В 1928 году я жил на юге в небольшом провинциальном городе, где я и родился и оканчивал среднюю школу. Все свободное время я отдавал работе в пионерском отряде. Учиться в школе интересно, но к еще интереснее было в отряде. Годы нашего детства к были наполнены массой событий, в которых мы иногда принимали посильное участие.

Как сейчас помню шумные сборы отряда, эстафеты, горячие деловые прения по любым вопросам.

Школа в это время только заканчивала трудный и к болезненный процесс становления. В поисках были испробованы почти все методы обучения: комплексной, кабинетной и групповой методики. Все это сильно отражалось на наших знаниях. Мы видели, что и сами преподаватели часто теряли «линию» в обучении. Частенько из учительской доносились до нас не менее горячие прения, чем на сборах нашего отряда.

То, что недодавала школа, пополняла работа в отряде, клубе.

Мы росли, превращались в юношей. Иногда в школе этого не замечали, и казалось, что совершенно неожиданно ученик девятого класса становился более политически зрелым, чем директор школы или преподаватель.

Учительская по этому поводу сначала «ершилась», потом сдавала свои позиции, и этот ученик становился фактически во главе школы, будучи избран председателем учкома. Говорили тогда: «Учком постановил» или «Учком вынес решение». Учительская отходила на второстепенный план, с трудом оставляя за собой почти чисто консультативные функции.

Жизнь школьника в те времена разбивалась на две части: учеба и, как тогда говорили, «общественная работа» — наиболее увлекательная, живая и полнокровная часть жизни.

К общественной работе относилось все, что выходило за стены класса или очередного «кабинета». Это был учком, клуб, пионерский отряд, комсомол и все уличные магистрали, связывающие нашу деятельность в одно шумное и интересное детство.

Однажды в окне редакции провинциальной газеты появился черный транспарант. Он гласил о том, что далеко на севере, там, где троечники географии считали конец земли, на каком-то совершенно непонятном дрейфующем льду произошла катастрофа почти сказочного, известного нам только по журналам «Мир приключений» и «Всемирный следопыт» воздушного корабля.

Сводки о розыске экипажа дирижабля «Италия», о ледовых походах «Красина» и полетах летчиков Бабушкина и Чухновского читались нами ежедневно как самый интересный приключенческий роман. У окна редакции мы могли простаивать часами, жадно впитывая в себя необычные термины, слова и образы. Простое теперь слово «радиограмма» тогда воспринималось с острым и интересным любопытством.

Юность брала свое. Романтика гражданской войны оставалась где-то позади, учеба в школе подходила к концу, а пионерский отряд все же не мог дать того: увлечения, которое давали насыщенные героизмом и романтикой тревожные сводки о розыске затерянных в Арктике групп, неудачных исследователей Мариано. Нобиле, о таинственной гибели Финна Мальмгрена, о трудностях работы в Арктике, ее неприступности и обо всем, что могло увлечь юношу в его девятнадцатый год жизни.

И вот здесь, у окна редакции газеты, я полюбил Арктику. Я еще не понимал, что это такое, но полюбил ее всей своей юношеской душой и решил стать полярником. Здесь я должен оговориться, что возможностей для деятельности полярника у меня было не так уж много.

Несчастный случай, происшедший в детстве, исковеркал мне ногу, и это осталось на всю жизнь. Только глубокое увлечение героическими делами советских людей заставило меня перебороть недуг, тренировать себя и почти исправить его.

И вот в 1932 году я впервые увидел Арктику на самой северо-восточной оконечности нашего материка, в Беринговом проливе у мыса Дежнева.

Наша «Юанта» — фрахтованный Китайский пароход — не рискнула заходить в лед Берингова пролива, представлявший для корпуса старого транспортного судна слишком большую и реальную угрозу. Было решено выгружаться с южной стороны мыса Дежнева, где у самого его основания изгибом берега образована маленькая бухта, носящая наименование «Пеек». На отмелом берегу бухты виднелись несколько яранг маленького чукотского селения, два домика фактории и построенный из гофрированного железа склад.

Весь берег бухты опоясывался выброшенными на отмели льдинами, которые, как хлопья белоснежной пены, удивительно гармонично сочетались с желтым песком, зеленеющей тундрой и серо-коричневыми скалами.

Прохладный, пахнущий водорослями воздух и величавая тишина, только иногда нарушаемая плачущими криками чаек, были незабываемы. Я стоял на палубе и впитывал в себя всю необычную и суровую прелесть окружающего и еще не изведанного моря. Это была Арктика, вернее ворота в нее.

Первый год моей зимовки выдался трудным. Теперь, спустя 26 лет, после многих других зимовок и экспедиций, после работы на дрейфующих станциях «Северный полюс-2» и «Северный полюс-3», вглядываясь в прошлое и вспоминая фанерные домики нашей Дежневской обсерватории, насквозь пропахшие дымом самодельных печей и по самые трубы занесенные снегом, полный отрыв от Большой Земли и отсутствие почти всякой почты от родных и близких, сложность общения с местным на» селением, — могу с уверенностью сказать, что это был год наиболее трудный в жизни полярника, но и наиболее насыщенный приобретением разнообразнейшего опыта, который ложился в основу сложной профессии полярника.

Навыки, приобретенные мною на берегу и на воде бухты Пеек, много раз помогали мне в дальнейшей работе.

Во время зимовки я любил ходить на прогулки один. Вскинув на. плечо винчестер, я отправлялся по песчаной косе, отделяющей море от мелководной лагуны, у основания которой были расположены немудрящие постройки нашего жилья.

В конце косы начиналась холмистая тундра, и, если это было летнее время и ветер южный, с тундры доносился едва уловимый аромат трав и цветов. Закроешь глаза, повернешь лицо к солнцу и одновременно с ощущением солнечного тепла почувствуешь обостренным обонянием этот запах, — начинает казаться, что находишься в поле во время сенокоса и пахнет не увядающей растительностью тундры, а скошенной травой. Но стоит чуть-чуть измениться направлению ветра или солнце спрячется за облака, как моментально пропадает это очарование, становится неуютно и зябко. Отчетливо слышен шорох морского прибоя, бросающего белые змейки пены на уплотненный прибрежный песок, запах морских водорослей и сыроватый холодок дыхания дрейфующего льда.

В год этой зимовки я проходил школу полярных навыков. В большинстве случаев это был не «теоретический курс», который часто основывается на рассказах бывалых людей, а курс знаний, основанных на практике.

Однажды зимой в пургу мне пришлось добираться домой из чукотского селения, находившегося не болев чем в километре от обсерватории. В лицо дул сильный ветер, насыщенный колючими кристалликами ледяной пыли. Кожа лица моментально воспалилась и замерзла, дыхание было затруднено переполняющим легкие воз-духом. Непрерывный воздушный водопад заставляли идти согнувшись. Пройдя несколько десятков метров, я почувствовал, что начинаю «задыхаться» от избытка воздуха в легких. Стараясь избежать этого неприятного ощущения, я повернулся спиной к воздушному потоку, и, пройдя несколько метров, почувствовал, что задыхаюсь от недостатка воздуха. Делая судорожные дыхательные движения, я случайно повернул лицо в профиль к ветру и мгновенно почувствовал облегчение. Еще-не поняв как следует в чем дело, я несколько раз менял положение и всякий раз получал свободное дыхание при положении лица вразрез ветру. Правда, пр& этом сильно замерзало лицо с наветренной стороны. Сдвинув шапку-ушанку на одну сторону и закрыв ею-щеку, я кое-как добрался до дому. Так я усвоил одну из заповедей полярника, попавшего, в пургу, и понял, почему северные народности шьют не шапки-ушанки, а своего рода капоры, или, как их называют, «малахаи», переднюю часть которых обшивают длинноостым мехом росомахи. Эта опушка предохраняет лицо от ветра при ходьбе в пургу.

В истории полярных исследований имеются случав гибели людей в пургу от потери дыхания, не знающих правила поведения при ходьбе против или по ветру.

Непрерывное и весьма дружеское общение с местным населением позволило мне обогатиться опытом из охотничьей жизни, управления упряжкой собак, ухода за одеждой и т. д. Последнее занимает немалое место-в жизни северных народов. Только пожив на севере, человек может понять, что значит совершенно сухая обувь и сухие рукавицы. Малейшая влага в этих частях одежды при сильных морозах или длительном пребывании вне дома, даже и при не особенно низких температурах, как правило, приводит к тяжелым травматическим последствиям и нередко к гибели людей.

Мне неоднократно приходилось быть свидетелем, когда около приехавшего с охоты чукчи начинали хлопотать женщины, населяющие ярангу. Прежде всего вся меховая одежда подвергалась выколачиванию из нее снежной пыли. В каждой яранге всегда имеется несколько специальных приспособлений, изготовленных для этой цели из оленьего рога. Выколоченная одежда тут же развешивается на просушку. При этом оленьи плекты[1] и меховые носки обязательно выворачиваются сначала наизнанку, затем «на лицо» и снова «наизнанку», пока влага не будет полностью удалена.

Характерно то, что северные народности почти, совершенно не употребляют зимой предметов одежды из выделанной кожи. Это имеет глубокий, основанный на тысячелетнем опыте смысл. Дубленая кожа почти» не пропускает влаги. Чуть разгоряченный от ходьбы, бега или работы человек оказывается в положении больного, которому поставлен на все тело «согревающий» компресс. Влага, скопившаяся под наружной одеждой, не имеет выхода. Создаются наиболее благоприятные условия для охлаждения, замерзания или жестоких простудных заболеваний. Многолетний опыт и исключительная жизненная наблюдательность жителей Севера научила их носить одежду только с мехом, причем летом эта одежда носится мехом только внутрь, а зимой мехом наружу. В последнем случае каждая шерстинка меха является своеобразным фитильком, по которому влага испаряется. Часто можно видеть, как на кухлянке[2], находящейся на разгоряченном человеке, появляется иней, особенно интенсивно покрывающий спину и грудь, то есть те места, где происходит наибольший выпот. Быть может, многим покажутся эти рассуждения скучными и длинными, но что поделать, если жизнь на Севере тесно связана с борьбой за существование и с трудностями работы в суровом климате.

Однако вернемся к мысу Дежнева. Очень любопытно было мое знакомство с чукотским языком.

С первых же дней жизни у мыса Дежнева я завел записную книжку, в которую вписывал чукотские слова. При малейшем подходящем случае странички этой книжки пополнялись новыми словами с русским переводом. У нас в обсерватории уборщицей работала чукчанка Вакатваль, она оказалась на редкость разговорчивой собеседницей, и вскоре мой лексикон стал пополняться новыми словами. Наконец, я почувствовал, что могу блеснуть знанием чукотского языка.

Случай представился неожиданно и на мой взгляд исключительно благоприятный.

Был конец короткого чукотского лета. Перелетная птица заканчивала свой отлет; ночами на море появлялись полоски ледяного «сала», льдины, стоящие близ берега на мели, уже были так источены волнами, что напоминали кружева. Моржи, разбившись на отдельные мелкие группы, паслись на мелководьях. В один из ясных и тихих дней бригада охотников пригласила меня принять участие в охоте на моржей. Это была столь большая честь, что я сломя голову кинулся домой экипироваться.

Записная книжка со словарем заняла одно из главных мест в моем сложном снаряжении охотника-дилетанта. Тут был винчестер 30×30, патронташ, бинокль, нож, кабинетный фотоаппарат 13×18 со штативом в множество не менее важных предметов охоты.

Незабываемый образ «Тартарена из Тараскона», без сомнения, мерк в сравнении с моим импозантным видом.

В разгар охоты, когда после нескольких неудачных попыток, наконец, один морж был загарпунен, я решил блеснуть знанием языка. Вытащить из кармана записную книжку, перелистать ее и подобрать подходящую случаю фразу было делом нескольких минут.

«Аамын Меченки плагну тагам!» — и я с гордостью, присущей моим молодым годам, взираю на охотников. Каково же было мое изумление, когда все сидящие в байдарке так и повалились от хохота. Я лихорадочно листал свой злополучный словарь, бросал отрывистые фразы, которые приводили моих спутников в совершенный восторг. Думая, что я недостаточно внятно произношу те или иные слова, я старался выговаривать их особенно тщательно, чем еще больше увеличивал веселость всех охотников. Только когда я замолчал и утихли пароксизмы смеха, мне объяснили, что я разговаривал в основном на женском языке или на смеси мужского и женского языков. Мои спутники оказались в положении зрителей своеобразного театра, когда один персонаж ведет диалог за двоих.

Так я узнал, что в чукотском языке заметно различаются мужское и женское произношение, женский говор — цокающий.

Понятно, что мой, столь тщательно собираемый словарь оказался в самом дальнем углу письменного стола, во еще долго после этого стоило мне открыть рот, как у моих слушателей округлялись глаза в ожидании столь любимого всеми народами искреннего смеха.

Постепенно мы обжились на песчаной косе, отделяющей лагуну от моря. Между домиками нашей обсерватории и ярангами чукотского селения протянулась не задуваемая никакими пургами, хорошо протоптанная тропинка. За зиму мы все оделись в пыжиковые кухлянки с хорошо исполненными анораками, плекты и малахаи. Наши соседи в свою очередь щеголяли в галстуках, пиджаках и даже бог весть в каких очках.

Программу своих научных наблюдений мы выполняли с энтузиазмом и неуклонно.

Бытовые неустройства и даже тяжести жизни мы терпеливо переносили, сознавая, что в Арктике так в должно быть. Домики нашей собственной сборки совершенно не держали тепла. Это были щитовые конструкции, из которых после сборки получалось что-то вроде чукотской яранги, состоящей из 66 секций. Каждая секция соединялась с соседней без всякого паза, просто в упор.

После сборки все 66 щелей полагалось конопатить, но почему-то оказалось, что при этом щель соседняя с обрабатываемой неуклонно расширялась, и это противодействие было строго пропорционально прилагаемым усилиям.

Холодная и пуржливая зима Чукотского полуострова застала нас с конопатками и киянками в руках. Пришлось бросить этот поистине «мартышкин труд» и отдать себя на волю судьбы.

Здесь необходимо сказать, что никаких строительных материалов, которыми можно было закрыть щели, у нас не было.

Результаты своих трудов мы ощутили в первые же дни зимы. В домиках установилась вполне «устойчивая» температура в пределах от +20 до -19 градусов. Живительное тепло поддерживало наш комфорт, когда топилась печь. Все остальное время мы либо стряхивали иней со своих постелей, либо сметали кучки мелкозернистого снега то с письменных столов, то с пола, в зависимости от направления ветра.

Большую услугу нам принесла обычная для Чукотского полуострова устойчивая метель.

Чукчи шутят так. Спрашиваешь: «Часто у вас бывает пурга?»— «Уяльх— уяльх? Коо!» (пурга, нет, не часто! два-три раза за зиму, но каждый раз по одной луне).

И действительно. Пурга нас донимала каждый раз по две-три недели кряду. Уже после первой пурги в домиках, занесенных снегом до половины, стало теплее. Следующая пурга оставила на поверхности только трубы наших импровизированных печей, и мы уже не страдали от изнуряющего холода, но зато жили в сырости и задыхались в атмосфере скученного жилья.

Чем неуютнее было в доме, тем больше хотелось проводить время вне его. Вот тогда я понял особую прелесть тихой морозной ночи, сполохи полярного сияния, когда небо загорается таинственными полосами и лучами холодных зеленоватых огней, внезапно превращающихся в гигантский складчатый занавес, по которому временами пробегает пурпуровый блик, и вдруг этот занавес начинает подниматься, изменяется в очертаниях и собирается в зените ярким и лучистым пятном. Через несколько секунд все меркнет. Остается тихая звездная «морозная ночь. Тихо так, что кажется любой звук «прозвучит как выстрел. Настороженное ухо ловит ночные шорохи: вот далеко в проливе звуком хрустальных подвесков люстры прозвенели льдинки осыпавшегося тороса. Вот вздохнул кто-то из моих товарищей, поворачиваясь на другой бок за фанерной стенкой дома, а вот и таинственный звук, напоминающий пыхтение идущего поезда: «Чух-чух-чух… Чух-чух-чух… Пш-ш-ш». Но я уже знаю, что этот звук издают две льдины, наползающие одна на другую во время подвижек и сжатия.

Проходит несколько минут после того, как погасли последние лучи сияния, и вот снова на северо-востоке вспыхивает луч, несколько секунд держится на темносинем небе, затем приобретает боковые отростки, начинает мерцать и снова на всем участке неба вспыхивают драпри с перебегающей от края до края яркостью, меняют цвета, колеблются и даже кажется, что шелестят. Секунды… драпри собираются в яркую корону над головой и, несколько мгновений просияв необычайным светом, потухают в бездонно звездной глубине неба. Опять стоишь и впитываешь в себя прелесть яркости и тишины полярной ночи.

Хорошо и сумеречным зимним днем, выйдя из занесенного снегом дома, пройтись по звенящему снегу, покрывающему твердым слоем песчаную косу. Вдали в морозной дымке темнеют невысокие скалы Инчоуна. Воздух плотен от пятидесятиградусного мороза, но «вкусен» и ароматен после нескольких часов работы в «комнате». Пройдя с километр и остановившись, чтобы потереть рукавицей замерзшее лицо, невольно любуешься открывающейся перед тобой картиной. Бледно-голубое на юге небо с оранжево-красными отблесками, за которым» почти угадывается солнце, к зениту переходит постепенно в синие и почти Фиолетовые тона. Эти тона ложатся на снежные заструги тундры, которая в это время кажется необычайным атласным ковром, постепенно теряющим свои краски к горизонту.

Слева близко и ощутимо реально высится покатая громада мыса Дежнева. Пурги и снегопады не смогли закрыть его сплошным белым покровом. Оголенные скалы темнеют между пятнами занесенных углублений. Прозрачность воздуха и обманчивость света создают иллюзию отсутствия расстояния. Кажется, что вот несколько десятков шагов, и ты сможешь обхватить руками этот «холмик». И вдруг нарастающий рокот снежного обвала, так хорошо слышимый в морозной тишине» уничтожает обманчивую иллюзию и отголосками своего эха определяет величину расстояния.

Иногда в морозной дымке воздуха появляется силуэт большой птицы — это полярная сова неслышными взмахами широких крыльев летит на свою охоту. На мгновение остановившись в парящем полете, скользит на одно крыло и исчезает. Начинает темнеть. Поворачиваю обратно и отмериваю шаги к виднеющимся из-под снега трубам наших домиков. От яранг чукотского селения доносится нестройный хор собачьих голосов. Временами слышится гортанный окрик — мгновенная тишина, и снова звуки завывающего лая ездовых собак.

Часто у нас бывают гости. Зайти в обсерваторию, посидеть за столом, попить чаю вошло в обычай с первых дней нашей жизни. В гости заходят не только наши непосредственные соседи, но часто приезжают жители Тунветлина, Уэлена и Наукана. Это общение скрашивает нашу жизнь. В несложном разговоре на смеси русского, чукотского и английского языков нами познается вековая мудрость жителей «края земли>, их практический опыт и навыки.

С глубокой благодарностью я вспоминаю друзей, так много давших мне как будущему полярнику, научивших меня понимать и любить Арктику, знать ее и никогда не считать, что все ее проявления ты знаешь до конца.

Из долгих и содержательных бесед с нашими гостями я понял, что почти все обычаи народов, населяющих Чукотский полуостров, имеют в своей основе глубокие связи с природой и ее суровыми здесь проявлениями и что эти обычаи могут служить хорошей основой жизненного опыта для людей, работающих в Арктике и связанных с ее изучением. Прежде всего мне бросилась в глаза исключительная наблюдательность местного населения.

Трудно забыть один из примеров такой наблюдательности и знания природы.

Это было в разгар чукотского лета, когда воды лагуны и бухты представляют одно спокойное зеркало, когда не видно на горизонте льда и когда охотники, сидя на возвышенностях берега, поджидают случайные появления морского зверя.

По программе мы должны произвести гидрологический разрез Берингова пролива.

Я работал аэрологом, но никогда не отказывался помочь гидрологам.

В нашем распоряжении, кроме необходимого комплекта приборов, была маленькая байдара, изготовленная из моржовой кожи, натянутой на деревянный Каракас несложной конструкции. Мой товарищ внимательно готовил приборы и байдару, а я, производя шаропилотные наблюдения, в течение нескольких дней выбирал момент, когда по всем высотам, доступным этому методу исследования атмосферы, появятся штили. Согласно признанным канонам аэрологии, в этом случае нет оснований ожидать сильного ветра у поверхности земли. Наконец, после обработки очередных наблюдений, мы единодушно решили, что для выполнения нашей программы нет никаких препятствий. Поскольку в это время день и ночь имели только условное понятие, мы быстро подготовились и вытащили свое снаряжение к берегу. Пока ходили к лагуне, у берега которой стояла наша байдара, и пока мы ее донесли к берегу моря, у наших вещей появился старик чукча Каам.

Зеленый прозрачный козырек из какого-то неизвестного нам тогда материала закрывал его лоб и, видимо, берег глаза от яркого солнечного света. Каам стоял неподвижно у наших вещей и о чем-то думал.

С шумом сбросив с плеч байдару и поставив ее на киль, мы начали укладывать свое хозяйство. Каам, казалось, не замечал нас. Он стоял спокойно и невозмутимо, чуть пошевеливая руками, как будто совершенно безвольно свисающими с палки, а когда все было уложено и мы уже хотели столкнуть наш корабль в воду, Каам, не меняя позы и не смотря на нас, произнес одно слово: «Эльхи», мы уже знали, что это значит «плохо», но что плохо, мы сразу понять не могли, слишком много «плохо» могло быть в наших сборах.

В результате короткой беседы выяснилось, что Каам не рекомендует сегодня выходить в пролив. «Аамын эльхи» (очень плохо), — усилил Каам и, внимательно осмотрев горизонт, снова повторил: «Эльхи! аамын эльхи», но мы не обратили внимания на слова Каама. Свистнул песок под килем байдары, и вот мы гребем вдоль громады мыса Дежнева по гладкой лазури бухты Пеек. Впереди по носу нашего суденышка Берингов пролив, который сейчас темным цветом своих вод так привлекает нас. Нам даже кажется любопытной эта грань между лазурью бухты и темно-опаловым оттенком полоски, к которой устремлены все наши усилия.

Байдара идет легко и быстро, подчиняясь каждому удару весел. Одно удовольствие плыть на этом легком и послушном суденышке. Тихая погода, вид обманчиво близкого склона мыса Дежнева заставляет забыть предупреждение старого Каама.

Через полчаса мы сделали гидрологическую станцию и снова пошли вперед. Следующую станцию надо было сделать в самом проливе. Чуть плещет, волна о кожаное днище байдары, легкий ветерок временами разбрасывает шелестящую рябь. Мыс Дежнева изменяет очертания, словно Поворачивает к нам свою восточную оконечность. На глубине ста метров мы начали очередную станцию. С маленькой лебедочки, установленной на корме, в прозрачную синь воды потянулась на тросе серия батометров. Во время необходимой для выдержки приборов паузы вытираем руки и удовлетворенно закуриваем. И тут обращаем внимание, что все неуловимо изменилось вокруг. Исчезли голубые тона отраженного в воде неба, шелестящая морская рябь уже не разбрасывается порывами ветра, а слилась в сплошной, все усиливающийся плеск. Порывы ветра упругими ударами бьют по байдаре и срывают водяную пыль с гребешков мелких волн.

Море потемнело, и с каждым мгновением растущие волны уже не шелестят, а с шумом проносятся мимо нас, увенчанные срываемыми ветром султанами белой пены.

Работать больше нельзя. Дрейф байдары так велик, что трос, на котором спущена серия приборов, почти горизонтально тянется по поверхности воды. Пока мы убираем лебедку и укладываем наше оборудованы очертания мыса значительно изменились. Он как бы осел в воду. Зато на востоке появились из-за горизонта причудливые вершины острова Диомида.

Со всей очевидностью мы поняли, что сильным береговым ветром нас относит в море.

Домой мы гребли шесть часов. Шла борьба за каждый метр, за каждую вершину и впадину волн. Временами нам казалось, что силы оставляют нас, а легкие чукотские весла неимоверно тяжелеют. Из-за водяной пыли мы не видели берегов, а старались только держаться против ветра. Байдарка прыгала по волнам, гулко ударяясь о них своим кожаным днищем. Мы были беспомощны в этой неравной борьбе. Особенно мне запомнилось мокрое обострившееся лицо моего друга. В это время и он смотрел на меня. Я так и не узнал, что он в это время думал и чувствовал, но его взгляд, его темные глаза, всегда немного лукавые и с смешинкой, в этот момент были подернуты какой-то почти предсмертной мутностью.

Ветер стих почти так же неожиданно, как и начался, Сначала в его сплошном реве появились короткие паузы, затем эти паузы перешли в периоды затишья, и вдруг все стихло. Волны некоторое время еще продолжали свою толчею, но вскоре и они погасли. Медленно, усталыми движениями, как после тяжелой изнурительной болезни, мы подгребали к берегу. У самой воды стоял Каам и внимательно следил за нами. Когда байдара с шорохом ткнулась в прибрежный песок, а мы, уронив весла, застыли в долгожданном покое, Каам произнес только одно слово, «иетти»[3], поправил на лбу зеленый защитный козырек и устало пошел по берегу к своей яранге.

В этот день мы узнали, что погода на местах подчас может быть более суровой и неожиданной, чем она прогнозируется на основании общих научных данных.

Через несколько дней Каам рассказал, что темноопаловая полоска моря на горизонте, полет и крики чаек говорили ему о том, что в пролив падает с гор злой ветер, страшный своей упругой силой и создающий в проливе не плавный бег волн, а их бешеную пляску… Он вспомнил несколько случаев, когда этим ветром бывали потоплены или угнаны далеко в море лодки, управляемые более искусными и опытными людьми, чем мы. Летом на самой вершине мыса появляется как бы застывшее облачко. Оно предвещает сильный ветер в проливе. Если зимой среди скал пологой спины мыса появятся снежные, пыльные струйки, как клубы пара, возникающие на границе синевы неба и белоснежной поверхности горы, — охотникам не следует выходить на припай. Будет пурга, и припай, оторвав от берега, может унести в открытое море.

Не оставалось сомнений, что, работая в Арктике в изучая ее природу, необходимо также внимательно и настойчиво познать в самых сокровенных мелочах различные ее проявления.

Быстро промелькнуло короткое лето. Осень принесла. штормы, и бывали дни, когда выбрасываемые накатом волн льдины гулко били в стены наших легких домиков. Чукчи утешали, что годы, когда через косу в лагуну прорывается море, бывают сравнительно редко.

Но вот и чукотская зима, отсвистав своими жестокими пургами, подходила к концу. Все чаще устанавливались ясные, морозные дни. Снежные заструги стали особенно плотными, и нередко, пройдя по тундре, можно было не найти своих следов. Еще не так давно большой диск низкого солнца казался совершенно холодным, а теперь уже чуть заметно грел своими лучами лицо.

С весной пришел и недуг. Почти весь наш маленький коллектив заболел цингой. Эта коварная болезнь подкралась тихо и незаметно. Сначала легкая, потом все усиливающаяся, изнуряющая одышка при малейшей работе разрывала наши легкие. Заболели суставы, кожа приняла серый, нездоровый оттенок. Потом заболели в начали кровоточить десны. Год был плохой для охоты, а большие снега заставили уйти далеко в тундру оленных чукчей. Всю зиму основным питанием нам служила солонина и разные крупы. Овощей не было совершенно. Грозные симптомы заставили нас принять срочные меры и изменить весь распорядок дня. Вспоминаю бесконечную ходьбу по берегу моря, когда ноги, особенно суставы, совершенно отказывались служить, а легкие с трудом хватали плотный морозный воздух. В одну из таких прогулок я услышал в воздухе свист крыльев. Над моей головой пронеслась стая уток и исчезла на севере за холмами тундры. Через несколько дней меню изобиловало дичью. Мы варили из уток бульоны, жарили их, тушили и даже однажды, вспомнив южную кухню, я изготовил из уток «кубэтэ». Тесто не отличалось сдобностью, но по количеству запеченных в нем утиных тушек можно было полагать, что все обойдется хорошо. Велико же было мое разочарование и мой позор перед всеми зимовщиками, когда из-под срезанной румяной корочки пахнул на нас отвратительный дух ворвани, напоминающий запах прогорклой оконной замазки, изготовленной на дельфиньем жире. Ну разве можно было, не имея опыта, догадаться, что морскую птицу, питающуюся рыбой, ни в коем случае нельзя готовить в закрытой посуде, а тем более запеченной в тесте?

Однако после некоторых колебаний злополучное «кубэтэ» было, конечно, съедено, но долго еще после этого обеда я слышал весьма нелестные намеки на мои кулинарные способности.

Охота, ощутимо теплое весеннее солнце и изобилие на столе дичи быстро вылечили нас от авитаминоза.

Чудесная пора, начало северного лета. Это самое лучшее время в Арктике. Воздух еще холоден, но солнечные лучи греют, и даже очень сильно. Сугробы снега становятся пористыми. Таяния, какое мы привыкли наблюдать, еще нет, а снег словно испаряется под действием солнечного тепла» На льду бухты появилось множество греющейся нерпы. Началась весенняя охота на морского зверя, и берег бухты Пеек ожил в радостной сутолоке конца зимы. То там, то здесь слышатся выстрелы, отражающиеся эхом в скалах, и дробящиеся вдали отголоски. Почти в каждой яранге день и ночь свежуются пестрые туши, кипят котлы с душистом мясом и вытапливаемым жиром. Даже собаки прекратили свой непрерывный вой, сытно растянувшись у яранг с южной стороны и греясь под лучами солнца.

