чувствуя себя еще более травмированными, чем до того, как вошли, и стараясь изо всех сил притвориться, что всего этого не было.

— Хороший проект, — сказал тогда он. — И вот что: ты знал его лучше, чем все мы. Так что молодец, что пришел первым. Но братья не позволяют остальным своим братьям гибнуть в лабиринте, Линкольн. В следующий раз не помешает пара подсказок, ладно?

Это был первый раз за все время, когда он назвал меня «Линкольн». И это изменило все для меня.

Как ему удалось добраться до этих старых планов, я понятия не имею. В общем-то, меня это и не сильно волнует, я рад, что ему это удалось. Потому что сейчас единственный способ избежать публичного скандала, это заманить Молли Мастерс внутрь этого лабиринта из живой изгороди, где мы сможем уединиться. Не у многих есть желание блуждать по темному лабиринту ночью.

Я ныряю через проход в изгороди, затем оглядываюсь, чтобы проверить, где девушка, и слышу ее шаги. Она спускается по каменным ступеням. Она ищет меня.

Как много Молли помнит? Думаю, я начну с этого. Возможно, у нее появляются лишь небольшие вспышки воспоминаний. И, возможно, мое лицо вызывает какое-то воспоминание, а может, она просто понимает, что вспоминает меня, но не может понять, откуда меня знает. Так или иначе, я привлекаю ее внимание.

От этой мысли я улыбаюсь шире, чем мне хотелось бы. Потому что… да, Шейла права. Молли мне нравится. И даже больше, чем нравится. Я жажду ее.

Смех вырывает меня из моих размышлений, и несколько молодых пар пробегают мимо, вероятно, радостные, что видят выход. На дальней стороне есть еще один выход. Но если люди доходят до середины, в большинстве случаев они не хотят испытывать судьбу, поэтому возвращаются обратно тем же путем.

Я поворачиваю за угол, таким образом возвращаясь через отверстие в изгороди в нишу, в которой есть проем, чтобы видеть, когда детектив пройдет мимо меня.

Звук мягких шагов по большим плоским камням заставляет меня нырнуть обратно в темноту. Несколько секунд спустя она проходит мимо проема. Осматривается по сторонам. Она смотрит прямо на меня, но не может разглядеть в тени.

Удастся ли мне ее уговорить? Хороший вопрос. Мы с Кейсом подробно обсуждали его на этой неделе после того, как я рассказал ему, как все было. Он пришел в пещеру ранее, и мы с ним и Шейлой посмотрели запись с камер видеонаблюдения, а затем посмотрели карту следования, полученную с передатчика, который я установил под днищем ее рабочего автомобиля.

Она ездила в «Корпорацию Блю» всю неделю. Что, как отметил Кейс, может оказаться полезным для нас, если нам удастся уговорить ее сотрудничать с нами. Все — я имею ввиду вообще все — знают, почему именно она была назначена на это дело, и это вовсе не потому, что им не хватает людей. А потому, что она новенькая, и не знает ничего. Ни связей. Ни прошлого.

Я дожидаюсь, пока ее шаги удалятся, и иду налево, заходя глубже в лабиринт. Это неверный путь, и, в конце концов, он приведет в тупик в дальней стороне сада. После огромного количества поворотов и переходов, у человека, не знакомого с этой головоломкой, может даже закружиться голова.

Но это направление пересекается с другим путем, который вернет меня на главный, так что я продолжаю двигаться. Слышу ее шаги несколько раз. И она слышит меня. Потому что детектив останавливается так, будто прислушивается.

Я задерживаюсь на несколько секунд, чтобы позволить ей оказаться впереди, и затем так тихо, насколько могу, прокладываю свой путь сквозь сильно затемненные коридоры до тех пор, пока не возвращаюсь на главную тропинку, ведущую в центр лабиринта. Томас не пожалел денег, когда строил это место и восстанавливал собор. И мне интересно почему? Зачем вкладывать столько денег, чтобы вернуть к жизни все то, что мы оставили позади? Я провел последние пятнадцать лет своей жизни, стараясь забыть это место. Не поймите меня неправильно, важные моменты я помню. Препараты. Доктора. Манипуляции. Конец.

Но лабиринт? И собор? Нет. Этого дерьма мне не надо.

— Я знаю, что ты здесь, — произносит детектив Мастерс, находясь в одном или двух проходах от меня.

— Тогда найди меня, — шепчу я в ответ.

Она разворачивается и оказывается ближе, чем я подумал вначале. Хитрая штучка, не так ли?

— Я помню тебя.

— Да? — спрашиваю я, переходя в другую нишу. Она пройдет мимо меня, если пойдет по направлению к центру лабиринта, так что от меня требуется только оставаться на месте.

— Шел дождь.

— Шел снег, девчонка с пушкой.

— И ты разбил свой байк прямо у меня на глазах.

— Я вытолкнул тебя из окна.

— Что? — спрашивает она. Я прохожу немного вперед, затем скольжу по каменной дорожке и прохожу в следующий коридор, где делаю поворот, который приведет меня обратно к ней, но по другую сторону изгороди. — Ты накачал меня наркотиками.

— В ту ночь ты сама себя накачала. Я был лишь поставщиком.

Она молчит. И затем спрашивает:

— Я была с тобой в прошлые выходные, да?

— Я думал, ты вспомнила. — Я слышу ее дыхание, так близко она находится. Могу видеть кусочки ее кремового вечернего платья сквозь промежутки в изгороди.

— И что, по-твоему, я сделал?

— Отвез меня домой…

— Я отправил тебя подальше, помнишь?

Она в замешательстве. Значит, она не помнит всего.

— Я не устраивала вечеринку в прошлую субботу.

— Звучит неуверенно. Как будто вечеринки — это твое. Ты тусовщица, Молли?

Она начинает идти, не ответив.

— Это неверный путь.

— Почему я должна тебе верить? — Теперь она тяжело дышит, как будто напугана. Так и должно быть, потому что она здесь со мной одна. Она — последний человек на земле, который должен оставаться со мной наедине.

— Потому что я знаю этот лабиринт наизусть. Я спроектировал его. Много-много лет назад.

— Лжец, — шепчет она.

— Тогда продолжай идти, — говорю я, следуя за ней по другую сторону изгороди. — Ты дойдешь до развилки…

— Развилка на дороге. Ты поехал налево, а он поехал направо.

— Ты побежала в одну сторону, а я в другую.

— Дорога была размыта, и ты был за рулем грузовика моего брата.

— Ты получила хорошего нового брата в этой сделке, да? Мне никогда не стоило ему доверять.

— Я понятия не имею, что это значит, но… — Она глубоко вздыхает.

— Нашла развилку?

— Почему ты здесь?

— Я здесь ради тебя. Зачем еще мне волноваться о том, чтобы показать свое лицо?

Она продолжает молчать какое-то время, и я слышу смех у входа в лабиринт, еще больше людей заходят в него. Мне интересно, закричит ли она?

Все же я решаю, что нет, так как она остается на месте. Она хочет поговорить. Хочет получить ответы. Она хочет пойти за мной. Молли может пока этого не осознавать, но она хочет, чтобы я взял все в свои руки. Снова был альфой.

— Поверни налево на развилке, — говорю я.

— Так же, как я сделала в прошлые выходные.

— Именно, девчонка с пушкой.

После этого в воздухе повисает долгое молчание, затем она делает глубокий вдох и медленно выдыхает.

— Парень на байке, — шепчет она.

— Единственный и неповторимый. А теперь сделай, как я сказал, и мы поговорим.

— А что, если я не хочу говорить? Что, если я хочу арестовать тебя за изнасилование?

— Изнасилование? — смеюсь я. — Да брось.

— Я проснулась в нижнем белье.

— Ну и что в этом плохого? — говорю я, двигаясь по направлению к ее голосу. Я должен следовать по другому пути, чтобы прийти к середине, но не думаю, что она готова увидеть меня. Так что я остаюсь близко, но не слишком.

— Девушки не надевают такое, когда ложатся спать в одиночестве.

— Некоторые надевают.

— Но не я. А еще я не пью.

— Больше не пьешь?

— Точно.

— Хм-м-м, — произношу я. — Но это белье было милым, и ты в нем выглядела прелестно.

— Ты снял с меня одежду, — рычит она.

— Ты была вся испачкана в грязи и мокрая. Мне нужно было привести тебя в порядок. Так почему бы не нарядить тебя в таком случае?

— Ты — долбаный извращенец. — Теперь она дышит тяжелее, и я начинаю немного волноваться.

— Мы не спали вместе, если именно это тебя так беспокоит. Черт, да ты же была обдолбанная!

— Это ты меня накачал.

— Мне пришлось.

— Почему? — требует она. — Почему… — Затем, по всей видимости, на нее нахлынули оставшиеся воспоминания, потому что она останавливается и молчит несколько минут. Мы стоим так, всего в нескольких шагах друг от друга, но между нами гораздо больше, чем просто высокая изгородь. Нас разделяют пятнадцать лет. Снежная ночь и бесконечные сожаления. Выбор, который разделил нас, и судьба или неудача, которая воссоединит нас снова.

— Ты хочешь поговорить или нет? — наконец спрашиваю я, нарушая тишину. — Потому что у меня есть тайна, которую я хочу открыть тебе.

— Я хочу арестовать тебя.

— Встретимся в середине и посмотрим, будешь ли ты хотеть этого по-прежнему.

— Буду. Тебе не сойдет с рук то, что ты сделал.

— Ты можешь верить во что угодно, и я могу быть для тебя засранцем за то, что сделал в прошлые выходные. Но что на самом деле важно, так это то, что я сделал для тебя пятнадцать лет назад. Я спас тебя. Я не насиловал тебя. И я никогда не хотел тебе навредить.

— Нет? То есть, накачать наркотиками — это не значит навредить? А вдруг у меня аллергия? А что, если…

— У тебя нет аллергии.

— Не перебивай меня, придурок. Ты ничего обо мне не знаешь.

— Иди налево, — рычу я. — Затем поверни в первый поворот направо, пройди мимо второй ниши и снова поверни направо. Там я тебя встречу.

Я стою абсолютно неподвижно, слушая удаляющиеся шаги, когда мужчина уходит. Он сумасшедший. Больной. Что мне делать?

1. Бежать. Любой мужчина, который способен накачать женщину наркотиками, привезти ее домой, помыть в душе, а затем нарядить как какую-нибудь куклу — ну, я даже не могу подобрать подходящего слова, чтобы выразить, насколько он ненормальный.

2. Нужно пойти и встретиться с ним, потому что любой мужчина, который готов проделать все это лишь для того, чтобы сохранить тайну… мда, это, определенно, важная тайна.

3. Эта долбаная пещера.

Я начинаю вспоминать все. Ворота в скале. Темный тоннель с красными сигнальными фонарями. Лаборатория? Голографическая женщина? Оружие.

Я с трудом сглатываю. Я не новичок в вопросах опасности. Черт, да я бывала в более серьезных передрягах, чем стоять с отморозком в лабиринте из живой изгороди ночью. Но… он очень, очень сильно ненормальный. Что-то вроде серийного убийцы.

Я содрогаюсь и смотрю на свой пистолет. У меня он есть. И если я не пойду на встречу с мужчиной, тогда мне придется постараться самой выбраться из этого гребаного лабиринта. Я все еще слышу голоса, возможно, в лабиринте есть люди, но найдут ли они меня, чтобы я смогла выйти вместе с ними? Лабиринт намного длиннее, чем кажется. Я измеряю самый длинный проход и насчитываю сорок два шага, и это еще не вся длина одной стороны.

Я могу закричать, и кто-нибудь придет мне на помощь, но в таком случае, как я смогу смотреть людям в глаза завтра на работе?

Так что… я иду прямо, затем поворачиваю в первый поворот направо, прохожу мимо второй ниши и снова поворачиваю направо.

Проще простого, и вот я на месте. Стою в центре лабиринта.

— Какое разочарование, да? — говорит байкер, стоя с другой стороны огромной скульптуры спутниковой антенны. Она около пяти метров в диаметре и установлена на постамент в три метра высотой. Прожекторы, установленные на земле, подсвечивают ее, подчеркивая зеленоватую медную патину.

— Я ожидал большего от Томаса. Какой-нибудь греческий бог или вроде того. Возможно, гребаный минотавр. Но точно не этот кусок дерьма. — Он замолкает, глядя на удручающую скульптуру, затем опускает свой взгляд, чтобы встретиться с моим. — Хотя он и раньше меня разочаровывал, так что ничего удивительного.

— Ты знаешь мистера Брукса? — Брукс не выглядит как человек, который стал бы общаться с серийным убийцей. Опять же… я не имею ни малейшего представления. Боже, как же я хочу знать жителей этого города получше. Незнание — отстой.

— Черт, — говорит он. — У меня не было возможности рассмотреть тебя там, внутри. — И он осматривает меня с ног до головы, как волк, который собирается съесть свою добычу.

Я проглатываю свои опасения насчет нахождения наедине с этим человеком в центре гигантской головоломки и начинаю с основного:

— Как тебя зовут? И почему… ты сотворил все эти ужасные вещи со мной?

Он улыбается лишь наполовину. И когда я говорю наполовину, я действительно имею в виду половину. Как будто в нем борются добро и зло.

— Как много ты помнишь?

— Практически все до… — Я чуть не говорю поцелуя. Я мычу и качаю головой. — Наркотики. Что это был за препарат? Очевидно, ингибиторы, влияющие на память. Так что, в какой-то степени, я знаю, что ты нанес мне, своего рода, непоправимый ущерб.

— Что же, очевидно, — смеется он, повторяя за мной это слово. — Я не скажу тебе этого. На самом деле, я ничего тебе не скажу. Если ты хочешь что-то узнать, детектив, то для этого тебе придется приложить больше усилий. Найди меня. Ты дала мне это обещание и должна выполнить его.

— Я уже нашла тебя, — напоминаю я ему, раскидывая широко свои руки. — И почему ты так уверен в том, что поедешь сегодня отсюда не тюрьму?

— В тюрьму за что? У тебя есть какие-то доказательства? — Он шагает вперед, и мне приходится приложить усилия, чтобы машинально не шагнуть назад от его наступления.

— Я уверена, что сумею собрать некоторые.

— Ага, — произносит он, цокая языком и указывая на меня пальцем в черных перчатках. — Я смотрю, ты уже ухватилась. Когда у Полицейского Департамента Кафедрал Сити нет никаких улик, этим они и занимаются. Собирают их. Знаешь, у меня есть очень хороший адвокат, девчонка с пушкой. Так что ты уж постарайся получше.

Девчонка с пушкой.

— В данном случае все будет по-настоящему. Мне не нужно ничего придумывать.

Все это время он продолжает приближаться ко мне, и все внутри меня кричит о том, что мне нужно бежать. Бежать, бежать, бежать. Как можно дальше от этого мужчины. Но боец внутри меня так легко не сдается. Боец во мне любит держаться и делать все, что в моих силах. А еще боец во мне иногда может вести себя глупо.

— В таком случае, арестуй меня, девчонка с пушкой. Кто ты? Ты — их девчонка с пушкой? — Он подмигивает. — Или моя?

— Я ничья девчонка.

Он улыбается обворожительной улыбкой, его глаза сияют.

— Ты в этом уверена?

— Зачем ты пришел сюда сегодня? Чувство вины? Ты — псих, который любит играть в игры? А я — твой соперник? Ты действительно хочешь поиграть со мной? Потому что могу заверить тебя…

И, наконец, вот и он. Прямо передо мной. Такой высокий и устрашающий. Мне приходится посмотреть вверх и судорожно вдохнуть воздух.

— Кто сказал, что я играю? — Его лицо в тени, но я могу разглядеть его черты. Эти непослушные темные волосы, мокрые от дождя. Холодный ветер раздувает их вокруг лица. Его не менее темные глаза, с янтарными искрами в них. Его губы, которые касались моей шеи в той пещере. Его дыхание щекочет и дурманит меня, заставляя думать, что он действительно не хотел навредить мне тогда.

Жуткий, полностью поехавший чувак. Да у него прямо на лбу написано, что он — серийный убийца.

Тогда почему ты до сих пор стоишь здесь и разговариваешь с ним?

Он высокий, и я ощущаю себя такой крохотной, когда смотрю на него снизу вверх, поэтому я опускаю глаза. Его костюм подогнан до совершенства, поэтому белая рубашка под его пиджаком обтягивает грудь, демонстрируя твердые мускулы под ней.

Он подходит ко мне вплотную, и я вздрагиваю, вновь поднимая взгляд и глядя ему в лицо. Это заставляет его улыбнуться. Я пытаюсь стоять абсолютно неподвижно, когда он прикасается костяшками своих пальцев в перчатках к моей щеке и затем проводит ими вниз.

— Мне нравится это платье, Молли.

Боже мой. Он клеится ко мне.

— Зачем ты пришел сюда?

— И мне нравится то, что под ним.

Я хватаю его запястье и выворачиваюсь, уже готовая перебросить его через плечо, но он берет меня за талию и разворачивает, крепко прижимаясь своей грудью к моей спине, и шепчет мне на ухо:

— Я скучал по тебе сильнее, чем ты можешь себе представить.

— Отпусти меня, — сердито говорю я, разворачиваясь. Но он хватает оба мои запястья и прижимает их к моему животу.

— Скажи, что произошло той ночью?

— Ты накачал меня!

— Нет, девчонка с пушкой. Другой ночью.

— Какой другой ночью? — Господи. Неужели он уже проделывал это со мной раньше?

Он отпускает мои руки, снова разворачивает меня и прижимает к холодному каменному постаменту, перемещая свои руки по обе стороны от моей головы, таким образом зажимая меня. Я ощущаю запах кожи от его перчаток. Чувствую биение его сердца, когда он прижимается своей грудью к моей. Слышу его мягкое дыхание, когда он пытается сохранять контроль.

Я могла бы сбежать прямо сейчас, если бы хотела. Могла бы пнуть его по яйцам, схватить за голову и ударить коленом, и побежать обратно в лабиринт, крича о помощи.

Но проблема в том, что я остаюсь там, куда он меня поставил.

Он скользит рукой вниз по изгибам моей шеи, а затем играет с прядью моих выпавших из пучка волос.

— Почему ты это делаешь? — спрашиваю я.

— Я не трахнул тебя в прошлые выходные, но хотел. Я очень, очень этого хотел.

Я пихаю его двумя руками в грудь, пытаясь оттолкнуть, и даю ему пощечину. Сильную. Звук от удара моей руки по его щеке раздается эхом, и где-то в лабиринте смеется девушка.

— Не смей так со мной разговаривать, придурок.

Он только улыбается, несмотря на то, что красный след от ладони начинает проявляться у него на щеке.

— Никогда не говори «никогда».

— И если ты еще хоть раз назовешь меня девчонкой с пушкой…

— Тогда что? — перехватывает он, уставившись на меня таким взглядом, что мне приходится отвернуться.

— Просто скажи мне, чего ты хочешь, — говорю я. Мое сердце бьется так быстро теперь.

— Я только что это сделал, — шепчет он, наклоняясь к моей шее и щекоча меня своим дыханием, когда его слова касаются моей кожи. — Я хочу трахнуть тебя. И хочу сделать это прямо сейчас. Прежде чем мы зайдем дальше. Прежде чем я расскажу тебе еще что-либо. Прежде чем у тебя появится возможность передумать.

— Какой же ты мерзавец, — говорю я, поднимая взгляд навстречу его. Его взгляд такой напряженный, мне хочется спрятаться от него. — Ты сумасшедший, если думаешь, что я хотя бы рассматриваю такую возможность.

— Ты права. Ты не рассматриваешь. Ты уже согласилась, в противном случае тебя бы давно уже здесь не было. Ты бы бежала так быстро, насколько тебе могут позволить твои прелестные ножки. Ты бы кричала о помощи тем людям в лабиринте. Тебя бы здесь не было, Молли Мастерс.

Он поднимает юбки моего платья вверх к моим бедрам.

Я с трудом сглатываю, и из моего рта вырывается стон.

— Сдайся сегодня, Молли. И тогда завтра сдамся я.

— Что это значит? Почему ты говоришь загадками? Просто объясни мне, какого хрена происходит. — Мои слова звучат, как хриплый шепот, и я опускаю взгляд и смотрю на землю.

Дай ему еще одну пощечину и уходи. Вали отсюда ко всем чертям с гордо поднятой головой.

Но я не могу сказать, что этого хочу, потому что это не так.

— Подними свои юбки и узнаешь.

Я заставляю себя посмотреть вверх. Его глаза не сияют задором, они темные, холодные и доминирующие. А его губы не изогнуты в игривой улыбке. Они прямые и слегка приоткрытые. И я вижу, как язык шевелится у него во рту, как будто он очень серьезно о чем-то размышляет. Затем он убирает руку со стены и отпускает мягкую ткань шелкового подола моего платья, чтобы положить обе ладони в перчатках на мои щеки. Нежно. И это единственное, что он сейчас делает нежно, потому что он охренеть как пугает меня.

— Сделай это, — говорит он, наклоняясь ко мне. Губами прижимается к моим в крепком поцелуе. Руками ласкает мою кожу. Всем телом подается вперед, а ногу располагает у меня между ног. — Подними эти юбки, Молли, — произносит он, и я буквально ощущаю его слова у себя на языке. — Позволь мне скользнуть своей рукой между твоих ног и немного поиграть. Давай хорошо проведем время сегодня вечером и забудем о том, что все это рухнет завтра.

— Я не…

— Пожалуйста, — говорит он. Его слова такие тихие, наполненные желанием, сожалением и волнением. Он напоминает мне его друга, с которым я танцевала. Его мольба заставляет меня подчиниться. Я стараюсь убедить себя, что он делает это против моей воли, но это ложь. Что-то есть на кончике моего языка. Как будто мой мозг скрывает какие-то секреты, которые вот-вот вырвутся из меня. Поэтому я опускаю руки, хватаю шелковую ткань и даю этому мужчине то, что ему нужно.

Свое согласие.

Его губы внезапно становятся жадными и сокрушительными. Язык врывается в мой рот. Одну руку он убирает с моей щеки и опускает к ремню, а я задираю юбки еще выше, открывая голую кожу моих ног. Оживленный ветерок дует по ним, заставляя мою киску дрожать от предвкушения. Он расстегивает пряжку на ремне и дергает за молнию прямо перед тем, как прижать свой твердый член к моему бедру.

Я толкаюсь вперед, заставляя его стонать от нарастающей потребности.

— Тогда сделай это, — шепчу я. — Просто сделай это, пока сюда никто не пришел. — Голоса других пар в лабиринте становятся громче, но я не могу сказать, как близко они от центра лабиринта. Или от того, чтобы застать меня здесь, делающей это с ним.

Он перехватывает мои юбки так внезапно, что я ахаю от неожиданности, и затем опускает руку к моей промежности и отодвигает в сторону трусики. Этого хватает, чтобы он просунул свой палец в перчатке внутрь моей киски.

— Раздвинь ноги шире, Молли.

От одного лишь звука его грубого голоса, которым он произносит мое имя, у меня кружится голова. Почему? Почему он вызывает у меня такие чувства?

Но эта мысль исчезает, как только давление внутри меня превращается в удовольствие. Я подчиняюсь его последней команде, будто я его виртуальная игрушка в той пещере. Вынужденная подчиняться его приказам. В его полном распоряжении и под его контролем.

В тот момент, когда эта мысль мелькает у меня в голове, его член, большой, твердый и пульсирующий так же, как и моя киска, сменяет его палец, и я издаю стон. Громкий.

— О, Боже.

— Тс-с-с, — смеется он. И этот смех уносит все запреты и страх, а на смену им приходят безрассудство и соблазн.

— Я хочу трахать тебя на виду, — говорит он. — Прямо здесь под этими прожекторами. В двухстах метрах от всех этих светских идиотов, не обращающих внимания на то, что происходит вокруг. Жалкие параноики, думающие лишь о том, как им быть дальше. А если ты будешь шуметь, Молли, мне придется перетащить твое трепещущее и ноющее тело в тень, и это испортит всё.

— О, Боже, — снова повторяю я.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я все испортил?

Я мотаю головой, уставившись ему прямо в глаза. Он сжимает мою талию так, будто больше никогда не хочет меня отпускать. Он вбивается в меня, прижимая меня к холодному постаменту с такой силой, что я ощущаю шероховатость камней, вмонтированных в бетон.

— Обхвати меня ногами, — говорит он, сжимая мои волосы одной рукой, пока я не вскидываю голову. — И смотри на меня, когда я тебя трахаю.

Я поднимаю ногу, и он помогает мне другой рукой. Я прижимаюсь к твердым, четко очерченным мышцам его живота и бедер, когда он толкается в меня.

— Блядь, — рычит он, кусая мочку моего уха. — Они уже близко. Еще два поворота направо, и они найдут нас. И если ты думаешь, что я остановлюсь, то ты плохо меня знаешь. Так что кончи для меня, Молли. Кончи и скажи мое имя мне на ухо, когда сделаешь это.

— Что…

— Линкольн, — шепчет он. — Меня зовут Линкольн. Скажи. Я должен услышать, как ты произносишь его.

Он вбивается в меня. Рукой находит мою грудь, сжимая ее так, будто мы на грани чего-то. Губами прижимается к моей шее, захватывает нежную кожу зубами и слегка прикусывает ее. Я резко втягиваю воздух, и он отпускает кожу, начиная посасывать место укуса, пока я не сдаюсь окончательно.

Со стоном я выдыхаю его имя:

— Линкольн, — произношу я.

— Еще, — приказывает он. — Скажи еще раз.

— Линкольн, — выдыхаю я. — Я кончаю.

— Еще, — повторяет он снова. — Я хочу, чтобы бы сделала это снова.

— О, черт. — Волны удовольствия прокатываются по моему телу, как цунами. Моя спина выгибается, головой я упираюсь в твердый бетон позади себя, а он блуждает по всему моему телу руками, как будто отчаянно хочет большего.

Но он выходит из меня, и я осознаю, что он не кончил.

— Но…

— Они уже здесь. В десяти шагах, — говорит он, опуская мои юбки и отходя. Я хочу вцепиться в него прямо сейчас. Вцепиться и никогда не отпускать.

Он прячет свой член и застегивает ремень, быстро отступая.

— Иди в ту сторону, — говорит он, указывая на проем в изгороди. — Направо, налево, дважды направо и затем дважды налево. Найди меня, девчонка с пушкой. Я должен многое тебе рассказать. — Он разворачивается, затем поворачивается обратно, хватает меня за талию и прижимает к своей груди. — И, Молли, — говорит он, его слова и пристальный взгляд творят удивительные вещи с моим все еще трепещущим телом, — когда найдешь меня, Молли, — он колеблется и делает глубокий вдох, — когда ты действительно найдешь меня, я буду одевать тебя в красивое нижнее белье каждую ночь и буду трахать тебя до потери сознания.

У меня такое чувство, что я могу потерять сознание.

Он отпускает меня и исчезает в тени.

Смеющеюся пары забегают в центр лабиринта, но они с другой стороны статуи, поэтому я прохожу через изгородь там, где он сказал.

Я бегу по каменным дорожкам, приподнимая юбки своего платья, мои легкие отчаянно нуждаются в воздухе, а сердце колотится в такт шагам. Спустя несколько минут я оказываюсь на другой стороне лабиринта.

Судорожно глотаю воздух, пытаясь понять, какого хрена здесь происходит, но заставляю себя идти спокойно, чтобы дыхание пришло в норму. Пытаюсь осознать. Смириться с тем, что я делаю.

Я ищу его во внутреннем дворе, перед лабиринтом, но его нигде нет. Внутри я тоже проверяю, поднимаясь по ступеням и возвращаясь на вечеринку. Я как раз собираюсь найти Севиля и попросить его взять на себя мои обязательства, чтобы я могла уехать домой, потому что в любой момент могу свалиться, когда вдруг вижу Аттикуса Монтгомери. Он искал меня, я вижу это по его выражению лица. Он улыбается и подходит, протягивая мне навстречу руки.

Соберись, Молли.

— Детектив Мастерс. Я уж было подумал, что вы меня бросили.

— Нет, извините, — говорю я, прижимая ладонь к своему все еще колотящемуся сердцу. — Я была в лабиринте и только что вернулась оттуда.

— А, — произносит он, разглядывая меня какое-то мгновение. — Что же, позвольте успокоить вас напитком. Пойдемте. — Он берет меня за руку и ведет к бару, где расставлены столы. — Я должен вам кое-что показать.

Как будто все повторяется снова, но я позволяю ему вести меня. Все альфа-самцы Кафедрал Сити, определенно, одолевают меня сегодня. И, на данный момент, у меня нет сил сопротивляться.

Как только мы усаживаемся с напитками, Аттикус наклоняется и говорит:

— У меня есть еще одна зацепка, о которой я не говорил вам раньше.

— Что? — Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушивает. — Что вы имеете в виду?

— Я нашел кое-что на рабочем столе первой жертвы, но не хотел, чтобы лишние люди увидели это.

— Кто для вас лишние люди? — уточняю я, уставшая от загадок и не имеющая возможности мыслить ясно.

Он не отвечает на мой вопрос, а лишь достает клочок бумаги и кладет его на стол между нами.

— Что это?

— Красная буква А? — неуверенно говорит он.

— Да. Это я вижу. — Я смотрю на него. — Но что она означает? Вы думаете, это недописанный символ анархии? Как тот, что был вырезан на последней жертве?

Аттикус улыбается мне, но в его улыбке я улавливаю нотки печали. Как будто он по какой-то причине разочарован во мне.

— Я не уверен, — отвечает он. — Я не думал, что это что-то значит, когда брал это, но надеялся, вы что-то об этом знаете.

Молли. Думаю, все началось с ее имени.

— Линкольн? — спрашивает Шейла через дверной проем, стоя снаружи моей спальни. — Ты в порядке?

Это одержимость. Я осознаю это. Определенно нездоровая одержимость. И ничем хорошим не закончится.

— Линкольн?

Я лежу на краю кровати полностью обнаженный, лишь в своих кожаных перчатках. Я чувствую запах ее желания на них. Мои голые ступни заброшены на спинку кровати, руки за головой, и я пялюсь на потолок пещеры. Свет включен, но я окружен темнотой. Краем глаза я вижу Шейлу в ее голографическом платье и вспоминаю тот день, когда спрограммировал ее внешний облик. Тогда я натолкнулся на заросшую подъездную дорожку и принял наконец-то все то, что было в моей жизни до «Школы Одаренных Детей». День, когда моя клятва отомстить, неважно какой ценой, начала воплощаться.

Недоработанная версия Шейлы — единственное, что я забрал с собой из школы, не считая одежды, в которую был одет. Я не знал, почему взял Шейлу. Она принадлежала им, и, на тот момент, она даже приблизительно не обладала тем уровнем интеллекта, который имеет теперь. Она не имела ни малейшего понятия обо мне и моих мотивах. Она могла все испортить, и Кейс был взбешен, когда я сказал ему о ней. Но Шейла была моим единственным наследием, не считая обугленных останков дома над пещерой. И я считаю, этого было достаточно, чтобы рискнуть.

Сегодняшнее путешествие в лабиринте разбудило мои воспоминания, о которых я меньше всего хотел думать. Но все определенно началось с имени Молли.

— Знаешь, когда я в последний раз видел ее, она была одета в ночную рубашку. Я дал ей куртку и какие-то ботинки, и сказал ей, чтобы она бежала со всех ног, пока я не убил ее.

— Линкольн? — повторяет Шейла с ноткой грусти в голосе. Когда она успела овладеть таким количеством различных эмоций? Когда я впервые загрузил ее здесь, в лаборатории, у нее была всего лишь одна эмоция. Если уж называть ее, я бы охарактеризовал как безразличие. Теперь же их так много, что сложно уследить.

Говорят, что люди обладают лишь шестью эмоциями, иногда даже всего четырьмя — зависит от того, о ком идет речь. Счастье, удивление, страх, отвращение, злость и печаль. Но этим людям не доводилось разрабатывать языки кодировок для компьютерных программ и запрограммировать машину так, чтобы она могла исполнять роль матери.

А я это сделал. И я знал, что в Шейле намного больше эмоций, чем шесть.

Возможно, те ученые были сбиты с толку. Именно это и происходит сейчас со мной. Или я испытываю противоречивые чувства?

Хочу ли я, чтобы Молли была в моей жизни? Это сбивает меня с толку. Стоит ли мне впустить Молли в свою жизнь? Это и есть противоречие.

Ответ на первый вопрос — «да», а на второй — «нет».

— Линкольн, поговори со мной.

Все, что связано с Молли, является угрозой для меня. Она — коп, а я — преступник. Она хорошая, а я плохой. Она — конец, а я — начало.

— Ты должен…

— Это было ошибкой, — наконец отвечаю я. — Было ошибкой встретиться с ней сегодня. — Я смотрю на Шейлу и вижу, что она хмурится. — До прошлых выходных со мной все было в порядке, понимаешь? Я был одинок, и меня это утраивало. А теперь… — Я замолкаю.

— А теперь что?

Я качаю головой.

— Теперь я хочу ее. Теперь я не могу представить, как смогу отпустить ее, но единственное возможное решение моей проблемы — это отпустить ее.

— Останься дома сегодня ночью. Не возвращайся туда. Так не может продолжаться.

Я тяжело вздыхаю и затем рявкаю:

— Выключить свет.

В комнате становится темно, и лишь тусклый свет от компьютеров и аквариума в главной пещере проникает в комнату и разбавляет темноту.

— Я не оттолкну ее. Но это будет неправильное решение, Шейла. Я чувствую это своим нутром. Моя удача покинула меня, как только я отвлекся. Я думал, это удача помогла мне выбраться из той аварии на прошлой неделе, но это не так. Это жизнь догоняла меня. Это были мое прошлое, настоящее и будущее вместе взятые за десять минут на дороге в горах с Молли Мастерс.

Вот и все, что требуется. Несколько минут с девчонкой, на которую мне не наплевать. Единственной девчонкой, которая что-то для меня значит. Единственной девчонкой, которая вытаскивает наружу все то, что я так старательно прячу.

— Это конец, я думаю. Но я неплохо провел время.

В следующий раз, когда я поворачиваюсь к двери, Шейлы уже там нет.

Но мои темные мысли по-прежнему со мной. И имена, отпечатавшиеся в моей памяти, которые выходят, чтобы напомнить о себе по ночам. Я перечисляю их в уме, когда встаю с кровати и начинаю натягивать джинсы и ботинки. Надеваю через голову футболку и накидываю толстовку.

Детектив Молли Мастерс вышла на меня. Я это чувствую. Она взяла мой след, скоро найдет меня снова и будет задавать множество вопросов. Так почему бы не добавить к ним еще один, прежде чем она придет? Почему бы не избавиться от еще одного куска дерьма, пока меня не остановили?

Почему бы и нет?

Я выхожу из комнаты, нахожу свою кожаную куртку висящей на спинке стула — красный символ на рукаве практически зовет меня, подсвечиваемый зеленоватым светом от цифровых экранов.

Я просовываю руки в рукава и превращаюсь в самый страшный ночной кошмар Кафедрал Сити.

Я — хаос, я — анархия, и я обрел свой путь.

Но прежде всего, я — Альфа.

Я стою в своем гараже, пытаясь собрать последние осколки воспоминаний воедино.

«Найди меня», — приказал мне Линкольн.

Это не должно составить труда, ведь я — детектив, черт возьми.

После ситуации с уликой, которую показал мне Аттикус, я опустошена и не могу думать четко. Это, определенно, часть символа анархии, но почему его оставили незавершенным?

У меня болит голова.

Также я заехала вчера вечером в центральное управление и взяла набор для снятия отпечатков пальцев, а потом занималась осмотром своего дома до четырех утра.

Но безрезультатно, потому что я сама же все и отмыла. Вычистила все. Вытерла каждое пятнышко на каждой поверхности. А это означает, что как бы сильно я ни хотела его арестовать, — в чем я не очень уверена после того, как позволила ему трахнуть себя в публичном месте вчера вечером прямо во время вечеринки — у меня все равно нет улик против него.

Пока что. Но если найду его, я могу раздобыть что-нибудь.

Я тяжело вздыхаю, изучая прицеп своего брата, затем подхожу к задней двери, открываю замок и опускаю крышку прицепа.

Байки Уилла ультрасовременные. Его приятель с гоночного трека следил за ними. Даже несколько раз ездил на них по трассе, по его словам. Но ему было не по себе использовать их для реальной гонки, поэтому он просто поддерживал их в рабочем состоянии до тех пор, пока я не оказалась готова забрать их, продать и жить дальше.

Что, как я предполагала, должно было произойти в прошлые выходные, но мотоциклы все еще здесь.

У меня нет ни отпечатков, ни фамилии.

Конечно, я могу пойти и поискать лицо Линкольна в базе преступников, но это может вызвать подозрения.

И что? Ты должна кричать об этом всем, Молли. Рассказать каждому, кто станет слушать о безумном извращенце, спокойно гуляющем на свободе и живущим в пещере Бэтмена в горах.

Но даже при одной мысли об этом я начинаю чувствовать себя неловко.

Он определенно меня волнует. Иногда у меня бывают неприличные фантазии, в которых я могу представить его лицо у себя между ног, или как его мускулистая грудь прижимает меня к кровати. Но он зародил во мне интерес вчера вечером.

Сдайся сегодня, Молли. И тогда завтра сдамся я.

Я натягиваю шлем на голову, захожу в трейлер, освобождаю крепления, которые удерживают байк, затем спускаю его по рампе и сажусь сверху.

Линкольн сказал, что я должна найти его. Именно это я и собираюсь сделать. Только на этот раз я подготовлена. Я хлопаю по карману моей кожаной куртки, где спрятан пистолет. И я не вернусь до тех пор, пока не обследую каждую проселочную дорогу в Волчьем ущелье.

Модифицированный робот, свистя, проносится мимо, едва не задев мою голову, а я лежу рядом с байком, разбираясь с тормозным шлангом.

— Я не поведусь на эту провокационную херню, Шейла. И я не думаю, что ты сможешь переехать меня одним из этих монстро-роботов. — На самом деле, думаю, что сможет. Она запрограммирована вести себя, как женщина, а это автоматически делает ее коварной, мстительной и способной затаить обиду до тех пор, пока она не победит.

Но она не победит. Она хочет подробностей прошлой ночи. Она хочет, чтобы я выслушал ее. Хочет, чтобы я остановился. Но нет. Этому не бывать. Это даже не подлежит рассмотрению. Я уже слишком далеко зашел. Слишком много рисковал. Я… изменился, и эти изменения уже не исправить.

Еще один робот проносится мимо, ударяя меня по голому плечу.

— Черт тебя побери, сучка!

Шейла проявляется в своей голографической форме посреди комнаты. Она одета в ту же одежду, что и всегда, но сегодня у нее другая прическа. И предполагается, что я должен обратить на это внимание?

Я закатываю глаза и игнорирую ее. Долбаные женщины, даже ненастоящие, находятся вне моего понимания.

Она подходит ко мне и стоит молча, ожидая и топая ногой. Это даже сопровождается звуковым эффектом. Легкое топ, топ, топ по гладкому бетонному полу.

— Чем могу помочь? — спрашиваю я.

— Ты не можешь продолжать делать это.

— Могу и буду. До тех пор, пока кто-нибудь не остановит меня.

— Что конкретно ты пытаешься доказать, убивая людей?

— Что я одаренный. Что я бесчеловечный. Что я идеальный. Что я — Альфа. — Я выдавливаю слабый смешок. — Даже ты знаешь, что этого не изменить. Так зачем пытаться с этим бороться?

— Затем, что ты заслуживаешь будущего, которое не будет зависеть от прошлого. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, Линкольн. Я хочу, чтобы ты нашел милую девушку, пока не растратил всю свою молодость на этот план, наполненный ненавистью, темнотой и жаждой мести.

— Сейчас у меня нет времени с этим возиться, Шейла. Так что просто уйди.

— Я думаю, эта девушка, Молли, та самая. — Она произносит «та самая» шепотом, как будто это секрет.

— Ты оставишь меня в покое? Все, что я хочу — поработать с байком в тишине. А это значит, что тебе нужно уйти…

В этот момент срабатывает сигнализация. Я смотрю на Шейлу, и она исчезает, отправившись узнать, что случилось. Спустя пару секунд она возвращается, улыбаясь.

— Что это было?

Она скрещивает руки на груди и выглядит самодовольной.

— Какого хрена это…

— Думаю, тебе стоит пойти проверить тоннель, Линкольн. У тебя гости.

— Черт, — говорю я, бросая гаечный ключ, который издает лязг, раздающийся эхом по всей пещере. — Эта девчонка нашла меня. — Я встаю с пола и вытираю свои грязные руки о джинсы, направляясь в комнату наблюдения, и вижу Молли, черт ее возьми, Мастерс на всех шестнадцати мониторах, потому что Шейла следует за каждым ее шагом с момента, как она вошла на охраняемую территорию. Я владею более чем двумястами гектарами земли во всех направлениях от центра пещеры, но не все они охраняемые. Только та часть, которую я хочу оставить втайне от посторонних глаз.

