Бокалы для коктейлей придумал Сатана, черт бы его драл. Они из тонкого стекла и скользят в руках как обмылки. Мыть их всегда очень неудобно. Приходится быть крайне аккуратным. Осторожно водить губкой по поверхности, споласкивать и вытирать полотенцем, ставить на металлическую сушку. Пьют из них одни педерасты, иногда забредающие к нам, и это тоже не радует. Хорошо еще, что завсегдатаи предпочитают пиво, и пивных кружек образовывается намного больше. Намного. Пять – шесть десятков против шести штук.

Я смотрел на поднос, по которому растекалась вода. Какие коктейли могут быть здесь, в пабе мистера Долсона? Мерзость, названия которой еще не придумали.

Дайкири, Лонг Айленд, Голубая лагуна – так и остались буквами на затертых барных картах. Напитки смешивал Халед. Маленький марокканец морщил лоб, с трудом читая этикетки бутылок, а разобрать рецепты было выше его способностей. Как ни странно, мистер Долсон был им доволен. Может по причине тех таинственных посылок, которые бармен получал с родины? Мне было плевать. Но вот бокалы бесили. Каждый раз приходилось расставаться с парой монет, убирая острые осколки.

– Ну, вот опять! – констатировал торчавший в дверном проеме Долсон. – Тебе пора закупать их коробами, Макс.

Я что-то буркнул в ответ. Что-то извиняющееся. А хозяин продолжил:

– Скоро мы разучимся мыть посуду. Телепрограммы будут транслировать прямиком в мозг. И в сортир вместо журналов будем брать инструкцию. Тебе это нравится? – долгие годы лежания с перемазанным зеленой краской лицом сделали из снайпера в отставке Майкла Долсона окончательного и бесповоротного философа. А целебная грязь Экваториального Конго вынудила начинать день с пары шотов Гленфиддиха и высокой патетики.

Не дожидаясь моей реакции, он ответил:

– Понятно, что тебе это нравится. Ты русский и далек от благ западной цивилизации. Тебя это все еще удивляет. У вас там до сих пор зима, да? Водка, да? Гулаг? Спецназ? Путин?

Эти слова он тщательно коверкал, разбавляя манчестерский акцент, над которым смеялась остальная Англия, собственными изобретениями.

– Обычная страна, мистер Долсон, – ответил я и принялся за пивные кружки. Вот их было мыть одно удовольствие. Они с толстыми стенками и совершенно не скользили в руках.

– Конго тоже обычная страна. Но я тебе скажу, у тех обезьян уже есть спутниковые телефоны и ваши Калашниковы. Знаешь, что делает Калашников с человеком?… Неет, – протянул он, – все это идиотское развитие и прогресс закончатся одним. Одним, Макс.

– Чем, мистер Долсон? – спросил я, вытирая посуду. В два часа у меня был IELTS в колледже святого Антония, и мне было необходимо как можно быстрее отделаться от своих ежедневных обязанностей.

– Каким-нибудь сраным г. ном, Макс! – заключил собеседник. – Возьми, к примеру, порнографию. Помнишь все эти классические фильмы девяностых? Сара Лоу, Джесс Айдек?

– Не помню, мистер Долсон, у нас их не было.

– Конечно, у вас их не было. Вы же дикари! Гунны!.. – он сделал паузу и отхлебнул из стакана. – Но и мы не лучше. Мы постоянно совершенствуем этот гнилой мир. Двигаем прогресс. Наши лучшие ученые бьются над всей этой чепухой. Интернет, мобильные телефоны, компьютеры. Из поколения в поколение! Мы теряем больше, чем изобретаем. Порно девяностых уже в прошлом и интересует лишь коллекционеров. Обычный акт нас не устраивает, мы заглядываем внутрь! Сбриваем лишнее, улучшаем свет ламп, чтобы не осталось темных пятен. Работаем с четкостью и увеличиваем резкость. Зачем? Зачем мы это делаем? Мы лезем все глубже, нас уже не возбуждает то, что мы видим. Мы пресыщены тем, что имеем. Мы блюем всей этой вкусной пищей. Совсем скоро мы будем разглядывать УЗИ и рентгеновские снимки. И они будут возбуждать нас больше настоящей голой бабы в кровати. А лет через двадцать любой подросток будет передергивать, знаешь на что?

– Понятия не имею.

– На кардиограмму! – торжественно сообщил он.

Собственно весь этот разговор был рассчитан на Лорен, расположившуюся с чашкой кофе и яичницей в углу заведения. Я так думал, что именно на ее кардиограмму отставной капитан САС предполагал мастурбировать лет через двадцать. Сидевшая в старом свитере с вытянутым горлом Лорен расхохоталась. Солнечные лучи, словно ленивые кошки, ползли по столу, выхватывая из тьмы высокий лоб и глаза голодной кобры. Мисс Лола, именно так звали Лорен в «Красном тузе», наслаждалась философией хозяина.

– Что будет после кардиограмм, мистер Долсон? – спросила она, закуривая тонкую сигаретку.

– Какое-нибудь дерьмо, вот что! – проревел тот. Халед, возившийся за стойкой, вздрогнул и опрокинул бутылку, с грохотом укатившуюся за столы. Я вынес поднос с чистой посудой в зал и бросил взгляд за окно, где сонные наркоманы ожидали свой билет на Луну. Их зубная фея задерживалась, потому что попала в облаву вчера вечером. Они толклись на углу, понурые и вялые в полдень, в ожидании чуда, которое отправит их в послезавтра. Мир медленно сходил с ума.

– Ты сегодня рано, – я сел за столик, не обращая внимания на хозяина, распекавшего марокканца за пролитый виски. Как правило, она приходила позже, около часу дня. В то время, когда обыватели уже пропускали свой первый послеобеденный стаканчик. Ее легкая фигурка в старом свитере скользила мимо окон. Она жила над заведением мистера Долсона, на втором этаже прокопченного дома. Одного из многих, рядами выстроившихся в рабочем предместье Манчестера. Заходила и клала на стол связку ключей с детским красным помпоном вместо брелока.

– Не спится, – она выпустила дым, повисший осенней паутиной в лучах необычного для этого времени солнца. – Думаю, надо что-то менять… или сдохнуть.

– Снимешь кардиограмму? – я взял ее чашку и отхлебнул остывший кофе. Она улыбнулась.

– Нет,

Лорен Битти, эту деревенскую девочку со змеиными глазами, ничем было не пронять. Иногда я думал, что нас связывает? Может быть, каждодневная яичница с беконом, которую готовил я, потому что наш повар приходил к трем часам? Взаимная симпатия? Мы спали, не без удовольствия соприкасаясь телами. Но по-настоящему обнажены мы не были. Наши души дремали глубоко под кожей. В моей существовали: Кемерово, снег и могила Али, как заполненные страницы пустого фотоальбома. Две-три фотографии, за которыми чистые листы. Что было в душе Лорен, я не мог вообразить. Надо было что-то менять… Или сдохнуть – тут она была права.

– Хочу пойти учиться, Макс, – моя собеседница сонно ковыряла бекон вилкой. – У тебя сегодня экзамен?

– IELTS в Антонии.

– Ты хорошо говоришь, только легкий акцент, – это звучало обнадеживающе, про профессора Стирлинга говорили разное, и я сомневался в результате. Чистота языка была делом вторым, главное – написать тест.

– Спасибо, Лорен, – сигаретный дым почти скрывал ее. Вспыхивающие под бьющим наотмашь солнцем волосы, серые глаза и следы смытой вчерашней косметики. Она была домашней девочкой: секретаршей в банке, делопроизводителем в конторе, продавщицей модных вещей – лишь глаза доказывали обратное.

– Макс, ты пиво принимал утром? – Майкл Долсон нарисовался за стойкой. Стакан, стоявший на ее полированном мраморе, был пуст, и это значило, что хозяин уже закончил завтракать.

– Десять бочек, мистер Долсон. Шесть светлого лагера, четыре темного, – я отвернулся от света и посмотрел на него.

– Только четыре темного? – возмутился он, несмотря на то, что каждую неделю сам делал заказ, – настоящее пиво уже почти не пьют, а пьют мочу, изобретенную корпорациями. Они все там делают свои дела в эти бочки, Макс! Все как один. Начиная самым главным мегадиректором и заканчивая последней уборщицей. Я так и вижу, как они стоят всем своим сраным советом директоров в очереди. А за ними департамент маркетинга и бухгалтерия. И каждый! Каждый стряхивает последнюю каплю! Даже эти педики из отдела сбыта. И они тоже. Ссут, а потом продают простому человеку, у которого нет денег на собственную пивоварню. Только виски остался достойным английского джентльмена. А самое печальное… Знаешь, что самое печальное, Макс?

– Нет, мистер Долсон.

– Самое печальное, что я пятнадцать лет воевал за то, чтобы у них была возможность помочиться в мое пиво!

Было видно, что марксизм Майкла Долсона проистекал большей частью из неоплаченных счетов, пачку которых он печально разглядывал. Дела заведения не то чтобы шли к краху, но и блестящими назвать их было нельзя. Обычная публика состояла из рабочих, живущих по соседству, высасывающих свою ежевечернюю пинту за разговорами о политике. Ни один из них не тратил больше пятерки, той суммы, которую можно было утаить от жены. Бедность порождала бедность, и мне было на это плевать, потому что я сам жил на пятьдесят фунтов в неделю.

– Вы служили нации, мой капитан, – Лорен дурачилась.

– Дерьмо! – обиженно парировал хозяин и, показав монументальную спину, ушел на кухню.

– Надо что-то менять, – она улыбалась одними губами, глаза оставались серьезными.

– Мне пора.

– Удачи, – новая сигарета с раздражающим кислым ментоловым дымом. – Забежишь ко мне перед номером?

– Сегодня нет, Лорен. У мистера Долсона гениальная идея, – все идеи бравого хозяина были гениальны, тем более, что он подслушивал под дверью кухни. Я отпросился к двум часам, за что должен был работать зазывалой вечером. Хозяин считал, что не у каждого английского джентльмена был свой собственный и самое главное настоящий русский. И использовал это обстоятельство полностью.

Шапка ушанка и шинель меня мало смущали. Но вот сэндвич с аккуратной надписью на каждой стороне: «Мистер Путин любит наше пиво», приводил в смятение. Все свои блестящие идеи, капитан Долсон черпал из книги М.Пайтона «Как повысить продажи и заработать на этом» «Четыреста восемьдесят три магических способа», случайно найденной в корзине у касс, где все было по пять пенсов.

Русская пятница, значилась в ней под номером сорок три и была одним из самых магических способов отпугнуть наших пятифунтовых неудачников. Предыдущие сорок два фестиваля отличались лишь тем, что для их проведения не закупалась контрабандная польская водка.

– До завтра, Макс.

– До завтра, Лорен, – я шел к колледжу мимо дворцов похожих на бордели, мимо борделей похожих на дворцы. Мимо мамаш с чадами, гонявшими голубей. Шел и думал о том гениальном методе под номером сорок три, обещавшим мистеру Долсону блестящее будущее. Было ясно, что все эти четыреста восемьдесят три магических способа позволили заработать только одному человеку, самому М. Пайтону. И это было понятно всем, кроме самого Майкла Долсона. Еще я думал о тесте, если я его провалю, то мои планы на будущее становились совсем неопределенными.

– Десять минут до сдачи работ!

Грант. Четырехзначная недостижимая цифра. Строчки расплывались перед глазами.

Поставьте данные глаголы в сабджанктив мууд. Три прочерка, две колонки.

Надо что-то менять, Лорен. Профессор Стирлинг рыхлый и толстый постукивал указкой по столу. Выразительные как грязные лужи глаза оглядывали зал, в котором кроме меня корпело еще человек десять. Стирлинг мне не нравился.

– Одна минута!

Одна минута после почти трех часов. Одна единственная после ста восьмидесяти. Десять тысяч восемьсот ударов секундной стрелки. Четыреста восемьдесят четвертая магическая технология. В половине шага от безоблачного счастья, на которое молились все, кто имел лишь пару-тройку фотографий, вместо целого мира.

Я получил шесть баллов с четвертью. На целую четверть балла больше, чем планировал. И не получил гранта. По решению совета, а в святом Антонии существовал совет, разбиравший прошения, грант уплыл к какому-то индусу. Тоже написавшему IELTS на шесть с четвертью.

Стипендия в размере восьмиста фунтов в месяц плюс кампус. Небольшая комнатка на двоих. Видимо в качестве извинений за те двести лет, в ходе которых предки членов совета по грантам угнетали предков этого счастливчика. Иногда быть унижаемым и несчастным очень выгодно. Платить за обучение мне было нечем.

Так же нечем, как и мистеру Долсону, гора счетов которого с каждым днем становилась все больше, а русская пятница обернулась жестким похмельем.

На третий день мы сидели в полпервого ночи в пустом зале закрытого паба, и допивали польскую водку. Она все никак не заканчивалась, хотя Халед раз за разом нырял в картонные ящики. Эти три дня запоя были нашим лекарством от тоски.

– Он мне знаете что сказал, мистер Долсон? – в который раз, я пересказывал разговор, состоявшийся с профессором Стирлингом. Разговор, из которого я вынес ту мысль, что мой собеседник был никем иным как напыщенной сволочью.

– Не знаю, но думаю какое-нибудь дерьмо, Макс, – ответил бравый капитан, – эти высоколобые, все как один педерасты, поверь мне. Они корчат из себя умников только потому, что настоящему человеку трудно понять ту блевотину, которую они несут. Они мнят себя душой нации, оплотом высокой культуры и выдают вчерашнюю протухшую жвачку как откровение. Говорят тебе о пятне на рубашке и о том, что тот язык, на котором ты говоришь, мерзок, а сами чистят дымоходы друг-другу. Вроде твоих соседей по дому. Тото, так, кажется, его зовут?

Я кивнул, Тото с приятелем жили на первом этаже дома, где я снимал квартиру. И считали себя музыкантами, побираясь по студиям звукозаписи. Вот только педерастов изображавших из себя музыкантов было много. Очень много. И каждый мнил себя гением. Отброшенные на обочину плотным потоком смазливых мальчиков в брючках скинни, мои соседи нашли единственный способ существования – потихоньку банчили травой. Почти безвылазно сидя в своей берлоге. Срываясь на визг в разговорах с несостоятельными клиентами, мне это было прекрасно слышно сквозь тонкие перекрытия. Эдакие мякотки с повадками базарных торговок.

– Мир протух, Макс. – заключил мистер Долсон. – Индийцы учатся в колледжах, педерасты живут по-соседству, а настоящий английский джентльмен вынужден поедать весь этот тухляк и не морщиться. Даже вы, гунны и дикари, даже вы это понимаете.

Он выдернул волос из носа и, задумчиво посмотрев на него, прилепил к столешнице, как знамя истинных английских джентльменов сражавшихся с прогрессом и всеобщим повальным безумием.

Я оставил его во втором часу ночи, скучного и печального. Обдумывающего очередной способ обогащения, который назывался «вечеринка в джакузи». Бывший толи тридцать вторым, толи двести третьим.

– Сейчас все сходят с ума по этому джакузи, Макс, – уверено заявил Долсон на прощанье.

И мне представились лицо Халеда, давно спящего на боевом посту – за стойкой. Утром его ожидали неприятные известия. На грузчиках хозяин старался экономить. Нетрудно было догадаться, кто будет возиться с тяжеленной сантехникой. Впрочем, если у тебя просроченная туристическая виза, выбирать не приходится. Я это знал.

***

Район, в котором я обитал, был из так называемых «с дурной репутацией». Но мне было плевать. Плевать на исписанные стены и воняющие мочой проулки. На подонков всех мастей пытавшихся выжить в этой грязи и беспросветности. Главное для меня было то, что за гнусную дыру из хозяйского тщеславия названную квартирой, я платил какой-то мизер и мог временно сводить бюджет в ноль.

И во всем этом мраке, было необходимо сохранять полнейшее спокойствие. Даже тогда, когда какой-то отчаянный наркоман приставил мне шило к горлу. Дохлый и воняющий чем-то тошнотворным. Случилось это две недели назад и денег у меня при себе не оказалось. Что его сильно опечалило. Я зачем-то вспомнил эту грусть в его глазах, проходя по длинному коридору первого этажа. В желтом свете слабых ламп перекатывалась нищета.

За дверью педераста Тото гремели смех и музыка. Сегодня у кексиков был фестиваль. Что же такое важное они отмечали среди недели? День рождения Элтона Джона или может свой парад, по слухам, разрешенный в Ираке? Об этом я не думал, потому что слишком устал от всего. Что-то с грохотом разбилось там у них, по осколкам прошлись, и кто-то счастливо заржал. Смех перекрыл орущую музыку, гулко отдаваясь в ночных звуках дома: тихом храпе и шуме телевизоров тех, кто не мог уснуть один.

– Вот такую мелодию… – жеманно произнес Тото, остаток фразы утонул в новом грохоте и визгливом смехе.

Было ясно, что консьержка уже вызвала полицию. Эта прокисшая вдова пребывала в полной уверенности, что обитает в приличном месте. И жила в этом глупом заблуждении изо дня в день, от одного стакана к другому. Из ее конуры постоянно воняло льняной кашей, а еще она любила выскакивать на каждого входящего. Блеклые глаза с красными прожилками, глаза опустившейся пьяницы ненавидели все, что могли увидеть.

Я поднимался по лестнице, когда прибыли бобби. Шаги полицейских ни с чем не спутать, тяжелая поступь уверенных в себе людей. Они топали внизу подо мной и громко переговаривались, словно сейчас был полдень и шум, обычный шум города, мешал им говорить. Бобби всегда говорят громко, как глухие.

– Откройте! – вслед за этим требованием, на лестнице, по которой я только что поднялся, послышались осторожные шаги. Будто кот шел по раскаленной крыше. Может быть, эта поступь и не была слышна внизу, там, где здоровые полисмены выламывали дверь квартирки Тото, но я ее слышал прекрасно. И вставил ключ в замок, чужие проблемы меня не волновали.

– Кретины! – завопил один из педерастов. – Куда вы меня тащите?

– Аа… Сволочь, он меня за руку укусил! Сержант! Сержант!

Дверь в мою конуру почти закрылась, когда я обернулся. Да, зачем-то обернулся. Просто так, из остатков того чувства, которое люди зовут любопытством. Кинул взгляд в коридор второго этажа. Из полутемной комнатки, на пороге которой я стоял, в желтушный свет ламп.

У выхода на лестницу переминался профессор Стирлинг и умоляюще смотрел на меня. Нет, он не просил ничего, просто молча стоял, испуганно вздрагивая каждый раз, когда снизу доносился шум.

Даже идиоту было ясно, что как только полиция закончит упаковывать наглых торговцев дурью, то устроит тотальный шмон по этажам на предмет потерявшихся гостей. А рыхлый профессор с дрожащим подбородком и растерянными глазами пуделя был как раз из этой категории. Пиджак его топорщился, наспех надетый, из-под полы виднелся край не заправленной рубашки. Галстук был зажат в подрагивающей руке. Почему я не удивился тогда? Ну, почему?

И сказал ли: добро пожаловать? Этого я не помню, но дверь открыл, приглашая его войти. Все произошло очень быстро. Так, как всегда происходят действия, о которых не думаешь. Вернее то, что делается безотчетно, и исходит из тех свойств души, какие вдолблены в тебя на уровне инстинктов. Имя моему поступку было милосердие.

– Хотите выпить, профессор? – спросил я, прислушиваясь к тяжелому топоту в коридоре. Кажется, они ломились к потаскухе из соседней каморки. Усатой и немолодой. Та была с клиентом и кричала бобби через дверь, чтобы они убирались. Стирлинг затряс головой, но я плеснул ему немного кукурузной мерзости, бутылка которой завалялась у меня. Пусть успокоится, если его разберет удар прямо здесь, возникнет еще больше проблем.

– С…с. спасибо, – заикаясь, поблагодарил он и залпом выпил. – Я был у друзей. Кажется мы немного….

Они немного перестарались. От той спеси, с которой он общался со мной на днях, не осталось и следа.

«Мы не можем принимать в колледж всех без разбору. Наше учебное заведение по праву носит звание одного из старейших и уважаемых в Англии. Наши выпускники занимают очень ответственные должности. Результаты ваших тестов не удовлетворяют уровню, позволяющему получить грант на обучение. Вы работаете?»

«Да. В пабе «Меч и Роза»».

«Вполне подходящее место для вас. Вы сможете сделать там хорошую карьеру», – он презрительно попрощался со мной.

Сейчас профессор сбивчиво оправдывался, но я его не слушал. Ту чепуху, которую он нес, я мог выдумать сам и не собирался загружать свой мозг чужим враньем.

– У нас был диспут об одной монографии по средневековой поэзии, – по мне так диспут трех педерастов не стоил того, чтобы о нем упоминать, но Стирлинг продолжил говорить. Он говорил и говорил. Нес всю эту чушь, пока я не прервал его.

– Через полчаса полиция закончит, и вы сможете выйти. Либо можете уйти сейчас, но по пожарной лестнице. Она за окном, – он выбрал первый вариант, и мы провели эти полчаса в тяжелом молчании. Прерванным лишь однажды, когда в мою дверь требовательно заколотили кулаками.

– Сержант О’Хара, полиция Манчестера.

Я приоткрыл дверь ровно на длину цепочки:

– Да?

– Вы не заметили сегодня ничего необычного, мистер? – за его плечом маячила воняющая льняной кашей консьержка. Заметил ли я что-нибудь необычное в этой клоаке? Нет, сержант, все как обычно: грязь, вонь, страх, безнадежность и нечистоты. Самое дно, сэр, от которого нельзя оттолкнуться, нельзя всплыть, на котором не существует понятий воздух и радость. А есть одна беспомощная тоска.

– Нет, ничего необычного, сержант.

– Незнакомые люди? Шум? Может, вы хотите о чем-нибудь заявить? Ма’ам Брайен сообщила, что вы только что вернулись.

– Здесь одни незнакомые люди и сплошной шум, сержант. Что-нибудь необычное я не припоминаю, – О’Хара понимающе посмотрел на меня и криво улыбнулся. Мы были похожи. Только он нырял в эту жижу время от времени, я же обитал здесь постоянно. А весь этот цирк был рассчитан на сопящую консьержку, чья голова покачивалась с похмелья.

– Хорошо, если вы что-нибудь вспомните, то сообщите об этом в участок, мистер. Мы расположены выше по улице на перекрестке.

Я кивнул ему и закрыл дверь. Сержант был так же милосерден, как и я. Никаких вопросов о документах и прочем. Ни требований впустить его в мою убогую конуру. Никаких больше вопросов. Он все прекрасно знал. Это было написано у меня на лице. Просроченная на десять месяцев виза, жалкие гроши, темное прошлое и неопределенное будущее. И это его никак не касалось.

Через полчаса, когда все смолкло, Стирлинг выбрался из старого кресла, в котором тихо сидел все это время, и откланялся. На пороге он обернулся:

– Я что-нибудь попробую сделать для вас, мальчик мой, – я поморщился.

– Нет, правда. Кажется, вы говорили, что работаете в «Розе и Щите»?

– «Меч и Роза», профессор.

– Я позвоню.

– Звоните, профессор, – я закрыл за ним дверь и упал на продавленный диван в пятнах от сигарет, оставленных предыдущими обитателями моей каморки. Было четыре утра, и хотелось спать. Завтра Долсон был намерен заработать много денег посредством нового магического способа и пластиковой ванны, взятой в долг у знакомого подрядчика. Тот строил отель в пригороде. Завтра. Или это было уже сегодня?

– Единственное, что мы хорошо делаем, это дети, Макс. Да и то, пока какой-нибудь умник не догадался производить их в Китае. Так дешевле, – расстроено произнес мистер Долсон, глядя на проломленную джакузи. Тощий Халед уронил ее прямо на входе в паб, разбив дно о ступени.

– А как же традиции, мой капитан? Рождественский пудинг, парламент? – Лорен, сидевшая с неизменной яичницей, улыбалась.

– Все это давно делают ускоглазые, девочка, – буркнул мистер Долсон. – На всем этом дерьме уже давно написано «Мэйд ин Чайна». Даже если у тебя на трусиках нарисовано, что они сшиты в Италии, и это тоже вранье. Все наше государство – одно сплошное вранье! И корпорации. И еще неизвестно чего больше в нашей жизни: вранья или корпораций. Мне кажется – что этого мусора поровну. Равновесие! Наши матери начинают врать нам тогда, когда отнимают от груди, потом мы уже сами учимся этому. И смотрим на этот гнилой мир, пытаясь врать самим себе. Он прекрасен!

Он наклонился и приладил отколовшийся кусок. Лучше от этого не стало. Я предложил приклеить его, на что мистер Долсон гневно махнул рукой.

– Какой клей? Вся западная цивилизация, построена знаешь на чем? – произнес он.

– На чем, мистер Долсон?

– На скотче, Макс. Только на нем! Это у вас, в вашей дикой стране, все делается на болтах, завернуть которые можно с помощью десятка рабочих. Вы страдаете от этого, потому что не видите изящных решений. Создаете самолеты, над которыми надо работать отбойным молотком. Машины из бетона. И все потому, что вы люди из прошлого. Дикари. Варвары, которым чужда свободная мысль и понятие западной демократии. А вообще, чем стоять таким ослом и слушать меня, пойди, и возьми этот чертов телефон. У меня уже голова отваливается.

Телефон за стойкой требовательно звонил. Словно скучал там, в одиночестве, скрытый между бутылок маленького марокканца. Я поднял трубку, ощущая взгляд Лорен. Она всегда рассматривала меня своими странными глазами. Иногда в самый неожиданный момент, когда я был занят чем-нибудь, я поднимал глаза и ловил пристальный взгляд. Улыбалась мне полными губами, перекатывая пальцами красный детский помпон на связке ключей. Он приносил ей счастье. Наивный фетиш маленькой и храброй Лорен Битти, не ожидающей ничего хорошего от настоящего, но уверенной в своем будущем. Странная вера для девчонки ежедневно полирующей шест грудью.

– Добрый день, мальчик мой!

– Здравствуйте, мистер Стирлинг. – мне хотелось послать его, за этого раздражающего «мальчика». Но я сдержался.

– Я, собственно, по поводу нашей беседы. Было бы вам интересно поменять место вашей работы? Есть очень интересное предложение, я могу все устроить.

– Какая работа? – уточнил я. – Мне бы хотелось учиться в Антонии, сэр.

– Надеюсь, вы меня поймете, это выше моих сил. Решение совета я отменить не могу.

Конечно, ему бы не хотелось, чтобы я там учился. И не терпелось избавиться от меня, собственно этим обстоятельством и был вызван этот звонок.

«Не заметили ничего необычного, сэр?» – я припомнил глаза сержанта О’Хара. – «Наш участок выше по улице, сэр»

Выше по улице. Прошло всего десять часов, а профессор уже все утряс. Мало ли? Вдруг я вспомнил что-нибудь в полиции? Запасов травки, изъятых при обыске у Тото, хватило бы на несколько лет питания в два с половиной фунта в день за государственный счет. И выпутаться из этой истории не было никаких шансов. Ни у него, ни у меня. Все это я понимал.