Когда пришло настоящее северное лето — определить было трудно. Пожалуй, тот день, когда, потемнев и оторвавшись от берегов, гонимый юго-западным ветром из бухты величаво ушел ледяной припай, можно условно назвать днем начала лета.

В конце июня он всплыл, сбросив с себя талую воду, и обсох. Несколько дней темнел и, как бы вспухая, еще покрывал бухту, но в одну из ночей, когда посвистывал за окнами дома сырой весенний ветер, припай медленно и бесшумно ушел в свое недалекое плавание. Утром уже можно было видеть на синеющей поверхности моря темные точки охотничьих байдар.

С уходом припая заплескались по песчаным отмелым берегам волны Берингова пролива, появились на. их убегающих струйках табунки хлопотливых куличков, стал теплее воздух. Мыс Дежнева потемнел. Все чаще стали появляться облака, мха, трав и цветов.

Год зимовки подходил и нашими друзьями из соседних яранг возникали невеселые разговоры о том, что вот как это плохо, что вы должны уехать — мы подружились, привыкли друг к другу, многому друг от друга научились — и вдруг надо расставаться. Оставайтесь с нами навсегда!

…Прошло 26 лет. Теперь большинство из нашего состава первой зимовки на Чукотском полуострове может оказать: с вами, дорогие друзья, остаться мы не могли, но на работе в Арктике мы действительно остались навсегда. Так велико было очарование вашего сурового красивого края, вашей жизни, в которой каждый день приносит элементы борьбы, насыщенной благодарным трудом.

Мы подошли к острову Большой Раутан на судовом катере.

Был один из тех ясных полярных дней, когда черта горизонта теряется где-то в недостижимой глазу хрустально прозрачной дали, когда все предметы особенно метко и рельефно выделяются на зеркальной поверхности моря и всеми своими очертаниями подчеркивают бездонность неба.

Покрытые первой снежной пеленой, окружающие Чаунскую губу горы своей дикостью, голыми осыпями шифера и выступающими местами острыми зубцами скал наводят на мысль об отдаленном прошлом Земли. Так должна была выглядеть наша планета до возникновения на ней жизни. Дикая, суровая и неприютная.

Цепи гор, хаотически следуя одна за другой, постепенно сливаются с воздушной голубизной. Величавая тишина и покой царят над ними, кажется, что это естественный барьер, отделяющий Арктику от всего мира, и стоит только перешагнуть через него, как сразу окунешься в привычную человеку кипучую жизнь природы.

На зеркальной глади бухты застыли в своем бесконечном пути отдельные льдинки, а среди них хлопотливо суетятся птицы. Не хочется отрывать глаз от красок этого изумительного дня.

На катере нас шестеро. Цель поездки — охота на все виды плавающей и ныряющей дичи и отдых от напряженных дней работы.

Остров Раутан расположен в Чаунской губе, у входа в бухту Певек. Своими песчаными отмелями он создает мелководье и низменной юго-восточной оконечностью защищает Певек от волн и льда Восточно-Сибирского моря.

На расстоянии полумили от берега наш катер сел на грунт. Дальше идти нельзя.

Застопорили машину и бросили якорь.

На борту у нас надувной клипербот, и двоим из нас представляется возможность съехать на берег, чтобы ознакомиться с жизнью чукчей, три яранги которых виднеются на гребне песчаной косы. Спускаем клипербот, с большим трудом усаживаемся в этом утлом суденышке и направляемся к берегу.

О тонкие резиновые борта хрустяще трутся осколки молодого льда. — Целые поля его преграждают нам путь. С опаской прислушиваемся — не травит ли воздух наш «корабль». Холодная ванна мало прельщает, несмотря на привычку ко всяким случайностям. Но наша резиновая «галоша», как мы мало поэтично именуем клипербот, бодро ломает хрустящую корку «сала» и, как настоящий ледокол, продвигается между отдельными образованиями нилосового льда. Приближается берег, и уже отчетливо видны фигуры людей и силуэты ездовых собак, привязанных у яранг.

Здесь живут три семьи, которые по своему образу жизни могут быть отнесены в одинаковой степени и к береговым жителям, занимающимся охотой на морского зверя, и к кочующим, или чукчам, занимающимся в основном оленеводством.

И вот сейчас, когда наш утлый «ледокол» подчаливает к берегу, импенашхин (старик по-чукотски) ионит с вершины острова стадо оленей голов на 250, оглашая тишину бухты характерными гортанными криками. Второй чукча, молодой, в своем национальном наряде возится у берега с кожаной байдарой; собираясь на охоту за нерпой. Немудрое вооружение его промысла сложено в байдару. Охота должна быть удачной. Тому свидетели бесчисленные головки нерп, встречаемые нами во время подхода к острову.

Под резиновым днищем клипербота заскрипел песок, и нос мягко ткнулся в отмелый берег. Выскакиваем на сушу, вытаскиваем на песок бот и с возгласом чукотского приветствия «иетти!» подходим к улыбающемуся молодому охотнику. Радостное «менко иетти» (откуда, здравствуй, или откуда приехал?) встречает нас. Одетый в летнюю короткую кухлянку, в брюках и торбазах из нерпы, в летнем без опушки малахае молодой охотник являет собой характерный образ представителя своего племени. Его охотничье снаряжение, не считая карабина, — оружие, выработанное вековой мудростью многих поколений предков, тяжелой борьбой с суровой полярной природой добывающих пропитание у моря.

Чтобы убить нерпу, нужно иметь хорошее ружье и верный глаз, но это не стрельба в тире. Мало еще только попасть в миниатюрную головку, на короткое время высовывающуюся из воды, главное — достать нерпу со дна моря и перетащить в байдару, так как за исключением весны и поздней осени убитая нерпа моментально тонет. — Надо иметь много сноровки и умения, чтобы достать костяной «закидушкой» на тонком длинном ремне утонувшего зверя.

Обменявшись с нами несложными фразами из смеси русского и чукотского языка, молодой охотник столкнул в воду байдару и, ловко работая одним веслом, быстро поплыл от берега.

Мы направляемся к ярангам и виднеющимся возле них фигурам хозяев. Чукотская яранга — это что-то вроде хижины, построенной из дерна, камней, китовых ребер и шкур морского зверя. Ее архитектура несложна, но в то же время крайне рациональна и удобна для жизни в Арктике. Из обломков камней и пластов дерна сложен по окружности невысокий барьер-фундамент, на который упираются своим основанием китовые ребра, составляющие купол крыши. На ребра, как на каркас, натянуты моржовые шкуры. Через весь купол перекинуты ремни с подвешенными к ним камнями. Это делается на случай сильного ветра и зимних пург. Внутренность яранги обычна для всей Чукотки: в центре несколько подпор для крыши, на них развешан немудрый хозяйственный скарб, собачьи шлейки и орудия охоты. В задней части яранги находится жилое помещение или так называемый «полот», представляющий прямоугольное сооружение из шкур, наглухо закрытое со всех сторон. Только в верхней части полога имеется небольшое круглое отверстие — отдушина для вентиляции. Передняя часть полога, поднимаясь вверх, служит входом. В этом пологе площадью 8—12 квадратных метров и живет семья. Неугасимый жировой светильник «экки» день и ночь освещает полог и отопляет его. Температура здесь доходит до 35–40 градусов тепла.

Бегло осмотрев ярангу и перекинувшись несколькими словами с миловидной молодой чукчанкой, мы вышли на улицу, где в это время происходили интересные события.

Между ярангами и берегом моря сгрудилось стадо оленей. Чукчи готовились к осенней выбраковке и убою. Красивые, стройные животные точно в предчувствии беды жались друг к другу, воздух оглашался тревожным, низким ревом. Вожак, рослый, белый бык с широко раскинутыми ветвистыми рогами, красиво изогнув шею, топтался перед стадом и временами, закинув на спину свою голову, легкой пружинистой рысью обегал вокруг. Все население яранг от ребятишек до сгорбленных стариков вышло на улицу и, окружив стадо, не давало оленям разбегаться. Двое, один молодой, лет 25, второй— пожилой чукча, с собранными кольцами арканов мягкой охотничьей поступью медленно обходят стадо, выискивая нужных им животных. Олени сторонятся их, теснятся и крайние стараются втиснуться в самую, середину.

Вот жертва намечена. Охотники с разных сторон подбираются к ней, перебирая в руках ременные кольца арканов. Вдруг, словно по уговору, с двух сторон слышится свист брошенных лассо, и стадо, стремительно метнувшись в сторону, оставляет на земле бешено бьющееся животное. Молодой неблюй (годовалый олень), храпя и весь дрожа, мечется в петлях-крепких ремней. Чукчи ждут, когда зверь несколько успокоится, и, не спеша перебирая в руках конец ремня, подходят к нему. Неблюй вскочил на ноги и, упершись в землю всеми четырьмя копытами, наклонив почти до земли голову, тянет аркан к себе. Это наиболее подходящий момент для удара. В руке молодого чукчи сверкнуло лезвие ножа, короткий удар под левую лопатку, и через мгновение по телу оленя как электрический ток пробегает первая судорога смертельной дрожи. Ослабевает пружинистое напряжение в стройных ногах. Зверь сразу падает на оба колена, царственная голова с широко открытыми опаловыми глазами никнет к земле, и тело с коротким вздохом валится набок.

С тазом в руках, характерной, развалистой походкой к туше подбегает чукчанка и рукой сгоняет с пушистого меха кровь. Свежевать тушу и разделывать ее — женская работа.

Вечереет… Над бухтой появляются полосы тумана—' стекающего с гор холодного воздуха. Резче выделяются на вершинах острые кекуры (скалы в виде столбов), звонче и громче раздаются над водой крики чаек. Нам лора на катер и домой на корабль. Он вырисовывается у противоположного берега бухты своими красивыми обводами корпуса.

Прощаемся с хозяевами Раутана и остатками папирос в своих портсигарах. Закуривают решительно все.

Сталкиваем свое суденышко, усаживаемся, и оно, послушное мерным ударам весел, выносит нас на подернутую ледком гладь бухты.

С катера, нарушая птичий говор, слышатся гудки, призывающие нас. Товарищам наскучило наше отсутствие, им, видимо, хочется продолжать охоту.

Гребем молча: очарование спускающегося полярного вечера, свежесть и прозрачность хрустального воздуха — вся прелесть арктической природы окружает нас.

Поселок еще спал… Яранги, полузасыпанные снегом, чернели на холмистой возвышенности у самого берега моря, как шляпки громадных грибов. Летом о скалы берега с шумом разбивались волны моря, а сейчас торосистый лед, прижавшись, сросся с ними, спаянный морозом.

Около яранги, расположенной у самого обрыва, кто-то копошился. В сумерках зимнего утра трудно было рассмотреть эту маленькую фигурку, закутанную в олений мех, в большом малахае с опушкой из меха росомахи. Фигурка скрылась в яранге и через некоторое время появилась снова. Загорающаяся заря осветила все вокруг бледным розовым светом. Голубые ночные тени растаяли между сугробами искристого снега.

Вышедший из яранги человек был Коой. Сощурив свои черные глаза на восточную часть неба, он некоторое время внимательно смотрел, как в молочной дали, чуть окрашенной нежным теплым светом, клубились испарения над открытым морем. Там была кромка льда, и к. ней-то собирался Коой для охоты за нерпой. Он был уже почти взрослый человек и самостоятельный охотник. С того дня, когда яранга услышала его первые беспомощные крики, прошло много зим. Уже четырнадцать раз с тех пор бухта замерзала в причудливых нагромождениях торосов и длинными ночами освещалась мертвенным светом луны.

Коою четырнадцать лет, он пионер и учится в школе. Кроме того, он самый старший сын Пенкока и его помощник в охоте и промысле, Вот вчера Коой обежал более двух десятков песцовых капканов, расставленный а тундре, а сегодня должен убить нерпу и притащить ей по снегу домой.

Коой убьет мемель![5] Он охотник, и глаз его верен? Рука твердо сжимает привычный перехват приклада. От этих мыслей Коой даже топнул обутой в плекеты ногой и гордо закинул голову в пушистом малахае.

Даже умки[6] он не побоится, если встретит сегодня на кромке. Вот ребята завидовать будут! И только что бывшее мужественно суровым лицо Кооя озаряется белизной зубов совсем детской улыбки…

Пора идти. Коой поправляет узкий ремешок, подпоясывающий короткую кухлянку. Пробует в ножнах нож — хорошо ли вынимается. Подвешивает к поясу моток тонкого ремня закидушки и, встряхнув плечами, удобнее укладывает за спиной верный карабин.

Звонкий возглас «Тагам!»[7], и вот он уже как шарив скатился по извилистой тропинке, и силуэт его Пропадает среди торосов.

В поселке снова тишина. Только где-то звонко раздается в морозном воздухе потрескивание льда и свежая стежка следов на льду пятнами голубит снег.

До кромки было километров пять. Это расстояние Коой пробежал быстро и легко. Плекеты звонко поскрипывали по хрустящему твердому насту. Правда, приходилось выбирать путь между грядами торосов и иногда карабкаться на них, но это было даже некоторым развлечением, разнообразившим дорогу.

Лед был пустынен, только однажды над Кооем неслышно пролетела белая сова да невдалеке метнулась в сторону стройная фигурка песца. Коой погрозил сове рукой и резко крикнул. Птица перебойно махнула крыльями и снова полетела спокойными махами.

Но вот уже хорошо видна чистая от льда поверхность моря, чуть задернутая сероватой пеленой испарений. Ухо улавливает плеск прибоя и шорох отдельных льдин, трущихся о кромку припая.

Между тем настал день. Оранжевый шар солнца вышел из-за моря, поднялся невысоко и поплыл над горизонтом. Его мягкие косые лучи разбросали по снегу длинные, слегка фиолетовые тени льдин и ропаков. Четко стали выделяться на льду снежные заструги. В воздухе заискрились бесчисленные кристаллы ледяных игл, и от этого казалось, что весь воздух пронизан солнечными лучами. Коой остановился, чтобы немного отдышаться, и невольно притих, залюбовавшись этой картиной восхода солнца. До его слуха донеслись звуки далекого поселка. Вот порыв ветра донес лай собак и чей-то гортанный окрик. Это, наверное, приехали нарты с кинопередвижкой. Ведь сегодня воскресенье. Вот где-то очень далеко несколько раз высоко тявкнул песец, а вот с моря послышался всплеск — это ударила задними ластами нерпа. Плеск как бы разбудил Кооя, и он бегом бросился к кромке.

Море слабо вздыхало и плескалось о лед, покрывая его край матовой коркой. Временами подкатывалась волна далекой океанской зыби, и тогда казалось, что весь лед приподнимается и покачивается как на качелях. На льду, там и здесь, ниточками выделялись извилистые трещинки, и Коой, идя вдоль края, внимательно их оглядывал, боясь оказаться оторванным и унесенным на льдине в море. Одновременно с этим он зорко посматривал и на море: не появится ли круглая головка нерпы. Карабин снят со спины и вынут из чехла, курок взведен. Вдруг на порядочном расстоянии появилась нерпа. Коой вскинул карабин, прицелился, но стрелять не стал. Слишком далеко! Попасть-то он, конечно, попадет, но на таком расстоянии все равно не достать ее закидушкой. Ясно видны большие и выразительные глаза, неподвижно смотрящие на человека. Коой начал издавать гортанные звуки, приманивая нерпу: кх… кх… кх… Нерпа вытянула Голову и высунула туловище из воды почти до самых передних ластов. Пробыв в этом положении несколько мгновений, взметнула ластами и ушла на глубину.

Коой опустил карабин. Он знал, что, когда нерпа ныряет с шумом, она глубоко уходит под воду и вынырнет нескоро и далеко от этого места.

Мальчик сел на ледяной ропак и задумался…

В начале зимы, когда бухта только что сковывалась первым льдом, он подал заявление в промысловую артель о приеме его в члены.

Коой хотел быть совсем равноправным охотником В заявлении он перечислял, сколько им убито нерп за летний сезон охоты на морского зверя, сколько сдано в кооператив уток во время осеннего их перелета В конце писал: «…Отец уже стар, я должен помогать семье, прошу принять меня в члены артели».

Но председатель Этуги коротко сказал:

— Ты хороший охотник, эта правда, но сначала нужно школу окончить. Помогай отцу, когда время есть. Придет срок — мы тебя примем в артель.

Коой вышел из яранги и чуть не заплакал, так было обидно; что он еще не совсем взрослый.

Вдруг размышления Кооя прервались. Метрах в двадцати от кромки из воды показалась круглая головка. Черные глаза смотрели на Кооя не мигая.

— Кх… кх… кх…

Неслышным движением поднят карабин. Нерпа привстала на звук голоса. Грянул выстрел, и она исчезла. Над водой вскоре всплыла круглая горбушка спины. Коой даже не посмотрел на результат выстрела — так он был уверен, что не промахнулся. Положив карабин на ропачок, он быстро отстегнул и размотал закидушку, укладывая на лед кольца ремня. Раскрутив над головой массивную костяшку со вставленными по окружности острыми крючками, Коой метнул закидушку. Свистнул ремень, и костяшка плеснулась чуть в стороне от нерпы. Промах… Нужно было так попасть, чтобы костяшка neрелетела через убитого зверя, а ремешок лег на его спину. Еще несколько бросков, и вот ремешок теткой змейкой лег на нерпу.

Коой стал быстро перебирать руками ремень, подтягивая его, и, когда почувствовал, что крючки коснулись добычи, резко подсек. Закидушка зацепила нерпу за основание переднего ласта. Подтащив зверя к кромке льда, Коой выдернул нож и двумя взмахами острого лезвия сделал надрез кожи у самой головы. Взявшись рукой за надрез, поднатужился и вытащил скользкое, гибкое тело на лед.

Нерпа была «меховая» — пятнистая. Ее шкура отсвечивала зеленоватыми оттенками морской воды. Коой вытащил руки из широких в проймах рукавов кухлянки, втащил их внутрь за пазуху и, болтая пустыми рукавами, стал прыгать на одном месте, отогревая окоченевшие пальцы. Было радостно, что он опять оправдал свое охотничье звание. Тут он заметил, что день как-то померк. Море нахмурилось и закосматилось белыми барашками волн. Оно уже не плескалось о лед, а с шипением билось о кромку. Оранжевый шар солнца задернулся едва просвечивающей пеленой облаков. С сухим шелестом пробегали по застругам струйки поземки…

— Эге, идет Уяльх-уяльх![8] Надо торопиться домой, дока не разыгралась эта злая старуха…

Пальцы немного отошли. Коой вдел руки в рукава и начал привязывать конец ремня закидушки за надрез у головы нерпы. Так будет удобнее тащить ее домой.

В это время его внимание привлек новый звук. Из-за ближайшего тороса послышалось свистящее шипение.

Коой замер, прислушиваясь. И вдруг молнией блеснула мысль: «Умка!» Только медведь может так шипеть, когда рассержен или наблюдает за чем-нибудь.

От этой мысли у Кооя мурашки побежали по спине, а под малахаем зашевелились волосы. Но, справившись с собой, мальчик ловко вскочил и схватил лежащий рядом карабин. Щелкнул затвор, досылая патрон. Звонкий голос Кооя вмешался в посвистывание усиливающегося ветра:

«Иди, Умка!.. Я не боюсь тебя. Коой охотник и пионер! Карабин заряжен и стреляет метко. Я сдам твою шкуру в кооператив, а твое мясо будет есть вся моя яранга. Кооя примут в артель!.. Иди, Умка! Тагам».

И медведь действительно вышел из-за тороса. Вышел и остановился, вытянув острую морду с хищно прижаты, ми ушами и глубоко втягивая носом запах, идущий человека.

Зверь был стар и голоден. Он шел издалека в поисках пищи. Рано утром, когда он лежал в выемке между ропаками, ветер донес до него слабый, но острый запах человека. Медведь заворчал, зашипел, как кошка, и, встав из нагретого лежбища, пошел на запах, который становился все сильнее и заманчивее. Пахло жиром тюленя и еще чем-то острым и незнакомым. А сейчас еще примешивался раздражающий запах свежей крови… Медведь потоптался на одном месте и вдруг, оскалил клыки, пошел на неподвижно стоящую фигурку.

Коой весь подобрался, сгорбился и, приставив к плечу тяжелый карабин, ждал. Внутри что-то трепетало и, казалось, даже звенело от напряжения. На лбу выступили крупные бисерины пота. Было страшно, и в то же время какое-то ликование разливалось в груди. Наконец то эта долгожданная встреча один на один!

Зверь подходил медленно и спокойно. Уверенный в своей силе, он не сомневался в победе. Из открытой пасти по желобку нижней губы струйкой стекала голодная слюна. Глаза кровянели под выступом широкого лба.

Коой ждал. Он потерял ощущение времени и даже забыл, что он мальчик Коой, — все забыл. Он видел только развилку передних лап медведя и острую прорезь карабина. Стыли голые пальцы, покрытые пылью несущегося мелкого снега. Опушка малахая серебрилась кристаллами замерзавшего дыхания. Коой помнил, что в магазине карабина два патрона и эти две пули должны утвердить его охотником.

Медведь совсем уже близко. Пожалуй, еще шагов десять и дыхание из клыкастой пасти коснется его лица.

Вдруг медведь остановился и чуть повернул переднюю часть туловища в сторону. В прорези прицела появилась левая лопатка. Коой нажал спуск. Быстро выпрямился, передергивая затвор и вскинув карабин, выстрелил еще раз в метнувшийся силуэт. Потом упал лицом в снег и замер, прислушиваясь. Было тихо, только чуть-чуть шуршали струйки поземки да вздыхало море. Переждав немного и сдерживая вдруг появившуюся во всем теле дрожь, он поднял голову. В нескольких шагах от него сквозь сетку поземки желтела на снегу громадная туша с раскинутыми в стороны передними лапами я мордой, глубоко ушедшей в снег.

Зверь был мертв. Коой поднялся. Механически, усталыми движениями зарядил карабин и почувствовал невыносимую боль в пальцах, спрятал руки внутрь кухлянки. Лицо его было бледно и застыло в суровой неподвижности. Он устал… Так устал, что хотелось вот сейчас лечь на снег, свернуться калачиком и уснуть. Преодолевая усталость, он подошел к убитому зверю, потрогал его пушистую, ере податливую шкуру и присел на корточки перед мертвой головой. Она лежала уткнувшись в снег по самые глаза. На ушах на самых кончиках шерсти белел иней.

Вдруг… Коой ощутил плавное покачивание, точно на байдаре во время зыби. Он вскочил, забыв усталость Сквозь наступающий сумрак короткого зимнего дня в частой сетке снежной поземки виднелась широкая трещина… Коой закричал громко и жалобно и заметался на льду.

…Большая льдина, оторванная от припая океанской зыбью, плавно покачиваясь, отходила от кромки. Волны наплескивали на нее, а свирепеющий ветер разбрасывал их холодные брызги. Шел снег, мешаясь со снежной пылью, поднимаемой пургой.

На льдине около убитого медведя, свернувшись меховым комочком, спал Коой. Ему снилась яранга, теплый огонь экки[9] и глухой голос отца, укоряющий его в самовольной отлучке из дома.

Настала ночь. Высоко в небе заиграли сполохи. Пурга усиливалась. Злая Уяльх-уяльх с силой бросала пригоршни колючего снега. На море бушевал шторм. Седые волны с грохотом кидались на одиноко плывущую льдину, стараясь изломать ее. Недалеко от края льдины в обманчивом свете полярного сияния виднелась запорошенная снегом туша медведя и рядом с ней маленькая фигурка, закутанная в мех.

Три дня бушевала пурга. Три дня небо, смешавшись с землей, неслось сплошным серым сумраком. Снег мчался непрерывным потоком. Разъяренные волны холодного моря, как косматые звери, бросались на льдину, стараясь разгрызть ее и разметать по поверхности моря. На четвертый день пурга затихла и последние хлопья облаков очистили колыхающее сполохами небо. Поднявшаяся луна осветила льдину. На ней было мертво и тихо, только недалеко от моря из снежного сугроба вилась тонкая струйка пара.

Море утомленно вздыхало блестящими в лунном свете валами океанской зыби.

Коой проснулся. Все тело было сжато, как тисками, какой-то тяжестью. Попробовал пошевелиться — тяжесть поддалась и стала легче. На лицо посыпался снег. Движениями всего туловища он сбросил с себя твердый заледеневший сугроб и сел, отряхиваясь от снега. Было совершенно тихо.

Окруженная матовым венцом луна освещала льдину, покрытую свежими застругами. Глубокие, темные тени лежали около них.

Коой стал припоминать, сколько же прошло времени. Вспомнил, как, проснувшись в первый раз, поднял голову и опять уронил ее под сильным ударом несущегося в урагане снега. Вылезать из сугроба было нельзя. Это он знал отлично. От страха и одиночества, от воя ветра и шума моря Коой заплакал. Заплакал, как мальчик, настоящими детскими слезами. Так и заснул в слезах, замерзающих на щеках и ресницах ледяной корочкой. Потом много раз просыпался и, слыша вой ветра, забывался опять в полудремоте.

Прошло очень много времени. Коою казалось, что много раз наступал день и снова ночь. Мучительно хотелось есть. Коой осторожно освободил руки, примял вокруг себя снег и нащупал сбоку шкуру медведя. Достал нож и, с трудом вспоров застывшую кожу, стал скрести лезвием мерзлое мясо. Оно было до боли в зубах холодное, но вкусное, и Коой быстро насытился и опять задремал. Сквозь снежные стены его норы иногда мутно просвечивал дневной свет, но льдина продолжала содрогаться от ударов волн и злого ветра. Мальчик опять жевал мерзлое мясо, ел кусочки солоноватого снега и, повозившись немного, свертывался комочком и засыпал. В снежной берлоге не было холодно — только скучно и страшновато. Так и прожил он эти долгие дни одиночества под вой пурги, среди кипящих волн разъяренного моря.

Отряхнув снег с кухлянки, Коой поднялся на затекшие ноги и начал прыгать на одном месте. Ноги отводили, и по ним бегали колющие мурашки.

Лунный свет начал желтеть, а на востоке появилась у горизонта розовая полоска начинающегося дня. Вот полоска поднялась выше, и ее нижний край потеплел и зазолотился. На легких, разбросанных по небу — облаках появились розовые блики, стали разгораться все ярче и ярче, и, наконец, все вспыхнуло в свете первых солнечных лучей. Настал тихий морозный день.

Большая льдина, плавно покачиваясь от морской зыби, одиноко плыла по пустынному морю. Из воды вынырнула нерпа, подплыла к краю, хотела вползти на лед, но потом раздумала и, немного проплыв вдоль кромки, всплеснув ластами, ушла на глубину.

Коой строил себе снежный домик, вырезал ножом ровные кирпичи из сугробов, что напластала пурга около тороса. Этому искусству научил его еще в прошлую зиму отец, когда их застала в тундре метель при осмотре песцовых капканов.

Домик он строил на том же месте, около туши медведя, где пролежал под снегом три мучительно долгих дня.

Работа подвигалась быстро. Звенящие куски снега плотно укладывались один к другому, образуя круглую, как яранга, маленькую хижину. Разогревшись от работы. Коой закинул малахай за спину. Черные прямые волосы покрылись морозным инеем. На ресницах повисли белые искристые кисточки. Увлекшись делом, он мурлыкал себе под нос какую-то песенку. Но вот уложен последний, верхний ком. Взмахами ножа заглажена поверхность, а щели забиты снегом. Коой отошел в сторону, любуясь своей постройкой. Теперь нужно было произвести отделку внутри. Мальчик юркнул в маленькое отверстие входа и присел на корточки в своем «доме».

Внутри было светло. Стены, потолок и особенно «пол» Осветились зеленоватым светом. Только там, где лежал медведь, было темное пятно. Коой так устроил, что часть туши медведя была внутри хижины и в случае пурги не нужно было бы ходить за пищей.

Загладив внутреннюю поверхность и утоптав остатки снега на ледяном полу, мальчик остановился, чтобы отдышаться. Оставалось развести огонь и оплавить теплом снежные стены. Тогда не страшен самый ветер и старуха Уяльх-уяльх не доберется сюда со своими седыми космами.

Коой нащупал висящий на поясе кожаный мешочек, развязал его и начал в нем рыться. Здесь были патроны от карабина, кусок тряпочки для его протирки, а вот в маленький сверточек лоскутка нерпичьей кожи. Осторожно развернув его. Коой стал пересчитывать спички. Их оказалось двенадцать штук. Тут же была завернута дощечка с серой. Спички были сухими. Оставалось только разжечь огонь. Но как же это сделать? Медвежьего сала много, но ведь одно сало гореть не будет.

Что делать?

Коой сел на лед, прижался спиной к медведю и задумался.

Четвертый день в поселке было неспокойно. Пропал мальчик-школьник, сын Пенкока. В первый же день, когда уже бушевала пурга, состоялось экстренное совещание поселкового совета. Обсуждался план поисков пропавшего Кооя.

Член поселкового совета и председатель промысловой артели старый Этуги, посасывая свою неизменную трубку, высказал предположение, что Коой мог уйти только к кромке. Капканы он осматривал вчера и сегодня, конечно, не пошел бы в тундру. Уйти за куропатками не мог, так как дробовое ружье в яранге. Нет карабина я закидушки. Все говорит за то, что мальчик на припае охотится на нерпу.