Детектив Мастерс на горном байке, допустимом к эксплуатации на дороге. Я помню его в том прицепе на прошлой неделе. Это ультрасовременная модель для мотокросса, которая выглядит весьма внушительно, к тому же очень мощная, так что мисс Мастерс должна быть опытным наездником. И судя по тому, что ее братом был Дикий Уилл — известный экстремальный гонщик, который рассматривал смерть, как единственно возможный вариант проигрыша, у меня нет сомнений в том, что Молли Мастерс знает наверняка, как справляться с этой штуковиной. Она добавляет ей уверенности.

Но может ей нужно небольшое соревнование? Потому что, хоть она и сдалась мне вчера вечером, я точно уверен, что сегодня она об этом жалеет. Возможно, ищет возмездия? Или рассчитывает на то, что я не кончил, и она сможет этим воспользоваться? Думает, что может втянуть меня в свое дело, и я окажусь последним кусочком головоломки, которого ей не хватает?

Я хватаю свою куртку со стула и направляясь ко входу в тоннель, давая себе обещание предоставить ей именно то, за чем она пришла. Ответы. И они ей совсем не понравятся.

Слышу, как она выкрикивает мое имя, не пройдя еще и четверти пути по направлению ко входу.

— Линкольн, я знаю, ты там! Я знаю, что ты меня слышишь! Покажи мне свое лицо при свете, трус! Думаешь, можешь накачать девушку и воспользоваться ею? Стереть ее память? Что же, у меня есть…

— Да прекрати ты орать. Я уже здесь, — говорю я, выходя на тусклый свет от входа в тоннель. Молли держится за рукоятки мотоцикла так, как будто собирается выехать отсюда, а не заехать.

— Ну наконец-то. Я здесь стою уже двадцать минут. Ты сказал, чтобы я нашла тебя, я так и сделала. А теперь я хочу узнать, какого хрена у тебя на уме.

Я подхожу к ней, останавливаюсь меньше чем в метре от прочных стальных ворот и смотрю ей прямо в глаза. Она отстраняется, и я знаю почему. Холод сочится из меня. Жажда мести, теперь, когда она так чертовски близка, течет из меня, как из открытой раны.

— Как я могу тебе помочь? — рычу я сквозь стиснутые зубы.

— Я хочу знать, где ты был этой ночью.

— Точно? — усмехаюсь я. — Вы в этом уверены, детектив? Потому что вам это точно не понравится.

— В «Корпорации Блю» произошло несколько убийств.

— Не повезло им, похоже.

— И убийца оставил на месте преступления кое-какие улики. И этот символ анархии на твоем плече заставляет меня задуматься…

Я наклоняюсь к решетке, прижимая к прутьям свою голову, оказываясь таким образом всего в нескольких сантиметрах от ее лица.

— Неужели?

Она сглатывает и затем глубоко втягивает носом воздух. Я опускаю взгляд на ее грудь и смотрю, как она вздымается и опускается под черной кожаной байкерской курткой.

— Кто ты?

— Ты не хочешь этого знать. Мне нужно, чтобы ты уехала, пока тебе не причинили боль. Я не хочу, чтобы ты пострадала.

— Но при этом ты можешь трахать меня в людном месте. Это нормально?

— Ты сама этого хотела.

— Этого хотел ты, придурок.

— Но кончил-то не я.

Ее лицо краснеет, а карие глаза сияют от стыда или сожаления, или того и другого.

— Я собираюсь проверить этот кусок земли, на котором ты обитаешь. Я узнаю, кто ты такой, чем ты занимаешься, и прекращу это. Потому что любой, кто способен сделать то, что ты сделал со мной в прошлые выходные, является злобным сукиным сыном. И мне не обязательно быть детективом, чтобы понять, что ты связан с этими убийствами. Я это чувствую. Ты пожалеешь о том, что встретил меня, Линкольн.

— Что же, последнее ты верно подметила, — говорю я, когда холодный ветер бьет мне в лицо и распахивает куртку, открывая мою голую грудь.

Она смотрит.

Я качаю головой, когда она вновь встречается со мной взглядом. На этот раз я улавливаю смущение.

— Сильно застенчивая, девчонка с пушкой?

Молли продолжает молчать.

— Ты хочешь, чтобы я избавил тебя от хлопот с этим занудным расследованием? Дал тебе то, за чем ты пришла? Тогда достань свой телефон, Молли Мастерс, и набери в поиске имя Линкольн Уэйд.

Она издает недоверчивый вздох сквозь зубы.

— Давай же, — подбадриваю я ее. — Я подожду.

— Хорошо, — говорит она, сжимая челюсть и поднимая свой подбородок. Затем она достает телефон из кармана джинсов и набирает мое имя в поисковой системе «Блю». Я вижу маленький значок в виде планеты в верхнем углу экрана.

Забавно.

Нахмурив брови и прищурившись, она пробегает взглядом по экрану, воспринимая информацию.

— Ну? — спрашиваю я несколько секунд спустя. — Вот, пожалуйста. — Я указываю на страницу поиска. — Теперь ты знаешь.

— Я не понимаю, — говорит она, глядя вверх из-под волос. — Что это значит?

— Что это значит? — смеюсь я. — Я уже забивал свое имя в поиске, и я прекрасно знаю, что он выдает в первую очередь. Так что просто открой страницу, девчонка с пушкой. И прочитай эту гребаную статью, написанную доктором. Там все написано черным по белому для того, кто знает, что ищет.

Она слегка качает головой и начинает читать вслух.

— Линкольн Уэйд, единственный оставшийся в живых член семьи Уэйд, был похищен в возрасте десяти лет вместе с несколькими дюжинами детей в районе Кафедрал Сити. Семья Уэйд много лет пыталась найти его за вознаграждение, пока не погибла в огне, который полностью уничтожил весь дом Уэйдов. Линкольн Уэйд и Кейс Райдер были обнаружены блуждающими по дороге в Волчьем Ущелье в конце зимы, когда им было по пятнадцать лет. Долгие месяцы допросов и реабилитации в Детском Психиатрическом Госпитале Кафедрал Сити так и не дали результатов. Семья Райдер усыновила Уэйда, и мальчики отправились домой.

Она останавливается, но я продолжаю вместо нее. Я знаю этот отрывок наизусть.

— Райдер и Уэйд демонстрировали странное поведение и были под наблюдением местных органов, занимающихся психическим здоровьем, до тех пор, пока им не исполнилось по восемнадцать лет. Но никакой похититель так и не был найден, и никакого логического объяснения их длительного отсутствия не удалось получить ни от мальчиков, ни от семьи Райдер. Райдер поступил в местный университет и окончил его с дипломом по специальности компьютерная инженерия, в то время как Уэйд пропал из публичных записей.

— Но… — заикается она. — Ты здесь. Ты вернулся?

— Я никогда никуда не уходил. Просто они решили, что будет лучше оставить меня здесь одного в темноте, чем смотреть мне в лицо после того, как я поставил им условие.

Она с трудом сглатывает, желая спросить, но заставляя себя не делать этого.

— Я вломился в дом психиатра в ночь накануне моего восемнадцатилетия и сказал ей, что если она не закроет наше дело, то я вернусь за ней.

— Вернешься… и что сделаешь?

— Используй свое воображение, Молли.

Она молчит какое-то время, и затем выражение ее лица вместо смущения начинает выражать гнев.

— Тогда какого черта происходит? Зачем ты пришел и нашел меня вчера вечером? Зачем велел мне разыскать тебя?

Я пожимаю плечами.

— Мгновение слабости. Теперь, если ты получила все, за чем пришла, то…

— Нет. Ты не отделаешься от меня так легко. Ты всего лишь рассказал мне слезливую историю о своем детстве…

Я тянусь через решетку и хватаю ее за куртку, пугая девчонку до ужаса, и затем прижимаю ее к холодным металлическим воротам.

— Следи. За своим. Языком. Детектив. И не думай, что знаешь хоть что-то о моей слезливой истории. Потому что все, что сказано в этой статье — лишь приукрашенная версия событий. Суд подписал соглашение о неразглашении всего того дерьма, которое происходило на самом деле.

— Постой, — говорю я, когда он отпускает мою куртку и уходит, — просто подожди минутку, ладно?

— Зачем? — спрашивает он, искоса глядя на меня. — Ты не поняла сути? Я опасен для общества, Мастерс. А твоя работа заключается в том, чтобы защищать его. Мы не можем быть друзьями. Мы — враги. Были, есть и будем всегда.

Да что это вообще значит? Тогда? Сейчас? Всегда? Но я не зацикливаюсь на этом, изо всех сил стараясь сосредоточиться, несмотря на то, что, когда этот мужчина находится рядом, я абсолютно теряю голову.

— Это ты убиваешь этих ученых, верно? Ты обставляешь все так, чтобы это выглядело как самоубийство и затем убиваешь их.

Как только произношу эти слова, я понимаю, что совершаю огромную ошибку, потому что остатки мягкости в выражении его лица исчезают в одно мгновение.

— Я их и пальцем не тронул, детектив, — смеется он. Но этот смех, черт возьми, вызывает у меня мурашки по коже. — И неважно, где ты ищешь или насколько много информации, по твоему мнению, ты узнала, ты по-прежнему в темноте.

— Откуда тебе знать? Ты же сказал, что не делал этого.

— Дело не в том, кто это сделал, Мастерс. Дело в том, зачем они это сделали.

Он играет со мной.

Какое-то время мы смотрим друг на друга. Слышно лишь, как ветер качает сосны и щебет птиц. Сегодня замечательный день. Солнце светит, небо голубое, воздух теплый.

Но этот мужчина стоит рядом с тоннелем и очень сильно хочет отступить в его темноту. Это его мир, говорю я себе. Он и есть темнота, и он дает мне шанс сбежать. Я должна воспользоваться им.

Поэтому я разворачиваюсь и собираюсь уходить.

— Я знаю, кто ты, — выкрикивает он мне. В его голосе слышно отчаяние. Как будто он не может позволить мне уйти. Уловка для того, чтобы продолжить общение. — Я почувствовал это тогда, там, на дороге. Я знаю о тебе больше, чем ты сама о себе.

Мое сердце замирает, когда я проигрываю все возможные варианты того, как он мог следить за мной. Камеры у меня в доме? Отслеживал мой телефон? Я снова поворачиваюсь к нему лицом.

— Не надо ненавидеть меня, Молли, — говорит он, доставая свой телефон и нажимая на экран, заставляя ржавые ворота подниматься. — Я хочу, чтобы ты ушла, правда, но только после того, как я выскажусь. Потому что я никогда об этом не просил. Я никогда не просил, чтобы ты нашла меня. Это была ты. Это всегда были твои слова.

— Нет, — возражаю я, отходя назад, но не отводя от него взгляда. — Ты велел мне найти тебя, Линкольн.

— Ты ошибаешься. Я велел тебе бежать. Я сказал тебе никогда не оглядываться. Я спас тебя, а ты этого даже не знаешь. А затем это оказалась ты, там, на дороге. На этот раз, спасая меня. И когда я принял то, что ты действительно здесь, я сделал все, что мог, Молли. Я сделал все, что от меня зависело.

Он делает шаг и выходит из тоннеля, а я достаю свою пушку и в одно мгновение направляю на его грудь. Но волна отвращения разрастается внутри меня настолько сильная, что я сгибаюсь пополам, и меня начинает тошнить.

— Прости за сдерживающую интоксикацию. Но это справедливо, так ведь? В любом случае, это временно. Не то, что моя.

Он подходит, выхватывает пистолет из моей руки и бросает его на землю. Приступ тошноты начинает ослабевать.

— Какого хрена? — спрашиваю я, выпрямляясь, чтобы посмотреть на него сквозь упавшие на лицо волосы.

— Какого хрена? Какого, блядь, хрена, Молли? — Он снова хватает меня за куртку и сильно трясет. Моя голова все еще кружится, и от этого становится только хуже. — Ты обязана мне всем. Ты обязана мне своей жизнью.

— Да пошел ты, — говорю я, возвращая себе немного контроля. — Просто иди нахер, больной придурок, живущий в тоннеле. И все это странная хрень, которая у тебя там внутри. Эта голограмма что, твоя жена?

Он трясет меня так неистово, отчего я спотыкаюсь и ударяюсь о дерево с такой силой, что воздух вылетает из моих легких. На этот раз пополам сгибается он. Я практически чувствую его боль. Я представляю, что это, должно быть, то же самое, что несколько секунд назад ощущала я.

— Тебе тогда было всего восемь лет, — говорит он, сплевывая на землю и восстанавливая свое спокойствие, чтобы посмотреть на меня сквозь волосы, которые спадают на его глаза. — Мне было пятнадцать. Тогда у меня была вся сила. Ты бы не пережила это, Молли. По крайней мере, без моей помощи. Ты бы никогда не смогла. Никогда.

— Заткнись! — Я даже не понимаю, почему так злюсь. Но я больше не хочу это слушать. Мне срочно нужно свалить отсюда.

— А затем Томас сказал: «Ты должен убить ее, Линкольн. Ты должен убить ее, либо она вернется и убьет нас всех». Но я не сделал этого. А мне нужно было сделать это, Молли. Я, блядь, должен был это сделать. И если бы я был так умен, как они говорили, я бы сделал это.

Я бросаюсь влево, но он хватает меня за руку и валит на землю. Он расставляет ноги по обеим сторонам от моих бедер, глядя на меня так, как волк смотрит на свою добычу.

Воспоминание проносится в моей голове. Огонь повсюду. Взрывы.

Линкольн опускается на колени, держа меня у себя между ног, и мотает головой с таким лицом, как будто все еще испытывает боль, но лишь сильнее зажимает меня. Мне страшно. На самом деле, я испытываю самый настоящий ужас.

— Я освободил тебя той ночью. Я сказал тебе бежать, глупая девчонка. Я спас тебя, несмотря на то, что твоей единственной целью было причинять мне вред.

— Что за бред ты несешь? — Он больной, а я труп. Он — серийный убийца, и я стану его следующей жертвой.

Он хватает меня за плечи и снова начинает трясти.

— Ты помнишь меня, Молли? Помнишь? Я был твоим единственным другом, несмотря на то, что ты выполняла все, что они тебе приказывали.

— Нет, я не знаю тебя. Я не знаю тебя! — кричу я, уже не надеясь, что это когда-нибудь закончится. У меня так сильно болит голова. Мое зрение становится размытым, а сердце стучит так быстро, как будто это грохот лошадиных копыт. — Я — Молли Мастерс. Ты с кем-то меня путаешь. Ты сумасшедший. Ты — преступник. Ты ненавидишь весь мир и хочешь, чтобы я сошла с ума вместе с тобой.

Он целует меня в губы.

Одновременно грубо и нежно. Ладонями обхватывает мое лицо, притягивая меня ближе к себе. Затем отстраняется, и я так ошеломлена, что не могу пошевелиться.

— Я спас тебя, Молли, — шепчет он в мои губы, пытаясь целовать меня и говорить одновременно, держа меня так, будто он ни за что не сможет меня отпустить. — Я спас тебя, несмотря на то, что ты убила бы меня, если бы тебе выдалась такая возможность.

— Остановись, — говорю я, отталкивая его, слезы текут ручьем по моему лицу. — Остановись! — уже кричу я. Я задираю ноги, и, несмотря на то, что я натренирована так, что могу повалить мужчину вдвое больше себя, я бессильна из-за того, что он нависает надо мной.

— Ты не можешь меня остановить, Молли, но не беспокойся. Я не могу причинить тебе вред. Такими они нас сделали.

— Нет, — говорю я. — Нет. Все, что ты сейчас говоришь, это ложь. Я хочу, чтобы ты слез с меня. Я хочу, чтобы ты отпустил меня. Я хочу домой, Линкольн. Я хочу домой…

Альфа #3

Школа Одаренных

Пятнадцать лет назад

Я делаю так, как мне велят. Я бегу и не оборачиваюсь. И каждый раз, когда мои ноги проваливаются в глубокий снег, моя длинная фланелевая ночная рубашка задирается все выше и выше. Намокает все сильнее и сильнее, и становится такой тяжелой, как будто я тащу за собой лишний груз.

Размахиваю руками, помогая ногам двигаться быстрее, чтобы поскорее скрыться в тени деревьев, пока кто-нибудь из школы не увидел мои очертания на белоснежном покрове.

Я жду, что мне выстрелят в спину в любой момент. Ожидаю услышать, как кто-то кричит, приказывая мне: «Немедленно тащи свою задницу обратно», и затем выстрел из винтовки и свист пули, попадающей мне в спину.

Но я беру всю свою силу в кулак и выскакиваю из глубокого снега на землю под соснами, которая лишь слегка покрыта снегом. Я скольжу, торможу и падаю на колени.

Воздух с шумом входит и выходит из моего рта. Моя грудь горит. У меня такое чувство, что я могу умереть прямо здесь и сейчас. От страха, от переутомления, от печали.

Я набираю полные ладони снега, потому что больше не за что уцепиться, но он обжигает, прокладывая свой путь от кончиков моих пальцев до ладоней. Через пару минут он дойдет до моих запястий и поднимется вверх по моим рукам.

Я сую руки в карманы куртки, отчаянно желая, чтобы у меня были перчатки Альфы и тепло его рук, которое могло бы меня согреть.

Но ничего из этого нет в моих карманах. Кончики моих пальцев наталкиваются на тонкую пластиковую трубку. От страха меня пробирает дрожь, потому что я знаю, что это такое. Каждый раз, когда Альфа собирался воспользоваться этим, он сначала показывал мне. Поднимая шприц, он говорил: «Не я делаю тебе больно, Омега. Вот то, что причиняет тебе боль. Не я. Они заставляют меня это делать, Омега. Мне приходится это делать. Но что происходит затем?». Его лицо всегда было спокойным, а слова всегда были мягкими. «Скажи мне», — вопрошал он.

И я отвечала: «Ты заботишься обо мне».

Каждый раз, когда я произносила эти слова, он улыбался и говорил: «Точно. Я должен дать тебе препарат, но затем я всегда о тебе забочусь. Я никогда не оставлю тебя, Омега. Ты моя, а я твой. И мы позаботимся друг о друге».

Но он заставил меня покинуть его, а это то же самое, если бы он оставил меня.

Я всегда кивала. Потому что каждый раз, когда мне становилось лучше, после того, как он заботился обо мне несколько дней, а иногда и недель, после того, как препарат попадал в мою кровь, я тоже должна была сделать ему больно. Но они никогда не позволяли мне позаботиться о нем. Они лишь заставляли меня наблюдать, как он корчится от боли в одиночестве по другую сторону стеклянного окна, которое было непрозрачным с его стороны.

К шприцу в моем кармане прилагается записка. Она мокрая от снега, и текст слегка размазан. Но я вытираю руки с обратной стороны куртки, разглаживаю кусок бумаги, и слова складываются в моей голове. Я слышу его голос, когда читаю их.

«Моя Омега, — говорится в ней, — это в последний раз, я обещаю. Это не то, что ты думаешь. Это новое начало и возможность забыть прошлое».

Я наклоняю голову до тех пор, пока мой подбородок ни упирается в воротник куртки, и плачу.

Мой Альфа.

Я плачу по нему. Плачу из-за него. Я плачу по тем временам, когда он делал мне больно и когда нет. Я плачу, потому что я — Омега, и мое единственное предназначение — это делать ему больно в ответ. Я плачу, потому что, если сделаю так, как велит мне мой Альфа, если покину это место и применю этот препарат, я больше никогда не буду его Омегой снова.

Я остановлюсь. Все закончится. И несмотря на то, что каждый раз, когда он делал мне инъекцию в школе, и я молила Бога о том, чтобы боль ушла, я никогда не хотела, чтобы это заканчивалось.

Я просыпаюсь, окруженная темнотой, с его именем на губах. Не Линкольн. Альфа.

— Тс-с, — шепчет он мне в шею. Его шепот окутывает теплом мою кожу и затем наполняет им мое тело. Его руки плотно обвиты вокруг меня, и мы лежим на постели где-то в темноте.

— Где ты была? — спрашивает он.

— Я вернулась в тот снежный день.

— Нет. Куда ты пошла, когда оставила меня?

— Я не оставляла тебя. Ты заставил меня уйти.

— Я должен был либо отпустить тебя, либо убить, Молли.

— Омега, — произношу я, всхлипывая. — И я, в любом случае, погибла.

Я вижу это в своей голове. Я ощущаю холод, пронизывающий мое тело от кончиков пальцев до макушки. Он такой обжигающий. И, возможно, я была недостаточно взрослой, чтобы знать, что такое обморожение, но я понимала, что если не найду какое-то теплое место как можно быстрее, я упаду и перестану существовать.

— Я нашла городок. — На самом деле это был не городок, а что-то вроде современного пристанища цыган. — Циркачей. У них было много трейлеров, и один был не заперт. Там валялись грязные одеяла. Толстые, стеганые хлопковые одеяла. Они пахли машинным маслом и еще какой-то технической жидкостью. Но когда я накрыла себя примерно полдюжиной, они оказались теплыми.

— Кто-нибудь видел, как ты это делала?

Он не уточняет, что имеет в виду, но я понимаю и так.

— Нет. Я была совсем одна, когда воткнула иглу себе в шею таким же образом, как ты делал это множество раз до этого. И когда очнулась, я уже была никем.

Я никогда даже не мечтал о том, что такой момент настанет. Я никогда не позволял себе думать, что в моей жизни может быть что-то, кроме возмездия и смерти. Теплые летние дни, наполненные планами. Холодные зимние ночи, наполненные преследованиями. Неважно, какой это был день, неважно, сколько было времени, неважно, сколько раз я думал о том, что все могло быть иначе, я никогда не позволял себе мечтать об этом мгновении.

Молли начинает дрожать, и я прижимаю ее крепче. Она плачет, хотя изо всех сил старается не делать этого. Если я сдамся и перестану быть Линкольном хоть на секунду, то я тоже могу сорваться.

— Я скучал по тебе с того самого момента, как ты развернулась и побежала прочь.

— Ты даже не представляешь, что я чувствовала. Как я была напугана.

— Я не знаю, каково было тебе. Но знаю, каково было мне. Я знаю, как это было, когда я делал тебе инъекции препарата в школе и смотрел, как ты сходила с ума. Наблюдал, как ты пыталась содрать с себя кожу, потому что у тебя были галлюцинации. Знаю, как это быть причиной того, что ты билась головой об стену до тех пор, пока не начинала идти кровь. Знаю, как это, крепко сжимать тебя в то время, как ты плюешь мне в лицо, называешь меня злом, монстром, дьяволом. Так что, возможно, отпустить маленькую девочку в темный лес посреди ночи, одетую в ночную рубашку, было весьма ужасающим поступком, но это было гораздо лучше, чем причинять тебе боль всю оставшуюся жизнь.

Она разворачивается, тянется к моим голым плечам, крепко сжимая их, и трясет меня, уставившись в мои глаза.

— Ты не слушаешь меня. Ты не понял. Ты разорвал меня пополам, Альфа.

— Не называй меня так.

— Почему нет? — спрашивает она с вызовом. — Ведь это то, кем ты являешься.

— Это не то, кем я являюсь, это то, что я делаю. И я не хочу слышать это от тебя, Молли. Я не могу этого принять.

Она вздыхает, сдаваясь в данном вопросе.

— Ты был моим, а я была твоей, вот и все, что я уверена, было тогда правдой. А затем ты выбросил меня, как мусор.

— Томас заставил бы меня убить тебя, Молли. Мы обсуждали этот вопрос, и это было единственным решением. Прости, но ты должна мне поверить — я сделал все, что мог. Клянусь, Молли, все, что мог.

Выходя из себя, она начинает тяжело дышать, ее грудь поднимается и опускается все быстрее и быстрее.

— Так значит, ты выбрал их, а не меня.

— Я выбрал тебя, Молли. Я…

— Прекрати называть меня так! — кричит она, и ее слова эхом отражаются от потолка моей спальни в пещере. — Молли — это выдумка. Молли — это имя, которое мне дали, когда мне было восемь. Молли — это та девочка, которая выросла с ними. Я — Омега. — Она впивается в меня взглядом. — Я твоя Омега.

Гнев и боль внутри нее пробуждают во мне желание закрыть глаза и молить Господа о помощи. Помочь сделать так, чтобы она поняла.

— Я…

— Даже не пытайся это сказать, — рычит она. — Не начинай снова просить прощения! Ты был всем, что у меня было.

Она переворачивается на другую сторону, отворачиваясь от меня, будто заканчивая разговор. И хотя я понимаю, что она хочет, чтобы я оставил ее в покое, на самом деле, ей это не нужно. Ей нужна близость. Ей нужна любовь. Ей нужен я. Не Альфа…а я.

— Молли…

— Омега, — снова произносит она. Но в этот раз это звучит тише и с ноткой поражения.

Я разочарованно вздыхаю.

— Омега. Хорошо. Но я не хочу, чтобы меня называли Альфа. Я провел много лет, стараясь примириться с Линкольном, и им я теперь являюсь. И неважно, нравится он мне или нет, это то, кем я являюсь.

— И что это значит?

Я молча лежу.

— У тебя на куртке есть нашивка с символом анархии, и те убийства, которые я расследую…

— Это не то, что ты думаешь.

— Тогда объясни мне.

Но я не хочу ей этого объяснять. По крайней мере, не сейчас.

— Просто… просто позволь мне побыть здесь с тобой сейчас, ладно? Просто насладиться этим. — Она глубоко вздыхает, ее спина прижимается к моей груди, когда я стараюсь притянуть ее поближе. — Я никогда не забывал о тебе. Не было ни одной ночи, чтобы я не мечтал увидеть твое лицо во сне, положив голову на эти подушки.

— Ты не хочешь, чтобы я чувствовала себя преданной, а что я, по-твоему, должна чувствовать? Что, Линкольн? — Она снова поворачивается ко мне лицом, и света, исходящего от экрана компьютера в дальней стороне комнаты, достаточно, чтобы разглядеть блеск слез на ее щеках. Она смахивает их и шмыгает носом.

— Твоя жизнь была… плохой? — спрашиваю я, боясь ее ответа.

— Иногда, — признает она. — Но в основном все было хорошо. Уилл, Дикий Уилл, он стал моим братом после того, как они нашли меня в том трейлере. Не знаю, как долго я проспала, но они сказали мне, что никто не проверял трейлер несколько дней.

— Они вызвали полицию?

Молли качает головой.

— Нет. Они не из тех людей, которые зовут полицию на помощь. Они увидели девочку со следами от уколов на руках и шее. По всему ее телу были порезы и раны. Она потеряла память по понятной причине, как они сказали.

Я вздыхаю.

— Так значит, они приняли тебя к себе. Обучили тебя своему делу?

— Я тренировалась недолго. Я смышленая, знаешь ли.

— Я знаю, — усмехаюсь я.

Это заведение называлось Школой Одаренных не просто так. Мы все были смышлеными, но они делали нас еще проворнее.

— И со следующего сезона я стала участвовать в шоу. Никто никогда и слова не сказал. Я думаю, если тебе приходится убегать ночью, вкалывать себе психотропный препарат и пытаться наладить свою новую жизнь, когда тебе восемь лет, то осесть в семье Мастерс не худший вариант.

— Так что произошло? — Я боюсь услышать подробную версию, но мне нужно это знать.

— Смерть. — Она снова полностью отворачивается от меня. — Первым был мой отец. Несчастный случай во время представления. А затем брат. Шесть месяцев тому назад. Все то же самое, только на этот раз это была гонка.

— А твоя мать?

— Душевнобольная. Она сошла с ума, пыталась убить меня и моего брата после смерти отца и по сей день находится под замком. Как видишь, все может начаться замечательно, но никто не даст гарантий. Случается всякое. Время все меняет. Нет гарантии, что уйти — это правильный выбор. И ты мог бы взять меня с собой. Мы могли бы остаться вместе.

Она должна понимать, что это было невозможно. Даже если бы родители Кейса согласились принять двоих детей, между нами была динамика. Школа Одаренных не делала ничего случайно.

— Ты ведь знаешь, кто ты для меня?

Она вздыхает, но ничего не отвечает.

— Они создали из меня Альфу, но Альфы без Омеги не бывает. Ты — мой убийца, Молли. Это цель, для которой ты была подготовлена.

— Кто это сказал? —спрашивает она. — Для чего им создавать для меня цель? Это не обязательно должно быть так, Линкольн.

Но она ошибается. Мы те, кем они создали нас. Они сделали из меня убийцу, а ее они запрограммировали убить меня, если я перестану сотрудничать.

Я не знаю всей ее истории. Думаю, и она тоже. Тогда она была слишком маленькой, когда они завладели ею. Может, лет пять? Четыре? Или меньше? Но я знаю, что они изменили нас. Каждого по отдельности, и нас двоих, как пару. Они сделали это с помощью наркотических препаратов. Они сделали это, создавая условия. Они сделали это через наказания и поощрения, которые были одновременно очень жестокими и очень добрыми. Они заставили нас влюбиться, и, если бы мы остались в школе, они заставили бы нас умереть от ненависти. Потому что однажды я бы перестал быть послушным подростком и стал бы взрослым мужчиной, которого они не смогли бы контролировать. И моя Омега была бы там в тот же день, чтобы уничтожить меня.

И если бы Томас не придумал план, я бы съехал с катушек и был бы мертв за много месяцев до побега.

После того, как мы убили всех в школе, Молли была единственным человеком, который мог меня контролировать, потому что я не мог навредить ей, не испытав боли. Болезненное состояние моментально накрывало меня также, как если бы я попытался навести оружие на Томаса или Кейса. Но подавляющее состояние в случае с Томасом и Кейсом создано искусственно. Сегодня мы делаем инъекции каждые шесть месяцев в качестве доказательства преданности. Мы используем коктейль, который связывает нас вместе с детства, когда я обнаружил формулу в школе.

Я дал коктейль Молли в прошлые выходные. Это было незапланированно, это был шприц, который я подготовил для Кейса. Так что пока она тоже не может мне навредить, но это продлится не долго. Я удивлен, что препарат вообще сработал, поскольку был предназначен для ДНК Кейса.

Контроль Молли надо мной отличается. Он не опциональный, его не нужно обновлять. Она создана с маленькой частью меня, закодированной в ней. Маленькой частью, которая дает ей абсолютный контроль. Она — оружие, и единственная цель, которую она поразит — я.

Сбежать по отдельности в ту ночь было единственным вариантом, если мы оба хотели жить, даже если она до сих пор до конца этого не осознала.

Но я не хочу думать об этом сейчас. Я не хочу возвращаться назад и не хочу заглядывать вперед. Просто хочу быть здесь и сейчас.

И сейчас она в моей постели.

Одной рукой он скользит под мою кофту, и я резко втягиваю воздух. Второй рукой он прижимает меня сильнее к своей груди. Он все еще в этих перчатках. Но, несмотря на то, что их кожа мягкая, я бы хотела, чтобы он снял их и дотронулся до меня своими пальцами.

— Молли, — произносит он, находя мое ухо своими губами. Он мягко целует меня, моя голова кружится, а глаза закрыты в надежде, что тьма рассеется. — Прости. Я поступил так, как думал, будет лучше для тебя. Но я не хочу снова говорить об этой ночи.

— Тогда зачем я здесь?

— Потому что из-за тебя я кое-что понял.

— Что? — шепчу я.

Он снова целует меня, его губы оставляют следы вдоль моей шеи. Затем он меняет свое положение. Убирает руку, которой обнимал меня, и я уже лежу на спине в его кровати и смотрю на овал его лица. Он, как тень, нависшая надо мной, освещенная неярким зеленоватым светом от экрана компьютера.

Спустя мгновение наши губы сливаются воедино.

Я хватаю его за голые плечи обеими руками и притягиваю к себе. Я хочу все. Я хочу Линкольна. Хочу моего Альфу. Хочу, чтобы он лежал сверху на мне, прижимаясь своей кожей к моей. Я хочу, чтобы он вернул мне все годы, которые забрал. Я хочу все те моменты, что мы упустили. Всю ту любовь, ту боль и все остальное, что мы потеряли. Я хочу все возможности, которых нас лишили.

Он обхватывает мое лицо ладонями, и снова я хочу большего. Мне нужно больше.

— Сними эти перчатки, — прошу я. — Сними их, чтобы я могла ощущать твои прикосновения.

— Тс-с…— Он снова целует меня, заглушая мой призыв. — Нам нужно больше времени, Молли. Нам нужно больше времени и больше вот этого. — Он еще раз целует меня и затем располагает свое тело над моим именно так, как я хочу. Локти расположены по обеим сторонам от моей головы, поддерживая его на таком расстоянии, чтобы я начала молить отпустить меня. Придавливая весом своего тела.

Языком он скользит в мой рот, и мы играем друг с другом таким образом. Извивая и переплетая их. Мои мысли беспорядочно блуждают. Его ноги разведены, а колени находятся на уровне моих ребер, так что он оказывается верхом на мне, прижимая свой твердый член к моей киске.

— Еще, — говорю я. — Еще. Это единственное, что поможет все исправить.

— Сними свою кофту, — говорит он, садясь.

Его давление на клитор заставляет меня стонать.

— Сейчас же, — говорит он. — Вчера ты немного попробовала меня, но я ничего не получил от тебя взамен. И я хочу этого, Молли. Я хочу тебя голую. Хочу тебя с широко раздвинутыми ногами. Хочу, чтобы твои руки были у тебя над головой. Я хочу, чтобы ты сдалась мне, и я хочу этого немедленно.

Я приподнимаюсь и хватаюсь за воротник своей кофты, стягивая ее через голову. Линкольн забирает ее из моих рук и кидает куда-то вглубь комнаты. Он не просит, чтобы я сняла свой лифчик, а сам руками скользит мне за спину и расстегивает крючки, затем стягивает его по моим рукам и также отправляет в полет.

Затем он прижимает меня к кровати, прижимается губами к моему соску, а руками в перчатках сжимает мою грудь. Я выгибаю спину и хватаю его непослушные волосы, пропуская свои пальцы сквозь них, прижимая их к коже его головы. И затем я притягиваю его к себе. Я сдаюсь. Он нужен мне. Все эти годы я знала, что внутри меня чего-то не хватает. Я знала, что это было одновременно плохо и хорошо, зловеще и опасно. Но я всегда знала, что это было по-настоящему. Я всегда знала, что чего-то не хватает.

— Я нашла тебя, Альфа. — говорю я. — Я больше никогда не уйду.

Я больше не вынесу этого. Я сажусь, расстегиваю штаны и тяну молнию вниз. Мой член такой твердый, что я вот-вот могу взорваться.

— Садись, — командую я.

Она проглатывает страх, вызванный этим рычанием, а затем упирается руками в кровать, чтобы сесть и опереться плечами о спинку кровати.

Я встаю на ноги и спрыгиваю с кровати, мои обнаженные ступни тихо приземляются на холодный пол пещеры. Снимаю свои штаны и мечтаю, чтобы я мог включить свет и увидеть ее лицо, когда я снимаю свои боксеры и позволяю моему члену выскочить из них.

Но сейчас нам нужна темнота. Это единственное, что защищает меня.

Я снова подхожу к кровати и хватаюсь за штанины ее джинсов.

— Расстегивай, — говорю я. Я не могу слышать ее сердцебиение, но с каждой минутой, как мы воссоединяемся в том, кто и что мы есть друг для друга, я его чувствую. Я чувствую ее предвкушение и страх. Ее возбуждение и потребность.

— Готово, — тихо произносит она.

Я резко дергаю, и штаны соскальзывают с ее ног.

— А теперь сними все остальное и прижми руки к стене, — говорю я. Приподняв бедра, Молли стягивает свои трусики, затем сгибает колени, и я снова мечтаю о том, чтобы включить свет.

Ее трусики пролетают мимо моего плеча, и из меня вырывается смешок.

— Думаешь, это соблазнительно…

— Я сделала то, что ты сказал, — отвечает она. — Теперь твоя очередь сделать что-то для меня. Сними свои перчатки.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я никогда их не снимаю.

— Ты врешь. Тебе же приходится принимать душ.

— Ты здесь не главная, Молли. Главный здесь я. — Это может вывести ее из себя, но я еще не готов зайти так далеко. Я просто хочу немного побыть вместе, пока мы не думаем о том, кем и чем я стал с тех пор, когда она последний раз меня видела. — Так что не притворяйся, будто это твоя привилегия. Ты в пещере, на моей кровати и обнаженная. И если у тебя есть какие-либо сомнения по этому поводу, то тебе лучше встать и уйти отсюда прямо сейчас. Потому что через пять секунд я собираюсь оттрахать тебя по полной. Я собираюсь сделать тебя своей пленницей. Я собираюсь держать тебя здесь до тех пор, пока не буду доволен и полностью удовлетворен. И когда, наконец-то, позволю тебе уйти, я буду ждать тот день и ту минуту, когда ты вернешься. И знаешь, почему я собираюсь все это сделать?

— Потому что ты мой Альфа.

— Нет, — рычу я. Черт ее подери. — Потому что я люблю тебя. — Она втягивает немного воздуха сквозь зубы. — Я люблю тебя. Черт, я так сильно любил тебя, когда мы были детьми, это убивало меня, Молли. Это убивало меня изнутри каждый раз, когда они приводили тебя в лабораторию.

— Я тоже любила тебя, — говорит она. — Ты был единственным хорошим, что было в моей жизни.

— Я делал тебе больно. Они заставляли меня делать тебе больно, и я очень сожалею об этом.

— Они и меня заставляли делать тебе больно. Мы не могли этого остановить. Мы были всего лишь детьми. Забудь об этом, Линкольн. Пожалуйста, я не хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел прошлое. Я не держу на тебя зла.

— А что ты чувствуешь сейчас?

— Я чувствую, как будто моя душа была разорвана напополам, но теперь она снова целая.

— Молли, — говорю я, опускаясь на кровать и подползая выше, мои колени по обе стороны от ее ног. Я останавливаюсь и сажусь на ее бедра, придавливая своим весом. — Я больше никогда не сделаю тебе больно. Ты никогда не должна меня бояться, Молли. Никогда. — Я смотрю ей в лицо, желая, чтобы она поверила мне. — Ты веришь мне?

Она широко распахивает глаза, когда до нее доходит значение того, что я только что сказал.

— Я верю тебе.

— Но сейчас я хочу взять тебя жестко. Я постоянно думал о тебе с того момента, как отвез тебя домой в тот первый день. Я думал об этом. — Я наклоняюсь, обхватываю ее лицо ладонями и целую. Кусаю ее губу, а потом и язык, заставляя Молли громко стонать. — Я хочу трахать тебя до боли. Я хочу…

— Боже, Линкольн. Сделай уже это.

Я хочу рассмеяться. Я хочу рассмеяться, крепко ее прижать и пообещать, что все будет хорошо. С этого момента все будет хорошо. Но я не могу. Я не могу себе позволить поверить в это до тех пор, пока она не узнает всей правды. А если в это не верю я, то и она не поверит.

Я хватаю ее волосы, сажусь прямо и опускаю ее голову до уровня моего члена. Она убирает руки от стены, готовая схватить меня. Но я говорю:

— Верни их на место. Сейчас же.

Молли смотрит вверх на меня, ее глаза широко открыты в тусклом компьютерном свете. Но она подчиняется. Она дотягивается до изголовья, потому что ей нужно за что-то держаться, даже если это и не я.

Я не даю ей больше времени подумать, просто направляю ее рот на мой член и удерживаю так. Я не целиком в ней, но достаточно, чтобы понять, что она не сможет взять меня так, как я этого хотел.

— Тише, — говорю я. — Расслабься. Я буду действовать медленно, обещаю. Я не буду торопиться.

Ее губы обвивают мой ствол, плотно прижимаясь, когда она начинает сосать. Я запрокидываю голову и стону.

— Да, сделай это еще раз.

Она стонет, и ее стон вибрирует на моем члене. Это то, что мне нужно. Я почти теряю контроль и нарушаю свое обещание. Все, что я хочу — засунуть член глубже и очутиться в ее горле.

Она давится и отстраняется, задыхаясь, возвращая меня в реальность. Я хватаю ее за руки и бросаю на кровать боком, затем располагаюсь позади нее. Протягиваю руку и нахожу ее киску, мокрую и жаждущую, потом начинаю гладить клитор легкими круговыми движениями. Она выгибает спину, прижимаясь к моей груди.

— Еще, — просит она. — Ты нужен мне, Альфа.

Сейчас я не способен поправлять ее. Мой разум затуманен желанием овладеть ею. Вторую руку я опускаю к своему члену, чтобы расположить его напротив ее попки. Хватаю ногу Молли, приподнимая ее и давая себе пространство, и она тянется вниз и толкается на мой конец до тех пор, пока я не нахожу ее киску.

— Боже, я хочу трахнуть тебя жестко.

— Сделай это, Альфа. Сделай это и заставь меня кончить. Кончить так, будто я ждала этого всю свою жизнь.