– Вы слушаете? – обеспокоено спросил Стирлинг, мне представилось, как он потеет там, на другом конце линии.

– Да.

– Я могу устроить ваше будущее, мальчик мой. Есть прекрасная должность, я помогу с вашими бумагами, вы ведь уже обучались в колледже у себя на родине?

– Четыре курса института, профессор, но я не смог пройти аттестацию. Кроме того, у меня все еще нет гражданства.

– С этим вопросов не возникнет, я вам обещаю. Что касается вашего официального статуса, тут трудностей не будет. У меня, знаете ли, обширные связи. Что вы думаете о работе в таможенной службе?

– Не имею ни малейшего понятия об этом.

– Прекрасно, прекрасно, – он оживился, словно я уже дал согласие, и его проблемы были полностью решены. – Двести пятьдесят фунтов в неделю, мальчик мой, двести пятьдесят фунтов! Деньги на дорогу я вам дам. Соглашайтесь!

Я рассматривал барную стойку в папиллярных узорах царапин и думал. Двести пятьдесят фунтов против пятидесяти. Лорен против паспорта. Я всегда боялся выбирать и единственным мужским поступком, который я совершил, была месть за Алю. Хотя, можно ли было это назвать мужским поступком? Эта смерть все поменяла в моей жизни. Все. Бесповоротно.

Я мучительно размышлял, пока Стирлинг описывал светлые перспективы. Он, вероятно, ерзал на зеленой коже своего кресла, полируя задом, медные шляпки гвоздиков каретной стяжки. Он бы вылез из телефонной трубки и вцепился в меня, если бы мог.

– Я подумаю, мистер Стирлинг, – Лорен, не мигая, рассматривала меня. Надо было что-то менять или сдохнуть.

– Ты уезжаешь? – я пожал плечами. Если бы я знал. Если бы. Она моргнула.

***

Я позвонил ему на следующий день. Мне был нужен паспорт и хоть какие-нибудь перспективы. И уже через неделю Бартон суетился вокруг меня и Лорен. Обычная суматоха аэропорта – муравейник маленьких людей улетающих и прибывающих откуда-то. А в огромные стеклянные витрины слепило безумное солнце. Оно уже непросто заглядывало, а било наповал обливая своим блеском каждого. На улице плыла просто сумасшедшая жара.

– Я подала документы, Макс. Буду изучать физику. – нервные пальцы крутили красный помпон. Сегодня на ней были оранжевые пипту на громадной шпильке. А юбка заставила одного из всех этих добропорядочных буржуа возвращавшихся с Ибицы в окружении семейства, врезаться в груду чемоданов сваленных по центру зала компанией студентов. Это вызвало хохот и суету, но мы не обратили на нее никакого внимания. В этом стеклянном муравейнике даже смерть осталась бы незамеченной. Смерть одного из маленьких безнадежных муравьев.

– Ты можешь остаться? – она погладила меня по щеке. Ласковое прикосновение холодной ладони. Совершенно необычное по такой жаре. Я отвел глаза.

– Меня уже ждут там, Лорен. Стирлинг оформил все документы. Я не могу отказаться. – она моргнула. Двести пятьдесят фунтов против пятидесяти. Мы стояли у стойки регистрации, за ней сидел молоденький клерк и откровенно пялился на ее грудь.

– Жаль, Макс, очень жаль. Мы могли бы попытаться… – она прервалась и снова моргнула. – Четвертого у меня начинаются экзамены. Я обязательно поступлю.

– Физика, Лорен? – мне надо было о чем-нибудь говорить. Я чувствовал, как что-то рвется прямо сейчас. Что-то важное.

– Ядерная физика, представь? Расщепление атома. Нейтроны, по-моему. Что-то там с формулами. Это очень интересно.

Очень интересно. Все это было очень интересно. Так же как и стремление вырваться, убежать от той безнадежности, в которой мы жили. Я смотрел, как она затерялась в толпе провожающих. Служащий аэропорта в темном костюме, оглянулся на нее и врезался в стойку информационного табло. Она не обернулась.

Прощай, Лорен. Прощай, моя атомная Лола. Незаполненные страницы фотоальбома. Пусть тебе повезет. Расщепляй атом так же, как ты расщепляла кошельки. И что-то с формулами. Пусть все будет. Вот Долсону теперь будет одиноко. Ему некому будет составить компанию. И не с кем поговорить. Когда все рушится, возможность с кем-нибудь поговорить – единственное лекарство от ран. Впрочем, сам он это не показывал. Был занят разработкой еще одного способа стрясти деньжат, заключавшегося в половых сношениях на расстоянии. Подробности этого плана начисто вылетели у меня из головы. Он сунул мне десятку на прощание, но я не взял: в кармане моей рубашки покоились пятьсот фунтов профессора.

Новенький лайнер со свистом оторвался от земли, вжав меня в кресло. Яркий, чистый свет лился из плафонов. А Манчестер в последний раз проплыл под подрагивающим серебристым крылом и остался позади, замененный бескрайней геометрией полей и дорог.

– Принести вам что-нибудь, сэр? – молоденькая стюардесса в бесконечно опрятной выглаженной униформе улыбалась. От нее пахло чем-то свежим, на личике не было той безвыходной печали тех, кого я знал. Она была из другого мира, светлого и блестящего. Отстоящего от поверхности, на которой корчились остальные на многие километры. Мира, в котором не существует беспросветная беспомощность, а есть только свет и воздух, которым можно дышать.

Он был оборотной стороной того непроходимого мрака, из которого я выплыл стараниями профессора Стирлинга, этого наркомана и педераста. Мир-фантик, где у меня была работа и малиновый паспорт со львом и единорогом. И будущее. И двести пятьдесят фунтов в неделю. И много еще чего радостного, о котором я не знал.

– Виски, дарлинг, – я потянулся в кресле и сжал в кулаке красный детский помпон. Стюардесса ушла по проходу, виляя небольшим изящным задиком, обтянутым темной юбкой. Впереди, за ярким заходящим солнцем меня ожидали джунгли, океан и неизвестность.

Все десять часов полета я думал о том, что меня ожидает. На самом деле было легко строить планы на будущее, имея пятьсот фунтов в кармане рубашки и симпатичную соседку, которую несколько портил годовалый сын. Ее звали Конкордия, и она была замужем за одним из то ли мормонов, то ли из адвентистов. В общем, одним из тех недалеких пыльных кретинов, что читали библию справа налево. Впереди у Кони было явно больше чем в голове. Весь полет она трещала без умолку.

– А она мне говорит, это не твой размер, Кони! Представляете?

Я смотрел на ее округлости и представлял.

Мерный гул двигателей перекрывал ее смех, и все эти забавные истории слышались сквозь вату.

– Страшно интересно, – произнес я. Под нами плескалась Атлантика. А впереди еще не видимая за серой дымкой лежала Америка.

Лайнер потряхивало. Страшно было приложиться поперек полосы, имея пятьсот фунтов и красивую соседку, вот что я думал тогда. И всегда боялся посадок. Впрочем, как и взлетов. Для меня это было невыносимо. Еще смущал тот факт, что посадок всегда меньше чем взлетов, и это была огромная проблема, как ни крути.

Малолетний мерзавец, сидевший у нее на коленях, двинул меня по предплечью ложкой перемазанной какой-то пакостью. На откидном столике перед ним стояла тарелка с недельным запасом.

– Ай-ай, Джоши, нельзя так делать, – попрекнула его мать. Откидывая челку, упавшую на лоб, она в который раз улыбнулась мне. Мне она нравилась. Серые глаза и милое личико в веснушках.

– Какой прелестный малыш, – сказал я и подумал:

«Еще раз тронешь меня, и я сверну тебе шею, маленькая обезьяна».

– Он очень похож на Ричарда, – этой информацией я был полностью удовлетворен, крошечному мормончику или адвентисту уже не повезло.

«Где-то там, в темных провалах ада затаилась маленькая табличка: «Только для детей и хромых собачек», и эта дверь ожидает тебя, маленький поганец».

Не подозревая о своей участи, тот пустил пузырь из носа. Храбрая малолетняя обезьянка. Ты знаешь, что такое преисподняя, малыш? Едва ли. И дай бог тебе не узнать.

Преисподняя это больница. Капельницы и белые халаты. Абсолютное каменное равнодушие ко всему.

После смерти Али я возненавидел медицину. Спокойной до омерзения ненавистью. Это они, доктора изобрели цинизм, как способ не сойти с ума. Самый первый поросший жесткой щетиной кроманьонец, вылечивший собрата от глистов, заложил первый камень в фундамент этого чувства. Меня всегда корежило от запахов больниц: фекалий, прогорклой пищи, дезинфекции, боли и страданий. Как в нем можно находиться постоянно? Как?

– Вы Михайловой кто? – поинтересовался тогда тощий врач в роговых очках. За стеклами плавали бессмысленные глаза.

– Друг. Я ее друг.

– Она не выживет. Отказала печень, в ближайшее время … – я уже не слушал его бормотание, я парил в смраде медицины.

Бросил на: «она не выживет». Она не выживет!

Вот так, безвыходно. То, что я никак не мог принять в свои двадцать лет. Мне хотелось убежать, забиться куда-нибудь, свернуться калачиком. Как броненосцы. Они могу жить внутри себя. Это было бы хорошо, всегда обитать внутри себя, не правда ли? Весьма уютный способ существования.

– Что мне делать, доктор? – он пожал плечами. Что мне было делать?

Ответа на этот вопрос я не знаю до сих пор.

За полчаса до посадки Кони прорвало окончательно, если раньше это были маленькие ручейки, простительные по причине двух округлостей четвертого размера. То когда под крылом показалась еле видимая в дымке полоса прибоя, меня затопило. Я слушал крайне невнимательно, улавливая лишь десятую часть совершенно ненужной мне информации. О том, что Ричард отважный ботаник. О том, что семья не одобряет его работу. Он разводит микробов и скармливает их обезьянам, это же грех, как вы считаете?

Я считал минуты до посадки.

Когда самолет завалился набок, и над креслами зажглись предупреждающие надписи, я почувствовал, что в кармане моей рубашки намокли пятьсот фунтов профессора Стирлинга. Девять пятидесятифунтовых, две двадцатки и десятка. Всегда испытывал ужас перед посадками.

– У вас все в порядке? – сегодня мне все улыбались, стюардесса проверила замок багажной полки. Как будто это имело какое-то значение в паре километров над землей. Проверь мои замки, дарлинг, ведь я тоже могу вывалиться… из себя. У тебя стройные ноги и аккуратный зад и жаль, что мы не где-нибудь в баре, а здесь, в дрожащем и качающемся куске алюминия. Она смотрела на меня, хлопая густыми ресницами.

– Все хорошо, – пробормотал я и пожалел, что выпил весь виски. До пассажирского лайнера пилот явно водил истребитель. Желудок пару раз прыгнул ко мне в горло в надежде обосноваться там навсегда. Единственным светлым моментом было то, что Кони, наконец, замолчала и, закрыв глаза, принялась шевелить полными губами. Отвернувшись, я пытался смотреть в иллюминатор.

Самолет трясло, под нами вынырнув из плотной дымки, понеслись поля, дома, дороги с машинами. Зелень, зелень – густая, жирная без конца и края. Мне показалось, что я рассмотрел грифов, сидящих на ограде летного поля, в ожидании обеда из Европы, рейсом на семнадцать сорок. Они разочаровано смотрели нам вслед, в их янтарных глазах умирала хилая надежда. Касание вышло жестким, под брюхом хлопнуло. Кто-то взвизгнул. Подлокотники скользили под моими пальцами, а Конкордия обратила глаза в потолок и зашептала громче. Да, милая, сейчас именно тот момент. Момент, когда позвоночник с тихим шорохом стекает в штаны. И никакой надежды, быть может.

Старик, сидевший через два ряда от нас, завопил, и быстро пожух в благословенном реве переложенного пилотом реверса. Я молился на этот грохот.

«Аллилуйя!» – думал я, он был той ангельской музыкой, которую я готов был слушать бесконечно. Благословенны твои лопатки турбина, а вонь керосина дважды благословенна, как духи от Ив Сен-Лорана. Что-то в этом есть. Что-то невероятное есть в этом страхе, который заставляет нас молиться на самые немыслимые вещи.

Под нами билась серая в оспинах полоса, вдоль нее несся бетонный забор с колючкой поверху. Как и все заборы в мире он был украшен коротким и емким словом.

Добро пожаловать!

И единственным отличием от других заборов было то, что оно было заботливо переведено на испанский. Так сейчас заботятся обо всех, мне кажется: в йогурт добавляют больше бактерий, в пачку с лапшой обязательно суют пластиковую вилочку. Двадцать процентов бесплатно при заказе от ста фунтов. Каждому дозвонившемуся милый сувенир на память. Какую-нибудь чесалку для спины. О тебе помнят, и это главное во всеобщем маразме.

Лайнер медленно катился по бетону. Проснувшийся пилот неразборчиво забормотал по громкой связи. Было странно осознавать, что он не катапультировался, а пробыл весь полет за штурвалом. Я удивился, когда он закончил речь, так и не крикнув «Банзай» и не затянув гимн Аматерасу. Камикадзе всегда казались мне странными.

Когда двигатели, наконец, смолкли, салон самолета ожил. Отъявленные смельчаки возились с кладью и о чем-то лопотали. Вероятно, делясь впечатлениями о том, как их чуть не стошнило, а дядя Сэм’л все-таки умудрился наделать в штаны. Он такой затейник этот дядя Сэм’л и не смог дотерпеть до таможни.

Кони истерически хихикала и говорила, говорила, говорила. Она совершенно не боится летать, а вот на мое лицо стоило бы глянуть. Жаль, что ее косметичка в багаже. Там есть зеркальце.

Через восемь месяцев она возвращается в Англию. И опять полетит самолетом, это очень интересно. Конечно, было бы интересно, если бы при посадке у того самолета тоже лопнула шина. Эдакий веселый аттракцион, сначала летишь десять тысяч километров, а потом садишься, и от тебя идет запашок.

Я глянул на нее и подумал о ее Ричарде и последнем проекте Долсона. О том, где было нечто о половых сношениях на расстоянии. Если все получится, бравый капитан сделает себе состояние, купит пивоварню, и будет мочиться в пиво тем бедолагам, кому не так повезло. Мир для него перевернется, станет гуманнее в разы, а Халед, наконец, выплатит за разбитое джакузи. Вот только количество рейсов сократится. Жены перестанут летать к мужьям из чувства ложного сострадания. Пилоты лишатся работы. В тот момент их беды мне казались не существенными.

– … на машине. Мы можем вас подвести, – ее маленький Джоши сосредоточенно обсасывал пластикового медведя.

– Нет, спасибо, меня будут встречать.

Факс с инструкциями лежал в моем кармане. Терминал два, старший инспектор таможенной службы Эдвард Мобалеку.

«Старший инспектор таможенной службы», – повторил я мысленно и открыл багажную полку. В ней лежала моя единственная сумка с парой трусов, носками и документами.

Стирлинг так ничего и не рассказал о том, чем я буду заниматься. Он говорил что-то неопределенное и крутил пальцами. Отвратительная, раздражающая привычка. Такая бывает только у неврастеников.

– Неплохая служба, мальчик мой! Все дело в оформлении бумаг. Почитаешь пару инструкций и никаких проблем. Я видел результаты твоих тестов, у тебя хорошая подготовка. И ты довольно сообразителен, – в его голосе плавало нескрываемое сомнение. Я так и не заявил в полицию, и этот хитрый педераст вернулся к манере разговаривать свысока. Мне захотелось уйти и сдать его сержанту О’Хара, но я сдержался. Несмотря на весь свой снобизм, он мне сильно помог. Да и вряд ли его арест сделал бы мир чище.

– Здесь две анкеты и заявление, – профессор почесал кончик носа. – Вот пятьсот фунтов. Заполненные анкеты оставите у моего секретаря. Ваш рейс через четыре дня, мальчик мой.

Он помолчал и прибавил дежурную фразу:

– Храни вас Бог.

Надеюсь, что он, наконец, обратит на вас внимание, мистер Стирлинг. Мой собеседник проводил меня тяжелым взглядом. Наше презрение было взаимным, только профессор меня боялся, а я испытывал брезгливость. В дверях я вновь подумал, поступаю ли правильно, скрыв его от закона?

После душного летного поля прохлада аэропорта казалась раем. Под плакатом «Не курить» стоял темнокожий толстяк в грязной футболке без рукавов с выцветшей надписью «Женщины против рака груди» и курил сигару. С удовольствием затягивался и пускал серые клубы в вымороженный кондиционерами воздух. На его ногах были сланцы, а громадные клешни удерживали тошнотворную картонку в жирных пятнах с лаконичными буквами «Ши». Мы толпились у пограничного контроля, я был нагружен скарбом сына Конкордии и с интересом разглядывал курившего.

– Простите, сэр, вы находитесь в зоне таможенного оформления. Посторонним здесь находиться запрещено! Курить здесь запрещено! – Плюгавый таможенник насел на объект моего любопытства со всеми этими «запрещено». Тот обратил на него внимание, с интересом разглядывая все двадцать три волоска приклеенные к лысине собеседника. Взор желтых в красную прожилку глаз выражал материнскую заботу.

– И что? – дружелюбно спросил он, попутно протягивая свое таинственное «Ши», чтобы каждый прилетевший мог его разглядеть. Он аккуратно держал свою омерзительную икону, словно это было самое ценное приобретение в его жизни. Хотя. Казалось, так оно и было.

– Ваш паспорт, мистер? – пограничники не обращали внимания на конфликт. Мой паспорт. Это звучало уже неплохо. Еще лучше звучали слова факса в кармане – «инспектор-стажер» против моей фамилии. В такие моменты я обожал бюрократию.

– Сэр! У вас могут быть неприятности! Я вызову охрану! – жертва расчески заводился сам от себя, как те маленькие инерционные игрушки, которые надо покатать по ковру перед стартом. – Мы имеем право вас задержать!

– Проходите, – я кивнул контролеру и вышел из-за стойки. Кони заняла мое место.

– Ваш паспорт, мэм.

– Послушай, коржик! Если ты не успокоишься, я тебе поправлю кукушку! – предсказал толстяк и, явив миру значительные заросли подмышками, ткнул в меня свой плакатик. Я пожал плечами, что такое «Ши» не знал даже сам Господь.

– Немедленно покиньте зону прилетов! Я вызываю охрану! – взвизгнул плешивый. – Вы понимаете, мистер?

– Или ты сейчас отойдешь, или я тебе сделаю плохо! – спокойно ответил тот. – Ты меня не разочаровывай! Тебе могут аннулировать медицинскую страховку, просекаешь?

Сутулый гриб засуетился и повис на телефоне, что-то доказывая невидимому собеседнику. Надо признать что, проектируя его, папаша несколько отвлекся и не довел сеанс до конца. На чердаке его сынули осталось много незаполненных пятен. Он был из тех блеклых людей при исполнении, которые всю жизнь надувают щеки, от сознания собственной значимости. Изобретают инструкции, барьеры, пропускные режимы, а потом тихо выходят на пенсию, где пьют в одиночестве, до того самого момента, пока их не хватит удар.

Я прошел мимо спорящей парочки и вышел в зал. Кони нисколько не врала по поводу генов отпрыска. За загородкой металась увеличенная и более волосатая копия малолетнего мерзавца. Я даже немного завидовал этому восторженному шимпанзе, ведь его ожидала встреча с обладательницей внушительных форм. Он нетерпеливо вставал на цыпочки, выглядывая из-за голов, видимо предвкушая ту программу постельной акробатики, которую они откатают со своей курочкой ночью. Брови повелителя обезьян, сросшиеся посередине, приподнимались, словно это помогало видеть дальше.

Кроме него под табло ютилась пара десятков представителей турфирм, встречавших всех этих безумцев, сменивших уютные дома на западе Англии на сомнительное удовольствие от отдыха в раю москитов. Ричард метался в ожидании жены, агенты размахивали фирменными шапочками, но не было одного. Не было никого, кто был в моем представлении Эдвардом Мобалеку, старшим инспектором отдела расследований. Никто не парился в костюме с оттопыренной полкой, никто не щурил стальные глаза, внимательно рассматривая меня.

– Ричард! – вылетевшая из-за спины Конкордия, чуть не сбила меня с ног.

– Джоши! – мурлыкал ее ботаник, обнимая свой самый удачный гибрид. Сцена выходила душещипательной, я отдал счастливому отцу детские чемоданы.

– Это Макс! Он русский, представляешь, Рик?! – в глазах Кони эта информация была очень важной. – Он летел со мной с самой Англии.

Она хлопала длинными ресницами, живая и веселая. Мне было жаль расставаться с ней. В душе шевельнулось что-то похожее на зависть. Сейчас мне не хватало именно этого – жизни. И глупой веры в свое завтра.

– Да-да, – ее брюнет вяло тискал мою руку. Он смотрел мне в глаза, как будто пытался что-то сказать. Сказать очень важное. Может он был ревнив, этот красавчик? Немудрено если у тебя мозоль на фундаменте от лабораторного стула, а вся твоя женская компания – самки макак-резусов и усатая уборщица. Хотя… Я не понял странного выражения его глаз. Мне показалось, в них мелькнул ужас.

Кони тараторила без умолку, я боялся вновь утонуть в ее рассказах и откланялся. Как можно вежливее кивнув всем оптом на прощание. Их сынок пытался дотянуться до меня рукой вымазанной собственными соплями, но я предусмотрительно отступил. Разочарованный он недовольно закряхтел и навалил в подгузник.

– Джошуа! – возмутилась его мать, как будто это ее порицание что-то решало. Маленький негодяй гневно заорал, под аккомпанемент его требовательных криков я поспешил затеряться в толпе.

За громадными окнами аэропорта умирала пара чахлых пальм. Жара, отсеченная стеклом, брала реванш, оплавляя пыльный асфальт. Казалось, что она пролегла повсюду, на тысячи километров, заботливо сопровождая меня от Манчестера. Я огляделся. Роение в зале прилетов вызывало головную боль и растерянность. Все было правильно: «Терминал два, старший инспектор таможенной службы Эдвард Мобалеку». И «Ай Ди» – что означало отдел расследований.

Пара инструкций по выражению этого шута Стирлинга. И где? Жизнь никогда не радовала меня доставками вовремя, она все время опаздывала или я опаздывал, стремясь заскочить на подножку ушедшего поезда. Сколько их было! И ни на один у меня не было билета.

Поезда уходили, а я оставался, постоянно борясь с обстоятельствами, требующими больше усилий, чем можно было себе позволить. Вот и сейчас, я стоял в толпе у стойки регистрации и мучительно размышлял, хватит ли мне денег вернуться и начистить Стирлингу его самодовольную ряшку? Так, чтобы вдребезги, бескомпромиссно. А на сладкое сдать его полиции.

– Ни одного китайца! Ни одного! – взревел за спиной знакомый голос. Я обернулся и увидел, как темнокожего толстяка выводят из зоны прилетов. Сигару он любезно потушил. Странно было то, что обступившая его охрана обращалась с ним вежливо. Никто не толкал его взашей и не пинал ногами, как это принято у бобби. Он шагал смешной и величественный одновременно, громко жалуясь на судьбу.

– У коржиков из Метрополии совсем слабление мозга. Им уже кажется, что старший инспектор это чихня, по сравнению с их дранными носками. И он обязан ни свет, ни заря подрываться к самолету, встречать какого-то китайца, которого они позабыли прислать. Они думают, что это такая генитальная шутка, да? Я тоже умею пошутить, – он сжимал свой кулачище и потрясал перед плешивым таможенником. Тот прятался за спины смеющихся полисменов и из этого убежища тоненько поддакивал.

– Совершенно верно, господин старший инспектор, совершенно верно. Таких ошибок пруд пруди. – в руках мастер причесок нес ту самую отвратную картонку, где было нацарапано таинственное слово.

– М’даки они, вот что! – громогласно заявил его оппонент. Люди испуганно оборачивались, казалось, вот так возникают все эти перевороты, хунты и восстания. Из-за несущественной мелочи вроде плохого настроения, месячных или узких ботинок. Достаточно только наступить на ногу какому-нибудь Пиночету или Салазару, и получить в итоге пару концентрационных лагерей на квартал. И дело вовсе не в потертом ботинке, дело в глупейшем стечении обстоятельств.

Наступил на ногу? Гуд бай, прогнившая демократия, здравствуй какая-нибудь «Освобожденная территория» во главе с человеком, глядящим на мир из-под фуражки с высокой тульей. Каменное лицо. Мир, Труд, Равенство, Братство, Средние танки. Добро пожаловать, господин диктатор!

И детали уже не так важны.

Это будет тот коктейль, от которого болят головы у соседей и правозащитников всех расцветок. Я бы и сам поучаствовал в такой заварухе, если бы она случилась. Не знаю, по какой причине. Может потому, что я уже давно устал от всего? И в этом осталась та самая малая толика моего интереса к жизни и людям? Ведь интересно же было, что напишут потом? А ведь обязательно напишут:

«Бесчеловечный режим пал, да здравствует революция! Свобода или смерть! Мы победим!»

Читать эту чушь будет невозможно. Вранье, умноженное на вранье, цепляющееся за вранье, основанное на нем же. Круговорот навоза, из которого уже нет выхода. Самое смешное, что за весь этот кал тебе еще придется заплатить. Узнай последние новости, пробормочет туалетная бумага.

Всего пара пенсов, заверит она.

Оформи подписку – потребует она.

Три дня бесплатно – предложит она.

Мне уже было жаль этих денег. Потому как, все что сообщат солидные многополосные брехаловки и интернет, я был в состоянии придумать совершенно бесплатно. Экономия, ага?

Толстяк надулся и принялся тыкать пальцем в тщедушного собеседника, все двадцать три волоска которого, намокли и прилипли к лысине в художественном беспорядке. Гогочущие легавые давно ушли, бросив того на произвол судьбы. Глядя в макушку понурого лизателя таможенных бандеролей, собеседник наставлял его на путь истинный.

– Метрополия нас насаживает, чувак, и разобраться в этом можно только после полпинты белого. Они путаются лягушатниками! С этими, как его? Французами! Факт! А те придумали всю венку, сечешь? Всю, от А до Я. От гонореи до зифилиса. Все эти Дюраны и Ажаны наверно прыскали в кулачки, представляя твои бубенцы в серванте! Еще они придумали лесбиянок и гипермаркеты, и неизвестно что страшнее. Моя Рита купила мне эти шорты в Карефуре в девяностом, и что ты думаешь, произошло месяц назад?

– Что? – поинтересовался вспотевший таможенник.

Толстяк развернулся и продемонстрировал прореху на мясистом тылу.

– В ней можно увидеть звезды, – торжественно произнес он голосом Коперника, которого мама позвала пить молоко именно в тот момент, когда он настроил свой телескоп на окно соседской спальни. И действительно, в дыре стыдливо проглядывал краешек Вселенной в виде застиранных трусов.