Все единодушно так и решили, записав в протоколе:

«1. Пока не кончится пурга, на припай не ходить. Может оторвать лед и унести самих разыскивающих.

2. Немедленно послать лучшие упряжки собак в соседние селения и оповестить о пропаже человека.

3. Сообщить в райисполком.

4. Как окончится пурга, предпринять широкие поиски всем наличным транспортом и людьми».

В клубе в это время происходило совещание Совета отряда. На повестке дня стоял только один волнующий вопрос — пропажа вожатого третьего звена Кооя. Черноголовые ребятишки вдумчиво, по-взрослому обсуждали обстоятельства пропажи товарища и планы его поисков. Было решено выделить в помощь поссовету всех старших ребят. Одновременно с этим выделить двух пионеров для посещения яранги Кооя и оказания помощи его семье.

Ребята разошлись из клуба по ярангам поздно вечером. Продолжалась сильная метель. Ветер хлестал и несся по поселку сплошной пеленой жгучего снега. Луна едва просвечивала сквозь эту мелькавшую пелену. Собаки запрятались под снег, и только маленькие холмики около яранг обнаруживали их присутствие.

…Коой встрепенулся от размышлений.

— Аамын якай!! Сейчас будет огонь и тепло! Это же совсем просто!

Вынув нож, находчивый мальчик быстро расчистил с «пола» снег и стал вырубать во льду ямку в виде чашки. Выровняв края и выбрав из углубления осколки льда, Коой достал из своего мешочка масляную тряпочку, уложил ее в ледяную чашку, затем нарезал с туши медведя несколько кусков сала. Чиркнув спичку, осторожно поджег тряпку и к загоревшемуся пламени поднес кусок сала. Последнее начало потрескивать, и прозрачные капли жира сначала редко, потом все чаще и чаще закапали в «гашну». Огонь разгорелся лучше, и чем сильнее он разгорался, тем быстрее топилось сало. Наконец жир потек непрерывной струйкой. Коой поднес еще один кусок и стал топить его. Постепенно ямка наполнилась жиром. Пламя стало ровней и меньше. Тогда Коой достал свою закидушку, нацепил на ее крючья несколько кусочков жира и заодно большой кусок мяса. Воткнул потолок нож и к нему привязал ремешок закидушки.

И вот она закачалась как раз над пламенем, а с сала Дотекли струйки жира. Вкусно запасло жареным мясом, Коой почувствовал, что он страшно голоден. Так ему еще никогда не хотелось есть. Поправив плававшую в жире тряпочку так, чтобы пламя не особенно коптило, он присел, оглядывая стены своего жилища.

Снег на самом верху начал темнеть и покрываться корочкой льда. Эта корочка образовалась и на стенах, спускаясь все ниже и ниже. Стало тепло и уютно. Только холодно было сидеть на льду. Коой снял малахай, стащил со спины чехол от карабина и подложил все это под себя. Стало совсем хорошо. Жадно глотая чуть обжаренное мясо, мальчик задумчиво пошевеливал горящую тряпочку. Самодельный экки горел ровно, чуть потрескивая. Привалившись спиной к медведю, Коой заснул крепким, спокойным сном.

Дни проходили один за другим, однообразно, мало отличаясь один от другого. Коой потерял им счет. Временами налетали метели, и тогда он отсиживался в своей снежной яранге, смотря на огонек экки и тоскуя о школе, своем поселке и отряде.

Кончилась пурга, тихо стало в хижине, и Коой, расчистив забитый снегом выход, вылез на воздух и начал обследовать свою льдину. После каждой пурги она становилась все меньше и меньше, обламываясь по краям Он уже давно разыскал убитую в первый день нерпу и почти всю съел, а жир сжег в светильнике. Мальчик убил еще несколько нерп, и их туши аккуратно лежали у хижины.

Часами он всматривался в морскую даль, стараясь, разглядеть землю. Иногда казалось, что по горизонту прочерчивается светлая полоска. До боли в глазах Коой смотрел на нее, а потом убеждался, что это облака или отблеск льда.

Вокруг его льдины теперь плавало много обломков полей, встречался запачканный землей припайный лед, даже однажды он рассмотрел на соседней льдине следы собак и полозьев саней. Все говорило о том, что земля не так уж далеко, что, если изменится ветер, его может подогнать к берегу.

Коой садился на лед и, склонив голову, часами оставался неподвижен.

Так шли дни… Много времени отнимал уход за светильником. Спичек было мало, и приходилось все время поддерживать огонь. Тряпочка давно сгорела, и в ход пошел чехол от карабина. Несколько раз приходилось выдалбливать во льду новые ямки, так как лед подтаивал по краям и жир растекался по полу.

Дни становились заметно длиннее. Солнце все выше и выше поднималось над горизонтом, и тени от ропаков укорачивались, но морозы стояли еще сильные. На поверхности моря в тихую погоду образовывался молодой лед. Коою становилось холодно спать в снежной хижине. Одежда его отсырела, а плекты во время сна замерзали и жали ноги, как колодки. Он пробовал снимать их и сушить над светильником, но тогда в одних меховых чулках начинали замерзать ноги. Мальчик измучился и устал. Лицо его осунулось. Только искрились черные живые глаза и светлели зубы на покрытом жирной копотью лице.

В один из дней, когда особенно тоскливо было на душе, а в хижине холодно, Коой услышал какие-то звуки. Это был шорох, потрескивание и тот особый шелест, который создает несущийся по ветру снег.

«Опять пурга!» — подумал Коой, и ему стало еще холоднее и неуютнее. Он поежился, повертелся на нерпичьей шкуре, но спать не мог. Мальчик решил выглянуть К наружу.

Отодвинув ком снега, закрывавший выход из хижины, кон просунулся до половины туловища и сразу встрепенулся…

Дул северо-восточный ветер. Льдины сплотились и образовали сплошную массу в виде широкой полосы. наветренной стороны слышался шум морского прибоя… Коой вылез из хижины, оглядел горизонт и вдруг начал прыгать, как медвежонок…

Поиски продолжались уже много дней. Как только кончилась пурга, Этуги сам пошел к кромке. Вскоре он увидел отдельные выступы следов, обдутых пургой и превращенных в высокие выступы. След маленький, а шаг короткий. Этуги даже не стал раздумывать. Было ясно, что это следы Кооя. Он шел до самой кромки льда. Здесь след обрывался на изломе поля. Этуги остановился. Казалось, что Коой с этого места прыгнул в воду.

Все было ясно. Этуги набил свою трубку, несколько раз пыхнул ею и, покачав головой, пошел назад по своему следу.

Продолжать поиски не было смысла. Коой унесен в море на обломке припая. Только счастливый случай мог спасти его, только благоприятным ветром может подогнать льдину к берегу, а берег ведь большой. Быть может, мальчик уже умирает где-нибудь от истощения и холода. Сурово нахмурив брови, Этуги подходил к поселку. Его еще издали увидели ребята из пионерского отряда и гурьбой бросились навстречу. Этуги остановился, ожидая ребят, они его окружили шумной требовательной ватагой.

Обняв за плечи маленького Ояма — брата Кооя, Этуги постоял несколько мгновений, потом молча, наклонив голову, пошел дальше. Притихшие, забыв шалости, ребята шли за ним. Вопросов не задавали. Выросшие у моря, они сразу поняли в чем дело; тем более что бывали случаи, когда уносило на льдине охотников.

Этуги направился в поссовет. Ребята отстали от него только у самых яранг поселка и понуро разбрелись в разные стороны.

Этуги отлично понимал настроение ребят, но что он мог им сказать, когда надежды найти Кооя почти не было? Только случайный каприз ветра мог вернуть его к берегу. Сказать им, что искать нет смысла? Или что Коой погиб и следует о нем забыть?

Вот почему Этуги молчал, а его суровое лицо было обращено к растоптанному под ногами следу. Но он все же решил отправиться на нартах вдоль берега, как только задует юго-восточный ветер.

Земля! Самая настоящая земля виднелась сквозь туманную дымку. По горизонту тянулась цепочка возвышенностей и ниточка отлогого берега. Лед шумел в непрерывном движении. Льдины терлись одна о другую, и Коою казалось, что он быстро несется к земле, как на байдаре с подвесным мотором. Ветер все крепчал, заходя к югу. Становилось теплее, и снег уже не шуршал, а беззвучно кружился, переносимый по льду отдельными струйками. Полоска берега становилась отчетливее и резче. Уже можно было различить отдельные детали и черные пятна скал. Коой то бегал и прыгал по льду, исполняя какой-то немыслимый танец, то начинал плакать в отчаянии, что лед плывет недостаточно быстро, то хлопотливо метался около своей хижины, собирая Тюжитки.

Прошло несколько часов, показавшихся Коою целой вечностью. Берег уже был близко, и казалось, что весь массив льда уперся в него. Но лед продолжал двигаться. Льдины, уплотняясь, налезали одна на другую, кругом все было наполнено их шумом.

Коой жадно вглядывался в берег, стараясь найти знакомые очертания. Вот выступ скалы, напоминающий косой парус. Такой скалы он нигде не видел. Берег был чужой. Но Коою было сейчас все равно, лишь бы ступить ногой на твердую почву.

Но что это? Вдоль берега у самого льда появилась движущаяся темная точка. На некотором расстоянии за ней тянулась целая цепочка таких же точек. Нарты! Люди!

— Эгей… гей… гей!.. Нет, голоса не слышат!.

Коой схватил карабин и выстрелил подряд три раза. Выстрелы хлестнули резко и отчетливо. Первая точка. остановилась и покатилась обратно к нартам, потом бросилась опять вперед и начала метаться по берегу. Коой выстрелил еще раз. Собака на мгновение замерла на месте, потом кинулась на лед и исчезла среди льдин, потом появилась снова на вершине тороса, скатилась вниз, и до Кооя долетел захлебывающийся лай. За собакой кинулась на лед и вся упряжка. Коой видел, что человек, сидящий на нартах, делал отчаянные попытки остановить собак, но те мчались за незапряженной собакой, оглашая воздух многоголосым звонким лаем. Нарты прыгали по льдинам, как мячик. Коой влез на ропак и, стоя на нем, махал руками и малахаем. Собаки немного успокоились и бежали, уже выбирая дорогу между льдинами. Сидящий на нартах увидел Кооя и замахал ему рукой.

У Кооя текли слезы по щекам, оставляя на них чистые бороздки. Мальчик одновременно и плакал и смеялся..

Вдруг ему под ноги с лаем кинулся пес. Коой сразу узнал его. Это был Чахр — любимец и лучший ездовик.

Чахр прыгал, стараясь лизнуть его в лицо, терся о ноги, всем твоим существом показывая беспредельную радость и восторг. Мальчик обнял пса за шею, прижался к нему лицом и, плача, мог только повторять: «Чахр! Чахр! Хороший!..»

Вскоре подъехали нарты с охотниками.

Встреча Кооя с Этуги была сдержанной, как и подобает мужчинам.

Подъехав, Этуги сказал:

— Ну, здравствуй, охотник!

Потом оглядел зорким взглядом хижину, убитых нерп и медведя. Перевел глаза на стоящего потупившись Кооя, улыбнулся и, подойдя к нему, положил руку на плечо.

— Ну, беру тебя в свою бригаду. Подавай заявление в артель. Ты прожил один на льду 17 дней. Убил много зверя. Молодец, товарищ пионер!

Коой поднял глаза, и в них было столько светлой радости и счастья, что Этуги не мог удержаться и прижал мальчика к своей груди.

Август подходил к концу. Бухта Теплитц замерла в нагромождениях недавно пришедшего полярного пака. Замолчали птичьи базары на скалах мыса Столбового. Все чаще остров Рудольфа окутывался покрывалом туманов и вуалью ранних снегопадов. Короткая полярная осень уже сковывала молодым льдом ледниковые ручьи и прибрежные разводья.

Наступала пора зимнего безмолвия, полярной ночи и сполохов северного сияния.

В эту осеннюю пору зверобойное судно «Нерпа» отвалило от вертикальной стены ледника и взяло курс на бухту Тихую, путь к которой лежал по Британскому каналу— одному из проливов архипелага Земли Франца-Иосифа. Дул слабый северный ветер. Острова одевались шапками низкой облачности. Временами шел снег. Болиндер «Нерпы» ритмично выбрасывал из миниатюрной трубы хлопья черно-сизого дыма.

Перед судном открывалась живописная панорама архипелага с его седыми от свежего снега скалами, уснувшими в осеннем безмолвии; пустынными, базальтовыми террасами с замолкшими ручьями и с мрачными, в облачном уборе, куполами ледников. В проливах громоздились массы льда, и только восточная часть Британского канала была свободна. Этой узкой, мили в две шириной, полосой и пробиралась «Нерпа».

Уже остался позади остров Александра, и по курсу, сквозь легкую сетку снегопада, стали вырисовываться берега острова Джексона. По всем признакам полоса чистой воды шла вдоль всей группы островов до южной части архипелага, и не было пока оснований беспокоиться за успех перехода от острова Рудольфа до острова Гукера — ближайшей цели плавания.

На судне жизнь шла своим чередом. Вахтенная команда, находясь на местах, четко, как хорошо слаженный механизм, выполняла многообразную сложную работу. Кок готовил на ужин одно из своих классических блюд; которые, как всегда, вызывали неподдельное удивление не только всего судового состава, но и самого автора кулинарного произведения. Но кок невозмутимо оправдывался, ссылаясь на «продукт» и какой-то «заворот» в камбузе. Команда же была другого мнения, и в глубине души все подозревали, что этот непризнанный «шеф Кузинье» в недалеком прошлом плавал такелажником, так как все его классические блюда сильно походили на такелажные произведения.

В маленькой, тесной, как папиросный ларек, кают-компании командного состава собрались все свободные от вахты и, сидя на узких диванчиках у маленького стола, обсуждали свои морские разные разности.

Потрескивал чугунный камелек, выбрасывая иногда из дверцы желтоватый, пахучий дым каменного угля.

Старший механик Петрович, сидя в уголке между диванчиками, лениво растягивал видавший виды баян.

Корпус судна мерно покачивался под бодрые перестуки гребного вала. Капитана, старого архангельского помора, Дмитрия Михайловича в кают-компании не было. Он стоял на мостике, поминутно беря компасные пеленги на мыски островов и тревожно поглядывая на кромку льда, находящуюся недалеко, по правому борту судна. Ветер крепчал, заходя к норд-норд-весту. Шел мокрый, липкий снег, покрывая палубу и весь такелаж бело-серым, пропитанным водой налетом.

В кают-компании разговоры смолкли. Каждый задумался о своем. Петрович, растянув исцарапанные мехи баяна, так и задремал. Казалось, что вот сейчас грянет плясовая, но вместо нее послышалось только мерное, сладкое похрапывание, и баян натужливо вздохнул сложным аккордом.

Тишину нарушил Дмитрий Михайлович. Потопав у порога сапогами и стряхнув мокрые комья снега, он протиснул свой скользкий полушубок в узкую дверь и, присев на корточки перед камельком, стал как-то очень внимательно и озабоченно шуровать в нем кочережкой. Весь его вид, а главное внимательно-озабоченная возня с печуркой для привыкших друг к другу людей говорили многое.

Все насторожились и подтянулись. Петрович, охнув мехами баяна и очнувшись от дремоты, выжидательно уставился своими выразительными цыганскими глазами на командира.

Наступила пауза.

Аккуратно поставив в угол кочережку, Дмитрий Михайлович заговорил. У него был тихий, сиповатый голос с типичным архангельским говорком. Такие голоса слушаются почему-то особенно внимательной.

— Да… погодка! Прямо скажем, неправильная. Как бы нас не поджало к Джексону. Место-то уж больно неинтересное. Мы сейчас подходим к заливу Де-Лонга, а на траверзе у него мелкие островишки и банки. Ветер на Запад сворачивает, и кромка уже ползти начала. Как бы нам тут в ловушку не попасть. Уйти мористей… кромка льда мешает. Под берег зайти — прижать может и раздавить, как скорлупу. Давайте, товарищи, обсудим этот вопрос производственно. Думается мне, что хоть и рискованно, а придется зайти отстояться в залив Де-Лонга. Ветер крепчает, и проскочить мимо Джексона не успеем.

Дмитрий Михайлович умолк и, скинув ушанку, устало присел на край дивана, протянув мокрые, застывшие руки к камельку. На его аккуратно подстриженных усах блестели капли воды. Все задумались. Каждый отлично понимал, что сейчас, осенью, когда уже начинается интенсивное образование молодого льда, а старый лед начинает смерзаться, быть затертым здесь, на 82 градусе северной широты, это по меньшей мере значит зимовать или вызывать из Мурманска на выручку мощный ледокол. И то и другое мало улыбалось всем присутствующим.

Обстановка, так просто обрисованная капитаном, была всем совершенно понятна, и не было оснований задавать вопросы. Пока длилось молчание, на трапе послышались шаги и в дверях появился вахтенный матрос.

— Товарищ капитан! Рулевой просит вас подняться наверх. Лед подходит. — Обстоятельства сами собой подсказывали решение задачи.

Дмитрий Михайлович внимательно оглядел всех присутствующих и, нахлобучив шапку, протиснулся в дверь. За ним поднялись наверх и все остальные. На диване остался забытый баян да тихо сипел чайник на камельке.

На палубе было мокро и сумрачно, как бывает только в Арктике осенью в конце дня. В это время уже почти темно, однако все предметы и морская даль видны отчетливо и ясно. Дул крепкий сырой ветер, и в то же время не было слышно шума моря и плеска волн о борта судна. Необычность этой обстановки невольно обратила взгляды в наветренную сторону. Там, в нескольких кабельтовых, белел лед. Изъеденные волной льдины, оторвавшиеся от кромки, тянулись, как щупальца, к кораблю.

Сразу за кромкой битого льда хорошо просматривалось большое паковое поле с отдельными нагромождениями торосов. Оно двигалось с заметной для глаза скоростью почти наперерез нашему курсу. Слева по борту трехугольной пирамидой высился скалистый мыс Милль, которым с юга ограничивается небольшой залив острова Джексона.

Прямо на носу в сумраке показались плоские скалы безыменного островка. Лед уже был почти со всех сторон. Только вход в залив чернел чистой водой.

Подвижка льда была столь интенсивной, что обстановка менялась буквально с каждой минутой. Раздумывать было нечего. Дмитрий Михайлович, словно скинув с себя тяжесть пожилых лет, быстро протопал по трапу на верхний мостик. Нос судна тут же стал отваливать влево, и «Нерпа» направилась в залив.

У самого мыса Милль имеется небольшая скалистая банка; под ее защиту, чтобы не притиснуло при сжатии, и зашла «Нерпа» в узкий проливчик. Только что застопорили машину, как лед подошел вплотную к острову, а большое торосистое поле с шумом и скрежетом полезло» на скалы спасительной банки. «Нерпа», находясь в относительной безопасности, оказалась запертой в мышеловке.

На судне был дан отбой, только на палубе осталась усиленная вахта, да Петрович получил приказание держать машину в десятиминутной готовности. Льды каждую минуту могло развести, а упустить этого нельзя.

Ветер крепчал. Вахтенный помощник, сидя в «вороньем гнезде» на грот-мачте, зябко ежился в промокшем от снега полушубке. Лед все более и более сплачивался вокруг судна. Льдины с шелестом и скрипом наползали одна на другую. Было ясно видно, как обломок ледяного поля над напором всей массы льда словно живой пополз на скалы мыса, выворачивая на своем пути обломки базальта и крупные камни.

Ночь прошла в тревожном, напряженном состоянии всего экипажа. Под утро раздался сигнал ледовой тревоги. Рында била глухо и призывно. Мгновенно послышался топот ног по трапам к палубам, словно никто и не спал в эту ночь на корабле, ожидая этого сигнала. Быстро разбирались у боцмана багры, пешни и ломики.

Корпус судна кряхтел и потрескивал. Временами от форштевня к ахтерштевню прокатывалась дрожь. Льдины громоздились почти вровень с фальшбортом, с шумом шевелясь и поворачиваясь. Сильное сжатие накренило «Нерпу» на левый борт и грозило совсем опрокинуть. Судя по всему, происходила приливная подвижка льда, усиленная ветром.

Экипаж пошел на приступ. Зазвенели лопаты и звонко-запели пешни. Люди старались не дать льдинам залезть на палубу, отпихивая, дробя и скидывая пористый, изъеденный волнами, но крепкий, как железо, лед. Кто-то выскочил за борт и, стоя на льду, подбивал пешней под основание ставшую на ребро льдину. Но вот судно заскрипело и борта стали приподниматься над льдом. Казалось, вся масса льда чуть заметно куда-то опускалась. Еще мгновение, и «Нерпа» плавно полулегла на левый борт. Сразу настала тишина, работа прекратилась. В наступившем молчании прозвучал голос Дмитрия Михайловича:

— Отставить! Свободным от вахты идти на отдых. Вахтенным остаться на палубе! Боцман! Непосредственная опасность миновала, а чуть-чуть не раздавило нас, как скорлупу. Боцман! Осмотрите корму, проверить рулевое управление. — И, тяжело ступая, капитан полез по трапу на верхний мостик.

Но никто не ушел на отдых. Каждому хотелось сделать хоть что-нибудь в этот тяжелый для корабля момент.

Группа людей собралась на льду под кормой. Притащили люстру, доски и багры. Яркий свет, пронизывая толщу воды, потерялся в морском глубинном сумраке. Сквозь зеленоватую воду серебрились кромки лопастей винта и краснело окрашенное суриком перо руля. К счастью, все было цело. Случайно под кормой склинились две большие льдины, оставив у самого баллера маленькую майну чистой воды. Это счастливое обстоятельство спасло от поломки.

Передали капитану, что все в, порядке, и скоро запыхала машина, винт, сначала медленно, затем все быстрее стал проворачиваться. Это Дмитрий Михайлович у проверял, не погнут ли вал винта. Машина замолкла, и только слабый шум вспомогательного движка нарушал тишину ледяного плена. Стих ветер, и повалил густой снег, закрывая, как саваном, беспомощное судно. Из-за тороса выглянула белая остренькая мордочка с черными бусинками глаз. Смешно подергав носом и пошевелив ушами, песец скрылся, и через мгновение его чуть видный силуэт легкой тенью промелькнул по направлению к берегу.

За обедом, пожалуй, впервые с таким аппетитом уничтожались «такелажные» блюда, приготовленные коком с особым старанием. Петрович опять принялся было терзать баян, но на втором аккорде задремал. Капитан поднялся в свою каюту, расположенную прямо над «салоном», и долго еще слышались его шаги и глухое покашливание. Наконец, скрипнула койка и наверху все смолкло.

Прошло несколько дней. Стояла ясная, морозная погода. Лед смерзся в одну компактную массу, его поверхность стала принимать даже обжитой вид. Появились тропинки, следы угля и камбузных отбросов. К последним с берега протянулась извилистая протоптанная песцами стежка, нахальные и смелые зверьки повадились лакомиться кухонными остатками произведений нашего кока. Видимо, последнему это очень нравилось, и он каждый раз, когда выбрасывал за борт мусор, улыбался и самодовольно подкручивал пушистые гусарские усы. Весь его вид, казалось, говорил: «Вот вам не по вкусу, а, смотри-ка, едят ведь!»

На судне начали заниматься кружки. Капитан со вторым помощником взвешивали и проверяли продовольствие. Петрович замерял наличие горючего и пресной воды в танках. О зимовке еще речи не было, но у многих в душе не раз проскальзывала о ней мысль. Уж слишком дружно и крепко взялась ранняя зима.

Все с надеждой ожидали ветра с восточной стороны. Только свежий ост или зюйд-ост мог освободить корабль. Но желанный день не наступал. Скалы мыса Милль все больше седели от снега и мороза, совершенно исчезли чайки, а у песцов только на самом кончике хвоста оставалась серая кисточка. Все это говорило о наступавшей зиме.

Однажды ночью вдруг заскрипел корпус судна, и оно, задрожав, выпрямилось и осело. Все в чем были высыпали на ставшую вдруг ровной палубу. Вокруг по-прежнему сплошной лед, но что-то почти неуловимое произошло в природе. Небо стало серым и пасмурным, снег больше не ссыпался пылью с такелажа, а шлепался В на палубу серыми комками. Это была оттепель.

В воздухе стоял чуть слышный далекий равномерный шум. Лед у бортов также зашевелился и заплескала вода под распадающимися льдинами. Отходили Спайки молодого льда.

Все говорило о том, что где-то началась подвижка. льда. В слабом утреннем рассвете прямо по носу судна над безыменным островком появилась полоска «водяного неба», это образовавшееся разводье давало свой отблеск на низкой облачности. Появление «водяного неба» вселило бодрость и надежду на освобождение.

Раздалась команда капитана, требовательно звякнул машинный телеграф, и сразу все судно ожило в бодром темпе рабочего дня.

Было решено попробовать форсировать лед в сторону разводья. На лед спустили всех свободных от вахты, вооруженных пешнями, баграми, ломиками и просто шестами.

Люди долбили и растаскивали отдельные льдины, расчищая судну дорогу. Надеяться на машину, а тем более испытывать крепость корпуса было по меньшей мере рискованно.

Закипела работа. Отдохнувшая команда снова с энтузиазмом принялась за дело.

Застучал двигатель, вот, дрогнув такелажем, «Нерпа» продвинулась вперед на несколько метров. Сдвоенно звякнул телеграф, и корпус стал откатывать обратно. Звонок, и снова полный вперед. Окованный стальными плитами деревянный нос распихивает и подминает под себя мелкие льдины. У льдины покрупней собирается сразу несколько человек, и начинают взлетать вверх пешни и ломики. После часовой работы адский труд вознаграждается. Льдина, наконец, трескается, и в образовавшуюся щель втискивается форштевень. Болиндер стучит, захлебываясь, выбрасывая темные клубы отработанных газов. За вахту продвинулись метров на пятьдесят и вышли из-под прикрытия скалистой банки. Но тут появилось неожиданное препятствие в виде обломка айсберга. Около него заманчивые разводья, но подходить опасно, так как сейчас время их «кувыркания», и этот с виду невинный ледяной сосед может, перевернувшись, подводной частью задеть корпус. Приходится сворачивать в сторону, где лед значительно плотней, а разводьев почти нет.

Но мы не унываем. С бодрыми шутками и здоровым смехом кипит работа. Вахтенные сменились, но никто не идет — отдыхать. На судне нет ни одного свободного человека. Все на льду. Даже кок, забыв про таинственный «заворот» в камбузе, орудует на льдине пешней. Его вид весьма живописен. Из-под ватной тужурки торчат полы поварской куртки, на голове снежно-белый колпак, а на ногах кухонные тапочки.

Снова рында отбила смену вахты. Продвинулись еще на несколько десятков метров и миновали айсберг. Судно то ударялось форштевнем, то откатывалось для разбега назад, но упорно двигалось вперед. Останавливаться нельзя, так как моментально сомкнется за кормой майна, сократится разбег, а без него, одной силой машины, бесполезно пытаться пробить сплоченный лед.

Дмитрий Михайлович бессменно стоит на мостике, а иногда даже перебегает на самый нос, чтобы разглядеть, что под ним творится. Отдав несколько распоряжений, он снова появляется наверху и управляет работой судна. Корпус весь стонет от ударов о лед, но дубовая обшивка прекрасно выдерживает эту колоссальную нагрузку.

После одного из сильных ударов о торосистый обломок льдины нос судна почти всеми скулами влез на лед, и «Нерпа» заклинилась, не отваливаясь назад. Долго бились, стараясь пешнями подбить льдину у бортов, но от этого судно только оседало, застревая еще больше. Обессиленные, мы расселись тут же на обломках льда и закурили. Руки и все тело ныли от многочасовой работы. Одежда намокла, обувь раскисла. День клонился к концу. Над морем опускалась сероватая, мутная ночная, темнота. Зажгли люстры и прожектор. Боцман с такелажником готовили тали и концы для заводки ледяных якорей.

Решили стягиваться с льдины собственной людской силой, помогая машиной.

Скоро из якорных клюзов, как усы, протянулись леера в сторону кормы, где были заложены в лед якоря; Люди взялись за тали и под старинную «дубинушку» с морскими прибаутками, вкладывая все силы, стали тянуть. Тросы низко гудели, как струны. Болиндер, захлебываясь, отдавал, кажется, последние свои силы, под кормой кипела вода от оборотов винта, но корабль стоял как пригвожденный к роковой льдине.

Снова переложили тали, и опять заухала «дубинушка», и опять колоссальное физическое напряжение, а результат тот же.

Перешли к талям другого борта и стали набивать их. Гак в течение двух часов измученные люди боролись за победу над стихией. Наконец, послышался свистящий шорох и тросы ослабли. «Нерпа» скользнула назад и закачалась на почти затянувшейся льдом майне.

Капитан скомандовал отбой на отдых и просушку. Более четырнадцати часов длился этот аврал на льду, а результатом были какие-то жалкие 150–200 метров; пройденного расстояния. Экипажу был дан четырехчасовой отдых, после чего работа должна была продолжаться. Только вахтенный помощник и рулевой дежурили в ходовой рубке. Стояла пасмурная, оттепельная ночь. Ветер слабо шумел в такелаже. Лед вздыхал и шелестел. Временами с моря доносился раскатистый треск и уханье. Где-то продолжалась подвижка льда.