Мы стонем вместе, когда я, наконец-то, проскальзываю внутрь между ее влажных складочек, и это заставляет меня протянуть руку и обхватить ее горло. Она начинает дышать с трудом, и я замираю.

— Я не обижу тебя, — шепчу я.

— Меня это не волнует, — отвечает она. — Сделай это так, как ты хочешь, Альфа. Просто дай мне это.

Я глубоко толкаюсь, и она вскрикивает, волна сдерживающей интоксикации нарастает во мне, и мне приходится сбавить обороты. Я даже не могу трахнуть ее так, как этого хочу из-за того, что они сделали.

— Не думай о них, Линкольн. — Я знаю, она произносит мое настоящее имя, чтобы я пришел в себя. И сейчас этого достаточно. Молли знает, что это настоящий я. Она знает меня лучше, чем кто-либо, и никакое количество времени, разделявшего нас, не сможет этого изменить.

Я вхожу в нее глубже, двигаясь медленно, и на этот раз все идет хорошо. Прошлое меркнет. Настоящее пробивается, будто свет в темноте. А будущее так далеко от того, где я сейчас, что мне плевать на все возможные последствия этой ночи.

Или на то, что я собираюсь сделать.

Потому что я хочу ее. Я хочу ее сейчас, и я хочу ее навсегда.

Я протягиваю руку и произношу, лаская ее клитор:

— Моя Омега.

И она отвечает мне:

— Твоя.

Одно слово. И я погиб. Одно слово, которое навсегда может изменить мою жизнь. Одно слово, которое может разрушить все. Одно слово. Она имеет столько власти надо мной и даже не подозревает об этом.

Я беру ее, медленно выходя и резко толкаясь внутрь. Затем начинаю двигаться быстрее. Короткими толчками, вперед и назад. Она прижимает ко мне свою попку — просит, желает еще. Умоляет меня об этом до тех пор, пока не выкрикивает мое имя. Ее киска сжимается вокруг моего члена очень туго, и я трахаю ее, пока все вокруг не взрывается.

Линкольн прижимает меня к себе, и наши сердца быстро бьются после занятия любовью.

Как резко меняется жизнь. Прежде чем я попала в эту пещеру, я была абсолютно одинока, но теперь чувствую, как будто… В смысле, я знаю, что это глупо — он сумасшедший, и, несмотря на то, что мы были так близки в детстве, мы существовали врозь пятнадцать лет — но я действительно чувствую, что у меня появился друг. Мои воспоминания все еще расплывчаты. Еще не очень хорошо складываются друг с другом, когда пытаюсь составить неподходящие части головоломки, но основные моменты на месте. Он — единственная причина, по которой я жила все эти годы. Я всегда знала, что во мне чего-то недостает.

— Я собираюсь оставить тебя здесь, — говорит он, бубня себе под нос, что значит, что он засыпает. — Женщинам не нужно работать. Они принадлежат дикарям, живущим в пещере Бэтмена. — Я слегка поворачиваю голову, чтобы взглянуть через плечо на его лицо, и он начинает смеяться. — Эй, ты ведь сама хотела, чтобы я был Альфой. А Бэтмен и есть самый настоящий Альфа.

Я прижимаюсь к его груди и улыбаюсь.

— Ты ошибаешься. Конечно, я помню не так много, как ты, но достаточно, чтобы знать, что ты будешь добр со мной.

— Придерживайся этой мысли, девчонка с пушкой. Просто держись за нее до утра. Потому что я устал до смерти, и нам все еще много о чем надо поговорить. Но я, определенно, не собираюсь думать об этом, пока не посплю, проснусь и трахну тебя еще разок.

Боже. Я уже готова снова продолжить. Он такой сексуальный. Его руки стремительны, как пушки. Твердые, как сталь, бицепсы, обвивающие меня и заставляющие чувствовать себя в безопасности и под защитой. Думаю, никогда раньше я не чувствовала себя более защищенной, чем сейчас. Его грудь и пресс словно выточены из камня. Глубокие впадины и выпуклости, которые заставляют меня чувствовать себя в безопасности от всего, чего я прежде боялась.

— Пообещай, что будешь здесь, когда я проснусь.

— Обещаю, — шепчу я, мои веки тяжелые, а тело удовлетворено. — Все может подождать до завтра.

— Моя девочка, — бормочет он.

Вскоре после этого он засыпает, но меня сон обходит стороной. Мой разум сейчас слишком занят, чтобы сдаться. Вся жизнь пролетает у меня перед глазами. Все хорошее, а его было не мало. Семья Мастерс любила меня. Они заботились обо мне так, будто я была их родной дочерью.

Уилл был моим лучшим другом все детство. У нас была разница в пять лет, и я очень его любила. Возможно, я подсознательно помнила, что для меня значил Альфа. Возможно, я заменила Линкольна Уиллом. Оба старше, оба бесстрашные, оба присматривали за мной.

Но смерть Уилла буквально уничтожила меня. Этого было достаточно после смерти нашего отца. Шоу распалось, конечно же. Моя мать впала в очень-очень сильную депрессию и вытворяла всякое. Ужасные вещи. Например, портила мотоциклы, чтобы мы разбились. Так и произошло, когда мы с Уиллом репетировали. Было очевидно, что байки нарочно испорчены, и это вывело руководителя службы безопасности прямиком на нее. Она закатила истерику, она орала, нервничала. Им пришлось дать ей лекарство, чтобы она успокоилась. А на следующий день я нашла ее лежащей в луже собственной крови в ее трейлере, и это был конец для семьи Мастерс в цирке. Обнаружить маленькую девочку, которой нужна была помощь — одно, но мертвое тело точно не пошло бы на пользу бизнесу. Время от времени социальные работники и так суют повсюду свои носы, пытаясь выяснить, где дети подвергаются насилию или работают слишком много.

К тому времени я уже была подростком, поэтому до меня никому не было дела. Но были другие дети. И в тот самый день, когда моя мать попыталась свести счеты с жизнью, заявился один из таких работников.

И встал вопрос: либо ей оказывают профессиональную помощь, либо социальный работник заводит дела по всем детям, работавшим в цирке. Конечно же, мы с Уиллом согласились. Моей матери была необходима помощь. Но как только она попала в учреждение, ей стало только хуже. И на самом деле это основная причина, почему я приняла предложение о работе в Кафедрал Сити. Я хотела помочь ей, но я еще не собралась с силами, чтобы пойти туда и навестить ее. Я никогда не навещала ее. Мы с Уиллом были слишком сильно поглощены выживанием после того, как все развалилось.

Когда мне исполнилось восемнадцать, мы с Уиллом отдалились, потому что он увлекся гонками.

Я вздыхаю в темноте.

Я была так глупа, что позволила ему это сделать. Но именно Уилл держал все под контролем, а не я. Он был моей опорой. Даже когда не стало отца, он все равно оставался моей опорой. Я никогда за него не переживала. Я оправдывала смерть моего отца. Он был старше. Он рискнул, чтобы сделать шоу более захватывающим, и он проиграл.

Но Уилл всегда был таким разумным. Думаю, на это я и рассчитывала. На то, что он поддержит нас обоих, а он взял и, буквально, убил сам себя.

Меня накрыла глубочайшая депрессия. Осознание того, что я осталась одна в этом мире, поглотило меня. Мне нужно было выбираться. Сбежать. Было бы очень просто сделать со своей жизнью то, что сделала моя мать. Очень просто поддаться унынию.

А затем это предложение о работе, и я поняла, что у меня есть возможность двигаться вперед. Наверное, я пыталась ухватиться за соломинку, может быть, это были глубинные воспоминания о том, что для меня значил Кафедрал Сити.

Школа.

Линкольн издает тихий храп и переворачивается, ослабляя свои крепкие объятия.

И я моментально начинаю скучать по нему. Какая бы связь ни возникла между нами, когда мы были детьми, она по-прежнему существовала. Возможно, хрупкая. Тонкая нить из воспоминаний и эмоций. Но они все еще здесь.

Я хочу попробовать укрепить эти нити. Узнать, что мы потеряли той зимней ночью, когда наши пути разошлись.

Его пещера — идеальное место, чтобы спрятаться от всего мира и собраться с мыслями. Думаю, это и есть то, чем он здесь занимается. Прячется от жизни. Как я и моя жизнь в цирке, а позже в армии.

Я хочу присоединиться к нему. Больше всего я бы хотела остаться здесь и никогда больше не выходить отсюда. Это было бы идеально. Линкольн и я в нашем маленьком доме в пещере, наполненной различными приспособлениями, лабораториями и компьютерами.

Мне интересно, чем он занимается там, внизу. Есть ли у него работа? Держу пари, он какой-то инженер или механик. И что он прячет под этими перчатками? Я смотрю на компьютер в углу комнаты и изучаю экран. На рабочем столе нет иконок, а на заставке — картинка мерцающих микросхем.

Внезапно во мне просыпается желание поразнюхать, но, определенно, компьютер заблокирован, так что нет смысла заморачиваться.

Нет. Никаких расследований. Я хочу, чтобы Линкольн все мне рассказал, когда он сам этого захочет и как он сочтет нужным. Но сейчас я умираю от жажды, и мне нужно в туалет. Я встаю с кровати и щупаю вокруг в темноте, пока не нахожу свои трусики. Я натягиваю их и начинаю искать свою кофту, но нахожу только кофту Линкольна. На данный момент сойдет и она, так что я надеваю ее и окунаюсь в мужской аромат.

На цыпочках я подхожу к полоске света, исходящей из-под двери, и после нескольких секунд поиска нахожу ручку и открываю дверь.

Свет не яркий, но я прищуриваюсь после темноты в его комнате. Пещеру Бэтмена наполняют звуки работающих компьютеров, и свет, отражающийся от аквариума с медузами размером со стену, создает волнистый рисунок повсюду. Этот гигантский монитор на стене, по которому он разговаривал с Кейсом Райдером, сейчас выключен, но множество других машин работают. Голограмма байка в процессе работы парит над столом, роботы суетятся вокруг него, трудясь, а их металлические отростки жужжат при движении.

Чем он здесь занимается? Определенно, выглядит так, будто он разработчик мотоциклов. Я делаю несколько шагов вперед и вижу широкий коридор, который не заметила, когда была здесь в первый раз. Дальняя левая сторона пещеры представляет собой гигантскую стеклянную стену, а по другую сторону расположены комнаты. Одна из них наполнена емкостями со светящимися медузами, уменьшенными версиями тех, которые находятся в главном аквариуме. Они переливаются всеми цветами радуги в темноте, и я загипнотизирована их невесомым танцем в воде.

Главный аквариум гигантский, что-то подобное можно увидеть в городском океанариуме. И медузы огромные. Они выглядят, как декорации или домашние животные. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть новую комнату с аквариумами. Эти уменьшенные версии, кажется, для опытов, если принять во внимание оборудование, которое их окружает. Микроскопы и холодильники.

Через некоторое время я прохожу дальше, и следующая комната выглядит, как инженерная лаборатория с различными стационарными роботизированными руками, занятыми работой над другим байком.

Дальше по коридору есть еще на что посмотреть, и еще одна стеклянная перегородка, но, когда я подхожу ближе, чтобы заглянуть туда, вижу, что эта лаборатория абсолютно отличается от других. Здесь находится какой-то операционный стол в центре комнаты с освещением, как в операционной. В следующей комнате находятся клетки с белыми мышами, составленные до потолка. Еще компьютеры, конечно же. Если Линкольн — механик, то он весьма высокотехнологичный. Но мыши? И микроскопы? И эта комната, наполненная аквариумами с медузами?

— Что ты делаешь? — Я разворачиваюсь и вижу голографическую женщину позади меня, ее полупрозрачные руки сложены на бедрах так, будто она раздражена.

— Просто ищу ванную, — отвечаю я. — И я хочу пить.

— Думаю, у нас могут возникнуть проблемы.

Я делаю шаг назад. Ее тон резок, и, хотя я знаю, что она состоит всего лишь из света, она пугает меня.

— К-к-какие еще проблемы?

— Я не уверена насчет ингибитора. — Она сердито смотрит, и мне интересно, как много возможностей есть у этой штуки. — Он дает значительные преимущества в твою пользу. Я могла допустить ошибку.

— Я не… я не понимаю. — Я не уверена, что мне стоит разговаривать с этим компьютером. Что, если у нее есть что-то против меня? Что, если ей не нравится то, что я здесь? Абсолютно ясно, что Линкольн не приводит сюда людей. Возможно, ее интересует наше прошлое. — Я не понимаю, что это означает, — говорю я. — Ты ведь Шейла, да?

— Верно, — говорит она, обходя вокруг меня, как будто оценивая противника. Пытаясь выяснить, сможет ли она побить меня. — Что, если ты в один момент решишь навредить ему?

Черт. Она не собирается успокаиваться. И она пугает меня. Не думаю, что такие технологии даже существуют. Я не представляю, на что она способна.

— Я не… я не понимаю всего этого, извини. Мне просто нужно в туалет.

— Ты знаешь, кто он? Чем он занимается?

— Нет, — четно отвечаю я. Принцип Альфы нам не объясняли. И восьмилетней девочке не нужно этого знать, даже если она является пешкой в этой игре. Единственная причина вовлечения в это маленькой девочки — возможность заставить ее сотрудничать без лишних объяснений. — Но мне интересно, — говорю я в надежде, что это заставит ее отступить, или, по крайней мере, она даст мне более полную информацию.

— Значит, ты можешь арестовать его?

— А у меня есть повод арестовать его? — Я знаю, что он причастен к этим убийствам, но не знаю, как и почему. Его не было на записи с камер видеонаблюдения.

— А если будет, то арестуешь? Или поможешь ему? Или поступишь с ним так же, как со своей матерью?

— Что? Откуда тебе известно о…

— Я — компьютер, детектив. Очень мощный компьютер. — В этот момент, кажется, что она становится больше. Выше, шире и даже реальнее. Свет, который формирует ее тело, становится более плотным, менее прозрачным. Она кажется еще более трехмерной, чем было буквально пару мгновений назад. — У меня есть доступ к любой базе данных на Земле.

Она ужасает меня.

— Это невозможно, — смело произношу я.

— Да ладно?

— Ни у кого нет таких возможностей. Есть же системы защиты доступа и… прочие штуки. Я не очень сильна в технике, но люди принимают меры предосторожности. Они не позволяют… подпольным программам проникать и воровать их информацию.

— Так вот, кем ты меня считаешь? Подпольной программой?

— Я понятия не имею, кто ты.

— Ты думаешь, я не могу преодолеть систему защиты, Молли Мастерс? Ты думаешь, я кто? Какая-нибудь заурядная голограмма? Потому что ты видела много подобных мне, да?

— Господи, я не знаю. Чего ты от меня хочешь?

— Линкольн не тот, кем ты его считаешь. Он больше не твой Альфа, Молли. Он мой.

— О, ради всего святого. Ты что, ревнуешь? — смеюсь я. — Я ведь с компьютером сейчас разговариваю. Ты не можешь…

— Возможно, я совершила ошибку, уговорив его встретиться с тобой еще раз. Ты не можешь себе даже представить, что здесь происходит. А я не хочу, чтобы ты пришла сюда и поняла все по-своему.

— Ну и кто же он такой? — Я кладу руки на бедра, готовая вступить в борьбу с этой штукой за то, кто из нас лучше знает Линкольна.

Шейла продолжает кружиться вокруг меня, как вокруг своей добычи. И хоть я и знаю, что моя рука проскользнет сквозь ее светящееся тело, она выглядит устрашающе.

— Какую особую силу дала тебе Школа Одаренных, Молли?

— Особую силу? У меня нет никакой особой силы. Меня использовали, Шейла. Я была лишь пешкой, которую использовали для того, чтобы сдерживать Линкольна от неподчинения. Я не виновата, что оказываю на него такое воздействие. Я об этом не просила. Я лишь хотела, чтобы он был моим другом.

— Должно быть что-то еще. То, что ты видишь, это еще не все, что можно получить в придачу вместе с Линкольном, Кейсом и Томасом. Так почему же с тобой должно быть иначе?

— О, пожалуйста, — фыркаю я. — В чем же тогда его суперсила?

— Он пишет языки.

— Что? Языки?

— Языки программирования, Молли. А именно, он пишет языки программирования, которые переписывают другие языки программирования. Тебе известно, что делает ретровирус?

— Ретровирус, вроде как СПИД?

— Да, вроде того.

— Нет, не совсем, — признаю я. — Я — коп, понятно? А не ученый.

— Ретровирус проникает в твою ДНК и перекодирует ее. ДНК — это код, Молли. А любой код может быть переписан. Это и делают языки программирования Линкольна. Они проникают в систему, переписывают код и затем захватывают ее, не оставляя и следа.

— Значит он — хакер? Этого я не знала, нет. Это неудивительно, учитывая эту пещеру сумасшедшего ученого, в которой мы находимся.

— Он не хакер, Молли, он Бог.

Я насмешливо фыркаю.

— Это, — говорит она, указывая на операционную комнату, — работа всей его жизни.

Я пялюсь на нее, находясь в полном смятении. О чем она говорит?

— Я не вижу там ничего, кроме кушетки и света, так что тебе стоит объяснить мне больше.

— Это потому, что в данный момент его там нет. Он является своим собственным величайшим достижением.

— Очень загадочно. Здесь есть ванная, которой я могу воспользоваться? Или мне стоит пойти разбудить Линкольна и рассказать ему о нашей милой беседе?

— Непременно, я бы очень хотела, чтобы ты разбудила его. Включи свет, когда будешь там. И попроси его снять перчатки. Посмотрим, что он тогда сделает.

Она мне угрожает? Или пытается убедить меня, что он может причинить мне вред? Я вздыхаю, не уверенная, как поступить, но мне, на самом деле, интересно узнать про эти перчатки. Поэтому я игнорирую свой мочевой пузырь и возвращаюсь обратно, откуда пришла. Прохожу мимо стула, на котором висит его кожаная куртка, и смотрю на символ анархии на рукаве.

Это суровое напоминание о том, что Шейла права. Я понятия не имею, кем является Линкольн. Я понятия не имею, чем он здесь занимается. И я не знаю, что он сделал с учеными в «Корпорации Блю».

Я заставляю себя идти дальше. Внезапно мои ступни становятся холодными. Холодный бетонный пол распространяет холод по моему телу, когда я приближаюсь к открытой двери, и, когда захожу внутрь, останавливаюсь посреди темноты и шарю по каменной стене в поисках выключателя.

— Как включить свет? — шепчу я.

— Он управляется голосом. — Шейла прямо позади меня, но по другую сторону порога. — Просто скажи: «Включить свет».

Я проглатываю страх, который внезапно начинает пульсировать во мне и заставляю себя произнести слова.

— Свет…

Свет включается еще до того, как я успеваю договорить.

То, что я вижу, вызывает шок. Я изучаю стены пещеры, пытаюсь все осознать. Несмотря на то, что мое сердце хочет, чтобы все это исчезло, мозг не справляется, и я в шоке опираюсь на стену пещеры.

Включается свет, и я моментально просыпаюсь и подскакиваю.

— Молли?

Она опирается на стену пещеры, ее рот открыт. Молли пристально смотрит на потолок, затем обводит взглядом стены. Шейла стоит позади нее за порогом, который ей не позволено пересекать.

Проходит минута, пока я, наконец-то, осознаю, что происходит. Затем я медленно поворачиваюсь, а мои глаза пристально смотрят на стены спальни. И я понимаю. Понимаю, как это выглядит для Молли. И когда поворачиваюсь к ней, она смотрит на меня со слезами на глазах.

— Ч-ч-что… — заикается она. — Что ты такое?

Я опускаю плечи, и из меня вырывается вздох. Все равно она бы узнала. Невозможно удерживать это в секрете, если я хочу, чтобы она присутствовала в моей жизни.

Молли хватает компьютерную распечатку со стены.

— Что, — выкрикивает она, приближаясь ко мне и толкая листок бумаги мне в грудь со всей силой, — это такое? — Она смотрит вниз на мои ноги. Металлические пластины вдоль внешней стороны моих бедер теперь на самом виду. Прошлой ночью у нее не было возможности касаться меня. Только я трогал ее. — Что это за херня на твоих ногах?

Но ни на один из этих вопросов нет лучшего ответа, чем правда.

— Я — монстр, — тихо произношу я, впервые признаваясь в этом кому-то, кто имеет для меня значение. — Монстр, Молли. Монстр, которым они меня сделали.

Она разворачивается, закрыв свое лицо руками.

— Ты — убийца.

— Да.

— Серийный убийца.

— Да.

— Ты на самом деле виновен в убийстве тех ученых из «Корпорации Блю».

Я вздыхаю.

— Да.

— Я должна уйти.

Я хватаю ее за руку и разворачиваю, в то же мгновение приступ тошноты разрастается в моем животе. Я мгновенно отпускаю ее, чтобы позволить сдерживающей интоксикации отступить, но все равно ощущаю злость за то, что грубо хватаю ее.

— Просто подожди, Молли. Позволь мне объяснить.

— Объяснить? Что здесь объяснять? Ты — убийца. — Она осматривает стену, изучая все распечатки из газет, которые я собрал за все пятнадцать лет своей карьеры.

— Серийный убийца. А это, — говорит она, срывая еще несколько распечаток со стены, — твои трофеи? И сколько их, Линкольн?

Я пожимаю плечами. Это все, что я могу сделать.

— Я пытался считать, но…

— О, Боже.

— …много.

— А эта лаборатория там? Та, в которой мыши?

Я бросаю взгляд на Шейлу, но она безучастно смотрит на меня в ответ.

— Расскажи ей, — говорит Шейла. — Расскажи ей все, Линкольн. — Затем она поворачивается и смотрит на Молли. — Я умоляла его остановиться на протяжении многих лет. Я находила причины, пыталась угрожать. Старалась поддерживать. Я перепробовала все, детектив. Он не боится быть пойманным. Он ищет смерти. И если бы ты не была его давно потерянной парой из Школы Одаренных, он бы уже играл с тобой в кошки-мышки. Также, как он поступал со всеми остальными детективами, пытающимися разобраться в этом.

Молли неодобрительно смотрит на меня, но мне нечего сказать кроме как:

— Я — монстр, которым они меня сделали.

— Чушь, — выкрикивает Молли. — Это гребаная чушь, Линкольн.

— Тебе откуда знать? Ты даже не помнишь, что они сделали с тобой, не говоря уже о том, что они сделали со мной.

— Я помню достаточно…

— Да ни хрена ты не помнишь, — рявкаю я на нее. Это звучит так по-животному, что она делает шаг назад. Она смотрит через плечо на Шейлу и отступает на ее сторону, справедливо предполагая, что Шейла удержит меня. — Я всегда нуждался в контроле, даже когда отпустил тебя, Молли. И, может быть, Шейла не является моей Омегой. Я наделил ее строгими ограничениями. Но, если я в пещере, она может… отговорить меня от каких-либо действий. Ты можешь не бояться меня.

Теперь Молли направляет свой гнев на Шейлу.

— Тогда почему ты допустила все это? — Она указывает на распечатки и фотографии, которые покрывают стены от пола до потолка. — Останови его, ради всего святого.

— Я не могу быть повсюду, детектив. У всего есть пределы.

— Что здесь происходит, Линкольн? — Молли сжимает челюсть, стиснув зубы, намереваясь выяснить правду. — Что все это такое? — Она широко размахивает своими руками. — Что там такое? — Она указывает на пещеру за пределами моей комнаты. — И чем ты занимаешься в той операционной?

Блядь. Она видела все это.

— Я хотел объяснить…

— Но что? В первую очередь ты хотел трахнуть меня?

— Хватит, — рычу я, пугая ее так, что она снова отступает. — Прекрати грубить мне перед Шейлой.

— Шейла? Да пошел ты и твои идиотские роботы! Какого хрена здесь происходит? Ты на самом деле удерживаешь меня здесь? Я твоя пленница? Поэтому ты сказал мне, чтобы я нашла тебя? Чтобы избавить себя от сложностей с заманиванием меня сюда?

— Конечно же нет, — огрызаюсь я. — А как же все это «Ты мой Альфа, Линкольн. Я твоя Омега»? Черт, Молли, если ты ищешь оправдание, чтобы сбежать, хорошо. Но правда в том, что все эти люди, которых я убил, причастны к Школе Одаренных. Каждый из них виновен. Каждый из них, блядь, был там, Молли. С тобой. Со мной. С Томасом и Кейсом. Они убили моих родителей. Сожгли мой чертов дом, чтобы у меня никогда больше не было дома. Эта лаборатория, эта пещера, эта работа. Это все, что у меня осталось. Это единственные вещи на всей этой сраной планете, которые у меня есть.

— И поэтому ты убил их. Убрал одного за другим и сделал так, чтобы это все выглядело, как самоубийства.

— Я не делал так, чтобы это выглядело как самоубийства. Они на самом деле убили себя.

— Но ты помог им это сделать.

Я пожимаю плечами.

— Как?

Мне приходится отвернуться, чтобы скрыть зловещую ухмылку. Потому что то, чем я занимаюсь, меняет жизнь, будоражит мир и является откровенным злом. Она действительно хочет это узнать?

Я разворачиваюсь и пристально разглядываю ее.

Она смотрит мне прямо в лицо и говорит:

— Скажи мне.

— Тебе это не понравится.

— Скажи мне, — повторяет она.

— Ты знаешь, — начинаю я медленно, практически шепотом, — что некоторые виды медуз способны регенерировать свои собственные тела?

Она сглатывает и делает шаг назад.

— Ты знаешь, что они могут регенерировать даже свой собственный мозг? Даже если ты отделишь его от их тела? Это практически чудо, Молли. Ученые заявили, что это противоестественно. Но эти нейроны абсолютно естественные так же, как и все, что я делаю. Я могу выделять эти клетки из медуз и пересаживать их мышам. Я могу отращивать новые части на их маленьких мышиных мозгах, Молли.

— Меня сейчас стошнит, — говорит она, прикладывая руку к животу.

— Ты знала, что мышь можно подтолкнуть к насилию, если простимулировать определенные части ее мозга нужным способом?

— Ты же н-н-не серьезно, — заикается она.

— Это есть в любом мозге. Это часть тебя, меня и любого человека на планете. Ты знала, что существует сыворотка, которую можно ввести человеку, чтобы сделать его склонным к насилию?

— Ты болен, — говорит она, ее взгляд блуждает по моему лицу в поисках того Альфы, которого она когда-то любила. — Ты болен. Я с самого начала была права. Ты маньяк с серьезными психическими отклонениями.

— Лаборатория, медузы, те мыши, компьютеры, все это — все, что ты видишь там, это именно то, чем занималась Школа Одаренных, только лучше. Современней. Они сделали меня умным. Самым умным из всех детей, которые у них были. Они сделали меня таким, Молли. И если я чему-то и научился, так это использовать все то, что тебе дано.

— Мне следует арестовать тебя.

Я вытягиваю свои руки, сложив вместе запястья.

— Давай же. Но улик нет, поверь мне. Здесь нет ничего, кроме законных опытов с мышами и медузами. У меня есть допуски и разрешения. Черт, — смеюсь я, — у меня есть даже правительственная поддержка этих долбаных исследований.

— Кто, черт возьми, даст поддержку лаборатории в пещере?

— Его ретровирус, Молли, — говорит Шейла, отвечая за меня. — Он может переписать любую программу в мире, используя меня в качестве переносчика. Я — доставляющий механизм во всемирной технической революции. Мы можем перепрограммировать любой компьютер для наших целей. Правительство, частные компании, что угодно.

— Так ты украл эти правительственные деньги для поддержки. Ты — серийный убийца и вор. Безумный лжец, который хочет уничтожить весь мир? Какого хрена ты творишь?

— Ты забыла добавить монстр, дьявол и зло. Продолжай, Моллз, плюнь мне в лицо для полной картины.

Она отступает, но это из-за прозвища, я знаю это точно.

— Я хочу уйти прямо сейчас.

— Молли…

Но она проходит мимо меня, хватает свои джинсы с пола и начинает натягивать их.

— Нет, — говорит она. — Нет, нет, нет. Я не хочу слышать больше ни слова. Просто позволь мне уйти.

Я вздыхаю, глядя на Шейлу. Но ее уже нет. Полагаю, она добилась своего. Она хочет, чтобы я нес ответственность перед кем-то, и, похоже, ее желание сбывается. Я натягиваю свои джинсы, когда Молли уже находит свои ботинки и засовывает в них ноги.

Она идет вперед, толкая меня со всей силы в грудь, чтобы я отошел с дороги, быстро проходит мимо и направляется через пещеру к тоннелю, где исчезает в темноте.

Я следую за ней медленно, давая ей немного времени успокоиться.

— Открой гребаные ворота, Линкольн, — кричит она, и, когда я поворачиваю за угол, вижу, как рассвет очерчивает силуэт Молли на фоне ржавых прутьев ворот, которые отделяют ее от свободы.

Я подхожу к ней. Она выглядит напуганной, растерянной и уставшей.

— Молли, пожалуйста…

— Открой ворота.

Мне ничего не остается. Нечего сказать. Никакой возможности оправдать мои поступки. У меня есть только одно оправдание, но его недостаточно для Молли. Шейла была права. Все это дерьмо наконец-то настигло меня и будет стоить мне всего. Снова.

— Открой ворота, Шейла, — кричу я в воздух. Спустя несколько секунд ржавые ворота начинают подниматься. Молли даже не дожидается, когда они поднимутся до конца, опускается на колени и проползает под ними, направляясь к своему байку.

Я следую за ней и беспомощно наблюдаю, как она хватает свой шлем и натягивает его на голову, садится на мотоцикл и заводит двигатель. Он рычит, а я продолжаю молчать. В надежде, что она что-нибудь скажет. Хоть что-нибудь.

Но она этого не делает. Она прибавляет немного газа, объезжает грязь и отъезжает, пробуксовывая передним колесом для большего эффекта.

Молли уезжает отсюда.

Я поворачиваюсь и иду обратно в тоннель.

— Закрой, Шейла, — и ворота со скрипом начинают опускаться. Я возвращаюсь обратно в пещеру, прохожу мимо Шейлы, стоящей посередине, которая выглядит так, будто ей есть, что сказать, иду в свою комнату и закрываю дверь.

Я снова чувствую себя ребенком.

Нет. Мама никогда не отправляла меня в наказание в комнату, когда я был ребенком. Я даже не помню свою маму. И отец никогда не уделял мне внимания. Думаю, он всегда был здесь, внизу.

Нет.

Это напоминает мне не то время, когда я был ребенком. Это напоминает мне о времени, когда я был Альфой.

Молли хочет его, но только те части, которые нравятся ей. Потому что если она думает, что убийца в пещере хуже, чем Альфа из ее фантазий, тогда она потеряла не только свою память. Она потеряла рассудок.

Я сажусь за компьютер, ввожу пароль и вывожу на экран таблицу. Я начал с такого большого количества имен, но теперь их осталось всего несколько.

Еще три цели, и я закончу. Еще три дня убийства и все.

Я не уверен, что после этого мне еще что-то останется в этой жизни. После этого лишь одна большая черная дыра. После этого я могу подумать об использовании протокола для себя.

После этого может наступить конец.

Мне приходится остановить байк на склоне горы. Я могу видеть все тринадцать соборов, когда перегибаюсь через серебристое ограждение, чтобы меня стошнило над обрывом скалы. Я никак не могу перестать думать о снимках на стенах.

Он больной.

Больной. Больной. Больной. Мне не хватает слов, чтобы выразить, насколько он болен. Последние несколько лет я посвятила защите людей от зла. Я согласилась на службу в этом департаменте именно для того, чтобы помогать беззащитным и угнетенным. Забытым и игнорируемым. Разобраться с теми преступлениями, до которых никому нет дела. И сейчас я оказываюсь в постели с человеком, которому плевать на все, во что я верю. С человеком, который берет закон в свои руки и использует науку, приобретенные знания, черт возьми, ради того, чтобы убивать людей из-за личной мести.

Теперь я понимаю, почему он использует этот символ анархии. Потому что он — полная противоположность всему, что представляет собой общество. Власть, безопасность, правопорядок ничего не значат для Линкольна Уэйда. Он прав. Он такой, каким они его сделали. Он — зло, он безнравственный и сумасшедший.

Я делаю еще одну попытку вырвать, но мой желудок пуст. А я так и не пописала, и прямо сейчас я могу описаться, если не смогу взять себя в руки. Я падаю на колени, все еще держась за ограждение, и наклоняю голову к холодному металлу. Ветер здесь сильный, и меня трясет от холода. Моя куртка лежит в рюкзаке. И теперь, возможно, мне придется еще и вламываться в собственный дом, потому что у меня нет ключей.

Телефон в заднем кармане вибрирует, и я осознаю, насколько мне повезло, что хотя бы телефон со мной.

Это не может быть Линкольн, у него нет моего номера.

Он хакер-преступник, Молли. Насколько трудно для него узнать твой номер?

Но это не он, в связи с этим я даже не утруждаю себя мыслями по этому поводу. Я просто нажимаю клавишу и отвечаю:

— Да, шеф.

— Где, блядь, тебя носит? Я названивал тебе со вчерашнего утра. Снова слишком занята, развлекаясь на выходных?

— Простите, шеф, но это мой законный выходной.

— У тебя нет законных выходных, Мастерс! Ты городской служащий! Ты служишь во имя всеобщего блага! Ты…

— Я поняла, шеф, — огрызаюсь я в ответ. — Я не нуждаюсь в напоминании.

— Что ты только что сказала?

Проклятье. Я тяжело вздыхаю.

— Теперь я здесь, хорошо? Я не пила. Я была в горах, где нет связи.

— Тащи свою задницу в участок. Немедленно. У нас новое самоубийство.

И он быстро бросает трубку.

Я поднимаюсь на ноги и заставляю себя вернуться на байк, потому что с этим дерьмом нужно разобраться. Нужно разобраться с Линкольном. Я не знаю, что это подразумевает, если честно. Не знаю, означает ли это, что я сдам его или закрою на это глаза. Я просто не уверена. Но здесь я не могу оставаться.

Я замерзла.

Я сломлена и…

Отчаянно нуждаюсь в нескольких миллионах абсолютно незнакомых людей в этом городе, чтобы отвлечься от мыслей об убийце, с которым я только что провела ночь.

Когда я, наконец-то, пробираюсь по загруженным улицам в центр Кафедрал Сити и паркую свой байк, время уже приближается к девяти утра.

Роджер, стажер на проходном пункте, смотрит на меня, когда я вхожу в здание. Он качает головой.

— Сегодня он невероятно зол, Молли. Просто кивай и отвечай «Да, сэр».

— Ясно, — говорю я. — Спасибо за предупреждение.

Я прохожу в дальнюю часть — как и на прошлой неделе, здесь полно людей, ожидающих, когда ими займутся. Один парень пытается схватить меня, когда я прохожу мимо стола, к которому он прикован наручниками, но офицер, арестовавший его, со стороны выглядит так, будто он занят бумажной работой и не замечает ничего вокруг, хватает свою дубинку и ударяет ею по груди парня, заставляя его откинуться назад.

— Извини, Мастерс, — говорит коп в униформе, едва отрывая взгляд от своей бумажной работы.

— Э-м-м. — Это все, что мне удается сказать, потому что у меня здесь недостаточно авторитета для того, чтобы спорить с ветераном службы насчет жестокого обращения со стороны полиции.

— Мастерс! — орет шеф.

— Уже иду, — бормочу я себе под нос. Я устала от того, что он постоянно на меня кричит, и я, определенно, не в настроении, чтобы меня отчитывали по причине, из-за которой он так взбешен. Поэтому, пока иду через комнату, я начинаю составлять список причин, почему должна сдать Линкольна.

1. Он — серийный убийца.

2. Он очень опасен.

3. Он плохой.

Получается весьма отстойный список. Конечно, первый пункт достаточно весомый, но его слова по-прежнему крутятся у меня в голове.

Все жертвы были причастны к Школе Одаренных. Это заставляет меня задуматься. А жертвы ли они на самом деле? Или жертвы мы? Эта новая перспектива меня не радует. Правосудие строится на законах и правилах. Принцип «око за око, зуб за зуб» не принимается во внимание в суде.

Но, возможно, должен? Возможно, благие намерения, которыми вымощена дорога в ад, на самом деле, темные тени, которые ведут по тропе справедливости? И, возможно, Линкольн и его друзья являются теми же темными тенями. Может быть, они правы.

Я не помню всего, но знаю наверняка, что люди из Школы Одаренных были воплощением зла. Я знаю, что действительно хотела убежать, когда Линкольн спас меня. И знаю, что не упустила этот шанс.

Но я потеряла мужчину. И теперь, когда я вспомнила немного о той ночи, думаю, я всегда знала, что мне не хватало его в моей жизни. Где-то глубоко внутри я подозревала, что он являлся частью меня. Он был моим началом, а я его концом.

— Да, шеф? — говорю я, заходя в его кабинет и садясь напротив его стола.

Он бросает на меня злобный взгляд.

— Как я уже говорил, еще одно самоубийство в «Корпорации Блю». И знаешь что, Мастерс? Я уверен, жители Кафедрал Сити считают, что ты не заслуживаешь занимаемую тобой должность. Эти четыре убийства…

— Что, что? Я думала, вы сказали, это были самоубийства?

Он прищуривается и трет ладонью лицо.

— Ну, я думаю, это убийства. Не самоубийства. Это слишком просто.

— Хм-м-м, — уклончиво произношу я.

— Тащи свою задницу в «Корпорацию Блю» прямо сейчас. Они ждут тебя.

Я отдаю честь и направляюсь к выходу.

— И Мастерс! — выкрикивает шеф у меня за спиной.

— Это не армия, — кричу я в ответ. — Поняла.

Он точно меня уволит, но мне плевать. Возможно, эта работа не то, чем я хочу заниматься всю свою жизнь. Я имею в виду, кто вообще хочет всю жизнь выслеживать убийц?

Ты, Молли.

Я. Я не хочу выслеживать только Линкольна. Я не хочу, чтобы он был тем, в чем признался, потому что я не могу любить кого-то, кто причиняет вред людям. Не могу.

Когда я поднимаюсь на двадцать первый этаж «Корпорации Блю», там нет ни тела, ни Аттикуса. И, слава Богу, Алистера тоже нет. Только уборщик, заменяющий лампу дневного света в светильнике над столом, на котором лентой обозначено место, где было найдено тело.

— Что же, — говорю я скорее себе, чем сотруднику, — судя по всему, во мне тут не сильно нуждались. Вы были здесь, когда они забирали тело? — спрашиваю я уборщика.

— О, нет. В этот раз нет. — Он заканчивает установку лампы и начинает спускаться с лестницы.

— А в предыдущие три раза?

— Э, ага. Тогда я тоже заменял лампы.

— Что?

— Сильно мерцали. У людей болели головы, поэтому я их заменил. Знаете, говорят, что лампы дневного света на рабочем месте могут сводить людей с ума. Думаете, он поэтому вышиб себе мозги?

— Эм. — Почему этот глупый вопрос заставляет меня задуматься? Но что-то есть в моей голове. Что-то вроде маленького щелчка, который говорит: «Обрати на это внимание». — Не знаю, но попробую разузнать. И вот еще что, — говорю я, — вы не знаете, установили ли они время смерти?

— Ага, — отвечает он. — Рано утром в субботу. Во всяком случае, так я слышал.

Господи Иисусе. Если это дело рук Линкольна, значит, что он сначала трахнул меня в лабиринте, а потом пошел и убил кого-то.

— Спасибо за вашу помощь. Если кто-либо из Монтгомери появится, передайте им, что я была здесь и уже уехала, хорошо?

— Если увижу, то конечно передам, леди. — Затем он уходит по коридору, забрав с собой свою складную лестницу.

Я небрежно оглядываю комнату и тоже ухожу. Какие бы ни были улики, тут их уже точно нет. Их забрали другие, кто пришел сюда в мое отсутствие, а если нет, то они в любом случае уже уничтожены. Так что я возвращаюсь к своему мотоциклу и еду обратно в участок.

К счастью, обстановка там теперь значительно спокойней, когда я вхожу в дверь. Субботняя полуденная пересменка, которая означает, что народ готов как можно быстрее свалить отсюда. Роджера уже нет на посту, теперь его занимает женщина, которая служит здесь уже лет сорок.

— Для вас была доставка, пока вы отсутствовали. Я положила на ваш стол.

— О. — Я уже и забыла, что у меня есть рабочий стол, заваленный кучей бумажной работы, которой, я уверена, накопилась уже целая гора. — От кого?

— Без обратного адреса. Так что, думаю, вам лучше вскрыть и самой посмотреть, — с сарказмом отвечает она.

— Откуда вы знаете, что это не бомба? Или сибирская язва? Кто-то мог положить туда все, что угодно, а вы просто так отнесли это на мой стол?

— Расслабьтесь, детектив. Мы до сих пор не взорвались, так что идите и дайте мне закончить мою писанину.