– Нет, приятель! – продолжил старший инспектор, – они все как один мошенники, эти французы, а наши мерзавчики из Метрополии от них не отстают. Подумать только! Они додумались прислать сюда китайца! Китайца, просекаешь?

Плешивый выскочка кивал головой как болванчик, он не понимал связи между Китаем и Метрополией. Вдоволь насладившись зрелищем я, наконец, сообразил, что еще пара минут и кипятящийся толстяк свернет лавочку и будет в таком черном расположении духа, что подойти к нему будет не безопасней, чем к страдающему запором бенгальскому тигру.

– Добрый день, вы наверное ждете меня. – сказал я, протолкавшись сквозь толпу. Надутый старший инспектор кратко выразил сомнение в этом факте словами, от которых свернулись бы сливки. Тщедушный таможенник, вспомнивший о важном деле, сунул мне грязную картонку и убежал, давая себе слово больше никогда не отвлекаться от медитаций на ручную кладь пассажиров. Слово это он тут же нарушил, пристав к каким-то серферам, устроившим доски в чехлах на желтой линии.

– За линию, молодые люди, за линию!

– Играешь в крикет, Ши? – поинтересовался несколько остывший толстяк.

– Меня зовут Макс, господин старший инспектор.

– Макс Ши? Ты что, кореец?

– Акиньшин, я русский. – он махнул рукой, показывая, что для него разницы никакой.

– Эдвард Мишель Анитугу Мобалеку, – по-королевски представился мой китообразный начальник, милостиво опустив цифру, следующую за титулом. – Леку – означает достойный человек. Тебя направили в Ай Ди? Будешь работать в моем отделе. Стажером, для начала, там посмотрим.

Будешь работать в моем отделе, сказал он. Это я знал. И знал, кем буду работать. Единственное, о чем я не имел ни малейшего понятия, что тот отдел состоял из двух человек. Об этом толстяк поведал мне, когда мы выворачивали со стоянки.

– Мы неплохо проводим время с Рубинштейном, Макс. Хоть он и сраный старикашка с ишиасом и очки у него толще моей дрыжки, но мозги у него еще будь-будь! У него Драбант, сечешь? – он похлопал пальцами по рулю, показывая, что говорит про машину.

Тачка самого старшего инспектора вызывала содрогание. Это был четырехколесный реликт, созданный затерявшейся во тьме веков индейской цивилизацией. Вполне возможно, что на нем передвигались во время второй мировой случайно наткнувшиеся на него в сельве японские диверсанты. Ацтекомобиль жестоко обходился с моим задом, из дырок в откидной крыше (а это был кабриолет!) в наши лица плевало пылью. Я предполагал, что пока хитрые япы не установили на нем электрический стартер, он заводился от человеческих жертвоприношений и молитв.

К тому же коврики в салоне отсутствовали как класс и, из особенно больших проржавевших отверстий в полу открывался восхитительный вид на несущийся в двенадцати сантиметрах асфальт. Сигнал аппарата напоминал всхлип коровы, которую неожиданно прижало родить. Стоило признать, что Толстый был большой гурман, такую колымагу сейчас уже не найдешь ни за какие деньги.

Продолжая рассказывать про Рубинштейна, он отвлекся от дороги, показывая, как тот протирает очки. И задел Мерседес, поворачивавший направо, солнцезащитные козырьки упали нам на колени, а задний бампер с грохотом отвалился. С металлическим скрежетом монстр старшего инспектора остановился.

– Аллилуйя, брат! Господь захотел, что бы мы встретились сегодня! – проорал он набиравшему воздух в бронхи немцу, выскочившему из помятой машины. Сопровождаемый потоком ругательств, господин старший инспектор быстро сунул бампер в багажник и пришпорил свой гибрид пароварки и часов с кукушкой единственным достоинством которого был грустный пластиковый пес, качающий головой под лобовым стеклом.

– Дойчи, такие же м’даки как и прочие, Макс, – заявил он рассматривая страдальца в зеркало заднего вида, – Он пытается записать номер, прикинь? Ну не болван?!

– Совершенно верно, мистер Мобалеку, – подтвердил я, думая о том, что толстяк даст фору Долсону, по части критической философии. Номер, укрепленный на бампере, лежавшем в багажнике, мог пытаться записать лишь форменный идиот.

– Можешь звать меня Моба…. Прикинь, эти олухи продули Вторую мировую, и все равно ездят по всему миру. На их месте я бы сгорел от стыда, – продолжил разговор мой спутник и тут же поставил диагноз, – у них страшные бабы, от этого все проблемы.

Внутренне я ему аплодировал. Долсон плавал совсем мелко.

– Но машины они делают хорошие. Взять хотя бы Драбант нашего Моисея. Он гоняет на нем как помешанный! – я решил не поправлять свое начальство: пусть будет «Драбант», мир все равно состоит из ошибок. Вместо этого я представил подслеповатого Рубинштейна, рассекающего на гэдээровской помойке сделанной из картона и останков Мессершмитта. За раздавленных кур старик, вероятно, платил больше чем я за еду. Лучшим применение этой газонокосилки, был бы цветник или садовый сарай, что выгодно, как с точки зрения денег, так и потраченных на разбирательства с владельцами домашней живности нервных клеток.

Зрелище выходило забавное. И почему он не купил «Релиант»? Сэкономил хотя бы на резине. Неверно истолковав мою улыбку, Моба проговорил:

– Но лучшие машины делает Англия. – тут он принял вид, как будто собрался спеть «Правь Британия», – возьми хотя бы мою. Классический «Астон-Мартин» я его недавно красил. Ты заметил, как красиво отражаются облака в лаке? С ним шел комплект зимней шипованной резины.

Рассматривая пальмы, растущие вдоль дороги, я сказал, что комплект зимней резины еще никому не мешал. А облака в лаке действительно отражались. Довольный попутчик закурил, бросив руль, ради чахлого огонька спички и сменил тему разговора.

– Так ты из самого Китая. Макс?

– Я из России не из Китая, Моба. Жил в Манчестере пару лет. До этого полгода в Москве. – вся моя жизнь умещалась в паре – тройке строк. Родился – жил – умер.

– Баба есть у тебя?

Я вспомнил Алю. Белые хлопья, сыплющие с темного неба, Темные деревья, люди, снующие вокруг, и Аля в вязанной ромбиками шапке. Она плелась рядом, ее лицо было серо, а глаза пусты.

– Дай мне тысячу, Макс, дай тысячу, – просила она. – Мне очень нужно. Ну, пожалуйста.

Я рылся в карманах, вытягивая смятые бумажки. У меня их немного и на них почему-то была подмигивающая королева. Она хохотала, путаясь в короне. Аля вырвала купюры из рук и исчезла. Шагнула в передоз. Навсегда. Аля, Аленька. Пушистая девочка ромашка. На хмуром. В восемнадцать. Я не видел ее лица, я уже почти все забыл. Зиму, Кемерово, холод, деревья… Все.

– Ну, так что? Есть у тебя баба?

– Нет, Моба. – ответил я. Он хмыкнул и посигналил зазевавшемуся мотоциклисту. Мычание нашего аппарата, заставило того обернуться и показать средний палец.

– Кстати, мы потеряли мою картонку, прикинь? Так что наши потери не меньше, чем у того грустного мерзавчика на Мерседесе, – он довольно хохотнул, а потом продолжил – Самые большие м’даки, Макс, это армяне. Представь, один раз, нас с Ритой позвали на прием. Обещали фуршет. А вместо рубона дали фильм. Он назывался «Аккорд Маньдяни», это была плохая замена хавке, просекаешь? Ладно бы хавка, но фамилия! Маньдяни, прикинь?! Лопнуть можно. Все там, в Армении, наверное, угорали над его табличкой на двери. И что он ее не поменял? С такой погремухой и писать музыку нужно иметь стальные бубенцы. Он, наверное, возил с собой подушку, что бы плакать в нее по ночам. Музыканты – они такие ранимые. Там еще мужик залез на дерево и кричал, что хочет бабу.

Добрых десять минут господин старший инспектор путано излагал сюжет, пока я не догадался. Мне стало весело. И я засмеялся, вызывая его болезненное недоумение.

– Мастрояни, может быть? «Амаркорд», Моба. Фильм называется «Амаркорд». Только режиссер Феллини, по-моему.

– Их армян не разберешь, Филимили, Мандяни, – отмахнулся тот. Я обрушил все его логические построения с табличками и музыкантами, и он немного на меня надулся. – Моя Рита говорит они все мошенники. У нее есть безумная тетушка. Старуха совсем спятила и оторвала себе гостиную из каталога «Сделай сам». Его тоже выпускают армяне. Три с половиной тысячи монет, представь! Знаешь, что ей прислали? Ты не поверишь, Макс. Знаешь?

– Прихожую? – я смутно разбирался в мебели.

– Ей прислали шесть досок и пилу! – возвышенно уничтожил меня Моба, – армяне повсюду, кто бы, что не говорил.

– А гвозди?

– Что гвозди?

– Ну, гвозди не прислали? – он недоуменно посмотрел на меня, а потом запрокинул голову и засмеялся, издавая звук засорившегося унитаза. Увлеченный он едва не пропустил поворот. И его классическому Астон-Мартину пришлось изрядно поскрипеть. От натуги одно из креплений крыши открылось, и, так как второго не было в помине, матерчатый верх задрался и нелепо торчал над нами весь оставшийся путь. Колпак соскочил с колеса и унесся в обильные заросли по обочине. Сжавшись на сидении, я с тревогой ждал худшего. На удивление, колымага старшего инспектора еще немного подрожала как конь при смерти и, наконец, выровняла траекторию. Встречный мужик на форде, прокричал толстяку что-то обидное, получив в ответ мычание коровы на сносях и вытянутую черную руку, на сгибе которой лежала другая.

– Смотри на дорогу, денегерат. – крикнул ему Моба. В ответ, тот нажал на клаксон. Разъехавшиеся машины так и не дали им поговорить по душам, о чем мой спутник, которого я про себя уже назвал «Мастодонт», сильно сокрушался.

– Таких коржиков надо держать дома на валиуме, Макс. Никаких водительских удостоверений, только мягкие стены. Сегодня он чуть не устроил аварию, а завтра? Завтра может, дойдет до того, что не заплатит за хавчик в Бургер Кинге! Дескать, там много калорий, а его об этом не предупредили. А он заботится о своем здоровье. И боится помереть от холестеарина. Кретин, да? Помереть от холестеарина, может только полный м’дак. Что ни говори все болезни от нервов, – заключил он.

– Кстати, Макс, ты знаешь анекдот про бедолагу, который хотел выставить гей бар? Нет? Так вот, взял он с собой бейсбольную биту и подходит к бармену. «Голубок», – говорит он ему, – «А ну быстро метнулся…»

К счастью продолжить он не успел, через пару сотен метров мы остановились у маленького домика, тонувшего в цветущих бугенвиллиях. На его веранде в кресле, подле которого стоял столик с бутылкой, сидела сухая старушка в бриджах и белой блузке и курила трубку.

– Благослови вас Господь, тиа Долорес! – заорало мое толстое начальство и уже тише поведало мне, – Бабуля глуховата, но ты привыкнешь. Рубон и отдельная комната всего восемьдесят монет в неделю. Шик-модерн! Если не понравится, можешь свалить.

Можешь свалить! Я уже с трудом вспоминал свою берлогу с прожженным окурками диваном, которую покинул всего-то шестнадцать часов и десять тысяч километров назад. Там было много хуже. Совершенная, рафинированная, стопроцентная тоска. Где-то на краю моего сознания шевельнулась мысль о Лорен. Была ли она частью состояния того уныния и безысходности из которого я выполз под эти одуряющие цветные бугенвиллии? Для себя я так и не решил. Ее красный, приносящий удачу помпон, лежал в моем кармане.

– Только выпивка в счет не входит. – озабочено информировал Моба.

– Кто там с тобой, Эдвард? – воскресла тиа Долорес, дым почти скрывал ее. Она беззаботно потягивала из стакана, рассматривая нас.

– Один китаец, тиа!

– Надеюсь, у него не пахнут ноги? – спросила она между затяжками.

– Нет, тиа! – громко ответил старший инспектор и подмигнул мне, – Вы тут знакомьтесь, а я поехал. Сегодня Рита делает баранье седло. Я тебе скажу, Макс, когда делают баранье седло, то домой нужно приезжать пораньше. Иначе, моя женушка не оставит ничего на ужин. Ведь ей надо пробовать хавку на соль, чтобы не ошибиться.

Он сел в машину и тут же посигналил. Я обернулся и увидел, как он бешено крутит ручку стеклоподъемника.

– Знаешь, – крикнул толстяк, – ты был прав! Ей так и не прислали гвозди!

– Кому?

– Безумной тетушке Риты! – сделав ручкой, он со скрежетом отъехал. Я стоял у заросшей калитки маленького домика тиа Долорес и думал, что мы обязательно подружимся с господином старшим инспектором. Обязательно.

– Два доллара сорок центов, тиа Долорес! – молочник приезжал каждое утро. Громко объявляя сумму, всякий раз ампутируя те самые пятнадцать минут сна, которых мне никогда не хватало. Моя хозяйка что-то неразборчиво бурчала. Изо дня в день они терли за цену на молоко, будто если завтра случилось на два цента больше, то это было полнейшей и бесповоротной катастрофой, последствия которой перевернули бы их жизни.

Вымотанный ночными видениями я пытался проснуться в липкую духоту. Получалось совсем плохо, потому что грань между жизнью и сном была слишком тонка. Вот если бы не она, эта граница, если не эта дурацкая граница реальности, оказавшаяся слишком неопределенной, то я бы точно знал, сплю я или живу. Сплю я или живу? Ответа на этот вопрос не было, и мне пришлось ворочаться в утренних снах, вытягивая из-под простыни, то одну ногу, то другую. Бормотание внизу закончилось, я немного повалялся, слушая шелест отъехавшей машины. Еще пятнадцать минут, пятнадцать, и ни минутой больше, потому что после за мной заедет Моба.

Солнце тормошило меня, силясь пролезть под сомкнутые веки. Металось по комнате, вырывая из полутьмы разбросанную одежду. Боже, если ты существуешь, спасибо! Жизнь это самое гениальное, что было изобретено. Святый Дух, Яхве, Попокатепетль, Саваоф, Дед Мороз – кто там есть? Помогите мне встать. Мне пора на работу. Эта фраза вязнет на зубах. Пора на работу. Вскоре я забуду русский, английский и все миазмы испанского. В быту можно обходиться междометиями, а на службе инструкциями. Это удобно и экономит время на обучение.

– Мааакс! – кто-то орал у входной двери. Конечно, это – Эдвард Мишель. Пунктуальный как десять королей. Он грохотал в гостиной тетушки Долорес, в лучших носорожьих традициях желая старушке доброго утра.

– Как жизнь, тиа?! Рита передала вам немного сливового пудинга, но я его съел по дороге! – дребезжал он. Думается, что его величество можно было забрасывать в осажденную крепость и затем принимать толпы ошеломленных пленных валящих из сорванных с петель ворот. Единственная проблема, найти требушет, способный выдержать вес Мастодонта. Мне пришло в голову, что старший инспектор не самое гуманное оружие, вроде тех боевых пчел, использованных ацтеками.

– Мааакс! – он будил полгорода. Пришлось спустить ноги с кровати, пустая бутылка из-под «Джемесона» покатилась по полу. Я вытек в гостиную, пытаясь проснуться по дороге.

Этим утром толстяк щеголял в гнусной кепке и галстуке, в котором его прадеда поймали в Конго. Когда я сообщил ему об этом факте, он поразмыслил, а потом заявил, что нет худа без добра, и капитан судна работорговцев со своим первым помощником вступили на берег в желудке его прадедушки.

– Там был ужасный кордеобалет, на той посудине! Первостатейное мочилово, уж прадед об этом много рассказывал моему деду. Команда попрыгала за борт, и это было сплошным переводом продукта. Ведь он тоже любил поесть, мой дедуля. И был ганнибалом, сечешь, Макс? Паршивая хавка ничего не скажу, зато у него были духи.

– Духи, Моба? – переспросил я, обжигаясь кофе. Мое китообразное начальство потерло ластом хобот, а потом пояснило.

– Боги, Макс. Боги которых уже нет. Нам не во что верить, прикинь какая тоска! Сейчас у всех один бог – Интернет. На него молятся, ему приносят жертвы, им пугают детей. И его просят! Просят, просекаешь? Словно у всех этих ущербных самых умных кончились мозги. Дай нам то, скажи нам это.. – он приостановился, чтобы аккуратно почистить нос на пол. – Скоро у него будут спрашивать как им с телкой забацать пару киндеров. Людям стало лень раскидывать мозги, они предпочитают совать свои боло в розетку и чувствовать себя слишком умными.

Я подумал о своих богах: карточке соцобеспечения, медицинской страховке и трезвом взгляде на вещи. Во все это хотелось верить железобетонно.

– Боги повернулись к нам задницами, Макс. Все из-за нашей лени и кретинства. Все, абзац, мистер. Мы врем себе, нам врут, и не к чему прислониться. Весь мир теперь сделан из гипсокартона, силикона и вранья. И единственное, что еще осталось настоящим, среди всей этой чуши, это та киска из кулинарного шоу, и я на нее молюсь, сечешь?

Я кивнул и сделал последний глоток, кулинарная телка, оставившая глубокие царапины на либидо толстяка, действительно заслуживала уважения. Во-первых, она не капала на мозги нравоучениями, мило курлыкая о паштетах и почках в мадере, а во-вторых, обладала кормой, которой позавидовал бы иной авианосец. В глазах Мобы эта авианосная миссис была достойна священного сана и к тому же не могла врать. Трудно соврать, излагая рецепты. В этом заблуждении я его искренне поддерживал.

Всю дорогу в контору Мастодонт лениво обозревал окрестности, изредка сигналя неосторожным негодяям и мерзавцам попадавшимся нам на пути. День тихо наваливался на город, и в воздухе пахло одуряющей жарой, которая вот-вот начнется. Молчание затянулось. Лишь поднимаясь на второй этаж, мой толстый спутник озабоченно поинтересовался, нет ли у меня случайно маникюрных ножниц.

– Я записался в бассейн, там дурацкие порядки насчет дрыжек, – он попытался почесать голову под кепкой. На это я ответил, что не захватил их с собой.

– Ну и ладно, – беззаботно ответил он и распахнул дверь, – Здорово, Моз!

– Доброе утро, – проскрипел инспектор Рубинштейн и вынул усы из чашки с почечным чаем. – Ты читал меню закусочной в коридоре, Эдвард?

Моба усевшись за свой стол, ответил, что не читал, и это было очень странным, потому что новости о хавке он пропустить не мог. Впрочем, как и о крикете. На результатах матчей он терял больше, чем я тратил на сигареты.

– Они нас травят, травят! Давно доказано, что сосиски вызывают старческое слабоумие, – на носу нашей окаменелости гневно покачивались массивные очки с линзами от телескопа Хаббл. Он сам напоминал телескоп, худой и нескладный, с почти отсутствующими плечами. Глаза Моисея слезились, а его кашель, служил постоянным аккомпанементом нашей работы. Стол милого старикана был завален лекарствами. Он поглощал их пригоршнями, сверяясь с каким-то темным расписанием. Количество их было столь огромно, что к концу первой недели моих наблюдений я был уверен, что вместо крови в его вялых сосудах течет поразительная химическая жижка, чей состав поверг бы в изумление всех лауреатов Нобелевских премий по химии, начиная с Резерфорда.

– Это возмутительно. – скучным голосом подтвердил Эдуард Мишель и вооружившись канцелярскими ножницами, приступил к крайне опасной операции: стрижке омерзительных базальтовых ногтей на поршнях. Для этого, его величество сняло туфель и носок-ветеран, и устроило одну ногу на другой так, чтобы на место операции падал свет.

– Что там у нас на сегодня, Мозес?

– На тринадцатом посту форменное безумие, Эдвард. Бумаг еще нет, но с минуты на минуту приедет графиня, и будут большие гонки. Кстати, ты, кажется, закрыл дело того болвана с пакетом травки в заду?

Ногти господина старшего инспектора не поддавались, он несколько вспотел и отчаянно чесал голову.

– У него золотые боло, Моз. – скорбно сообщил он. – шестеро ребятишек и все от разных женщин, сечешь?

Я оторвался от инструкций. По мне, так не совсем понятно, какая баба могла дать такому засохшему плевку, но в подробности я не вдавался. Мало ли? Мир огромен, а вот в сельве, предположим, до сих пор живут племена, не знающие о цивилизации и всем этом навозе, в котором мы копошимся. Размышляя над этим фактом, я слушал их беседу.

– Ты слишком милосерден, Эдвард, – подкрепившись глотком почечного чая, старая развалина поинтересовался. – Почему ты в кепке по такой жаре?

– Соседские спиногрызы налили в нее клей. Детей сейчас воспитывают не родители, а айфоны, – пояснил господин старший инспектор с щелчком обрубая первый коготь из десяти. Лицо его просветлело. Он посопел и принялся воевать со вторым. – Что там с тринадцатым?

– У них разбежались обезьяны, – старик Рубенштейн клюнул носом бумаги. – взвзвз… Сообщаем, что в ночь на двадцатое число, при осмотре карантинного груза, поданного на оформление согласно таможенной декларации …. Так-так… оказались открыты клетки… Груз в количестве девятнадцати мест обезьян… разбежался.

– Они что там, вскрыли пломбы на карантинном? – возмутился Мастодонт, второй ноготь со звоном сдался.

– Им показалось странным, что в камионе слышна возня. – пояснил чахоточный и повел боевыми лазерами. Толстяк звал его Мозгом, с чем я был категорически не согласен. Впрочем, оспорить это утверждение тоже было нельзя. Все свое время Моисей проводил в медитации на хаотически разложенные по столу бумаги, и добиться от него чего-то внятного было сложно. Мозгом он был или просто спал, оставалось загадкой.

Бросивший стричь ногти Эдвард Мишель воззрился на него.

– Не, ты представляешь, какое гадство, Моз? Как пить дать, сейчас посвистим на тринадцатый ловить мартышек! Еще, слава богу, что у нас есть Макс, ему никогда не мешает потрясти дрыжки. Но мы то? По такой жаре?

Прежде чем ответить король больных покопался пальцем в разноцветном прахе таблеток, выбирая лучшее средство от жары.

– Ловить не придется, Моба. Они все передохли.

– Господи всесвятый. – толстяк отложил ножницы и сел прямо. – Только не говори мне, что эти коржики с поста их постреляли. Мы утонем в объяснительных. Помнишь, когда в бананах засекли ту дрянь? Я еще съел один, а потом писал рапорты каждой харе, начиная с отдела кадров? А ведь речь шла даже не о лососине, а о каком-то ср. ном банане!

Я внимательно прислушивался, впервые за три месяца в нашей конторе образовалось интересное дело. Нет, жизнь, конечно, била ключом, если учесть что за все это время я успел обосноваться в отделе расследований, прочесть десятки инструкций самой монументальной из которых была «Об ограничении оборота предметов сатанинского культа».

«… исключить возможность провоза через государственную границу Соединенного королевства предметов сатанинского культа, согласно параграфа…» – государство ходило под себя. Оно боролось с сатанизмом, социализмом, незаконным оборотом, эмигрантами, зонтиками от солнца и зонтиками от дождя, консервами из серебристого тунца, с котелками, шпионажем, боролось со свободой и сражалось против себя. Оно постоянно сходило с ума в этой бумажной суете и все же не могло сдвинуться с места.

– Моба! – крикнул я тогда Толстому, – предметы сатанинского культа, теперь запрещено провозить.

На это он пробурчал, что к ним в прошлом году приезжал глухой двоюродный брат Риты. Тот привез в подарок подшивку журналов по психиатрии, собачье мыло и чесалку для спины с орнаментом. Если бы он знал, то стопорнул бы этого перца еще на границе.

– У меня нет собаки, Макс! – грохотал он. – Этот пердун подкатывал свои боло к Рите, представляешь? Его слуховым аппаратом можно было глушить «Рок волну».

Я представил и согласился, что того радиофицированного стручка можно было помариновать пару месяцев за контрабанду.

– Жаль, что не получили инструкций раньше, – сокрушался господин старший инспектор.

Он прихлебывал кофе, производя шум вокзального писсуара. От кружки так разило ромом, что пьяные мухи, попавшие в волну испарений, погибали на лету.

– Я бы глухих отправлял в карьеры добывать щебень, Макс, – твердо заявил Эдвард Мишель. – Там бахает, будь – будь. На входе отбирать у всех патефоны и вперед.

– Ты прав, Моба, – согласился я, – а слепых в шахты.

Он был готов развить теории о рациональном использовании глухоты но, к сожалению, опрокинул кофе себе на брюки. Впрочем, тогда все закончилось хорошо. Его величество попросту сняло штаны и проходило остаток дня в трусах в молодости бывших зеленого цвета. Его бабушка перешила их из набедренной повязки. Припомнив эту историю, я навострил уши, с обезьянами все обещалось быть намного веселее.

– Не стреляли, Эдвард, – наша развалина, наконец, проснулась. – Они сами передохли, там сейчас оцепление из вояк. И у каждого берут анализы.

Остаток фразы он проговорил мечтательно. Глаза затуманились, старику Рубинштейну очень хотелось самому быть там и сдавать эти самые анализы. Он полагал, что военные смогли бы найти у него что-нибудь не известное науке. Может быть, в его кале затаилась неведомая болезнь? Пневмоязва? Хорошо было умереть и прославится как первый, умерший от пневмоязвы в отходах. Мечты больного Мозеса вспыхивали прекрасным новеньким надгробием «Моисей Рубинштейн, первый человек, скончавшийся от неизвестной болезни», установленным на государственные деньги.

Прежде чем сидевший в одном тапке старший инспектор открыл рот, чтобы ответить, на его столе зазвонил телефон.

Полапав трубку толстяк поднес ее к уху.

– Да?

Это была наша директор. Руководство всегда звонит вовремя и это неоспоримый факт. Звонит тогда, когда ты совсем не готов: страдаешь похмельем или спишь. Оно свято, неподкупно и никогда не ошибается, его глаза видят сквозь стены, и ты обязан знать, почему из всех отданных ценных распоряжений вышел пшик. Даже если в великолепно продуманные планы входило нечто иное, чем то, что получилось. Старший инспектор внимательно выслушал панические звуки на том конце провода и ответил:

– Будет исполнено, госпожа директор. Рубинштейна и Шина?… Тот китаец, которого прислали с Метрополии. Да, ма’ ам, они там все с ума посходили…. Да, ма’ам… М’даки, слов нет… Будет исполнено.

С этим «будет исполнено», вышло совсем плохо. Потому что до тринадцатого поста было с полсотни километров, которые мы проделали на классическом Астон – Мартине Эдварда Мишеля. Сам факт существования этой развалюхи, на крышке багажника которой еще читались затертые буквы «Воксхолл», оскорблял прогнившую Вселенную, как вид голого зада старых дев. Путешествие в автомиазме причиняло немалые страдания. В лицо плевало пылью, а из дыр в полу несло выхлопными газами. Потертая ручка коробки передач тряслась как припадочная. Несмотря ни на что, кляча инспектор Рубинштейн, восхищался колымагой примерно тридцать километров пути.