Перезвон рынды разбудил еще ночью. Казалось, что вот только легли… и вдруг этот звук колокола. Быстро снарядившись и выпив по кружке какао с галетами, снова вооружившись пешнями сошли на лед.

За истекшие четыре часа здесь были отрадные перемены. Больше стало видно просветов воды. Льдины уже не прижимались так тесно одна к другой и легко шевелились под натиском багров и пешей. Зафыркал болиндер, и «Нерпа» тихо поползла в подготовленные каналы… Опять пришлось пробиваться переменными ходами. Машинный телеграф каждую минуту отзванивал то полный задний, то полный передний ход.

До рассвета прошли немного вперед. Здесь лед опять оказался тяжелее, но зато спасительное «водяное небо» за ночь стало значительно ближе, в миле от судна; с верхнего мостика уже была видна манящая темно-серая полоска чистой воды. Это обстоятельство удвоило силы, и работа закипела с новым подъемом. Однако радость-была преждевременной. В один из разбегов при работе машиной «полный назад» «Нерпа» вдруг дрогнула и остановилась. Напрасно звонил машинный телеграф, требуя смены хода. Дмитрий Михайлович послал вахтенного матроса узнать в чем дело. Над трапом из машинного отделения появилось осунувшееся, все измазанное маслом и нефтью лицо Петровича. Он удивленно поднял брови и развел руками. Дмитрий Михайлович шариком скатился с мостика и, сбежав по трапу на лед, кинулся к корме, на ходу крича:

— Боцман, люстру! — Пробегая мимо и на секунду задержавшись около меня, он конфиденциально шепнул: — Кажется, потеряли винт. Понимаешь? — И, на мгновение зажмурив глаза и покачав головой, кинулся дальше.

Низко подвешенная над самой поверхностью воды люстра осветила подводную часть кормы. Десятки пар глаз старались проникнуть сквозь трехметровую зеленоватую толщу и разглядеть винт. У всех одна мысль: «Неужели авария?» Как нарочно, поверхность воды рябится от движения людей по льдине, да и свет люстры слабо проникает в морскую глубь.

Кто-то внес предложение опустить люстру совсем в воду. Решили попробовать. Притащили смолы и паяльную лампу. Весь патрон люстры и цоколь двухсотсвечовой лампы густо залили кипящей смолой, дали люстре остыть и с некоторым трепетом опустили в воду. Включили ток, и подводная часть судна осветилась чудесным голубым светом, но нашим взорам представилась печальная картина. Винт, скатившись с вала и упершись одной лопастью в рудерпост, висел чуть держась ступицей за конец гребного вала. Гайки и шпонки, крепящих винт к валу, не было. Потеря винта в этих условиях — по меньшей мере сигнал «SOS». Судно без винта, да еще затертое льдом, абсолютно беспомощно!

Установив размер аварии, мы собрались в кают-компании на экстренное совещание. Необходимо было найти техническое решение вопроса, — как накатить на вал винт, как изготовить и поставить на место шпонку и чем закрепить винт на валу вместо утерянной гайки.

Совещание длилось недолго. Быстро наметили план и проявив исключительную изобретательность экипаж судна уже к концу следующего дня кончил установку и крепление винта. Правда, «Нерпа» при этом лишилась заднего хода, так как вместо крепящей винт гайки пришлось изготовить стяжной хомут, который стягивал выступающий из ступицы конец вала. И только поддерживал винт, но не был достаточно прочен, чтобы удержать его на валу при заднем ходе.

Ко времени окончания работ в ледовой обстановке произошли значительные изменения. Дул свежий юго-восточный ветер под действием которого лед все более разрежался. Льдины уже не терлись одна о другую, а плавно покачивались на легкой зыби.

Вскоре застучал главный двигатель, и «Нерпа», легко раздвигая лед, на среднем ходу продолжала свой путь, прерванный на одиннадцать суток неожиданным пленом.

На северной окраине Баренцева моря, между 79 и 82 градусами северной широты и от 42-го 66-го восточного меридиана, раскинулся в своей суровой арктической красе архипелаг Земли Франца-Иосифа.

Голые базальтовые скалы островов покрыты шапками вечных ледников. Каменистые береговые осыпи террасами опускаются к морю. Причудливы гряды айсбергов, плывущих в быстром течении проливов и стоящих на мели у берегов. Полная и величавая тишина высоких широт полярных стран…

Таков общий пейзаж этой холодной страны, свыше четырех месяцев в году погруженной в сумрачную тишину полярной ночи.

«Эта Земля какая-то сказочная, фантастическая, она почти так же далека от действительности, как картина. Ее странный ненатуральный лунный свет, правильная, как по лекалу очерченная форма совершенно не дают понятия о расстоянии, которое отделяет нас от этой Земли».

Так писал в дневнике штурман В. Альбанов во время своего трагического путешествия с дрейфующего в Полярном бассейне корабля «Св. Анна» к берегам Земли Франца-Иосифа.

И действительно.

При подходе к архипелагу можно сначала увидеть вырисовывающиеся на горизонте очертания шапок ледников, выступающих выпуклыми, матовыми линзами в морской дали. Эти очертания не дают зрительного впечатления «земли», к которому привык человеческий глаз. Ее контуры своим абрисом скорее напоминают облачную гряду, и издали кажется, что здесь не может быть никакой жизни, что здесь только царство льда, снега и камня.

Но это лишь первое впечатление. Земля Франца-Иосифа характерна природными контрастами, и не только в масштабе всего архипелага, но и в масштабе одного острова.

Здесь можно встретить совершенно различные природные условия. Понятно, что это различие ограничено все же пределами арктической природы вообще.

Приведенная выше запись Альбанова относилась к тому времени, когда группа измученных людей, совершавших тяжелейший в истории исследования путь на дрейфующих льдах Полярного бассейна, впервые увидела «обманчивые, сказочные» очертания земли. Уже через несколько дней, заканчивая переход по безжизненным равнинам лесника Земли Георга и спустившись: с ледника к береговым скалам, Альбанов писал в своем дневнике:

«Вместо льда — под ногами эта чернота, в тонах которой мы еще не могли разобраться. Поминутно мы спотыкались о камни, попадали в ямы, вязли в грязи и пушистом мху.

Вместо тишины ледяных полей, изредка нарушаемой криками чайки, непрерывный шум, который положительно оглушал. Прислушиваясь, мы поняли, что это шумят бесчисленные птицы.

Это гимн жизни?.. Отдельные голоса совершенно сливались в могучие звуки, и трудно поверить, что так могли кричать птицы.

Они сидели на бесчисленных лужах и озерках огромными стаями, тучи их перелетали с места на место и терялись где-то в камнях»…

Весной и летом прибрежные террасы и скалы так и выглядят. Они служат гнездовьем пернатых, прилетающих сюда на кладку яиц и высидку птенцов. Еще стоят трескучие морозы, и солнце еще только поднялось из-за горизонта после полярной ночи, но уже прилетают первые вестники Большой Земли — хлопотливые люрики.

Трудно представить себе, что их гонит в этакую рань, когда морозы доходят до 30–35 градусов, а косые лучи низкого солнца почти не согревают земной поверхности. Веселое щебетание на камнях и плеск этих неугомонных птичек на полыньях, образованных подвижкой айсбергов, как-то странно сочетаются с суровыми погодами марта.

Вслед за люриками прилетают кайры, и начинается постепенный слет остальных пернатых, которых здесь; можно насчитать до трех десятков разновидностей.

Скалы оживают как по волшебству. С конца мая в воздухе стоит неумолчный гомон птичьих базаров, а в светлую солнечную ночь, когда воздух как-то особенно прозрачен и чист, со скал временами доносится разноголосый гогот, очень напоминающий взрывы хохота. «Птичий базар» — удивительно меткое название.

На береговых террасах, уступами спускающихся к морю, между обломками базальта, где имеются выходы осадочных пород и образовано подобие почвы, в короткое лето можно встретить и кое-какую растительность. Местами виднеются целые полянки, покрытые желтым полярным маком, имеющим чуть уловимый, слабый, но нежный аромат. А тут же рядом с этим оттаявшим уголком, буквально в нескольких метрах от него, распространяя холодное дыхание, лежит пластами вечный лед.

Удивительная жизненная сила растений Приспособилась веками к этим условиям.

Но, чтобы составить себе верное впечатление обо всех контрастных особенностях этой страны, необходимо видеть ее также и в другие времена года.

Короткое лето заканчивается в августе. Начинают пустеть скалы. Резче и печальнее становится крик чаек.

В тихую погоду бухты подергиваются первым ледяным «салом». Солнце все ниже и ниже. Его лучи все реже оживляют красочными бликами верхушки ледяных куполов, береговые террасы начинают белеть от уже нетающего свежего снега. К сентябрю эта седина распространится всюду, и только отдельные глыбы базальта будут мрачно чернеть здесь и там. Природа замирает на долгую, четырехмесячную полярную ночь.

В зимнее пуржливое время, когда над заледенелой землей несется ураганный бешеный ветер, когда природа совершенно безжизненна и в вой ветра вплетаются только скрип ледяного припая да треск раскалывающихся от мороза айсбергов, застывших на зиму в своем долгом пути, — тогда на этой земле мрачно и неуютно, не хочется выходить из дома, что так одиноко приютился у склона плато острова Гукера на самом берегу бухты Тихой. В такую погоду только вечный странник — белый медведь, как легендарный Агасфер, бродит по льдам, выискивая пищу.

Но вот окончилась пурга. Стихающий ветер унес обрывки облаков. Засияло бесчисленными звездами бездонное полярное небо, заиграли цветные сполохи полярного сияния, и над куполами ледников величаво поднялась огромная и особенно светлая в этих краях Луна.

Картина изменилась опять. Теперь это какая-то холодная, застывшая в абсолютной, почти ощутимой тишине панорама ледяного пейзажа На ледниках искрятся отблески небесных планет.

В лунном холодном свете все предметы как-то сдвигаются, а расстояние скрадывается. Воздух так прозрачен и чист, что далеко в море видны айсберги и купола соседних островов.

Седые от мороза скалы скованы льдом. С их уступов свисают причудливые очертания снежных надувов. В абсолютной тишине слышно, как где-то скатывается с гор снежный надув. Ухо так ясно и четко улавливает каждый звук, что кажется, будто слышно, как скатывается самый маленький, последний снежный комочек.

Слышно, как с шелестом на лету замерзает пар, выводящий при дыхании; его частицы издают этот звук, моментально превращаясь в кристаллики льда.

Но вот приближается конец полярной ночи. Все шире и шире на юге в полдень делается светлая полоска на небосклоне.

Сначала она голубеет на фоне иссиня-черного неба, затем начинает серебриться. Проходит несколько дней, и вот ее отблеск уже задел купола ледников и они матово засветились уже более теплым светом, а под серебряной полоской начала появляться чуть теплеющая розовым отблеском, едва заметная каемка. Показалась на несколько минут и исчезла. И снова ледники застыли в мертвом свете луны.

Несколько дней пробушевала пурга. Опять в бешеной пляске неслись сплошные потоки мельчайших снежных кристаллов, а на земле и замерзшем, море нарастали сугробы твердого снега.

Эти несколько дней пурги в первую же ясную погоду изменили всю картину. В полдень вся южная, часть неба горит чудесным розовым светом, а еще ниже, у самой поверхности моря, на черте горизонта появилась ослепительная долгожданная желтеющая полоса, под которой можно угадать солнце. Оно еще низко за горизонтом,» и пройдет несколько недель, пока его лучи заиграют золотыми отблесками на вечных льдах куполов острова, а все окружающее погрузится в бесчисленное многообразие красок солнечного восхода.

Особенно красива в это время Земля Франца-Иосифа.

В это время года нет грубых, ярких тонов. Преобладают акварельные полутона и мягкие переходы.

Купола с солнечной стороны светятся бледно-розовыми красками. Теневые стороны окрашены в бледно-фиолетовый цвет. Морщины и впадины их имеют глубокий оттенок берлинской лазури, а ниже видны желтеющие очертания оголенных скал и идеально белая поверхность снега с алмазными бесчисленными искрами отдельных кристаллов.

В воздухе переливаются всеми цветами радуги ледяные морозные иглы. И от этого кажется, что и весь воздух пронизан солнечными лучами.

Скоро солнце уже не будет опускаться за горизонт, и тогда его ослепительно яркие лучи в течение четырех месяцев будут непрерывно освещать оживающую на короткое время флору и фауну этой пустынной, но разнообразной в своих контрастах страны.

Взломается закованное в лед море, поплывут в своем бесконечном пути красавцы арктических морей — величавые айсберги, гага сядет на яйца в своем гнезде, выложенном среди обломков камней и устланном тончайшим пухом.

Снова оживут птичьи базары, и их гул будет смешиваться с грохотом обламывающихся языков глетчеров. Начнется летний «отел» айсбергов. Снова вернется кипучая жизнь природы, праздник солнечного света и полярного дня.

История открытия этой чудесной земли весьма оригинальна.

Мы ее назвали «Предсказанная земля» не случайно.

Настойчивый русский народ всегда стремился к открытию завесы тайн природы. Арктические страны привлекали умы русских ученых и исследователей. В 1865 году в «Морском сборнике» была напечатана статья русского военного моряка Н. Г. Шиллинга «Соображения о новом пути для открытий в Северном Полярном океане», в которой он впервые высказал предположение, что между Шпицбергеном и Новой Землей находится земля, задерживающая льды.

В 1870 году русский ученый А. И. Воейков и знаток севера М. К. Сидоров подняли в Русском географическом обществе вопрос о необходимости организации экспедиции в русские северные моря.

Выдающемуся геологу и революционеру П. А. Кропоткину было поручено Обществом составить докладную записку и разработать цели, задачи и программу работ такой экспедиции.

Кропоткин, занимавшийся анализом дрейфа льдов и изучением полярных земель, между прочим, приводил в своем докладе слова Шиллинга:

«Только вряд ли одна группа островов Шпицбергена была бы в состоянии удержать огромные массы льда, занимающие пространство в несколько тысяч квадратных миль, в постоянно одинаковом положении между Шпицбергеном и Новой Землей. Не предоставляет ли нам это обстоятельство, равно как и относительно легкое достижение северной части Шпицбергена, право думать, что между этим островом и Новой Землей находится еще не открытая земля, которая простирается к северу дальше Шпицбергена и удерживает льды за собой».

Как убедились позже, не только наличие земли, но и ее положение было предсказано русским ученым с поразительной точностью. Однако царское правительство не было заинтересовано в экспедиции. В 1872 году а Австро-Венгрии снарядили на частные средства экспедицию с теми же целями и задачами.

13 июня 1872 года Австро-венгерская экспедиция на судне «Тегетгоф», возглавляемая офицерами австрийского флота К. Вейпрехтом и Ю. Пайером, вышла из Бремерскафена в свой арктический поход. Более чем через год, 30 августа 1873 года, когда «Тегетгоф» дрейфовал на северо-запад, затертый льдами у северной части Новой Земли, его дрейфом вынесло к еще не известной земле, названной Вейпрехтом и Пайером в честь австрийского императора «Земля Франца-Иосифа».

Так совершенно случайно была открыта земля, предсказанная русскими учеными. Вслед за этим более 35 русских и иностранных экспедиций и судов посетило архипелаг Земли Франца-Иосифа. Большинство экспедиций были случайными и ставили самые различные задачи. Только после Великой Октябрьской революции Советская страна приступила к всестороннему и тщательному изучению архипелага. Согласно постановлению Совнаркома СССР от 15 апреля 1926 года о границах Советского Союза на Крайнем Севере Земля Франца-Иосифа стала советской территорией. В 1929 году на острове Гукера, одном из южных островов архипелага, была организована советская колония и построена полярная станция. В 1932 году на самом северном острове архипелага — острове Рудольфа, между мысом Столбовым и мысом Аук, в бухте Теплитц-Бей была тоже открыта полярная станция. Отсюда же, с вершины ледника, в 1937 году стартовали на полюс советские самолеты с героической папанинской четверкой: автор этих строк также вложил свой скромный труд в дело изучения этой красивейшей полярной страны и прозимовал с перерывами среди ее ледяных просторов пять долгих лет, с 1935 по 1940 год.

И нужно сказать, что в этом мире льда и камня, в этом богатстве красок и контрастов, в трудовых буднях полярного исследователя скучать не приходилось, а если и наступали тоскливые минуты во время долгой полярной ночи и бушующей пурги, то голос Москвы, передаваемый радиостанцией, вселял в нас новую бодрость и призывал на дальнейшие трудовые подвиги в общем темпе социалистической стройки. «Предсказанная земля» жила одной общей жизнью со своей Родиной.

Но самые далекие арктические окраины теперь близки и доступны. 3 января 1958 года наш самолет, пилотируемый известным полярным летчиком Героем Советского Союза М. П. Ступишиным, вылетел с ленинградского аэродрома, и уже 4 января мы подходили к острову Хейса, расположенному среди многочисленной группы островов Земли Франца-Иосифа.

Одна ночевка на острове Диксона, даже не ночевка, а короткий пятичасовой отдых, и наш ЛИ-2 делает бросок через Карское и северную часть Баренцева моря. По пути только одно сумеречное в лунном свете очертание призрачной земли — мыса Желания, затем снова испещренная трещинами и разводьями поверхность морского льда.

С острова Диксон мы вылетели с расчетом подхода к Земле Франца-Иосифа в момент верхней кульминации Луны. Это дань требованиям безопасности полетов в архипелаге с высокими островами и шапками ледников.

Сразу после мыса Желания мы почувствовали, что летим в полярную ночь. Несмотря на полуденное время, даже проблеска зари не видно на горизонте. Когда смотришь в заиндевелое окно самолета, видна только белесая дымка облаков и как бы сопутствующий нам диск полной Луны. Она здесь кажется большой и яркой. В это время года у нее нет соперниц и ее холодный свет царит безраздельно над застывшей в полярной ночи Арктикой.

Давление в ушах послужило сигналом, что мы спускаемся — значит, подходим к цели полета. Известное каждому путнику любопытство к новым местам заставляет нас приникнуть к окнам.

Пока ничего не видно, кроме поблескивающей в свете Луны кромки крыла и мутнеющей дали. Но вдруг из-под кромки, как по волшебству, выплывает подковообразное ожерелье огней. Кажется, что кто-то бросил светящиеся бусы и они легли этим неожиданным узором.

Под нами остров Хейса и огни новой геофизической, обсерватории, построенной Советской страной для выполнения программы работ Международного геофизического года.

Самолет делает несколько кругов, снижаясь над островом, и вот впереди показалась цепочка посадочных огней. Мастерски исполненная посадка, несколько разворотов, и мы выскакиваем в толпу закутанных, заиндевелых и запорошенных снегом фигур.

Вчера в Ленинграде было ноль градусов, здесь сейчас минус 38 и ветер 7 метров в секунду. Уже отвыкшие от холода, мы сразу ощущаем его. Одежда еще только вчера слишком теплая и неуклюжая сейчас вся пронизана стужей. Это ощущение слишком знакомо и нас не волнует. Организм быстро приспособится к изменению условий.

К самолету, лязгая гусеницами, подходит трактор, таща за собой железную волокушу. Быстро выгружаемся. В основном это почта, посылки и то, что необходимо для выполнения работ.

История возникновения этого научного городка весьма коротка. В соответствии с международными обязательствами по Геофизическому году Советский Союз должен был организовать в архипелаге Земли Франца-Иосифа полный комплекс геофизических исследований. «Рельеф местности», окружающей существующую с 1929 года полярную станцию, расположенную на острове Гукера, исключал возможности строительства многочисленных павильонов, жилых зданий и других сооружений. После тщательного обследования с выездами организаторов работ и строителей на место было решено построить заново геофизическую обсерваторию на другом острове. Этим островом был выбран находящийся в Австрийском канале низменный, сложенный в основном из осадочных пород остров Хейса. Наличие незамерзающего до дна пресного озера и окружающая его ровная поверхность песчано-галечного и шиферного грунта и была выбрана строительной площадкой.

Трактор подходит к поселку, и все мое внимание обращается к тем постройкам, огни которых мы видели сверху.

В июле здесь высадилась первая группа энтузиастов, которая приняла на себя всю тяжесть постройки большого геофизического объекта, разборку грузов и научной аппаратуры. Эти энтузиасты в основном молодые специалисты, только что окончившие высшие учебные заведения. Многие из них комсомольцы.

Арктика в большинстве случаев встречает людей неприветливо. К ее суровости и своеобразию нужно привыкнуть. сжиться с ней и полюбить ее. Короткие полярное лето здесь пасмурно, и редкий день не бывает мокрого снега или не висит холодными хлопьями туман. В такие дни печален и уныл лишенный растительности ландшафт островов. Изредка пролетит только чайка в своем беззвучном полете, скроется в тумане и издали раздастся ее печальный крик.

Но в день прибытия парохода окрестности острова Хейса ожили. Загрохотали лебедки, застучали движки катеров, буксирующих тяжело нагруженные кунгасы, слышатся говор и смех. На берегу выросли штабели оборудования, строительных материалов, снаряжения и разнообразной техники. Сложна рейдовая выгрузка на отдаленных островах. Часто гонимый течениями и ветрами дрейфующий лед заставлял корабль сниматься с якоря и менять место стоянки. На это время замирали у временных причалов катера, а научные сотрудники, исполняющие сейчас работу грузчиков, отдыхали, привалившись к ящикам, или сушили свою одежду у костров. Но вот пароход дает гудки, вызывая катер, и снова все включаются в круглосуточный темп разгрузочного аврала. Одновременно с выгрузкой, не теряя ни одного дня, начали постройку будущей геофизической обсерватории.

План строительства составлен еще в Ленинграде, сейчас тракторы на волокушах развозят строительные материалы на площадки, где уже рокочет бульдозер, расчищая место для домов, павильонов, складов и других многочисленных объектов. У самого берега озерка, образованного талыми водами ледникового купола возвышенной части острова, вырос палаточный городок. Из соединенных вместе двух палаток уже доносится аппетитный запах готовящегося обеда. Здесь будет временная столовая. Через два месяца второй пароход доставил еще группу сотрудников и остальные грузы. К этому времени берег острова уже было не узнать. Коллектив строителей треста «Арктикстрой» и его Тиксинской конторы поработал на славу. Берег озерка опоясался домами и всевозможными научными и хозяйственными сооружениями.

Как в сказке, вырос целый научный городок.

Тепло, светло и уютно в красном уголке, расположенном на 81 градусе северной широты. После посещения красного уголка заходим в жилые комнаты. Всюду отличные бытовые условия, много света и тепла.

Правда, от характера живущих зависит уют и чистота. но это частности, не имеющие влияния на общий тон зимовки. Вот в комнате «космиков» в углу за кроватью стоят лыжи. На них еще не высохли вчерашние следы снега; рядом с кроватью этажерка с книгами. Бросаю беглый взгляд на корешки и с глубоким удовлетворением отмечаю подавляющее количество учебной и научной литературы. Собрание сочинений В. И. Ленина, три томика высшей математики Смирнова блестят золочеными надписями корешков. Рядом с ними «Философский словарь» и далее новейшие труды по физике космической частицы, ионосфере и земному магнетизму. На этажерке примостилась и шахматная доска. Отсутствие на ней малейших следов пыли говорит о том, что она достаточно часто бывает в употреблении.

Обходу домов и объектов нам помешала вдруг налетевшая пурга. Мы с трудом добрались до дома, где нам была отведена уютная и теплая комната.

Не скоро в этот вечер нам удалось лечь спать. Зимовщикам хотелось слышать новости с Большой Земли и побеседовать со «свежими» людьми.

Утром бушевала пурга, временами стихала и после коротких перерывов вновь начинала свой бешеный посвист. После завтрака в светлой и шумной кают-компании мы отправились в геофизический павильон. Это большой, сложенный из брусков дом, вмещающий несколько лабораторий с новейшим научным оборудованием.

Здесь же живет научный состав, работающий в лабораториях.

Начальник станции на острове Хейса К. К. Федченко прежде всего провел нас в помещение, где расположилась его краса и гордость — космическая аппаратура. В трех просторных комнатах, на бетонных фундаментах установлены приборы, регистрирующие прилет вестников космического пространства.

На пультах кубического телескопа то и дело вспыхивают рубиновые огоньки, сухо щелкает реле автоматической камеры. Здесь непрерывно на киноленту фиксируются космические частицы, достигающие поверхности земли в единицу времени. На дверях соседней комнаты предостерегающая надпись: «Вход воспрещен. Включен нейтронный монитор!» Надпись невольно настораживает, и кажется, что за этой дверью должно быть что-нибудь таинственное и опасное. Несколько разочарованно видим аккуратно сложенные серые ящики, покоящиеся на бетонированной площадке.

Их будничный вид совершенно не соответствует тем процессам, которые непрерывно протекают под ними, под толщей свинцовых пластин, где расположено сердце и нервы прибора. В лаборатории работает четыре сотрудника, неся круглосуточную вахту у своих пультов. Это молодые специалисты, только вчера оставившие студенческие аудитории Москвы и Ленинграда.

В сейсмической лаборатории тихо и сумеречно. Ее руководитель молодой инженер С. Федоров кропотливо и нежно что-то делает у высокого цементного цоколя, на котором поблескивают стеклом и никелем сейсмические приемники. Через некоторое время он нам рассказывает увлекательные новости последних дней в сейсмическом мире. Землетрясение в Центральной Африке силой шесть баллов, вот координаты… Сейсмические явления на юге Европы. И, наконец: «Вы понимаете, товарищи! Сегодня мы зарегистрировали толчки в районе полюса на хребте Ломоносова». Это сообщение меня о заинтересовало. На память пришли воспоминания недалекого прошлого…

24 ноября 1954 года дежурный по лагерю дрейфующей станции «Северный полюс-3» А. Бабенко записал:

«В начале суток наблюдалась пасмурная погода, облачность 10 баллов, поземок, ветерок 4 м/сек. давление 755,7.

Тенденция — падение 4.4.

В дальнейшем наблюдалось изменение направления ветра с переходом на западный 3 м/сек и восточно-юго- восточный той же скорости.

Температура в начале суток 19,4°, к концу суток понижение до 24,2°, падение давления до 21 часа неравномерное. С 21 часа — рост, с 19–00 до 20–00 в лагере слышно было два значительных толчка. В 20 часов 15 минут последовал третий, гораздо сильней предыдущих.

С начальником станции и радистом Курко льдина была осмотрена. Изменений в ледовой обстановке не наблюдалось, но с западной стороны было незначительное торошение льда.

В 12–15 в лагере раздался сильный треск, напоминающий раскат грома, после чего немедленно послышался резкий запах сероводорода. Льдина на которой расположен лагерь, треснула в направлении 150°. В результате лагерь разделился на две части. На большей части льдины остались геофизики, домик метеорологов, аэрологические грузы, запасы горючего газа, продовольствия…»

В этих скупых строчках трудно даже почувствовать тот трагизм положения, в котором мы оказались на льдине в разгар полярной ночи и зимы, но спаянность и дружба нашего коллектива помогли нам в эти тяжелые и тревожные дни. Характер толчков и необычный по обстановке разлом поля, а в особенности резкий запах сероводорода, распространяемый образовавшимся разводьем, сразу натолкнул нас на мысль, что налицо не просто обычная подвижка льда, а подвижка, связанная с сейсмическими явлениями в глубине океана. Нужно заметить, что в это время наша льдина находилась как раз над вершинами подводного хребта.

И вот теперь, спустя четыре года, С. Федоров, анализируя записи своей сейсмической установки, наносит на карту эпицентры явлений, характеризующих геологическую жизнь дна Северного Ледовитого океана. Мысленно сожалею, что в 1954 году еще не была построена эта прекрасно оснащенная геофизическая обсерватория.

Знакомимся с работой по изучению земных токов, но здесь аппаратуру посмотреть не удалось. Она установлена в темной комнате, вход в которую разрешен только во время смены лент на фотосамописцах.

В лаборатории, где регистрируются северные сияния, бесшумно и осторожно «колдует» молодой ученый, кандидат наук Нонна Горохова. Автоматическая камера непрерывно регистрирует на фотопленке весь купол неба. На пульте управления камерой непрерывно вспыхивают и гаснут красные сигнальные огоньки. Камера работает безупречно, но Горохову это не удовлетворяет, ей необходимо проверить, в каком состоянии находится приемная часть камеры. Нонна одевается в меховую шубу, нахлобучивает на светлые кудри видавшую полярные виды меховую шапку и по узенькой, крутой лестнице поднимается на чердак дома, а оттуда на площадку, где установлена аппаратура Мой фотоаппарат следует за ней и снимает два кадра. На площадке холодно и неуютно. Горохова продолжает возиться со своими приборами, я спускаюсь вниз, где ждут меня мои товарищи по работе и полету на остров Хейса: сотрудники Арктического института, энтузиаст своего дела, чрезвычайно чуткой души человек А. Ф. Журавлев и старый полярник, не меньший энтузиаст своего дела С. И. Соколов.

Последний, являясь одним из наиболее опытных аэрологов, прилетел сюда для оказания помощи в организации работы аэрологической группы, выполняющей программы Международного геофизического года. Рядом с кабинетом полярных сияний в этом же доме расположились лаборатории аэрологической группы, куда мы и зашли. Здесь в двух комнатах установлено оборудование для подготовки к выпуску, приема сигналов и обработки радиозондов, Разведчики атмосферы выпускаются почти в любую погоду, хотя это и связано с большими физическими трудностями, недаром аэрологов на полярных зимовках называют «ветродуями». Выпуск радиозонда в ветер и пургу — тяжелый труд, требующий настойчивости, физической выносливости, упорства, а Иногда и отваги.