— Сука, — бормочу я себе под нос. Это место еще хуже цирка в вопросах безопасности. Все находящиеся в цирковом шатре были бы мертвы, если бы относились к безопасности так же халатно, как в этом департаменте.

Но я ничего не могу поделать с этим, лишь качаю головой от негодования, когда прохожу через двери. Мой стол находится в самой дальней части основного зала. Но я могу разглядеть небольшую коробочку, обернутую в коричневую бумагу, лежащую напротив моего компьютера.

Кто вообще оборачивает всякую ерунду в коричневую бумагу?

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, кажется ли еще кому-то странным то, что я получила посылку, но в помещении находится всего с полдюжины копов, на данный момент, и никому из них нет дела ни до меня, ни до моей посылки. Так что я просто произношу:

— К черту, — и иду к столу. Когда я беру ее в руки, она оказывается легче, чем я предполагала. Очень легкая. Слишком легкая для бомбы.

Прекрати, Молли.

Я нахожу край, срываю упаковку и обнаруживаю тонкую белую коробочку. Никакой карточки не вложено. Я сажусь в свое кресло, ставлю ее на стол и пристально смотрю на нее.

Нет необходимости открывать ее, чтобы понять, от кого она. Я знаю, от кого она и не хочу сталкиваться с этой проблемой, в которую он превратился. Так что я отталкиваю белую коробочку в сторону и начинаю просматривать сотни электронных писем, которые накопились за неделю. Бланки, бланки и еще бланки, которые необходимо заполнить.

Я провожу остаток дня, пытаясь уладить все дела, а эта белая коробочка все ждет меня. Она дразнит меня. Умоляет меня, чтобы я открыла ее, но я заставляю себя сначала закончить работу. Я знаю, что если позволю Линкольну проникнуть в мои мысли, то внутренний монолог, который за этим последует, завладеет всем моим временем. В конце концов, после того, как помещение то наполнилось людьми, то стихло, то снова наполнилось, я переделала все возможные дела, чтобы избежать открывания этой коробочки.

— Спокойной ночи, Мастерс, — кричит мне парень через несколько столов от меня, уходящий вместе с другими офицерами. — Знаю, что ты новенькая, но всем рано или поздно нужно идти домой.

Я улыбаюсь ему.

— Спокойной ночи, ребята. — Я откидываюсь назад в своем скрипучем кресле и устало вздыхаю.

— Ну, — говорю я сама себе, — кажется, бессмысленно продолжать игнорировать ее дальше. — Я снимаю крышку с маленькой белой коробочки и отодвигаю шуршащую упаковочную бумагу, чтобы обнаружить там…

Его перчатки.

Кожаные, с маленькими плоскими заклепками, выполненными в форме символа анархии. Это не те, в которых он был прошлой ночью. Я бы обратила внимание. Но они выражают, своего рода, признание. Он — убийца-анархист.

Я поднимаю их и держу в своих руках его частичку. Это перчатки очень больного человека. Может, он носит их для того, чтобы его руки оставались чистыми? Как поэтично.

Возможно, причина не в этом, но прислал он их мне не просто так. Это что-то вроде перемирия, но хочу ли я смириться с тем фактом, что он бегает по этому городу, убивая людей?

Я хочу, на самом деле, хочу. Я ничего не хочу так сильно, как погрузиться в жизнь Линкольна Уэйда и позволить ему делать то, что у него получается лучше всего. Взять все на себя. Контролировать. Быть Альфой.

Но что я потеряю, если сделаю так? Что он попросит взамен? Как минимум мое молчание, верно? Я должна арестовать его без лишних вопросов.

Я просовываю руки в мягкую кожу и вздыхаю, когда сгибаю пальцы. Они мне большие, и мне это нравится. Мне нравятся его руки, несмотря на то, что он прячет их от меня.

Зачем присылать их мне? Потому что я просила его снять их прошлой ночью, а он отказался? Возможно, это не совсем знак примирения. Скорее что-то вроде белого флага? Нет, это не может быть капитуляция. Линкольн не выглядит, как мужчина, готовый так легко сдаться.

Это его визитная карточка, как тот символ, который он оставил после себя на лбу того мужчины. Как распечатки его преступлений, расклеенные по его пещере.

Может быть, он говорит мне о возможности проведения переговоров. Если дело в этом, тогда я обязана ему еще одну встречу, да? Я не могу просто отвернуться, если он делает мне такое предложение. По крайней мере, пока не выслушаю его.

Я знаю, что рационализирую, но после потери Уилла я впала в депрессию, поскольку у меня ни осталось родственных связей в этом мире. Я оставила позади свою жизнь в армии, хотя никогда бы не назвала никого, с кем работала, своей семьей, я же не была в сражении, черт возьми. Не то чтобы мои коллеги и я были связаны смертью и разрушением, жертвованием и выживанием. Это была просто служба безопасности. И да, служба безопасности высокого уровня, а не охрана какого-нибудь сраного торгового комплекса. Но, в основном, они были просто знакомыми.

Линкольн, наверное, единственный человек на этой планете, которого я могу считать своей семьей. Мы были созданы друг для друга. Могу ли я в таком случае просто уйти, если он хочет обсудить это со мной?

Обычно я соблюдаю скоростной режим, но не сегодня вечером. Я еду домой так быстро, как могу, перестраиваясь из ряда в ряд в потоке и ускоряясь, чтобы не стоять на красный сигнал светофора. Я паркую байк в гараже, выдвигаю подножку, снимаю шлем и кладу его на сиденье. Дверь, соединяющая гараж с домом, слегка приоткрыта.

Я была права. Он звал меня домой этими перчатками. Мое сердце трепещет от волнения и ожидания. И от страха тоже, если быть честной.

Когда прохожу через кухню, я вижу Линкольна Уэйда, сидящего за моим столом. Его голые руки аккуратно сложены перед ним. И, хотя я не могу сказать наверняка, прикрывал ли он их перчатками, чтобы защитить от крови, когда убивал людей, но могу точно сказать, что сегодня он снял их не по этой причине.

А потому что обе его ладони светятся ярко красным светом.

— За тобой не следят патрульные машины? — спрашиваю я Молли.

— Пока нет, — отвечает она, заходя в дом и захлопывая за собой дверь. — Но не стоит расслабляться и думать, что я не позову их, Линкольн.

Я сжимаю руки, и ее взгляд падает на мои ладони. Несколько секунд она очень внимательно их разглядывает, а потом отводит от них взгляд и смотрит мне в лицо.

— Хорошо рассмотрела? — спрашиваю я. — Это то, чего ты хотела?

— Не совсем. — Она глубоко вздыхает, ее взгляд снова устремляется на свет, который теперь желто-оранжевый. Мое сердце бьется все еще часто, но уже не так сильно, как в то мгновение, когда она только вошла. — Что с ними?

— Ты не знаешь, что со мной произошло. — Я возвращаюсь к нашему утреннему разговору. — И ты вправе говорить о том, что я выбрал Кейса и Томаса вместо тебя, или что я ушел, или что я сумасшедший, который заслуживает, чтобы его пристрелили, как бешеного пса. Ты можешь говорить все это. И хоть это не на сто процентов правда, но все же, в какой-то степени, это так. Я действительно выбрал Кейса и Томаса, но причина была не в том, о чем думаешь ты.

— Так вот зачем ты здесь? Чтобы я почувствовала себя особенной? — спрашивает она, подходя к столу и выдвигая стул. Она садится, и я вижу на ее лице усталость. Она вымотана.

Но я тоже утомлен.

— Я устал притворяться. Если ты любишь меня, а это весомое если, тогда ты должна полюбить меня, Молли. Не Альфу. Не твои фантазии обо мне, как об Альфе. Не фантазию, в которой мы родственные души или любовники, которых разлучили.

— Кто же ты? — задает она вопрос. — Кто мы? — Она размышляла с тех пор, как я видел ее утром. Возможно, пыталась переосмыслить. Время всегда было мне другом. Я терпелив. Это мое природное качество. Характерная черта, с которой я был рожден. И это удивительно, учитывая, как нетерпелив я по отношению к большинству людей. Но это… план, над которым мы работаем. У меня безграничное терпение в том, что касается мести, о которой я мечтал столько лет. У меня будет лишь один шанс, чтобы отомстить. Единственная возможность учинить расправу. Возможность сделать все правильно. И все это зависит не только от десятилетней подготовки и планирования с Кейсом и Томасом для того, чтобы точно рассчитать момент.

Я протягиваю ладонь, и она светится оранжевым светом так ярко, что тот отражается от ее лица.

— Это электромагнитное поле.

Она моргает.

— Магнит, — объясняю я.

— Для чего они поместили магниты в твои руки?

— Они этого не делали, — говорю я спокойно. Мне никогда прежде не приходилось никому это объяснять. Кейс был там. Томаса не было, когда я сделал это, но он был там в самом начале. Он знал, что это произойдет, и знал почему. И я уверен, что его визит в бар у Мака в прошлые выходные был бесцеремонным напоминанием, что это не только мое дело. — Я поместил туда магниты. Было множество причин для этого, Молли. Но самая важная в том, что они положили начало этому, еще когда я был ребенком. Они изменили меня. И ты помогла им.

Она качает головой.

— Меня заставили.

— Я не пытаюсь обвинить тебя, Молли. Я лишь указываю на факты. Никто не сочтет восьмилетнюю девочку ответственной за это, — говорю я, поднимая свои светящиеся руки. — Уж точно не я. Школа использовала тебя для того, чтобы сдерживать меня. Они заставляли тебя пропускать через меня электрический ток…

— Бить тебя током? — Она трет виски пальцами, как будто пытаясь таким образом выгнать правду из головы.

— Да. Буквально. Это был их план Генезис. Создать сверхлюдей. Неординарных личностей, имеющих сверхспособности и умеющих управлять вещами, как никто не умеет. Люди, которые выглядят обычными, но на самом деле не являются таковыми. Но руководство школы не могло само стать сверхлюдьми. Для этого им нужны были дети.

— О, Боже.

— А чьих детей лучше всего использовать, если не своих собственных? Кто будет скучать по ребенку из состоятельной семьи, отправленному в частную школу-интернат?

— Господи Иисусе.

— У тебя были родители. У меня были родители. У всех были родители. И они отправили нас в эту школу, Молли.

— Я не могу в это поверить, — говорит она, мотая головой.

— Мой отец тоже, так что ты не одна. Исключение составил только Кейс — парня забрали в качестве платы за долг. Его семья никогда не отдавала его по собственному желанию, и, когда мы сбежали, они заботились и обо мне, несмотря на мои особенности, до тех пор, пока мне не исполнилось восемнадцать.

Она ждет, когда я скажу это.

И я тоже. Я никогда раньше никому не рассказывал об этом, и у меня такое чувство, что я ждал всю свою жизнь, чтобы произнести это вслух.

— Я… был создан… меня превратили в…

— Просто скажи это, Линкольн, — шепчет Молли. — Просто скажи мне, какого хрена происходит.

— Я не тот, кем или чем ты меня считаешь, Молли. Шейла сказала, что она рассказала тебе о моих компьютерных навыках. О том, как я пишу языки программирования. Как я использую ее в качестве носителя для перекодирования компьютеров. И если бы это было все, что я делаю, все было бы не так плохо. Я не просто перепрограммирую машины, Молли. Я перепрограммирую людей.

— Как ты сделал со мной, да? Тот препарат, который ты дал мне после того, как я убежала в снежную ночь.

Я киваю.

— Он изменил твой ДНК, изменил твою память. Он действует, как вирус гриппа. Но в твоем случае он был временным. Любые ДНК истощаются со временем. Предполагалось, что его действие постепенно ослабеет спустя много лет. Понемногу, пока весь плохой код не будет перепрограммирован заново, используя другой спящий вирус, включенный в состав препарата. Но я не забирал его. — Боже, это так сложно объяснить, потому что я лишил ее памяти. — Я хотел, чтобы ты помнила, Молли. На самом деле, я сделал так, чтобы твоя память восстановилась, просто думал, это займет немного больше времени. Я не ожидал, что это произойдет в то время, когда ты будешь еще так молода и… — я замолкаю, потому что хочу сказать «соблазнительна». Все было бы гораздо проще, если бы она не была так привлекательна. Так красива. Если бы у нее впереди не было так много лет. Как теперь я могу уйти?

Я не могу. Я не уйду.

— Ты перепрограммировал тех ученых, — говорит она, возвращая меня обратно к нашему разговору.

— Да. Я перепрограммировал их. Изменил их. Заставил покончить с собой, задействовав нервные центры их мозга, используя световые схемы.

Она пристально смотрит на меня секунду, как будто сопоставляет кусочки головоломки.

— Ты убил еще одного, да?

Я киваю.

— Сегодня я ездила на осмотр места преступления, и уборщик менял лампу дневного света над столом жертвы. Ты использовал их. Сделал так, что они мерцали. Это и было импульсом?

Я снова киваю.

— Множество живых организмов на планете запрограммированы так, чтобы реагировать на изменения света. Миграции животных и птиц. Репродуктивные циклы. Зимняя спячка у медведей. Все это запрограммировано природой в их мозгах. И Школа Одаренных нашла способ сделать людей склонными к жестокости, используя свет в качестве импульса.

Она делает глубокий вздох, кладет свои ладони на стол и смотрит на них.

— Что делают твои руки?

— Ничего особенного. Специальная еда, которую я употребляю, питает вирус внутри меня, который дает силу моему мозгу, как электричество дает силу жесткому диску компьютера. Это генерирует большое количество тепла, которому необходимо рассеиваться. Я делаю это через свои руки.

— Что-то вроде вентиляции. Как подушечки на лапах у собак.

— Проще говоря, да. Но у них есть и практическое применение. Они магнитные и цвет свечения может изменяться, чтобы использоваться в качестве лазерного сканера.

Она пялится на меня с приоткрытым ртом. От восторга? Я почти смеюсь. Едва ли. Скорее от шока или отвращения.

— А я? Какую роль во всем этом играю я?

Я пожимаю плечами.

— Ты выполняешь главную функцию, Молли. Они создали тебя для того, чтобы ты остановила меня, в случае, если я зайду слишком далеко.

— Как супергерой против суперзлодея?

— Наверное. Но скорее, как бомба и детонатор, который управляет этой бомбой.

— Значит, я выступаю в роли этого детонатора.

— Мы — незаконченный проект. Я вытащил тебя до того, как все стало по-настоящему плохо. И это одна из причин, почему я согласился на план Томаса. Сначала они сводят нас вместе, как партнеров. Затем заставляют причинять друг другу вред. В моем случае, они заставляли меня заботиться о тебе после всего. Они привязали меня к тебе. Сделали так, чтобы меня тошнило от мысли причинить тебе боль. Ограничение поведения, генетическое манипулирование и прочая херня. Слишком долго объяснять. Но даже сейчас, спустя все эти годы, я не могу убить тебя.

— Повезло мне, — шепотом произносит она.

— Зато ты можешь с легкостью убить меня.

— Что? Как?

— В этом предназначение Омеги. Убить нас, когда мы станем бесполезны. Если бы твои тренировки были окончены, ты смогла бы приставить пушку к моей голове, и я не смог бы тебя остановить.

— Я не хочу убивать тебя, Линкольн.

— Тогда, полагаю, хорошо, что я успел вывести тебя оттуда, прежде чем это произошло.

— Ага. — Она снова смотрит вниз на свои руки. — Значит, эти люди, которых ты убиваешь… Они плохие, верно?

— Очень плохие.

— И это, вроде как, делает тебя хорошим, да?

— С этим можно поспорить, но я стараюсь изо всех сил.

— Значит… — Она отталкивается ладонями от стола и встает. — Ты на самом деле Бэтмен?

— Нет, — говорю я, издавая легкий смешок. — Он не настоящий, Молли. А я — да. И, несмотря на то, что все мои слова звучат достаточно невероятно, это моя жизнь, и она не такая романтичная или вдохновляющая. Она — не фантастическая фигня, которую они выдумывают для таких персонажей. Придется приложить много усилий, чтобы подняться до такого возвышенного статуса и тем более считаться хорошим парнем. Ты ведь об этом думаешь, да, Молли? Хорошие парни не убивают людей ради мести. — Я поднимаюсь со своего места и подхожу к ней. — Я бы действительно хотел этого и…

— Но если бы ты действительно хотел… — перебивает она меня, обходит стол и идет мне навстречу. Молли останавливается, когда нас разделяет лишь один метр и смотрит на меня своими большими карими глазами. — Тогда ты мог бы использовать все эти супер штуки, чтобы делать добро, а не зло. Чтобы помогать людям.

— Помогать каким именно людям? — огрызаюсь я. — «Корпорации Блю»? Этим людям? Они наняли ученых, которые сделали это, Молли. Они заставляли меня делать тебе больно. Они изменили нас, и мы никогда не сможем исправить этого.

— Значит, ты собираешься убить их всех? Одного за другим?

— Вовсе нет, — говорю я, отворачиваясь, чтобы она не могла увидеть мою зловещую ухмылку. — Только тех, которые этого заслуживают.

— Но кто ты такой, чтобы выносить им приговор? Кто ты такой, чтобы не оставлять им шанса на спасение?

— Ты не поняла главного, Молли. — Я уже начинаю терять терпение. — Эти люди не заслуживают помощи. Они разрушили нас. Они украли наше детство и заставляли нас делать чудовищные вещи друг с другом. Поэтому позволь мне просто сказать все как есть. Я не заинтересован в спасении людей. И если ты помнишь сюжет, Бэтмен тоже не был. Он искал мести, как и я. Спасение людей было последствием его охоты на тех, кого он ненавидел.

— Я так не думаю, Линкольн, — говорит она, качая головой. — У людей есть выбор, и если ты сверхчеловек, разве не можешь выбрать для себя роль супергероя?

— А кто тогда будет злодеем? — с ухмылкой говорю я ей. — Не ты, — смеюсь я. — Ты не запрограммирована причинять вред. Ты запрограммирована спасать. Я в этом убедился.

— Но твой случай — исключение. Ты сказал, что я могу сделать тебе больно. Я не говорю, что хочу быть твоей противоположностью, Линкольн. Я лишь хочу сказать, что ты можешь быть своей собственной противоположностью.

Я провожу рукой по своим волосам и отворачиваюсь, прежде чем скажу ей больше.

— У нас есть план, Молли. И что бы ты ни сказала, ничто не изменит его.

Я ожидаю, что сейчас она разозлится. Возможно, ударит меня по лицу или скажет, чтобы я убирался из ее дома и никогда больше не возвращался. Но она этого не делает. Она подходит ко мне, берет мою руку и складывает наши ладони вместе.

— Они такие теплые.

— А все остальное по-прежнему холодное.

— Нет, — говорит Молли, беря мою руку и прикладывая ее к своей щеке. — Ты теплый везде. И если ты можешь перепрограммировать людей, как ты говоришь, значит, можешь излечивать душевные расстройства, Линкольн. Ты можешь лечить людей с помощью этих разработок. Ты можешь менять ужасные вещи в лучшую сторону. Ты можешь быть героем. Миру нужен герой, Линкольн.

Я наклоняюсь и целую ее губы, мягко произнося в них:

— Никому не нужен такой герой, как я, Молли. Дорога в ад всегда вымощена благими намерениями.

— Каждому нужен герой, Линкольн, и если ты единственный, тогда ты не можешь сказать «нет». — Ее слова звучат очень мягко. Ее нежность просачивается в мою неестественно уродливую ладонь, когда она прижимается к ней своей щекой. — Миру нужен защитник, который сможет постоять за него.

— Я не хочу больше об этом говорить, — говорю я, прикусывая ее губу и снова целуя. — Хочу отвести тебя в постель и трахнуть.

— Нам нужен кто-то, кто будет бороться с несправедливостью, — говорит она, прижимая ладонь к моей груди. Это легкое тепло от ее прикосновения чертовски возбуждает меня.

— Борьбой я и занимаюсь, девчонка с пушкой. Но только по веским причинам. Я буду бороться с тобой сейчас, если ты скажешь «нет» вот этому. — Она смеется, когда я беру ее руку и опускаю вниз к своим брюкам. Она хватается за мою выпуклость, и я не могу скрыть ухмылку. — Просто продолжай трогать меня.

— Нам нужен кто-то, кто будет твердо стоять перед лицом несчастья.

— Если хочешь, мы можем сделать это стоя. — Я хватаю ее за попку, поднимаю и прижимаю спиной к стене. — Я хорош в сексе у стены.

— Кто-то, кто верит в ценность хороших поступков, Линкольн.

— Ты слышишь меня, девчонка с пушкой?

— Нет, — смеется она. — Я просто говорю, что мы могли бы использовать то, что они сделали с тобой в прошлом, и превратить это во что-то хорошее.

— Ну, сначала давай трахнемся. Мы можем обсудить все это позже. — Я жадно целую ее. Ласкаю ее грудь, отбрасывая желто-оранжевое сияние на футболке, которую она украла у меня этим утром. — Сними ее, — говорю я. — У меня руки заняты.

Молли отстраняется, ее грудь приподнимается, когда она снимает свою футболку. Я хватаю одну грудь так сильно, что Молли вскрикивает. Сдерживающая интоксикация затмевает страсть, когда я понимаю, что сделал ей больно этим жестом.

— Прости, — шепчу я.

— Мне нравится, Линкольн, — шепчет она в ответ. — Мне нравится, когда немного грубо.

— Мне становится плохо, если я причиняю тебе физическую боль, Молли. Так что я не могу слишком увлекаться.

— Ты не знаешь, что делает мне больно. А я знаю. Так что тебе стоит заняться переподготовкой, Супер Альфа.

— Никаких глупых прозвищ, — рычу я.

— Ты называешь меня девчонкой с пушкой. Так что я тоже могу тебя как-то называть.

— Да, потому что твое прозвище чертовски милое и напоминает мне о том дне на дороге. А Супер Альфа звучит глупо.

— Да, это глупо. Учитывая то, что альфа здесь не ты, а я.

— Черт, женщина.

Она смеется и целует меня в шею, шепча мне на ухо:

— Покажи мне, какой ты альфа, Линкольн. Управляй мной. Трахни меня жестко. Кусай мои соски. Толкай в меня свой член, пока я не начну кричать. Обещаю тебе, ни один из этих вскриков не будет от боли.

Господь милосердный. Я сильнее прижимаю ее к стене. Похоже, у Молли Мастерс мания величия. Она может считать меня супергероем, способным справиться с коррупцией и совершающим добрые поступки. И, возможно, я не тот герой, которым она меня считает, но Супер Любовником я могу быть.

— Покажи мне, Альфа, — стонет она, качая своими бедрами вперед и назад по моему члену, пытаясь свести меня с ума. — Покажи мне разницу между болью и удовольствием.

— Будь аккуратней со своими желаниями, детектив, потому что они могут сбыться.

Она вскрикивает, когда я подхватываю ее на руки и несу к лестнице, опуская на середине пролета.

— Расстегивай, — приказываю я, указывая на ее брюки.

Она подчиняется, и я беру ее джинсы за край и тяну до тех пор, пока не снимаю их.

— Давай поднимемся наверх, — говорит она.

— Давай сделаем это здесь, — возражаю я. Расстегиваю пуговицу и тяну молнию моих штанов вниз, затем стягиваю ткань, и мой член высвобождается.

— Нет, — вскрикивает она. Она пытается развернуться и поползти вверх по лестнице, но я переворачиваю ее на спину и прижимаю ее руки к ступени у нее за головой.

— Ты достаточно Альфа, чтобы удержать меня?

— Я заставлю тебя заплатить за это, — заявляю я.

Она снова вскрикивает и пытается вырваться, когда я тянусь к ее груди. Но я хватаю ее за лодыжку, и она слетает с катушек.

— Я боюсь щекотки!

— Тогда сиди смирно, девчонка с пушкой.

Она останавливается или, по крайней мере, пытается. Легкие смешки все еще вырываются из ее рта. Я был с ней груб, но она посылает мне правильные сигналы. Я просто должен научиться лучше ее понимать. Узнать ее получше. Научить ее тому, что люблю я, и позволить ей показать мне ее реакцию.

Я раздвигаю ее ноги на ступенях и лижу ее киску. Она втягивает воздух и задерживает дыхание, в то время как мой язык касается ее складочек.

— О, — стонет она. — Боже мой.

Я еще раз провожу своим языком, а затем захватываю ее нежную кожу между своих зубов и кусаю. Молли подпрыгивает, взвизгнув, и в то же мгновение я чувствую тошноту и моментально останавливаюсь.

Рука на моем плече успокаивает меня.

— Все в порядке, Линкольн. Мне нравится. Постарайся не путать мои сигналы.

— Я никогда снова не причиню тебе боль, Молли. Никогда. Обещаю. И если тебе нужен герой, я буду твоим героем. Ты принадлежишь мне. Ты моя Омега, и мне это нравится. Я никогда ни на что не променяю то, что у нас есть.

— Тогда возьми меня так, как ты этого хочешь, Альфа, потому что мы начинаем сейчас. Это наше начало. Сегодня. Прямо здесь, на моей лестнице. Я хочу, чтобы ты трахал меня, пока тебе не станет плохо, а потом делал это снова и снова, пока тебе не перестанет становиться плохо. Чтобы в следующий раз тебе не пришлось волноваться о моем пределе.

Господи. Молли Мастерс — моя ожившая фантазия.

— Вызов принят.

Его губы сводят меня с ума, но этого недостаточно.

Я даже не знаю, что делать, кроме как дать ему понять, что хочу большего. Поэтому я скольжу своими пальцами сквозь его непослушные волосы и хватаюсь за них.

— Лижи меня, — прошу я, глядя в его горящие глаза. — Я буду умолять тебя, если захочешь. Только, пожалуйста, не останавливайся.

— М-м-м, — шепчет он возле моего соска. — Люблю, когда меня умоляют. Но давай сделаем нашу игру еще интересней.

Затем он опускается вниз к моей киске и всасывает клитор.

— Боже, — шепчу я. — Я согласна на любые твои идеи.

Он смеется рядом с моей киской, и это заставляет мою спину выгнуться, а соски затвердеть. Его язык — настоящее волшебство, поэтому, когда он отстраняется, я стараюсь сделать все, чтобы он продолжил.

— Полегче. — Его слова вибрируют рядом с моим клитором, и это сводит меня с ума. — Давай немного развлечемся.

— Меня вполне устраивает веселье такого рода, — хнычу я. — Не останавливайся.

— Но ведь играть — это здорово, девчонка с пушкой. И эта игра особенная. Она называется «боль и удовольствие». Я могу делать все, что захочу. Ты можешь говорить мне продолжать или остановиться и попробовать что-то другое. Но ты не должна стесняться, Молли. Ты просто должна мне доверять, открыть себя для чего-то нового и быть честной. Это единственное, что имеет значение.

Мое сердце начинает учащенно биться. Я никогда не была смелой в постели, но у меня есть желание попробовать. Сделать это ради общего блага, как говорится.

— Я — твоя пленница, — говорю я. Линкольн хмурит брови, и этот легкий рык, который он издает, заставляет меня дрожать от нетерпения. — Я — твоя узница, Линкольн. И я готова.

Он долго смотрит на меня, его взгляд прикован к моим глазам, и маленькие крупинки янтаря ярко сияют в его глазах.

— Хорошо, — говорит он. Кладет свои ладони на мои чувствительные участки кожи, которые формируют впадинки под коленями, и запрокидывает мои ноги, широко раздвигая их. Я ожидаю, что он продолжит лизать и посасывать мою киску, но он опускается ниже, и его язык скользит по небольшому отверстию моей попки.

Я напрягаюсь и резко втягиваю воздух.

— Боль или удовольствие? — спрашивает он, отрываясь от процесса.

— Удовольствие, но…

— Будь терпелива, — приказывает он, перебивая меня. — Не ожидай ничего и не пытайся забегать вперед. Хорошо?

Я киваю и шепчу:

— Хорошо.

Как только слова слетают с моих губ, его пальцы проникают внутрь. На нем нет его перчаток, и, несмотря на то, что кожа перчаток была самым мягким из всего, что я когда-либо ощущала, прикосновения его пальцев еще мягче. Он делает ласковое движение, лижет и посасывает, пробуждая желание у меня между ног и сводя меня с ума.

Я вижу его спокойствие, сосредоточенное внимание и нежность, в то время как он исследует глубины моей сексуальности, и мне хочется быть терпеливой.

Он скользит пальцами вверх, чтобы почувствовать влажность моих складочек и перенести ее к тому месту, где его язык ласкает меня. Медленно он массирует мое влажное желание вокруг моей попки.

— Боль или удовольствие? — спрашивает он, и, ощущая тепло от его слов, я прикрываю глаза.

— Удовольствие, — шепчу я.

Прежде чем я успеваю договорить, он уже исследует новую территорию. Толкается пальцами в напряженные мышцы моей попки, и я начинаю извиваться, испытав шок.

— Боль, — говорю я.

Он молча двигает пальцами, языком делает еще одно движение по моему клитору, прежде чем отпускает мои ноги и начинается взбираться вверх по лестнице, в то же время прокладывая дорожку из поцелуев вдоль живота. Он останавливается, чтобы пососать мой левый сосок, сжимая правую грудь так сильно, что я задыхаюсь. Но я говорю:

— Удовольствие.

— Хорошая девочка, — довольно произносит он. — Давай закончим наверху, — и затем подхватывает меня на руки и несет наверх. Я собираюсь сказать ему, в какую сторону повернуть наверху, но затем вспоминаю, что он уже был здесь. Он точно знает, куда меня нести. Налево и затем в спальню, где он локтем включает свет, когда мы переходим через порог. Линкольн кладет меня на кровать, все покрывала смяты, потому что я даже не могу вспомнить, когда в последний раз заправляла постель.

Его штаны едва держатся на бедрах, а член, длинный и твердый, вырывается наружу через открытую молнию. Я не могу перестать пялиться. Он огромный. Мы занимались сексом дважды, но я ни разу не видела его при свете.

— Ты хочешь засунуть его…

— Спокойно, девочка, — говорит он, опускаясь на кровать, нависая надо мной. — Я же просил тебя не забегать вперед. Я знаю, что делаю.

Он смотрит на меня, затем обхватывает мое лицо ладонями и целует меня в губы. Это нежный поцелуй. Без языка или чего-то еще, поэтому я открываю рот ему навстречу.

— Такая нетерпеливая.

— Такой грубый, — смеюсь я.

— Ш-ш-ш, — говорит он, делая мне замечание. — Перевернись на живот.

Вот черт.

— Боль или удовольствие? — спрашивает он.

— Ты еще ничего не сделал.

— Тогда почему ты так напряжена?

Я делаю глубокий вдох и переворачиваюсь кверху задом. Он шлепает по нему. Сильно. Я вскрикиваю и делаю попытку сесть. Но он крепко прижимает свою ладонь к той части, которую шлепнул, на этот раз мягко и нежно.

— Боль или удовольствие? — спрашивает он, снимая жжение своей рукой.

— Эм… — Я не уверена. Он действительно сделал мне больно. И я абсолютно уверена, что на моей попе сейчас красуется ярко-красный отпечаток его ладони. Но нежные прикосновения после этого превращают боль в восхитительное чувство. — Удовольствие, — наконец отвечаю я.

— М-м-м. — Наклоняясь, он мурлычет в мое ухо и садится верхом на мои голени. Я ощущаю, какой он тяжелый, когда он прижимается к моим ногам. — Правильный ответ.

Мое сердце начинает биться чаще от предвкушения, но я чрезвычайно горжусь тем, что угождаю ему. Я начинаю расслабляться, когда он снова с резким ударом опускает ладонь на мою попку.

— Ай, — выкрикиваю я, извиваясь. И когда оглядываюсь через плечо, вижу, что он сгибается пополам, приложив руку к крепким мускулам своего пресса. — Линкольн, все хорошо?

— Я в порядке, — отвечает он через несколько секунд после того, как отступает интоксикация. — Сдерживающая интоксикация. Если я сделал тебе больно, то поверь мне, я это знаю. Прости меня.

— Мы проверяем наши пределы, так ведь? И, на самом деле, мне было не так больно, Линкольн. Я просто неправильно отреагировала. Мне нравятся твои нежные прикосновения после шлепков.

Он делает глубокий вдох, прищуривается, а затем пристально смотрит на меня.

— Урок усвоен.

— Нет, — говорю я, разворачиваясь и садясь, чтобы лучше его видеть. — Я не этого хотела. Как можно делать это так, чтобы избежать интоксикации?

— Мы можем поработать над этим в следующий раз, Молли.

— Но…

— Ш-ш-ш, — произносит он, Альфа снова возвращается. — Я принял решение. Этого достаточно, — ухмыляется он и подмигивает. — У меня есть еще кое-что, не переживай. Ложись на кровать лицом вниз. — Я подчиняюсь, готовая вернуться к развлечениям. Ненавижу, когда ему становится плохо. Надеюсь, скоро мы преодолеем пределы. — Раздвинь ноги.

Черт возьми. Никогда не думала, что признаюсь себе в этом, но мне нравится вся эта альфа-фигня. И в качестве доказательства, влажность распространяется у меня между ног, когда я раздвигаю их шире. Коленом он прижимается к моей киске, и я чувствую большой палец возле моей попки, а остальные его пальцы растопырены на ягодице. Я стараюсь держаться спокойно. Не хочу, чтобы ему снова стало плохо. У меня никогда не было анального секса, но я слышала, что это одновременно боль и удовольствие, и это заставляет меня нервничать.

— Расслабься, — говорит он, растягивая слово. Испытывая мои пределы, когда толкает свой большой палец еще глубже в меня. — Больно не будет. Возможно, каждый так говорит девушке, когда впервые хочет воспользоваться ее попкой, но у меня нет выбора, и мне придется сделать так, чтобы тебе понравилось.

Каково это будет, ощутить такой огромный член у себя там? Я напрягаюсь от одной только мысли об этом.

— Молли, — рычит он, — я сказал, чтобы ты расслабилась. Я стараюсь сделать так, чтобы тебе было хорошо, а ты упускаешь такую возможность.

— Я знаю. Прости. Я буду стараться лучше. — Я закрываю глаза и расслабляю плечи, вытягиваю руки вперед и засовываю их под подушку, как делаю, когда ложусь спать.

Он начинает снова, собирая больше влаги у меня между ног и распределяя ее по моей попке. Кончик его большого пальца проскальзывает внутрь и останавливается, но в этот раз, когда легкий шок от боли начинает нарастать, я стараюсь расслабиться еще больше, и он отступает.

— Я люблю тебя, — говорит Линкольн позади меня. — И спасибо. — Он смеется. — Потому что я не хочу испытывать интоксикацию каждый раз, как захочу трахнуть тебя в задницу.

Я слегка смеюсь.

— Продолжай. — И, честно говоря, я рада, что он смелый любовник.

Он толкается немного сильнее, и снова я испытываю легкий шок, но он тут же проходит, когда я заставляю себя успокоиться и открыться новому. — Дотянись и достань смазку из своего ящика, Молли.

— Откуда ты знаешь, что у меня в ящике есть смазка? — Я смотрю через плечо на его лицо, и он бросает на меня пронзительный взгляд.

— Я обшарил этот дом вдоль и поперек. Несколько раз. Ты же понимаешь, что здесь все еще есть камеры?

— Мы сейчас записываем домашнее порно?

— Мы не будем их выключать, — говорит он так, будто это решение не подлежит обсуждению. Я не сомневаюсь, что если закачу истерику, то камеры будут выключены. Но… это заводит меня. Усиливает мое желание и пробуждает во мне еще большее желание позволить ему продолжить. — Позже я посмотрю запись. И буду дрочить на нее прямо перед тобой.

Ну, тогда ладно.

— А теперь достань гребаную смазку.

Я дотягиваюсь до верхнего ящика прикроватной тумбочки и шарю в нем, пока не нащупываю тюбик.

— Хорошо, — говорит он. — А теперь открой крышку и выдави смазку себе на задницу, пока я буду смотреть.

Вау. Может быть, я сумасшедшая или просто увлечена этой необычной прелюдией, но я умираю от желания — хочу, чтобы он трахнул меня в попку прямо сейчас.

— Блядь, да, — стонет он, когда я делаю, как мне было велено. — Брось на пол. — И снова я подчиняюсь.

Затем он меняет положение так, что его член теперь прижимается к его большому пальцу. Он убирает палец и помещает кончик своего члена у моего входа. Я глотаю воздух, но сразу останавливаю себя, не желая причинять ему боль. Я не хочу, чтобы он почувствовал себя плохо в тот момент, когда старается сделать процесс как можно приятнее. Боже, я вообще никогда не хочу причинять ему боль.

Он толкается немного глубже, и в этот раз я ничего не могу поделать. Я снова извиваюсь, но когда вижу, как с ним происходит то же самое — когда моя боль превращается в его боль — я делаю очень глубокий вдох.

— Хорошая девочка, — хвалит он меня, восстановившись через несколько секунд. — Давай попробуем снова. Главное оставайся спокойной и расслабься, Молли. Обещаю, я доведу тебя до экстаза, если ты доверишься мне.

Он входит в меня глубже, и я втягиваю воздух сквозь зубы, но в этот раз стараюсь не реагировать слишком резко. Еще один толчок, и в какой-то момент я, кажется, готова закричать и попросить его остановиться, но затем он двигается вперед легче, и боль превращается в:

— Удовольствие, — шепчу я.

Он смеется позади меня, но дышит тяжело, и я понимаю, что он все еще пытается справиться с последствиями моей прошлой реакции.

— Сложная часть позади. Дальше только удовольствие.

Линкольн прижимается грудью к моей спине, ложась на меня сверху, прижимая меня к кровати всем своим весом таким образом, что я ощущаю спокойствие и давление одновременно. Начинаются легкие раскачивания. Сначала медленно. Он долго выходит из меня, и я боюсь, что он может выскользнуть и нам придется проходить все болезненное начало снова. Но он точно знает, что делает, и проникает обратно вглубь, прежде чем это случится.

Я начинаю тяжело дышать, наслаждаясь новыми ощущениями. Всем тем удовольствием, которое он мне дарит. После этих тяжелых лет все удовольствие теперь мое. Все плохие времена стираются в то мгновение, когда мы воссоединяемся на этой постели.

— Встань на колени, Молли.

Я поднимаюсь сначала на руках и затем поднимаю свой зад. Его тело следует за моими движениями, и он оборачивает руки вокруг моего живота и груди, заставляя меня прижиматься к его груди так, будто я принадлежу ему. Я приподнимаюсь еще немного, упираясь руками в изголовье кровати, когда он снова продолжает трахать меня. Но затем он дергает меня за волосы, оттягивая мою голову назад, к его плечу, пока я не упираюсь взглядом в потолок.

Он сдвигает руку вверх, и мягкий желто-оранжевый свет отражается от его ладони. Он сочится, как и тепло, которое излучают его ладони, и окутывает меня сиянием страсти. Сильная вибрация проносится по моему телу, и Линкольн поворачивает голову, чтобы прикусить мочку моего уха, и шепчет:

— Ш-ш-ш. Это всего лишь я вхожу в тебя другим способом, Молли. Это просто я изучаю тебя. Мы соединены болью и удовольствием. Каждый нерв на твоем теле — энергия, которую я могу поймать и испытать вместе с тобой.

— Мне это нравится, — задыхаюсь я. Моя голова запрокинута назад так сильно, что я не могу ровно дышать, но это заводит меня. Он все контролирует. Я отдала себя ему. Он обладает мной, моим телом и душой.

— Теперь, девчонка с пушкой, мы должны трахаться, как бог и богиня. Как принц и принцесса. Как герой и злодей.

— Сделай это, Альфа, пожалуйста, — умоляю я. — Возьми меня.

И он делает это.

Он трахает меня сзади именно так. Пальцами скользит к моей киске и начинает двигаться там, в то время как вторую ладонь оставляет на моей шее. Его тепло, свет, его сила проникают в меня, сбивают с ног и затем возвращают обратно.

Мы кончаем вместе как бог и богиня. Как принц и принцесса. Как герой и злодей. Мы испытываем блаженство, каким оно и должно быть, пока он не толкает меня на кровать вниз лицом и не кончает мне на спину. Когда его горячая сперма вытекает до последней капли, он обрушивается на меня. Машинально тянется ко мне и сгребает меня в свои объятия, как будто я какое-то сокровище.

— Ты — мое начало, — говорю я.

— А ты — мой конец, Молли. С тобой все заканчивается.

— С нами, — поправляю я его.

— С нами, — повторяет он.

— Ты спас меня, Альфа.

— Нет, — говорит он, целуя меня в шею и прикусывая мочку моего уха. — Я никого не спасал. Ты сама себя спасла. Никогда не забывай об этом. Ты — супергерой, обладающий всей силой, а я — ничто без тебя.

Я наблюдаю, как она спит. Слежу за тем, как поднимается и опускается ее грудь, и ощущаю ее жизненную силу в своих руках, крепко прижимая к себе. Это завершенность. Целостность. Это вздох облегчения и расслабление, которые я не могу описать, потому что я никогда не ощущал такого прежде.