– Где ты берешь спортивные свечи для своей тачки, Эдвард? – спрашивал он. И тут же не выслушав ответа, заявлял, что ему необходимо плотнее завернуться в шарф, иначе можно было запросто схватить простуду от такой дикой скорости.

– У меня хронический гайморит, друзья мои. И слабые легкие. Им конечно необходим кислород, но не в таких же количествах? Хорошо, что сегодня тепло. Ишиас меня совсем не беспокоит. Кстати, Эдвард, если у тебя заболит крестец, то лучшее средство приложить к нему теплую гималайскую соль. Этот рецепт миссис Рубинштейн вычитала в каком-то журнале. Пусть Рита тебе купит и побольше. А вот для пробок в ушах, лучше касторового масла – нет ничего. Жаль, что сейчас его уже нет в продаже. Достаточно взять три капли…

Он сидел на переднем сидении и бубнил эту смесь медицинских и автомобильных глупостей.

Соль, свечи, ишиас, благоверная Его Величества – Рита, серные пробки, спортивные суппозитории для тачки на последнем издыхании. От всего этого несло полной безнадежностью. Энциклоипические знания, по выражению моего тюленеобразного начальства. И мне хотелось заткнуть уши, чтобы этого не слышать. К счастью, скоро разговор свернул в сторону хавки и толстяк заявил, что на таких машинах хорошо выезжать в приличном обществе на барбекю. Он даже бросил руль и показал руками, как он понимает приличное общество, прижав пару невидимых арбузов к груди. Эротические фантазии Его Сального Величества всегда вызывали содрогание.

Три слона, на которых покоилась плоскость интересов старшего инспектора, звались: рубон, крикет и сексуальные телки. Каждая из которых была способна сломать даже самые крепкие весы. А на конкурсы красоты, по его мнению, должны были допускаться только члены федераций по скоростному поеданию сосисок на сельских ярмарках.

Последняя пассия его величества, принесшая ему моральные – Рита орала как резаная, так и физические – в виде исцарапанного лица мучения, проломила стул в нашем отделе. В качестве извинений за этот случай, ему пришлось приобрести жене три ведра косметики и натуральную шубу из настоящей искусственной кошки. Столь же бесполезную на постоянной жаре, как и почечный чай Рубинштейна.

– У вас там, в Китае, есть бобекью, Макс?

– Сколько хочешь, Моба.

– Тебя раздражают наши базары, мистер? – он повернул голову и покосился на меня.

– Нет, конечно. Но меня больше интересуют обезьяны, Моба.

– Господи помилуй! Обезьяны? Те, что сдохли? Зачем они тебе, Макс? Пока мы тут едем и базарим о тачках, наш Мозес уже думает, просекаешь? Он может думать в любой положении, даже на толчке. Правда, Моз?

Тот не ответил, потому что к этому моменту придремал, откинув голову на тощей шее с громадным кадыком. Редкие седые волосы трепетали от теплого ветра. Рот инспектора Рубинштейна приоткрылся, из уголка бежала ниточка слюны.

– Он может думать даже во сне, наш старый Моз, – с гордостью сказал Моба и вывернул руль, объезжая мобильный кордон. От обочины к нам бежали солдаты, но мистер Мобалеку беспечно пронесся мимо них, свалив знак «Биологическая опасность». Матерчатая крыша захлопала, в салоне тут же поднялась пыль, от которой инспектор Рубинштейн, пребывающий в счастливой дреме, чихнул.

– Исключительно настойкой золотого уса… – пробормотал он.

– Слушай, Макс. Мне кажется, что я забыл носок на столе. Ты не помнишь, я надевал его перед поездкой? – беззаботно проорал Толстяк.

Обернувшись, я смотрел на ошарашенных вояк. Один из них что-то орал в рацию. Потом они скрылись за поворотом, сменившись сплошной зеленой стеной сельвы. Носок Мастодонта был самой малой из назревавших бед.

– Не помнишь, не? И я не помню, – он вздохнул. Из-под коротких брюк господина старшего инспектора бесстыдно выглядывала черная ступня.

Въезд на тринадцатый пост был перекрыт машинами, у которых терлись десятка два солдат. В полевой форме и полной выкладке, они походили на насекомых, выползших на солнце погреться. И обильно потели во всех этих фляжках, сухарных мешочках и наколенниках.

Я где-то слышал, что нахождение в полной экипировке было непременным условием военной страховки. Даже если ты подыхаешь от жары. В случае ранения или еще чего похуже, компенсации можно было не увидеть. Воображаю, как они судорожно напяливали всю эту тактическую холеру по тревоге. Трусы, носки, майка, камуфляж, подсумок, наколенники, налокотники, маскасеть на шлем, защитные очки. Боевая косметика в отдельном кармане. Бегали по казарме в поисках некстати оторвавшегося хлястика или еще чего ценного, вроде гигиенической помады. На этих бедолаг можно было навешать все что угодно: от рекламных сэндвичей до костюмов русалок, и они педантично носили бы их каждую операцию, не упуская ни малейшей детали. Боясь потерять долбаную страховку. Получалось смешно: любого самого крутого котика, способного прыгнуть с пяти метров, пробежать сорок километров не сбив дыхания, имел скромный бухгалтер, просиживающий зад за горой бумаг

– Стой! – винтовки были взяты наизготовку. – Стой!!

Вцепившись в сиденье, я представил, как в довершение из кустов справа вываливает танк и давит весь этот самодвижущийся классический хлам с тремя инспекторами отдела расследований внутри. Крушит гусеницами матерчатый верх, сминает пластиковую собачку, качавшую головой на приборной панели. С шумом, треском и воплями.

Хрясь! Брууууммм! Богатое воображение всегда было недостатком, который мешал жить. И сейчас я был готов променять его на немного снега, который здесь по расписанию чуть ближе, чем конец света и на Алю, до того как она села на хмурый. Снег и Аля – все, что я желал в жизни. Мне стало тоскливо, и я вздохнул.

Почему все так, Аля? Ну, почему? Одни вопросы. Я жил вопросами, и настоящее счастье было недалеко. Оно заключалась в ответах. Снег еще сыпал в моем сознании. Я вспомнил похороны, холод, чей-то плач. Глину свежего холмика. И совсем завяз в той кладбищенской грязи, пытаясь оттереть от нее подошвы. Бред. Ведь я уже семь не в Кемерово. Но снег мне по-прежнему снился. Временами. Все это пронеслось передо мной в одно мгновение. Я был сильно испуган.

– Стой!!!! – в нас целились.

Господину старшему инспектору пришлось с грохотом остановить экипаж. Свист и хлопки крыши неожиданно оборвались, стало слышно, как вокруг самозабвенно надрывались цикады. Они благодарно жарили изо всех сил заглушая стоны нашего Воксхолл-Мартина и топот солдатских ботинок.

За короткий промежуток времени, которого паралитику едва хватит на движение бровями, мы были выдернуты из машины и расставлены у капота. В той самой позе, что обожают флики и охрана. Их медом не корми, дай кого-нибудь загнуть. Если бы правонарушители вдруг неожиданно исчезли, то они бы с успехом ставили в первую позицию друг друга. Просто так из любви к искусству.

Ситуация была глупейшей. Ладони жгло накаленным металлом, а в затылок било солнце. Нас тут же обыскали, вывернув карманы. Все произошло настолько быстро, что бедняга Моисей просыпался уже в позе кобылы ожидающей жеребца.

– Позвольте, – сказал старая развалина и чихнул.

– Молчать! – скосив глаза я увидал сержанта изучавшего наши документы. Он хмурил брови, как любой мелкий начальник, которого на миг озарила падающая звезда. Десятки лет он подтирал за другими, и вдруг! Неожиданно! Подтерли за ним самим. Такие обычно начинают кривляться, и строить из себя президентов банановых республик, пап римских и Мэрилин Монро. Всех и сразу. Этот не был исключением, он важно надулся и приказал.

– Снимите шляпу с толстого.

– Не снимается, сэр!

– Не получается, сэр!

– Детишки налили клея, – пояснил поливаемый солнцем толстяк, на его лице начинали образовываться первые бисеринки пота. – Мы из отдела расследований таможенного управления.

– Почему не остановились на первом посту?

– Я его не заметил, – честно ответил Невозможный. Он действительно его не заметил, потому что рассказывал мне, чем думает старая развалина. Приводить этот аргумент в качестве доказательства того, что он говорит правду, Эдвард Мишель почему-то не стал.

– Разберемся, – собеседник повернулся к нам спиной и пошел к машинам перегораживающим въезд на тринадцатый пост.

– Извините, можно я стану прямо? – спросил Моисей ему в спину – у меня ишиас, господин сержант.

Тот пропустил вопрос мимо ушей.

– Вот видишь! – тихо произнес Мастодонт, обращаясь к покачивающему головой Рубинштейну, – Наверное, он был хорошим мальчиком: помогал печь печенье маме, ежедневно пил молоко, всегда выполнял домашние задания. Но достаточно было дать ему нашивки, и что мы получили?

– Что мы получили, Эдвард?

– Говорящую свинью, вот что, Мозес.

Несмотря на мучившую меня жару, я улыбнулся.

Все выяснилось достаточно быстро, сержант кому-то позвонил и уже через пятнадцать минут, состроив недовольную мину, вручал нам документы. Конечно, ему бы хотелось, чтобы мы оказались крысами, ежедневно таскавшими через границу всякую всячину, в основном нелегальную. Ну, или на крайний случай забыли бы документы дома.

– Они в другой рубашке, сэр… – он представлял, что пакует нас как чемоданы. Ему мерещилась большая сверкающая медаль и благодарность перед строем. Но сегодня был совсем не его день. Он рассматривал нас глазами одинокого неудачника пять лет собиравшего шар из собственных козявок для книги рекордов и на пороге здания на Драммонд-стрит узнавшего, что его обскакал какой-то румынский пенс, у которого большая семья.

– Не переживай, малыш! – безмятежно сказал его величество, вытирая лицо отвратительным липким комком, который он считал за носовой платок, – зато теперь, если ты захочешь поехать в какую-нибудь дыру вроде Мексики или еще куда, тебе понадобится дополнительный чемодан для документов. Таможенная служба Ее Величества всегда благодарит за услуги.

Несостоявшийся рекордсмен книги рекордов огрызнулся, что передвигается исключительно на военном транспорте, который таможня не досматривает. В ответ Эдвард Мишель философски пожал плечами и улыбнулся.

– Сержант Пеппер, да? – прочел он на униформе.

Маленькой местью Пеппера было то, что развалюху старшего инспектора за оцепление не пустили, и мы вынуждены были идти пешком.

На тринадцатом сновали фигуры в защитных комбинезонах. Поразительно было видеть, как вояки мгновенно перетягивали лентами любой объект. В них было что-то от обстоятельных пауков, всем смыслом жизни которых была паутина. Пост был затянут в нее полностью. И в этом хаосе четко просматривались те дорожки, по которым следовало идти. Метрах в ста, от перегораживающих дорогу машин виднелись пункты досмотра, на одном из которых замер камион с открытыми задними воротами. Там кто-то копошился, медленно передвигаясь за трепетавшими на горячем ветру лентами.

Пот лил с нас ручьем, и я удивлялся инспектору Рубинштейну, на цыплячьей шее которого болтался вязаный шарф. Он шаркал по бетону, напоминая старого бассета, которого необходимость опорожниться вытянула с места у камина. Топавший в вразвалочку Моба лихо дымил сигарой.

– Что будем, Моз? Поболтаем со свидетелями или глянем на груз? Смотри, вон Соммерс из легавки. Эти уже тут как тут. Сейчас заявит, что мы путаемся под ногами.

– Пойдем, что-нибудь разнюхаем, Эдвард, – предложил заслуженный ревматик, – Мне кажется начинать надо со свидетелей. Не дай бог меня еще продует на площадке. Представь, я забыл растирку миссис Рубинштейн дома. Теперь мне нечем спасаться!

Наше толстое начальство сочувственно поцокало языком, вежливо прибавив, что не мешало бы порубать, так как дело, по всей видимости, затянется. И мы двинулись в сторону белого здания, над которым развевался Юнион.

***

Сами обезьяны оказались зрелищем скучным. Это были шимпанзе, они лежали на бетоне смотревшись кочками поросшими шерстью. Когда через четыре часа нас пустили к ним, я уже полностью перегорел интересом прослонявшись все это время по коридорам. И теперь просто плелся за деятельным начальством. Жара меня убивала.

Господин старший инспектор и его ручное ископаемое Рубинштейн наоборот были свежи как утренние мотыльки. Моисей нес с собой кучу бумаг, которые поминутно рассматривал, поднося к самому носу.

– Христианский центр микробиологических исследований, Эдвард. Девятнадцать шимпанзе на карантине. А перевозчик наемный: компания «Норд стар логистик», водитель божится, что до самого поста все было нормально, остановок он нигде не делал, о чем это говорит?

Он поднял взгляд и прожег сфокусированным очками солнечным лучом дыру на рубашке толстяка. Добавив к пятнам жира и пота еще одно.

– О том, что на толчок он не бегал. Немудрено, Моз, тут всего-то пятьдесят километров. Или ты думаешь, что у него несварение?

Тот пожал плечами разочарованный тем, что вовремя не подсуетился с такой блестящей версией. Несварение было бы отличной идеей. Они опрашивали водилу полчаса и ничего вразумительного не добились. Так же как и у работников поста. Все было как обычно. Жара, цикады, пыль. То отвратительное состояние, сводившее нашу работу к глупому гаданию на кофейной гуще. Все как обычно. Не понятно было одно, как были открыты клетки и почему мартышки сдохли. Впрочем, ответ на второй вопрос мы все же получили.

– Нет никакой опасности, – тип в белом комбинезоне оживленно жестикулировал. – в организме человека этот вирус не выживает. Заболевание поражает исключительно шимпанзе.

– То есть опасности заразиться у нас нет? – разочаровано спросил король всех больных и поправил шарф на цыплячьей шее.

– У этого штамма какой-то особый способ передачи, то есть если это и было возможно, то никак не аспираторно или каким-то другим способом. Мне кажется, что только непосредственно введением культуры вируса в кровь. Но это невероятно. Тем более, что наши гликопротеины неспецифичны для него. В тканях человека он просто не сможет существовать. Представьте вирус с неизвестным способом передачи. Специфичный только для одного типа организмов. На данном этапе экспертизы мы можем только…

– Гонорок? – влез толстяк, – Тут ты обмишурился, приятель, Мозес не даст соврать, что гонорок очень даже живет на человеке, как блохи на собаке. Стоит только станцевать не с той киской и вот, у тебя уже полные штаны этих самых бактрерий. И даром если бы от этого была польза! Так нет же, тебе приходится дополнительно тратить на его лечение. Это тоска, умник, если бы ты знал, какая это тоска.

Обескураженный глубиной познаний Невообразимого собеседник все же отрицательно помотал головой.

– Нет-нет, вы ошибаетесь. Это какой-то штамм вируса гриппа, не бактерии. Пока еще непонятно какой, он мутирует время от времени и полной картотеки, наверное, нет ни у кого.

– Ты хочешь сказать, что они подохли от кашля? – поинтересовался Эдвард Мишель, – Моз, ты слышал? Они умерли от кашля, просекаешь?

Я сидел на подножке камиона и слушал их. Солнце клонилось к закату, сладко потягиваясь в последних судорогах пылающего дня. Цикады за забором вопили от удовольствия. Старый Рубинштейн, основательно потрубил в клетчатый платок, а потом пнул ближайшую к нему обезьяну.

– С этими мартышками что-то не так, Эдвард. – глубокомысленно произнес он, и обратился к типу в защитном платьице. – А скажите, доктор, что вот так вот, может колоть в боку? Чуть пониже ребер? Когда я вдыхаю, у меня там, как бы колет. А по вечерам еще и свербит, как будто буравчиком.

Показав, как свербит буравчиком, он воткнул высохший палец под ребра. Его собеседник поморщился и всплеснул руками.

– Я микробиолог, микробиолог, понимаете?

– И что с того? – развалина смотрел на него с тем самым глубокомысленным видом, с которым муравьед рассматривал бы астролябию.

– Ничего, – с отчаянием ответил тот. – У вас есть еще вопросы?

Больше вопросов не оказалось.

***

– Получается, что мартышек накололи всей этой гадостью? – слабый свет скользил по стене деревьев, скорее успокаивая своим присутствием, чем освещая дорогу. Мы возвращались назад уже в сумерках. Динозавр его величества ехал на удивление мягко, позабыв о хлопках и предсмертном треске глушителя. Орать друг-другу на ухо нам теперь не приходилось.

– Ладно, если накололи, вот на что, скажи мне Эдвард? – проскрипело ископаемое. Я сонно слушал их. В голове вертелись самые фантастические теории, излагать которые я стеснялся.

– Тот коржик, говорил о каких-то лекарствах, вроде как печенки этих мартышек, их производят. Лекарство сейчас очень дорого. Я помню, Рита вытянула у меня три сотни монет на лекарство от головной боли. Правда она купила себе еще и платье. Три сотни, прикинь? А я еще удивлялся твоим запасам, Мозес! Может, ты берешь просрочку у Пепе? Ну, те, у которых вышел срок.

Ветхий ревматик пожевал губами.

– Ты мыслишь, весь сыр бор из-за какого-нибудь Колдрекса или еще чего, Эдвард?

– Ну, ты сам подумай, – сиденье под господином старшим инспектором старчески заныло.

– А зачем нам вообще об этом думать? – влез я, – Случай, конечно, необычный. Но все документы на груз есть. Обезьяны сдохли от гриппа. Дело больше касается страховщиков, чем таможни.

Моба издал короткий смешок и вновь поерзал на сидении.

– Вот ты странный, Макс. Как ты думаешь, зачем вообще есть мы?

– Ну-у, не знаю. Бумаги, пошлины. Иначе бы был беспорядок.

Он сочувственно посмотрел на меня, тем самым особым взглядом матери на сына олигофрена.

– Запомни Макс, мир состоит из одних м’даков, в большей или меньшей степени. И у всех этих щавелей только одна идея. Белое бунгало, яхта и телка с большими дойками. У всех, сечешь? На большее их мозг не способен. А представь, если бы не было нас? Если бы мы не существовали? Они бы все имели! Тоска! И единственным развлечением у них осталось бы заглядывать за забор на предмет: не больше ли дойки у телки соседа? Да они перестреляли бы друг друга, из-за такой ерунды!

Он сделал паузу и торжественно глянул на меня в салонное зеркало.

– Мы развлекаем их, просекаешь? Делаем так, чтобы они не скучали. Да. Провозить снежок в заднице становится опасным, но от этого ощущения только острее. Всегда приятно сознавать, что ты кого-то напялил, Макс. Всегда, чувак! Особенно, если это государство. Если бы его не выдумали, все было совершенно иначе.

– А причем тут обезьяны, Моба? – в ответ он сочувственно вздохнул.

– Все странные вещи, да и вообще все что происходит, делается для одного. Бунгало, яхты и телки с большими дойками. Мартышки не исключение. Кому-то что-то хотелось провезти, но не срослось. Правильно, Мозес?

– У тех мартышек были грустные лица, – рассеяно проговорил тот.

– Вот именно, – подтвердил Мастодонт и залился своим замечательным унитазным смехом. – Так что, Макс, почему они сдохли и зачем нам это надо, я хочу знать. Мозес хочет знать. Наша госпожа директор, кстати, тоже хочет знать. Давай не будем огорчать старуху, а? У нее и так проблем полон рот. И начнем мы с этой христианской тошниловки, куда ты завтра сходишь. Какая амбулатория, Мозес?

Мимо пронесся указатель, на котором чья-то добрая душа намалевала неприличное слово. Сняв этим массу недомолвок, чем мир является на самом деле. Я вздохнул, когда-то кто-то произнес перед казнью: «Завтрашний день будет тяжелым». И этот безвестный преступник был прав. Покопавшись в бумагах, Рубинштейн сообщил, что обезьяны были из четырнадцатой лаборатории.

– О! Четырнадцать! Твое счастливое число, Макс, – заметил старший инспектор, со звоном переключив передачу. – Кстати, я тебе так и не рассказал про того мерзавчика, что хотел вынести гей бар. Слушай. Заходит он в эту шарашку и говорит бармену: «Короче, метнулся быстро за филками. Иначе я тут вам все разнесу». А у тех как раз был конкурс «Мистер Атлет», прикинь? Значит, обидели они его, как могли, его же бейсбольной битой и выбросили на улицу. Нет бы, ему остановиться, так на следующий день….

– Тут отчеты медиков, Эдвард, – прервал его ископаемое.

– И что? – досадливо буркнул тот.

– Пусть Макс их покажет этим христианам. По их документам эти мартышки чисты как первый снег. А наши показывают, что у тех вирус.

– Пусть покажет, – согласился его величество, – Ты там порыскай, Макс. Зуб даю, что дело пахнет. А мы с Мозом навестим перевозчика.

Я кивнул, совершенно упустив из виду, что он меня не видит. Навестим «Норд стар логистик» означало, что с самого утра они засядут в у Пепе за бесконечными партиями в триктрак. А я, высунув язык, буду метаться по городу выясняя, отчего подохли обезьяны и кто на этом деле приподнял себе денег.

В ходе исследований применялась следующая методика… – первый шот виски.

титры капсидному…

VCA…

Для оценки уровня пролиферации клеток крови в культуре ин витро, применялся меченный Н3-тимидин … – второй шот за здоровье ученых. Триста тридцать одно слово на странице без учета графиков. Двадцать шесть букв в бесчисленных малопонятных комбинациях. И этому надо было учиться пять лет, без учета практики.

Тиа Долорес возилась внизу, до меня долетал шелест телевизора. Шел бесконечный сериал о страданиях сильной женщины в окружении слабых мужчин. Очередной властный неудачник втирал неглупой независимой секретарше о чувствах. Та вяло отнекивалась. Все дело было в любви и обстоятельствах. Любовь делала того слабым, а обстоятельства вообще умножали на ноль. Важные бумаги лежали в сейфе. А папаша главного героя не хотел отдавать ключ. Старый черт седьмую серию лежал в коме, и выходить из нее не собирался. Без него получить бумаги и поехать в Пасадену – было хреновой идеей. Эта катастрофа растягивала сюжет еще на сотню выпусков.

Сорокалетняя актриса, изображавшая двадцатилетнюю секретаршу родителя, показательно страдала. На скульптурном личике, бывшем заслугой дорогого хирурга, отражались мучения и скука. А молодой валенок под полтинник все ходил вокруг да около. Семьсот двадцать одна серия сплошных терзаний.

– Мы не можем быть вместе.

– Но, почему, Джина?

– Твой отец не позволит нам…

– Да, завали ты ее, идиот! – громко кипятилась нетерпеливая миссис Лиланд. В этом было рациональное зерно, укорачивающее сюжет до терпимых десяти минут. – Бумаги уже у нее!

Слушая краем уха, я упорно читал отчет, пытаясь продраться сквозь черную паутину терминов.

Низкоконтагиозная инфекция… – на слове «инфекция» мостился край огромного сального пятна с отпечатком грязного пальца, следы наивных изысканий его жирнейшего величества.

– Тут что-то не то, Макс! – говорило пятно. – Тут гонороки и зифилис, Макс! Я чувствую их хоботом, сечешь?

Я налил виски в старенький стаканчик квартирной хозяйки. Я чувствую это хоботом! Что это могло быть? Кто-то хотел, денег, бунгало и телку с большими дойками. Кто-то бесконечно умный. Ну, и на чем тут можно было приподнять деньжат? Единственную микроскопическую причину, оправдывающую наше существование. На чем заработать эти дешевые бумажки с портретами, в обмен на которые можно было купить немного фальшивой любви, искусственной свободы и ненастоящего счастья? Трех великолепных подделок изобретенных человеком. Странных вещей – лекарств от скуки, одиночества и нищеты. Бывших единственной целью четырехсот восьмидесяти трех магических способов мистера Долсона.

Интересно, как он там? В Манчестере должно быть ранняя зима. Странно было осознавать, что где-то сейчас туман и незрячая морось дождя, что окрашивает в серый бедолаг обитающих на окраинах. Тех, кто берег пару фунтов на вечернее пиво. Непременно темное, светлое по неписанным законам паба «Меч и Роза» пьют только недоумки из офисов.

«Вроде меня», – я хохотнул этой мысли.

Сейчас там третий час, возможно Лорен уже сонно ковыряется в неизменной яичнице. Размазывает желток по тарелке. Из кофейной чашки на столе льется вуаль пара, расползающаяся по потертой столешнице.

Атомная Лола пьет свой полуденный кофе. Я представил силуэт на фоне слепого окна. Копна светлых волос, ворот старенького свитера, остатки теней в уголках глаз. Надо что-то менять или сдохнуть, Макс. Странный взгляд голодных глаз. Что было в них? Это до сих пор было непонятно. Может быть, она смеется сейчас над россказнями хозяина паба. Тот торчит на боевом посту в дверном проеме и жалуется на очередную обиду, нанесенную неумолимой жизнью.

– Газовые компании нас напяливают, девочка! Они тянут трубы, хотя ты не можешь платить. А когда ты уже привык к теплу и расслабился, раз! И тебе перекрывают газ. Ты намываешь подмышки в душе холодной водой, а они хихикают в кабинетах, обставленных мебелью от Агостини на твои медяки.

– Это возмутительно, мой капитан, – дурачится Лорен.

– И эти дураки поддерживают Евросоюз! Они голосуют за него в парламенте, оторвавшись от своих кормушек, на пару минут. Им мало они хотят больше! Два, три миллиона фунтов. Пару десятков трусиков от Гуччи украшенных бриллиантами. Сколько им еще нужно? Куча задниц поцарапанных бриллиантами, иммигранты и мусор на улицах. Что это? Где добрая старая Англия, девочка? Я не хочу дожить до премьер-министра сирийца и индуса в качестве министра обороны. До этого позора. Когда все будут хлопать в ладоши и кричать аллилуйя. А через пару десятков лет так и будет, попомнишь мое слово. И никакими молитвами и надуванием щек ситуацию не спасешь.

Перевернув страницу, я вновь попытался сосредоточиться. Пробежал глазами до подписи эксперта. Что-то очень знакомое мелькнуло ближе к концу. Что-то – к чему я немедленно вернулся.

Фенилэтиламина…

Я глупо смотрел на это слово, а потом прочел еще раз. Нет, ничего не поменялось:

Фенилэтиламина…

были выявлены следовые маркеры фенилэтиламина…

Голубая мистика! Не бог весть что, конечно. Всего лишь номер пять тысяч четыреста три в перечне запрещенных веществ, подраздел Б. Но все же. Я перечитал страницу. Ясности это не добавило. Следовые маркеры – на этом все. В гостиной тиа Долорес переключила канал. Послышался мощный госпел.

Господь любит тебя! Аллилуйя!