Мы вышли из дома в сумраке полярной ночи, в струях поземки увидели несколько человек около рвущегося по ветру и почти ложащегося на поверхность снега резинового шара. Один, изогнувшись и упираясь ногой в неровности площадки, старается сдержать рывки наполненной водородом оболочки. Двое других, освещая электрическим фонариком привязанный к шару прибор, снимали его показания. Нам было отчетливо видно, как покрывались снежной пылью озябшие пальцы наблюдателя, записывающего данные в журнал. Несмотря на сильный ветер, выпуск радиозонда прошел удачно. Удаляясь от дома аэрологов, мы сквозь шум ветра улавливали характерные сигналы разведчика атмосферы, доносящиеся к нам из репродуктора, установленного в аэрологическом кабинете.

Путь до следующего объекта мы прошли борясь со все усиливающимся ветром. Начиналась пурга. Непрерывный поток воздуха мешал идти, снежная пыль залепляла лицо, била шуршащим потоком по одежде, забиралась во все ее щелки Последние шаги до мерцающей в снежной пелене над входом в очередную лабораторию электрической лампочки мы делали с большим усилием.

Лаборатория метеорологических ракетных исследований занимает ряд помещений, где производится подготовка к выпускам ракет, прием от них данных и обработка результатов наблюдений. Здесь трудится дружный и слаженный коллектив молодых ученых. Невзирая на климатические условия и трудности полярной ночи, исследователи неуклонно выполняют программу Международного геофизического года.

Когда глаз привык к окружающему, когда мы снова увидели ожерелье огней поселка, услышали доносящиеся издали говор и смех, то почувствовали, что здесь нет ночи, а только полярная зимняя темнота в природе, которая озаряется светом научного труда, жизни и быта советских людей — патриотов своей Родины, отважных исследователей Арктики.

Невольно приходит на ум история изучения Земли Франца-Иосифа.

Было много героики, трагических дерзаний и научных подвигов, но как выросла и возмужала наука и мощная советская техника, сумевшая в один сезон создать первоклассную научную станцию, оснащенную самой современной аппаратурой для всесторонних геофизических исследований. Как возмужала и выросла наша авиация, производящая полеты полярной ночью в столь отдаленные от материка районы и выполняя их буднично, строго по расписанию. Вспоминается первый в истории перелет от Москвы к Земле Франца-Иосифа. Это было в 1936 году. Зимуя в бухте Тихой, которая расположена всего в 180 километрах от острова Хейса, мы получили извещение, что к нам летят два самолета. Это было неожиданно и радостно. Самолеты в Арктике в то время были редкими гостями, а на Землю Франца-Иосифа вообще еще не прилетали. Мы старательно и долго готовились к. приему желанных гостей.

С тревогой и нетерпением мы следили за этим героическим перелетом. Все его этапы отмечали на карте и жили одной жизнью с отважными летчиками. Москва Вологда — Холмогоры — Архангельск — Нарьян-Мар — Амдерма и, наконец, мыс Желания.

С этой северной оконечности Новой Земли только один перелет отделял наших воздушных друзей от бухты Тихой. На мысу Желания бушевали штормы, и мы слышали по радио, как летчики боролись за сохранение в целости своих машин. А ведь это были легкие самолеты Р-5, одномоторные бипланы, рассчитанные на полеты в средних широтах.

Долгожданный день наступил неожиданно и для нас просто. За скалой Рубини-Рок показались две черточки: одна повыше, другая совсем низко.

Скоро мы горячо обнимали прилетевших гостей. Водопьянов, Махоткин, Аккуратов, Иванов, механики Ивашина и Бассейн были героями этого беспримерного перелета.

Нужно было иметь много отваги, мастерства и веры в успех для совершения более чем двухтысячекилометрового броска от Москвы до самой отдаленной полярной станции. Все, кто в то время зимовал в бухте Тихой, до сих пор сохранили самые дружеские и теплые чувства к участникам перелета Москва — Земля Франца-Иосифа. Но вот прошли годы. На смену старой авиационной технике пришла новая, на смену старым полярникам пришли молодые люди, оснащенные современными знаниями и методами исследований. Осталась только та же природа Арктики в своей величавой и холодной красоте. Остались те же контрасты земли, предсказанной русским ученым и случайно открытой австрийской экспедицией и с настойчивой планомерностью изучаемой советскими людьми.

Дни, проведенные нами на острове Хейса, были заполнены впечатлениями и трудовыми буднями замечательного коллектива советских людей.

Серая Сватья ощенилась, когда уже перестали сбегать с ледников ручьи, когда кайры со своими птенцами слетели с базальтовых скал на воду и когда в ночную пору на поверхности бухты стало появляться первое ледяное «сало».

Помет был невелик, всего три щенка — два серых, как мать, и один белый. Белого назвали Бишкой. Собственно, сначала ему дали имя «Мишка», но каюр зимовки, страдающий хроническим насморком, не пропадающим даже в Арктике, и испытывая затруднения в произношении чистых носовых звуков, невольно заменил заглавную букву.

Мы согласились — Бишка так Бишка, эдак даже лучше. По крайней мере никаких претензий. К тому же неизвестно, что еще получится из этого белого живого комочка.

Бишка рос незаметно и мало чем отличался от остальных щенков. Не было у него ни особых талантов, ни сообразительности и особых шкод. так отличающих всегда даровитых собак. Правда, каюр Мечевтъич, взяв однажды Бишку на руки и проделав с ним ряд таинственных манипуляций, авторитетно заявил:

— Первый медвежатник будет! Все признаки налицо и еще несколько совершенно особых!

Какие это были признаки, да еще «совершенно особые» — так и осталось для нас тайной…

Мы с больший интересом смотрели на обследование» которому подвергался Бишка.

Но ни заглядывание в самую глубину пасти чуть ли не до утробы щенка, ни плеванье в рот, что с особым шиком старого помора выполнял Мелентьич, ни дутье в черную влажную пуговку носа, ни тем более эксперимент ползания щенка по табуретке (упадет или не упадет) — нам абсолютно ничего не говорили. Однако заявление Мелентьича было молча принято к сведению» и с тех пор на Бишку смотрели с уважением и надеждой, как на будущего оплота всех медвежьих охот.

Прошла короткая полярная осень, а за ней зима и ночь. Пурги отсвистали свое положенное время, навалив у домов сугробы твердого как лед снега.

В марте солнце осветило зимовку. Люди встретили появление солнца салютом из ружей, собаки отметили его радостным лаем. Правда, прозаики и пессимисты уверяли, что лай относился не к солнцу, а только к стрельбе, но коль скоро стрельба относилась к появлению солнца, другая, более романтическая часть зимовщиков сочла возможным связать все эти явления в одну радостную и шумную картину.

В многоголосом хоре собачьего лая появился вдруг молодой, срывающийся, но солидный басок. Все обратили внимание на его обладателя.

Среди собак выделялся статный белый пес с острыми стоячими ушами и пушистым хвостом. Широкая грудь и крепкие недлинные лапы говорили о силе и выносливости. Черные глаза отражали ум и отвагу.

За осень и зиму Бишка превратился из кутенка в красивого пса. Мы решили на первой же медвежьей охоте испытать его способности.

— Бишка! — крикнул Мелентьич.

Мгновенный поворот настороженной головы. Уши прижимаются, и Бишка, стремительно бросившись к но гам хозяина, начинает выполнять какой-то дикий, восторженный танец — топчется на месте, прыгает и виляет не только хвостом, но и всей задней половиной туловища, стремясь, кажется, сломаться пополам.

Вдруг резкий бросок в сторону, и вот он стоит настороженный, опустив хвост и чутко нюхая воздух, устремив уши и глаза — в сторону бухты.

В этот день, день восхода солнца после четырехмесячной полярной ночи, Бишка родился для нас второй раз, и с этого дня началась его полная приключений жизнь.

Однажды утром, когда стали длиннее дни и морозный воздух, пронизываемый солнечными лучами, искрился ледяными иглами, а на ледниках серебрились купола и лиловели впадины, каюр вышел из дому, держа в руках деревянную чурку с привязанной к ней собачьей шлейкой. Этот инструмент предназначался для Бишки.

У поморов принято приучать собаку к упряжке этим инквизиторским способом. Собака должна несколько дней всюду волочить за собой такую чурку, постепенно привыкая к лямке. Для живой, подвижной собаки такая «волокуша» является большим испытанием.

Бишка только один раз позволил надеть на себя шлейку с чуркой и, очень быстро избавившись от нее каким-то хитроумным способом, больше не давал себя провести. Все ухищрения Мелентьича не приводили ни к чему. Пес, казалось, знал все замыслы каюра; стойле ему появиться на улице даже без злополучной чурки а только с намерением поймать Бишку и запрячь его как тот, с подозрением вглядевшись в своего хозяина я понюхав воздух, низко опускал хвост и, нагнув голову с прижатыми ушами, ленивой рысцой убегал в глубь берега, где, спрятавшись за обломками базальта наблюдал за тем, что происходило около домов зимовки.

Так он мог лежать целыми часами, не проявляя признаков жизни и даже не реагируя на инсценировку кормежки собак, которую устраивали специально для него. Каким-то особым чутьем он умел угадывать окончание поползновений на его свободу и, спокойно появившись среди собак, начинал жестокую расправу со сверстниками. От его трепки собачья весенняя линяющая шерсть летала по воздуху разномастными хлопьями.

Визгам и воплям клал конец вожак стаи — старый, до еще сильный пес, полукровка Джим. Ударив грудью расходившегося забияку и повергнув его на землю, вожак презрительно обнюхивал лежащего на спине с раскинутыми лапами Бишку и, постояв над ним, отходил прочь, предварительно воинственно поскребя лапами снег.

Мы все принимали участие в преодолении бишкиных хитростей, но безрезультатно. Он проявлял столько остроумной изобретательности, выдержки и ума, что заставить его забыть чурку мы не могли. Как ездовая собака Бишка погиб для нас безвозвратно.

Первая охота на белого медведя, в которой принимал участие Бишка, чуть не окончилась для него трагически.

Три дня бушевала пурга. Три дня апрельский, влажный снег несся непрерывным потоком с юго-востока.

Ураганный ветер упруго хлестал по оледеневшей, заснеженной земле. Три дня все живое пряталось от пурги и колючего снега. На четвертый день на небе появились звезды, стихающий ветер унес последние хлопья облаков.

В эту ночь к жилью подошел зверь. Смело, не замедляя шага, хозяин пустыни вплотную подошел к продовольственному складу, обошел его кругом, оставляя на снегу громадные круглые следы, встал на задние лапы во весь свой трехметровый рост, обнюхал стену, похлопал по ней мохнатой сильной лапой и, неудовлетворенно рявкнув, отошел, сел и стал оглядываться, осваиваясь с обстановкой.

Здесь его и почуяли собаки. Первой тявкнула старая Сватья — мать Бишки. Это послужило сигналом для остальных собак. Отовсюду, из всех укромных, нагретых за ночь уголков с лаем выскакивали потревоженные псы.

Зверь не проявил особого беспокойства, только встал и, поводя головой, стал шипеть. Через несколько секунд, окруженный злобно лающими собаками, он медленно повернулся и, отмахиваясь лапами от особенно активных преследователей, стал уходить по льду в сторону скалы Рубини-Рок.

Во всем поведении медведя не чувствовалось страха. Казалось, что нападающие собаки просто надоедливо выводят его, привыкшего к тишине и одиночеству, из равновесия.

Среди собак Бишки не было. То ли случайно, то ли. из особых соображений он задержался на зимовке и, бегая между домами, бухал своим неустановившимся баском. Его голос, многократно отраженный в звонком морозном воздухе, будил тишину спящего поселка.

И действительно, кое-где в темных окнах матово вспыхнул свет и в жилом доме громко захлопали двери.

Лай собаки по медведю столь характерен, что всякий полярник воспринимает его как боевую тревогу.

Поскрипывают по снегу лыжи. Ремень винтовки привычной тяжестью оттягивает плечо. Впереди, в чуть белеющем сумраке ночи временами виднеется — силуэт Бишки. Он то исчезает в темноте, забегая далеко вперед, то, появившись как из-под земли у самых концов лыж и призывно гавкнув, снова исчезает.

Нам кажется, что наш проводник нарочно отстал от собак, чтобы разбудить нас и довести по следу к медведю. В этот раз мы не обратили особого внимания на поведение Бишки, но дальнейшая жизнь и многочисленные охоты заставили нас сделать вывод о го исключительной преданности и отваге.

Все громче раздается в тишине ночи нестройный хор собачьих голосов.

Хорошо и чуть-чуть жутко идти ночью в полной темноте к медведю. Самая обстановка располагает к настороженности, а мысли невольно обращаются к давно и хорошо известной винтовке. Невольно забывается, что ночью, в темноте, не все зависит от качества оружия — нужны опыт, самообладание и решительность. Но кажется, что если в твоих руках привычный перехват приклада, — все будет хорошо и успех обеспечен.

Вот впереди серым видением встает громада скалы. Бишка исчез, и мы несколько раз слышим октаву его баса среди ансамбля собачьих голосов.

Несколько свистящих По снегу лыжных бросков, и снова впереди мелькнул знакомый силуэт. Исчез… и опять в собачьи голоса вплетался густой колокол бишкиного лая.

Подходим вплотную к почти отвесной базальтовой скале, у подножия которой в непрерывном движении сплетается клубок и в самом его центре Бишка.

Медведь теперь забыл о своем величавом спокойствии. Он защищается, отбиваясь от нападающих собак. Зверь, прижав уши и весь подобравшись, отстаивает свою вековую власть над полярной пустыней.

Подходим ближе. Стрелять можно только наверняка, иначе под пулю может попасть один из наших четвероногих друзей.

Бишки не видно. Только его голос дает знать, что он не отстает от остальных собак.

Сбрасываем уже не нужные лыжи и, взяв наизготовку винтовки, подходим еще ближе, внимательно вглядываясь в пляшущие силуэты.

До медведя 15–20 метров; вся сцена почти отчетливо видна в обманчивом сумраке ночи. Можно различить всех собак. И совершенно невольно наши взгляды устремляются на светлую фигуру около медведя.

Плотно прижав к затылку уши, ловко владея своим молодым, подвижным телом, Бишка нападал на могучего зверя. Крошка по сравнении с колоссальной фигурой медведя, он мужественно бросался к зверю, отскакивая в сторону, увертываясь от его страшных передних лап, стараясь схватить толстую, неподатливую шкуру. Несмотря на свою неопытность, он, казалось, руководил всей стаей.

Невольно забыв об опасности, которой подвергался наш четвероногий друг, мы залюбовались этой живописной сценой. Но вот лапа медведя задела бок Бишки.

Весь скорчившись от боли, он, не издав ни звука, с еще большим азартом пошел в атаку, но, потеряв от обиды инстинкт самосохранения, пес бросился на грудь зверю, стараясь схватить его за горло.

Молниеносный взмах лап, — и Бишка, подброшенный сильным ударом, описав в воздухе дугу, покатился по заснеженному льду.

Это было последнее движение медведя. Залп из трех винтовок положил конец охоте. Звонкоголосое эхо, многократно повторив его, терялось своими отголосками в тишине наступающего весеннего полярного утра.

Мы нашли Бишку под ропаком. Белая пушистая шерсть была окровавлена. На боку зияла глубокая рана. Он нашел силы слабо вильнуть хвостом на наше приветствие и, устало откинув голову, замер в ожидании человеческой помощи.

Домой мы донесли Бишку на импровизированных носилках из двух винтовок и ватной куртки. Переход он перенес терпеливо и молча.

Через две недели Бишка, шатаясь, появился среди собак.

Еще через несколько дней первая жестокая схватка известила нас, что пес совершенно здоров. Внимательный уход и крепкий организм сделали свое дело.

Но поведение Бцшки изменилось. Много было за эту весну охот на медведей. Много раз тишина снежных просторов оглашалась лаем. И ни разу среди этих голосов мы не слышали густого баса нашего любимца.

Бишка участвовал в охотах, он чуял зверя всегда первый, водил нас по следу к блокированному собаками медведю, указывая дорогу среди торосов бухты, но близко к зверю не подходил, всегда находясь от него в приличном отдалении. Мы решили, что карьера Бишки как охотника погибла безвозвратно. Подросли другие псы, которые блестяще держали медведя. Бишка на время был забыт.

Прошла весна. Короткое полярное лето отшумело ледниковыми бурными ручьями. Стал замолкать птичий базар на скале Рубини-Рок, гаги появились в разводьях льда со своими семействами. Наступала короткая полярная осень. На зимовке ждали парохода с Большой Земли.

Однажды утром нас разбудил рев и шум под самыми окнами жилого дома. Здесь происходила страшная по своей жестокости сцена.

Матерая медведица в грязной осенней шкуре и два годовалых пестуна терзали Бишку. Он был совершенно один. Видимо, остальные собаки убежали куда-нибудь в глубь острова.

Медведица, прижав Бишку лапой к земле, судорожно щелкая клыками, старалась перекусить ему затылок.

Одновременно два медвежонка растягивали в разные стороны щеки хорошо знакомой нам белой головы.

События развивались с молниеносной быстротой. Измятое, безжизненное тело Бишки, потерявшее интерес для медведицы, было брошено среди камней, и медведи отошли в сторону. Казалось, все кончено. Но вдруг Бишка взметнулся и рывком бросился к перекинутому на берегу вверх килем старому карбасу.

Чуть теплившаяся в молодом теле жизнь отстаивала себя. Это движение не ускользнуло от внимания медведей. Мягкий прыжок, и Бишка вновь под мохнатыми лапами и клыками, вцепившимися в шейные позвонки.

Выстрел… и пуля положила конец этой трагической сцене. Медвежата бросились наутек, и скоро их желтые силуэты неуклюже скрылись за ближайшим ледником.

У наших ног лежал растерзанный Бишка. Искусанный затылок и разорванные щеки кровоточат рубинами свежей крови. Мутные глаза и острые уши неподвижны. Казалось, жизнь ушла из этого полного энергии тела. Вдруг пробежавшая по мускулам дрожь и слабое движение ушей дали знать, что жизнь еще теплится. Через несколько секунд, судорожно шевельнув всеми четырьмя лапами, Бишка поднялся и молча пополз от нас, опять в сторону старого карбаса. В узкой щели между камнями и его бортом на мгновение задержался его пушистый хвост.

В это время на горизонте пролива мы увидели дымок… И в сутолоке дней разгрузки парохода был забыт наш смелый друг.

Отгрохотали лебедки. Катера и кунгасы подняты на борт, и бухта оглашается трехкратным ревом сирены уходящего до следующей весны парохода. Реву сирены сопутствуют залпы наших ружей и лай собак.

И вдруг около старого карбаса мы увидели странную, неподвижную грязно-белую фигуру, у которой вместо головы был распухший, мохнатый фантастический шар, и только пушистый хвост своим движением придавал жизнь этому странному видению.

Это был Бишка…

Услышав звуки сирены и салютов, он выполз из своего убежища, где молча пролежал несколько суток, зализывая раны и оправляясь от потрясений, и изменившийся до неузнаваемости предстал перед нами.

В этот день Бишка родился для нас в третий раз.

Быстро поправившись, он снова стал первым медвежатником и ревностным участником всех охот. Казалось, он умышленно искал встреч с медведями и мстил им за свое поражение. Даже мороженое мясо медведя, идущее на корм, он рвал зубами и пожирал с особым озлоблением. В каждой охоте он принимал самое активное участие, всегда был первым, висящим у медведя сзади «на штанах», и не один десяток их был убит нами при его непосредственной помощи до тех пор, пока печальный случай не прервал его доблестной жизни.

…Снова наступила полярная весна.

Хлопотливые люрики стаями играли на первых полыньях бухты. В солнечные дни на льду у лунок появились чуткие нерпы. Снег начинал оседать под незаходящими лучами солнца. Подошло время весенней миграции полярного медведя.

Однажды утром, разбуженные криками дежурного по зимовке, мы соскочили с постелей и, в несколько минут облачившись для охоты, выскочили на улицу.

По льду бухты спокойно и величаво шел огромный медведь.

Оглядываясь на зимовку и чутко поводя носом, он шел в сторону скалы Рубини-Рок. Собак дома не было. Как всегда, они всей стаей бегали по берегу острова.

Через несколько секунд трое лыжников с винтовками за плечами уже бежали за зверем. Не обращая внимания на бегущих, медведь спокойным шагом размашисто шел своей дорогой. Один лыжник, обогнав остальных, стал настигать медведя. Зверь обернулся и прибавил шагу. Затем, мотнув головой, остановился, сделал несколько шагов дальше и вдруг, круто повернув, пошел на лыжника. Тот, замедляя бег, остановился, скинул лыжи, сбросил с плеча ремень винтовки, щелкнул затвором и, став на одно колено, прицелился.

Зверь быстро и решительно подходил к нему, оскалив клыкастую пасть и хищно прижав к затылку короткие уши. В маленьких, налитых кровью глазах таилась злоба.

Ствол ружья спокойно следил за ним…

Остается двадцать… пятнадцать… десять метров. Щелчок затвора, но выстрела нет. В патроннике винтовки нет очередного патрона.

Зверь делает прыжок и почти накрывает своей тушей неизбежную жертву. И вдруг… из-за спины охотника молнией блеснуло серебристо-белое ловкое тело. Прыжок… и клыки Бишки впились в ненавистное горло зверя, — а лапы стараются разорвать шкуру.

Медведь грузно осел на лед, заревел и, сомкнув лапы, упал на грудь. Еще мгновение… и пуля оправившегося охотника пригвоздила его ко льду.

Когда мы с трудом перекинули на спину многопудовую тушу убитого медведя, в его судорожно стиснутых лапах, весь измятый и изломанный, лежал Бишка. Его пасть по самые уши утопала в шкуре зверя. Выразительные глаза были неподвижны и мертвы, клыки застыли в последней судороге на ненавистной глотке. Белая, с желтизной между пальцами лапа безжизненно упала в сторону.

Спасенный Бишкой зимовщик с трудом оторвал от горла медведя бишкину голову и, помедлив мгновение, прикоснулся губами к черной пуговке носа.

Грустные и опечаленные, мы везли на связанных лыжах неподвижную белую тушку.

Так доблестно погиб наш четвероногий полярный друг!

Самолет летит на север. Этот курс не просто географическое понятие о направлении нашего полета. Мы вылетели с одного из самых северных аэродромов нашего материка и все же летим на север.

Впереди только лед Центральной Арктики и воображаемая точка, помеченная на карте мазком туши, к ко торой и лежит наш путь.

В самолете среди нагромождений ящиков, узлов, пакетов, мешков и прочих атрибутов каждого путешественника нас трое; я имею в виду «пассажиров», как несколько обидно, мы именуемся на всех промежуточных аэродромах. Экипаж самолета состоит из шести человек, он занят своей сложной работой в пилотской кабине.

Как бы там ни было, мы внутренне считаем себя связанными с судьбой экипажа и самого самолета несколько больше, чем наши грузы. Это не значит, что мы боимся полета — нам просто хочется считать себя не «пассажирами». Как впоследствии выяснилось, наши друзья из пилотской кабины и не думали никогда оценивать нас поштучно или в килограммах.

В самолетах холодно. Ящики, узлы, пакеты и мешки точно специально устроены для того, чтобы сделать нам жизнь в эти несколько часов полета наиболее некомфортабельной. Хочется смотреть в окно, в котором с таким большим трудом продуто, протерто и выскоблено маленькое смотровое окошечко, но назойливая нога от гидрологической лебедки в это время упирается в поясницу. Стоит изменить положение, и угол ящика втыкается Тебе под лопатку. Но вот на заиндевелом стекле оборудован глазок, сквозь который можно обозревать окружающий мир.

Под обрезом кромки крыла как бы застыл суровый ледяной пейзаж. Медленно проплывают отдельные неровности, трещины, разводья. Мерно шумят моторы, отдавая свои положенные силы.

Под звук моторов, казалось бы, можно и заснуть. Ведь позади столько бессонных ночей и дней, насыщенных подготовкой к работе, которая уже много лет казалась только мечтой.

Но заснуть в то время, когда под тобой, даже только а абрисе малюсенького глазка, встает в своем суровом, голодном величии Полярный бассейн, просто невозможно. Лед, находящийся под нами, отсюда, сверху, понятен и прост. С точки зрения классификации его можно описать несколькими значками на карте полета. Но дело в том, что нам предстоит на него сесть, разбить лагерь я развернуть наблюдения по многим разделам геофизики.

Правда, наш самолет — не пионер. Вчера, согласно плану работ экспедиции, в намеченной точке сел самолет И. И. Черевичного и теперь, подготовив для нас более или менее подходящий аэродром, дает своей рацией привод нашему штурману.

Нет еще художника, который мог бы на полотне изобразить во всей своей необычайной красоте Арктику. Нет еще писателя, который мог бы в простых и хороших словах описать ее величавую суровость, иногда кажущуюся «домашность» и близость, а иногда трагическую неприступность. Тем более сложна моя задача, когда я пытаюсь в своем очерке перейти на описание ее. Но моя глубокая любовь к Арктике дает мне некоторое право сделать попытку ознакомить с ней читателя.

Человеку свойственна романтика. Романтика в лучшем понимании, а именно все то, что отклоняется от обычного и размеренного образа жизни, что влечет за собой трудности, борьбу, лишения и поступки, граничащие с героизмом, во славу Родины и самых высоких идеалов. Вот этой романтикой в мирной жизни и насыщена Арктика. Этому примером может служить вся история ее изучения.

Красота арктических стран безгранична. Где еще можно найти такое богатство неожиданностей и такой палитры красок?

Кто был в Арктике-вспомните день восхода солнца после многомесячной полярной ночи. Вспомните, как и какими полутонами загорается ландшафт, будь это тундра, горная страна или морской наторошенный лед. Первые лучи солнца, скользя по поверхности заснеженных просторов, зажигают теплым розовым светом все их неровности. В углублениях таятся тона полярной ночи и стужи. Это мягкие, неуловимые переходы от бледно-фиолетовых, синих и лазурных полутонов. Если луч солнца поднимется чуть выше, розовый свет вдруг начинает освещать эти углубления, и ночная тень, борясь с ним, отступает в самую глубину, уступая место цветам наступающего дня.

В это время высокий ледник, айсберг или торосистая гряда вдруг ослепительно засияет, преломляя своими кристаллами уже яркий для них солнечный луч.

Оживает и природа. В эти дни даже на островах, наиболее отдаленных от материка, появляются первые вестники весны — хлопотливые люрики. Маленькая черно-белая птичка, кочующая от полыньи до полыньи, с первыми лучами солнца своим щебетанием приветствует наступление дня.

Но это лирическое отступление, которое сейчас в полете с назойливым углом ящика под третьим ребром и думами о предстоящей работе, методика которой совершенно не известна (даже не известно еще, как расположиться на льду, как жить на нем), быть может и несвоевременно.

Позади уже окраины арктических морей. Самолет вышел в Центральный полярный бассейн и своими винтами рвет прослойки облаков. В кабине сумеречно, как бывает иногда на материке, когда надвигается непогода.

С винтов срываются ледышки и резко щелкают по фюзеляжу. Проходим зону обледенения, но облачность становится все реже; уже далеко внизу, сквозь вуаль дымки, проглядывается поверхность льда. Крылья самолета еще ощущают отдельные удары разорванных облаков, но впереди видна их кромка, а за ней сияющая белоснежная даль ледяных просторов.

Скоро наша «точка». Из пилотской кабины, когда в нее открывается дверь, слышится писк морзянки. Тщательно вслушиваясь, улавливаю позывные нашего привода, на который идем. Радист самолета Черевичного неустанно следит за нашим полетом и время от времени дает нам привод.

Как бывает всегда в таких случаях, подход к ледовой базе мы проглядели. Характерный крен самолета при развороте заставил нас приникнуть к окну и мельком увидеть две черные палатки, несколько бегущих фигур; и темнеющий на льду силуэт самолета с оранжевыми чехлами на крыльях.

Самолет ушел на круг, и пока мы ложились на заданный курс, посадочная полоса оказалась уже «обставленной». Зачернело посадочное «Т», с которого успели стряхнуть надутый поземкой снег, и появилась четкая, темнеющая на снегу линия границ посадочной, полосы. Эта линия состояла всего из восьми точек, но когда мы уже шли на посадку, то могли разглядеть, что товарищи, ожидающие нас на льду, составили собой эти необходимые для пилота ориентиры.

Выпущены закрылки, и. самолет с ощутимым сбавлением скорости идет на посадку. Совершенно непроизвольно убираю свое ребро от ящика, но в то же время не могу оторваться от окна. Слишком большое волнение испытывает полярник; при первой посадке на заветный лед Центрального полярного бассейна.

Советскими полярниками движет не просто стремление преодолеть преграды, которые ставит суровая природа на подступах к полюсу, но и решить крупные научные задачи. Они знают, что, решая эти задачи, служат Родине. И работают советские люди в труднодоступных высоких широтах не одиночками, а спаенными коллективами, успех дела которых обеспечен заботливым вниманием Партии и Правительства.

…Мягкие хлопки лыж — и наш самолет уже бежит по льду.

Встреча на льду, в центре Арктики, людей, только начинающих исследования этих областей, была самой горячей, какие присущи людям, близким друг другу.