После того, как мы взорвали Школу Одаренных, Томас оставил нас с Кейсом на обочине. Он пошел своей дорогой, а мы своей. Было опасно вновь показываться в Кафедрал Сити всем вместе. Но, образно говоря, Томас не был… частью системы. Он был частью Одаренных с рождения. У него не было семьи, в отличие от нас с Кейсом.

Мы больше его не видели. Мы общались с ним посредством электронной почты и телефона, и на этом все. Нас с Кейсом подобрал у обочины дальнобойщик. И когда вернулись в город, мы все рассказали его родителям, властям же мы предоставили другую версию. Мы выдумали историю, которая выглядела чудовищно и душераздирающе. Мы и в самом деле пережили все эти страдания, так что это не было ложью.

Но все, что мы сделали с тех пор, было ложью.

Рано или поздно Молли узнает. Она немного знает о проекте, например, кто она для меня и кто я для нее, но не имеет представления о причинах. Именно это прячем Кейс, Томас и я. Причины.

Странно, она ведь такая проницательная. Все эти ее фантазии о супергероях очень милые. Но она даже не представляет, насколько близка к правде. Только это не та правда, которую она представляет в своих фантазиях о супергероях, справедливости и правопорядке.

Я смотрю на ее обнаженное тело. В комнате не жарко, отопление не включено, но я генерирую огромное количество тепла через свои руки. Ее идеальная грудь купается в их янтарно-желтом сиянии, и она слегка потеет от моих прикосновений. Я наклоняюсь и целую ее макушку, внезапно ощущая себя собственником. Она должна поехать домой со мной. Не могу представить, что со мной будет, если я не буду знать, где она находится каждую минуту каждого гребаного дня.

Тебе стоит стыдиться этого, Линкольн.

Я знаю, что должен, но мне не стыдно. Я хочу этого, я всегда ее желал. Одаренные хорошо поработали надо мной. Я влюбился в нее. Я влюбился в ее добрые карие глаза, смотрящие на меня снизу-вверх, когда ей было пять. Как раз тогда, когда они начали превращать ее в мою убийцу.

Прежде чем Кейс и я появились, эксперимент Альфа уже продвинулся достаточно далеко. Десятилетия исследований и развития. Десятилетия провалов и успехов. Но никто из них до Молли не завладевал сердцем Альфы.

Кейс ненавидел свою Омегу. Томас убил всех своих — эта хрень с интоксикацией никогда не срабатывала с ним. Это и сделало его нашим лидером. Томас был абсолютным провалом Одаренных, и, если бы он не был так важен для проекта, они убили бы его еще до того, как ему исполнилось десять. Интоксикация, которая удерживала Кейса и меня от того, чтобы причинить вред Омегам, не имела никакого воздействия на Томаса. По крайней мере, не такое, которое имело бы значение. Он мог убивать без разбора, и ему для этого даже не нужно было личного присутствия. Он оказался первой жертвой Проекта Супер-Альфа, и его биологические модификации оказались весьма значимыми.

Они заблокировали большинство его эмоциональных реакций, например, способность сопереживать или вообще весь этот его мне-на-все-насрать ген. Я так это называю.

Если бы он следовал плану и делал инъекции регулярно все эти годы, как Кейс и я, тогда бы он был не способен убить меня. Он мог бы запустить процесс настолько далеко, насколько захотел бы. Но кто знает, делал ли он это? Мы не виделись с ним. Для нас он был лишь голосом в телефоне и текстом в электронных сообщениях.

Но мы с Кейсом решили, что если не сможем доверять ему, тогда нам придется сдаться. Нам нужен Томас, чтобы завершить наш план мести. Поэтому мы решили рискнуть.

Кейс и я были менее исключительными примерами программы Одаренных. Мы подверглись тем же модификациям, но на более контролируемом уровне. Томас не настолько заботливый, и я не представляю, как он отреагирует, если я приведу Молли домой.

Но она, определенно, отправится домой со мной.

Она ворочается, как будто во сне может почувствовать, что ее жизнь меняется. Я снова целую ее в голову. В этот раз Томас не заберет ее у меня. Я этого не допущу.

— Почему ты не спишь? — спрашивает она, поворачиваясь ко мне лицом.

— Мои руки светятся. Это меня отвлекает.

— Тогда надень свои перчатки и засыпай.

— Нет, — говорю я, целуя ее в губы. — Ты сказала, что тебе нравится чувствовать мои прикосновения, а я хочу дать тебе все, что ты хочешь.

Она улыбается, ее глаза все еще закрыты.

— М-м-м. Я люблю тебя, — сонно шепчет она.

Придержи эту мысль, думаю я про себя. Придержи эту мысль, девчонка с пушкой. Потому что скоро я превращусь в длительную череду разочарований. И, несмотря на то, что я люблю ее больше, чем самого себя, у меня все еще остается работа, которую я должен завершить.

Она вновь окунается в мир своих снов, где все идеально.

Я хочу быть с ней там. В нем она и должна существовать.

Но я должен завершить работу. Так по чуть-чуть, сантиметр за сантиметром, я отпускаю ее. И час спустя, когда она, наконец-то, переворачивается на живот, и мы разрываем наш контакт, я спускаю свои ноги с края кровати и одеваюсь.

Когда заканчиваю, я спускаюсь по лестнице и нахожу свои перчатки на кухонном столе, где их и оставил. Я натягиваю их, пряча сияние и чувствуя облегчение. Я не хотел показывать Молли свои руки, но это был акт доверия. Это помогло ей поверить в меня.

Мне это было необходимо. Этой ночью мне было необходимо, чтобы она мне поверила. Я вытаскиваю пистолет, который засунул под диван в гостиной Молли и который соединяется с магнитными пластинами в моих руках, испуская звук, информирующий меня о том, что Шейла подключена. Я сую его за пояс моих джинсов, испытывая облегчение от того, что она появляется. Я не так часто это использую. Нет необходимости. У меня свой способ убивать людей. Но я рад, что у меня есть пистолет, и я рад, что Шейла рядом.

Шейла хочет, чтобы я покончил с этим сумасшествием. Она думает, что Молли может спасти меня. Но она все неверно понимает. Сейчас самое время активизироваться, и я явно не тот, кто спасется.

Я выхожу через парадную дверь и, переходя через дорогу, нажимаю на кнопку сигнализации своего автомобиля. Когда оказываюсь внутри, компьютер оживает и Шейла произносит:

— Приступаем к выполнению задания. — Ее голос как будто дрожит.

Неужели это можно принимать, как человеческую эмоцию? Усталость?

Машина заводится, и тут появляется она, получая контроль над управлением автомобилем. Мы направляемся на другой конец города, где человек должен получить телефонный звонок на свой мобильный. Нам осталось всего несколько, так что дело идет к концу.

Шейла больше не хочет мне помогать, но мне плевать. Она может прекратить, если хочет, но меня это не остановит.

— Нам лучше ехать в ту сторону, — говорит она через звуковую систему автомобиля.

— И ты права, — отвечаю я. Затем беру контроль над управлением в свои руки и направляюсь к дому Аттикуса Монтгомери, чтобы понаблюдать за заключительным актом прямо из первых рядов.

— О, Боже, — бормочу я, мои глаза отказываются открываться.

— Не отвечай, — ворчит Линкольн мне в шею. — Там плохие новости.

Но я должна ответить. По мелодии звонка я понимаю, что это из участка. Потянувшись через кровать, я нахожу свой мобильный в заднем кармане джинсов, нажимаю на кнопку ответа и сонным голосом произношу «Да».

— Какого черта, Мастерс! — орет шеф. Настолько громко, что мне приходится отодвинуть телефон подальше от уха. — Немедленно тащи свою задницу в участок. У нас тут преступления уже из ушей посыпались.

Бип, бип, бип.

Я бросаю телефон на пол, и он отскакивает от моего розового синельного коврика.

— Кто это был? — спрашивает Линкольн.

— Можно подумать ты не слышал, — усмехаюсь я. — По крайней мере, это не труп, уже хорошо. Мне нужно ехать на работу.

— Не сейчас, — говорит он, сжимая мою грудь обеими руками.

— Когда ты успел надеть перчатки?

— Что? — спрашивает он, кусая меня за шею.

— Ты засыпал без них.

— Свет отвлекает меня, Молли. Я снял их только для тебя.

— О, — говорю я, чувствуя, как его твердый член прижимается к моей спине. — Ты такой милый.

— Все так говорят, — говорит он, скользя пальцами мне между ног.

Но я ускользаю от него и свешиваю ноги с края кровати.

— Можешь побыть здесь какое-то время, если хочешь. Меня не будет весь день, но если ты хочешь еще поспать…

— Поспать, — смеясь, говорит он. — Я трахну тебя в душе прямо сейчас. Два зайца, Молли. Предпочитаю убивать двух зайцев одним выстрелом.

— Это отвратительно.

— Да, так обо мне тоже говорят. Милый и отвратительный сочетаются так же, как Альфа и Омега.

Я мягко произношу «Уф-ф», встаю и направляюсь в ванную.

Линкольн следует за мной, ворча насчет времени.

— Сейчас только половина пятого утра.

— У преступников нет рабочего графика, Линкольн. А значит, и у полицейских тоже.

— Тогда хрен с ними. — Он хватает меня за плечи, проскальзывает в ванную вперед меня и включает воду. — Они все могут подождать, пока мы не будем в порядке и полностью готовы начать этот день. Мертвецам уже все равно.

— Ты невыносим.

— Это тебе во мне и нравится, — говорит он, подмигивая мне. Мой взгляд опускается на его член, когда он берет его в свою ладонь и начинает ласкать, давая мне понять, что я не покину этот дом, пока не буду оттрахана. — А теперь хватит болтать, тащи свою голую попку в душ, чтобы я мог помыть твои волосы.

Помыть мои волосы. Он вызывает во мне трепет самыми неожиданными способами.

Я пробую воду кончиками пальцев, но она уже горячая, так что я захожу в душ, и он следует за мной, теперь двигая своей рукой еще интенсивней. Я так сильно хочу взять его в рот. Хочу, чтобы он кончил мне прямо в горло.

Он щелкает языком, глядя на меня, как будто читает мои мысли, а затем берет шампунь, присаживается на скамейку и указывает мне на плиточный пол.

— На колени, девчонка с пушкой.

— Парень на байке, — говорю я. — Может, это будет твоим супергеройским именем?

— Альфа, — рычит он в ответ. — Если ты хочешь сделать из меня своего героя, тогда мое имя будет Альфа. Все, что я делаю, возвращает меня к Альфе.

— Мне не нравится, как это звучит, — говорю я, мочу голову и тело под струей горячей воды и опускаюсь на колени между его ног. Но мой протест звучит нерешительно, потому что я не могу оторвать взгляда от его твердого, как камень, члена. Линкольн выдавливает немного шампуня мне на голову и начинает массировать ее пальцами.

Она смотрит на меня снизу-вверх со своей покорной позиции на полу, мой член указывает прямо на ее рот, и я бы никогда не мог подумать, что когда-нибудь увижу свою Омегу такой готовой и возбужденной. Мои пальцы нежно двигаются в ее волосах, шампунь пахнет цветами и чем-то сладким. Пузырьки вспениваются и покрывают кожу ее головы.

— Возьми меня в рот, Молли.

Она открывает рот, и я мельком вижу ее розовый язычок. Он такого же цвета, как и ее киска, которую вчера ночью освещало сияние моих рук. Молли наклоняется вперед нетерпеливо, но не торопясь, а затем ее губы обхватывают мой ствол, и она начинает сосать. Ее глаза прикованы ко мне. Вода из душевой лейки бьет ей в затылок, брызгая каплями воды на ее лицо. Я наблюдаю, как эти капли стекают по ее лицу будто слезы, и на мгновение ощущаю сожаление.

Этот день может закончиться нехорошо, но начнется он, определенно, идеально.

Я продолжаю массировать ее голову, в то время как она раскачивается вперед и назад. Ее язык ласкает мой ствол, и я позволяю себе мгновение удовольствия. На этот раз никакой боли. Только удовольствие. Но вдруг мое желание переполняет меня, и я хочу, чтобы она взяла меня глубже в свой рот.

Она издает характерный звук, когда я достаю до задней части ее горла, но Молли продолжает.

Блядь.

Я убираю одну руку с ее головы, опускаю ее вниз, беру свои яйца и подтягиваю их к ее подбородку. Она давится, но я теряюсь в ней. Я окунаюсь с головой в то, кем и чем она является, что она для меня значит и что мы создаем вместе.

— Молли, — говорю я. — Да, детка.

Она сглатывает, ее горло сжимается вокруг моего члена, и я откидываю голову назад на стену, выложенную плиткой.

— М-м-м, — стонет она.

Я хочу продлить удовольствие, на самом деле, хочу. Но похер. Теперь я хочу ее киску. Мне нужна ее киска, пока этот день не начнет напоминать мне о том, что я не проживаю свою жизнь впустую. Что я не отдаю ее какой-то корпорации и не трачу ее на месть и убийство.

— Глубже, — стону я. — Еще чуть-чуть.

Она практически погружается в меня, головка моего члена ударяется в ее нёбо. Она мурлычет, глотая мою толстую твердую длину, и все заканчивается.

Я наполняю ее рот своей спермой. Она течет по ее губам, и когда я думаю, что сейчас она отстранится и скажет, что это все, она всасывает меня сильнее, ее взгляд прикован ко мне. Все ее мысли прикованы ко мне.

Затем она глотает. Снова и снова, все до последней капли.

Я отстраняюсь, вода стекает по моему лицу, смывая за собой его сперму вниз по моему подбородку, смешиваясь с белыми мыльными пузырями с моих волос. Я вся покрыта шампунем и испытываю дикую страсть.

— Еще, — говорю я. — Я так сильно хочу почувствовать тебя внутри себя, Линкольн.

Он рычит, встает и поднимает меня на ноги.

— Твое желание… — отвечает он, но не заканчивает предложение. Потому как подходит, подхватывает меня за попку и поднимает, притягивая мою пульсирующую киску к своему стальному прессу.

— О, Боже, — стону я. — Я больше не могу терпеть.

Я сжимаю его бедра своими коленями, и он поднимает меня еще немного, кончик его члена трется о мой клитор. Он уже снова твердый.

Никогда прежде в своей жизни я не ощущала себя настолько желанной, никогда не чувствовала себя такой наполненной и никогда не испытывала таких мучений от желания быть грубо и жестко оттраханной.

Он шлепает меня по попке, и звук эхом отражается от стен ванной комнаты. Я издаю тихий вопль, но не чувствую, чтобы он ощущал дискомфорт от моего эмоционального всплеска, а это значит, что он понимает мое удовольствие, и теперь у меня больше возможности принимать его боль.

Он тянется и сжимает мой сосок, но на нем все еще его перчатки.

— Сними их, — говорю я.

И это не просьба. Это требование. Я жду, чтобы увидеть, какой будет его реакция. И на мгновение на его лице появляется удивление, пока он обдумывает мой переход от повиновения.

Но затем передвигает меня и подносит свой палец к моему рту.

— Кусай, — говорит он.

Я сжимаю кожу между зубами и нахожу кончик, за который укусить, тогда он тянет свою руку, немного стягивая перчатку. Он делает это снова и снова, пока все его пальцы не освобождаются. Я выплевываю перчатку, и его пальцы оказываются у меня во рту, надавливая на язык. Я обхватываю их губами, и он начинает двигать ими вперед и назад. Мой язык скользит вдоль его пальцев, как будто они — продолжение его члена. Я чувствую, как его член твердеет рядом с моей киской, и я уже готова. Он достает свои пальцы и тянется, чтобы подхватить мою ягодицу. Черт, я опять хочу его в моей попке.

— Просто трахни меня, — стону я.

Он наклоняется вперед, прижимая меня к холодной твердой плитке, затем отклоняется, находит мой вход и толкается в него. Я сжимаю его плечи. Его мышцы такие выпуклые, плечи такие широкие и сильные. Он представляет собой огромную человеческую силу. Он весь будто из стали.

Это главное. Ощущать Линкольна внутри себя — главное для меня. Я подтягиваю колени выше и обхватываю его талию ногами, когда он вбивается в меня, двигаясь вперед и назад. Сначала медленно.

— Слишком медленно, — говорю я. — Трахай меня жестче. Пожалуйста, — умоляю я.

Он толкается в меня так быстро, что я хватаю воздух ртом, и когда смотрю вверх на его лицо, ожидаю, что он испытает боль вместе со мной. Но все, что я вижу, это желание.

Второй рукой он находит дырочку между моих ягодиц, как будто читает мои мысли, и входит туда пальцем. Я чувствую его с обеих сторон. Сначала его член, затем палец.

— Тебе нравится, когда жестко, Молли?

— Мне нравится это с тобой, Линкольн. Нравится любым способом, каким ты пожелаешь дать это мне.

— Если бы у меня была свободная рука, — говорит он, — я бы схватил тебя за волосы, одновременно играя с твоей попкой. Но у меня ее нет, так что тебе придется помочь мне с этим. — Он убирает свой палец и хватает мои волосы, одергивая мою голову назад. — Поиграй со своей попкой, Молли. Я хочу почувствовать твои пальцы рядом со своим членом.

Я тянусь вниз и делаю то, о чем он просит. Он стонет и сжимает в кулаке мои волосы, хватая их прямо у основания. Он берет меня. Мои глаза автоматически закрываются от напряжения. Я со стоном выкрикиваю его имя. Снова и снова.

— Линкольн, Линкольн…

— Альфа, — произносит он. — Я твой Альфа. Твое начало.

— А я конец, — говорю я, кончая, его член полностью погружен в меня. — Я конец той старой жизни, которую ты вел. Мы идеальны, — произношу я, когда он кончает в меня. — Идеальны. И так будет всегда.

— Всегда — это очень-очень долго, — говорю я, чувствуя себя полностью истощенным и удовлетворенным. Но, Боже, я хотел бы, чтобы это длилось вечно.

— Я знаю, — стонет она, ее ноги все еще обхватывают мою талию так, будто она не хочет меня отпускать.

Я крепко держу ее и разворачиваю нас так, чтобы подставить Молли под струю горячей воды и смыть шампунь. Она поднимает руки и играет со своими волосами, смывая остатки пены. Я отхожу назад, сажусь обратно на скамейку и, оставляя ее у себя на коленях, тянусь за кондиционером для волос. Выдавливаю его на ее голову и прижимаю Молли лицом к своему плечу. Ее мягкое дыхание щекочет мою шею, когда я втираю скользкий кондиционер в каждую прядку ее волос.

— Мне нравится заботиться о тебе. Хотел бы я быть рядом тогда.

Она не отвечает. Ведь это она сказала мне, что мы могли бы сделать это вместе. А сейчас Молли, возможно, думает обо всей той любви, которую она упустила.

— Но ничего уже не изменить. Значит, так все и должно было случиться.

— Сейчас я счастлива, — говорит она, ее глаза закрыты, тело расслабленно. Я беру мыло и начинаю намыливать ее спину. — Я рада, что все так закончилось.

Но это ненадолго. До того момента, как она узнает, что я сделал прошлой ночью.

Не беспокойся об этом, Линкольн. Живи одним моментом.

Я чувствую себя мудаком за то, что делаю ее счастливой, зная о том, что случится потом, но я ничего не могу с этим поделать. В конце концов, я тоже заслуживаю немного счастья. Не так ли?

— Я не хочу идти на работу, Линкольн, но придется.

— Я знаю, — говорю я, поднимаю ее с колен и ставлю на ноги. Я мою ее тело сверху донизу, замедляясь на ее груди, проводя по изгибам ее бедер, потягивая ее соски и целуя пенистые пузырьки, стекающие по ее животу. — Но сегодня я отвезу тебя на работу, Моллз.

— Моллз?

— А что?

— Меня так называл мой брат.

— Правда? — спрашиваю я.

Ну ты и гребаный придурок, Линкольн. Ты прошел через все это и облажался, сказав лишь одно слово.

— Ага, — произносит она, с каплей грусти в голосе. — Он погиб полгода назад. Я так скучаю по нему.

— Мне очень жаль, — говорю я. И мне действительно жаль. Мне жаль за очень многое.

— Это не твоя вина, — говорит она, заставляя себя улыбнуться сквозь печаль. — Он постоянно рисковал. Я умоляла его не быть глупцом. Особенно после того, что произошло с нашим отцом.

— Мне жаль, — повторяю я. — Давай поторопимся, нам пора одеваться. — Я не хочу слушать ни о ее брате, ни об отце. Не сейчас. Не после такого идеального утра. — Я поеду с тобой на твоей машине, а Шейла последует за нами на моей.

— Шейла управляет твоим автомобилем? — смеется Молли, так будто это абсурд.

— Шейла умеет гораздо больше, чем ты можешь себе представить.

— Что она такое? Я не понимаю. Я не думала, что технологии ушли так далеко, что могут создавать искусственный разум такого продвинутого уровня.

— Они и не ушли, — говорю я с усмешкой. — По крайней мере, для широкой аудитории. Но секретно… — Я задумываюсь, не взболтнул ли лишнего.

— Точно, — говорит Молли. — Наверняка происходит очень много всякого в исследованиях и разработках технологий, о которых люди не имеют понятия. Всякая военная и засекреченная фигня.

Я протягиваю руку и выключаю воду, беру полотенце с полки снаружи и начинаю ее вытирать.

— Ты даже не представляешь.

— Что ты будешь делать?

— С чем? — спрашиваю я, глядя на нее снизу-вверх, потому что вытираю ее ноги медленными движениями.

— Ты объяснил, чем ты занимаешься, — говорит она, выделяя слово. — Но не уточнял, что собираешься с этим делать. Все исследования и прочее, о которых ты говорил. Что ты собираешься с этим делать, Линкольн?

— Излечивать психические расстройства, забыла? — говорю я, улыбаясь ей.

— Правда? — Она выходит из душа и берет другое полотенце, чтобы обернуть им свои волосы. Я смотрю на ее задницу, пока вытираюсь сам, а затем иду следом за ней в спальню.

— Тебе же нравится эта идея, правда? Я просто хочу сделать тебя счастливой.

Она улыбается мне через плечо, не обращая внимания на то, что я имею в виду между строк.

— Супер умен, — смеется она. Боже, я обожаю ее смех. — Супер сексуален. — Она подмигивает мне, опуская взгляд на мое хозяйство. — И Супер Альфа. И я имею в виду больше, чем одно значение, Линкольн Уэйд.

— Я тоже, Молли. Я тоже.

Она либо игнорирует этот комментарий, либо воспринимает, как безобидный. В любом случае, это дает мне дополнительное время и позволяет прервать разговор и одеться, наблюдая, как она делает то же самое.

— Но ты соврал мне кое о чем.

— О чем же? — Мое сердцебиение ускоряется на мгновение, когда я иду на поиски своей перчатки в ванную.

— На вечеринке ты сказал мне, что заставил бы меня носить сексуальное белье каждую ночь, если бы я была твоей. И теперь я твоя, так ведь? Ну и где вся эта сексуальная хрень?

Господи. Какая же она милая. И не собирается так легко сдаваться.

— Я позабочусь об этом, Моллз. — Мне нравится это прозвище, и, в любом случае, мы уже вынули этого кота из мешка, так что я собираюсь использовать его.

— Я знаю. — Она застегивает свою блузку и просовывает ножки в эти чертовски милые старомодные ботинки, которые так любит носить. — Я доверяю тебе. Готов?

Я киваю и ощущаю укол вины и печали в сердце.

— Да, конечно. Поехали.

Мы выходим наружу и направляемся к ее машине, которая припаркована на подъездной дорожке. Я загружаю на телефоне приложение для Шейлы и пишу ей сообщение, чтобы она следовала за нами.

— Как это работает? — спрашивает Молли, протягивая мне свои ключи и указывая на мой телефон, когда я открываю для нее пассажирскую дверь. Мне нравится то, как она сразу понимает, что я хочу быть за рулем, и автоматически подходит к этой стороне.

— Она подключена повсюду. — Я жду, когда она усядется, и обхожу машину. Затем сажусь и завожу ее. — Пристегни ремень, Молли. — Указываю на ремень безопасности с ее стороны, но она занята тем, что рассматривает себя в зеркало.

— Ты слишком любишь командовать, — отвечает она, но натягивает ремень через плечо, продолжая смотреться в зеркало. — Я выгляжу такой уставшей. Ради Бога, надеюсь мой придурок босс будет сегодня не в настроении орать на меня. Я больше этого не вытерплю.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, выезжая задом на проезжую часть. Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что Шейла следует за нами. Она не очень хорошо контролирует автомобиль, но я предусмотрел это и стекла достаточно хорошо затонированы, чтобы избежать любопытных взглядов.

— Он такой козел, Линкольн. Серьезно, он зовет меня «дорогуша» и «сладенькая». Я на дух его не переношу. В конце концов, когда я была на военной службе, люди меня уважали. А этот чувак относится ко мне, как к мусору.

— Разве это нормально?

— Он бесится от того, что я не могу продвинуться в деле о самоубийствах.

Я бросаю на нее быстрый взгляд.

— Я не собираюсь тебя сдавать.

— Почему? Ведь это твоя работа.

— Потому что, если эти люди связаны с Одаренными, тогда их нужно остановить. Что, если существует другая школа?

Я смотрю в окно, моментально замолчав.

— Линкольн? Ты когда-нибудь задумывался об этом?

— Другой школы не существует, Молли. — Я тянусь, беру ее за руку и сжимаю. — Мы прикончили их и положили этому конец.

— Но что, если они не сдались? Так или иначе, чего они хотели добиться этой программой?

Я не хочу обсуждать это с ней. Не после прошлой ночи. Не после того, как она призывала меня стать ее героем.

— В смысле, я понимаю, для чего они хотели создать сверхлюдей, так? И то, что единственным способом добиться этого были биологические и поведенческие модификации. Но что в итоге?

— Именно это мы и пытаемся выяснить.

— Значит, ты не знаешь?

Я качаю головой.

— Почему ты такой молчаливый?

Вопрос повисает в воздухе. Пока я не готов сдаваться, но я так же не готов оставить то, над чем работал.

— Что-то не так, да?

— Нет. — Я снова сжимаю ее руку. — Не о чем беспокоиться. Ты единственная, о ком я думаю в данный момент.

— Ну, я рада, знаешь? Я на твоей стороне, Линкольн. И если ты посчитал, что эти люди были опасны, что же, я верю тебе.

— Хорошо. — Я стараюсь убедительно улыбнуться, потому что она тоже мне улыбается. Остаток дороги она болтает о работе. Что она хотела бы скрыть, а о чем считает нужным рассказать.

Я ни капельки не боюсь быть пойманным. Нет ни малейшего шанса. Не тогда, когда все почти закончилось.

— Припаркуйся на место тридцать три, — говорит Молли, когда я въезжаю на парковку, принадлежащую полицейскому участку. Шейла, по-прежнему, следует за мной и занимает парковочное место чуть дальше. — Я вернусь через минуту.

— Э, нет, — говорю я.

— Что? — спрашивает она, открывая дверь, а я в это время глушу двигатель.

— Я иду с тобой.

— Линкольн, ты не можешь пойти туда, это безумие. Ты убиваешь людей. — Она произносит это шепотом, несмотря на то, что мы все еще находимся в машине. — Моя работа заключается в том, что я должна арестовать тебя.

— Расслабься, — говорю я. — Они же ничего не знают. А я просто хочу посмотреть, где ты работаешь. Проверить. Убедиться, что ты в безопасности. В этом заключается моя работа.

— Это полицейский участок, Линкольн. Здесь безопасно.

— Это очень коррумпированный полицейский участок, Молли. Хоть ты и работаешь здесь всего пару недель, но, чутко ощущая грань между добром и злом, определенно, это заметила.

Она глубоко вздыхает.

— Только пожалуйста, не устраивай сцен.

— Каких таких сцен? — подмигиваю я ей. Она не считает это забавным, потому что ее рот открывается в шоке. Как бы говоря: Ты издеваешься? — Обещаю. Клянусь на мизинчиках и прочая девчачья хрень.

Она с улыбкой качает головой и сдается.

Когда мы оказываемся внутри, она приветствует парня за стойкой, который суетится, провожая нас внутрь участка.

— Ты нервничаешь? — спрашивает Молли, держа меня за руку, когда мы входим. — Выглядишь так, будто должен быть в наручниках.

Я ухмыляюсь после ее слов, но она права. Я одет в кожу с ярко-красной нашивкой с изображением символа анархии на плече, вчерашние потертые джинсы и белую футболку. Мои волосы все еще немного влажные после нашего утреннего душа, а ботинки стучат по гладкому полу, как будто предвещая опасность.

— Нет, я не нервничаю. Где твой стол?

— Вон там. — Она указывает на дальнюю сторону комнаты.

— Мастерс! — Жирный мужик в помятой белой рубашке и с торчащим пузом орет из застекленного офиса. Должно быть, это и есть тот мудак.

— Подожди меня там, ладно? Я скоро вернусь.

— Хорошо, — говорю я, притягивая ее, чтобы поцеловать. Она улыбается, когда я ее целую, и мне приходится подавить в себе желание шлепнуть ее по заднице. Унижать женщин не в моем стиле, так что о проявлении неуважения к ней на работе не может быть и речи.

Она идет туда и заходит в стеклянный офис. Ее босс указывает на меня, находясь всего в пяти метрах, и Молли объясняет ему, кто я такой. Босс кивает, а затем нажимает кнопку на стене, опуская все жалюзи так, что я ничего не могу видеть.

Я разминаю костяшки пальцев, направляясь к закрытой двери, и прислоняюсь к стене, чтобы подождать, когда все закончится.

— Это что еще за хер? — шеф указывает на Линкольна.

— Это мой парень. Он просто хотел посмотреть, где я работаю.

— Хм, — произносит он, нажимая пальцем на панель на стене. Жалюзи начинают опускаться, у меня появляется легкая паника и мелькают мысли о том, что я серьезно влипла. Заметил ли он эту нашивку с символом анархии на плече Линкольна? Знает ли он, что мне многое известно о самоубийствах и что я даже не пытаюсь доложить об этом? — С каких это пор у тебя появился мужик?

Я хмыкаю от отвращения.

— А вам-то какое дело? — Мне нравится то, что сначала я ощущала себя параноиком, потому что нарушала закон, помогая серийному убийце, и в то же время оскорблена этим идиотом женоненавистником. Такая вот я гибкая.

— Не фамильярничай, дорогуша. Прошлой ночью у нас опять случилось происшествие.

Я с ненавистью смотрю на него, все еще взбешенная его вопросом и еще более злая от его унизительного обращения.

— Кто-то попытался убить Алистера Монтгомери около трех часов утра.

— Кто? — Господи, хорошо, что Линкольн был со мной всю ночь. Я точно знаю, что это не он.

— Его сын.

— Аттикус? Какого черта? Почему?

— Предположительно младший Монтгомери зашел в его офис и выстрелил в него.

— Он убил его? — Меня накрывает волна паники.

— Нет, но попытался. Промахнулся, а потом вбежала охрана и задержала его. Я не особо в курсе деталей. Они не вызвали нас, вместо этого Монтгомери отправил своего сына в Психиатрическую Клинику Кафедрал Сити.

— Зачем Алистеру понадобилось делать это? — Боже, один звук этого имени пробирает меня насквозь. — Это же покушение на убийство. Аттикусу должно быть предъявлено обвинение, и он должен быть арестован.

— Предположительно младший уже страдал от психических расстройств, и это не первый случай. Он под наблюдением психиатра, и его поместили в стационар. Судья Ливингстон подписал приказ, так что мы остаемся в стороне. Но Монтгомери старший хочет видеть твою сладкую попку как можно скорее, чтобы обсудить детали.

С минуту я обдумываю это, игнорируя тот факт, что он опять проявляет признаки сексуального домогательства в отношении меня.

— Зачем я должна с чем-либо разбираться? Если Ливингстон подписал приказ, значит, мы закончили на данный момент. Мне нужно работать над…

— Ты должна работать над тем, над чем я тебе прикажу, Мастерс. Так что проваливай из моего кабинета, садись в свою машину и не возвращайся, пока все не уладится. Ты сделаешь все, что потребует Монтгомери.

— С каких пор я работаю на него? Знаете, меня уже тошнит, и я устала от того, что этот департамент на короткой ноге с «Корпорацией Блю». Вам не приходило в голову, что здесь происходит что-то странное? Я имею в виду, четыре самоубийства менее чем за месяц, а теперь Аттикус Монтгомери, который казался абсолютно вменяемым в последний раз, когда я его видела, заперт в психушке за попытку убить своего отца? Что-то здесь не сходится. Думаю, у вас есть ответы, и я хочу, чтобы вы просветили меня прямо сейчас.

— Серьезно? — спрашивает шеф, с грохотом бросая толстую папку на стол. — Что же, возможно, ты не годишься для этой работы, Мастерс. Возможно, тебе стоит найти что-то, в чем ты действительно преуспеешь. Я нанял тебя, потому что тебя рекомендовала «Корпорация Блю». И сейчас ты стараешься выглядеть всесильной и великой и прикидываешься, что это не ты получила эту работу в качестве одолжения от них?

— Какого хрена вы несете? Я думала…

— Ты думала, — насмехается он. — Ты думала что? Что ты получила эту работу, потому что заслуживаешь ее? Нет, дорогуша. Ты также несешь ответственность за эти полезные связи, как и все мы.

— Связи? Да я даже не знаю этих людей! Я только познакомилась с ними. Я не получала эту работу из-за каких-то секретных связей с «Корпорацией Блю».

— Ну, — шеф смеется сам с собой, садясь за стол, — ты ошибаешься. Они знают о тебе все.

Мое сердце замирает. Какого черта это все значит?

— А теперь убирайся. И тебе лучше постараться и осчастливить старика Монтгомери, когда окажешься там, иначе он вышвырнет тебя, и тебе придется вернуться к своей депрессивной жизни единственного выжившего члена семьи Мастерс. Трюки на мотоциклах, — смеется шеф. — Какая дурацкая шутка. Неудивительно, что они все сдохли. Кучка неудачников…

Прежде чем понять, что делаю, я оказываюсь на его столе и хватаю за ворот рубашки, потянув его вверх. Он смотрит на меня удивленными глазами, но до того, как он выдавит еще хоть слово или начнет звать на помощь, я бью его по лицу.

— Я могу драться, как девчонка, если хотите, шеф. Но предупреждаю вас: эта девчонка дерется нечестно. — Затем я отталкиваю его и отхожу. — Я просила вас не говорить со мной таким тоном. И если вы посмеете сделать это снова, я покажу вам, чему научила меня эта кучка неудачников, пока я росла с ними. — Я впиваюсь в него взглядом, пока он расправляет свою рубашку, которая выбилась во время стычки. — И раз уж на то пошло, относительно «Корпорации Блю», вчера коронер признал первые три смерти самоубийствами, и думаю, что с четвертой будет то же самое. Так что, если Алистер Монтгомери хочет написать заявление, он может засунуть свою мерзкую задницу в машину, приехать сюда и сделать это сам. (Примеч. Ко́ронер (англ. coroner от лат. coronarius) — в некоторых странах англо-саксонской правовой семьи должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти).

Я скрещиваю руки на груди и ожидаю, что шеф начнет орать, но он остается устрашающе спокойным.

— Ты об этом пожалеешь.

— Тогда увольте меня, — бросаю я вызов.

Но он продолжает молчать. Я принимаю это как сигнал к тому, чтобы уйти. Я иду к двери и когда тянусь к ручке, шеф произносит:

— Ты не захочешь вступать в конфликт с Синим Боровом. (Примеч. Blue с англ. — синий, Blue Boar — Синий Боров по аналогии с «Blue Corp» — «Корпорация Блю»).

Синий Боров. Они называют этих корпоративных парней свинтусами. Как подражание тому, что грязных полицейских зовут свиньями. Думаю, голубая кровь Монтгомери тоже удостоилась прозвища.

— Когда Синий Боров будет готов, он знает, где меня искать. Меня не надо учить, как мне вести расследование, и если вы думаете, что я позволю вам помыкать мной, просто предупреждаю, я дам отпор. Я документировала ваши оскорбления и засужу этот департамент по полной, если вы будете усложнять мне жизнь.

Я открываю дверь, выхожу и захлопываю ее за собой.

Весь участок поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и затем я вижу Линкольна, прислонившегося к стене рядом с дверью. Он начинает идти в моем направлении с таким видом, будто хочет покинуть это место, как и я.

— Все в порядке? — спрашивает он.

— Да, конечно, — говорю я, расправляя свою рубашку. — Ничего, с чем я бы не смогла справиться. Но сейчас я действительно занята, Линкольн. Сегодня очень много дел.

— Тогда может поужинаем сегодня? — спрашивает он.

— Я согласна. Где?

— Вечером мне нужно быть в городе, но как насчет того, что я заеду за тобой в восемь?

— Звучит отлично. — Я хватаю его за плечи и встаю на носочки, чтобы поцеловать. Мы направляемся к выходу, но он останавливается.

— Мне срочно нужно отлить. — Он наклоняется, чтобы снова поцеловать меня, затем разворачивается и говорит: — Увидимся в восемь.

Я иду в сторону своего стола, глядя через плечо, чтобы помахать Линкольну, который смотрит мне вслед.

Забавно, как быстро меняется жизнь.

Молли уходит, а я иду по коридору и быстро направляюсь в кабинет шефа.

Я вхожу без стука.

— Какого х…

— Мне нужно, чтобы ты заткнулся и опустил свою жопу на стул. У тебя со мной будет очень короткий односторонний диалог.

— Кем ты себя возомнил?

— Точно не Бэтменом, — отвечаю я голосом, который обычно приберегаю для убийств. — Мне говорили, что у нас с ним много общего, но он слишком мил.

— Пошел вон из моего кабинета, пока я не бросил тебя за решетку на всю твою оставшуюся жизнь.

Я хватаю его за горло и прижимаю к стене, из-за чего рамки с фотографиями его устало выглядящей жены и шестерых детей качаются так, словно сейчас повалятся на пол.

— Боюсь, ты ошибочно принимаешь детектива Молли Мастерс за тех шлюх, которых обычно снимаешь рядом с Кафедрал 7 в Районе Торговцев.

— Что? — выдыхает он, несмотря на то, как крепко я сдавливаю его горло, но я вижу признание.

— Твой грязный Департамент, возможно, и имеет власть над большей частью этого города, но Район Торговцев контролирую я. Я видел тебя. Ты засветился на огромном количестве камер видеонаблюдения, я мог бы уничтожить тебя уже сотню раз. Но я этого не сделал, потому что мне нужно, чтобы такой кусок дерьма, как ты, был у меня под контролем.

— Что… — задыхаясь, снова произносит он. На этот раз он протягивает руки и пытается отодрать мои пальцы от своей шеи.

— Через пятнадцать секунд ты начнешь терять сознание. И если бы я был на твоем месте, я бы лучше прекратил эти страдания, чтобы мы могли покончить с этим за один раз, понятно?

Он опускает руки и кивает, поэтому я ослабляю хватку достаточно, чтобы позволить ему сделать небольшой вдох.

— Теперь не ты здесь главный, а я. И ты больше никогда не будешь разговаривать с Молли Мастерс в таком тоне. Более того, если я хоть раз услышу, как ты называешь какую-то женщину «дорогуша» или «сладенькая», и она не будет являться той святой женщиной, фотографии которой висят на стене позади твоей головы, я вернусь за тобой. Я выставлю напоказ все твои непристойные действия в каждом телевизоре в этом городе. Обещаю, я разрушу твою жизнь.

Я отпускаю мужчину, и его руки снова устремляются к горлу, а сам он хрипит и втягивает воздух так часто, как только может. На его шее остался яркий красный след, и он не от давления. Пока он этого не ощущает, но обязательно почувствует. Потому что гнев в моей голове превращается в красный жар в моих ладонях, даже сквозь перчатки. На его шее появится пузырь буквально через несколько минут.

Не люблю оставлять слишком много визитных карточек, и эта весьма опасная, но он должен знать, с кем имеет дело.

— Я долго и усиленно размышлял над тем, что сейчас сказал, шеф. И если бы я был на твоем месте, то уже схватил бы телефон и набрал бы номер своего реального босса, чтобы предупредить о том, что грядет, по-настоящему, дрянная заварушка.

Я разворачиваюсь и ухожу. Но когда дохожу до двери, он задает единственный вопрос:

— Кто ты?

Я задумываюсь, представляя Молли в тот самый первый день в моей пещере. Затем я смотрю через плечо и говорю:

— Я Альфа. И можешь передать этому гребаному Синему Борову, сидящему в своей «Корпорации Блю», что я вернулся, и что он следующий.

Я въезжаю в пещеру, испытывая непреодолимый страх. Я слышал разговоры в участке о том, что Аттикус промахнулся. Монтгомери старший не был убит прошлой ночью, и я закипаю от ярости. Этот мудак должен быть мертв. Почему он до сих пор еще не труп?