Небольшая крошка истины в запутанном деле. Слабенький отблеск во тьме. Господь любит тебя. Голубая мистика – это уже не грипп. Ее не схватишь в кафешке, когда официант чихнет тебе в салат. Или окунет палец в суп.

Кстати, да! Чихнет в салат! Я принялся проверять:

Девятая страница отчета: содержимое желудка – чисто.

Шестнадцатая: легкие – чисто.

Двадцать третья: кровь – голубая мистика.

Что там говорил наш почечный трилобит? У тех мартышек были грустные лица. Не может такого быть, если ты под кайфом. Я подошел к открытому окну и выглянул в сад миссис Лиланд. За живой изгородью шумела дорога. Слабый свет желтых фонарей медленно тонул в темноте. Я смотрел на него и думал.

Следы инъекций отсутствуют, желудок чист, легкие чисты. Тот эксперт говорил что-то о введении в кровь. Так вот, этого не было. Никаких инъекций. Просто фантастика. Как говорило мое толстое начальство в приступах алкогольной философии: Если ты не порубал хавки, идти в сортир бессмысленно, таков общий принцип периостальтики.

Святая вера Мастодонта в темные принципы периостальтики в нашем случае отказывалась работать. Препарат за номером пять тысяч четыреста три подраздела Б – взялся ниоткуда.

– Из ниоткуда, – повторил я вслух и вздохнул.

А потом вернулся к бумагам. Шестой шот, не чокаясь. Тиа Долорес щелкнула выключателем за стеной, намереваясь залечь в постель.

Итак. Декларация. Животные – девятнадцать мест. Тариф. Перевозчик. Номер дата. Инвойс. Условия поставки. Деливед, дьюти пэйд. Номер, дата. Карантинный сертификат, номер, дата. Наименование груза. Прочая шелуха. Руководитель лаборатории д. м Ричард Левенс.

д. м. Левенс! Доктор микробиологии Ричард Левенс! Я растеряно смотрел на черные буквы. Еще одно случайное открытие.

«Это Макс! Он русский, представляешь, Рик?!» – подпись напоминала осторожного паучка мостившегося в углу страницы. Она совершенно не впечатляла. Была не тем, что ожидаешь от обеспеченных умников. Словно на бумагу наделала птица. Три спиральных витка и торчащий крючок. Отважный ботаник скармливающий микробов мартышкам, что у вас там в меню сегодня, мистер Левенс? Голубая мистика? Пыль ангелов? Сто монет доза. Девяносто пять оптом. Пудрите носы, дамы и господа! Все вопросы к вашему дилеру. Марку, мистер? Лед для дамы?

Я хмыкнул. Сегодня были сплошные совпадения. Эта планетка оказалась слишком мала для того, чтобы здесь комфортно существовать. Ты можешь уехать к черту на рога, а потом влипнуть в неприятности с коржиками, с которыми случайно пересекся годы назад. Для этого достаточно дать по сопатке какому-нибудь плевку и получить в сопло от внучатого племянника бывшего мужа его второй сожительницы. Но уже будучи на пенсии, в очереди за чистой уткой, где-нибудь богадельне. Таков он, этот закон сообщающихся сопаток в действии.

На этой планетке сплошные законы. Сообщающихся сосудов, тяготения, шести рукопожатий, буравчика. Хотя, нет. Буравчика все – таки правило. Что не делало его менее унылым. Сложно было сделать пару шагов, чтобы не вляпаться в очередное предписание. Слабаки, объясняют неумолимость судьбы обстоятельствами. Но в это я не верил никогда.

Законы и обстоятельства. Доктор микробиологии Ричард Левенс. Боязливый паучок в углу бледной ксерокопии. Вспомнить нашу встречу в деталях было тяжело. Куча людей в зале прилета, мечущийся повелитель обезьян. Во что он был одет? Не важно. Не помню.

– Джоши! – он радовался прилету семьи. Еще какая-то деталь. Какая-то небольшая деталь.

Сросшиеся брови? Чемоданы? Выражение лица? Зачем я об этом думаю? Взяв в руки телефон, я принялся искать в интернете. Пустота. Сплошная и бесчувственная как вакуум. Пара фотографий, куча научных статей. Над которыми можно было уснуть. Патогенез и иммунный ответ организма – абсолютная и невозможная тоска. Мысли стали путаться. На улице была глубокая ночь.

Я допил виски и подумал о жене Левенса. Представил серые глаза и длинные ресницы. Красотка. Полная, бескомпромиссная уверенность в своем завтра.

– Мы были в Андорре, это еще до Ричарда. Там такииие мальчики инструкторы! – улыбка на пухлых губах. – Представляешь, мы напились апероля и скатились по красной трассе! Джой такая трусиха, ей пришлось тащить на себе доску до самого подъемника. В лыжных ботинках! Как она пыхтела, ты бы слышал…

Она потягивалась в узком кресле самолета. Идеальная. Невероятная. Замужем за скучным паучком у которого подозрительные дела. Конкордия Левенс. Конкордия значило согласие. Или примирение. Примирение с гнусным миром, в котором у нее абсолютно не было проблем. Засыпая, я чувствовал возбуждение.

***

Как бы то ни было, но четырнадцать действительно оказалось моим счастливым числом. Потому что, назавтра стояла лучшая погода почтальонов, с неба осыпались потоки воды. Я сидел на террасе, допивая третью чашку кофе, и бессмысленно рассматривал капли разбивавшиеся о доски в паре шагов. Похмелье медленно отпускало. Выходить под дождь мне не хотелось. Он был теплым, чем выгодно отличался от остальных дождей, что я видел в жизни. Особенно от манчестерских. От тех – промозглых, унылых, когда с неба лилась даже не вода, а какая-то липкая мерзость, медленно оседавшая на оконных стеклах. Мне захотелось вернуться в свою комнату и, наплевав на все, завалится спать. Еще мне сильно хотелось обнять какую-нибудь теплую женщину. Женщина это лучшее лекарство от тоски.

«Мы могли бы попытаться…», – я опять вспомнил Лорен. Где теперь был ее приносящий удачу красный помпон? Наверное, валялся где-то в моих вещах. Возможно самая дорогая вещь, что у нее была. Мы могли бы…. Что мы могли? Я смотрел на капли.

– Вы будете чили кон карне на обед, мистер Шин? – тиа Долорес выглядывала из кухонного окна. Старушка чистила перец, на подоконнике стоял целый пластиковый таз с глянцевыми кровавыми боками. Окно было ее любимым наблюдательным пунктом, на подоконнике всегда стояла бутылка шерри и лежала пачка трубочного табака. Вторым по значимости считалось плетеное кресло на краю веранды.

– Спасибо, миссис Лиланд. Сегодня я обедаю в городе. – мне уже давно надо было выходить под этот чертов теплый дождь. Я поднялся из кресла и пошлепал за зонтиком.

Моба выгодно разделил обязанности, послав меня в Христианский центр микробиологических исследований. Сказать, что он был далеко, это не сказать ничего. Я добирался до него битых три часа по пробкам проснувшегося города. Раскаленная вчерашним пеклом земля щедро испаряла влагу, лившуюся с неба. Было душно, и даже чахоточный кондиционер в такси, отплевывавшийся время от времени порциями холодного воздуха не спасал. К концу поездки я взмок и был рад избавиться от водителя, изложившего мне свою жизнь от момента зачатия до женитьбы.

– Брат, храни его Аллах, мне и говорит: Ибрагим это не та женщина, на которой стоит жениться. А ведь я его не послушал, мистер. Показалось, что он неправ. Где были мои глаза? Она же стерва….

Мне хотелось хоть какой-нибудь женщины под боком, и я тоскливо слушал его.

– … она мне говорит, выходи на две смены. Где это видано, на две смены? Я же должен спать хоть иногда, или как?

Я согласно кивнул. Дождь кутал город, смягчая звуки. Дробно стучал по крыше и лобовому стеклу, дворники метались как птицы над разоренным гнездом, сметая воду слой за слоем. Мир за окном таял смываемый потоками воды.

– Когда мы вырастем, у нас все-все будет, да? – Аля строила будущее, которого у нас никогда не было. – Двое детей и обязательно домик.

Двое не родившихся детей Али. Весны и осени, которых уже никогда не будет. Ни радости, ни горя, ничего. Михайлова Алла, помнил, любим, скорбим. Я отомстил за нее. Отомстил так, как я понимал месть. Сразу после того, как Алю похоронили.

– Руслан?! Я от Димона звоню. Мне бы пару книг на вечер.

– Какого Димона? – он был осторожен этот уродец.

– С Вокзальной, с гаражей. Он говорит, у тебя книги есть.

– Тебе сколько? – помолчав, спросил он.

– Две.

– Три семьсот, устроит? Чистые. Есть похуже – три двести.

– Давай чистые.

– Гут. Подгребай в парк Ленина к памятнику, часам к шести, лады? Только деньги при себе, в долг я не дам.

– Лады. Буду в шесть.

Убить непросто. Очень непросто. Что я хотел тогда? Поговорить? Уже и не вспомнить, но убивать я не хотел. Меня тошнит от смерти, выворачивает на изнанку. Мне плохо от нее. Вороны каркали вокруг, пока я шел к памятнику. Омерзительные птицы, даже не знаю почему. Равнодушные, может быть? Им все равно и плевать на все. На ноябрь, на Макса Акиньшина, на три семьсот чистые.

Парк был пуст. Кому охота прогуливаться зябким вечером под темными скелетами деревьев? Только тем, кому некуда идти. А таких людей почти нет. Они быстро умирают от безысходности.

Дилер опоздал, видимо внимательно меня рассмотрел, прежде чем подойти. Я не внушал ему доверия, в своем подранном на плече пальто и забрызганных грязью туфлях. Хотя, в сущности, он давно должен был привыкнуть к виду своей клиентуры.

– По книгам ты звонил? – полноватый парень в дутой серой куртке, в зрачках парило недоверие и брезгливость.

– Я.

– Деньги покажи.

Я вытащил ворох мятых бумажек и протянул ему. Он, аккуратно расправив их, принялся пересчитывать.

– Три тысячи шестьсот, семьсот. Все верно, книги там, в урне у красной лавки, видишь? – он кивнул на нее, стоящую метрах в двадцати. – Две дозы, как договаривались.

– Хорошо. Слушай, тут такая тема: Ты Алю Михайлову знал?

– Тебе, какое дело? – он, не мигая, смотрел на меня. Знал, он ее конечно знал. – Бери товар и проваливай.

Без морализаторства и прочей чепухи, скажу сразу: я его больше ни о чем не спрашивал. Я просто воткнул в его левый глаз отвертку. Не помню – почему. Возможно, мне тогда казалось, что после этого никто другой не позвонит ему больше и не придет сюда, в этот ноябрьский парк. А может, я думал, что будет справедливо отнять у него что-нибудь, ведь он отнял у меня все. Все, что у меня было. Плакал ли я тогда или нет. Не знаю. Убить человека трудно. Самое сложное, что можно представить

Я уехал на следующее утро. Уехал, что бы жить с этим вечно.

Машина остановилась.

– С вас восемнадцать, мистер, – цифры на счетчике едва перешагнули двенадцать фунтов, я посмотрел в эти честные глаза и дал двадцатку. Такси мне оплачивала Ее Королевское Величество, храни ее Бог.

Комплекс христиан микробиологов располагался на промышленной окраине. Обнесенный высоким забором, опутанным поверху колючей проволокой, он ежился в водяном тумане, вызывая уныние. Тут же ютилась будочка охраны, обитая белым пластиком. Дождь лупил по ней, поднимая тучу брызг. За воротами простиралось голое пространство, украшенное обязательными газонами с парой хилых пальм.

– Мне нужен доктор Левенс, – сказал я и сунул удостоверение в окошко. Недоеденный бутерброд, который он держал в руке, замер. Смущенный охранник аккуратно положил его на газету, раскрытую на спортивной странице.

– Доктор Левенс, – раздельно, как глухому повторил я.

Мой собеседник продолжал переваривать информацию, было слышно, как греется его мозг. Он потер нос, а потом выдавил.

– Вы из полиции?

– Таможенная служба Ее Величества, отдел расследований, – терпеливо объяснил я.

– У нас уже была полиция.

Их набирают по конкурсу этих изобретателей перфорации на туалетной бумаге. Что-нибудь сложное: скоростные кроссворды в субботней газете или умение шевелить губами при чтении. Этот шевелил губами.

– Я по другому вопросу, – он закончил первое предложение «Таможенная служба» и перешел ко второму «Отдел расследований». Моя фотография и надпись «Инспектор-стажер» в удостоверении вызвали у него приступ помешательства.

– Вы к доктору Левенсу, – наконец сообразил пахнущий казармой чемпион. – Третий корпус, второй этаж, двести двенадцатая.

– Он на месте?

Сутулый эрудит кивнул.

Я шел под не прекращавшимся ливнем и проклинал его. Электрокар, что возил персонал по территории мне, как посетителю положен не был. Туфли раскисли на третьем шаге и при каждом движении довольно хлюпали. С зонта лилась вода.

Дверь двести двенадцатой оказалась заперта. Тут я выругался. Я взвился до потолка. Стоило выслушивать истории водителя такси, мокнуть под дождем, что бы поцеловать закрытую дверь? Еще чуть-чуть, и я бы взорвался. Разнес все к чертям, вернулся бы к белой будке и поправил владельцу прелых носков прикус. Нет ничего хуже закрытых дверей. Они вызывают иррациональную тоску. Переминаясь перед ней, я злился, раздумывая, что делать дальше. На счастье, дальше по коридору щелкнул замок, и показался кто-то в белом халате. Сросшиеся брови, миллион ручек в нагрудном кармане и шаркающая походка не оставляли повода для сомнений.

– Извините. Доктор Левенс?

– Я, – Ричард Левенс узнал меня сразу. Кустистые брови повелителя обезьян сдвинулись. – Мы, кажется знакомы?

– Встречались в аэропорту, – подтвердил я. – Я помогал вашей жене с багажом.

– Чем обязан?

– Я из отдела расследований таможенной службы, мистер Левенс. По поводу инцидента с вашим грузом.

– Надо же, какое совпадение, – мне показалось, он неприятно удивился, – Но я уже все рассказал полиции.

– Я не из полиции, у нас свои вопросы, мистер Левенс. Может быть, все-таки присядем где-нибудь? – произнес я. По коридору гулял зябкий ветер. Вода капала с меня как с таявшего снеговика. – Нам необходимы ваши показания. Потому что в документах в качестве отправителя груза числится ваша лаборатория.

Он кисло поджал губы, а потом кивнул и отпер дверь.

– Хотите чаю?

Мы сидели за его столом уже час. Он все смотрел принесенные мной бумаги. Перелистывал их, затем возвращался к прочитанному. Ему что-то не нравилось, временами, доктор поднимал глаза и бросал взгляд на меня. В ответ я изображал одну из своих самых ослепительных улыбок, насколько это было возможно в данных обстоятельствах. Мокрая одежда липла к телу. Мне почему-то нравилось раздражать его. Он был немного старше, и все у него было хорошо. Как в книгах: семья, образование, тихая работа среди пробирок и усатых уборщиц. С восьми утра до шести вечера. А дальше была спокойная старость, непременное Рождество и внуки. Вся его жизнь была направлена на это проклятое Рождество и внуков. Я ему завидовал. Чаю я хотел.

Левенс отложил документы и подошел к чайнику, стоявшему на подоконнике.

– Все это очень странно, – сказал он, возясь с чашками. – Я бы сказал, что феноменально. Видите ли, те шимпанзе, были предназначены для лаборатории Колумбийского университета. Они были абсолютно стерильны. Мы своей репутацией дорожим и не могли поставить им больных животных. Это было бы скандалом, понимаете? Большими неприятностями, тем более, что мы определенную часть исследований делаем под них. Соответственно и финансирование работ ведется по этой линии. Понимаете?

Его слова жестоко диссонировали с его внешностью: низким лбом и маленькими глазками, прячущимися под бровями. Я слушал его и потягивал едва теплый чай. Врать тоже надо уметь. Не задумываясь. Не отводя глаза в сторону. Иначе это будет не вранье, а так, ерунда. Глупость, которую собеседник легко раскусит.

«Мы дорожим нашей репутацией», «финансирование ведется по этой линии». Папаша маленького негодяя Джоши, вешал мне лапшу на уши, излагая факты, которые я и так знал или мог узнать. По большому счету мне было плевать на все его ужимки. Другое дело факты: девятнадцать дохлых мартышек и испорченные туфли.

– … понимаете? – он постоянно спрашивал меня. Из его туманных объяснений я не вынес абсолютно ничего. Поэтому спросил о том, о чем прочел в отчете военных вчера перед сном.

– Скажите, мистер Левенс. Наши медики причиной смерти указали вирусную инфекцию. Там, на второй странице, – он рассеяно перевернул лист отчета, – вы знаете, о чем может идти речь?

Он пристально смотрел в бумаги. Мочки ушей покраснели. Он кинул на меня умоляющий взгляд и пожал плечами.

В моем кармане завибрировал телефон. Черт, черт. Я извинился перед доктором и поднес трубку к уху.

– Макс! Слушай. Короче, педерасты выкидывают того чувака из бара. А на следующий день…

– Простите, господин старший инспектор, я беседую с доктором Левенсом.

– С доктором?

Было слышно, как наша окаменелость, раз уж я разговариваю с доктором, требует, чтобы я спросил, что может колоть в боку.

– Вот так! Буравчиком!

– Тише, Моз. Он болтает с тем Левенсом, о котором ты говорил.

На часах без трех минут два, а мои шефы уже накачались белым (потому что накачиваться темным, его величество предпочитал вечером). Судя по голосам, в каждом сидело около полупинты.

– Мы тут сидим у Пепе и мозгуем, сечешь Макс?

Они там сидели и мозговали, ясень-трясень. Где еще сидеть и мозговать когда небо сошло с ума, как не у Пепе? Сидеть с бутылкой джина в обнимку.

– Что ты молчишь? – старший инспектор был сегодня в настроении. – Закончишь, подгребай, мы были у перевозчика, там такая киска в приемной, закачаешься!

Я представил всех кисок Эдварда Мишеля оптом, одна из тех которых я видел, была косая на один глаз. Она была объемнее его Риты, эта молочная ферма. Никаких впадин, только округлости! Джомолунгмы! Пики Коммунизма! Левый глазик косил, что по представлению моего толстомордого друга – два глаза развернутые под непредсказуемыми углами, как у хамелеона. У этой крокодилицы было стробоскопическое зрение. Она видела объемную реальность в плоских изображениях. Ей повезло. Модель позволяющая работать, не отрываясь от чтения женского романа. Весьма разумно для персонала больниц и карманников.

Я промычал что-то неопределенное и положил трубку. Левенс продолжал рассматривать отчет.

– Это невероятно! – сказал он. – Абсолютно стерильный материал.

Он делал паузы между словами и страдальчески глядел на меня. Будто в них, этих паузах, было скрыто нечто, что я должен был понять. По лицу его гулял румянец. С таким кровообращением благоверный словоохотливой цыпочки едва ли дожил бы до тех пасхальных кроликов и стаканов поссета, которые планировал в тихой старости.

– Вот вы говорите стерильный, мистер Левенс. Как вы можете объяснить….

– Никак, – он прервал меня, издав звук свиньи проглотившей вилок капусты.

– Хорошо. Тогда давайте остановимся на самом вирусе, – я поражался своему упорству. – Я, как вы понимаете, совершенно не разбираюсь в этом, но отметил одну странность. Согласно отчета…

Сделав паузу, зачитал:

– Иммунная реакция на заражение не выявлена. В крови материала выявлено повышенное содержание метаболитов генетически не соответствующих выделенной культуре вируса. Так же как не соответствующих зараженным образцам.

– Бред тут написан, – произнес Левенс. – просто бред.

– Я не понимаю. Когда вирус попадает в кровь, организм с ним борется, правильно?

– В общем и целом да. Но есть исключения, – он внимательно смотрел на меня. Чай доктора давно остыл, он не сделал из чашки ни глотка.

– Не будем их касаться. Если организм с ним борется, в крови должны быть какие то вещества, – тут я полз на скользкой почве. – Остатки чего-то. Я не знаю, что-нибудь в крови. Мне так объяснили. Печень и спинной мозг вырабатывают какие-то бактерии. Они поедают вирус.

– Т-лимфоциты. Не бактерии, – уточнил он. – Они разрушают инфицированные клетки. Но это упрощенно.

– Пусть будут лимфоциты. Я в этом не разбираюсь. Одно странно, в крови ваших обезьян они не содержатся, их просто нет, доктор.

Левенс пожал плечами, пытаясь скрыть волнение. Его выдавали пальцы, он нервно крутил ручку.

– Значит иммунной реакции не было, – предположил он. – Вам трудно понять. Вирусы мутируют, а сейчас еще и создаются искусственным путем, для производства лекарств, предположим. Многие лаборатории имеют допуск к подобным исследованиям. А что нашли вместо титров ЭйТи?

– В этом то и дело, мистер Левенс. В крови ваших мартышек обнаружены следы фенилэтиламина. Мы называем его «Голубая мистика». Не самое приятное известие, не правда ли? – я выложил на стол последнюю страницу отчета. – Концентрация микроскопическая. Причем возможность внесения его извне, наши эксперты отвергают. Никаких иньекций ни питья, ни пищи. Ни в желудке, ни в легких следов нет. Только в крови. Странно, правда?

Он съежился. Ручка в его пальцах остановилась. Левенс смотрел перед собой и сопел. Затем он поднял глаза на меня и выдавил.

– Я не понимаю.

Я не понимаю. Просто отлично. Дождь по-прежнему лил, когда я топал к воротам исследовательского центра. Если бы отчет не исключил возможность появления в крови мартышек дури от укола или с пищей, то я бы сейчас не ломал голову, да и вообще бы не ломал голову над этим странным случаем. Тогда все было бы просто. Подобную экзотику как транспортировка наркоты в крови животных еще можно было понять и отфутболить дело в легавку. Соммерс был бы на седьмом небе. А Левенса приняли бы прямо в кабинете, не дав переодеться. Странно, что бобби не задали тех же вопросов, что и я. Хотя, они никогда не дочитывают экспертных отчетов до конца, засыпают на оглавлении. Дури было мало, и появилась она прямо в крови из ниоткуда. Материализовалась, чтобы я мог бегать под дождем в раскисшей обуви, проклиная вирусы, обезьян и Мобу, заседавшего у Пепе. Я прошел через будочку охраны, сделав гроссмейстеру со спортивной страницей козью рожу.

***

– Еще немного, Макс, и все что ты хочешь нам сказать, мы прочли бы в вечерних газетах. – Мастодонт с аппетитом пылесосил харч, способный прожечь дыру в бетоне. Он напоминал довольного муравьеда раскопавшего термитник. Ложка мелькала, уменьшая гору источающих огонь бобов. Стоило признать, что в Эдварде Мишеле скоропалительно умер землекоп. Это было его настоящим призванием, а вовсе не расследования. Вот если он был жив, если бы он был жив, этот усталый человек с пятнами пота под мышками то для рытья котлована достаточно было: двух ведер хавки, Мобы, и пары столовых ложек (одну про запас).

Но мир несовершенен и всегда повернут к нам твердокаменной задницей. Мы мним себя принцами под красными парусами, а на поверку оказываемся потертыми горемыками с язвой и неустроенной жизнью. И самое печально то, что каждый, каждый на этой планете занимается тем, к чему у него не лежит душа.

– Твой ход, Мозес! – сохлый Рубинштейн парил над доской, рассматривая выпавший дуплет. До победы ему осталась лишь пара камней. В углу отмечала какой-то праздник шумная компания студентов. Их время тонуло в клубах табачного дыма. Они беззаботно кутили, молодые и веселые. Девушки смеялись. Мне хотелось пересесть к ним, хлопнуть кого-нибудь по плечу и сказать глупость. Вместо этого я потягивал свое пиво, наблюдая, как его величество ест.

Сгребаемый рубон жил жизнью падающих звезд. Короткой и яркой. Чвак! Хрым! И он проваливался в огнеупорный желудок. Пепе смотрел на меня из полутьмы, царящей за стойкой. Единственная икона, портрет Ее Величества, драпированный в унылый Юнион Джек, смотрела на редкую макушку кариесного монархиста. Пепе меня недолюбливал и считал подозрительным русским. Анархистом может быть. По его мнению, только они глушат пиво, а не джин. Ведь пиво было намного дешевле. Ему казалось, что вот прямо сейчас, за этим столом, эти ср. ные русские его нагло обирают, беспардонно шарясь по карманам. Это обстоятельство делало жизнь невыносимой.

– Так что там наворковал, твой доктор? – старший инспектор притормозил, чтобы утолить жажду джином.

– Ревнует меня к жене, – ответил я, припомнив глаза Ричарда Левенса, в тот момент, когда я откланивался, передав приветы Конкордии и его спиногрызу. Что-то в них было. Но что? Ревность? Странное чувство. Я понимал, что упустил какую-то важную деталь. Еле заметную, как пылинка в луче света.

– Шутишь? – задребезжал толстяк, промокнув губы салфеткой, – Тебе нужно серьезнее относится к делам, Макс. Вот возьми, к примеру, Мозеса, он с утра уже успел раскрутить это дело наполовину. Скажи, Моз?

Инспектор Рубинштейн в который раз принял вид выжившего в процессе эволюции трилобита. То есть сдвинул брови и надулся.

– Твой ход, Эдвард.

– Что он там тебе напел, этот доктор? – мистер Мобалеку величественно бросил кости. Выпала единица и двойка.

Я хлебнул пиво, и лениво пересказал состоявшийся разговор. К концу рассказа старший инспектор оживился.

– «Мистика»? Я же говорил, что дело пахнет, не так ли? А ты сомневался!

Я и не сомневался, просто дочитал отчет. Единственный кто это сделал.

– Следы «Голубой мистики»? – проскрипела развалина. Он привел усы в походное положение, будто это помогало ему лучше воспринимать информацию.

– Да, там, на двадцать третьей странице. – я показал бумаги. Пепе убрал пустой бокал и презрительно метнул на стол полный, перелив пены через край. Мне его было немного жаль, этого скрягу. Потому что сам Бордельеро не понимал, что кружевное исподнее монархии уже истлело, а из прорех, не прикрытых ханжеским ситцем демократии, торчат наши волосатые социалистические зады: мой, Мобы и Рубинштейна. Он был слеп, и завернут в потрепанный Юнион. А нам было уютно чувствовать себя в ветхом шелке. Вся его вера исчислялась в десятке за бутылку контрабандного алкоголя. Но вера эта была неколебима.

– Интересно, – пробурчал Рубинштейн и углубился в отчет.

– Еще интереснее, – вставил Моба, – ты сейчас упадешь, Макс. Мы говорили с Соммерсом, ты знаешь что произошло вчера ночью?

– Нет.

– Два жмура, Макс! – торжественно доложил он, – Один, тот самый коржик, что вез мартышек, второй – некто мистер Больсо.

– Не знаю такого.