Первые жители на этой льдине, как оказалось, уже привыкли к ней, уютно обосновались и чувствуют себя аборигенами. Прошло всего несколько часов, как их самолет совершил посадку, но они дают нам советы по расстановке наших палаток и развертыванию работы как люди, давно живущие здесь. Это тоже одна из особенностей приемов и темпов исследования Арктики путем высадки на лед отдельных партий.

Нас прилетело трое. Мы должны развернуть геомагнитны, аэрологические, метеорологические и ледоисследовательские работы. Аппаратура нами подготовлена в Ленинграде, но никто из нас не может сказать с полной определенностью, как она будет работать. Однако нам ясно, что она должна работать, иначе наш полет на льдину будет совершенно не оправдан.

Первые минуты прилета растягиваются не менее чем до получаса. Слишком много полярных давнишних друзей встретилось сегодня здесь на льду. Вот к нам подходит высокая фигура человека, одетого в меховой костюм, унты, пыжиковую шапку со спущенными ушами, но пробивающимися из-под них блестками седеющих волос. Это Михаил Васильевич Водопьянов. Он тепло приветствует нас, поздравляя с прилетом на лед, каждого называя по имени и отчеству. Только настоящий полярник может сохранить в своей памяти имена людей, встреченных им за свою трудную жизнь полярного летчика.

* * *

На своем пути полярного работника мне довелось четыре долгих года работать в бухте Тихой на Земле Франца-Иосифа. Это были годы начала торжества наших достижений в исследовании природы Арктики. В 1936 году в порядке подготовки к высадке папанинской четверки на лед в районе полюса был организован перелет по маршруту Москва — Архангельск — Нарьян-Мар— Амдерма — Новая Земля — Земля Франца-Иосифа. Этот перелет осуществлялся на самолетах Р-5. Кто помнит эти машины, тот поймет, сколько нужно было иметь настоящего мужества, любви к делу и заданию, чтобы отправиться для его выполнения. Руководителем этого перелета был М. В. Водопьянов, на втором самолете пилотом был В. М. Махоткин.

Мне отлично помнятся те дни, когда мы ожидали прилета этих дорогих гостей. Авиация в то время редко посещала полярные станции. Почта привозилась обычно раз в год, с приходом парохода. Понятия о подготовке аэродрома, о требованиях авиации при посадке никто из нас не имел. Нам казалось, что более или менее ровный лед, более или менее сглаженные заструги — уже гарантия для удачной посадки. Нашу неопытность во всей ее реальной опасности лучше всех понимали летящие к нам пилоты, но тем не менее мы не ощущали особых требований с их стороны. Просто они знали, что в лаконичных строчках морзянки невозможно изложить требований наставления по полетам. Они больше надеялись на свое мастерство и опыт.

Этот перелет был блестящим и положил основу регулярным полетам по маршруту Москва — Земля Франца-Иосифа. Наши дорогие друзья жили с нами в бухте Тихой много дней; много летали, и вот теперь, через двенадцать лет, Михаил Васильевич встречает меня, крепко жмет руку, помогает устанавливать палатку, наладить газовое отопление, обращаясь ко мне с таким далеким, но родным и близким — Гаврилыч.

Уже через несколько часов после нашего прилета на льдину вступили в действие все объекты наблюдений. Техника наша и оборудование — все выношено опытом работы в Арктике, днями подготовки к этой работе, и все преследует цель наибольшей экономии в весе и наибольшей транспортабельности, при условии сохранения правильной методики наблюдений. Правда, уже через несколько дней пребывания на льду мы имели возможность убедиться, что вопросы сна, отдыха и нормальной жизни нами учтены почти не были. На мою беспокойную долю выпало вести круглосуточные ежечасные наблюдения за погодой с подачей метеосводок и выпуск радиозондов.

Сейчас даже странно вспомнить, как можно было выполнить такую нагрузку в течение почти месяца пребывания на льду. Но в то время, когда только начиналось систематическое изучение Центрального полярного бассейна, вопросы быта и отдыха меньше всего занимали умы научных работников и летчиков. Они выполняли все, что от них требовали задание, обстановка и условия.

Первый радиозонд я выпустил на второй день после прилета на льдину. Была характерная для высоких широт Арктики погода начала апреля. Тихо. В воздухе в лучах низкого солнца искрятся ледяные иглы.

На льду во всех его неровностях таится синеватый оттенок. Иногда кажется, что это лунный свет задержался здесь от полярной ночи и что солнечный луч, ведя борьбу с ним, окрашивает его чуть-чуть в более теплые тона. Торосы, окружающие наше поле изломанной и причудливой грядой, горят уже розовыми бледными цветами. Воздух прозрачен, свеж и чист.

В этот чудесный полярный день я развернул свою аппаратуру, подготовил прибор к выпуску, добыл водород, и вот нужно выпускать радиозонд. В своей аэрологической практике я не имел случая выполнять этот процесс один. Однако руки, ноги и даже зубы одного человека иногда могут выполнять функции нескольких помощников.

Первый радиозонд ушел ввысь вовремя, в назначенный программой исследований срок, и достиг положенной высоты.

Дни шли за днями, они как мираж проплывали перед глазами усталого путника. Но однажды среди тишины и спокойствия полярного безмолвия вдруг раздался предательский треск. В это время у нас на ледовой базе находился самолет ЛИ-2, три жилые и несколько рабочих палаток, научные приборы, снаряжение и запас продовольствия. Треск слышался отовсюду. Эта характерная особенность объясняется большой звукопроводимостью льда.

Трещина прошла поперек посадочной площадки, от резав почти одну треть ее длины. Сразу за треском, который, казалось, шел не от места разлома, а от всей льдины, стал слышен нарастающий шум близкого торошения. Соседнее поле, наращивая перед собой гряду высоких торосов, шло на нашу льдину под действием каких-то совершенно непонятных сил.

Уже через несколько минут обнаружились катастрофические последствия подвижки льда. Трещина прошла под палаткой радистов, где в спальном мешке отдыхал один из них после многочасовой вахты. Пока сонный неудачник вылупливался из своего «кокона», палатка оказалась разорванной пополам расходящейся трещиной.

Подвижка льда вынудила командование экспедиции дать нам указание вернуться со льда на береговую базу и ждать там дальнейших распоряжений.

Взлет самолета, в фюзеляже которого не только не было места где сидеть, но не хватало воздуха, был труден и опасен. Перед самой грядой торосов, когда казалось, что лыжи вот-вот зацепят за их изломанные вершины, пилот вырвал машину вверх.

Через четыре часа полета, во время которого мы, к своему стыду, спали беспробудным сном, самолет приземлился. На берегу нас ждали наши друзья, истопленная баня и хороший обед.

Отдых на базе был непродолжительным. Уже на следующий день за нами прилетел самолет, и мы получили задание выйти на точку № 2. Эта точка была организована другой группой самолетов, и на ней уже работали наши гидрологи во главе с А. Ф. Трешниковым и производился комплекс геомагнитных наблюдений, которые вел К. К. Федченко.

Быстро собрав свое несколько растерзанное предыдущей работой имущество, надев просушенную одежду и тайно вспоминая уют двухъярусных коек береговой базы, мы быстро погрузились на самолет и, обогащенные предыдущим полетом, расположились так, что ни один ящик не угрожал нашим ребрам и нашему спокойствию.

Перелет с базы на точку был заполнен возней по проверке аппаратуры, приведению ее в порядок и продолжению отдыха. Последнее обстоятельство достойно того, чтобы на нем остановиться. Мы довольно быстро приспособились к использованию коротких часов перелетов с точки на точку для отдыха и сна. Эта же привычка помогала нам и в работе на льду. Сроки наблюдений распределялись на все сутки через определенные, иногда короткие промежутки. Мы, наконец, дошли до такого совершенства, что могли без всяких будильников просыпаться в точно назначенное самому себе время. Мне, как уже говорилось, надлежало производить ежечасные наблюдения. После каждого срока я забирался в палатку, где уютно и радостно горел огонь газовой плитки, распространяя такое необходимое после сорока градусов мороза и ветра тепло, садился на расстеленные спальные мешки и, держа в руках часы, моментально засыпал. Точно за 10 минут до очередного срока наблюдений происходила «внутренняя побудка», и, несколько освеженный, я мог производить дальнейшую работу, после которой цикл сна последовательно повторялся Любопытно, что в таком состоянии мы могли находиться не один, а много дней.

Свежий, чистый воздух, хорошее питание и нервный подъем совершенно определенно компенсировали недостаток сна.

Уж коль скоро зашел разговор о питании, мне хочется сказать об этом несколько слов. Ошибочно было бы думать, что среди нас были специалисты повара, но не меньшей было бы ошибкой думать, что мы питались всухомятку, а тем более плохо. Мы располагали самыми первосортными продуктами и полуфабрикатами.

Меню наших завтраков, обедов и ужинов было разнообразно, изобиловало сытными, вкусными и… смешными блюдами.

Готовили мы все по очереди. Иногда, правда, находился среди экипажа дежурящего на льду самолета человек, который добровольно брал на себя функции повара. Однако это последнее обстоятельство не так уж меняло дело. Готовить пищу мы все не умели.

У каждого из нас были искаженные «наслышкой» мнения, ничего общего не имеющие с кулинарными канонами. Вопросы применения жиров, специй, сахара, соли, кислоты и самых продуктов мы безмолвно и покорно отдавали на милость дежурного «повара». В его руках мы находились безраздельно, ибо при нашей работе можно было съесть все, что только попадало на зубы. Щи, в которые вместо соли ошибочно была положена лимонная кислота (уж очень они похожи, когда в одинаковых банках стоят рядом), компот, в который для придания пикантности всыпана изрядная порция душистого перца и лаврового листа (рекомендую попробовать), полуфабрикаты бифштексов, зажаренные в замороженном состоянии, когда под ножом скрипит чуть ли не ледок, и, наконец, суп из оленины, соперничающий с известными всем концентратами мясного бульона. Все это неизменно вкусно и съедается моментально. После острейшего компота мы едим жареное мясо, запиваем его сгущенным молоком, а затем можем уничтожить миску оленьего концентрата (то есть суп) и, даже не поперхнувшись, снова вернуться к мясу, компоту и строганине из свежезамороженной рыбы. Дежурный повар в это время млеет от удовольствия, глядя на исчезающие плоды его трудов. Здоровый аппетит делал для нас всякую пищу вкусной и желанной.

Прилет на точку № 2 совпал с наступлением полярного вечера. Это было примерно в полночь по местному времени, когда холодное солнце, коснувшись заснеженного льда, покатилось большим и почти сказочным шаром по его неровной поверхности, временами прячась за полосы облачных гряд. Когда мы выгрузили свое снаряжение и приборы солнце уже начало путь и наступлению дня. В это время в Центральном полярном бассейне ночи нет. Сумерки сменяются утром, и невольно вспоминаешь незабываемые пушкинские слова:

Одна заря сменить другую Спешит, дав ночи полчаса.

Быстро собираем палатки и развертываем свою аппаратуру для производства наблюдений. Льдина двухтрехлетнего возраста, на которой расположен лагерь представляет обломок поля толщиной два метра. Этот обломок соединяется всторошенной грядой с большим, покрытым «бараньими лбами» полем многолетнего льда. Наш ледоисследователь И. С. Песчанский выбирает объектом своих работ именно это поле. Впоследствии выяснилось, что поле дрейфует по Ледовитому океану не менее чем 9—11 лет.

Через несколько минут после прилета на ледовую базу ушел в полет и мой радиозонд. Прием его сигналов мне пришлось производить в холодной рабочей палатке на приемник; покрытый слоем инея, который образовывался от моего дыхания. Сразу после выпуска радиозонда и его обработки потекли будни ежечасных наблюдений и коротких пауз отдыха с часами в руках.

На этой точке мы пробыли более 20 дней, и здесь нас застал весенний праздник — Первое мая. Со снежной трибуны звучали горячие и воодушевленные речи, я казалось, что мы находимся не на льду в Центральном полярном бассейне, в тысячах километрах от Большой Земли, а на милых нашему сердцу площадях Москвы или Ленинграда.

Сразу после митинга над нами появился самолет, которого мы уже давно ждали, так как с берега сообщили, что нам посланы первомайские подарки. Самолет сделал круг, несколько снизился, и из его фюзеляжа вывалился темный предмет и, медленно переворачиваясь в воздухе, стремительно стал приближаться к поверхности льда. Незадолго до этого нам сообщили, что будет сброшен грузовой парашют с праздничными тортами. Предмет все ближе и ближе к земле, а купола парашюта что-то не видно. Наконец, легкий хлопок по льду известил нас, что торты благополучно приземлились. Как оказалось после, хоть парашют и не сработал из-за малого веса тортов, но последние нисколько не пострадали от удара о лед.

Празднование было недолгим, каждого из нас ждали приборы и очередные сроки наблюдений. После Первого мая еще несколько дней, наполненных интенсивной работой, промелькнули, как кадры короткометражного фильма. Неожиданно приблизился срок окончания экспедиции, и вот мы на борту самолета, который держит курс на береговую базу.

А через сутки мы уже были дома в Москве.

Этот день — 12 мая нам не забыть. Когда открылась дверь самолета и на нас пахнуло нагретым весенним воздухом, насыщенным запахом свежей травы, цветов и земли, нам не верилось, что только вчера мела пурга, был мороз в 20 градусов, а кругом снег и лед.

* * *

Прошел ровно год. В 1949 году мне довелось прожить и проработать 25 дней на льдине в районе Северного полюса. Наши координаты были столь близки к заветной точке, так много десятилетий привлекавшей исследователей, что почти совпадали на карте.

Льдина, на которой предстояло работать, оказалась прочной. За все 25 дней мы ни разу не слышали грозных раскатов торошения, скрежета и стонов подвижки льда. В этом году на ледовой базе проводился наиболее полный комплекс геофизических работ. Программой наблюдений были охвачены многие разделы науки. Наш маленький коллектив вел геомагнитные наблюдения, включая сюда круглосуточную запись трех элементов, составляющих Магнитное поле Земли, аэрологические наблюдения с выпуском два раза в сутки радиозондов, океанологические наблюдения по полной программе океанологических исследований, метеорологические, ледовые и др. Весь этот комплекс работ выполняли девять научных сотрудников, работая почти круглые сутки. Несколько часов сна нам вполне хватало на восстановление свежих сил для дальнейшей работы. Выкраивалось время и на приготовление пищи, уборку посуды, камбуза и палаток. Даже хватало времени для веселой болтовни и товарищеской «подначки». На последнее мы были просто неистощимы. Нет возможности описать все подробности товарищеских шуток, возникающих в дружном и маленьком коллективе.

Шутки не мешали нам, а, наоборот, помогали работать и переносить трудности лагерной жизни. После двенадцатичасовой вахты у гидрологической лунки, когда в палатке непрерывно шумит паяльная лампа, когда почти непрерывно трещит бензиновый мотор глубоководной лебедки, усталость дает себя знать. И вот после та кой вахты заботливо приготовленный и поданный обед и не менее хорошо приготовленная и поданная товарищеская шутка дают разрядку и являются наилучшими друзьями короткого, но заслуженного отдыха. Когда наши гидрологи Я. Я. Гаккель и В. Т. Тимофеев залезают в спальные мешки, долго еще эти мешки шевелятся и из них слышатся вздохи и покашливания. Здесь, в этом своеобразном кабинете, ученые обдумывают результаты своих исследовании и строят планы на следующую вахту. А этим товарищам есть о чем задуматься. Непрерывные измерения глубин океана по мере дрейфа льдины говорили о причудливом строении дна. Эти данные в сочетании с измерениями других групп, сидящих на льду, нанесенные на батиметрическую карту, превращались в стройную и захватывающую картину географического открытия. С каждым днем все ясней и определенней на белой плоскости бумаги вырисовывался подводный мир, представляющий целую горную страну.

Мощный, протяженностью в сотни километров подводный горный хребет с многочисленными отрогами, долинами, пиками и плоскогорьями пересекал Северный Ледовитый океан, соединяя берега Азии и Канады. После короткого сна снова треск моторчика, гудение паяльной лампы и необычайная и чарующая голубизна ледяного пола палатки, под который уходит за очередными данными глубины лотовый груз.

Здесь, на льду, в маленьком лагере, дрейфующем под действием течений и ветра, был открыт подводный хребет, которому впоследствии присвоили имя великого русского ученого Михаила Ломоносова.

На двадцать четвертый день нашей работы на льду доблестные летчики полярной авиации заботливо погрузили наше оборудование на самолеты, и уже через несколько дней мы были в Москве и Ленинграде, среди родных и близких.

В полярную ночь, когда только мерцанием звезд и вспышками полярного сияния освещаются купола ледников и айсберги, стоящие на мели в бухте, когда природа безмолвствует, а тишину нарушает только скрип и потрескивание ледяного припая, очень неприятно одному отходить далеко от дома.

Это не страх перед конкретной опасностью — просто безотчетная подавленность перед таинственной величавостью арктической ночи.

Бездонное, усыпанное звездами, почти черное небо. Только отблески звезд искрятся в хрустальных изломах ископаемого льда глетчеров. Таинственная в темноте, но ощутимая даль ледяных просторов и гнетущая тишина нарушаются скрипом ледяного припая. Этот скрип иногда переходит в стон и, повторяемый многоголосым эхом, заставляет сжиматься сердце от безотчетной тревоги.

В одну из таких ночей в середине января старый полярник Иван Лаврентьевич вышел из дому для производства наблюдений на пункте, расположенном в глубине бухты в двух километрах от зимовки.

Эти два километра пути вдоль извилистой трещины берегового припая всегда были неприятны Ивану Лаврентьевичу, а сегодня ночь особенно темная и лед почти с человеческим стоном трется о берег.

Стараясь развлечь себя и разрядить нервное напряжение, путник занялся отсчетом шагов по плотному и хрустящему снегу, но это скоро наскучило. С необычайной ясностью вспомнилось, как вот так же, много лет назад, еще молодым человеком, он впервые приехал в Арктику. После сутолочного и трудового дня, отданного целиком на разгрузку судна, он сменился с вахты и пошел пройтись вдоль береговой полосы. Вспомнилось это испытанное тогда необычное и острое чувство радости и гордости, что и он вошел в семью советских полярников, что впереди многие годы интересной, захватывающей созидательной работы. Тоже была ночь, и шел Иван Лаврентьевич, как и сейчас, один, только не было слышно скрипа льда, а ритмично шелестел слабый накат, пенистыми змейками пробегающий по песку. От зимовки ветром иногда доносило постукивание движка катера и рокот судовых лебедок. Изредка над бухтой слышался растянутый возглас: «ма-айна», который дробился в береговых скалах и как бы убегал вдаль постепенно затихающими словами: ай… ай… ай… на… на… Казалось, что это замшелые базальтовые осыпи и террасы издают сокрушенное ай… ай… ай…

Поток воспоминаний, нахлынувший на Ивана Лаврентьевича, захватил его и повлек за собой…

Быстро летели дни первого года зимовки. Полярная ночь сменилась радостными днями рассвета и пробуждающейся природы. Затем зашумели ручьи, начали оседать снежные сугробы и неожиданно, почти без всякого перехода, наступило полярное лето. С чувством удовлетворения Иван Лаврентьевич подготовлял к отправке на Большую Землю ящик тщательно и любовно упакованных материалов научных наблюдений. Здесь были результаты его годичных трудов. Но были еще и такие труды, которые нельзя было упаковать в этот ящик; зимой он иного занимался самообразованием, осваивал другие специальности и много читал. Читал с жадностью и почти без разбора все, что было в библиотеке на зимовке. Он чувствовал, что за этот год вырос и возмужал.

Как это всегда бывает с человеческой памятью, время сгладило все трудности работы, сложность полярных будней, но сейчас он вспомнил, как однажды чуть не погиб, застигнутый пургой во время наблюдений. Всего триста метров отделяло его от дома, но эти триста мет ров были насыщены нечеловеческим напряжением сил и воли… Однажды в последних числах марта он отправился на очередные наблюдения к футштоку, установленному на берегу бухты. Была солнечная морозная погода, в воздухе ощущалась какая-то настороженная тишина, ледяные иглы искрились мириадами алмазных бликов, пронизывая пространство. Солнце светило сквозь едва ощутимую матовую пелену, повиснув среди колец многоцветного гало. Изредка короткими, как удары, порывами проносился ветер, сопровождаемый свистящими струйками поземки. Как потом узнал Иван Лаврентьевич, все эти признаки предвещали пургу, но тогда он был еще мало опытен и, отправляясь на место наблюдений, обратил внимание только на то, что удары ветра становятся все сильнее, промежутки затишья между ними укорачиваются.

Сделав необходимые отсчеты и записи, он поправил шапку, надел рукавицы и пошел домой. В это время ударил новый, особенно сильный порыв ветра, и в природе все изменилось: солнце померкло, в воздухе поднялась снежная пыль и понеслась неудержимым хлещущим по током. Казалось, это не ветер, а водопад обрушился на землю и, сметая все на пути, с воем помчался по просторам полярного моря…

Трудно было не только идти, но и просто стоять. Ветер толкал и прижимал к земле. Снежная пыль, как иголками, больно колола и резала лицо. Крепко зажав в руке книжку для записи наблюдений и прикрыв другой рукой лицо от потоков снега, согнувшись и полуотвернувшись от ветра, Иван Лаврентьевич преодолевал шаг за шагом. Временами останавливался, чтобы перевести дыхание и восстановить ускользающую ориентировку. Последней служила утоптанная тропинка и приблизительное направление ветра относительно расположения домов зимовки. Тропинку Иван Лаврентьевич быстро потерял, да и как она могла сохраниться в этой свистопляске разбушевавшейся природы?

Не пройдя и половины расстояния до дома, он вдруг уперся в какую-то стену. По всем признакам это была заброшенная салотопка, в которой летом во время промысла морского зверя вытапливали сало. Здесь можно было переждать пургу, но близилось время очередного наблюдения на площадке около дома, а до него еще добрых двести метров.

В нем боролись два желания: войти в салотопку и переждать пургу или продолжать идти к дому, так как скоро срок наблюдений, которые без него могут и не сделать. Иван Лаврентьевич, прижавшись к стене, искал относительного затишья от этих непереносимых ударов ветра. С трудом открывались глаза, залепленные снегом. Ресницы поминутно смерзались, и, чтобы их расклеить, приходилось тереть глаза рукавицей, а это было больно.

Терялись силы в борьбе, и все заманчивее становился занесенный сугробом вход в салотопку, едва видный в двух шагах сквозь мелькающую пелену несущегося снега…

С трудом оторвавшись от стены, Иван Лаврентьевич пополз в том направлении, где, ему казалось, должны были быть дома зимовки.

Через час Иван Лаврентьевич сидел в своей уютной комнате, развешивая у печки одежду. Во всем теле была неимоверная усталость, хотелось спать.

Вспоминая все это, он особенно ярко представил себе ту часть комнаты, где на стене висела полка с книгами, а под ней стоял письменный стол. На столе тогда лежала наблюдательская книжка с развернутыми сырыми листами, а на полке краснели корешки сочинений Ленина…

Все это было давно. Прошло много лет, и за это время Иван Лаврентьевич слился с Арктикой, привык к трудностям работы. Не так уж страшна и пурга, если имеешь волю к победе, если овладел профессией полярника во всем ее многообразии.

Иван Лаврентьевич шел, и еще долго его полусогнутая фигура одиноко покачивалась в мерцающем, желтоватом свете «летучей мыши».

Но вот он остановился, осветил снег фонарем и стал разыскивать место производства наблюдений.

Скоро был найден снежный холмик, где услужливая пурга запрятала прибор и телефонный аппарат, связывающий этот пункт со вторым наблюдателем, находящимся на зимовке.

Раскопать снег, очистить от него прибор и сделать ямку для сиденья — было делом двух минут. Сговорившись со вторым пунктом по телефону, Иван Лаврентьевич приник глазом к окуляру, и потекли привычные минуты наблюдений. Только сегодня особенно мучительно мерзли руки да за спиной как-то особенно тревожно скрипел припай.

Неожиданно в тишину ночи вплелся новый, совершенно непривычный звук. Ухо уловило странный шорох. Тревожно прислушиваясь, Иван Лаврентьевич продол жал производить наблюдения и застывшими руками за писывать отсчеты. Шорох повторился снова и, как показалось, даже ближе, но необходимость сделать очередной отсчет отвлекала Ивана Лаврентьевича от ночных звуков, и он забыл на некоторое время тревогу.

Но вот снова повторился тот же звук. Внезапная догадка молнией блеснула в мозгу: медведь! Подкрадывается, ползет…

С этой мыслью пришел страх и, жесткими когтями стянув на затылке кожу, холодной волной покатился по спине. Осталось несколько минут до конца наблюдений и может быть… жизни. Окостенелые от холода пальцы левой руки нащупали кобуру спасительного нагана, в то время как правая рука продолжала крутить винты при бора.

В это время совсем близко, почти за спиной, реши тельно и грузно под напружинившимися для прыжка лапами зверя жестко хрустнул наст. От этого звука Иван Лаврентьевич почти ощутил рвущую боль когтей и клыков зверя. Непослушная рука, наконец, выдернула из про мерзшей кобуры наган, а палец автоматически взвел курок. Иван Лаврентьевич быстро обернулся… и вдруг., звонко и весело зазвонил телефонный аппарат. Это товарищ с зимовки извещал об окончании наблюдений.

Грузно скрипнул снег. Зверь рыкнул, злобно зашипел и бросился в темноту, преследуемый голосистыми звуками телефонного звоночка… Быстро затихли вдали его мягкие, сбивчивые прыжки. Эхо далеко разнесло трель звонка, как бы догоняющую убегавшего зверя.

Вспыхнули лучи полярного сияния и осветили склоненную в изнеможении фигуру. Из-под шапки-ушанки катились по лицу капли пота и застывали жемчужинами в морщинах сурово сжатого рта…

Глубоко вздохнув, Иван Лаврентьевич, пошатываясь, встал, убрал прибор в брезентовый мешок, притоптал снег вокруг него, прибавил огня в фонаре, надел лыжи и обернулся.

В нескольких метрах от него на снегу ясно отпечатались следы когтистых лап. Это медведь подкрадывался к добыче, которую, вероятно, принял за уснувшую нерпу.

Иван Лаврентьевич вспомнил, как однажды летом, спрятавшись за торосом, он наблюдал охоту медведя за нерпой, лежащей на льду. Тюлень был убит наповал одним ударом могучей лапы, а затем его четырехпудовая туша была поднята медведем и отброшена от лунки.

Содрогнувшись от этого воспоминания, так близко напомнившего прошедшие минуты, Иван Лаврентьевич зашагал домой.

Сполохи полярного сияния призрачными бликами освещали дорогу. Заиграли опаловые отблески на ледниках, заискрился снег мириадами алмазных бликов.

Арктическая природа ожила в картине.

Прильнув к окну кабины, сквозь белесоватую дымку с высоты трех тысяч метров рассматриваю суровый ландшафт ледяного покрывала Карского моря. Впереди лед Центральной Арктики и год странствий по неизведанным путям дрейфа.

Еще звучат в ушах прощальные напутствия друзей. Только вчера закончилась сутолока последних дней сборов, а сегодня уже окраины нашей Родины и безмолвие Арктики.

Самолет летит над нетронутым покровом льда, и наш радист ловит в эфире позывные радиостанции, которая только несколько часов назад впервые поведала миру о своем существовании. Но отрываюсь от окна кабины. Разве можно упустить момент, когда в беспорядочном и хаотическом рисунке ледяных нагромождений появится вдруг черная точка палатки и стройная мачта рации, сигналы которой уже слышны из пилотской кабины самолета. Вот мы уже взяли привод на «Северный полюс-3». Самолет чуть-чуть повернул, исправив курс, и начал снижаться. Все быстрей и быстрей бегут под нами заторошенные поля, покрытый морщинами снежных застругов. Станции «Северный полюс-3» еще не видно, хотя мы и вглядываемся до боли в глазах в этот залитый солнцем ослепительный мир. Но что это там чернеет?

На небольшой высоте подходим к обширному ледяному полю, окруженному барьером торосов. На поле чернеют три грибка палаток. Около них видны первые обитатели станции.

Самолет делает. вираж и отходит от маленького лагеря. В 9 километрах подготовлена посадочная полоса — «подскок», там мы будем садиться. Эти несколько минут полета до посадки самые томительные. Скорее бы «домой», на льдину, установить свою палатку и начать работать!

Слово «домой» вырвалось не случайно. Кто работал в Арктике, знает это чувство, а кто работал на льду Центральной Арктики, знает его вдвойне. В 1950 году мне и еще пятерым товарищам, которые сейчас летят дрейфовать на станцию «Северный полюс-3», довелось уже работать на дрейфующей станции «Северный полюс, — 2». И хотя прошло уже три с лишним года с тех пор, кажется, что мы только слетали на Большую Землю в отпуск и вот снова возвращаемся домой: в несколько минут Прибывшие с нами приборы и оборудование были перегружены на более легкий самолет, имеющий вместо колес лыжи, и вот мы снова в воздухе. Для самолета 9 километров — не расстояние. Взлет, разворот ка. Громыхают по бугристой поверхности поля слышно, как по стабилизатору бьют комки снега.

Из обитателей станции первым нас встретил кинооператор Е. П. Яцун. С этим человеком судьба свела меня еще в 1946 году; когда мы вместе плавали на ледоколе «Северный Полюс» в высокоширотной экспедиций. В 1948, 1949, 1950 годах мы с ним жили в одной палатке на дрейфующих льдах во время воздушных высокоширотных экспедиций, и вот снова нам предстоит дрейфовать вместе.