Я заезжаю на парковочное место и выхожу из машины, мои ботинки стучат по бетонному полу, когда я направляюсь к стене с мониторами. Я просматриваю каждый, но это бесполезно. Нет никаких упоминаний об Аттикусе и его отце.

— Какого хрена произошло прошлой ночью? — Я поворачиваюсь к Шейле, которая парит посреди комнаты и выглядит, будто собирается просто пожать плечами.

— Все шло по плану. Аттикус вышел из машины, я проследила, как он зашел в здание «Корпорации Блю», все выглядело нормально. Он прошел под камерами с закрытой системой наблюдения, к которым у меня нет доступа, поэтому я предположила, что…

Ее слова прерывает мой мобильный. Я достаю его, по звонку понимая, что это Кейс, и отвечаю:

— Да.

— Какого хрена, чувак?

— Я без понятия, мужик, он промахнулся или еще что-то.

— Промахнулся? Каким нахрен образом он мог промахнуться? Если он был в кабинете, как мы и планировали, значит, этот ублюдок был менее чем в шести метрах. Не может быть, чтобы Аттикус, блядь, промахнулся. И чертов Синий Боров только что дал интервью Третьему Каналу, Волки с Уолл-стрит. И по мне, так он выглядел охренеть каким живым. Томас будет здесь через полчаса, и он потребует ответы.

— Я только добрался до дома, Кейс. У меня нет ответов. Я все еще пытаюсь это выяснить. Я проследил, как Аттикус вошел в «Синий Замок» прошлой ночью. Он был полностью готов. Он должен был нажать на этот гребаный курок.

— Ты спрашивал об этом Молли?

— Какого хрена мне спрашивать об этом Молли? Мы ведь договорились, что не будем втягивать ее во все это.

— Ситуация изменилась, Линкольн.

— Я не собираюсь ее спрашивать. Она — ведущий детектив по этому делу, и она и так уже знает слишком много.

— Не могу с тобой согласиться, — говорит Кейс. — Не думаю, что она имеет достаточное представление.

— Не надо пугать меня, Кейс.

— Пугать? Держи себя в руках, придурок. Это конечная цель, и ты только что облажался. Старик все еще жив. Ты должен притащить свой зад сюда и объяснить Томасу, как такая херня могла случиться. Томасу. Потому что я не собираюсь брать на себя весь удар от вспышки гнева Томаса, когда он узнает о том, что Синий Боров по-прежнему в игре.

Я слышу три гудка, оповещающих о том, что вызов завершен.

— Блядь! — выкрикиваю я.

— Думаю, тебе понадобится оружие, Линкольн.

— Что? — Я поворачиваюсь к Шейле, которая по-прежнему стоит в центре комнаты. — У меня есть мой пистолет, Шейла.

Но ее светящееся тело качает головой.

— Что-то помощнее.

— Ты что-то знаешь?

— Аттикуса Монтгомери поместили в Психиатрическую Больницу Кафедрал Сити этим утром. Ему назначили стационарное лечение за покушение на убийство.

— Так значит он действительно облажался? — рычу я.

— Возможно. Я получаю смешанные сигналы с камер видеонаблюдения из психиатрической больницы. А камеры в отдельной палате имеют закрытую систему. Я не смогу получить прямого доступа к нему, пока он не окажется в зоне досягаемости внешнего видеонаблюдения.

— Черт. — Я смотрю на нее какое-то время, проигрывая информацию в своей голове. — Как ты думаешь, что произошло?

— Я не знаю. Если бы у меня был доступ к верхнему этажу «Корпорации Блю», я бы знала. Но у меня его нет, поэтому мы остаемся в неведении до тех пор, пока не найдем возможность каким-то образом получить информацию.

— Блядь. Что же, я должен ехать в город и поговорить с Томасом. Он не обрадуется. Наш крайний срок для пресс-конференции — пятница. Я возьму байк, чтобы не попасть в пробку. Держи меня в курсе.

Не дожидаясь ответа, я запрыгиваю на байк — отремонтированный, за что спасибо армии маленьких ботов под предводительством Шейлы — и завожу двигатель. Он рычит, и я направляюсь в тоннель, ворота поднимаются как раз вовремя, чтобы я мог проскочить, не останавливаясь.

Взять байк было правильным решением, потому что полчаса спустя, когда я добираюсь до города, уже наступает время обеденного часа-пик, и мне приходится перемещаться туда-сюда между машинами всю дорогу до Района Торговцев. Я паркую байк возле Бара на М-стрит, и дверь открывается, когда я нахожусь еще в десяти шагах от нее.

— Привет, Линкольн.

Я киваю привратнику, но мой взгляд направлен на Томаса и Кейса, которые сидят за баром и пьют. Они одновременно поворачиваются, когда слышат мой голос, затем Томас отворачивается, а Кейс говорит:

— Наконец-то.

Я сажусь по другую сторону от Кейса, но не потому, что боюсь Томаса или что-то в этом духе. Просто сейчас я не чувствую, что готов к близкому контакту с ним.

— Ты хочешь объяснить этот грандиозный проеб, Линкольн? — Слова Томаса звучат, как низкий рык.

— Что ты хочешь, чтобы я сказал? Аттикус не довел дело до конца.

— Почему? — злится Томас. — Почему, черт возьми, это не сработало?

— Я не знаю, придурок. Я за него не отвечаю.

Кейс закатывает глаза.

— Линкольн, притормози, ладно? Просто подумай, мужик. Что произошло прошлой ночью?

— Я проследил, как он зашел в здание.

— Мы знаем, что он был в здании, Линкольн. — Томас говорит слишком спокойным голосом, что звучит непривычно. — Чего мы не знаем, так это почему он сейчас в гребаной Психиатрической Больнице Кафедрал Сити под психиатрическим наблюдением по приказу судьи. Каким, блядь, образом мы теперь сможем завершить эту работу, если он под замком?

— Нам стоит ожидать худшего, — говорит Кейс. — Предположим, что старик вышел на нас.

— Шейла там. Она может получить информацию из системы, подключенной к интернету. Но внутренние камеры имеют закрытую систему. К ним у нее нет доступа.

— Значит, нам остается только ждать, — говорит Кейс. — Нам просто нужно сидеть тихо и проявить терпение, пока она не обнаружит что-то полезное.

Томас поднимается, проглатывает свой виски, затем ударяет стаканом по барной стойке так сильно, что он разбивается.

— Значит весь план, который мы разрабатывали пятнадцать гребаных лет, зависит от этого жалкого сукиного сына в психушке?

Мы не отвечаем ему, но он и не ждет. Просто хватает свое пальто и уходит, хлопая дверью, потому что привратник исчез.

Кейс глубоко вздыхает.

— Он взбешен.

— Ага. — Я ловлю виски, который Мак толкнул мне по барной стойке, и делаю один глоток. — Но мы застряли, пока кто-либо не сделает шаг.

— Это шаг назад, чувак.

— Это не шаг назад, Кейс. Господи, вы двое такие слабаки. У нас есть все это. Есть Шейла, есть я и есть Молли.

— Ты рассказал ей?

— Нет, — смеюсь я. — Но она не глупая. И она прикрывает меня. Она знает об остальных и не сдала меня. Более того, я провел с ней ночь.

— Тебе стоит быть поаккуратней, друг. Потому что, когда все выяснит, она не будет от тебя в таком восторге.

— Это мы еще посмотрим, — отвечаю я. — С Молли я справлюсь.

— Ты ведь ее даже не знаешь, чувак.

— Я знаю ее лучше, чем ты, — говорю я, медленно поворачивая голову, чтобы посмотреть на Кейса. — Так что держись от этого подальше. У нас есть хороший план, каждый игрок на своем месте, и несмотря ни на что, эта херня происходит. Возможно, все пошло не по плану, но в любом случае через пару дней весь этот город перевернется вверх дном. Томас получит то, что хочет, а я получу то, что хочу я.

Кейс продолжает молчать некоторое время. А затем поднимает свой стакан.

— Как скажешь, говнюк. Как скажешь.

Я искоса смотрю на Кейса, но он лишь опускает свой напиток на стойку, встает, подходит к музыкальному автомату и нажимает кнопки в поисках Social Distortion. (Примеч. Social Distortion (иногда обозначается как Social D или SxDx) — американская панк-рок-группа, созданная в 1978 году в Фуллертоне, Калифорния. В текущий ее состав входят вокалист/гитарист Майк Несс, гитарист Джонни Викершэм, басист Брент Хардинг и барабанщик Дэвид Хидальго, мл.). Печальная рокабилли наполняет бар на высокой громкости, заглушая все, кроме очевидного. (Примеч. Рокаби́лли (англ. rockabilly) — музыкальный жанр, ранняя разновидность рок-н-ролла, представляющая собой синтез рок-н-ролла и кантри-музыки).

Мы все потеряли многое, играя в эту игру, но, если все пойдет, как задумано, всего через несколько дней Томас получит больше, чем когда-либо мечтал. А я получу обратно Молли. Для меня это огромная победа.

Кейс? У него до сих пор ничего нет и ничего не появится.

Он не совсем присоединился к нам, но Кейс никогда и не искал мести. Он с нами просто из принципа. Ему нужно узнать почему. Но дело в том, что «почему» для Кейса имеет не совсем тот же смысл, что для Томаса и меня. Мы знаем, почему мы в такой поганой ситуации. А Кейс нет. Его родители отказались обсуждать это. Они поставили ему ультиматум — они расскажут ему все, что он хочет знать, либо позволят мне остаться с ним после того, как освободили нас из психологического центра.

Он предпочел меня ответам. Меня всегда бесило то, что его родители знали, как манипулировать единственным сыном. Потому что все мы знаем: Кейс оказался в Одаренных из-за того, что его родители задолжали что-то этим ублюдкам.

— Это сработает, — кричу я, пытаясь перекричать музыку. Но Кейс либо не слышит меня, либо не хочет слышать. Он уже играет на старом игровом автомате в углу, бросая прошлое и погружаясь в виртуальную реальность.

Я сижу за своим столом, уставившись в компьютер и просматривая всю неприятную работу, связанную с делом «Корпорации Блю». Но ни с чем из этого я согласиться не могу, потому что данная информация по-прежнему не имеет никакого смысла. Учитывая мои познания в том, что Линкольн оказал воздействие на ученых, которые убили себя, используя биотехнологичную абракадабру, которую он придумал в этой своей пещере, то я абсолютно не вижу логики, по которой Аттикус вдруг сошел с ума и попытался застрелить своего отца.

Неужели Линкольн добрался и до него?

Это меня беспокоит. И очень сильно. Линкольн был со мной прошлой ночью, поэтому он не мог ничего сделать с Аттикусом.

Не будь идиоткой, Молли. Если бы мужчина захотел ускользнуть из твоего дома, чтобы убить кого-то, он бы это сделал. Ведь он сделал это после вечеринки в соборе.

Точно. Я снова начинаю беспокоиться.

Также меня беспокоит то, что Аттикуса втянули в это. Он примерно одного возраста с Линкольном и его друзьями, как возможно, чтобы он был связан с теми учеными? Нет, в этом нет никакого смысла. Но он должен быть связан каким-то другим способом. Может быть, он тоже был в школе?

От этой мысли мое сердце начинает сильно биться. Черт, что, если Аттикус узнал меня? Возможно, поэтому он был со мной так мил, когда я приезжала?

Но каким образом в этом замешан старик? Линкольн хочет сказать, что он один из причастных к Школе Одаренных? Ответственный за то, что с нами произошло?

Я вспоминаю свою встречу с Монтгомери старшим и пытаюсь вспомнить что-нибудь знакомое, но ничего такого не приходит на ум. И это логично, так как я не помню ничего о Школе Одаренных, кроме некоторых болезненных мероприятий с Линкольном.

Я сижу и перевариваю это. И, несмотря на то, что прошлой ночью я признала свою любовь к моему давно потерянному Альфе, в свете дня и сидя в полицейском участке в качестве детектива на службе, все выглядит совсем иначе.

Я не готова отказываться от него, или, что еще хуже, сдавать его. Но не хочу, чтобы мне лгали, даже если это ложь путем замалчивания. Я — часть всего этого. Я — часть его прошлого. Я делю с ним боль, предательство и ненависть.

Может быть, не ненависть. Я действительно ненавижу то, что я из этой школы, но теперь я уравновешенный взрослый человек, и все события произошли пятнадцать лет назад. Большинство этих лет были наполнены весельем, любовью и теплыми семейными отношениями.

Я вздыхаю, когда мои мысли возвращаются к маме в психиатрической больнице. Мне все же нужно навестить ее. Что я за дочь? Она приняла меня, когда мне нужна была поддержка, а я отвернулась от нее в тот момент, когда она, вероятно, нуждалась во мне больше всего.

Конечно, она на самом деле сошла с ума. Она действительно сумасшедшая. Но она помогла мне в самые отчаянные моменты. Она приняла ребенка, которого следовало передать в социальную службу.

И все же… я заслуживаю знать правду.

Если поеду навестить ее, тогда смогу попытаться проскользнуть внутрь и встретиться с Аттикусом. Я могу узнать его версию случившегося прошлой ночью. Есть вероятность, что его отец лжет о том, что случилось. И если Линкольн замешан в этом, то я должна об этом знать. Что, если он в опасности? Алистер Монтгомери — человек, которому не стоит переходить дорогу. Он скорее человек, который получает свое, несмотря ни на что.

Что, если Монтгомери старший врет об Аттикусе? Что, если Аттикус раздобыл больше улик? Он скрывал улики от своего отца. Почему?

Господи, я такой бестолковый детектив. Если бы не была так занята вопросом возвращения Линкольна, я бы задала этот вопрос несколько дней тому назад.

Когда поднимаю взгляд на часы, понимаю, что уже полдень. Я просидела здесь в нерешительности несколько часов.

Я собираюсь поговорить с Алистером Монтгомери. Я еще не допросила его, и обвинение шефа действительно взбесило меня.

Я встаю и набрасываю свое пальто, на мгновение бросая взгляд на кабинет шефа. Его жалюзи подняты, и он пялится на меня. Возможно, он вне себя от злости. Я получаю некоторое удовлетворение от этого, ехидно улыбаюсь ему и машу, направляясь к выходу.

Он берет свой телефон и тыкает в экран, а затем прикладывает его к уху и начинает разговаривать.

Его взгляд по-прежнему прикован ко мне.

Я стараюсь избавиться от дрожи, которая пробирает меня насквозь.

Он не может меня запугивать. Я знаю, что он продажный, и он знает, что я это знаю. Поэтому он может идти нахер. Я доберусь до истины, даже если меня после этого уволят.

Моросящий дождь, который начался чуть раньше, прекращается к тому времени, как я добираюсь до «Корпорации Блю», оставляя улицы блестящими и мокрыми. Я притормаживаю у пропускного пункта, но ворота открываются еще до того, как я успеваю подъехать достаточно близко, чтобы разглядеть, кто находится внутри. Хм-м, не уверена, что мне нравится быть настолько узнаваемой.

Когда заезжаю на парковочное место с табличкой, на которой указано мое имя, глубина обвинений шефа доходит до меня по-настоящему. Я действительно работаю на «Корпорацию Блю»? Определенно, это так и выглядит.

Я глушу двигатель и сижу еще некоторое время в машине, пытаясь все сопоставить. Почему «Корпорация Блю» настолько во мне заинтересована? Линкольн считает, что они как-то связаны со Школой Одаренных, но он так и не объяснил мне ничего, кроме информации об ученых, работающих здесь. Возможно, это совпадение? Может быть. А может быть нет.

Я открываю дверь и выхожу, слегка улыбаясь лучам солнца, которые пробиваются сквозь тучи, плотно затянувшие небо. Двери главного входа «Синего Замка» открываются передо мной, и я направляюсь сразу к администратору, чтобы попросить назначить встречу со стариком, когда он сам выходит из лифта. Это сбивает меня с толку, потому что его взгляд, определенно, сосредоточен на мне.

— Мисс Мастерс, — говорит он с устрашающей улыбочкой на лице. — Я предполагал, что вы заедете.

Он протягивает руку, но я просто смотрю на нее несколько секунд. Волна отвращения заполняет меня, и я знаю, что если прикоснусь к этой руке, то меня стошнит.

Какого черта? — произносит внутри меня осторожный голос.

Я прикрываю свое нежелание пожимать ему руку тем, что достаю свой планшет и делаю вид, что не заметила его предложения рукопожатия.

— Почему это? — спрашиваю я, делая вид, что ничего не знаю.

Я уверена, что причина, по которой он меня ждал в том, что именно ему шеф звонил, когда я покидала участок. Что-то здесь не так. У меня такое чувство, что я иду прямиком в ловушку.

— У меня есть несколько вопросов об Аттикусе. — Я провожу пальцами по планшету, стараясь казаться незаинтересованной. Я беру себя в руки, смотрю вверх и встречаюсь с его тяжелым взглядом. — Мне просто любопытно, почему вы не позвонили нам и не заявили об этом преступлении? Почему вы выбрали заточение в психиатрической больнице?

— Детектив, — говорит старик с мерзкой улыбочкой на лице, от которой у меня возникает желание сделать шаг назад, — Аттикус не в себе. Он не в себе еще с тех пор, как впервые попытался покончить с собой, когда был подростком. Я думал, он пошел на поправку, но у него случился рецидив. Его склонность к насилию вернулась, и я принял все меры предосторожности, чтобы оградить общество от его нестабильного состояния. Мне жаль, если вы считаете, что вас отстранили от этого, но судья принял верное решение. Аттикус опасен как для себя, так и для окружающих, и он нуждается в серьезной профессиональной помощи. Теперь он ее получает.

— Что же… — Я прочищаю горло, чтобы выровнять дыхание. — Что же, последний раз, когда я с ним разговаривала, он был в порядке. Это было вечером в пятницу на вечеринке. И наша беседа была обстоятельной.

Старик наклоняет свою голову так, будто я говорю что-то интересное.

— Правда? Могу ли я поинтересоваться, что стало темой вашей беседы?

Черт.

— Мы обсуждали самоубийства. Он был абсолютно в здравом уме и держал все под контролем в тот момент. Так что же произошло за выходные? Откуда такая внезапная вспышка жестокости?

— Почему вы думаете, что это произошло внезапно? Он был жесток всю свою жизнь. А вы не думали, что он был так заинтересован в этих самоубийствах именно потому, что прежде сам пытался покончить с собой?

— Нет, — говорю я, застигнутая врасплох этим заявлением. — Я видела те фотографии в его кабинете. Он не выглядит, как человек, склонный к жестокости. Он занимался туризмом. Покорял гигантские волны, взбирался на горы и бывал в кругосветном путешествии.

— Вы лишь озвучили мою точку зрения. Я изучил огромное количество исследований о том, что экстремалы, рискующие жизнью, как мой сын, часто принимают участие в подобном, чтобы бросить вызов смерти. Это даже можно охарактеризовать, как жажду смерти. Уверен, вам это понятие близко.

Я ошарашена его таким плохо завуалированным упоминанием моей семьи.

— Он выглядел вполне уравновешенным, мистер Монтгомери. Это все, что я хочу сказать. Я просто хочу разобраться с проблемами, связанными с вашими сотрудниками. И я проверила. У Аттикуса нет криминального прошлого. Так что, если он и вел себя подобным образом, значит, вы об этом не сообщали.

— Я знаю, детектив. Я отдаю себе отчет в том, что не помогал ему тем, что скрывал его непредсказуемое и жестокое поведение, но будьте уверены, в этот раз с ним будет проведена надлежащая работа. В Психиатрической больнице Кафедрал Сити с ним работают лучшие психиатры. Он будет получать уход наивысшего уровня до тех пор, пока ему не станет лучше настолько, что он сможет вернуться домой.

Я слегка вздыхаю.

— Я бы хотела встретиться и поговорить с ним.

— Это невозможно. Врачи попросили, чтобы все контакты с внешним миром были ограничены, кроме самых близких родственников. — Монтгомери замолкает на этих словах и смеется, и я снова ощущаю это чувство отвращения.

С меня хватит.

— Спасибо, что уделили мне время, — говорю я, отступая назад.

— Думаете это наследственное? — спрашивает он, когда я уже готова выбежать за дверь.

— Что? — Мое сердце внезапно начинает биться чаще.

— Безумие. Вы думаете, безумие передается по наследству? Думаете, я тоже этим страдаю? Что ему передалось это от меня?

— Эм… — Черт возьми, мне срочно нужно свалить отсюда. Но Монтгомери начинает двигаться в моем направлении, несмотря на то, что я отхожу назад.

— Может, все мои дети этим страдают? — добавляет он. — Возможно, они унаследовали это от меня?

Я все еще медленно двигаюсь назад, когда спотыкаюсь о коврик напротив двери, и он протягивает руку, чтобы поймать меня. Его рука соприкасается с моей. Она холодная, как и он сам, и я отскакиваю так быстро, что снова спотыкаюсь.

— Я напугал тебя, Молли?

— Что? — Я поворачиваюсь в сторону администраторов, но все шесть смотрят на свои столы, а их губы шевелятся, потому что они разговаривают через наушники.

— Говорят, яблоко от яблони недалеко падает. Безумие чаще всего передается по наследству.

Господи, я не виню Аттикуса за попытку убить его. Уровень холодности старого Монтгомери зашкаливает.

— Мне нужно идти, — говорю я, разворачиваясь и прорываясь сквозь входные двери. Солнечный свет, который пробивался сквозь тучи, уже исчез, но когда я сажусь в машину и смотрю на здание, вижу, что он уже поменял свое положение. Он подсвечивает верхушку синего шпиля, как луч прожектора.

Я принимаю это как хорошее знамение, нечто воодушевляющее, затем завожу двигатель и включаю заднюю скорость. Но мой взгляд задерживается на центральном входе «Синего Замка», и я вижу, как старик пялится на меня с обратной стороны пуленепробиваемого стекла.

— Уф-ф-ф. — Меня бросает в дрожь. Этот мужик такой жуткий.

Я отъезжаю, чувствуя себя грязной и думая о том, что лучше бы я не приезжала сюда. Я практически избавляюсь от этого чувства, когда добираюсь до другой части города и наблюдаю за психиатрической больницей на расстоянии. Она выглядит так, будто принадлежит Кафедрал Сити, со своей готической архитектурой и мрачностью, с окрашенными в черный цвет кирпичами. Есть даже арка, через которую нужно проехать, чтобы оказаться на парковке для посетителей, а в тучах нет ни единого просвета, чтобы пропустить хотя бы одинокий солнечный лучик. Это место окутано безнадежным мраком.

Я паркую автомобиль и захожу в здание. Я была здесь однажды несколько лет тому назад, но никогда не проходила дальше вестибюля. У моей мамы был «плохой день», как они сказали, и с ней нельзя было увидеться. Это было за день до того, как я покинула Волчью Долину для начальной подготовки, поэтому у меня так и не появилось новой возможности приехать сюда.

Это, конечно, не оправдание. У меня было много возможностей навестить ее потом, просто я сама решила этого не делать.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спрашивает администратор за стеклянной перегородкой. Ненавижу, когда люди находятся за стеклянной перегородкой.

— Я здесь, чтобы увидеться с Мартой Мастерс.

— И вы?

— Ее дочь.

— Хм, — произносит женщина, печатая что-то на клавиатуре. — Никогда не знала, что у нее есть дочь. К ней всегда приходит только один посетитель.

— О, — удивленно произношу я. — Кто?

— Мистер Монтгомери.

Я слишком ошеломлена, чтобы что-то сказать. Этот мерзкий старик навещал мою мать?

— Очень жаль, что он и сам теперь здесь.

— Что? — говорю я, осознавая, что она имеет в виду Аттикуса, а не старика. Но она не слышит меня, потому что отходит, чтобы взять бейдж для посетителя. Она распечатывает табличку с моим именем, вставляет ее в прозрачный пластиковый держатель и протягивает его через окошечко в стеклянной перегородке.

— Наденьте это и присядьте. За вами придут, когда она будет готова.

Я беру бейдж и отхожу к литым пластиковым стульям, выставленным в линию напротив телевизора. Я ощущаю себя больше пациентом, нежели посетителем, когда заставляю себя сесть и взглянуть на экран телевизора, по которому идет комедийный сериал.

Рядом всего несколько человек, и никто из них не разговаривает, поэтому я сижу и обдумываю свои вопросы. Зачем Аттикус приходил навещать мою маму? И какое это имеет отношение к тому, что он сам теперь здесь?

Я знаю, что тут есть какая-то связь, но у меня такое чувство, как будто все происходящее в этот день имеет двойное значение. Комментарий шефа о том, что «Корпорация Блю» попросила его нанять меня. Высказывание старика о безумии. Знал ли он, что Аттикус навещал ее? Было ли это замечание о безумии обращено ко мне? Или к Аттикусу?

— Мисс Мастерс? — зовет женщина, стоящая в дверях.

Я встаю и иду в сторону двери.

— Это я.

— Сюда, пожалуйста, — говорит женщина постарше. На ней надета белая униформа медсестры. Очень старомодная, хотя большая часть докторов и медсестер носят современные цветные медицинские костюмы. Это делает атмосферу еще более устрашающей. — Сюда. Она ждет вас в комнате отдыха. Но я должна предупредить вас, мисс Мастерс, в последние годы она не очень общительна. Я не уверена, что вы в курсе, поскольку вы ни разу ее не навещали.

Черт. Это способ надавить на совесть, дамочка. Я не обращаю внимания на ее колкость и просто молча следую за ней через темный коридор, пока мы не оказываемся в большой открытой комнате, наполненной пациентами больницы. Все одеты в халаты и большинство из них сидят в инвалидных креслах перед маленьким телевизором, установленным высоко в углу комнаты. Они выглядят накачанным лекарствами до беспамятства.

— Вот она, — медсестра произносит слова четко, похлопывая мою маму по плечу. — Марта? Твоя дочь пришла навестить тебя. Может, повернешься, чтобы поздороваться?

Моя мама… выглядит неузнаваемо. Ее волосы такие седые, практически белые. Тело такое худое и хрупкое, а халат грязного, будто застиранного голубого цвета.

Я наклоняюсь, чтобы взглянуть ей в лицо.

— Мам?

— Она не разговаривает, мисс Мастерс. К тому же, она вас не узнает. Я не знаю, зачем вы пришли, но уже слишком поздно.

Мое лицо искажается от грусти.

— Спасибо, — выдавливаю я. — Но я бы хотела побыть с ней наедине.

Медсестра задирает свой подбородок и уходит, раздраженная тем, какая я плохая дочь. Я могу понять, почему она так считает, но она понятия не имеет, почему я старалась держаться в стороне.

Я сажусь рядом с мамой и тяжело вздыхаю. Я рада, что она не разговаривает. Потому что будет гораздо легче, если она не будет отвечать.

— Мне жаль, — начинаю я. — Мне, правда, очень жаль, что все так закончилось. Но ты убила моего отца, и я никогда не смогу тебя за это простить. Я никогда не прощу то, что ты сошла с ума и разрушила нашу семью. Уилл занялся гонками, ты знала об этом? Ты вообще знаешь, что он мертв?

Она даже не моргает. Я наклоняюсь, чтобы взглянуть в ее серые глаза, и мне становится интересно, что происходит у нее в голове. Ничего?

— Ты сказала отцу, чтобы он сделал тот трюк. Ты сказала, что нам нужны деньги, чтобы оплатить долг. Ты сказала ему, что он — непобедимый Сумасшедший Билл, который может все. Ты сказала, что он сможет осуществить это, и он поверил тебе. Но ты была неправа.

Смех из шоу по телевизору разлетается по комнате, и я мельком смотрю в сторону телевизора. Все эти годы гнева и печали захлестывают меня.

— Это не ее вина, — произносит голос позади меня.

Я разворачиваюсь и вижу Аттикуса, одетого в такой же светло-голубой халат, однако более чистый.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я. — Зачем ты навещал ее?

— Это была не ее вина, Молли. Мой отец заставил ее. И я навещал ее, потому что она моя мать.

— Мистер Монтгомери? — кричит медсестра из-за стойки. — Мистер Монтгомери! Вам не положено…

— Старик единственный, кто виноват, Молли, — шепчет Аттикус. Его глаза наполнены страхом. — Но я не позволю ему снова до нее добраться. Теперь я здесь, и не позволю ему. Так что иди. Уходи, пока он не добрался и до тебя, иначе ты никогда не сможешь покинуть это место. Я позабочусь обо всем.

— Подожди. Ты хочешь сказать…

— Он и твой отец, Молли.

Здоровый охранник хватает Аттикуса за плечи и разворачивает его.

— А у тебя талант к побегу, дружок, — смеется он. — Впрочем, это не поможет тебе сбежать отсюда, Синий Мальчик. Мы любим, когда наши заключенные следуют правилам.

— Заключенные? — спрашиваю я. — Так вы называете своих пациентов? Я требую, чтобы мою маму освободили немедленно. Я забираю ее домой.

— Боюсь, это невозможно, мисс Мастерс, — говорит медсестра, которая привела меня. — Я только что говорила по телефону с мистером Монтгомери, и он попросил, чтобы вас выпроводили отсюда.

— Мне насрать, что сказал этот псих. Я — ее дочь, и я говорю, что она уходит отсюда со мной.

— Мистер Монтгомери ее муж, мисс Мастерс. Они женаты тридцать один год. Он ее ближайший родственник и законный опекун.

— Тридцать… — но я не договариваю. Какого хрена…

— Уходи отсюда, Молли. Немедленно, — кричит Аттикус, когда его хватает еще один охранник. Они утаскивают его, но он продолжает выкрикивать снова и снова: — Уходи отсюда!

— Да? — отвечаю я на звонок Шейлы. Кейс по-прежнему играет в свою игру в углу комнаты. Звуковые эффекты от игры сводят меня с ума, и если я услышу еще хоть одну песню Social Distortion из сраного музыкального автомата, то кого-нибудь убью.

— У нас проблема.

— Подожди. Кейс! — кричу я. Затем поворачиваюсь к Маку, который моет посуду неподалеку. — Выключи эту херню. Кейс! Подойди сюда и послушай, Шейла звонит.

При обычных обстоятельствах я бы сам выслушал Шейлу, но мне нужно, чтобы Кейс отвлекся. Но он не может остановиться. Это нехорошо. Мы не можем исправить прошлое. Все, что нам остается — двигаться вперед.

Кейс ударяет кулаком по экрану игрового автомата, когда звуковой эффект оповещает о смерти пиксельного персонажа, а затем поворачивается ко мне:

— Что?

Я кладу телефон на барную стойку и включаю громкую связь.

— Продолжай, Шейла.

— Молли поехала в психиатрическую больницу.

— Что? — произносим мы с Кейсом одновременно.

— За каким хреном ей понадобилось ехать туда? После стольких лет? — спрашиваю я.

— Сначала я проследила за ее машиной до «Корпорации Блю». Могу лишь предположить, что старик дал ей пищу для размышлений. Она въехала на парковку психиатрической больницы пятьдесят три минуты назад.

— Она все еще там?

— Нет, она только что вернулась в свою машину. Но еще не завела ее. Она просто сидит там.

— Он сказал ей.

— Ты не знаешь этого наверняка, — говорит Кейс.

— Да ладно, Кейс. Она не была там столько лет, и вдруг именно сегодня у нее появилась срочная необходимость поговорить с матерью? Шейла, ты уже получила визуальное изображение Аттикуса?

— Нет. За дверью камеры с закрытой системой видеонаблюдения. Ему нужно оказаться перед одной из тех, которые подключены к интернету. Молли по-прежнему сидит в своей машине. Возможно, Аттикус сказал ей что-то, что не должен был.

— Блядь.

— Позвони ей, — говорит Кейс.

— И что я ей скажу? — Я опускаю руки. — Извини, но вся твоя жизнь — ложь, и это знают все вокруг, кроме тебя?

Кейс пожимает плечами.

— Я не знаю. Но если бы девушка, которую я люблю, только что узнала всю правду о своей жизни, я бы позвонил ей и сказал все самые милые вещи, которые смогли бы заставить ее улыбнуться. — Он отворачивается от меня и идет обратно к своему игровому автомату.

— Следи за ней, Шейла. Весь этот день идет наперекосяк. Все идет не по плану.

— Ты должен позвонить ей. Она просто сидит в своей машине. По крайней мере, ты должен отправить ее домой, подальше от этого жуткого здания. Я позвоню Томасу и введу его в курс дела.

Звонок завершается, и я печально вздыхаю. С того момента, как я оставил Молли сегодня, все пошло не так.

Звуковые эффекты игрового автомата возобновляются, и музыкальный автомат снова оживает. Я беру свой телефон, встаю и выхожу оттуда. Не могу больше выносить весь этот шум.

Прислоняюсь к зданию и, опустив голову, думаю о Молли. Очень вероятно, что Аттикус начал говорить. Я должен позвонить ей, чтобы, как минимум, выяснить, что ей известно. Возможно, он сказал ей что-то полезное?

Я выбираю ее контакт в телефоне и слушаю гудки. Уже собираюсь сбросить звонок на четвертом гудке, когда она берет трубку.

— Алло? — Ее голос звучит печально и одиноко.

— Привет, девчонка с пушкой, — улыбаюсь я, когда произношу слова.

— Привет, Линкольн.

— Ты в порядке?

— Эм... — произносит она нерешительно.

— Я просто думал о тебе. Хотел проверить и узнать, как проходит твой день.

— Ну… — Она снова замолкает.

Ага, Аттикус, определенно, что-то ей рассказал. Мой телефон вибрирует, сигнализируя о том, что Шейла установила видеосвязь, и когда я его открываю, вижу Молли в ее рабочем автомобиле через камеру, вмонтированную в зеркало заднего вида. Она плачет. Слезы ручьем текут по ее лицу.

— Молли? — зову я.

— Извини, — говорит она, убирая телефон в сторону, чтобы я не мог слышать, как она, задыхаясь, всхлипывает. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони, и я внезапно чувствую, как будто переношусь назад во времени. В то время, когда она была такой маленькой, что едва доставала мне до пояса.

Ей было пять, а мне было двенадцать, и мы только что впервые узнали друг друга. Я знал, кем была Омега. Томас прошел через нескольких к тому времени. У Кейса тоже была своя. Но я был последним из нас, мальчиков, кто получил свою.

Я вошел в комнату для испытаний чертовски злой. Я был готов забить свою Омегу до смерти, как это сделал Томас. Я поклялся, что никому никогда не позволю иметь такой контроль надо мной. Никогда.

Я закипал от злости, когда вошел в эту комнату. В одно мгновение я был готов взорваться от злости, как вдруг…

— Когда я впервые увидел тебя, ты стояла около окна. На тебе было оранжевое платье. Сверху полностью оранжевое, а юбка с маленькими оранжевыми цветочками, и оно свисало до самого пола.

— Что? — спрашивает Молли на другом конце линии.

— И твои волосы были гораздо светлее тогда. Они были длинные, кончики почти доставали до талии. И ты была такая чертовски маленькая, Молли.

Она всхлипывает в трубку.

— Я тоже тебя помню. Я была так напугана.

— Я был зол.

— Я думала, ты убьешь меня. Они сказали, что ты будешь пытаться.

Господи. Они ей так сказали?

— Томас сказал, что у меня будет всего один шанс оборвать связь с Омегой, и это будет во время первой встречи. Так что я собирался убить тебя. Но знаешь что?

— Что? — переспрашивает она шепотом.

— Ты отвернулась от окна, и свет, Молли, свет от заката, на который ты смотрела, последовал за тобой. По крайней мере, я так думал. Когда ты стояла ко мне спиной, твой силуэт обрамляло оранжевое сияние из-за гор, а затем ты повернулась. И ты была тем светом. Он исходил от тебя, Молли.

— Он даже не дал мне имени, Линкольн.

Блядь. Аттикус все-таки рассказал ей. И эти несколько слов говорят обо всем. Эти несколько слов — список всей той правды, которую она никогда не захочет узнать. Они гласят: «Он никогда меня не любил». Они гласят: «Я была лишь лабораторной крысой». Они гласят: «Что такого я ему сделала?».

— Я дал тебе имя, Моллз. Я дал тебе имя. Ты помнишь, что ты сказала, когда повернулась и стала моим светом?

Я вижу на экране, как она кивает, но снова плачет.

— Я подошел к тебе, и ты сказала…

— Я твоя, — говорит она сквозь всхлип.

— А потом я сказал…

— Ты моя. — Она начинает плакать сильнее. Слезы текут ручьями по ее лицу, и она закрывает свой рот рукой, чтобы заглушить рыдание.

— Я действительно имел это ввиду, — говорю я.

— Я тоже, — отвечает она.

— Мне он не нужен.

— Я знаю. Но было бы неплохо иметь то, что дети гарантировано получают с рождения.

— Да, — говорю я. — Я знаю. Но мы счастливее, чем те дети. Потому что мы есть друг у друга.

Она снова плачет, и я даю ей возможность выплакаться. Я просто говорю:

— Тише, Молли. Тише, у нас все хорошо. Мы в порядке.

Через несколько минут она успокаивается, закрывает глаза и откидывает голову назад.

— Ты все еще хочешь поужинать со мной сегодня вечером?

— Это единственная часть сегодняшнего дня, которая по-настоящему имеет для меня значение.

Молли открывает глаза и заводит двигатель.

— Я еду домой.

— Я заеду за тобой через час. Не одевайся слишком по вечернему. Сегодня никаких нарядов.

— Я больше не хочу быть детективом, Линкольн. Я не хочу больше разгадывать головоломки.

— Тебе не нужно быть никем, кроме как моей, девчонка с пушкой.

— Ты поговоришь со мной, пока я еду?

— Я никуда не собираюсь. Ты застряла со мной навсегда, помнишь? Равные и противоположные во всем.

— Потому что нам так нравится, да?

— И никак иначе, Молли. Я скорее умру, чем откажусь от твоей власти надо мной. Мы существуем лишь как пара.

Мы практически молчим всю дорогу, пока она едет до дома. Шейла разделяет экран моего телефона пополам и показывает мне ее путь в приложении для отслеживания, и, когда Молли добирается до своей подъездной дорожки, я чувствую нахлынувшее облегчение.

— Зайди внутрь и осмотрись. Я должен убедиться, что ты дома в безопасности, прежде чем положу трубку.

— Хорошо, — выдыхает она, закрывая машину. Я теряю картинку видео после этого, но слышу, как она идет в дом и звон ключей, когда она открывает дверь.

— Какого… — удивленно говорит она.

Я просто улыбаюсь.

— Что ты натворил, парень на байке?

Ее смех наполняет мое сердце радостью.

— Недостаточно, Молли. Абсолютно недостаточно.

— Сколько здесь пакетов? — спрашивает она.

Шуршит бумага. Я представляю себе ее гостиную в том виде, в котором оставил ее несколько часов тому назад. Тридцать розовых пакетов со сверкающей упаковочной бумагой, торчащей из них, расставленные по всем свободным поверхностям, которые я смог найти.

— Всего лишь тридцать. Я должен тебе еще триста тридцать пять. По одному за каждую ночь, которую мы проведем в постели вместе за год.

Она начинает смеяться.

— О, мой Бог! Что…

— Я же сказал тебе, девчонка с пушкой, если ты станешь моей, я буду наряжать тебя в самое красивое нижнее белье каждую ночь. Ты моя, Молли. И каждую ночь, когда ты будешь класть свою голову на подушку рядом с моей, ты будешь помнить об этом.

— Я никогда не смогу забыть, Линкольн.

— Нет, — говорю я. — Потому что я тебе не позволю.

— Я люблю тебя.

— Я полюбил тебя в тот момент, когда ты осветила мою жизнь, Молли. А теперь открой все подарки, и увидимся через час.

Мы прощаемся после этого, и я как раз собираюсь войти внутрь, когда Томас подъезжает на лимузине. Он даже не дожидается, когда водитель откроет ему дверь, выпрыгивает сам, бросает на меня взгляд, указывает на бар и затем исчезает внутри.

Один час. Я действительно это имею в виду. И если у Томаса другие планы, то он может идти нахер.

Я подумываю о том, чтобы свалить из бизнеса суперзлодейских дел.

Я открываю каждый пакет и достаю подарки, которые Линкольн оставил мне, раскладывая их везде, где только можно. Моя гостиная выглядит так, будто в магазине нижнего белья произошел взрыв. Здесь есть все виды нижнего белья любых расцветок. Есть сексуальное, есть милое, есть чулки и футболки, шорты и стринги. Он скупил все виды шелковой ткани, и это выглядит, как сбывшаяся мечта, в которой я представляю, как примеряю все эти прелестные вещицы.

Я знаю, что мне надо оторваться от этого всего и привести себя в порядок перед нашим свиданием, но прежде хочу выбрать комплект, который надену сегодня вечером для него. Я оглядываю их все, рассматривая детали каждого образа. Какой из них понравился бы Линкольну больше всего?

В конце концов, я выбираю кожаное бюстье, сексуальные черные кожаные шортики, чулки в сетку и черную подвязку.