– Да ты что?! Мистер Больсо, это головняк всего управления. На нем висело четверть всего трафика. Теперь на его похороны надо будет заказать венок от нас. Ты не в курсе, где это можно сделать подешевле? Кстати, чтобы его закопать, придется поискать круглый гроб. В обычный он теперь не влезет.

Со слов Мастодонта оказалось, что в того бедолагу залили пару ведер монтажной пены. Труп дилера раздуло настолько, что он увеличился в объеме минимум в два раза.

– Страшное зрелище, просекаешь? Не каждый раз такое увидишь! Еще бы чуть чуть и пуффф! – пальцы Толстяка дрожали в воздухе. Он изображал взрыв.

– Пуффф! – повторил он. – От него осталось бы только ухо и пара ложек жижки. Фереворк как на день рождения Королевы, прикинь? Он бы сильно сэкономил на похоронах, этот хитрец! Ведь ухо похоронить намного легче, просекаешь?

Я кивнул. Хоронить бедолагу в круглом гробу это целое дело. Расправившись с ведром тушеных бобов, Желудок, отставил тлеющую тарелку и оплавленные остатки ложки, а потом громко рыгнул. В воздухе заметались частицы халапеньо, заставляя кислород вспыхивать. Веселые студенты зааплодировали, кто-то выпил за наше здоровье. Кто-то очень радостный.

– После хавки, меня всегда мучает жажда, Макс. Такой уж я человек, – скромно заявил старший инспектор, довольный произведенным эффектом. И попытался повторить опыт, но на второй заход ему было необходимо топливо, поэтому он потребовал мескаль.

– Что там на завтра, чувак? – поинтересовалось его величество, после пары глотков. – Я собираюсь в бассейн после обеда.

– Левенс молчит и будет молчать дальше. По их данным все чисто. Стерильный материал, господин инспектор, – я передразнил произношение доктора, – Все, что мы имеем, это следы дури в крови дохлых мартышек. Дурь, которая взялась ниоткуда. Теперь еще и двух жмуров. Тупик, Моба. – эту новость он встретил спокойно и вновь промыл внутренности спиртным. Он был надут им и из его ушей четко видимые в вечернем воздухе били фонтаны испарений. Бобы, покоящиеся в желудке вступили в сложные реакции, вызывая леденящие урчания и всхлипы. Одним своим мамоном, заправленным рубиловом, старший инспектор был способен озвучивать семнадцать фильмов ужасов за сеанс. Он бы делал на этом большие деньги, если бы захотел.

– Отлично, тогда на завтра у тебя миссис Бредстоун и ее Пуфи, – достойный мистер Мобалеку жизнерадостно засмеялся. – Они уже неделю скитаются по управлению. Мы последняя инстанция, дальше некуда, просекаешь? Бабулю тормознули за прививки песику. А Мозес пока придумает какой-нибудь планчик, иначе госпожа директор сотрет нас в порошок. Мы этих обезьян еще раскрутим, выковыряем твоего доктора из его амбулатории, как устрицу… Правильно, Моз?

Старая развалина хмыкнул. Мы брели в серости заходящего солнца, оставив скучающего Пепе за стойкой. Мастодонт махнул ему рукой, а я, закрывая дверь, почувствовал спиной неприличный жест владельца тошниловки.

«Ср. ный русский».

Но мне было плевать, и я даже не обернулся. Зачем? Всех нас, в конце концов похоронят рано или поздно, только Пепе завернут в его пыльный Юнион, а меня может быть и не завернут вовсе.

Дождь уже прошел, и город суетится, отходя ко сну в свете редких желтых фонарей, вокруг которых сновали мошки. Рубинштейн задумчиво гладил усы и молчал. А толстяк был благодушен, и зачем-то взвесился на весах сидящей у бара на раскладном стульчике старухи.

– Два фунта, – нагло заявил ссохшийся нафталин, сверля нас блеклыми глазами. Толстый вгляделся в плохо видимую стрелку весов, давно покинувшую шкалу и бешено мчащуюся в бесконечность и поцокал языком, наблюдая ее полет. А потом вздохнул. Для него счастье было в появлении цифр. И оно казалось далеким.

Все следующие дни два существа, исторгнутые адом, отравляли мне жизнь. Миссис Бредстоун, была родственницей сатаны в каком-то колене. И медленно, но верно поедала мозг, появляясь на горизонте утром и откланиваясь к вечеру. Арестованный карантинной службой Пуфи стоил хозяйки, уплетая запасы корма, которые я покупал в соседнем супермаркете. Гадила эта холера как из пулемета.

– А что мамочка принесла своему ангелочку? А? Что мамулечка нам даст? – я вздохнул.

– Ну, когда же вы нас отпустите, господин главный инспектор? – я вздохнул еще раз.

Долсон, этот непризнанный гений философии, однажды сказал мне: слушать болтовню стариков, все равно, что рассматривать собственный кал. Все это делают, но вид нравится немногим. В душе я надеялся, что виски еще не проделал дыру в печени этого благородного джентльмена. И пусть ему было далеко до старшего инспектора Эдварда Мобалеку в плане метких определений, но все же капитан в отставке Майкл Долсон был достоянием цивилизации.

– Миссис Бредстоун, я дал вам список необходимых документов, которые вы могли бы собрать еще на прошлой неделе. Там всего два пункта: ветеринарный паспорт и свидетельство о прививках. До предоставления этих бумаг, я не смогу вернуть вам собаку.

– Неправда! Я вам приносила документы.

Мерзкий пес присел и наделал в углу. Хорошо еще, что это был угол, в котором стоял стол его величества. Я спрятал лицо в ладонях. Еще день и я сойду с ума, маленький божий одуванчик под именем Агата Бредстоун окончательно убьет мой разум. Те документы, что она приносила, были родословной Пуфи, начиная предками, попавшими сюда с Колумбом и фотографиями маленького урода.

– Посмотрите, какой он милый. Посмотрите, господин инспектор! Разве может такая прелесть нарушать законы? Даже покойный мистер Бредстоун, а он был человек твердых принципов, даже он обожал Пуфи! О! У него были привычки! Не то, что современные джентльмены, он был человек старого склада. Этого у него было не отнять. Да, господин инспектор, этого у него было не отнять. Ведь сейчас все совершенно испорчены. Старики уходят, и что остается вместо них? Ничего. Бедный, бедный мистер Бредстоун. Он так хорошо разбирался в законах. Вы не знали его? Он был почтмейстером. Он всегда говорил, что без здорового консерватизма нация погибнет. И это произошло.

Как все одинокие люди, она обладала неистощимым запасом нравоучительных историй, основывавшихся на отношении покойного мужа к жизни. И как все вдовы была словоохотлива. Такие женщины первую часть жизни объезжают верхами бедолагу, решившего приобрести клетчатый пиджак и гортензию в петлицу ради нее, а вторую проводят в воспоминаниях о твердости характера усопшего.

Я в очередной раз бессильно проклял толстяка, выставившего меня посмешищем перед всем управлением. Его величество изволило плавать в бассейне третий день. И как только его пустили туда, если снятые носки оставляли на темных ногах старшего инспектора еще более темные следы? Загадка. Кроме бассейна, был еще чемпионат по крикету, на который тот возлагал большие надежды. В нем Йоркшир должен был, наконец, натянуть Дурхэм, на что были поставлены две сотни. Лажавший последние десять сезонов Йоркшир ему отчего-то нравился. А я считал, что с таким же успехом можно было вложить деньги в Эфиопию или купить участок на Луне.

– Миссис Бредстоун, я сочувствую вашему горю, но ничем помочь не могу. Я при вас звонил в ветеринарную клинику, но вы там не появились. Необходимые бумаги оформили бы за полчаса.

– Мой супруг никогда не доверял докторам, господин инспектор. Никогда. Молодежь сейчас получает дипломы, а не знания. И если бы его не положили в больницу, он, может быть, был бы еще жив. Вы не представляете, до чего сейчас плохо лечат! Одна моя приятельница, мисс Троффунсен работала в госпитале святого Иакова, знаете на Вест роуд?

– Не знаю.

– Да бог вам не увидеть того, что увидела там она, господин инспектор! Дай бог. Когда становишься старше, то все понимаешь. Они постоянно придумывают новые болезни. Постоянно. Покойный мистер Бредстоун всегда говорил, что, в конце концов, лечиться будут уже в утробе матери. Знаете, все эти таблетки и порошки?

Таблеток и порошков я не знал. Зато краем глаза увидел ветхую тень Рубинштейна, заглядывавшего в дверь. Убедившись, что вдова в кабинете, тот растворился как пар над чайником. Я поднял руку и медленно опустил ее, осторожный старик был уже далеко. За все время великий больной появился в кабинете на пять минут и тут же исчез, оставив недопитым почечный чай. Даже бесконечные разговоры о лечении мистера Бредстоуна не привлекли его.

– Документы, миссис Бредстоун…

– Вы надо мной издеваетесь? Был бы жив дорогой мистер Бредстоун, он бы этого так не оставил! А ведь он был почтмейстером, сам генерал-губернатор, хорошо знал его. Когда он заболел… А все началось с обычного кашля. Сейчас это уже не лечится, господин инспектор.… Мы как раз собирались к моей сестре в Чешир. Она живет там уже тридцать лет. Вышла замуж за фермера. Они разводят кроликов и мясных голубей. Странно, правда? У мужа небольшая ферма на…

– По инструкции…. – беспомощно прервал ее я. В окно летели звуки улицы: обрывки разговоров, гудение машин, хлопки флага в котором путался ветер. Бронзовые львы у фасада хранили покой управления. Чистые глаза Агаты Бредстоун казались огромными за сильными диоптриями. Наша ежедневная беседа совершила полный оборот и была готова продолжить движение по спирали. Мне хотелось, чтобы ее Пуфи прямо сейчас бы скончался от собачьей чумки. Вздрогнул бы и подох, оставив мир чистым, а проблемы решенными. Вместо этого маленькая лохматая гадина принялась грызть сменную обувь Рубинштейна, жаловавшегося на натоптыши. Пыльный войлок пришелся псу по вкусу. Злорадно заметив, что от правого тапка старого дезертира оторвана подошва, я вернулся к нудным объяснениям.

– Согласно инструкции, животные пересекающие границу Соединенного Королевства, должны быть освидетельствованы ветеринарным контролем, а лица, перевозящие их иметь при себе ветеринарный паспорт животного.

Моя собеседница поправила очки и хмыкнула. Когда был жив мистер Бредстоун, о такой глупости как ветеринарный паспорт нация и не думала. Нация думала о бессовестных иммигрантах у которых как раз таки паспортов не было. Сколько их въехало в страну, господин инспектор! Но если бы все сложилось так, как говорил ее заслуженный покойник, то вся эта белиберда не случилась бы.

– Какая белиберда?

– Вся! – твердо ответила она. – иммиграция и собачьи паспорта.

На мое счастье в кабинет втиснулись, сначала живот Соммерса, а затем и сам его обладатель. Находившийся в той поре, когда тело начинает стекать вниз, переливаясь через брючный ремень, начальник легавки до сих пор считал себя сердцеедом. Заблуждение, заставлявшее детектива – старшего инспектора красить волосы, оставляя на шее и ушах неопрятные пятна краски. От него разило одеколоном.

– Салют! – произнес он и залез ботинком в собачью лужу. Довольный обществом Пуфи выкатился из засады и с писклявым лаем бросился к посетителю. Не ожидавший такого приема, тот отскочил, угрожающе выставив палец.

– Слушай, Макс, если ты не уберешь животное, и вы не начнете убирать в вашем сортире, я шепну пару слов службе трафика, и их квитанциями вы сможете обклеивать комнаты.

– У меня нет машины, господин детектив – инспектор, – он расстроено потер нос и цыкнул на Пуфи. Тот с визгом укатился в свою берлогу, стол Рубинштейна. Из этого убежища он принялся облаивать недруга.

– Чуть не испортил мне брюки. А это настоящий Кляйн, не какая-нибудь подделка. – обеспокоенно сообщил Соммерс, демонстрируя лейбл с выжженной по коже надписью «Гельвин Гляйн».

– Весенняя коллекция. Продажи в Европе еще не начались.

Зад господина капитана, туго обтянутый настоящим Гляйном, брюками, на два размера меньше чем нужно подействовал на обиженную миссис Бредстоун, как красная тряпка на быка. Сухонький одуванчик вскочил со стула и вцепился в пришельца с яростью бультерьера насилующего резиновую утку. Их перепалка напоминала спор двух радиостанций за место в эфире, с шипением, бульканьем и взаимными обвинениями.

– Я не трогал вашего пса! На кой черт он мне сдался, ваш пес!

– Нахал! Если бы был жив бедный мистер Бредстоун….

– А я говорю, ма’ам…

– Вы мне не говорите…

Прикрыв уши ладонями, я принялся читать поступившие бумаги, ничего полезного их беседа мне не несла. Из-за пальцев доносилось лишь бессмысленное кваканье.

«Обратить особое внимание….»

«Согласно параграфа…»

«…разъясняем, что при определении стоимости… из определения следует…» – иногда брезентовый язык, на котором изъясняется государство, кажется высшим наслаждением.

В конце концов, миссис Бредстоун окончательно забила конкурента, пересказав ему полную биографию скончавшегося почтмейстера. Это было ее чудо-оружием, которым можно было уничтожать население небольших городов. Капитулировавший Соммерс поднял руки и принялся униженно извиняться.

– Несомненно, ма’ам…. Великий человек этот мистер Бредстоун, ма’ам…. Прелестный песик, ма’ам…

Обратив соперника в соус, Агата Бредстоун обернулась ко мне. Я малодушно объявил сам себе обеденный перерыв. Нужно было хоть что-нибудь сделать.

– Старая прошмандовка, – пробормотал детектив, когда миссис Бредстоун нас, наконец, покинула. Я знал, что эта передышка ненадолго и уже через час она будет в моем кабинете, вооруженная потертой моралью, духом некстати преставившегося почтмейстера и собственным одиночеством. Одиночество – общая головная боль. Мало кто готов быть по-настоящему одиноким, почти все желают донести горечь утрат до окружающих. Отчего становятся совсем невыносимыми.

– Слушай, Макс, а где Толстый? – Соммерс сидел передо мной, покачивая на носке приснятым тапком. – Заглядывает в задницы дохлым обезьянам?

Придя в восторг от собственной остроты, он хохотнул. Появившийся из – под стола Рубинштейна Пуфи, зарычал на него.

– Старший инспектор на выезде, – сухо произнес я. В моей табели о рангах Соммерс стоял много ниже его величества.

– Ну и ладно. Мне нужно дело одного вашего клиента. Больсо. Ему выписали билет в один конец на прошлой неделе. Ты в курсе?

Конечно, я был в курсе. Досье было прочитано два раза. Пухлая папка с карандашными каракулями и пятнами почечного чая. Десять лет трафика, три уголовных дела ни одно из которых не дожило до суда. Бунгало, белая лодка, телка с большими дойками. Все, как и было положено. У этого пряника было ограниченное вообразилово, как охарактеризовал его Мастодонт. С этим я был согласен. Только ничего, что связывало бы покойного с девятнадцатью шимпанзе на тринадцатом посту. И, хотя окаменелость и Толстяк твердо стояли на своем, что все это неспроста, я сомневался.

Связи, связи. Их просто не было. Только мизерные количества «Мистики» в крови животных. Слишком необычная ситуация. Это так, как когда играешь с шулером. Карты трещат, путаются. Надменные короли, загадочные королевы, пять тузов в колоде. В колоде всегда было пять тузов и никакого понимания. Никакого. Мой мизерный опыт игры это подтверждал. Тогда я ехал в Москву из Кемерово, бежал из одной жизни в другую.

– Может в картишки? – поинтересовался у меня простоватый паренек, одетый в замаранную куртку. – А то ехать скучно.

– Неохота, извини, – он внимательно оглядел меня и подсел к мужичку снизу. Вид у меня был тот еще – вторые сутки в плацкарте по-своему подвиг. Можно просто подивиться терпению, с каким человек переносит всяческие неудобства. Йоги спят на гвоздях, а мужья со своими женами. Все когда-нибудь где-нибудь оказываются в неудобных обстоятельствах и терпят! Хотя, если сказать честно, вонь вагона и это странное полузабытье дороги меня волновали меньше всего. Я думал про убитого дилера. Четыре дня дома – в Кемерово, и два здесь – в поезде. Ну, пусть их, все эти переживания. У каждого они свои, и каждому кажется, что его собственные ярче и больнее, не так ли?

– В картишки? Это можно, – согласился мой сосед. – во что будем?

– В подкидного может?

– Можно в подкидного, – он положительно был на все согласен.

Они сыграли пару партий, потом к ним подсел еще кто-то.

– В секу может? На интерес?

– Можно в секу, – одобрил мужичок. – И по пивку! Только темного. Я темное полюбляю.

– По пивку, это неплохо. Олежа, раздай, – и Олежа, старательно мусоля старые карты, раздал. Я наблюдал за ними, временами проваливаясь в дрему. Моему соседу везло. За пару часов он приподнял три сотни. Олежа с Женьком (как представился второй) пыхтели и сопели, но карта поначалу упорно шла к противнику.

– Может еще по пивку?

– Это дело! – подтвердил оппонент.

Ставка на кон за это время выросла до десяти, потом до тридцатки, закончилось все соткой. Воздух, налившись чернилами, темнел за окном. Он посвистывал в перекошенном окне, задувая холод в плотное зловоние вагона. Проносились станционные фонари. Ох, уж эти фонари! Они живут в вашем прошлом. И никогда в будущем. Или настоящем. Попробуйте увидеть их. Ну, попробуйте! Не получается? То-то же. Это чепуха, пыль, покрывающая вашу подкорку. Никчемный мусор, несущийся из прошлого в никуда. Все это мелькание предназначено для одной цели – заполнить пустоту нашего существования. Я рассматривал их, вспыхивающих за рыжим стеклом, и ловил обрывки разговоров картежников.

– Триста пятьдесят!

– В темную.

– Ерофеич, ты падаешь?

– Дамы!

– Азы, Ерофеич! Три штуки! Гугугу.

– Опа! Пермь, Жека, подъезжаем. Пошли собираться. Не скучай Ерофеич, не везет в карты, повезет в любви! Тут дело такое. Божий промысел. Бывай, давай.

Поезд постукивал вагонными тележками, втягиваясь к перрону. Что-то скрипело. По проходу строились выходящие, задевая мои ноги. Кто-то куда-то приехал, возможно, даже домой. К своим незнакомым знакомым. К домашним тапкам, телевизору и великолепию тщательно сберегаемых югославских стенок содержащих дулевские сервизы. К ажурным салфеткам, свисающим на экраны и непременным вазочкам с сохлыми репейниками в качестве украшения. К чаю из заварника с непарной крышкой, к бабушкиным соленым огурцам. Покой, да, этот дурацкий покой, когда знаешь, что проснешься дома и нигде более. Счастливые люди. Я старался на них не смотреть. Чужое счастье делает собственную боль глубже.

– Парень! А, парень! – я отвлекся от оконной суеты и свесил голову с полки.

– Что?

– Пива будешь? Слезай, давай. Тут рыба есть. Омуля ел когда-нибудь? – сосед снизу щурился на свет потолочного плафона.

– Нет.

– Ну, слезай тогда. Тебя как зовут? – произнес он, двигая ко мне открытую бутылку, сам он пил из чайного стакана.

– Макс.

– А меня Ерофеич, – он почесал под мышкой. – Куда едешь-то?

– В Москву. Куда-нибудь работать устроюсь, а потом хочу в МГУ поступить. А вы зря с ними играли. Это каталы, видно ж сразу.

– Каталы, говоришь? Ну-ну, – мужичок хлебнул из стакана и усмехнулся. – Фуфло это, Максим. Так, шелупонь. Ты думаешь, я не видел, что там Олежа пальчиками своими корявыми выделывал? Ему на кувалде у мартена стоять, и то доверить сложно. Это ж фуцин без роду-племени. Я ему в раздаче четвертую даму сунул, а он сглотнул, понимаешь? И дружок его, дурочек тупенький. Не обессудь, Ерофеич, – передразнил он. – Свиням пусть хвосты крутить научатся. Уж потом катать выходят. Ладно, че там. Ты на кого учиться хочешь-то?

– На геолога хочу.

– Хорошее дело. Я в свое время с геологами походил, многость походил. Шурфы били. Камешки собирали. Рыжье искали. Ты пей-то, пей, не стесняйся. И ешь, тут много чего кушать-то. А то смотрю вещичек не много у тебя. И не ешь ничего второй день.

– Спасибо, Ерофеич.

– Да, пожалуйста. Мне сходить скоро. С собой что ли тащить? – поезд тронулся, унося нас от вокзальной толпы. Пермь таяла, цепляясь за реальность пригородами.

– А вы куда едете, Ерофеич?

– К сыну еду, – сообщил дед, – шофер он у меня. Приезжай, говорит, отец, внуков нянчить. У него двое, а бабка наша померла. На весну расхворалась, упокой господи. А без бабы жить никак. Совсем тоска пробирает. У тебя-то есть кто?

– Нет. (Уже нет.)

– Ну, то наживешь. Дело нехитрое, – он внимательно глядел на меня из полутьмы. – Я до армии погулял в свое. Потом на флот забрали, три года живую бабу в бинокль только и видел. Хорошо бы в Мурманск попал, а то на катера занесло. Поселок с гулькин…нос. Да сопки вокруг. На третий год уже на бочку забрался бы, лишь бы дырка имелась. Клеша дымились ей-ей, болтом можно было гвозди забивать. Я-то в мореходку хотел после, да прибрали по дурости, пьяни. Вовку, дружка моего, за пять пачек чая приняли. Ну и меня заодно. Дали, по самое небалуйся. Сложное время было после войны. За пайку горло драли. Понатурально драли. Че было! Ой-ей! Что рассказать. Хотел в море, а тут такое. Глупо все в этой жизни происходит. Неразумно, так-то. И не придумаешь ничего. Вывернет тебя судьба, потрох твой перемнет, да взад засунет. Еще и пальцем примнет, чтоб не потерялось. Куда хотел-то, позабудешь.

Мы еще долго беседовали, Пермь осталась, где-то там, в трех часах позади. Вагон затих. Храп и сопение, перемежаемые монотонным поездным постукиванием метались среди полок. Оконная темень вспыхивала пустыми переездами, звенящими сигналами громкого боя. Движение! Я куда-то двигался окруженный снами чужих мне людей.

– Ладно, собираться буду. Сейчас уже Валентиновка. Следующая – моя. Ты знаешь что, Максим. Вот тебе четыре куска. Держи, – настоял мой попутчик в ответ на попытку возразить. – Денег то у тебя нет? Эти-то не мои все равно. Эти я у лопушков снял давешних, пока они собирались, да и свои не забыл. Науку им преподал, понимаешь? Они мне благодарны, должны быть. Башли мне сейчас без надобности, а тебе пригодятся. Держи. А про геолога ты чего-нибудь другое придумай, лады? Не липнет эта ерунда. Ни к чему не липнет. А все что есть, не переживай, перемелется. Завтра завсегда утро, понял? Вот если бы этого не было, тады все, суши портянки. А так ничо еще, жить надо. Ну ладно, попрыгали. Свидимся мож еще, – Ерофеич подхватил свой чемодан и навсегда исчез в вагонном проходе.

«Завтра всегда утро». – повторил я мысленно и хлебнул подаренное им пиво.

Довольный Соммерс уже исчез, зажав пухлую папку под мышкой. Его ждали жмуры, расследования и великие дела. И главное – у него были настоящие поражающие воображение «Гляйны», продажи которых в Европе еще не начались. И возможно не начнутся никогда.

Я все сидел, бездумно глядя в окно. Завтра завсегда утро. Мне казалось, что для меня оно, почему-то не наступало, это утро. Было сложно всегда жить ночью. Просто невыносимо.

Заперев комнату, я поспешил улизнуть из управления, через пятнадцать минут ожидался очередной набег вдовы почтмейстера. Слушать ее на голодный желудок было бы пыткой.

Народу у Пепе было много, но я все же нашел свободный столик. Кариесный монархист кинул передо мной меню и, обдавая запахом изо рта, поинтересовался, что я буду пить. Пить я буду, конечно, пиво, а есть тушеную телятину с рисом. Это было наиболее безопасное блюдо в его притоне, в котором в ожидании желудков посетителей потирала грязные руки коварная жратва.

– Меньше перца, Пепе! – крикнул я в худую спину, будучи полностью уверенным, что теперь на мою долю придется двойная порция. Заходя за стойку, Бордельеро умудрился, не оборачиваясь облить меня презрением. Жужжавшие в плотном, перезрелом воздухе надоедливые мухи, образовали нимб над потной плешью. Он воображал себя мучеником. Святым Августином, у которого русские отобрали осла.

– Идиот, – беспомощно пробормотал я.

Обеденное время – жаркое время, это я знал еще по Манчестеру, когда из офисов валит народ в надежде перехватить что-либо – обслуге приходится потеть пару часов. Чтобы потом лениво присесть с зубочисткой в зубах, в ожидании вечернего наплыва. Тогда клиенты придут уже за другим. Придут, чтобы набраться по ватервейсы и нажить неприятности. На этот случай у каждого уважающего себя кабатчика за стойкой припрятан какой-нибудь сюрприз. У Долсона это был молоток для крокета, которым он виртуозно пользовался. Что спрятано у Пепе, я не знал. Возможно тоже что-нибудь обидное.

Меньше перца, Пепе. Ага, сейчас. В лаве соуса плавали редкие кусочки телятины. Для того, чтобы проглотить их, нужно было обладать, по меньшей мере, огнеупорным желудком и отвагой. Наивной отвагой, месье Бордельеро умел ненавидеть и не признавал компромиссов. Ненависть – это то, что получалось у него качественным. Все остальное не стоило ломаного гроша: худая спина, пятна на рубашке, мухи, жратва и самомнение.

Я ковырнул пищу, проверяя, не обуглилась ли тарелка. В кармане рубашки требовательно зазвонил телефон. В свое время, я долго экспериментировал, пытаясь поставить на каждого абонента свою мелодию, а потом сдался, оставив, все как есть. Да номеров и было всего ничего, чуть больше десятка. Проще было посмотреть на экран, чем копаться в настройках.

– Где ты есть, Макс? – недовольно произнес его величество.

– Обедаю у Пепе, Моба.

– Прикинь, эти перцы аннулировали мой абонемент в бассейн! У них, видите ли, запрещено курить в сауне! Ну, не м’даки? Значит, смотреть их говеный телек у меня есть право, а курить в сауне, нет. Ты смотрел все эти шоу последнее время? Там же одна реклама! – он кипятился в трубке, последовательно излагая обиды, нанесенные запасливой жизнью, – Значит курить у них в саунах запрещено, а покупать жрачку из нефти в супермаркетах можно, просекаешь? И еще эти говнюки пишут, что производят ее из натуральных продуктов!

– Нефть, вроде, натуральный продукт.