У Яцуна в руках кинокамера. Он весь полон операторских грандиозных планов, но это не помешало ему очутиться в моих объятиях и возвратить мне дружеский крепкий поцелуй.

Самолет быстро разгружен. Баллоны с жидким газом легли. в отдельный от прочих грузов штабель; остальное оборудование тут же развезено по заранее намеченным местам. Самолет не теряя времени уже взревел моторами, окруженный вихрями снежной пыли, и ушел на береговую базу за очередной партией груза.

Итак, снова в Арктике! Снова на льду, в этих бескрайних, суровых ледяных и снежных просторах. Выбрав свободную минутку, оглядываюсь вокруг.

Поле производит хорошее впечатление. Так добротно может выглядеть только многолетний лед. Местами высятся бугры или, как говорят, лбы старых обтаявших торосов, все окраины заторошены мощными грядами, словно сказочным частоколом. Поверхность кристально чистого снега искрится мириадами алмазных бликов. Даже легкий поземок, пробегающий шуршащими струйками, не портит этой изумительной по своим нежным тонам красок картины.

Отныне с этим массивом льда будет связана наша жизнь, работа…

Однако отдыхать рано. Необходимо расставить палатки и налаживать нормальную работу.

Оказывается, Яцун уже успел распланировать будущий город. По полуокружности расставлены колышки, на них химическим карандашом вкривь и вкось (видно, застыли пальцы) написано: «метео», «аэро», «гидрол.», «камб.» и т. д. Это намечены места для жилья и работы соответственно метеорологов, аэрологов, гидрологов и для камбуза.

Туда, где торчит колышек «аэро», подтаскиваем детали палатки КАПШ-2, быстро разравниваем снежную площадку, и вот уже поднялись вверх золотистые дуги каркаса, образующие полусферу. Несмотря на то что работать приходится голыми руками, быстро шнуруются чехлы, вставляются иллюминаторы, подвешивается дверь. Вся работа сопровождается шутками, смехом, веселой перебранкой. Время от времени все работающие залезают внутрь, чтобы «погреться». Нельзя не взять в кавычки это слово. Внутри те же 35 градусов мороза, но палатка защищает от резкого ветра, и кажется, что в ней уже тепло. Наконец, палатка собрана. Остается наиболее ответственная процедура — это расстелить оленьи шкуры так, чтобы израсходовать наименьшее их количество, но в то же время ровным слоем покрыть весь пол. Не так-то просто уложить разнокалиберные и неровные шкурки, не оставив ни одного кусочка открытого льда. Кстати, о льде, который образует «фундамент» палатки. Сейчас он светится чудесным фосфоресцирующим светом с голубыми и ультрамариновыми оттенками. Сразу и не поймешь, откуда это почти сказочное явление. Оказывается, очень просто. Лучи солнца, освещая всю поверхность льда, преломляются в его различных слоях и проникают в полумрак палатки, обогащенные нежными морскими тонами.

Пол застелен шкурами, покрыт брезентом, установлен газовый баллон с двухгорелочной плитой, и вот две фиолетовые розетки горящего газа уже распространяют живительное тепло. В палатке сразу стало уютно и совсем по-домашнему. Расстановка складных кроватей, столов и стульев производится мгновенно.

Теперь можно приступить к установке аппаратуры для подготовки к выпуску радиозондов, приема их, сигналов и выполнения всей аэрологической программы.

Дни организации дрейфующей станции нельзя по сути дела назвать днями. Сутки были бы гораздо более точным определением. Почему так? Очень просто! Даже с точки зрения астрономии дня и ночи здесь в это время нет, солнце круглые сутки совершает свой путь, почти не меняя высоты над горизонтом. Ну, а полярные летчики, если у них есть работа, не любят сидеть на месте. Таким образом, и астрономия и экипажи самолетов вносят свои поправки в привычное определение дня.

В этот период работники дрейфующей станции почти не спят. С береговых баз запрашивают согласие на приемы самолетов, и у нас складывается впечатление, что эти желанные, но утомительные гости все время висят в воздухе и с «удовольствием» садятся на нашу импровизированную посадочную полосу. Приходится прямо-таки разрываться на части. Нужно выполнять и свою работу по программе (ведь станция уже существует), и совершенно необходимо разгружать самолеты. В это время рабочий день каждого члена коллектива составлял йе менее 18–19 часов в сутки.

24 апреля работа станции была полностью развернута, и все группы приступили к выполнению программы научных наблюдений. К этому времени лагерь представлял собой целый поселок: кают-компания, двенадцать палаток и несколько штабелей с грузами, закрытых брезентами, раскинулись на площади около 400 квадратных метров.

Примечательна история постройки «Снежного дворца», как было названо корреспондентами сооружение из снега и брезента, стоившее нам больших физических усилий.

До нас дошли вести, что на празднование дня Первого мая к нам прилетят гости. К этому времени работы высокоширотной экспедиции подходили к концу и руководство экспедиции совершало облет всех групп, находящихся на льду.

Сколько будет гостей, кто именно — мы не знали. Но гость — всегда гость. А здесь, на льдине, каждый гость особенно желанен. Наша кают-компания, занимавшая палатку КАПШ-2, едва вмещала два десятка человек и для праздничного обеда явно не подходила. Трудно точно установить, кто первый предложил идею о сооружении снежного дворца. Я подозреваю, что эта мысль впервые зародилась в неистощимой на выдумки палатке, имеющей оригинальную надпись над входом: «Кино-медицинский пункт» и ниже — «Вход безусловно разрешен».

Нетрудно догадаться, что под сводами этого жилья нашли приют доктор Волович и кинооператор Яцун. Две мало схожие профессии и не более схожие характеры прекрасно ужились в этой палатке.

Итак, возникла идея. Коллектив станции ее одобрил, и закипела работа. Яцун был назначен главным архитектором. Заместитель директора Арктического института Герой Советского Союза Михаил Михайлович Сомов, гостивший в это время на станции, получил беспокойную должность прораба; автор же этих строк, имея в душе некоторую склонность к художеству, взялся выполнить из снега скульптуры медведей для украшения входа.

Несмотря на большую загрузку научными наблюдениями и работами по своим специальностям, все члены коллектива за счет отдыха в два дня соорудили монументальную постройку из снежных кирпичей, возвели стропила, на которые туго натянули брезент. Получился настоящий дворец, ледяной пол которого застелили ковровыми дорожками. Как ни странно на первый взгляд, здесь было и отопление. Две газовые плитки согревали атмосферу снежного дома.

В день Первого мая после короткого, но воодушевленного митинга, устроенного на «Советской площади» у снежной трибуны, сотрудники станции вместе с гостями подошли к снежному дворцу.

Перерезать ленточку, преграждавшую вход, было доверено самому «молодому» полярнику, академику Дмитрию Ивановичу Щербакову.

Откинув меховой полог, заменяющий дверь, гости буквально застыли от изумления. Среди светящихся еден на расставленных столах, освещенных ослепительным светом киноюпитеров, — богатая сервировка, изобилие яств, фруктов и вин. После однообразного, холодного и сурового пейзажа льдины это казалось чем-то сказочным. Обед превратился в торжественный банкет. Тосты следовали один за другим. Дмитрию Ивановичу Щербакову коллектив станции преподнес пыжиковую кухлянку, тем самым посвятив его в семью полярников.

Сразу после банкета гости начали прощаться. Вертолет уже был наготове. Крепкие объятия, добрые пожелания, и' в вихре снежной пыли наша чудесная машина унесла наших друзей на «подскок», где ждал их ИЛ-12 Ильи Павловича Мазурука.

Полярная весна постепенно переходила в лето. На Большой Земле смена времен года сопровождается заметными глазу, а иногда и бурными событиями в жизни природы. Весной тают снега, появляется растительность. Просыпаются от зимней спячки животные.

Курлыканье перелетных журавлей или свист скворцов, однажды поутру услышанный нами, говорит о приходе весны. Цветение полевых трав, появление зеленого убора лесов и стрекот кузнечиков сигнализируют о приходе лета.

В полярных областях все происходит иначе, скупее. Природа Арктики скромна в своих проявлениях. В особенности это можно заметить на дрейфующих льдах. Здесь и понятия о временах года совсем другие. Когда солнце скрывается за, горизонт и наступает полярная ночь, говорят, что пришла зима. Когда первые, робкие и совсем холодные лучи солнца осветят торосы, говорят, что настала весна. Пусть морозы будут жестокие и пурги злые, но раз появилось солнце, значит наступила весна.

Солнце поднимается все выше и выше. День, когда его лучи начинают хоть немного согревать, ведь можно и проглядеть, но все же однажды, производя наблюдения и стоя у прибора второй час на тридцатиградусном морозе и колючем «ветерке», неожиданно чувствуешь на лице ласковое тепло солнечного луча. Это настолько приятное ощущение, что невольно замрешь и закроешь глаза. С этого момента ты уже считаешь, что наступила настоящая весна.

Постепенно спадают морозы, и вот, после одной из самых жестоких метелей, когда она начинает стихать, в палатке вдруг становится жарко. Подтаивает снег на полу, сыреют полотняные стены. Выйдешь из палатки и как бы окунешься в пахнущий снегом и морем воздух. Пурга стихла, и, совсем как на материке, тихо падают и кружатся в воздухе последние снежинки. Снег не скрипит под ногами, а от твоих унтов остаются желтеющие следы.

Это оттепель, а с нею начинается полярное лето. С далекого материка пришли теплые массы воздуха и принесли с собой смену времени года. С этого дня начинает оседать снег, палатки слезятся первыми капелями.

Жизнь дрейфующей станции идет своим намеченным и расписанным по часам руслом.

Вот наш обычный день.

Пасмурно. Шуршит набегающий струйками поземок и наметает у палаток и домиков свежие сугробы. Два часа московского времени. Громко звучат удары по обрезку рельса. Это рында извещает о начале дня. В зависимости от характера дежурного по лагерю, в обязанности которого входит, кроме общего наблюдения за лагерем и ледовой обстановкой, приготовление завтрака и побудка, рында звучит по-разному: то весело и бодро, то размеренно и меланхолически, то сильно и отрывисто. По-разному производится и побудка зимовщиков. Когда дежурит радист Леня Разбаш, после ударов рынды обычно слышится протяжный и звонкий призыв: «Слушайте, люди города, и не говорите потом, что вы не слышали!» Всем понятно, что это заимствовано из кинофильма «Тахир и Зухра», но здесь в ледяных просторах возгласы звучат по-новому, и под них очень занятно просыпаться. Пилот вертолета Алексей Бабенко, когда дежурит по лагерю, своим душераздирающим воплем «Подъем!» буквально сбрасывает всех с коек, и под эту побудку просыпаться уже не так интересно. У Бабенко особенный, неповторимый силы голос, и на авралах он совершенно незаменим. Под его «раз, два, взяли» самые большие тяжести двигаются по льду с грациозной легкостью.

Иногда по утрам слышится меланхолическое: «Прекращайте ночевать!» Такая чисто формальная постановка вопроса также оказывает свое действие. Уже через несколько минут после ударов рынды из палаток слышатся говор и веселый перезвон умывальников. Лагерь проснулся для трудового дня.

Однако при всем нашем уважении к Арктике редкий из нас, вылезая из спального мешка и окунаясь в холодный воздух палатки, не помянет ее «добрым словом». Вставать утром действительно очень холодно. Но это не портит настроения, а, наоборот, придает известную бодрость на весь день.

Первыми в кают-компании неизменно появляются метеорологи, аэрологи и геофизики. Это известные полуночники, ведущие свои наблюдения круглые сутки. Хоть завтрак и начинается в 2 часа 30 минут, они уже с двух часов осаждают дежурного вопросами, что на завтрак, и наводят критику на все приготовленное. Горе тому, кто сварит жидкий кофе или плохо отогреет окаменелый, замерзший хлеб. Завтрак проходит всегда в веселой, жизнерадостной болтовне. Скоро все расходятся по своим объектам наблюдений. У гидрологов начинает тарахтеть движок механической лебедки. С большой глубины поднимаются батометры с пробами воды. Берутся пробы планктона, измеряются течения и температура воды на различных горизонтах. У аэрологов сразу после завтрака выпуск очередного радиозонда, и вскоре из их палатки уже слышатся характерные чирикающие сигналы прибора, летящего в атмосферу. С площадки, где стоит вертолет, доносится мощный гул подогреваемых ламп. Это пилот Бабенко собирается в очередной облет района для ледовой разведки. С ним летит А. Ф. Трешников и кинооператор Е. П. Яцун.

Опустела кают-компания, и только наш общий любимец Иван Максимович Шариков звенит убираемой посудой. Трудовой день начался.

Время до обеда проходит быстро. Все заняты работой, и если в этот день природа милостива и нет метели, многие между сроками наблюдений приводят в порядок свое хозяйство, откапывая его из-под снега, поправляют брезенты, закрывающие грузы, сортируют ящики с продовольствием и аварийными пайками.

Но вот из открытых дверей камбуза вместе с клубами пара начинают доноситься соблазнительные запахи жареных бифштексов. В это время наши псы, Блудный и Мамай, лениво потягиваясь, являются на свое постоянное место дежурства к камбузу. Здесь у них есть свои, вылежанные в снегу ямки, расположенные симметрично по бокам двери. Каждый из них всегда занимает свою ямку.

По зову рынды зимовщики собираются на обед и отдают ему должное, всегда с неизменным аппетитом. Во время обеда кто-нибудь из зимовщиков попадает под обстрел товарищеской шутки. Чаще всего это падает на долю доктора Воловича. Так уж повелось, видимо потому, что Волович обладает остроумием и за ответным словом в карман не лезет. Одной из тем разговора часто служит редкая, прямо-таки уникальная нелюбовь Воловича к хозяйственным обязанностям, которые на него возложены внутренним распорядком станции. Разговор начинается примерно так:

— Виталий! А где у нас лежат крепления для лыж? — Спрашивающий с невинно внимательным выражением лица ждет ответа. Волович явно затруднен вопросом, однако теряться не в его привычке.

— В куче номер один, — отвечает он, но в его голосе не слышно металлических нот железной уверенности.

— А где куча номер один? — Этот вопрос много легче, и Волович, обсасывая с большим аппетитом косточку, бурчит:

— Рядом с кучей номер три. — Все обедающие примолкли и с интересом ждут финала-разговора. Тот, кому до зарезу понадобились крепления для лыж, на этом не успокаивается.

— Виталий, а которая эта куча номер три, справа или слева?

Волович начинает ерзать на стуле и чувствует, что медленно, но верно залезает в тупик. Однако он молодцевато и бодро отвечает:

— Рядом с ящиками с глицерином! — Это его губит. Все знают, что злосчастный глицерин с момента нашего прибытия на льдину спрятался где-то под снегом и стал прямо-таки легендарным.

Ведущий допрос елейно-медоточивым тоном задает последний, убийственный вопрос:

— А где глицерин? — Наступает тишина, нарушаемая только сопением Воловича. Наконец, словно бросаясь в холодную воду, с тоскливым выражением своих черных глаз Виталий сдается на милость всей кают-компании и бурчит:

— Вот этого я не знаю!

После мгновения тишины кают-компания оглашается дружным смехом. В веселье принимает участие и сама «жертва». Комизм ситуации, которая замыкается на потерянном глицерине, явно в духе живого и добродушного характера Виталия Воловича. Нужно отметить, что к осени Виталий стал более уверенно отвечать на вопросы о местоположении тех иди иных хозяйственных предметов, но, к его несчастью, после разломов поля и многочисленных переездов лагеря с места на место все грузы и так называемые «кучи» номер один, два и т. д. совершенно безнадежно спутались, и в этой путанице он уже разобраться так и не смог до самого закрытия станции. Глицерин же вдруг нашелся. Все три бидона появились как из-под земли на самом видном месте. Виталий ходил гордый и уверенно заявил, что он все время знал, где находились эти бидоны…

Между обедом и ужином продолжается напряженный трудовой день. Алексей Федорович раскладывает карты и научные материалы на только что вымытых столах кают-компании и, сопя неизменной трубкой, работает над обобщением океанологических материалов наблюдений. Из репродуктора, висящего на стене кают-компании, доносятся бодрые звуки утренней зарядки. Это одна из наших местных особенностей. Мы жили по московскому времени, но распорядок дня для удобства ведения наблюдений был сдвинут от привычного всем на Большой Земле понятия — утро и вечер.

Завтрак в 2 часа ночи. Обед в 6 часов утра и ужин в 2 часа дня. Естественно, что весь наш день попадал на время передачи радиостанциями утренней зарядки Звуки бодрых маршей и команда «Раз, два!» сопровождали нас целый день.

Ужин и время после него до отбоя были самыми приятными. В эти часы у нас бывало кино и различные собрания. Кино бывало два раза в неделю. Некоторые кинофильмы мы смотрели по многу раз и всегда с интересом.

Ровно в 18 часов по московскому времени дежурный по лагерю объявлял отбой. Моментально прекращались игры, разговоры и все работы, не связанные с выполнением программы наблюдений. Пустела кают-компания, и только дежурный оставался здесь и производил уборку. Вскоре станция погружалась в сон. Ночью дежурный по лагерю, оберегая покой своих товарищей, бдительно обходил лагерь, следя за ледовой обстановкой и заглядывая во все Домики и палатки, чтобы проверить горение газа и посмотреть, хорошо ли спят его товарищи. Так проходили дни дрейфующей станции.

За весной пришло лето с его бурным таянием снежного и ледяного покрова. Научная работа шла как хорошо выверенный механизм. В порядке эксперимента и ради научной любознательности некоторые из нас занялись «огородничеством».

Мы пробовали выращивать растения и в домиках и в парниках, стоящих на льду. И в том и в другом случае ничего не вышло из-за малого количества тепла. Вот краткий отчет, который явился итогом моей, быть может, малоквалифицированной деятельности в качестве огородника.

Летом в высоких широтах незаходящее солнце посылает на поверхность земли большое количество лучистой энергии. И несмотря на то что солнце поднимается над горизонтом сравнительно невысоко, благодаря исключительной прозрачности атмосферы полярных областей, а следовательно, ее малой поглощающей способности эта энергия в больших количествах доходит до поверхности льда. В Центральной Арктике в солнечные дни нам часто приходилось наблюдать, когда при 15–20 градусах мороза легко одетый человек не испытывал холода, находясь на солнце. В эти же дни в палатках становилось теплее, солнце, нагревая их черный верх, согревало каркас и атмосферу нашего жилища. Все это навело нас на мысль произвести маленькие опыты по выращиванию растений.

В первых числах июня у нас установилась ясная и сравнительно теплая погода. Температура воздуха поднялась до минус 5 — минус 2 градуса, и можно было приступить к этим опытам. Два парничка были установлены на открытой площадке на высоте 25 сантиметров от поверхности льда. Ящик одного парника мы обили черной бумагой для большего поглощения солнечных лучей.

В обоих парниках имелись термометры для измерения температуры почвы. 5 июня был произведен посев семян редиса и салата. 14 июня в парнике, обитом черной бумагой, появились дружные всходы, а через три дня всходы были обнаружены и во втором парнике.

Любопытные данные» дали измерения температуры почвы. В солнечные дни температура почвы в зачерненном парнике доходила до 20 градусов тепла (при температуре воздуха 1–2 градуса мороза). Во втором парнике она не поднималась выше 12 градусов. В пасмурные дни в обоих парниках температура почти уравнивалась, колеблясь в пределах 8—12 градусов тепла. Откровенно говоря, в этом не было больших неожиданностей, все происходило в полном соответствии с наукой.

Появление всходов, их яркая зелень казались нам весьма обнадеживающими, и мы предвкушали удовольствие полакомиться салатом с собственного огорода. Но нас подстерегала неожиданность. Всходы замерли. Их рост прекратился, как только первые листочки оторвались от почвы. Шли дни, недели. Разрастались семядольные листики, а вторые и третьи только-только появлялись.

Загадку разрешил термометр. Оказалось, что в парниках воздух нагревался слабо. Слишком велико было охлаждение парников наружной атмосферой. Для развития растений было мало тепла.

5 августа, через два месяца после посева, ботва редиса выросла всего до 5–7 сантиметров, а плод — до 6–8 миллиметров в диаметре. Посев салата тоже показал свою органическую связь с теплом почвы, а не воздуха парника.

При выращивании растений в домике наблюдалась другая картина: ботва здесь разрасталась пышная и сочная, но плод не завязывался, здесь было мало света.

Нет сомнения, что для агронома в наших опытах все совершенно ясно с начала и до конца.

Из этих маленьких опытов мы все же сделали некоторые выводы. В районе полюса, по-видимому, можно выращивать растения, но не в парниках, а в маленьких разборных тепличках, которые следует отапливать. Такая тепличка оправдает себя хотя бы уже тем, что в течение всего светлого времени будет снабжать зимовщиков зеленым луком, а может быть и некоторыми овощами.

Мы ожидали от летнего таяния больших неприятностей. Но, к нашему счастью, их почти не последовало. Сказалась высокая широта нашего дрейфа в летние месяцы. На станции «Северный полюс-2» в 1950 году нас буквально заливало водой. Приходилось принимать самые энергичные и срочные меры по борьбе с наводнением. Здесь же таяние было не столь бурным, и к концу лета весь снег так и не стаял. Однако домики и палатки нам все же пришлось несколько раз переносить и передвигать на более высокие и сухие места льдины.

Теплый период подходил к концу. Солнце все ниже и ниже опускалось к горизонту. Все чаще снежницы покрывались молодым льдом, и все чаще в воздухе появлялись хороводы снежинок. Зима пришла неожиданно и бурно. Это было 18 сентября. Подул сильный ветер, температура упала до минус 16 градусов, и засвистела, закружилась первая пурга. Сразу стало холодно и неуютно в палатках. Их брезент, выжженный летним солнцем и выветренный непогодами, плохо держал тепло. Даже пламя газовой плитки стало как будто холоднее. В этот день, воспользовавшись метелью, часть зимовщиков занялась отеплением и ремонтом кают-компании, конопатили и заклеивали щели, стены оклеивали новыми обоями. Уже к вечеру стало уютно и тепло.

В редкие ясные дни мы наблюдали, как быстро и неуклонно солнце приближалось к горизонту. Появилась сильная рефракция. Половина всей окружности горизонта как бы поднималась, и тогда казалось, что наша льдина находится в ледяной чаше с причудливыми, зубчатыми краями торосов. Величественное и необычайно красивое зрелище.

25 сентября геофизику Попкову удалось произвести астрономические наблюдения, но вычислить координаты уже не представлялось возможности. Слишком низкое солнце и слишком велика рефракция.

27 сентября при ясном горизонте мы уже не увидели солнца.

Началась полярная ночь. Метели участились. Около домиков и палаток намело большие сугробы. Вид лагеря изменился до неузнаваемости. Вот одна из записей в вахтенном журнале, относящаяся к этим дням:

«Вахта выдалась веселая, — писал дежурный по лагерю Игорь Цигельницкий. — В течение суток сильная метель. Ветер 17–20 м в секунду. Очень плохая видимость. Утром палатки замело снегом, в местах завихрений образовались большие надувы снега, высотой до метра. Снег постепенно уплотнялся. Впервые после долгого перерыва на камбузе вместо воды из снежниц топили снег. На редкость был дружным сбор на завтрак, да оно и понятно. В такую погоду единственное место, где можно посидеть, поговорить, — это кают-компания. Натопил жарко, но к концу дежурства здорово выдуло. От обледенения и ветра рвет антенны у радиомачт.

Аэрологи с трудом, после пяти пробных пробегов, выпустили утренний радиозонд. Гидрологи продолжают работать по программе. Глубина на 18 часов 00 минут — 2896 м. За сутки изменилась на 1200 м. Угол наклона троса в лунке более 25°, что свидетельствует о большой скорости дрейфа. Координаты не определялись, причина ясная — не по чему».

В те дни, когда не было метели (а это случалось редко), коллектив станции деятельно готовился к зиме. Строили снежные стенки для защиты приборов и рабочих мест, утепляли палатки и домики. Механик М. С. Комаров готовил посадочную полосу для приема самолетов. Со дня на день должен был начаться осенний завоз снаряжения, топлива и продовольствия. Живущие в палатках с нетерпением ждали прибытия домиков. В палатках стало холодно, темно и неуютно. Разговоры о домиках стали обычной темой обитателей ледового лагеря.

На береговых базах уже ждали нашего согласия на прием самолетов полярной авиации. Но подготовка посадочной полосы затягивалась из-за сравнительно высоких температур воздуха. Для хорошего замерзания полосы необходимы устойчивые температуры, порядка— 20–25 градусов, а сейчас, как назло, температура держалась около 10–15 градусов.

И вот, наконец, посадочная площадка готова. 12 октября в 8 часов к нам вылетел самолет Н-417, пилотируемый Ильей Спиридоновичем Котовым.

Только тот, кто дрейфовал на льду, может понять, какие чувства при таком известии охватывают людей, оторванных от берегов Родины и ограниченных просторами закованного льдом океана.

Уже где-то в полярной мгле над льдинами, как пылинка в космосе, летит машина, управляемая нашими лучшими товарищами, с которыми нас связывает дружба, проверенная в тяжелой работе полярника и в минуты опасности, когда мы начинали развернутым строем штурм высоких широт Арктики. Разве можно быть хладнокровным в эти часы? Радисты дрейфующей станции К. Курко и Л. Разбаш, и без того пользующиеся авторитетом и любовью коллектива, сейчас наиболее популярны. То и дело звенит телефон в радиорубке. В трубке слышатся и просительные, и даже почти елейные интонации голосов: Где самолет? Когда планируется прилет? Какие условия полета у Ильи Спиридоновича и его отважного экипажа? Ведь они должны проверить пригодность нашей посадочной полосы для приема самолетов. Это действительно отважные и беззаветно преданные своему долгу люди, идущие на большой риск.

Погода, как на грех, самая отвратительная. То и дело с разводьев наносит заряды тумана и низких облаков. Сыплется мелкая снежная не то крупа, не то пыль. Видимость меняется непрерывно. То 2 километра, то 500 метров. Стоящий на вахте метеоролог А. Д. Малков сбился с ног, в такую погоду, когда в воздухе летит самолет, его самочувствию нельзя позавидовать.

В 12 часов 30 минут мы услышали гул моторов. Вдоль полосы, которая с одной стороны ограничивалась близкой стеной торосов, зажгли факелы. Подожгли входные и выходные жаровни-костры. И вот в разрывах тумана появились огоньки долгожданного гостя. Посадка была исключительно трудной.

Сочетание полярной ночи, плохой погоды и зубчатых вершин торосов, как бы зажигающих посадочную полосу, создали для пилотов условия, от которых в волосах появляется новая седина. После посадки самолета мы долго обнимали своих друзей, привезших нам привет. Родины, письма, посылки и любовь наших, близких.

В тесной, но уютной кают-компании собрался весь коллектив. Новости с Большой Земли, рассказы о далеком материке, планы будущих работ в Арктике — вот темы разговоров, от которых так блестят глаза всех участников дрейфа. Прилет самолета — большой и радостный праздник. Как приятно сознавать, что о тебе ежеминутно заботится любимая. Родина.

Разбирая почту, мы, как и с каждым привозом, обнаружили несколько сот писем от школьников, пионеров, комсомольцев и от других дорогих нам людей нашей страны. Эти теплые послания, полные заботы о нас и тревоги за нашу жизнь, навсегда останутся в памяти каждого из дрейфовавших на станции. Разве можно забыть письмо пожилой колхозницы с Полтавщины, в котором среди чудесных, простых слов советского человека звучат такие слова: «Сыночки вы мои золотые! Не холодно ли вам на полюсе? Не страшно ли?»

Разве может быть холодно, а тем более страшно когда человек держит в руках листок ученической тетради, исписанный такими хорошими словами.

Шли один за другим холодные дни. Коллектив станции работал над программой своих наблюдений и готовил вторую посадочную полосу. Температура воздуха понизилась, и мы получили возможность, хотя и ценой больших усилий, выровнять полосу, достаточную для посадки тяжелых самолетов.

19 октября мы дали согласие на приемы самолетов, и в тот же день к нам вышло две машины. Начались бессонные дни осеннего завоза снаряжения. В это время дрейфующая станция находилась на широте 88°41′ и долготе 278°23′ при глубине океана 1927 метров.

Полярные летчики, невзирая на ночь и сложнейшие метеорологические условия, делали по нескольку рейсов в сутки, чтобы завести все необходимое для продолжения дрейфа. Были доставлены и долгожданные домики системы С. А. Шапошникова, и продовольствие, и все сложное снаряжение для работы научных групп в течение следующего полугодия. Погода не баловала. Редкие ясные дни с чистым небом, усеянным бесчисленными звездами, сменялись метелями, снегопадами, а главное низкими рваными облаками, несущимися вереницами с соседних полыней. Водить самолеты было трудно, а иногда просто невозможно, но наши пилоты летали, и штабели снаряжения неуклонно росли около посадочной полосы. Прием грузов, их сортировка и разборка, естественно, легли на плечи нашего коллектива. Но ни на минуту не прекращались работы по выполнению программы научных наблюдений. Мы спали по три-четыре часа. Это были единственным нашим отдыхом и досугом.