Это глупо, я знаю. Но он — парень на байке, а я — девчонка с пушкой, и вместе нас можно назвать охрененно крутыми. Черное кожаное белье с металлическими заклепками — то, что охрененно крутые парни покупают своим охрененно крутым подружкам для ночных забав.

Я раскладываю все это на кровати, и мое сердце начинает биться чаще от мысли, что я надену это для него. Возможно, он будет наблюдать за мной? Наблюдать, как я буду снимать это?

Ладно. Я смеюсь. Пора одеваться. Я умываюсь и зачесываю волосы назад в хвост. Затем натягиваю его футболку, в которой пришла домой прошлым вечером — Господи, она до сих пор пахнет им — и пару старых потертых джинсов. Мои байкерские ботинки и старая кожаная куртка, на которой позвякивают замочки, завершают образ.

Это поддразнивание. Когда я надену кожаное белье сегодня вечером, он увидит, что я дразню его. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Как будто у меня есть секрет, и он не узнает о нем раньше времени. Я смотрю на себя в зеркало. Прошло уже чуть больше часа, и это означает, что он опаздывает.

Что, если он не придет?

Успокойся, Молли. Он придет.

После всех этих милых слов, которые он сказал ранее, Боже, я просто уверена, что он — моя половинка. Линкольн Уэйд — единственный мужчина для меня.

На мой телефон приходит текстовое сообщение, и я бегу на кухню, чтобы вытащить его из своей сумочки.

Опаздываю. Встретимся в лабиринте.

Лабиринт. Хм-м. Тот, что позади собора. Что он задумал? Я краснею, вспоминая, как мы занимались сексом прошлой ночью, и мой взгляд непроизвольно устремляется к лестнице. На этих ступеньках он лизал мою киску.

Боже, надеюсь, он еще раз трахнет меня в этом лабиринте. Только в этот раз нам нужно больше времени, чтобы сделать все как надо.

Я отвечаю на сообщение:

Уже выезжаю.

Направляюсь к двери с ключами от машины в руках. Но когда смотрю на них, замечаю ключи от байка Уилла.

«Да», — думаю я, бренча ключами. — «Байк...».

Он определенно больше подходит к моему внешнему виду. Я перебрасываю сумочку через плечо, захожу в гараж и закрываю за собой дверь в дом. Еще на прошлой неделе одна мысль об этих байках навевала на меня такую печаль, что я начинала составлять списки, а теперь не могу дождаться, когда запрыгну на один из них.

Я открываю гараж, вставляю ключ в зажигание и беру оранжевый шлем.

Это напоминает мне о былых временах, когда я участвовала в представлении. Я никогда не исполняла таких причудливых трюков, как Уилл, или таких безрассудных трюков, как мой отец. Но все же я была частью шоу. Я ездила на своем байке вместе с ними в клетке. Даже мама была частью представления в клетке. Мы все вчетвером ездили по кругу в этой металлической сфере крест-накрест друг с другом. Это было отработанно под музыку, так что мы точно знали где и в какой момент песни будем находиться. Для меня, как для молодой девушки, это было страшно, но это была моя жизнь.

Мотоциклы всегда будут частью моей жизни, и я рада, что они присутствуют и в жизни Линкольна.

Я перекидываю ногу через сиденье и газую. Мотоцикл ревет, наполняя гараж звуками из прошлого, а меня наполняет надеждой на будущее, и я выезжаю на улицу.

— К черту это, Томас. Этот план не сработал. Аттикус облажался, и теперь Молли знает, что этот придурок — Синий Боров, ее настоящий отец.

— Да кого это волнует? — Томас Брукс выглядит озадаченно. — Она вообще никак с этим не связана. Она всего лишь счастливая случайность, Линкольн.

— Ну надо же, — говорю я. — Хотя, чему я удивляюсь. Тебе всегда было на нее плевать.

— Она все еще жива, не так ли? — Томас огрызается на меня. — Значит, я позаботился о ней достаточно.

Меня охватывает ярость. Жар в моих руках усиливается, когда до меня доходит истинное значение его комментария. Я вспоминаю момент, когда выталкивал Молли из окна и говорил ей бежать одной. Страх в ее глазах. В этой тонюсенькой ночной рубашке, потому что я был абсолютно уверен, что Томас поднимется наверх и найдет нас, совсем не было времени, чтобы позволить ей переодеться.

— Я сказал, я выхожу из дела, — рычу я ему в ответ.

— Это не тебе решать, Линкольн. Ты сделаешь то, что тебе скажут.

— Ладно, парни, — говорит Кейс. — Нам всем нужно успокоиться. Линкольн, Молли не имеет никакого отношения к этому делу. Конечно, дерьмово, что она вовлечена во все это, но…

— Ты, — говорю я, обращаясь к Кейсу, — из всех людей, ты будешь стоять здесь и пытаться вразумить меня после всего, что он сделал той ночью? Ты, блядь, шутишь, Кейс? Он забрал себе все, когда ушел. Или эта небольшая деталь вылетела у тебя из головы?

Это был верный способ надавить на Кейса. Мы говорим не об одной и той же ночи. Ночь, когда я вытолкнул Молли в окно, в эту ночь было покончено с Линкольном. Но другая ночь, когда Томас украл девчонку Кейса, была такой же дерьмовой.

Кейс молчит, пристально глядя мне в глаза. Я знаю, как работает его голова, и вижу, о чем он думает.

— Ему плевать, Кейс. Просто он не получит свою заветную пресс-конференцию, если мы уйдем.

— Да пошел ты, Линкольн, — говорит Томас.

Я перевожу взгляд на Томаса.

— Это правда. Ты ненормальный, Томас. Ты никогда никому не был предан. Даже нам, хотя постоянно говоришь об этом. Преданность, братство, возмездие. Все эти слова — лишь рычаги воздействия на Кейса и меня, чтобы иметь над нами контроль. Но для тебя они ничего не значат, ведь так?

— Я делаю это для всех нас.

— Ты делаешь это для себя. Тебе насрать на меня, на Кейса или даже, черт возьми, на Молли. Будь по-твоему, она была бы мертва. Я уверен, что твоя девчонка мертва, Кейс. Он когда-нибудь говорил тебе, куда их отправил?

Кейс смотрит на Томаса так, как будто готов убить его прямо сейчас, без лишних вопросов, если бы мог. Я чувствую себя не очень хорошо от последнего высказывания. Мы все знаем, что девчонка жива, потому что знаем, что Томас не делает грязную работу сам. Именно поэтому ему нужен я. Но кто сказал, что у него нет еще одного, такого же как я где-то еще.

Кейс глотает наживку.

— Да пошло оно все, — говорит он. — Я тоже ухожу. Это все нужно только тебе, Томас.

— С чего ты это взял? — спрашивает Томас, осознавая, что проигрывает. — Или ты забыл, кто был там той ночью?

— Ты ушел, — говорю я. — Ты ушел и сколотил свое состояние без нас.

— Я финансировал вас обоих, придурки. У тебя есть твоя компания по разработке игр, Кейс. А у тебя есть, — Томас замолкает, обращаясь ко мне, — какая-то хрень, которую ты делаешь там в своей пещере.

— Какая-то хрень? — переспрашиваю я. — Ты сейчас шутишь, да?

— Ну, это же ты даешь задний ход, Линкольн. Я так понимаю, ты осознаешь, что еще не готов к главным событиям, и это пугает тебя.

— Ха, — усмехаюсь я, — я готов, придурок. Я могу разнести весь этот город до кирпичика, используя то, что у меня там.

— Так сделай это. — Томас бросает мне вызов. — В чем тогда был смысл всех этих убийств, если ты не собираешься довести дело до конца?

— Это единственное, что тебя заботит, — говорит Кейс. — Ты всегда хотел лишь уничтожить его. Больше ничего тебя не заботило, ведь так, Томас? Ни я, ни Линкольн.

— Ни Молли, — добавляю я. — Или твоя девчонка, Кейс. Он угрожал ее отцу не для того, чтобы обезопасить ее.

— Черта с два! — кричит Томас. Я смотрю в сторону Мака и вижу, как он скрывается в задней комнате. Томас в гневе выглядит устрашающе, если вы не защищены ингибитором. — Твоя девчонка была бы мертва, Кейс. Гребаный Синий Боров запустил свои когти в ее отца глубоко и намертво. Он был уже готов задержать его, и что бы тогда, по-твоему, было с ней? Достаточно посмотреть на Молли, чтобы узнать ответ на этот вопрос.

— Не впутывай сюда Молли, — говорю я.

— Она, блядь, моя сестра, Линкольн. Я буду впутывать ее…

— Линкольн, — говорит Шейла. — Несанкционированное текстовое сообщение было отправлено Молли с твоего номера.

— Что?

— Ей было сказано приехать в лабиринт в соборе Томаса. Она поехала на своем мотоцикле, и я пыталась связаться с ней, но телефон был отключен спустя несколько секунд после получения сообщения.

Я смотрю на Томаса и рычу:

— В этот раз тебе лучше не отказываться от нее, бесчувственный кусок дерьма. Тебе лучше не отказываться. Если это он, то я разберусь с ним. Но тебе стоит поучаствовать в этом, придурок. Либо я буду охотиться за тобой всю твою оставшуюся жизнь. Я буду сидеть в своей маленькой пещере до тех пор, пока не изобрету препарат, способный разрушить твою защиту. А затем буду пытать тебя такими способами, о которых ты и подумать не можешь. — Я поворачиваюсь к Кейсу и спрашиваю: — Ты идешь или нет?

Он кивает.

— Иду, ты же знаешь, что я в деле.

— Я возьму байк. — Я снова поворачиваюсь к Томасу, который все еще молча смотрит на меня. — Советую тебе прикрыть меня.

Я знаю, что не стоит ждать подтверждения от Томаса.

Но также знаю, что он будет там.

В конце концов, мы ввязались в это вместе. Если убиваешь столько людей ради такого парня как Томас, то и получаешь то, что тебе за это причитается. Он может не быть абсолютно преданным, он может быть эгоистичным, надменным и чертовски пугающим. Но он всегда возвращает свои долги.

— Мы поступим именно так, как планировали.

Я слышу его слова, когда дверь захлопывается за мной, и в то же мгновение я, уже на байке, мчусь по направлению к собору и спрашиваю себя, знал ли я вообще, каков наш план.

Когда я подъезжаю к Собору Небесного Глаза, он окутан мраком. Собор выглядит тихим и внушительным, и я поднимаю взгляд вверх до самой вершины шпиля, на котором свет, обычно включенный каждый день с тех пор, как я приехала в город, сейчас не горит.

Наверное, Линкольн на заднем дворе. Я газую и въезжаю на аллею в поисках ворот для грузовых машин.

Они открыты, и я вздыхаю с облегчением. На мгновение мне кажется, что его здесь еще нет. Я направляю свой байк через ворота, паркуюсь около задней лестницы, которая ведет в собор, и осматриваюсь.

— Линкольн? — зову я. Лабиринт такой же темный, каким был в прошлый раз, когда я была здесь. Но освещение в центре, которое подсвечивает статую в середине лабиринта, включено. Я вижу свет. — Линкольн?

Я вижу высокие тени, двигающиеся в центре за изгородью.

— Господи, — бормочу я. — Ты хочешь заставить меня потрудиться, не так ли?

Но я улыбаюсь. Я могу найти вход. Я так думаю. Меня это забавляет.

Я откидываю подножку, слезаю с байка, снимаю шлем и кладу его на сидение. Ну, хорошо. Значит в жуткий лабиринт.

Через это я могу пройти ради этого парня. Ха!

Я решаю сжульничать и обойти изгородь с той стороны, где я вышла в прошлый раз. Думаю, я вспомню дорогу. Он наверняка ждет, что я зайду с этой стороны. И что бы он ни запланировал, я уверена, это будет отлично. Не хочу ничего испортить.

Так что я вхожу, сгорая от нетерпения. Я вспоминаю прошлые выходные, как я парила по этому лабиринту в вечернем платье. Боже, всего неделю назад я еще ни о чем не подозревала. Мои воспоминания еще не вернулись, а Линкольн был лишь слабым проблеском того, что я что-то упускаю.

Больше никогда я не хочу возвращаться в те дни. Никогда.

Несмотря на то, что сегодня я узнала много того, что тревожит меня — Старик Монтгомери мой отец! Аттикус мой брат! — слова поддержки от Линкольна по телефону — единственное, что имеет значение. Понадобится гораздо больше времени, чем пара часов, чтобы осознать все это. А сегодня я нуждаюсь только в том, что было нужно Линкольну прошлой ночью. Забыть о прошлом и просто быть вместе.

Я дохожу до тупика в изгороди, теперь мне нужно вернуться обратно и пойти другим путем. Я прохожу четверть дороги, когда слышу легкий смешок из центра лабиринта.

— Линкольн?

Играет тихая музыка. Вальс, и это напоминает мне о танце с его другом Кейсом на вечеринке. Его печальную историю о той потерянной девушке. Несмотря на то, что сегодня теплый вечер и на мне надета кожаная куртка, мое тело покрывается мурашками от этого воспоминания.

Я ускоряю шаги и оказываюсь в другом тупике, разворачиваюсь и иду другим путем. Я поворачиваю направо, затем еще раз направо, пытаясь найти то место в лабиринте, с которого Линкольн начал подсказывать мне, как добраться до центра. Я прохожу мимо щели в изгороди и осматриваю тени. Он следил за мной той ночью. Я знаю. Следит ли он за мной сейчас?

Я останавливаюсь и вглядываюсь в темноту.

— Линкольн? — шепчу я.

Никакого ответа. Только эта тихая музыка.

Мое сердце начинает биться чаще. Боже, этот лабиринт такой пугающий. Он был пугающим, когда в нем находились другие люди с вечеринки, но сейчас вызывает жуткую тревогу.

Воспоминание проносится у меня в голове.

— Альфа?

— Продолжай идти, Омега, — говорит он откуда-то из глубины изгороди.

— Мне страшно, — отвечаю я. Мой голос звучит тихо.

— Здесь нет ничего страшного, Омега. Это всего лишь несколько кустов. Они хотят, чтобы ты чувствовала себя потерянной и напуганной, но я здесь, а это значит, что с тобой ничего не случится. А теперь продолжай идти.

Я делаю глубокий вдох, стараясь изо всех сил прогнать воспоминание. Но той ночью ничего хорошего не случилось. Я отлично это помню. Одаренные использовали лабиринт в школе для того, чтобы научить нас бороться. Они гоняли нас по лабиринту, как крыс. Для них мы не были детьми, мы были экспериментом. К тому же, в лабиринте было множество вещей, которые могли бы ранить меня. В углах были установлены ловушки. Если ты попадал в тупик, то там обязательно было что-то ужасное, чтобы научить тебя больше так не делать.

Остановись, Молли. Это не Школа Одаренных. Это просто центральный офис Небесного Глаза, и этот лабиринт создан Томасом Бруксом, а не теми сумасшедшими людьми из Школы Одаренных.

Линкольн в центре и ждет тебя, Молли. Просто сконцентрируйся на том, что увидишь его и на том, как спокойно ты чувствуешь себя в его объятиях.

Я с трудом сглатываю и неожиданно для себя испытываю на мгновение такую панику, что не могу ступить ни шагу.

Я хочу выбраться из этого гребаного лабиринта.

— Линкольн, — кричу я. — Ответь мне или я уезжаю домой!

Музыка становится немного громче, но кроме этого ничего. Я почти в центре, я знаю это. Просто продолжай идти, Молли.

Я подхожу к развилке, где Линкольн подсказал мне дорогу в прошлые выходные, и вспоминаю его слова. Иди налево. Затем поверни направо, пройди сквозь вторую нишу и снова поверни направо. Я встречу тебя там.

Теперь я практически бегу. Я ничего не хочу сейчас так сильно, как оказаться в центре, где горит свет. Каменная дорожка под моими ногами становится все светлее и светлее, и я начинаю бежать вперед быстрее и быстрее.

Просто выведите меня скорее из этого долбаного лабиринта!

Музыка становится еще громче, и когда заворачиваю за последний поворот и вижу освещенную статую в центре, я моментально чувствую облегчение. Линкольн стоит ко мне спиной. На нем смокинг.

Я смеюсь.

— Ты же сказал мне не наряжаться!

Но что-то не так в его фигуре. Он крупнее и, к тому же, недостаточно высок…

— Молли, — говорит Алистер Монтгомери, медленно поворачиваясь ко мне лицом. — Боюсь, ты провалила испытание, дорогая. Твой результат в лабиринте был ничтожно слабым.

Мое детство проносится у меня перед глазами. Я вижу его. Моложе, сильнее, еще более жесткую версию человека, который сейчас стоит передо мной.

— Где Линкольн?

— Ты имеешь в виду Альфа, не так ли. — Он улыбается и смотрит на статую.

То, что было скучной медной спутниковой антенной на прошлой неделе, теперь представляет собой борова с огромными клыками, стоящего на двух ногах, одетого в жилет и брюки, с карманными часами в руке-копыте, с цепочкой, висящей из прорези на его жилете. Боров держит огромную спутниковую антенну у себя над головой, как трофей.

— Он думает, что уничтожит меня сегодня, — говорит старик, указывая на антенну.

Мягкий белый свет прожектора, освещающего статую, сменяется на синий, и когда снова смотрю на старика, я почти улавливаю сходство.

Он делает шаг вперед.

— Не приближайся ко мне, сумасшедший старик.

— Ну, ну, ну, — говорит он, щелкая языком. — Не стоит так разговаривать с папочкой.

— Папочкой? — Меня начинает трясти. Это слово вызывает у меня отвращение во всех смыслах, какие только можно представить. Мне плевать, чьи у меня гены, но этот человек абсолютно ничего для меня не значит. Он настолько отвратителен, что меня может стошнить. — Какого черта тебе нужно?

— Мне нужно то, что мое, дорогая Омега. То, что принадлежит мне. Ты всегда была особенной для меня, Молли. Даже когда сбежала.

— Ты больной ублюдок, ты это знаешь? И если думаешь, что я все еще та восьмилетняя напуганная девочка, которую ты можешь заставить съежиться от страха, то ты ошибаешься.

— О, — говорит он, слегка усмехаясь, — я совершенно точно знаю, кто ты. Неужели ты на самом деле думаешь, что тебе удалось сбежать?

— Что? — Я тянусь за своим пистолетом, но я так и не взяла его после того, как переоделась. Он начинает двигаться в моем направлении — хоть ему далеко за пятьдесят, он все еще импозантный и грозный мужчина.

Я отступаю, спотыкаюсь о неровный камень под ногами, но возвращаю равновесие, не отводя от него взгляда.

— Линкольн уже едет, — говорю я, стараясь изо всех сил казаться храброй. — Он будет здесь в любую минуту.

— Линкольн бросил тебя одну в лесу, Молли. Он даже не знает, кто ты.

— Он знает, — рычу я в ответ. — И если подойдешь еще ближе, я убью тебя своими голыми руками.

Он снова смеется своим злодейским смехом.

— Я бы хотел увидеть твои жалкие попытки.

— Что?

В этот момент я слышу звук мотоцикла, приближающегося ко входу в лабиринт. Линкольн. Я бросаюсь на старика, валю его на землю, и в то же мгновение мне становится плохо. Я сгибаюсь пополам, кашляя от позывов рвоты, а все мое тело охватывает боль.

— Глупая девчонка, — говорит Синий Боров. — Ты действительно думала, что я не принял мер предосторожности с помощью своих вложений? Ты не можешь противостоять мне в еще большей степени, чем Линкольн тебе.

Я катаюсь по земле, спазмы в моем желудке такие сильные, что мне кажется, я умираю.

Звук мотоцикла становится все ближе и ближе, когда он петляет по лабиринту.

— Линкольн, — выкрикиваю я. Но мой голос слаб от боли и страдания.

Синий Боров пинает меня в живот, и я снова сгибаюсь пополам, обхватывая себя руками и пытаясь свернуться в маленький клубочек.

Линкольн влетает в центр лабиринта, синий свет отбрасывает тень от его мотоцикла на высокую зеленую изгородь. Он выглядит мрачно и убийственно, когда добирается до нас. Его челюсть напряжена, а рука сжимает рычаг газа, ускоряя двигатель.

— А вот и наш герой, — говорит Монтгомери, наклоняясь, чтобы схватить меня за волосы и оттащить к статуе, отражающей его альтер эго. — Но он не спасет тебя, Молли, — заявляет он шепотом, наклонившись к моему уху. — Он не может спасти тебя, потому что я тоже его Омега.

Линкольн соскакивает со своего байка, а тот скользит дальше в изгородь, искры летят от металла, скользящего по камню.

— Отпусти ее, — рычит Линкольн. — Это наш с тобой поединок, старик. Хоть это и начал ты, но я прикончу тебя…

— Линкольн, нет! — выкрикиваю я, пытаясь предупредить его об интоксикации.

Но слишком поздно. Линкольн бросается, как бык, ударяя Синего Борова в живот головой. Старик отлетает назад и приземляется на груду камней. Но Линкольн уже чувствует последствия. Он на земле, с рвотными спазмами и кашлем.

Я с ужасом наблюдаю, как Синий Боров поднимается и медленно достает пистолет из-под своего пиджака.

— Ты всегда был слабаком, Альфа номер Три. Так привязан к своему милому маленькому убийце. Весь наполненный любовью и состраданием. Ты серьезно думал, что я не спланировал все именно так? Ты думал, я создал ее случайно?

И в этот момент он направляет дуло пистолета в грудь Линкольна и нажимает на курок.

Я выбрасываю ногу, ставлю старику подножку, и тот спотыкается. Раздается выстрел, осколки камня разлетаются и царапают мне лицо, пуля пролетает в паре метров от меня. Я перекатываюсь, уклоняясь от еще одного выстрела. Интоксикация нарастает в полную силу, и я сгибаюсь пополам, когда боль становится невыносимой.

— Ты пришел сюда, чтобы спасти ее, Альфа номер Три? Как иронично. После того, как ты столько лет старался находиться вдали от нее, думая, что так она будет в безопасности. Но ты лишь дал мне дополнительное время, чтобы привести мой план в действие. И когда я уже решил, что придется выбросить ее из программы из-за срыва, связанного со смертью Уилла, снова появляешься ты и передаешь ее прямо в мои распахнутые объятия.

— Да пошел ты, сукин сын, — рычу я в ответ, глядя ему прямо в глаза. Теперь он стоит надо мной, и, несмотря на то, что я всем своим нутром хочу перегрызть ему глотку, интоксикация делает свое дело. Она взяла надо мной верх. Я будто его пес.

Со вспышкой триумфа в своих глазах он снова наводит дуло пистолета на меня.

— Ты хорошо справился со своей работой, Альфа номер Три. Но боюсь, я больше не нуждаюсь в твоих услугах.

— Остановись! — кричит Молли. — Остановись! Я пойду с тобой, Монтгомери. Только, пожалуйста, не убивай его!

Старик пинает меня в живот, чтобы убедиться, что я еще недостаточно оправился, чтобы ответить ему. Он смотрит на нее, пока я кашляю и сплевываю кровь на камни.

— Ты пойдешь добровольно? — спрашивает он ее. — Без драки? Без возражений? Не предпринимая последней попытки спасти себя и эту ошибку, который слишком слаб даже для того, чтобы подняться с земли?

— Я о-о-обещаю, — бормочет Молли. — Обещаю! Я сделаю все, что захочешь. — Она встает на ноги и поднимает руки вверх. — Я не буду сопротивляться. Не буду делать ничего, кроме того, что ты скажешь. Только, пожалуйста.

— Линкольн! — выкрикивает Кейс из лабиринта. — Линкольн!

Я даже не могу ему ответить, но, когда поворачиваюсь посмотреть на темное пятно, где лабиринт выходит к центру, Кейс и Томас вбегают во двор с оружием в руках.

Старик садится на корточки и смотрит мне в глаза.

— Они тоже не смогут тебе помочь. — Затем он встает и повышает голос, чтобы все его услышали. — Здесь главный я, Альфы. Неужели вы правда думаете, что я породил монстров, способных на такое зло и не придумал способа держать вас на коротком поводке под контролем? Но, в любом случае, мальчики, — говорит он и машет пистолетом в направлении Кейса и Томаса, — попробуйте. И закончите, валяясь на земле, как и ваш бойцовский пес.

Кейс и Томас резко останавливаются. Я уже вижу признаки интоксикации из-за выражения на их лицах.

— Хорошие мальчики, — говорит старик, ехидно смеясь. — Молли, ты предлагаешь покладистое поведение взамен на то, что я позволю жить твоему любимому?

— Пожалуйста, — снова умоляет она. — Я сделаю все, что ты скажешь.

— Видишь ли, есть небольшая проблема с твоим предложением, моя дорогая. — Она испытывает отвращение от его ласкового обращения. — Мне не нужны твои обещания. Ты принадлежишь мне, Омега номер Три. Я имею на тебя все права с момента твоего рождения. Мое желание — это твое желание. И, поверь мне, я на все сто процентов держу эту ситуацию под контролем. Поэтому собираюсь отклонить твое предложение.

Он наводит на меня дуло пистолета.

Все трое моих друзей издают протестующие крики. Кейс даже бежит в моем направлении, но его быстро одолевает интоксикация от приближения к Синему Борову. И последнее, что я вижу, прежде чем пуля поражает меня в грудь, это тело Кейса, падающее на землю.

Выстрел сражает меня с такой силой, как будто меня размазывает по брусчатке под моей спиной. Боль вспыхивает, как вулкан. Мое сознание расплывается, и окружающий мир начинает меркнуть.

Я слышу крики, чувствую руки на моей груди.

— Линкольн. — Кейс зовет меня откуда-то издалека. — Вызови Шейлу! — На этот раз он рядом с моим лицом, и его голос вибрирует у меня в голове. — Вызови Шейлу!

— Линкольн, — говорит Томас, прижимая руку к моей груди. Она как будто мягкая и пустая. Моя жизнь ускользает липким горячим потоком. — Открой глаза, брат. Открой глаза.

Я пытаюсь, но это бесполезно.

— Увези этот байк отсюда, Кейс, — командует Томас.

Я уплываю в тусклый серый промежуточный мир. Мои легкие едва способны на дыхание. Мое тело вялое и слабое. Сознание ускользает.

— Шейла здесь, она подогнала машину, — говорит Кейс.

Я приоткрываю глаза достаточно, чтобы разглядеть размытые силуэты вокруг меня.

— Нужно действовать быстрее.

— Он умирает!

Мое сознание то угасает, то проясняется, когда мое тело поднимают, опускают, снова поднимают и, в конце концов, оставляют на одном месте. Здесь я умру. Но затем я вспоминаю о Молли, чувствую поражение, и это останавливает мое сердце.

— Дыши! — выкрикивает кто-то. — Дыши, Линкольн. — Кто-то давит мне на грудь, но я чувствую лишь пульсацию крови в моем теле.

Бум-бум.

Бум-бум.

— Не смей, блядь, умирать у меня на руках, Линкольн!

— Не смей, блядь, умирать у меня на руках, Линкольн. — Томас стоит в дверном проеме, пока я пакую смену одежды. — Ты нужен мне. Не делай никаких глупостей, слышишь меня?

— Я не подчиняюсь твоим приказам, — ворчу я. — Я — единственный настоящий Альфа здесь. У вас двоих нет Омеги. Вы не представляете себе, что это такое.

— Они взрастили их, Линкольн. Они взрастили их, чтобы контролировать нас. Они с рождения запрограммированы убить нас.

— Не надо читать мне нотации, Кейс. Я знаю, кем она является.

— Она — твой убийца, Линкольн. — Томас, как никогда равнодушный, говорит это таким спокойным тоном, как будто мы обсуждаем домашнюю работу или кого поведем в кино в пятницу вечером. — Он вырастил ее, чтобы убить тебя. Он намеренно хочет, чтобы ты влюбился в нее, чтобы, когда придет время, ты подчинился.

— Я не брошу ее.

Кейс хватается за волосы и разочарованно вздыхает.

— Нам нужно уходить, Томас. Если он хочет спасти ее, мы не сможем его остановить.

— Поэтому ты настоял, чтобы мы использовали ингибитор для себя? — Томас умен. Я уверен, он удивлен тем, что я зашел так далеко, а он этого не ожидал.

Его ненависть к Омегам так сильна, что, возможно, он даже не может себе представить тех чувств, которые я испытываю к этой маленькой девочке.

— А как ты думаешь?

— Ты хотел быть уверен в том, что я не убью тебя за это.

— Ну, ты известен вовсе не своей лояльностью, Томас.

— Она — не моя сестра. Она — спроектированный убийца, Линкольн. Генетика не делает человека частью семьи.

— Ты слышал это, Аттикус? — говорю я, оглядываясь на высокого мальчика, с которым мы иногда делили комнату. Он стоит напротив окна, наблюдая. Бездейственно. Он всегда был любимчиком. Он редко проводит время здесь в школе. Старик держит его дома так часто, насколько это возможно.

— Томас говорит, что Омега номер Три лишь расходный материал, и она ему не родня.

Аттикус потирает незначительную желтоватую растительность на своем подбородке. Я знаю, что он не хочет находиться здесь. Знаю, что он бы скорее притворился, как будто ничего этого не происходит. Но я также знаю, что он не бросит Омегу номер Три. Он был ей братом с момента ее рождения. Он любит ее, как сестру. Он предан ровно настолько, насколько Томас равнодушен.

Два брата. Две стороны медали.

— Убей ее, Линкольн, — говорит Томас.

— Нет, — отвечает Аттикус. — Выведи ее отсюда. Я сделаю твою часть, Линкольн. Я помогу Томасу и Кейсу, а затем пойду домой, и никто никогда не узнает, что я вообще здесь был.

— Я пойду с ней, — говорит Уилл, стоя за Кейсом. Он самый младший из всех нас, Альф. На несколько лет моложе, чем я. — Я никого не хочу убивать, ребята. Я позабочусь об Омеге. Я знаю одно место.

— Ой, ради всего святого. — Томас рычит на Уилла. — Мне придется самому убить тебя, сопливый кусок дерьма. Ты сделаешь свою часть работы так же, как и…

— Нет, — говорю я, перебивая Томаса. — Мне нравится эта идея. Я не собираюсь выпихнуть ее в окно и сказать ей бежать без какой-либо помощи. Это смертный приговор. В таком случае она умрет сегодня ночью. У нее нет никакой связи с Уиллом, поэтому он сможет помочь ей.

Я подхожу к Уиллу и хватаю его за рубашку.

— Тебе лучше позаботиться о ней, Уилл. Потому что, если я узнаю, что ты облажался, и она пострадала, я нахрен отрежу твою голову.

— Я позабочусь, — говорит он, проглатывая свой страх. — Я обещаю.

Я смотрю на своих братьев по очереди и говорю:

— Встретимся внизу через десять минут.

Бум-бум.

Бум-бум.

— Линкольн, — говорит Томас. — Не умирай, брат. Ты на самом деле нужен мне.

— Меняй его, — говорит Кейс. Я пытаюсь открыть глаза, но это бесполезно. — Меняй его, Шейла.

— Давай же, — командует Томас.

— Я не могу, — отвечает Шейла. — Это необратимо. Он был готов к изменению больше года назад, но так и не начал его. Это не мое решение.

— Сейчас он не может указывать, Шейла. — Голос Томаса звучит сердито, но Шейла не ответит на это. — Он умрет. Я держу свою гребаную руку на его сердце, делая массаж. Он умрет. Так что доставай эту херню из медузы, клади ее в носитель и вкалывай ему прямо сейчас!

— Сделай это, — шепчу я.

— Тс-с-с, — говорит Кейс. — Линкольн?

— Делай, — еще раз выдавливаю я.

Я хочу сказать больше. Хочу сказать Томасу, чтобы он перестал давить мне на грудь, потому что он ненормальный, и я не хочу, чтобы он трогал меня. Хочу сказать Кейсу, чтобы он успокоился, что я в порядке. Со мной все будет в порядке. С ним все будет в порядке. Я прослежу, чтобы он не остался ни с чем, когда все это закончится. Я хочу сказать Шейле…

— Я здесь, Линкольн, — произносит она в моей голове.

Шейла.

— Ты уверен? Когда я запущу фазу номер два, пути назад уже не будет.

— Я уверен. Я никогда не был более уверен. Сделай меня сильным, Шейла. Сделай меня самым сильным говнюком, какого старик не мог себе даже вообразить. Я убью его. Я прикончу его таким способом, который этот город никогда не забудет.

Я еще много чего хочу сказать, но тепло от инъекции устремляется по моим венам, и единственное, что остается в моей голове — мысли о Молли.

Я верну ее. Я заставлю старика заплатить за все.

Я буду Альфой во всех смыслах.

Кроме того, о котором думает он.

Его охранники хватают меня за связанные запястья и бросают лицом вперед в клетку со стеклянными стенами. Я на вершине шпиля, возможно, очень близко от того места, где впервые встретила старика за завтраком. Мне открывается шикарный вид на звезды сверху и на город снизу.

Что же, Аттикус, думаю, не это ты имел ввиду, когда говорил, что мне обязательно нужно побывать на вершине шпиля ночью.

Я не знаю, как оценивать эту ситуацию. У меня нет такого опыта. В смысле, да, я была той маленькой Омегой, и они делали со мной ужасные вещи, с которыми мне приходилось справляться, а позже восстанавливаться и снова подниматься, чтобы прожить следующий день. Но это было пятнадцать лет тому назад.

Все это время моя жизнь была относительно скучной. Никто не пытался убить меня, даже во время службы в армии. Я была нанята на службу, имея в уме определенный план развития своей карьеры, меня не готовили к службе в зоне военных действий. И да, я хороша в самозащите. Я знаю боевые приемы, благодаря своему брату и тренировкам. Но какой от них толк, если я не могу постоять за себя?

Уже только от того, что я в ярости думаю об убийстве Алистера Монтгомери, меня начинает тошнить. Я проглатываю желчь.

Стеклянная стена открывается, и входит старик.

— Ты готова, Молли?

Нет. Не важно, о чем он говорит, я к этому не готова. Но я должна спросить.

— Готова к чему?

— Достичь своего полного потенциала, конечно же.

— Какого черта с тобой не так? Ты не можешь просто так похищать людей. Ты не можешь просто взять и украсть меня. Департамент будет меня искать, ты же знаешь.

Он хрюкает, ухмыляясь.

— Этот департамент принадлежит мне, Молли. На самом деле, ты очень глупа по сравнению со всеми моими Одаренными. Я бы убил тебя много лет назад, если бы Альфа номер Три не украл тебя у меня.

— Ты — больной псих.

— Нет, — смеется он дьявольским смехом. — Я проницательный. Я предвидел твой провал с той минуты, когда ты была представлена Альфе номер Три. О, он сразу проникся к тебе симпатией, как и было запланировано. Но все, что касалось тебя, было слабым. Однако, — говорит он задумчиво, — если Альфа думал, что у тебя был потенциал, что же, в конце концов, он — одно из моих творений. Я должен учитывать его мнение. Именно поэтому я был рад, когда Линкольн поручил Уиллу, Альфе номер Четыре, следить за тобой.

— Ч-ч-что?

— О, бедняжечка. Ты не в курсе, что Уилл был моим? Ты даже не подозревала, что мы меняли тебя все это время? Укол здесь, сломанная лодыжка и необходимость медицинского осмотра там. Аппендицит, когда тебе было двенадцать? — хихикает он.

— Что? — Мне мгновенно становится еще хуже.

— Ты была моей с самого начала, Омега номер Три. И мне очень жаль, что твой приемный отец обнаружил, что Марта твоя настоящая мать. Этот несчастный случай, который с ним произошел…

— Ты убил его?

— А ты как думаешь, дорогуша?

— И Уилла тоже?

— Нет. — Монтгомери улыбается, показывая свой оскал. — Линкольн позаботился о нем.

— Нет. — Я качаю головой. Нет. Я больше не могу это терпеть. Действительно не могу.

— О, я уверен, что у него на то было множество причин, Молли. Я уверен, что скоро он появится, и ты сможешь лично у него об этом спросить. Но у нас не так много времени. Они меняют его в данный момент. Так же, как я изменю тебя. А потом мы увидим, что произойдет.

— О чем, нахрен, ты говоришь?

— Проект, Молли. Он все еще мой Альфа. Я владею им. И ты заставишь его подчиниться мне. Но в том случае, если он одолеет тебя, я собираюсь обернуть все в твою пользу. Положите ее на стол.

Охранники подходят ко мне, и, несмотря на то, что я пинаюсь и даже отталкиваю одного или двоих, они слишком сильные и бросают меня на стальной стол. Мои ступни зажимают какими-то металлическими удерживающими устройствами, затем срезают веревки, которыми связаны мои руки, и каждое запястье зажимают такими же наручниками рядом с моими бедрами.

— Спокойной ночи, Молли, — фыркает Синий Боров надо мной, когда меня вывозят из комнаты и везут по коридору. — Когда очнешься, ты, наконец-то, будешь той, кем я тебя создал. — Его смех проносится по коридору, пронзая мою голову последним словом. — Моей.

Бум-бум стучит мое сердце.

Бум-бум.

— Линкольн?

Волна боли прокатывается по моему телу.

— Линкольн? Ты меня слышишь?

Жар нарастает внутри меня. Такое чувство, что это пламя прокладывает себе путь вдоль по моим рукам до кистей. Но затем жар исчезает, выходя через отверстия в моих ладонях, оставляя после себя чувство обугленной бумаги.

— Линкольн? Открой глаза.

Облегчение временное, потому что как только одна волна утихает, следующая уже набирает силу.

— Огонь, — хриплю я. Но я обманываю себя. Мои губы не двигаются и никакого звука не издают.

— Он должен очнуться, — говорит Кейс где-то слева от меня. Я хочу сказать ему, что я пришел в себя, но адский огонь возвращается. — Ему нужно контролировать это, иначе он сгорит.

Слишком поздно. У меня такое чувство, что мое тело готовится к взрыву.

Я умираю.

— Я ввожу ему антидот. Он не может вернуться, — говорит Шейла. — Он слишком слаб.

А затем я слышу в своей голове:

— Все хорошо, Линкольн. Но ты должен прийти в себя и взять это под контроль. Оно не может управлять твоим телом, только ты можешь это делать. Ты должен взять контроль в свои руки.

В этот момент я чувствую облегчение, когда жар вырывается из моих ладоней, и я наслаждаюсь этим. Я заставляю это мгновение продлиться. Я концентрируюсь на каждой части своего тела, которая свободна от боли, прежде чем это накроет меня снова.

— Помоги мне, — умоляю я Шейлу. — Помоги мне.

— Я не могу, — произносит она в моей голове. — Больше я ничего не могу сделать. Ты должен очнуться и научиться справляться с этим.

— Он в полусознании, но не может сосредоточиться из-за боли, — говорит Шейла всем остальным.

— Что же, ему надо через это пройти, — говорит Томас. — Подсоедини оружие. Возможно, это приведет его в чувство. И вколи ему охладитель, его температура на критической отметке. Я не понимаю, почему он вообще еще жив.

Но я знаю, почему я все еще жив. Они ввели в мой ДНК нейроны медузы. Чем быстрее пройдет жар, тем быстрее я исцелюсь и восстановлюсь.

Дрели начинают сверлить внешние стороны моих бедер, поскольку отверстия впаялись в пластины, которые были закреплены там на протяжении многих лет. Роботизированные руки смыкаются на нижней части моей ноги, чтобы я был неподвижен.

Я слышу крик и, к своему ужасу, осознаю, что он исходит от меня.

Они работают надо мной целую вечность. Я в аду. Я нахожусь в глубочайших недрах преисподней, сгорая изнутри. Волна за волной напряженной энергии прокатывается по моему телу, и одна за другой мои руки и ноги захватывают роботизированные руки, пока они работают надо мной.

Они подключаются ко мне.

Они изменяют меня.

В конце концов, я отключаюсь от переутомления, и наступает темнота. Я не хочу покидать темноту.

Бум-бум стучит мое сердце.

Бум-бум.

— Линкольн? — раздается спокойный голос Шейлы у меня в голове и в ушах.

— Как долго? — спрашиваю я, и, к своему удивлению, слышу свой собственный голос.

— Открой глаза. Прошло три дня.

— Где Молли? — задаю я вопрос, но мои глаза еще не готовы открыться.

— Мы не знаем, — говорит Кейс. — Мы думаем, он забрал ее в «Синий Замок». Шейла просканировала записи Департамента Полиции Кафедрал Сити, но там она числится на больничном.

— Тебе нужно сесть, Линкольн. — Томас прямо рядом со мной, его голос звучит так же неприветливо, как и всегда. — Возможно, уже слишком поздно, но если ты собираешься ей помочь, то у нас каждая минута на счету. Теперь ты готов. Ты был готов еще сорок восемь часов назад. Ты не можешь прятаться от этого вечно.

— Он не прячется, Томас, — огрызается на него Кейс. — Хотел бы я посмотреть на твою реакцию после такого… изменения. — Кейс явно не горит желанием обсуждать то, что они сделали. Слово изменение даже близко не передает того, что здесь произошло.