– Самый умный, да? – оскорбился он, а потом заржал. Судя по интонации, Мастодонт уже залил горе джином. – Попомни мое слово, сначала они запретят курить в саунах, а потом заставят тебя отливать сидя, сечешь?

Я копался вилкой в залитом соусом рисе, чертил геометрические фигуры. Треугольники, квадраты.

– Слушай, Макс, у нас тут целый прорыв в деле об обезьянах. Моз тебе уже звонил?

– Нет, он забегал в контору и смылся. У меня сидела эта Бредстоун с собачкой.

– Короче, слушай. То, что мы думали про Больсо, все это чихня. Он вовсе не владелец груза.

– Не владелец обезьян? – глупо переспросил я. Толстый сочувственно вздохнул.

– Ты не просекаешь? Не мартышек, а того что внутри. Мистики, микробов, прочего дерьма. Что там еще накопали наши очкарики. Он не владелец, сечешь? Это не его посылка. Моз расспросил ребят из «летающего цирка».

Было шумно, клерки всегда шумят за едой, будто на рабочем месте им заклеивают рты скотчем, и последние слова я еле слышал.

– Постой, если не Больсо, то кто владелец? Что за «летающий цирк»?

– Квартал в пригороде, ты что, не знаешь? Там можно купить все что угодно, даже живого слона, были бы филки. Тебе не нужен слон? – после того как я заверил его, что не нужен, он продолжил, – То, что этот Больсо не владелец, очень важно. Его люди всего лишь везли мартышек на ту сторону. У него там был небольшой склад. База, сечешь? Не знаю где, но если копнуть на ней выплывут разные интересные дела.

– Тогда наркота Левенса, что тут непонятного? – для меня все было ясно давно, доктор лгал. Все сходилось: медик, пока неизвестно каким образом, накачал обезьян фенилэтиламином. Думал, что самый умный и нашел новый способ транзита. Но не срослось. Обезьяны сдохли. А кстати, подумал я, были ли все-таки шимпанзе под кайфом? Ну, такие ли у них ощущения от «Мистики», как у людей?

– Короче, ты там особо не фантазируй, – прервало меня его толстое величество. – Если бы не наш генитальный старик, мы бы до сих пор топтались на месте. По его информации, послезавтра намечается следующая поставка. И тут мы такие аккуратно берем их в браслеты. Всех скопом, просекаешь? Заказчика, перевозчика и принимающую сторону.

– Принимающую сторону? – из-за шума я туго соображал. Но Эдвард Мишель был милосерден и терпеливо объяснил мне детали блестящего плана «генитального» Рубинштейна.

– Возьми на чем писать и пиши. Н 956, синий тент, будет стоять у первого корпуса. Перевозчик «Норд Стар Логистик». Поедешь первым классом. Мы тебя упакуем часа за два до отправки, а на той стороне: та-дам! С обезьянами появляешься ты. Неожиданный, как старческий гемороид. Красивый и с удостоверением. Твою физию пропечатают в газетах, сечешь? Сейчас, чтобы стать знаменитым, вовсе не нужно открывать Америку, Макс. Достаточно быть педиком или умереть. Еще можно завести козу вместо подружки. Прочих на улице никто не узнает. Вот один мой корешок сможет пропердеть музон с «Аватара», а работает на заправке, разве это справедливо?

– Может он фальшивит на басах, Моба?

– Ты, там давай, гладь рубашку и подбери подобающее выражение на лице. Что-нибудь торжественное, – как и все гении, Толстяк нес чушь с самым, что ни на есть, серьезным видом.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что тебе вся слава останется забесплатно, чувак. Прокатишься с грузом и через пару тройку часов станешь героем.

Об этом я мечтал всю жизнь. Кататься с обезьянами. Я последовательно привел все возражения на этот счет, но Мастодонт разбил их одним коротким смешком и предложением рассказать историю про кекса, который пытался взять кассу гей-клуба.

– Короче, заходит он в ту голубятню…

– Пошел к черту, – огрызнулся я и бросил трубку. Так бывает, когда все на свете сходится в одну точку: собачки, болтливые старушки, начальство, одиночество, глупость и прочая чепуха. Когда ты путаешься в этом всем как в рыболовной леске. Беспросветно и беспомощно. Злишься на ситуацию, но всем начхать. На тебя, на твою злость, на обстоятельства. Ты всего лишь маленький бракованный винтик в механизме, только никто и никак не хочет этого признавать. Вздохнув, я заказал еще пива, возвращаться в контору не хотелось.

Маленький бракованный винтик. Блокнот с кривыми буквами: Н 956, синий. Ниже был изображен Толстяк, на которого падал рояль. Мои мысли тонули в общем шуме, пока я не сообразил, что кто-то настойчиво зовет меня.

– Макс! Макс! – Я оглянулся и встретился с серыми внимательными глазами, над которыми порхали длинные ресницы. Полная грудь упиралась в стол. Перед Конкордией Левенс остывала чашка кофе. Очередное доказательство того, что этот мир жалок и мал, раз в нем всегда можно кого-нибудь встретить. Он состоит из сплошных совпадений. Миссис Левенс оживленно махала рукой, на которой болтались браслеты. – Макс!

На фоне пыльных пластиковых цветов в вазочках и клетчатых скатертей, она смотрелась ослепительно. Как правильный белоснежный резец, среди черных пеньков запущенной челюсти. Публика к Пепе ходила разная, но Кони казалась здесь чужой. Сколько там зарабатывал ее благоверный? Думается, что хватило бы на более приличные заведения. Бордельеро глядел на нас из-за стойки как паук на двух ос. На двух лаковых красивых ос.

– Привет! – удивленно произнес я и присел к ней. – неожиданно….

Она хихикнула и сказала, что ее подруга из Лондона вот так вот однажды встретила своего бывшего, где-то в Милане. Причем, как раз перед этим она сломала обе руки, катаясь на лыжах, и была не накрашена, представляешь?

Я представлял. И поинтересовался, что она тут делает. В ответ красотка неопределенно пожала плечами.

– Зашла от нечего делать. Рик работает целыми днями, Джоши с няней. Пляж уже надоел. Женщине тут оказывается нечем заняться. Особых знакомств у меня нет. А тут ты, – она улыбнулась, – Слушай, Рик говорил, что ты к нему заходил? У него там какие-то неприятности по работе. Он уже неделю сам не свой.

Пауза была короткой, я так и не успел сформулировать, что хотел ответить. Потому что миссис Левенс уже махнула рукой на проблемы. Мужчины сами разберутся. В следующее мгновение ее занимали другие вопросы. Здесь нет ни одного приличного заведения. А общество оставляет желать лучшего. Знакомые ее орангутанга наводили на нее тоску, а на тусовках микробиологов можно было уснуть. Задав сама себе ритм, Кони принялась болтать без умолку.

– …. ты не бывал в «Веархауз Проджект»? Под вокзалом Пикадилли?

Объяснить ей, что мне едва ли хватило заплатить за вход, и в лучшем случае, меня просто не пустила бы охрана, было невозможно. Еще сложней было прервать ее поток, когда мне позвонила недовольная Бредстоун. Откуда у старой карги образовался мой номер, было непонятно, хотя в тот момент я больше всего грешил на Рубинштейна. Мне казалось, что на заднем плане было слышно осторожное покашливание окаменелости.

– Сегодня я уже не смогу с вами побеседовать, – сказал я. – да-да, миссис Бредстоун, есть более неотложные дела, чем ваше. Нет, я не могу сказать, когда освобожусь. Возможно завтра. Нет, Пуфи останется у нас, пока вы не представите документы…. Это не я придумал… Вы совершенно правы, мистер Бредстоун этого бы не потерпел… Жалобы принимаются на втором этаже… Я все понимаю… Да, миссис Бредстоун… Всего хорошего…

– У тебя нервная работа, Макс, – заметила моя собеседница. – После колледжа я тоже пыталась работать, секретарем. А потом встретила Ричарда. Представляешь, я уронила телефон, а когда подняла его и сама себе такая: ну и дура, ты, Кони… Оглядываюсь, а он сидит у двери. Так смешно получилось.

Я улыбнулся и предложил что-нибудь выпить. Конкордия мне нравилась. Она была чем-то естественным, живым как тысячи говорливых людей. Задыхающихся в усилиях донести до мира свое счастье. С ней было легко. Мы болтали о какой – то ерунде. Я рассказывал о бравом Долсоне. Она о своих бесчисленных английских подругах, пансионе для девочек и ревнивом докторе.

– Он проверяет, кому я звонила, представляешь? А однажды чуть не подрался со стилистом, ему показалось, что я провожу в салоне много времени. Рик такой тяжелый в том, что касается мужчин, – клерки уже разошлись и Пепе с дочкой меняли скатерти на столах. Пара бокалов вина и пять шотов виски пролетели со свистом.

Так бывает, когда ты не совсем в теме и ревнуешь жену к каждой тени, а выходит, что она наставляет тебе рога совсем не тогда, когда ты ожидаешь. Мне было жалко скучного и правильного Левенса. Он многого не понимал. С женщинами необходимо включать все свои рецепторы. На теле, лице, на коже, в штанах. Иначе никак. Полутона, полутени. Хитросплетения. Каббала. А времени на расшифровку не хватает. Просто катастрофически. У них всегда три миллиона вариантов ответа «Да». Миллиард семьсот миллионов способов отказаться. В этом можно утонуть. И все скомбинировано в их мозге. А он на десять процентов меньше нашего. Что-то тут было не так. Миссис Левенс сейчас лежала рядом со мной. Все было просто.

Как ни странно, она знала многое. Может этому обучают в той школе для девочек, где она училась? Я припомнил терминологию своего толстого начальства, которую господин старший инспектор мастерски изобретал во время алкогольных забегов нашей мужской компании. Скрипящая тачка, французский багет, усы сержанта, волшебная дудочка и прочее, названия чему я не знал. Монгольский волчок! Да, был еще монгольский волчок!

За пару часов моя славная адвентистка выжала меня досуха. Я не мог шевелиться, а она бродила по комнате, обнаженная, попадающая из света безумного солнца в тень. Умиротворенная и разморенная. Глаза ее светились покоем. Стоит признать, что снулый ботаник плохо ее опылял, раз у его курочки накопилось столько энергии.

– Дубль три? – предложила она, потягиваясь ленивой кошкой. Я был не в силах отказаться или хотя бы надеть штаны. Будущее казалось мне неопределенным. Ее было трудно представить старой. Безобразной и морщинистой бабой, вспоминающей ушедшее на больничной койке, где-нибудь в богадельне. Она была сама жизнь, рыжая Кони с мраморной кожей. Слепое пламя бьющее наугад. Во все стороны. Обжигающее, оглушительное пламя, имя которому было жизнь. Я хотел быть с ней, и секс был не основной причиной.

– Ты веришь в Бога, Макс? – отдышавшись, спросила она. Мне почему-то показалось, что она произнесла это слово именно так, с большой буквы. Странный вопрос женщины, только что испытавшей оргазм. Я смотрел в ее глаза близко-близко, так, что казалось я вижу, что у нее там, в темных провалах зрачков. Что – то неуловимое. Словно она пыталась сделать очень важный шаг и останавливалась в паре миллиметров. Будто натыкалась на преграду. Немые вопросы, ответы на которые я бы дать не смог.

– Я верю в Деда Мороза, дарлинг, – я поцеловал ее. Приподнявшись на локте, она серьезно посмотрела на меня.

– А кто это?

– Один человек.

– Ты веришь в человека? – Кони встала с кровати и опять заскользила по комнате. Казалось, ее интересовало все. Она трогала вещи. Мои и тиа Долорес. Внимательно их рассматривала. Небрежно пролистала мятый отчет военных медиков, зевнула и отложила бумаги в сторону. Сложила их аккуратно на моем столе, водрузив сверху синий блокнот с записями. Наконец ухватив с полки карандаш, навернула на него пряди и воткнула в волосы, смастерив импровизированную шпильку. После обернулась ко мне и улыбнулась.

– Так ты веришь в человека?

– Мне же нужно верить хоть в кого-то?

– Ты смешной, – пошло ответила она. Когда женщине нечего сказать, она говорит, что ты смешной. Я слышал это десятки раз. За стенкой раздался стук, глуховатая миссис Лиланд устроила стакан поудобней. Ей было плохо слышно, моей доброй старушке.

Хозяйка мою постельную акробатику не одобряла, но и не запрещала. У нас с пожилой вдовушкой был холодный взаимовыгодный нейтралитет по этому поводу. Иначе ей бы не о чем было тереть в компании. Она бы потерялась на фоне потеющего пальца дядюшки Дональда и печеночных колик еще какой-нибудь развалины. Вот новая мышка у русского – это случай! Тут было что пожевать. Казалось, что тетушка завела подробный дневник моих выступлений дуэтом. Впрочем, мне было плевать. В глубине черепа (налево от гипофиза) в пыльной комнате с кривой меловой надписью «Кемерово», все еще жила Аля. Временами я заглядывал в этот закоулок и плакал. Тосковал ли я? Жалел себя? Не знаю. Есть проблемы которые не решить, они как камешки на зубах, их можно проглотить, но дойти до сути – никогда. Вот поплакать – всегда, пожалуйста. Никто не запретит всплакнуть внутри себя. Там, под циничной броней. Это успокаивает, верите?

– Мы еще встретимся?

«Я буду любить тебя все лето», – на это сложно что-нибудь ответить. Такая же глупость, как и те надрывные призывы, что недалекие Ромео пишут на асфальте под окнами. Они считают это любовью. Пошлые фантазии, глупые выдумки, после которых следует катастрофа. Признавшись себе, я все еще боялся признаться ей.

Кони устроилась в старом кресле, ее растрепанные волосы светились в лучах солнца. Зачем она их подкрашивала? Стеснялась природного рыжего цвета?

– Конечно, – соврал я. Тиа Долорес обеспокоено завозилась за стеной, не расслышав последнюю фразу.

– Послезавтра?

– Послезавтра, я занят, Кони, – я разглядывал ее тяжелые груди, веснушки и аккуратный рыжий кустик там, где начинаются ноги. Она смущенно прикрылась ладошкой и улыбнулась. – Уеду на целый день.

– Жаль. Я буду свободна, мы могли бы съездить на пляж. Плайа Бланка, там очень красиво. А потом, целую неделю, надо будет сидеть с Джоши. Няня хочет съездить к родным. Это дело… Ты не мог бы перенести?

– Нет. Никак, дарлинг, – я дотянулся до пачки на ночном столике и закурил. Н 956, синий тент, перевозчик «Норд стар Логистик». Слава и почести.

– Дай мне тоже, – она протянула руку.

Я ей завидовал, Кони легко уживалась с религиозным воспитанием, мужем, маленьким Джошуа и, уже четыре часа, как со мною. Казалось, что ее это совершенно не беспокоило. Весь ее мир был построен так, что мы друг другу не мешали. Впрочем, и я сам жил по этим принципам, забывая то, что надо было забыть: того несчастного, которого ткнул отверткой, две тысячи, украденные в Москве, бедность и неустроенность. Массу всего неудобного. Избирательная память, так, по-моему, это называется. Сложно быть честным с самим собой, очень сложно. Иногда просто невыносимо и приходится изобретать очередную ложь, чтобы не сойти с ума. Моя жизнерадостная курочка в этом плане была само совершенство: просто радовалась жизни, не задумываясь над компромиссами. Белая кожа, рыжие волосы, полные губы. Что-то ожило во мне. Что-то, чего я пока не сознавал. Может это все-таки была любовь? Простое чувство, когда два человека что-то значат друг для друга.

Она вертела красный помпон, сигаретный дым плыл над ней. Подарок Лорен я не видел уже пару месяцев, забыв его в одном из ящиков комода. Поразительно насколько быстро человек обрастает совершенно ненужными вещами, которые валятся на него со всех сторон. Я с трудом избавился от привычки складировать пакеты из магазинов. Но другой хлам все еще жил со мной. Хлам из прошлого, которое уже можно было забыть. Или нет?

– Мне пора, Макс, – миссис Левенс потушила сигарету. – Рик будет волноваться. У него и так много проблем.

Я кивнул, у Ричарда Левенса было полно проблем, главной из которых была ложь.

– Дело верняк! – я с сомнением осмотрел прицеп. Синий тент Н 956, Норд Стар Логистик. Тот был забит клетками, а запах стоявший в нем был тяжелым. Пройдясь по узкому проходу, его величество обернулся.

– Что скажешь, Макс? – сказать мне было нечего, кроме того, что обезьян кормили на совесть. За тентом прицепа надрывались цикады.

«Абсолютно стерильный материал»– вспомнив разговор с доктором, я еле сдержал нервный смех. Следующие несколько часов будут сущей пыткой, несмотря на материнскую заботу Мастодонта, снабдившего меня сломанным рыболовным стульчиком и парой журналов. Окаменелый родитель «генитального» плана маячил у открытых ворот камиона с видом, будто впопыхах сунул вставную челюсть вверх ногами. Я зло посмотрел на него.

«Чертов больной», – на предложение поехать вдвоем и разделить славу поровну, осторожный Рубинштейн заявил, что именно сейчас у него обострение ишиаса. В качестве подтверждения, рухлядь плотнее закутался в шерстяной шарф и делано высморкался. Толстяк, наблюдавший наши препирательства, издевательски хмыкнул.

– Мы поедем за тобой, все уже предупреждены, сечешь?

Конечно секу, мистер Мобалеку. Леку – черт бы тебя взял, на гарифуна означает достойный человек.

– Я тут с ума сойду от этой вони, Моба, – попытался отвертеться я.

– Это твой шанс, чувак! Ты еще не застал тот случай, когда мы с Мозом три дня ждали посылку старого Пиньяты Холмса в городской канализации! А она так и не пришла, потому что того приняли мексиканцы. И нас позабыли предупредить. Хорошо, что мы взяли с собой три кило белого, корзинку для пикника и циновку, иначе нам нечем было заняться. Три дня, просекаешь? Три дня ожидания у реки г’вна! Запахом можно было уморить все окрестное население. Госпожа директор потом посадила нас на карантин, словно мы прокаженные. В нас тыкали палочками и брали анализы из срабоскопов. Две недели на дрянной больничной хавке, сечешь? Это плохо сказывается на переостатике, – он поморщился, а потом продолжил. – Кому-то в этом протухшем месте надо нырять в фикардельки, Макс. Иначе оно не будет таким классным. Сегодня твоя очередь. Моз помнишь, как мы сидели там?

Трилобит кивнул головой, позеленел и сообщил, что одну бутылку джина они тогда уронили, а потом долго искали в фекалиях и это ему совсем не понравилось. А еще, что у него потом разыгрался ревматизм от сырости.

– Если бы не расторопша, я бы совсем погиб, – лицемерно заявил он. – Была серьезная опасность заразиться чумой. Миссис Рубиншейн потом вычитала в одном научном журнале.

Чтение научных журналов у уксусной миссис Рубинштейн было сродни чтению Шмоне Эсре по будням. В этом заключались генеральная идея и смысл жизни, а названия неведомых болезней будили воображение. Лейшманиоз, геморрагические лихорадки, скарлатина, болезнь Лайма, пляска святого Витта, глисты, полипы, желудочные колики – все аккуратно раскладывалось по полочкам, превращаясь во внушительные запасы медикаментов, которые она со своим сохлым благоверным старательно потребляла. Не удивлюсь, если однажды трилобит стал бы светиться в темноте, как тропические медузы.

– Видишь, в каких условиях приходится пахать? Тут нужно включать сооброжалку с рецепторами в пончиках и отключать нос, – заключил Неумолимый, а затем заржал. – Не бойся, мы тебя потом дезинфекцируем белым.

Никакого выхода, надо было ехать. Усевшись на стул, я прислонился к борту прицепа и бросил взгляд на журналы, лежавшие на полу. Что-то автомобильное, на обложке счастливая семья выглядывала из минивэна. Меня тошнило от их фальшивого счастья. Будто этот мир в потеках ржавчины заново подшпаклевали и покрасили, выдавая его за что-то совершенно новое. Кому-то в этом ненастоящем мире приходилось нырять в фикардельки. Глянцевая обложка пахла так же как воздух в прицепе – отходами жизнедеятельности обезьян. Десять из десяти, что Толстяк урвал журналы где-нибудь в макулатуре.

Читать в дороге все равно оказалось невозможным, потому что когда ворота закрылись, на меня навалилась серая тьма, смешанная с духотой. Через полчаса заревел двигатель. Камион покачивался и трясся. Обитатели клеток вели себя тихо, занимаясь своими, одним им ведомыми делами. Невыносимая вонь впитывалась в каждую пору моего тела и казалось, что одежду теперь уже не отстирать. Хорош я буду, когда появлюсь на той стороне.

«Неожиданный, как старческий гемороид».

Да меня можно было выкупить среди толпы в метро, только по запаху. По нему одному, и не надо применять систему распознавания лиц, достаточно увидеть на мониторе человека, понуро бредущего в пустом круге из людей, как капля масла в воде. Если бы я знал, чем придется заниматься. Если бы знал. Хотя были занятия и похуже. Мыть посуду у Долсона, предположим.

Да, мыть посуду в Манчестере было совсем поганым делом, одни бокалы для коктейлей чего стоили. Уж лучше быть здесь. Я подпер голову рукой и, стараясь удержаться на подпрыгивающем рыболовном недоразумении Толстяка, принялся думать о Кони.

«Ты веришь в человека, Макс? Веришь?»

Что-то было в ее глазах. Что-то живое, теплое. То, что было у Али и чего совсем не было у других. Но Али уже нет, а Конкордия Левенс, вероятно, допивает сейчас свой предобеденный кофе. Задумчиво сидит где-нибудь на террасе с видом на океан. Легкий бриз хлопает полосатой маркизой.

– Чизкейк, ма’ам? – беспокоится официант.

– Нет, спасибо.

Мне захотелось ее увидеть. Ощутить рядом, как позавчера. Теплое тело, аромат кожи. Естественное мужское желание.

«Ты смешной, Макс»

Я представил ее глаза – серые с темными прожилками и черным провалом зрачка. Огромные ресницы, руки в болтающихся браслетах. Живое и радостное. Какого черта она вышла за унылого Левенса? Какого? Хотя понятно, не стоило врать самому себе. Проклятый уровень счастья измеряется деньгами. Его же нужно чем-нибудь измерять? Когда его не хватает, это сразу же видно. Две тысячи монет, три. Десять тысяч. Достаточно, чтобы не думать о завтра. Это начинаешь понимать, и тебе становится грустно. А что я мог предложить? Наверное, ничего. Ничего ценного. Двести пятьдесят фунтов в неделю. И свои мечты. Устроит ли это? Вряд ли, ответов я боялся.

Бунгало, белая лодка и телка с большими дойками. Иллюзии. Заблуждения. Теории. Как бы было, если бы…. Сплошные предположения. Обычные обманки, которые конструируешь сам для себя, когда судьба загоняет тебя в угол. Что не хватало ее Рику в этом случае? И что не хватало Кони?

Пол затрясся и грузовик, тоненько отдуваясь, остановился. Решив немного размяться, я встал со стульчика и тут же в моей голове что – то оглушительно взорвалось. Перед глазами вспыхнул свет и мгновенно погас, утащив меня за собой.

***

– Ну, и что мне с тобой делать, приятель? – тощий был абсолютным дегенератом и кретином, выросшим на всех этих фильмах, в которых долго разговаривают, прежде чем спустить курок. Близко посаженные глаза, выдающаяся вперед челюсть. Он презрительно рассматривал меня. Мне пришло в голову, что сейчас он начнет лечить меня на предмет, кто более прав. Тот, у которого аргумент в виде ноль триста пятьдесят семь Магнум с начальной скоростью полета пули под четыреста двадцать метров в секунду и безумной отдачей или бедолага с проломленным черепом валяющийся на бетоне.

Откуда взялся этот хорек? Мыслей не было, я застонал. И как только у него хватило ума прятаться все это время среди груза? Как, черт возьми? Даже запах: смесь немытого тела и вони дешевого дезодоранта, не выдал его. Теперь я остро чувствовал это зловоние. Кровь заливала глаза, стекая неприятными теплыми каплями по лицу. Говорят, что у слепых очень острое обоняние, это так. Я почти ослеп, кожа на затылке и на лбу саднила. Видимо, он успел отоварить меня два раза. Немного промахнувшись поначалу в темноте прицепа. Кажется, я наделал в штаны, и это было совсем плохо. Умирать вот так вот, некрасиво, очень не хотелось. Вернее, умирать не хотелось абсолютно.

– Что молчишь? – я скосил глаза, возможности выбраться не было. Этот недоделок стоял в шаге от меня, поигрывая «Питоном» длина ствола которого, по-видимому, компенсировала недостатки в штанах. Он носил его за брючным ремнем и у него наверняка были мозоли на мошонке.

– Что мне делать? – он наслаждался моментом. Прочистив горло, я посоветовал ему для начала сменить одеколон и помыться. Этот болван взбесился и прыгнул ко мне, ловко увернувшись от неуклюжей попытки ухватить за ногу. Перед моими глазами что-то лопнуло, и я утонул во тьме.

Я очнулся через пару минут. Или через неделю. А может быть и через год или столетие, этого уже никогда не узнать. Такой боли живые не ощущают, теперь мне это точно известно. Все онемело, а каждая клетка моего тела, начиная с пальцев, выворачивалась наизнанку. В голове надсадно выло. Меня тошнило, в горло хлынула желчь. Я чуть не захлебнулся ей, когда почувствовал очередной удар и ненадолго провалился в темноту.

Руки безвольно волочились по бетону, этот кретин волок меня, взявши за ноги. Задравшаяся рубашка скомкалась где-то у шеи, спиной я ощущал мелкие камешки небрежно залитой площадки. Оставалось совсем немного, чтобы потерять сознание окончательно, я плыл над своей болью. Но человек забавное животное, при всей своей хрупкости он отчаянно держится за эту небольшую прихоть природы – возможность соображать. Сквозь низкое гудение в голове пробивались голоса. Неразборчиво, как бормочет телевизор в спальне за стеной. Вроде тех случаев, когда соседи включают телевизор, чтобы уберечь постельные упражнения от чужих ушей. Тихие бессмысленные звуки. Что-то скрипнуло, и я полетел вниз сломанной безвольной куклой.

За короткое мгновение, перед тем как тело с размаху вляпалось в липкую мерзость сверху донеслось мурлыканье телефона. Странная мелодия, намертво врезавшаяся в мой мозг. Что-то нежное, звучащее в барах, когда парочки трутся друг с другом в полутьме. Чистая романтика, которая другое время, была бы красивой.

Пина-колада для дамы, гарсон!

Говорят, что пережившие клиническую смерть помнят свои последние секунды. До мелочей, вроде запахов и звуков. Возможность помнить за мгновения до гибели, такой же атавизм как аппендикс. Это никогда не пригодится, а, следовательно, абсолютно бесполезная вещь.

Не знаю, что меня тогда спасло. Может быть какая-то глупость: красный помпон Лорен, кроличья лапка, серебряная ложка на крещение – еще какой-нибудь фетиш. Дурная удача, бессмысленное везение, что еще бывает на белом свете? Сложные обстоятельства? А может адреналин, кипевший во мне? Страх, ужас, боязнь, паника – что все вот так вот быстро закончится и потом уже не будет ничего.