Но вот улетел последний самолет, оставив на льду очередную партию груза. Осенний завоз окончен. Сложное чувство охватывает зимовщика дрейфующей станции, когда он смотрит на удаляющиеся огоньки самолета, уходящего на Большую Землю. Мелькает мысль, что вот через несколько часов экипаж этого самолета будет на твердой земле среди людей, в нормальных бытовых и жизненных условиях. А спустя два-три дня они уже увидят московские улицы, дома, услышат шум родного города. Но мысль эта мимолетная, и она не захватывает — целиком никого из нас. Преобладает совершенно другое, быть может и странное чувство: наконец-то мы остались одни и представилась возможность спокойно заняться своим любимым делом, как следует перечитать письма, разобрать грузы и установить новые приборы. Так бывает, когда из вашего дома уезжают хоть и редкие и желанные, но все же утомительные гости.

Подошел праздник Великой Октябрьской революции. На нашей Советской площади была сооружена традиционная снежная трибуна. Чисто убрана и украшена кают-компания. Праздничная комиссия трудилась не покладая рук.

В день 7 Ноября стояла холодная погода. Мороз доходил до 46 градусов, дул свежий ветер, и его постоянный спутник, поземок, наметал твердые сугробы снега. Весь коллектив дрейфующей станции собрался у трибуны. А. Ф. Трешников в короткой теплой речи поздравил нас с наступившим праздником и зачитал многочисленные телеграммы.

В ответной телеграмме мы благодарили родную Коммунистическую Партию и Советское правительство за заботу о нас.

Вечером коллектив собрался в кают-компании. На самой свободной стене и на самом видном месте в кают-компании висела стенгазета, которой мог бы позавидовать и не такой маленький коллектив, как наш.

Столы, покрытые белоснежными скатертями, уставлены закусками. Здесь в основном консервы, но праздничная комиссия под руководством повара Саши Ефимова потрудилась и тут. Консервированная кета украшена кружочками лука, сдобрена уксусом и подсолнечным маслом. Кильки, томящиеся обычно плотной семейкой в железной банке, расположились на тарелках под укрытием долек крутых яиц, а консервированный язык пересыпан зелеными зернами горошка. Когда собрался по зову рынды народ, оживился и стол. Многие принесли с собой содержимое посылок, полученных из дому. Появились виноградные вина, фрукты и острые изделия кавказской кухни, которые с каждым самолетом получал Виталий Волович.

После того как все отдали должное закускам, вдруг потух свет. Наш радиоэнергетический «бог» уже сделал было Движение, чтобы бежать к тарахтящему на улице движку. Но из камбуза появилась фигура в белоснежной поварской куртке, с не менее белоснежным колпаком на голове, несущая в руках громадное блюдо, озаренное призрачным голубым пламенем. Саша-повар нес чудесный шашлык из оленины, который был обложен ватой, смоченной спиртом и горящей, как факел. Эта выдумка была воспринята более чем восторженно!

После обеда стихийно возник самодеятельный концерт. Начался он с нашей любимой песни «Спустилась на льдину полярная ночь». Кстати, вот история этой песни.

В 1950/51 году на станции «Северный полюс-2» в качестве врача и повара-энтузиаста согласился работать уже знакомый нам Виталий Волович. Мы знали, что [он хороший врач и неплохой музыкант. Но в роли повара он явился для нас большой неожиданностью. Условия жизни и работы на СП-2 были крайне тяжелые. Не было тогда уютных домиков, кают-компании и множества тех удобств, которыми располагали впоследствии станции СП-3 и СП-4. Однако Виталий Волович согласился работать поваром, имея совершенно непреоборимое желание отдать себя делу изучения Арктики.

Первые его шаги на этом поприще навсегда остались в памяти людей, зимовавших с ним.

Вот несколько рецептов, по которым Диталий готовил обед.

Грибной суп (не для домашних хозяек). Возьмите сушеные грибы, суньте их в кастрюлю с водой, добавьте гречневой крупы, сушеного лука, моркови и картофеля. Соль — по вкусу. Варить до подгорания крупы. На стол подается с опаской, но невозмутимо.

Борщ с бирками. Нарубите оленину, но не мелко. Мыть не надо (смываются витамины). Положите в кастрюлю. Добавьте несколько горстей кислой мороженой капусты, томат-пасту, лук и все сухие овощи, имеющиеся под рукой. Соль, перец и лавровый лист — по вдохновению. Варить до тех пор, пока фанерные бирки, привязанные к мясу, не очистятся от надписей. Подавать из надежного укрытия.

Так случалось с Воловичем — хорошим врачом, но незадачливым поваром. Но нужно сказать, что условия работы у него были очень тяжелые. Представьте себе брезентовую палатку, покрытую всю изнутри льдом и инеем. Обледенелый брезентовый пол, стол из ящиков от папирос, покрытый клеенкой и коркой льда. За палаткой— полярная ночь, пурга и мороз. Посуда при мытье тут же обмерзает, и тарелку от тарелки без горячей воды не оторвать. Продукты, хранящиеся снаружи, не взять голыми руками. Все они имеют температуру минус 40–50 градусов. И вот в этих условиях, не теряя ни на минуту присутствия духа, пока варится грибной суп, человек в своем дневнике пишет стихи и музыку, полные оптимизма, юмора и уверенности в победе. Так родился «Полярный вальс».

Эта чудесная песня и зазвучала первой в нашем самодеятельном концерте. Но хор удался плохо. Выручил самодеятельность гостящий у нас механик экспериментальных мастерских Арктического Института Володя Суворов. Он оказался талантливым гитаристом и певцом. Веселье продолжалось до отбоя и отхода ко сну.

После октябрьских праздников мы начали перестановку лагеря и сборку домиков.

Кто не жил месяцами на льду Центрального полярного бассейна, тот с большим трудом может понять ощущение людей, которые из давно надоевшей холодной и неуютной палатки перебираются в теплый и достаточно удобный домик. Нам казалось, что это жилье, так похожее внешне на любой дом большой Земли, будет и нам надежной и уютной защитой не только от непогоды, но и от всех случайностей. Свои жилища мы оборудовали уютно и удобно для работы и жизни, устраиваясь капитально и надолго. Продумывались все мелочи работы и быта. Вопрос, где сделать полочку для книг или где повесить умывальник, обсуждался много и творчески. Ведь маленький домик необходимо было превратить в лабораторию для работы и в то же время обставить возможно уютнее. В общем мы устроились для длительной работы и жилья более чем хорошо. После тесной, холодной и неуютной палатки жизнь в домике показалась нам прекрасной.

Однако нашей спокойной и уютной жизни суждено было вскоре нарушиться. Уже 20 ноября начали наблюдаться подвижки льда вокруг нашей льдины. А 21 ноября, в 12 часов 30 минут по Московскому времени, в северо-восточном направлении был слышен сильный грохот, сопровождавшийся сотрясением всего нашего поля. Многие выскочили из домиков и приступили к осмотру окрестностей лагеря. Однако ничего не обнаружили.

23 ноября периодически слышалось торошение льда во всей северо-восточной части льдины. В этот день мне довелось дежурить по лагерю. Вот что я писал в вахтенном журнале:

«В 7 часов 45 минут замечена подвижка льда по всей северо-восточной части окраины льдины. Пошел туда с Цигельницким, Курко, Медведем и Разумовым. Во время осмотра обнаружили большое разводье, покрытое молодым льдом, сантиметров 15–18 толщиной, которое, видимо, образовалось на этих днях. Разводье находилось от центра лагеря в 300 шагах. Вдоль разводья происходило торошение и подвижка льда, которые сопровождались сильный шумом, скрипом и ритмичными звуками, напоминающими грохот идущего поезда. Около 9 часов торошение и подвижка льдов прекратились. Во время осмотра большую помощь оказала фара, которую зажег Змачинский, но все же противоположный «берег» рассмотреть не удалось. В 10 часов торошение возобновилось. Началась более сильная подвижка с нарастающим шумом и скрежетом. Позвонил Змачинскому и попросил его еще раз зажечь фару для осмотра вала торошения. С ним вместе осмотрели льдину. Подвижка льда продолжалась по всему разводью до 11 часов, затем шум стих. Осмотр при помощи фары показал появление новых валов торошения молодого льда по всей кромке разводья. Штиль сменился северным ветром; видимо, этот ветер и обусловил нажим льда. Периодические подвижки продолжались до 13 часов, постепенна ослабевая. Как потом выяснилось при осмотре всей льдины, образовавшееся разводье прошло в 100 метрах от посадочной полосы, и, таким образом, наше поле еще раз значительно уменьшилось в размерах.

На следующий день стояла пасмурная погода с поземном и температурой воздуха минус 24 градуса. Между 19 и 20 часами в лагере слышны были сильные толчки, но все отнеслись к ним спокойно.

Наступил «вечер». Мы, аэрологи, только что легли в постели, окончив обработку очередного радиозонда. Куря последние перед сном папироски, мы рассуждали о том, что, дескать, если уже сломало льдину в стороне От лагеря, значит меньше шансов, что сломает еще раз. Здесь, мы полагали, должна быть аналогия с воронкой от снаряда, в которую прячется во время обстрела боец, считая, что, по теории вероятности, второй снаряд сюда уже не попадет. Обсудив этот вопрос и обменявшись еще несколькими, не менее глубокомысленными положениями, мы поплотней завернулись в одеяла и приготовились смотреть самые высокохудожественные сны.

Но вдруг раздался необычайной силы удар, сопровождавшийся грохотом и треском, напоминавшим звук разрываемого полотна, но в сотни раз усиленный. Сразу за — стеной домика начали скрежетать провода электроосвещения и трансляции, выдергиваемые какой-то неведомой силой из своих креплений.

Нас как ветром сдуло с коек, и, буквально влетев в брюки и унты, все выскочили наружу.

Домик весь сотрясался. В десяти шагах от него чернело быстро расходившееся разводье, клубившееся испарениями и распространявшее сильный запах серы. За разводьем, едва видимый в темноте полярной ночи, белел удалявшийся домик наших соседей, метеорологов, и слышались их возбужденные голоса. Не теряя ни одной минуты, весь коллектив под руководством А. Ф. Трешникова приступил к спасению приборов и имущества оставшихся на льдине. Как потом выяснилось, потери были невелики: Утонули только аэрологический теодолит, несколько мешков с углем и несколько баллонов с газом. Разводье, к счастию для нас, прошло мимо домиков, палаток, грузов и приборов, не тронув почти ничего, местами словно намеренно даже обходя их. Однако много ценного и необходимого имущества находилось под непосредственной угрозой: при первом же сжатии разводья могли пострадать домики аэрологов и метеорологов, магнитные приборы и штабели грузов. Надо было переместить все это подальше от разводья. Начался многочасовой аврал. Прежде всего требовалось разогреть и запустить вертолет, чтобы доставить на вторую половину лагеря продовольствие и тех зимовщиков, которые оказались по другую сторону от своих приборов и рабочих мест наблюдения.

Вертолетчики во главе с командиром Алексеем Бабенко бросились к своей машине, но здесь оказалось, что часть имущества, необходимого для ее запуска, медленно отплывала от места стоянки со второй частью поля. Выручил пилотов небольшой обломок льдины, который стоял поперек разводья и образовал нечто вроде моста. При помощи трапа и досок удалось перебраться к имуществу и перетащить его к вертолету. Это с большим мастерством и не без риска было сделано славными вертолетчиками с помощью Анатолия Малькова, Леонида Разбаша и Ивана Шарикова. Евгений Яцун, вооруженный своей кинокамерой, носился вдоль трещины, распространяя снопы искр и дымя магниевыми факелами. Ему удалось снять на кинопленку. интересные и редкие кадры.

Сурово и в то же время романтично выглядел лагерь в эти дни. Совершенно темная, с черными облаками ночь. Резкий ветер. Поземок, мороз и холод. У разводья заиндевелые, неуклюжие в своей одежде зимовщики с факелами и электрическими фонариками в руках работают упорно и настойчиво, перенося грузы, вытаскивая из начинающего покрываться молодым льдом разводья не успевшее утонуть имущество.

Вспышка факела или луч фонарика выхватывают из темноты то напряженно согнутую фигуру, идущую с ящиком на спине, то покрасневшее лицо с бахромой морозного инея на ресницах и бровях, то целую группу, которая с лямками на плечах, наклонившись против ветра, тащит тяжело нагруженные нарты. Обволакиваясь клубами морозного пара и поблескивая фарами грохочет мотором и тарахтит гусеницами трактор Михайла Комарова, таща на новое место очередной домик. У самого разводья возятся связисты, налаживая телефонную линию с «той стороной». Противоположного «берега» не видно. Только временами луч фонарика выхватывает из темноты кромку причудливо изломанного льда. В двадцати шагах от разводья на вершине радиомачты полощется в порывах ветра алый флаг с серпом и молотом, освещенный бледным светом дежурной электролампочки. Под этим флагом стоит домик советской радиостанции. Отсюда в эфир с гудящей от ветра антенны слетают сигналы, которые несут на материк, в Москву, спокойные слова о том, что помощи нам не нужно, что наблюдения по программе продолжаются и что нет оснований беспокоиться о судьбе станции: коллектив дружен, сплочен и полон уверенности в победе.

С разломом поля крайне осложнилась работа по специальностям. Досталось и нам, аэрологам. Все. аэрологическое оборудование было отделено от нас разводьем. Часть переправили на основную льдину, где находился лагерь, а рабочие палатки переправить пока не удавалось. Пришлось добывание водорода и наполнение шаров радиозондов производить под открытым небом, за примитивной ветровой защитой. Это была тяжелая работа. Морозы, как назло, достигали более 40 градусов, что даже при слабом ветре крайне осложняло производство наблюдений. Были нередки случаи, когда с большим трудом наполненная водородом резиновая оболочка от неосторожного прикосновения рассыпалась как стекло. Приходилось снова добывать водород и снова наполнять оболочку. Несмотря на все это, радиозонды выпускались в установленный срок, и все наблюдения проводились в полном объеме.

Обычный и такой буднично родной звон рынды призывает нас в кают-компанию на обед. Будто ничего не произошло. На столах дымятся вкусным паром кастрюли с супом, пахнет жареной олениной и, разогретым хлебом. На отдельном столе стоят бидон, ящик с посудой и миска с едой. Это повар Саша приготовил обед для жителей «той стороны». Сейчас Бабенко отвезет этот обед нашим товарищам на вертолете. После обеда снова на мороз, в темноту, к своему оборудованию!

С этого дня, 24 ноября, началась тревожная и беспокойная жизнь маленького коллектива на льдине, которая казалась раньше такой надежной и крепкой. Теперь она содрогалась от мощных толчков и оглашалась скрежетом во время торошений. Основная часть лагеря осталась на льдине размером 350 на 500 метров. Это уже не льдина, а обломок, и перед нами встала задача произвести перебазировку на новое место. Много провел бессонных ночей над планом льдины Алексей Федорович Трешников. Много километров им было исхожено с кем-нибудь из товарищей по снегу вдоль разводьев и валов торошений, вдоль еле заметных на снегу змеящихся новых трещин. Трудно было решить вопрос о новом месте для перебазирования лагеря.

Ледовая обстановка пока стабилизировалась. Разводье замерзло, и между двумя половинами лагеря установилась нормальная связь. Но тишина и спокойствие оказались обманчивыми. декабря ледовое безмолвие полярной ночи снова огласилось грохотом разламывающихся и громоздящихся одна на другую льдин. Вот что записал в этот день в вахтенном журнале дежурный по лагерю А. Д. Мальков:

«В 8 часов 35 минут ушел производить метеорологические наблюдения на площадку по ту. сторону разводья. За время моего отсутствия Трешников, Яцун, Волович и Канаки обнаружили трещины, которые, разрезали льдину, где стоит основной лагерь, на две неравные части, причем на меньшей, параллельно одна другой, в расстоянии 2–5 м и проходили эти трещины, имея общее направление с севера на юг. Трещины пересекли лагерь как раз в центре, пройдя в 0,5 м от домика гидрологов, мимо кают-компании и продсклада под домик Воловича и Януна. Остальные трещины обнаружены были между кают-компанией и домиками вертолетчиков и аэрологов. Трещины не расширялись, но вплотную встал вопрос о прямой угрозе домикам и имуществу-станции…

…В 12 часов трещины в районе лагеря начало разводить. К этому времени поднялось все население поселка. Начали принимать меры к спасению и эвакуации приборов и имущества станции. Из наиболее угрожаемых участков имущество относилось в сторону. Под домик Воловича и Ядуна подложили деревянные брусья. Механики вертолета начали разогревать мотор, а Комаров — трактор. К 13 часам вертолет был готов к вылету. Личный состав до 16 часов занимался подготовкой к эвакуации домиков и имущества, в них находящегося, а затем, когда завели трактор, приступили к перевозке домиков в наиболее безопасное место льдины, на ее восточную часть. Работы по перебазированию грузов продолжались до 22 часов».

Скупы и лаконичны строки вахтенного журнала, в нем только фиксируются события в их хронологической последовательности. В действительности все происходило значительно тревожней и потребовало от коллектива напряжения всех физических и моральных сил.

На новом месте станция расположилась временно. Всем было ясно, что основательно устраиваться на обломке поля нельзя, а тем более рискованно оставить лагерь, разделенным на две части. Весь декабрь разводье, разъединявшее лагерь на две части, то замерзало, то снова взламывалось и торосилось. Кромка льда постепенно разрушалась и приближалась к нашим площадкам наблюдений. Одновременно рос вал торошения. Это были особенно тревожные дни. «Заречники», как мы называли жителей второй половины льдины, не всегда имели возможность добраться к нам в часы завтрака, обеда и ужина. Разводье, что называется, «дышало», то сходясь, то расходясь. На нем все время трескался и торосился молодой лед, и не всегда даже при помощи досок можно было перебраться через эти трещины.

Иногда огоньки лагеря «заречников» вдруг начинали уезжать куда-то в сторону, постепенно удаляясь и тускнея в дымке морозного воздуха. Это были продольные смещения льдин, и торошение на разводье в это время было особенно неприятным. Лед стонал, ревел, выл, как смертельно раненный зверь. С грохотом обламывались выступы льдин, обломки громоздились друг на друга, и было удивительно смотреть, как в луче электрического фонарика росли башни, пирамиды и фантастической формы ледяные замки. В эти беспокойные дни дежурный по лагерю почти не уходил с «улицы>, бдительно следя за ледовой обстановкой.

Но вот подвижки льда прекратились, разводье замерзло и, как нам показалось, достаточно надежно. Было принято решение готовить через него дорогу для трактора и приступить к перебазированию лагеря на основную часть поля. Рында пробила аврал — всеобщий выход на работу. Вскоре в темноте ночи замелькали огоньки фонариков, зазвенели лопаты, и цепочка людей потянулась к тому месту гряды торосов, где по предварительной разведке было намечено прокладывать дорогу. Трудно работать при морозе в 47 градусов, в темноте, освещаемой только неярким светом жаровни с соляркой и тонкими лучами ручных фонариков. Лед крепок, как сталь. А отдельные его глыбы кажутся неимоверно тяжелыми. Однако работа кипит, спорится, и гряда торосов расступается перед нашими усилиями. Через два дня упорного труда дорога была готова. Назавтра назначен переезд, и утомленные люди, проваливаясь в глубоком снегу, побрели к лагерю для подготовки грузов, — приборов и жилищ к переезду Все это время научные наблюдения не прекращались ни на минуту и проводились по обычной программе.

На следующий день опять начались подвижки льда, разводье опять ожило; придя к дороге, мы ее просто не нашли среди свежих глыб и валов торошения. Результаты нашего труда были уничтожены, но все же с большим риском мы сумели по качающимся льдинам переправить на ту сторону трактор. Был при этом один в момент, когда у всех присутствующих дрогнуло и судорожно сжалось сердце. Трактор с Михаилом Комаровым спустился из молодой лед разводья и по подложенным плахам медленно пополз к противоположному сберегу». И вдруг мы с ужасом увидели, что один обломок льдины стал погружаться, а трактор — постепенно клониться назад. Одно мгновение отделяло его от катастрофы. Но Комаров нашелся, дал полный газ и на максимальной скорости выскочил на старый лед. Минуту царило полное молчание, а потом как разрядка от нервного напряжения грянуло мощнейшее «ура». На той стороне трактор был необходим для подготовки посадочной полосы и приема самолета И. П. Мазурука. который уже просился к нам с праздничными подарками, письмами и настоящей живой елкой.

27 декабря, после особенно сильного торошения, когда край разводья приблизился к лагерю почти вплотную и его опоясало трех-четырехметровой грядой нагромождений, при осмотре обнаружили, что в одном месте скопилось много молодого льда и образовалась естественная переправа. Было необходимо только немного расширить проход и дальше устроить надежную дорогу.

Снова призывно и тревожно зазвучала рында, загорелись факелы и жаровни, зазвенели пешни, лопаты и кирки, вгрызаясь в ледяные глыбы.

Через несколько часов первый домик, буксируемый трактором, медленно пополз к проходу. Эту картину Евгений Яцун не преминул снять на киноленту. Тревожен был момент, когда трактор с домиком на буксире спустился на лед разводья. Затаив дыхание, мы вслушивались, ловя каждый подозрительный звук. Лед дрожал под гусеницами, а из мелких трещинок на нем выступала вода. И когда домик, накренившись, вполз на уступ старого льда, раздался глубокий вздох облегчения. Домик за домиком, воз за возом — в течение двух дней мы перевезли все свое имущество на новое и, как нам казалось, такое спокойное и надежное место. На новом месте лагерь устраивался быстро, одновременно с этим готовилась посадочная полоса для приема самолета и шла деятельная подготовка к встрече нового, 1955 года.

30 декабря радисты нам сообщили, что с береговой базы к нам вылетел самолет Мазурука. За последние два месяца это был первый гость с Большой Земли. Илью Павловича Мазурука все полярники знают, и любят как большого друга.

Мне довелось зимовать с ним на Земле Франца-Иосифа в 1937/38 году. Это был трудный год в жизни зимовщиков, но и славный торжеством отечественной авиации, завоеванием полюса и трансарктическими перелетами. Илья Павлович и летчик Матвей Ильич Козлов, имея в своем распоряжении несколько самолетов различного класса, находились на Земле Франца-Иосифа, оберегая папанинскую четверку от неожиданностей суровой арктической природы и льдов Центральной Арктики.

В годы Великой Отечественной войны Мазурук несколько отошел от арктической работы, выполняя ответственные задания правительства. Но когда Главное управление Северного морского пути начало планомерное изучение природы Центральной Арктики, организуя одну за другой высокоширотные воздушные экспедиции в район Северного полюса, Илья Павлович стал постоянным участником этих грандиозных работ, и снова полярники стали узнавать его самолет в воздухе по «почерку полета». Каждый прилет Мазурука на льдину знаменовался каким-нибудь неожиданным сюрпризов: то он доставит несколько ящиков жигулевского пива, то для создания у нас домашнего уюта привезет пушистого кота, то еще что-нибудь интересное. В этот рейс нас также ожидал сюрприз.

В 17 часов московского времени в темноте ночного неба появились огни самолета. Рокоча моторами, ИЛ-12 подошел к лагерю, и вдруг все вокруг засияло ослепительным светом: Илья Павлович сбросил осветительную ракету. Он потом говорил, что ему захотелось хоть на короткое время рассеять темноту полярной ночи, окружавшую наш лагерь уже долгие три месяца.

В зеленоватом свете горящей ракеты наша льдина и лагерь были, что называется, как на ладони. Все предметы как бы сдвинулись и стали меньше. Ближайшая гряда торосов четким рисунком ослепительно забелела на фоне горизонта. Вскоре из-за этой гряды показались посадочные фары самолета, и, пройдя почти вплотную над ней летчик мастерски совершил посадку.

И. П. Мазурук, не только пилот, но и настоящий полярник и исследователь, отправился с А. Ф. Трещниковым к тому месту, где раньше находился лагерь, а теперь громоздились гряды торосов. Вернулся он оттуда молчаливым и притихшим. Слишком велико было впечатление свежего человека от того, что он там увидел.

Через несколько часов самолет улетел, а мы, забыв все на свете, разбирали почту и буквально «глотали» письма с Большой Земли от своих близких, родных и друзей, и долго в эту ночь светились окна домиков и слышались возбужденные голоса зимовщиков, обсуждающих новости и впечатления. Дежурный по лагерю К. М. Курко, обходя домики и лагерь, только сокрушенно покачивал головой, возмущаясь явным нарушением правил внутреннего распорядка.

На следующий день «топилась» баня и коллектив приводил себя в порядок для торжественной встречи Нового года. В кают-компании кипела работа. Редколлегия трудилась над очередным номером стенной газеты «Во льдах»; несколько человек обтягивали потемневшие стены марлей; украшалась елка. Повар Саша с помощниками-добровольцами готовил кушанья и напитки. Коллектив кондитерской фабрики «Большевик» прислал нам в подарок два богатейших шоколадных торта, украшенных разнообразнейшими фруктами.

Пришли телеграммы с новогодними приветствиями. Все телеграммы зачитать было просто невозможно, и Алексей Федорович сообщил список организаций и лиц, приславших нам поздравления. Долго продолжался дружеский ужин. А в это время за стенами домика посвистывал ветер, мел колючий поземок, где-то на окраине поля шло торошение, и луна призрачным светом освещала наш маленький, затерянный во льдах лагерь.

Было очень холодно на улице, и после уютного тепла кают-компании ночной воздух Арктики обжигал — разгоряченные лица. Но, несмотря на праздник и новогоднее веселье, то один, то другой зимовщик, мельком взглянув на ручные часы, торопливо уходил из кают-компании, чтобы произвести очередные, наблюдения.

Со встречей Нового года дрейфующая станция перевалила в завершающий период дрейфа. К этому времени льдина, на которой была расположена станция в начале дрейфа, приобрела совершенно другой внешний вид. Последовательные разломы, торошения и перебазировки лагеря создали иной ландшафт. Изменился внутренне и коллектив зимовщиков. Суровей стали лица. Больше собранности и целеустремленности, выдержки, деловой настойчивости и опыта, настоящего полярного опыта, который всегда и всюду определяет успех арктических экспедиций. Коллектив стал единым, готовый к любой неожиданности, любой работе и к любой сложности очередного задания.

Приближалось наступление светлого времени года. В полярных областях восход солнца ожидается всегда с большим нетерпением. Даже и не в столь высоких широтах полярная ночь оказывает влияние на организм человека и на его психику. Почти у всех зимовщиков появляется в той или иной степени раздражительности, плохой сон, отсутствие аппетита и т. д. Автору в свое время довелось зимовать четыре года на Земле Франца-Иосифа, где полярная ночь длится в году 128 суток, и каждый год восход солнца был одним из самых радостных праздников для всех зимовщиков. Всегда звучал в этот день традиционный салют из ружей, оживленней и веселей становились ставшие за ночь сумрачными лица. Преображалась и суровая арктическая природа. Седые базальтовые скалы освещались нежными тонами первых луче солнца, а на ледяных островах лиловатые впадины изумительно гармонировали с розовыми пятнами высоких куполов.

На дрейфующей станции восхода солнца ждали с большим нетерпением. 172 дня полярной ночи с ее тревогами, утомительной работой и физическими лишениями давали себя чувствовать изрядно.

Еще в январе, когда в истинный полдень обычно иссиня-черное небо чуть-чуть бледнело, нам уже казалось, что это близится рассвет. Временами можно было видеть зимовщика, стоявшего около своего. прибора для наблюдений и нарочно погасившего электрический фонарик, чтобы как следует прочувствовать призрачный и почти воображаемый, дневной свет. Дни проходили за днями, и как-то в ясную погоду вдруг стала видна ближайшая гряда торосов. Эта бледная полоска причудливых очертаний привела всех в умиление и долго была предметом любования. Постепенно южная часть неба стала приобретать красноватый оттенок, который все более розовел теплыми, живыми тонами.

День восхода солнца, 11 марта, ознаменовался еще одним радостным событием. Прилетел самолет с письмами, посылками и свежим продовольствием. В 14 часов 35 минут по московскому времени И. М. Шариков заметил впервые признаки восхода солнца и поднял крик на весь лагерь. Из домиков и рабочих палаток моментально выбежали все зимовщики. На юге над грядой торосов алела яркая черточка искаженного рефракцией солнечного диска. Эта черточка вскоре превратилась в половину окружности, и первые холодные лучи осветили льдину.

С этого дня наша жизнь стала легче и красочней. С каждым днем все выше поднималось солнце. Пурги и морозы при солнечном свете не так угнетали, как ночью. Коллектив писал годовые научные отчеты и подготавливал оборудование к вывозу на Большую Землю.

Окончание года дрейфа чувствовалось во всем. Все чаще из Москвы и Ленинграда приходили телеграммы с запросами, имеющими прямое отношение к снятию станции. Но дни тянулись, как нам казалось, все медленней. И хотя коллектив был готов в случае необходимости продолжить дрейф еще несколько месяцев, все же хотелось скорее домой, к родным и близким.

День отъезда наступил как-то неожиданно. И когда под крылом самолета проплыли обломки нашей льдины с крошечными домиками и с исхоженными между ними тропинками и стали удаляться, теряясь в снеженной ледяной дали, нам опять казалось, что улетаем только в отпуск и что скоро вернемся сюда продолжения любимой работы.

Плекты — чукотская обувь.

Кухлянка — верхняя одежда, род мехового балахона без застежки.

Приехали! Здравствуй!

«Необходимого» в смысле «нельзя обойти», а не от слова «необходимость», «надобность».

Мемель — нерпа.

Умка — медведь.

Тагам — пошел.

Пурга.

Светильник.