— Помогите мне сесть. — Мне нужно знать, что я теперь из себя представляю.

Две пары рук берут меня за плечи и начинают поднимать. Я ожидаю, что почувствую боль, к которой уже привык, но она исчезла. Вместо нее появилась… сила.

Я открываю глаза, и все трое внимательно смотрят на меня в ожидании. Шейла парит с таким видом, будто она моя мать. Глаза Кейса полны беспокойства. Он всегда был мне как родной. И, наконец, Томас. Его жесткость пропала, и на ее месте появилась… надежда.

— Нам нужно найти ее, — говорю я. — Но сначала, — я смотрю на Шейлу, — мне нужно зеркало.

Они помогают мне встать, мышцы ног дрожат, привыкая к изменениям. Но после всплеска адреналина в моем теле, ноги приобретают силу. Я делаю несколько шагов, крепко держась за Кейса и Томаса, затем отпускаю их и иду самостоятельно.

Шейла приглушает свет в пещере, когда я иду, а затем останавливаюсь напротив огромного аквариума с гигантскими медузами, и в этот момент все погружается в темноту.

Медузы начинают светиться. Их тела переливаются всеми цветами радуги. Я фокусирую свой взгляд для того, чтобы разглядеть свое отражение.

Я обнажен, за исключением металлических пластин на моих руках и ногах. До этой трансформации их было всего две, теперь их четыре. Я спроектировал их так, чтобы они были связью между Шейлой, мной и оружием, закрепленным на пластинах. Они издают гул внутри моего тела от вибрации, которую создает генерируемая сила.

Сила движет всем миром. Сила стоит дороже всех денег. Сила — это человек с самой большой пушкой, с самой большой электронной сетью и самыми умными напарниками. Сила — это я. Сила — это Кейс. Сила — это Томас.

Сила — это мы, и мы — Альфы.

— Ты удивлен? — спрашивает Кейс. Он стоит рядом со мной в отражении, в джинсах, белой футболке и своей черной кожаной куртке с вышитым символом анархии. Я оглядываюсь на него, и он улыбается.

— Ты не такой уж особенный, — говорит Томас в своей бесстрастной манере. — Так что не стоит начинать так думать. — На нем также надета кожаная куртка с вышитым символом анархии, но под ней белая рубашка и галстук. Он тоже улыбается.

И они правы. Я не особенный. Но мы — да.

Я смотрю вниз на свои обнаженные бедра, на то место, где сделаны новые отверстия, в которых к костям прикреплены держатели для оружия.

— Хватит рассматривать себя, Линкольн. И надень уже штаны. — Кейс бросает мне джинсы, и я замечаю, что они соответственно модифицированы под мои ноги. Кофта, которая следует за джинсами и падает в кучу рядом у моих ног — простая белая футболка с длинными рукавами, которые так же модифицированы под мои руки.

Я надеваю все это и начинаю искать свои перчатки.

— Вот, — говорит Томас, бросая их мне и попадая в грудь. На нем надеты такие же, и меня это удивляет.

Мои перчатки также модифицированы. Ладони укреплены металлической сеткой.

— Это чтобы облегчать жар, — говорит Шейла. — Также сетка концентрирует свет.

Концентрирует мой свет. Интересно.

Я примеряю последнюю часть моего костюма и замечаю, что кожаная куртка тоже модифицирована. В рукавах есть отверстия для того, чтобы оружие смогло присоединиться к пластинам на моей коже.

Миньоны Шейлы подключают специальное оружие к моим рукам и ногам. Я поднимаю новое присоединенное орудие, сгибая и разгибая пальцы, испытывая механизм.

И поочередно мои руки и ноги превращаются в оружие. Я испытываю рукоятку оружия, прикрепленного к моему правому бедру. Оно издает треск и щелчок у меня в руке, я смотрю через прицел и представляю, что он наведен на голову Синего Борова.

Мы работали над этой трансформацией почти десять лет. Кейс помогал с проектированием, а Томас заполнил пробелы в финансировании. Содержать высокотехнологичную лабораторию в пещере не так-то просто. И, несмотря на то, что я — единственный, кто прошел эту процедуру, мы все были готовы к ней и напуганы.

— Все получилось, — наконец говорю я.

— Все получилось, — повторяют они все вместе.

— Мы убьем этого ублюдка и уничтожим вместе с ним всю его компанию. Загрузите мой байк в вертолет.

Я подхожу к новому оружию, находящемуся на дальней стене. Шейла хорошо потрудилась, пока я был в отключке. Я хватаю модифицированный гранатомет, отравленные заряды и галлюциногенные гранаты, а также векторные пули, которые доставят биологические агенты через свой наконечник к цели с такой силой, что смогут пробить бронежилет.

Все суетятся и готовятся, и я использую интерфейс своего нового компьютера, чтобы проникнуть в базу данных Кафедрал Сити. Я знаю, что Шейла уже проверяла, но давайте будем реалистами. Она не Супер Альфа Линкольн.

Я нахожу то, что искал, как раз в тот момент, когда Томас сообщает, что вертолет готов, и я не удивлен, узнав, что «Синий Замок» использует в шестьсот раз больше электроэнергии на нескольких верхних этажах шпиля.

— Он держит ее там, — говорю я, указывая на шпиль на интерактивной проекции Кафедрал Сити. — Он меняет ее.

— Превращает в Омегу, — говорит Томас. — Я всегда знал, что он это сделает.

Я смотрю на Томаса, и некоторые вещи, которые замечал в его поведении в последние годы, начинают складываться воедино.

— Что ты собираешься предпринять?

— Придерживаться плана. — Он смотрит на Кейса и на меня. — Вы делаете свою работу, а я делаю то, что требуется от меня. Встретимся на вершине.

— Не облажайся, чувак.

Томас коротко улыбается мне.

— Я ждал этого момента всю свою жизнь.

В тот момент, когда Шейла заводит вертолет, раздвигается потолок. Томас заталкивает байк по рампе и закрепляет в грузовом отсеке, и я следую за ним. Кейс садится на место пилота, несмотря на то, что пилотировать будет Шейла. Томас натягивает черный рюкзак поверх своей куртки и жилета.

Я сажусь на свое место и представляю, как чертовски хорошо будет уже, наконец-то, покончить с этим раз и навсегда. Кейс поднимает нас в ночное небо, и подземный бункер снова закрывается, изолируя мою пещеру от остального мира.

Я иду за тобой старик. Ты меня чувствуешь?

Как только мы пролетаем горы, на горизонте появляется кристальный шпиль. Он светится изнутри. И я знаю, несмотря на то, что произойдет, это конец чего-то.

— Он создал нас, — говорю я через микрофон. — И он об этом пожалеет.

Я вижу отражение Кейса, управляющего вертолетом, в лобовом стекле.

— Давайте поохотимся на борова, — говорит он.

— Мы вместе до конца, — говорит Томас. — И если облажаемся сегодня, то облажаемся все вместе.

— Омега номер Три, открой глаза. — Приказ пронзает мой мозг и приносит сильную боль с собой. — Омега номер Три, открой свои глаза.

Я пытаюсь, я правда стараюсь, но ничего не получается. Где я? Почему я так себя чувствую?

— Омега номер Три, открой свои глаза. — Это компьютерный голос.

Но затем звучит другой:

— Ты помнишь, кто ты?

— Молли, — бормочу я.

— Нет, Омега номер Три. Ты никогда не была Молли. Это вымышленное имя для вымышленной жизни. Жизни, которую кто-то дал тебе. Кто это был?

— Линкольн Уэйд, — произношу я, но у меня в горле пересохло, и мой голос звучит, как хриплый шепот.

— Отправляйте ее обратно. Она еще не готова.

Режущая боль в моей голове возвращается. Такое чувство, будто кто-то пальцами копается у меня в мозгах, вырывая всю мою сущность.

— Пожалуйста, — умоляю я.

— «Пожалуйста, еще» — это все, что я слышу, Омега номер Три. Кто дал тебе новую жизнь?

Я знаю, что это был Линкольн, но это неправильный ответ. И эти режущие пальцы будут сжимать меня до тех пор, пока не останется другого выбора. Я должна сохранить то, что осталось. Я должна держаться и выжить. Поэтому я пробую другое имя.

— Сумасшедший Билл, — говорю я, и образ отца всплывает в моей голове.

В этот раз никакого предупреждения. Я чувствую, как будто моя голова сейчас расколется надвое.

— Стоп! — кричу я. — Стоп!

Я начинаю вспоминать всех людей, которые дали мне новую жизнь, пока они не начинают срываться с моих губ в отчаянном потоке. — Уилл, моя мать, школа…

Боль ослабевает самую малость, но я цепляюсь за эту возможность.

— Школа, — повторяю я. — Школа Одаренных. — Давление снова начинает нарастать, давая мне понять, что я близка к правильному ответу, но это еще не он. — Пожалуйста! — кричу я. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! — Но боль усиливается с каждым словом. Каждую секунду, пока я не могу найти ответа, мои страдания усиливаются до того, что я хочу выцарапать себе глаза.

— Ты! — наконец произношу я.

Боль прекращается мгновенно, и я начинаю всхлипывать.

— Кто, Омега номер Три?

— Ты, — бормочу я сквозь всхлипы.

— Хм-м-м, — напевает старик рядом с моим ухом. Я вздрагиваю, а затем начинаю вопить, когда боль возвращается. — Ты не кажешься искренней, Омега номер Три. Тебе стоит быть более убедительной.

Боль начинается снова. И как бы сильно я ни старалась убедить его в том, что он — мой спаситель, он не успокаивается до тех пор, пока меня не поглощает темнота.

Затем появляется свет.

Прекрасная боль. Великолепные страдания. Изысканная мука.

Я в бесконечном аду, но он ощущается, как поэзия.

Он убежден.

— Кто ты? — вновь спрашивает голос.

— Омега номер Три, — произношу я. Мой голос без эмоций, как у робота. Но боль, наконец-то, ушла.

— Кто спас тебя, Омега номер Три?

— Ты, Отец.

— Это верно, — воркует он рядом с моим ухом. Я знаю, что должна испытывать неприязнь. Но этого нет. Он действительно мой спаситель, и я не хочу ничего, кроме как угождать ему, всегда. — Ты заслужила это, Омега. — Он кладет золотой кнут в мои руки. Он тонкий и похож на змею, извивается вокруг себя, как нечто живое. На нем имеются острые зубцы, расположенные каждые несколько сантиметров друг от друга, и кончики этих зубцов острые, как лезвия. — Завладей им, Омега. Захвати своего Альфу и убей остальных.

— Сэр, — незнакомый голос врывается в мои подавленные мысли. — Кто-то проник в базу данных, и в небе над городом был замечен вертолет.

— Вертолет, — говорит мой отец, хлопая в ладоши так близко к моему уху, что я вздрагиваю. Он кладет руку мне на плечо и шепчет: — Прости, Омега номер Три. Но это все так неожиданно по-героически. Спасет ли он тебя, Омега номер Три?

— Я не нуждаюсь в спасении, — отвечаю я.

— О, ты почти идеальна, Омега номер Три. Так близка к совершенству. Все, что тебе осталось сделать — убить папочкиных врагов.

Отец гладит меня по волосам, как будто я собака, но это так приятно. Я просто хочу его радовать. Снова и снова.

— Не делай мне больно, — хнычу я, боль все еще свежа в моей памяти.

— Папочка не сделает тебе больно, Омега номер Три. Папочка не сделает тебе больно, если ты не облажаешься. Ты поняла?

Слышится звук, издаваемый лопастями винта приближающегося вертолета, и я оставляю ответ при себе. Резкая вспышка света, проникающая в мою клетку из стекла, заставляет меня сесть.

— Они здесь, Омега номер Три. Что ты будешь делать теперь?

— Защищать нас, — говорю я, поднимаясь на ноги и вставая перед отцом. — Я буду защищать нас.

— Да, — шипит он. — А когда закончим, мы пойдем и заберем твоих брата и мать, и, наконец-то, все мы будем вместе. Убей их, Омега номер Три. Ты несокрушима. Он убил твоего Альфа-брата Уилла. Линкольн повредил его байк во время той гонки. А Уилл заботился о тебе все эти годы. Он объединял нас с тобой, пока ты не превратилась в мой собственный милый механизм для убийства. Пока я не был готов забрать тебя и довести до совершенства. Отомсти за Уилла, Омега номер Три. Убей этих Альф. Убей всех Альф и не останавливайся до тех пор, пока они не издадут свой последний вздох.

Мы находимся в шпиле, и над нами сияют звезды. Здесь темно, красиво, спокойно и маняще.

Воспоминания тянут меня за собой. Это мучительные приливы и отливы воспоминаний, и я хочу продолжать говорить о звездах.

Но затем это чувство отступает, как и поток прошлого и сожалений.

Томас смотрит на меня, когда мы приближаемся к «Синему Замку». Он кладет руку мне на плечо, разговаривая со мной через свою гарнитуру.

— Не торопи события, Линкольн.

Я смотрю на него. Он нерешительно держит трос, прикрепленный к его рюкзаку, будто нервничает, и я понимаю, что он сомневается. Не по поводу плана — у нас отличный план — а насчет меня.

— Я знаю, что меня не было рядом, и знаю, ты считаешь, что мне нет до нее дела.

Молли. Он всегда ее боялся. Боялся того, что она собой представляла и во что могла превратиться.

— Но это не так. Я хочу, чтобы мы справились все вместе.

Если мы останемся живы сегодня вечером, Томас окажется тем, кто рискует больше всех, и его дальнейший успех зависит от меня. От того, захочу ли я прикрыть его или брошу точно так же, как он бросил Молли, когда мы были детьми.

— Он сделал тебя таким, Томас. Сделал это намеренно. И я ненавидел тебя за равнодушие, которое он воспитывал в тебе все эти годы.

Кейс смотрит через плечо, слыша весь наш разговор громко и четко через наушники. Томас не двигается.

— Но мы изменили себя. Мы спасем девчонку, убьем плохого парня, и завтра весь этот гребаный город узнает, кто здесь главный.

Он ждал этого, потому что эти действия могут привести к любому повороту событий. Но наши с Томасом желания никогда не совпадали. Я никогда не хотел власти над чем-то или кем-то, кроме себя самого. Поэтому я говорю:

— Ты, брат. Ты всегда был главным. Мы либо вылезем из этого все вместе, либо умрем поодиночке этим вечером.

Он кратко кивает мне, затем хватается за ручку двери и открывает ее. Ветер треплет его волосы, и он еще раз оглядывается, прежде чем выпрыгнуть из вертолета.

— Время? — кричу я.

— Восемнадцать часов двадцать три минуты и пятнадцать секунд, — отвечает Шейла. — Системы наружной безопасности «Корпорации Блю» отключены, и у нас есть десять минут для того, чтобы начать.

Я сажусь на свой новый и усовершенствованный байк и завожу его. Звук ветра и лопастей абсолютно заглушают шум двигателя. Я не хотел бы потерять этот байк.

— Когда вернешься домой, увидишь, как миньоны уже собирают для тебя новый, Линкольн, — воркует Шейла в наушниках, как мать, которая пытается побудить своего ребенка следовать правилам.

— Понял тебя, Шилз. Увидимся, когда все закончится.

И я газую, выезжая в ночное небо.

Какое-то мгновение я падаю, как в замедленной съемке. Мой разум еще не понимает того, что я только что выехал на мотоцикле из вертолета, поэтому скорость моего падения не играет роли.

Но шпиль «Синего Замка» неожиданно возникает передо мной, и все происходит очень быстро.

Я встаю на пассажирские подножки байка и сгибаю колени, когда байк разбивает стекло. Он жестко приземляется, скидывая меня вперед, перебрасывая через руль и отбрасывая меня к противоположной части помещения из стекла.

Отличный способ появиться эффектно.

Я поднимаюсь на ноги и оцениваю обстановку.

Старик продолжает сидеть в своем роскошном кожаном кресле, как будто ничего не происходит. Его руки лежат на коленях, одна нога закинута на другую так, будто ему ни до чего нет дела.

— Мы ждали, — говорит он.

Я смотрю налево и вижу Молли. Она выглядит выше, сильнее и переполненной уверенностью. Она шагает вперед, как кошка, которая преследует свою добычу.

И я — ее добыча.

— Она нравится тебе, Линкольн?

Я смотрю на старика, но лишь на мгновение, потому что Молли медленно идет ко мне. В руке, покрытой перчаткой, она держит нечто сложенное в петлю, пальцами поглаживая металлический прут. Я знаю, он что-то с ней сделал. Я понял это, как только узнал о стремительно возросшем потреблении энергии в «Синем Замке».

Но что именно это может быть, я понятия не имею.

— Неплохой выбор оружия на тебе, — говорит старик. — Очень жаль, что ты не можешь использовать его на нас.

— Для тебя здесь нет слова мы, Боров. Мы есть только для Молли и Линкольна.

— Ты хотел сказать Альфы и Омеги. Всему приходит конец, Альфа номер Три. Даже тебе. — Он кивает в сторону Молли. — Даже ей.

— Ага, — говорю я, кивая, но не отводя взгляда от Молли. — Да, конец близится. Но не для нас с ней.

— Нет? — спрашивает он. — Ты ведь даже не можешь сопротивляться, Альфа номер Три. Ты не можешь навредить мне, я — твой создатель. И ты не можешь навредить ей, она — твоя Омега. Сдерживающая интоксикация доставляет неудобства, правда ведь?

— Восемнадцать часов двадцать пять минут и сорок секунд, — произносит Шейла в моей голове. — Постарайся потянуть разговор, Линкольн.

Молли набрасывается на меня, прежде чем я успеваю сказать хоть слово. Ногой ударяет меня в челюсть, и я сплевываю кровь, сочащуюся из моей разорванной губы. Я отшатываюсь в сторону, но удерживаю равновесие.

— Линкольн Уэйд, познакомься со своим худшим ночным кошмаром.

— Молли, — говорю я, поднимая руки вверх. Ее взгляд пустой, как будто она даже не видит меня. И нет ни одного признака того, что она хоть чуточку напугана, несмотря на то, что должна. Я так же опасен для нее, как и она для меня сейчас. Но разница в том, что я никогда больше не причиню ей боль.

Из дыры в разбитом стекле шпиля раздаются выстрелы, поражая случайные цели в кабинете. Молли смотрит вверх на Кейса, появляющегося тем же путем, что и я, только без байка. К нему прикреплен металлический трос, а трос — к вертолету. Он жестко приземляется, и вертолет подлетает так близко к зданию, что на мгновение меня охватывает паника и мысли о том, что Шейла может разбить его.

Следующий удар от Молли возвращает мое внимание к драке, но на этот раз она улучает момент, когда я отвлечен, и я падаю на одно колено.

Кейс обстреливает кресло, где только что сидел Синий Боров. Кусочки разорванной кожи разлетаются в разные стороны, но его цель испарилась.

— Меня ищешь? — говорит Боров, стоя на поверхности стола в паре метров.

Его отвлекающий маневр срабатывает, потому что Молли выхватывает винтовку Кейса и бросает ее в другой конец комнаты. Кейс вытаскивает пистолет, прежде чем винтовка успевает приземлиться на пол, и стреляет в пол рядом с ее ногами. Она даже не вздрагивает.

— Не задень ее, Кейс! — кричу я.

— Он не сможет задеть ее, Альфа номер Три, — смеется Боров. — Мечтать не вредно. Я сделал из тебя хорошего Альфу, не так ли?

Внимание Молли возвращается ко мне, даже несмотря на то, что Кейс продолжает стрелять в пол на каждый ее шаг. Он стреляет рядом с ней, но даже этого достаточно, чтобы интоксикация дала о себе знать. Выстрелы становятся хаотичными, но она по-прежнему не обращает на них никакого внимания.

— Молли, — говорю я, поднимая руки вверх, когда она приближается ко мне. — Молли, послушай меня!

— Восемнадцать часов двадцать восемь минут и пятьдесят пять секунд, — произносит Шейла в моей голове. — Внутренняя система охраны «Корпорации Блю» нарушена.

— Молли, — снова говорю я. Но она не замедляется. Не останавливается. Она смотрит прямо сквозь меня, как будто я — ничто для нее. Ее кулак врезается в мою челюсть, и Кейс делает еще несколько выстрелов. Одна пуля едва касается ее руки. Молли останавливается на мгновение, предоставляя мне возможность посмотреть на Кейса.

Он сгибается пополам, хватаясь за живот, в это время Молли отправляет золотой кнут, пролетающий со свистом мимо меня. Он оборачивается вокруг моего предплечья, и она начинает тянуть.

Острые, как лезвия, шипы пронизывают кожаный материал куртки прямо до кожи, царапая металлические пластины, куда вмонтированы отравленные заряды. Шип впивается в баллон, и газ начинает просачиваться уродливым красным облаком.

— Дымовая завеса, Линкольн, — говорит Шейла у меня в голове. — Используй ее.

Но я не могу ее использовать. Боль охватывает все тело. Такая боль, какой я никогда прежде не испытывал. Небольшие шипы на кнуте Молли чем-то обработаны. Перед глазами все расплывается, и я начинаю терять сознание.

— Возьми его живым, Омега! — кричит Боров, прыгая в красное облако дыма. — Возьми его живым, и я сделаю из него своего раба.

Кейс снова стреляет, но выстрелы получаются хаотичными. Окно разбивается, и шум от лопастей вертолета становится громче.

Я тянусь за пистолетом, находящимся в специальном отверстии на моем бедре, но появляется Молли и выбивает его из моей руки. Он скользит по черной плитке и останавливается в нескольких метрах от нас.

Я избавляюсь от боли. Управляю ею. Моя рука вся горит, я привык к обжигающей боли. Энергия внутри меня нарастает и нарастает до тех пор, пока я не превращаюсь в живое крещендо, которое достигает своего пика взрывом красного жара в моих ладонях. (Примеч. Крещендо — музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука). Свет вырывается волнами, рассеиваясь через специальную сетку, и ударяет прямо в лицо Молли. Она крепко зажмуривается и кричит, опускаясь на колени.

Я мгновенно скручиваюсь от приступа тошноты. Чертовски сильного приступа. Желчь поднимается к горлу, и я не могу сказать, что хуже — то, что я сильно ранил Молли или последствия интоксикации.

— Прости, — шепчу я сквозь боль. — Прости, я не хотел этого, Молли, клянусь.

— Восемнадцать часов тридцать минут и три секунды, — звучит голос Шейлы в моей голове. — Обезвредь ее, Линкольн! Либо ты потеряешь все через три минуты!

Молли все еще на полу, ее лицо ярко-розовое от моего ожога. Ее глаза вспыхивают гневом и наполняются ненавистью. Она держит кулаки вместе и ударяет меня в грудь, выбивая из меня весь воздух. Но эта боль несравнима со скручивающей болью в желудке. Я стараюсь перевернуться, чтобы посмотреть ей в лицо, но она снова толкает меня своими кулаками.

— Вставай, Линкольн! — кричит Кейс с другого конца кабинета. Пули продолжают сыпаться по обе стороны от тела Молли, и она поворачивается к нему, по-прежнему, в ярости.

Гогот Синего Борова заполняет комнату, в то время как он, сквозь облако красного дыма, пританцовывает под звуки, издаваемые лопастями вертолета. Гибкое тело Молли разрезает алую дымку, и мне хватает решимости, чтобы выпустить небольшой, вмонтированный в руку снаряд в том направлении. Кейс отлетает, и сдерживающая интоксикация охватывает меня снова, напоминая о том, что никто в этой комнате не подвержен моей новой силе.

Молли останавливается, а Синий Боров танцует на столе. Теперь на нем надета маска свиньи, и он идеально справляется со своей ролью.

— Завладей им, Омега! Схвати его сейчас же!

Шипы кнута по-прежнему цепляются за мою кожу, когда Молли тянет его. Моя плоть рвется и еще больше боли вновь отправляет меня туда, откуда я только что выбрался. Затем Молли вновь забрасывает кнут, и он обвивается вокруг шеи Кейса и…

Начинается перестрелка. Я с трудом встаю на колени и вижу Томаса в открытой двери кабинета. Он стреляет по кнуту и ослабляет натяжение, прежде чем Молли сможет обезглавить Кейса.

Синий Боров кричит. Кейс кричит. Томас извергает ругательства и пули. Стекло бьется повсюду, куда я ни посмотрю. Падая прямо на меня. Осколки размером в несколько сантиметров вонзаются в мои ноги, грудь, руки, заставляя меня вновь прижаться к полу.

— Восемнадцать часов тридцать две минуты и десять секунд, — говорит Шейла в моей голове. — Убирайтесь оттуда, у вас больше нет времени.

Три крюка выстреливают из вертолета, зависшего сверху, и приземляются на пол в середине комнаты.

Я нащупываю свой пистолет в нескольких сантиметрах от своей вытянутой руки, который ждал, что я подниму его. В этот момент Кейс получает пулю в плечо и падает. Она прилетела из пистолета Молли, и теперь она направляется к Томасу. Она стреляет и в него, он разворачивается, и выстрел попадает в грудь.

— Восемнадцать часов тридцать две минуты и сорок пять секунд.

Затем Молли идет ко мне, но я все еще восстанавливаюсь от последствий ожога, который нанес ей. Синий Боров спрыгивает со стола и направляется в мою сторону, чтобы стать свидетелем заключительного представления.

Молли нависает над моим обессилевшим телом, расставив ноги по обе стороны моих бедер. Она наводит на меня свой пистолет и садится попой на мои бедра. Дуло ее пистолета приближается все ближе и ближе к центру моего лба и останавливается, врезаясь в кожу со всей силой.

— Возьми его, Омега, — говорит Боров справа от меня. Он буквально ликует. — Схвати его, и он будет жить, как мой раб.

Молли поднимает свой металлический кнут во всю длину и держит его надо мной. Он извивается, как змея, как будто он живой и жаждет взять меня в свои заложники.

— Восемнадцать часов тридцать три минуты и четыре секунды, — звучит голос Шейлы в моей голове. — Убей ее прямо сейчас, иначе вы все погибните.

— Убей меня, — говорю я вместо этого. — Убей меня, Молли.

Она скрипит зубами, сжимая их вместе, когда прижимает дуло пистолета к моему лбу.

— Свяжи его, — кричит Боров. — Свяжи его! Он нужен мне, Омега. Он нужен мне, и ты должна…

Магнитное поле моей правой руки начинает гудеть.

— …взять его живым!

— Молли, — шепчу я. Возможно, она не слышит меня. Сквозь весь этот шум, создаваемый Боровом, вертолетом и стонами Кейса.

Но она медлит, ее пустой взгляд прикован ко мне.

Она все еще там. Она все еще где-то в этом теле, и от этого простого осознания я чувствую облегчение, скользящее по моим венам.

— Я люблю тебя, Молли, — шепчу я. — Я люблю тебя.

Волна энергии покалывает кончики моих пальцев, и импульс силы проникает в мое тело из ладоней. Мой разум проясняется от осознания того, что на самом деле со мной произошло. Я по-прежнему человек, и моя любовь к ней доказывает это. Я здесь долбаный герой. Но не какой-то там. Я супергерой.

Пистолет справа от меня примагничивается к моей ладони, и прежде, чем меня вновь охватывает интоксикация, мой палец ложится на курок, и я нажимаю его. Пуля со свистом вылетает из дула и попадает прямо в цель.

Череп Синего Борова разлетается…

— Восемнадцать часов тридцать три минуты и шестнадцать секунд…

…его тело падает.

Я смотрю Молли в глаза, когда ее палец на курке начинает сжиматься, прижимая пистолет к моему лбу.

— Знаешь, почему я уверен, что ты не убьешь меня, девчонка с пушкой? — выкрикиваю я так громко, как могу, сквозь все происходящее вокруг.

Выражение ее лица на мгновение меняется. Грудь поднимается и опускается, дыхание учащается и пульс растет. Но палец на спусковом крючке расслабляется.

— Потому что, во-первых, ты слишком милая и добрая, чтобы причинять людям боль, Молли. Во-вторых, ты влюбилась в меня семнадцать лет назад, когда я сделал тебя своей. И, в-третьих, ты — герой во всей этой истории, девчонка с пушкой. Не я.

Она моргает. Потом еще раз.

На Томасе, как и на всех нас, одет бронежилет, поэтому он приходит в себя после выстрела в грудь и подходит к Кейсу, который держится за свое окровавленное плечо, его рука вяло висит сбоку. — Нам нужно сваливать, — говорит он и наводит пистолет на голову Молли.

Он всегда обладал иммунитетом, я это понимаю. Он всегда был защищен от интоксикации и мог убить кого угодно из нас в любое время.

— Ты что, составляешь список моих достоинств, парень на байке? — выкрикивает Молли сквозь шум, издаваемый лопастями вертолета, зависшего сверху. — Потому что я никогда не думала, что ты любитель списков.

Я улыбаюсь Томасу и жду, когда он перестанет держать на прицеле мою Омегу и начинаю смеяться. Я притягиваю Молли к своей груди и целую ее голову снова и снова.

Томас прикрепляет Кейса к одному крюку в середине комнаты и отправляет его вверх в вертолет.

— Восемнадцать часов тридцать три минуты и тридцать девять секунд.

Затем оборачивает другую веревку с крюком вокруг Молли и меня, и мы тоже отправляемся наверх.

Я заталкиваю Молли в вертолет, затем помогаю Кейсу. Томас входит следом за мной. Я хватаю его за руку в тот момент, когда Шейла говорит:

— Восемнадцать часов тридцать три минуты и пятьдесят секунд.

— Начинай, — говорю я Шейле.

«Корпорация Блю» взрывается. Каждый этаж, начиная с двадцать первого, рассыпается.

Томас смотрит на меня и затем издает огромный вздох облегчения. После этого проявляется его улыбка, и мы все трое начинаем смеяться. Молли смотрит на нас так, будто мы сошли с ума.

Думаю, так и есть. Но это праздник безумия.

Томас может быть здесь главным. Я позволю ему это. Он может быть богат и находиться в шаге от завоевания мира. А Кейс может обеспечить нас технологиями, которые помогут нам преодолеть следующую ступень плана. Но они — не Супер Альфа Линкольн. Я здесь единственный говнюк со своим собственным гребаным искусственным интеллектом, который может взорвать корпоративного врага такого же заоблачного, как спутники «Небесного Глаза».

— Спасибо, — говорит Томас одними губами. Если он, на самом деле, и произносит эти слова, то их не слышно из-за вертолета.

Я показываю ему средний палец и одними губами произношу:

— Не могу ответить тебе «пожалуйста».

Краем глаза вижу, что Кейс улыбается.

— Молли? — спрашиваю я, наклоняясь к ней и протягивая ей наушники с микрофоном после того, как надеваю свои. — Ты в порядке?

Она смотрит на меня и пожимает плечами, но не надевает гарнитуру. Это честный ответ. Поэтому я отвечаю ей тем же.

Улыбкой. Объятием. И поцелуем. Мы сидим так какое-то время, обнимая друг друга. Ее трясет, а тело горит, как будто у нее жар. Я накидываю на нее одеяло из набора для выживания, когда гремит еще один взрыв на востоке.

Мы видим его буквально секунду, потому что вертолет снова скрывается за горами.

— Какого хрена это было? — спрашиваю я через гарнитуру.

— Поступили несколько сообщений о взрывах от службы охраны Психиатрической Клиники Кафедрал Сити, — говорит Шейла.

Я смотрю на Томаса, и он отрицательно качает головой.

— Это не я. Клянусь Богом, это не я.

— Думаю, это я. — Мы все поворачиваемся и смотрим на Молли, которая держит гарнитуру возле своего лица. Ее глаза и плечи опущены. Она заставляет себя посмотреть мне в глаза. — После всего, похоже, не я герой в этой истории.

Томас укладывается со своими пятничными сроками вовремя. Признаю, я удивлен. Двенадцать часов назад мы сваливали от мощнейшего взрыва «Синего Замка». Электросеть полностью отключилась, весь город погрузился во тьму, психиатрическая больница взорвалась, и Девятый Канал разузнал по неосмотрительности шефа О’Нила в Квартале Торговцев. Прошло, по меньшей мере, четыре пресс-конференции этим утром. Томас уже готов начать пятую.

Это были чертовски напряженные двенадцать часов.

Конечно, в том случае, если вы — не мы. Потому что для нас это было весьма приятно.

Я смотрю выступление Томаса по телевизору, Молли все еще спит, ее голова покоится у меня на груди, и я играю с ее волосами. Ее изменили так же, как и меня. Но мы до сих пор не уверены в чем именно. Боты Шейлы проводят тесты ее крови и ДНК, но это займет еще некоторое время.

Мне кажется, она впадает в депрессию из-за этого. Она убеждена в том, что Синий Боров заставил ее взорвать Аттикуса и ее мать. Как-то, каким-то образом. Молли отказывается слушать какие-либо другие объяснения. Она винит себя во всем этом.

Это глупо, но естественно. И рано или поздно она придет в себя, когда взглянет на все по-новому. Нужно только время.

— Мы получим все ответы, Моллз, — шепчу я ей. — Мы разрешим все оставшиеся загадки, и тебе будет лучше, чем раньше. Я обещаю.

Она слегка шевелится, когда Томас начинает свою речь по телевизору.

— Доброе утро, жители Кафедрал Сити, — говорит Томас, начиная свое объявление. — Мы все потрясены взрывами в «Корпорации Блю» и Психиатрической больнице Кафедрал Сити. И кто-то скажет, что это неподходящее время для подобного рода заявления, но я озвучу его.

Выражение его лица становится жестче, и он смотрит прямо в камеру.

— Я считаю, что сегодня подходящий день, чтобы объявить о том, что по моей инициативе начата процедура поглощения «Корпорации Блю». И преступная халатность, свидетелями которой вы стали прошлой ночью, вследствие ненадлежащего хранения химикатов, никогда впредь не будет угрожать безопасности и благополучию Кафедрал Сити. «Небесный Глаз» объединит и возьмет под контроль все дочерние компании «Корпорации Блю».

Его взгляд тверд, как гранит. Настолько он сосредоточен на этих словах.

«К кому он обращается?» — спрашиваю я себя. Не к городу. Не ко мне или Кейсу, который находится внизу в пещере на реабилитации после ранения в плечо — Шейла ввела ему слизь медуз. Не к Молли. Не к Синему Борову, ведь он мертв. Я разнес череп этого сукиного сына на кусочки.

— К этому времени, на следующей неделе, — продолжает Томас, — я буду управлять сообществом так, как никогда прежде этого не делала «Корпорация Блю». «Небесный Глаз», — он указывает на спутники, которые следят наверху, — позаботится о вас.

«Аттикус», — думаю я. Несмотря на то, что Молли считает его погибшим в том взрыве, я так не думаю. Шейла сообщила об общегородском отключении электроэнергии в момент взрыва «Корпорации Блю». Это было минут за двадцать до того, как прогремел взрыв в психиатрической больнице.

Этого времени было достаточно для Альфы уровня Аттикуса, чтобы сбежать.

Так что, по моему мнению, Томас обращается к Аттикусу. Возможно, это предупреждение. Предупреждение, которое гласит: «Даже не пытайся, брат. У тебя был свой шанс, но этот — мой».

Томас по-прежнему пугает меня. Возможно, он собирается поиметь Кафедрал Сити так, как «Корпорации Блю» и не снилось. Его психическое состояние и отсутствие эмоций, и все эти разговоры о том, что спутники позаботятся о людях, должны пробирать до мурашек каждого на сотни километров вокруг.

Но, черт. Вот что происходит, когда люди теряют уважение к добру и злу.

Даже плохие парни иногда выигрывают.

— О, Боже. Это что еще такое?

— Не открывай, — шепчу я Линкольну. — Это плохие новости.

— Шейла! — рявкает он из-под наших простыней. Мы оставались в его маленьком домике над пещерой с того самого «разгрома». Шейла была невыносимо назойливой и агрессивной в том, что касалось нашей личной жизни. — Гребаный дверной звонок!

— Прости, Линкольн, — говорит Шейла из его телефона на тумбочке. — Это доставка для тебя и Молли. И в связи с тем, что у меня нет доступа в дом, тебе придется открыть самостоятельно.

— Сучка, — бормочет он. — Сегодня воскресенье! По воскресеньям не бывает доставки!

Дверной звонок снова звенит несколько раз подряд.

— Просто скажи им, чтобы убирались. — На мгновение я испытываю панику, представляя, что она могла прислать на этот раз. — Линкольн, — говорю я, садясь и хватая его за обнаженные плечи. — Не расписывайся за это. Во имя Господа, не расписывайся.

Он ворчит, свешивая ноги с кровати, и потирает лицо, потом бросает на меня взгляд через плечо, в котором читается «Нам конец», затем встает и выходит из спальни.

— Молли, — говорит Шейла, когда он уже не может ее слышать. — Я заметила небольшое повышение температуры твоего тела. Я прогнозирую у тебя овуляцию в течение ближайшего часа.

— О, мой Бог. — Я кладу подушку себе на голову, чтобы не слышать ее.

— Я взяла на себя смелость загрузить «Чего ожидать, когда вы в положении» в твою электронную книгу. В пятницу устрою опрос.

— Проваливай. Я не планирую беременность. Завтра я возвращаюсь на работу. — С меня хватит. Шеф был уволен два месяца назад, и я жду возвращения с нетерпением.

— Молли, статистика говорит о том, что дети неработающих матерей…

— Лгунья! Хватит!

Она вздыхает.

— Я всего лишь беспокоюсь о твоих биологических часах, Молли.

— Мне двадцать три!

— У нас едва хватает времени, чтобы успеть получить желаемое количество внуков, прежде чем твой гормональный фон начнет меняться.

— Господи Иисусе. — Она сумасшедшая, если думает, что я собираюсь рожать столько детей.

— Я совершенно одна, и только вы двое делаете мою жизнь значимой. Как вы можете мне отказывать…

Я слышу кучу голосов в передней части дома, и выглядываю как раз тогда, когда Линкольн заходит обратно в спальню.

— Откуда столько шума?

— По-видимому, — говорит Линкольн голосом я-готов-прибить-это-сумасшедшее-световое шоу, — здесь ребята из магазина детских товаров, чтобы собрать детскую кроватку.

— Но у нас ведь нет детской кроватки!

— Теперь есть.

— Линкольн, — говорит Шейла, — я только что информировала Молли о том, что в ближайший час у нее будет овуляция. И я подумала, что…

Линкольн бросает телефон в коридор и захлопывает дверь ногой. Он бросает в мою сторону хитрую ухмылку, подходя к кровати, его намерения выдает выпуклость в пижамных штанах.

— Твоя мамаша-робот сумасшедшая, — смеясь, говорю я ему.

— Возможно, — отвечает он, вставая коленями на кровать рядом со мной. Смахивает длинную прядь волос с моих глаз и наклоняется к моей шее. — Но я знаю способ, как трахнуть тебя так, чтобы ты не забеременела.

— Я все слышу! — кричит Шейла с обратной стороны двери.

Линкольн дотягивается, чтобы включить телевизор, и делает громче, заглушая ворчание Шейлы, рабочих и весь мир. Рукой скользит под простыни и кладет ладонь на мои розовые кружевные трусики — тепло его желания излучается мягким оранжевым светом.

— Ты бы хотела помочь мне выбрать фарфор, девчонка с пушкой?

— Мы живем в доме на восемьсот квадратных метров. За каким хреном тебе фарфор?

— Потому что мне кажется, я готов восстановить особняк. И, знаешь, еще можно построить жилье для так называемой свекрови.

Я смеюсь и смотрю на него через плечо.

— О, ну к этому я полностью готова.

Он наклоняется, прижимая губы к одной половинке моей попки. Слегка кусает. Я ахаю, но у него не происходит реакции интоксикации.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Молли?

— Что? — спрашиваю я в ответ.

— Во-первых, тебе нравится все именно так, как это делаю я. Во-вторых, ты терпишь мою сумасшедшую ненастоящую мамашу. И, в-третьих…

— Я твоя.

Он улыбается и взбирается вверх по моему телу.

— Это твое лучшее качество. Ты была моей, ты моя, и всегда будешь только моей.

— Так долго, как продлится наша жизнь, — отвечаю я, вспоминая день, когда он вернулся ко мне.

Возможно, это не было случайностью, когда Линкольн разбился на своем байке передо мной, на той дороге в горах. Подозреваю, что Шейла могла как-то на это повлиять. И он убил множество людей во имя правосудия. Но сделал это по многим причинам. Может быть, дорога в ад и вымощена благими намерениями, но это долгая дорога, и, может быть, эти благие намерения перевесят все плохое к тому времени, как вы туда доберетесь.

Нет, Линкольн может и не быть хорошим во всех смыслах, но он хороший во всех смыслах, которые имеют значение для меня. Он сильный и умный. Смелый, надежный и верный.

А это отличительные черты настоящего супергероя.

Независимо от того, на какой стороне он находится, по его мнению.