Что мне с тобой делать, приятель? Мысли путались. Крышка люка со скрежетом упала и наступила полная тишина. Как ни странно, но сознание меня не покинуло. Наоборот, я вывернулся, в отчаянной попытке всплыть на поверхность. Медленно, медленно. Словно тело было опутано резиновым жгутом. Руки почти парализовало. Задыхаясь, я встал на цыпочки, стараясь держать голову, в которой плескался расплавленный металл как можно выше. Дышать было невозможно, содержимое вкопанной в землю цистерны забило рот и нос, проникая в легкие, вызывая неугасимые приступы кашля. Как мне хотелось жить в тот момент! Как мне хотелось жить! Ведь сколько не готовишься к смерти, сколько не желаешь, чтобы она была быстрой, к ней невозможно привыкнуть ни при каких обстоятельствах. Понимание этого приходит потом, заставляя обмирать от страха.

Расслабившись, я немного погрузился в вязкую гадость, а потом опять привстал на цыпочки. С первого раза руки поднять не удалось. Но вторая попытка оказалась успешной. Кончиками пальцев я нащупал край запертого люка, совершенно гладкий. Попытавшись вцепится в него, я ухнул назад, задыхаясь и отплевываясь. Звуки тонули в липкой тьме. Горло покрылось глиняной коркой осыпавшейся в бронхи при каждом вдохе, и запах, запах, которого я не ощущал в отчаянной борьбе за свою жизнь, наконец, пробился в нос. Пахло нефтью. Зловонный дегенерат сбросил меня в бочку с битумом для дорожных работ. Утонуть в нем как лягушка в меду, было последним делом. Вроде как наделать в штаны. Хотя в них я уже как раз таки наделал.

Оттолкнувшись от полукруглого дна, отчаянно вытягиваясь всем телом, я немного приподнялся и принялся ощупывать предательский, скользкий край. Сквозь щель между кривой крышкой и бортиком пробивался слабенький закатный свет. Он бодро прорывался в жирную темноту и тут же гас, поглощенный ею. В нем плавали яркие пылинки и мои дрожащие перепачканные черным пальцы. Тело напоминало перетянутый канат, каждая нить которого напряглась до красной черты и через мгновение грозила лопнуть. Вдоль приподнятого над землей бортика шел еле заметный сварочный шов, в который мне удалось вцепиться и повиснуть. Саднящие пальцы постепенно затекали, боль от сломанных, выдранных с мясом ногтей практически не ощущалась. Зато нос оказался чуть выше уровня содержимого цистерны, и я мог хоть и плохо, затягивая при каждом вдохе темную массу в легкие, но дышать. Проникавший в неплотный люк воздух не позволил умереть сразу.

Страх убивал меня, распирая тело. Казалось еще мгновение и сознание провалится в черную дыру. Провалится туда, откуда тяжело выбраться. Я дышал, дышал, дышал, размеренно и глубоко, стараясь успокоиться подавляя рвоту и судороги. Мне очень хотелось жить. Говорят, что перед смертью вся жизнь мелькает перед глазами. Хотел бы я взглянуть хоть на одного умника подтвердившего это своим примером. Где ты, бль, воскресший?

Все это колоссальное, абсолютное, ректифицированное, высшее в своей степени вранье. А может, мне так повезло. Не знаю. Я был слишком занят борьбой за жизнь. Затекшие пальцы, давно превратившиеся в подобия крючьев, раз за разом соскальзывали, но я упорно подтягивался до спасительного выступа, вцепляясь в него мертвой хваткой. Отплевываясь, с хрипом и бульканьем втягивая клейкий смрад как больной эмфиземой старик, таскающий за собой баллон с кислородом. Вдох! Еще раз! Хрипы в легких. Плохо представляешь себе расстояния, пока не столкнешься с чем-то действительно опасным. Десять – пятнадцать сантиметров, пару метров, какая разница? Какая? Один шаг, взмах руки. И вот когда они упираются в пять миллиметров неровной стали. Тогда понимаешь. Именно эти пять проклятых миллиметров мешали мне спастись. Там за ними была моя жизнь. Вдох! Судорожные руки нащупали выступ и я замер. Сердце колотилось в горле.

Человек, существо стойкое, никогда не знаешь, на что ты способен. Что кроется у тебя в теле. Какая сила. К тому моменту, когда день, пробивавшийся через щель у края люка, угас, я был в полубессознательном состоянии. Не то чтобы бредил, просто подробности начисто вылетели из головы. Кроме одной, я думал о миссис Левенс. Я хотел быть с ней.

Вытянуться, достать пальцами до острого выступа, упасть вниз в чавкающую трясину. На цыпочки, опять на цыпочки, подтянуться…. Тянуться… Я чувствовал, как сухожилия рвутся. Сухожилия… пусть рвутся… надо тянуться… Вдох… Вдох… Еще раз… Вдох! Ухватить пару атомов кислорода, слишком мало, чтобы жить. И достаточно, для того, чтобы не умереть. Пара атомов… Вдох… Еще раз… Я хотел жить… хрипы и тошнота..

Но когда наверху плеснуло мощным светом, а великолепный, замечательный, ангельский, унитазный голос его толстого величества произнес:

– Он где-то здесь, чуваки, я за это ручаюсь, чтоб мне обосраться.

Я все же позволил себе умереть. Это было легко.

Темень, темень, темень вокруг. И тишина, сквозь которую еле-еле пробивались звуки. Воздух был полон толченого стекла, с каждым вдохом все глубже проникавшего в легкие. Внутри меня тлел огонь. Медленное пламя выжигающее изнутри. Ему оставалось совсем немного до того момента, пока я не превратился бы в пустую оболочку. Мумию, под сморщенной кожей которой пара волокон сухого мяса. Приступ кашля не заставил себя ждать, меня выворачивало наизнанку. Скручивало в узел, и я забился в тщетной попытке достать до люка. Что мне с тобой делать, приятель? Я еще жив, ты, неудачник. Эта мысль доставила мне удовольствие. Я еще жив, ты слышишь?!

Руки обожгло, пальцы ткнулись во что-то твердое, трубку. Гладкую трубку. Дернувшись еще раз, я попытался стереть тьму с лица. Пальцы склеились и никак не хотели повиноваться. С трудом нащупав змей заползших в рот и пожиравших мое тело изнутри, я выдернул их и меня, наконец, вырвало. Горький вкус желчи во рту. Резкий писк. Звуки шагов. Вонь. Вдох… Вдох… Еще раз… Толченное стекло..

– Он пришел в себя. Вы слышите? Осторожно, осторожно.

Мой битумный ад полнился призраками. Тело билось в агонии, я хотел достать этот люк, тянулся к нему руками с пальцами крючьями. Вдох…Стеклянная пыль, судороги, пара атомов кислорода, с трудом протискивающихся в легкие. Вдох…

– Держите ему руки, Лина. Эсмерон ноль шесть.

Я бился, скручивался в узел каждой мышцей, пока не почувствовал укол в руку. Мягкая волна прошлась по телу. Снизу вверх в голову. Ударила и растворилась во мне вся без остатка. Тело расслабилось, оставалась только мешающая дышать пыль в легких.

– Вы меня слышите? Мистер Акиньшин?

Было странно слышать его акцент, мой невидимый собеседник старательно выговаривал фамилию, как первый ученик класса боявшийся ошибиться. В легких хрипело.

– Я.

– Вы в клинике, вас нашли. Вы живы! Вы понимаете? Слышите? Вас нашли, все в порядке!

– Я, – хрип, бульканье, красный туман. Инспектор-стажер отдела расследований, девятнадцать мертвых обезьян. Голубая мистика. Конкордия Левенс. Я жив? Нет! Багровый мрак перед глазами не желал рассеиваться, и я попытался его стереть, но руки не слушались.

– Сейчас мы вас интубируем повторно. Так нужно. Пожалуйста, не сопротивляйтесь. Вы слышите меня? Слышите?

Вы слышите меня? Я провалился в тартарары, распадаясь на лету. Бесформенные куски. Медленно оседающая стеклянная пыль.

Что-то темное плавало вокруг, оно кутало мое лицо, не давая видеть. Света не было вообще. Сплошная непроглядная мгла. Слышались шаги, разговоры и шумное дыхание. Кто-то был неподалеку, сипло втягивая воздух, выпуская его со свистом. Из-за тьмы обоняние обострилось до предела, и я мог различить море запахов. Пахло мерзким одеколоном, который мог привести в восторг только изобретателей иприта, сигарами и носками. Его величество сидел где-то справа и курил. Только он мог благоухать всеми этими вещами сразу. Я слабо повернул голову, трубок во рту уже не было. Сколько я провалялся во тьме? День?

– Очнулся? – прогудел старший инспектор из темноты, – Ну, ты меня перепугал, чувак. Было с чего навалить в штаны. В конторе сплошное слабление головы. Нам с Мозом ставят клизмы по часам, сечешь? Если бы ты окочурился, дело вышло бы совсем печальным. Но у тебя крепкая черепушка, другой бы на твоем месте склеил ласты.

Мои руки онемели, но я все же поднес их к лицу. Никакого эффекта, сплошная чернильная тьма. Непроглядная как черная бумага. Угольная, без единого просвета. Без малейшей капли света. Широко открывая глаза, я пытался увидеть хоть что-нибудь. Паника захлестывала меня, сердце бросилось в горло. Я чувствовал его толчки, словно во мне бился маленький умирающий зверек.

– Что со мной, Моба?

– У тебя затрясение мозгов и историческая слепота, Макс, во всяком случае, так говорят местные костоправы. Хотя Моз считает, что у тебя обычный куннилингус. Достаточно приложил теплую овсянку и все как рукой снимет. У него знания будь-будь, у нашего старого Мозеса. Это немудрено, если болеешь всеми болячками сразу, просекаешь?

– Коньюктивит, – автоматически поправил я и вновь поднес руки к глазам. Бесполезно.

– С тобой, скорей всего, будет говорить Соммерс, но легавка еще не в курсе, что ты ожил. Что там случилось?

– Я его ни разу не видел, Моба. Тощий парень с «Питоном».

– Сушеный дрыщ в драных джинсах? В черных туфлях и футболке? Он наступил в обезьянье пу, прикинь? У него на ботинке полкило этого счастья, – толстый радостно засмеялся.

– Откуда ты знаешь?

Эдвард Мишель завозился на стуле где-то там, во тьме. Я представил, как он восторженно размахивает руками, сыпля пеплом на пол.

– Да ты что? Он же твой сосед!

– Как сосед?

– Ну, не совсем. Ему зарядили в жбан из его же собственного шпалера. Теперь он охлаждается в морге. У него удивленный вид, чтоб ты знал.

У любого был бы удивленный вид с дырищей в мозгах. Что теперь мне с тобой делать, приятель? Идиот и неудачник. Ему никогда не везло, мне кажется. С самого рождения где-нибудь в трущобах. Жизнь гоняла его пальцем, как жука на тарелке. Даже перед смертью он умудрился наступить в обезьяний подарок. Хотя вот это беспокоило меня меньше всего, таких гостинцев и так было по самую шею.

– Я ослеп, толстяк.

– Временно, теплая овсянка… – авторитетно соврал Мастодонт. У него было большое сердце, и он суетился вокруг меня как наседка над хромым цыпленком. Далеко во мраке, он размахивал толстыми пальцами перед моим носом. Словно это могло помочь.

– Рита с тиа Долорес передавали тебе большой привет, мы все так перепугались, если бы знал! Жаль, что хавку сюда проносить нельзя, вчера тиа готовила…

– Я ослеп, ты понимаешь это?

На это сложно было ответить что-нибудь вразумительное. Чтобы ответить, надо самому быть слепым. Понять состояние, когда мир мгновенно исчезает, растворяется в плотном черном занавесе. Лишь изредка напоминая о себе острыми углами и клаксонами, бордюрами, вазами, стульями. Такая малая вещица, как зрение, ее не замечаешь, принимаешь как данность, как жизнь, а лишаешься ее и понимаешь, что попал в полное дерьмо. Тебя жалеют, переводят через улицу, может даже бесстыдно рассматривают, но тебе плевать, ведь ты этого никогда не узнаешь. Никогда не узнаешь, попал ли ты в писсуар, какого цвета глаза у встречной красотки, насколько длинны ее ноги. Никогда. Все что тебе остается: запахи, звуки и глаза на кончиках дрожащих пальцев. Глупо, глупо, глупо. Ведь тебе нет еще тридцати, хотя по большому счету и на это плевать, потому что ты замкнут внутри себя. И тыкаешься там из угла в угол. В темноте.

– Слушай, Макс, я тебе так и не рассказал ту историю! Ну, про чувака который решил взять гей бар…

– Не надо, – я прикрыл бесполезные глаза.

Было слышно, как Его величество понуро сидит в темноте. На его глазах блестели слезы, я это чувствовал. Потом, он еле слышно вздохнул и молча ушел.

Судьба дает тебе здоровенного леща тогда, когда ты этого совсем не ждешь. Как только показываешь мягкое брюшко из-под хитина, тут же прилетает: Держи приятель! И ты оказываешься на вокзале, где трясешь пивной банкой с мелочью. Спишь где-нибудь в подворотне. А делать тоже самое в полной темноте – совсем поганая перспектива. Я это понимал и будущее меня пугало.

Неделю спустя мне сняли бинты с рук. Повязка на голове все еще оставалась. Я ощупывал ее, словно под ней скрывалась причина, по которой я не мог видеть. Скрупулезно исследовал шершавый материал, но не ощущал ничего. Кроме ноющей боли подживших пальцев. Бившая все это время паника, поутихла, заползла глубже. День не отличался от ночи, я делил их визитами толстяка и обследованиями местных медицинских светил. А их было много.

– Акцентуация…. Невроз…. Феномен… – слова долетали до меня, но ровно ничего не менялось. Ничего.

– Вы же можете видеть. Вы не видите только потому, что сами себе внушили, – собеседник удобно устроился в темноте и убеждал меня что я, на самом деле не слеп. – Ваши проблемы обусловлены не функциональным расстройством, все это лишь психика. Придется пройти курс лечения у психотерапевта. Поймите, функции глаз у вас не нарушены.

– Я не вижу.

– Он не видит, доктор, – подтвердил Мастодонт, считавший своим долгом присутствовать при осмотрах. Курить ему, правда, запретили, но он с лихвой наверстывал упущенное удовольствие, давая ценные советы. – У него затрясение, но крепкая черепушка. Вы только дайте ему колес, он тут же встанет. Китайцы они живучие как кошки.

Тепло разливалось около глазницы, я чувствовал, как врач осматривает глаз. Тьма слегка отступала, трансформируясь в серую мглу, за которой по-прежнему ничего не было.

– При психотических состояниях подобного типа, зрение не потеряно и может возвратиться после какого-нибудь потрясения. Это явление еще до конца не изучено, и случаи редки. Мне не приходилось с подобным сталкиваться, но в медицинской практике явление описано. Во время Фолклендской компании было два подобных инцидента, первый: в перевернувшейся машине зажало солдата, он десять часов провел вниз головой в болоте. Вода доставала ему до носа. В госпитале он заявил, что ничего не видит. А через пару лет сильно обжегся на кухне. Зрение вернулось. Второй случай…

– Подогревал суп, – авторитетно вставил начитанный Умник, – обычное дело с похмелья, доктор. Когда не можешь в сортире рассмотреть собственные бубенцы, поневоле будешь брать лишку. У моей жены, а ее зовут Рита. Рита, доктор, просекаете? Так вот, у нее дядюшка по материнской линии лечил простратит. Не в обиду будет сказано, у врачей ничего не получалось. Так миссис Рубинштейн, знаете ее?

– Нет, – я почувствовал, как его озадаченный собеседник всплеснул руками.

– Не суть, так вот миссис Рубинштейн посоветовала ему лечиться кокосовой настойкой на чистом спирте. Никаких добавок, все природное. И немного, по треть пинты с утра. Он лечился пару месяцев. И что выдумаете?

– Ничего я не думаю. При чем тут это?

– Ну. Он тоже подогревал себе суп и обжегся…

– Дело не в супе, – раздраженно произнес врач, – дело в психологической травме и реакции мозга на нее. У того пациента, случились обстоятельства, которые мозг принял за угрозу и они послужили триггером к полному восстановлению зрения. Реакция на шок. Этот феномен еще мало изучен в силу своей исключительной редкости. Вы понимаете? Мистер Акиньшин?

– Понимаю.

Он обжегся. Тот парень обжегся. Через пару лет зрение вернулось, это я запомнил. Надо потерпеть пару лет. Второй случай. Третий мог случиться сейчас. Врач все бормотал и бормотал, а я слушал, как растут мои ногти. Сейчас я мог их слышать. Вязкий городской шум для меня разделился на отдельные звуки: санитар заигрывал с дежурной сестрой на посту, у старика в соседней палате бродили газы, щелкала клавиатура в приемном отделении, я слышал даже океан, хотя он находился в десяти кварталах от больницы. Это было удивительно, будто я лежал в огромной ванне, вместо воды, наполненной звуками, я слышал их все, и слышал каждый в отдельности.

– Доктор! Если я ему сейчас крикну в ухо, он прозреет? – влез нетерпеливый толстый. Ему хотелось прямо сейчас начать действовать, ждать он не любил. Если бы существовала хоть какая-нибудь вероятность успеха, он бы схватил меня за голову и орал в ухо, пока я не оглохну.

– Этого делать не стоит. Мы не можем определенно сказать, что повлияет на мозг. Ожог, крики, может что-то еще. Это может быть все что угодно. Не обязательно что-то определенное, это может быть ситуация, стечение каких-нибудь факторов. Нужны дополнительные обследования, – было слышно, как врач разводит руками.

Все эти разговоры были бессмысленны. Приказать себе видеть. Вот, что я должен был сделать. Это было совершенно невыполнимо. Все равно, что приказать себе не дышать. В голову лезла всякая ерунда, вроде: лопнули ли у того бедолаги-солдата сосуды в глазах или нет? Лопнули? Провисеть десять часов вниз головой с водой у самого носа, это по-настоящему грустно. Хотя, я и сам, черт знает сколько, проторчал в бочке с битумом. Воспоминание об этом вызвало очередной приступ кашля.

***

– Сегодня на обед курица, мистер Шин, – у Лины было мягкое контральто, такие голоса пользуются спросом у хозяев секса по телефону. Что это за голос! Услышав его, можно было выпрыгнуть из штанов, не задумываясь. Мягкое мурлыканье, хватающее мужчин за нежные места.

– Вас покормить?

– Покорми, Лина, – я повернул голову, силясь найти собеседницу в кромешной тьме. Вероятно, она была очень красива, что-нибудь яркое с длинными ногами в коротком халатике. Ухоженные ногти под ярким лаком. Покормите, Лина, я стыдился собственной беспомощности.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – было слышно, как медсестра осторожно возится с тарелками. Слышен пар, поднимающийся над кусками курицы с рисом. Слышно, как на тарелку стекает соус, медленно пробирается по волокнам мяса растекается густыми волнами.

– Хорошо.

– Доктор Фриц говорит, что вы поправитесь, – койка слегка примялась, когда она села.

– Надеюсь, – обреченно ответил я. Лина аккуратно отодвинула мою руку от своего бедра.

Как она выглядела? Мои глаза были бесполезны, все, что я мог представить, было фантазиями. Блондинка? Брюнетка? Но ее голос. Ее голос сводил меня с ума.

– Сегодня на обед еще и бананы, мистер Шин.

– Я знаю.

– Знаете?

– Чувствую запах. Он везде.

– Это невероятно, – в ее голосе скользило сомнение. – Они еще под пленкой, я не разворачивала.

– Все просто, достаточно прикрыть глаза, Лина. С закрытыми глазами можно почувствовать все. Даже то, что ты пахнешь фиалками.

– Я? – она смущённо рассмеялась и поинтересовалась, звонили ли мне домашние. Домашние? Я отрицательно покачал головой. Постоянно забегал Его величество с Рубинштейном, приходили Рита и тиа Долорес, тихонько плакавшая все время, но телефон молчал.

Я ждал звонка. Ждал, этого чертова звонка, раз за разом проверяя, работает ли аппарат. Нажимал кнопку, улавливая слабый булькающий звук включения экрана. Телефон работал, но за все время Кони не позвонила ни разу. Может быть, у нее было много дел? Она говорила, что придется неделю сидеть с сыном. Неделя уже прошла. Или нет? Ну, конечно. У миссис Ричард Левенс было много дел: муж и ребенок.

Темные провалы зрачков. Я их уже не увижу никогда, даже в том невероятном случае, если мы встретимся вновь. Слепой калека ограничен в общении. О чем с ним можно поговорить? О чем? Конкордия Левенс мне не звонила, хотя телефон лежал рядом со мной.

Старый аппарат, искупавшись в битуме, сломался, но Его Милосердие приволок новый. Старательно добавив все известные номера.

– На «М», Мастродонт?

– Да, Моба.

– Мастродонт? Ты шутишь? Что это, чувак?

– Большой старый слон. Мастодонт.

Он восхищенно крутил головой, новые знания Толстому нравились всегда. Мастодонт, он несколько раз повторил это слово про себя.

– «Б». Бетонная жаба, ахаха. Госпожа директор будет в восторге. Она тебя сотрет в порошок, если увидит.

– Если увидит, – я сжал зубы.

– На «Р» Мозес? Рубинштейн?

– На «Т» Трилобит.

– Трилобит? Да ты гонишь, Макс! Трилобит?

– Древний краб, – пояснил я. – Очень мудрое существо.

Его величество снова заржал, хлопнул меня по плечу и завозился с кнопками.

Я нащупал холодное стекло телефона. Холодное молчащее стекло. Где-то там на другом конце сети контроллеров, коммутаторов и базовых станций связанной радиоволнами существовала Кони. И мои глупые мечты.

– Мы еще увидимся, Макс?

Я ее понимал, наше послезавтра было слишком давно.

Мягкие руки и голос. Лина гладила меня по щеке, я старался поймать эту прохладную руку, осторожно зажать в своей. Мне была нужна, хоть какая-то защита от бесплотных голосов. Что-то определенное. Однажды я спросил у Мастодонта навестившего меня с Ритой, как выглядит Лина. Пока ее благоверный продувал балласт, оглушительно сморкаясь в отвратительный носовой платок, на котором дохли бактерии стафилококка, нежная Эвридика ревниво ответила.

– Микростатическая дохлятинка, Макс!

– Микроскропическая, дарлинг! – поправил ошибку ее образованный спутник. – Тут немудрено ошибиться. Помнишь твоего двоюродного брата? Он ведь так и не смог отмазаться в суде, потому что был неграмотен. Ему припаяли три года за угон, а ведь паренек был в состоянии инфекта в тот вечер! Если бы он доказал, что был на бровях, отделался бы порицанием.

– Наплевать! – обижено приняла ремарку Бегемотиха. Она дулась из-за Лины так, будто я ее законный. Три подбородка и котел для жаркого составленные вместе волей случая ревновали меня к нежным рукам и голосу.

– На самом деле, птичка в твоем вкусе, Макс, – я слышал, как Моба прикрыл лапищей рот порывавшейся что-то сказать жены. – Спереди у нее маловато, сзади еще меньше. Ну а так, эта малышка будь-будь.

Птичка в моем вкусе. Я нашел ее лицо и провел пальцами по коже. Изрезанные сварочным швом они почти потеряли чувствительность, тем не менее, я ощущал тепло. Лина наклонила голову и осторожно прижала ладонь щекой.

– Тебе больно? – боги милосердные, она об этом заботилась. Нет, мне не было больно, моя мадонна медика, я ничего не чувствовал, запертый в полной темноте. Она отставила тарелку. – Тебе больно.

Не знаю, целовали ли вы женщину, не имея возможности даже представить ее. Когда все строится на голосе, руках, ощущениях. Целовали ли вы ее, когда знали, что она жалеет вас. Забинтованного, измазанного антисептиками. Когда она отвечает из жалости. Но я об этом не думал. Губы Лины были мягкими, как и она сама. Мягкие и горячие губы.

– Поешь.

Я жевал вареную курицу и размышлял. Соммерс допрашивал меня два раза. Я представлял его торжествующее лицо с огромным носом. Он постоянно поправлял брючный ремень, через который переливался мятежный живот. Таможня влезла не в свое дело и получила по полной. Это был праздник. Сквозь сочувственный тон, долетало ничем не прикрытое злорадство.

– Ты заметил что-нибудь еще?

– Встречал ли ты его ранее?

Не заметил. Не встречал. Дело вышло из-под контроля, и все уже давно забыли о дохлых мартышках. Сколько трупов в конечном итоге? Водитель, мистер Больсо, о котором я ничего не знал и тощий неудачник. Три. Три с половиной. Еще я. А вирус с «Голубой мистикой» так и остался тайной. Пока я валялся в клинике, доктор Левенс поставил еще три партии обезьян, включая ту на которой я погорел, все оказались чистыми. Одни загадки.

– Будешь сок? – теплые пальцы на моей руке. Буду, конечно, я его буду, ведь пиво было под запретом. Хотя у меня были две контрабандные бутылки, принесенные милосердным толстяком. Они были припрятаны в тумбочке по правую руку, чтобы я мог дотянуться.

Так, если распределить все по порядку: лаборатория Левенса поставляет мартышек, «Норд Стар логистик» их возит, и, скорей всего находится в доле, в доле чего? Это непонятно. Бедолага Больсо, залитый по горло монтажной пеной, скорей всего обеспечивал прием на той стороне. Об этом мы знали. Откуда вылупился тощий дрыщь с дырой в чердаке? И кто его обеспечил дополнительным отверстием для проветривания? Мозгов у него был явный дефицит, иначе он бы не стал делать театральных жестов с бочкой, а просто добил меня. Монтажная пена его идея, в этом я был уверен. Садисты изобретательны и на этом горят. Им постоянно приходит в голову что-то эдакое. Я вспомнил телефонном звонке.

– Лина, мне нужно поговорить со своим другом.

– С кем? – они поила меня соком, дыхание ее пахло фиалками. Я чувствовал, как солнце пробивалось через окно палаты, грея нас своими лучами.

– У меня в телефоне… Мастодонт… Поищи на букву «М»… – я нащупал трубку. Нежные пальцы чуть задержались, когда она передавала аппарат.

– Да? – фоном были слышны звон, бульканье и перхающий кашель старого Рубинштейна. Они сидели у Пепе. Ничего не меняется, эта парочка выйдет на пенсию из-за обеденного стола с пыльными пластиковыми розочками в вазе. Они даже не заметят изменений.

– Привет.

– О! Макс! Мы собирались к тебе вечером. Моз нашел отличное средство от глаз. Это вареная моча яка с Триперта. У Пепе прямые поставки, прикинь? Пару раз помазать, и все будет…

– Слушай, – я прервал его, – у того парня был телефон?

– У какого парня?

– С дыркой в мозгах, у него был телефон?

Его величество засопело. А потом обратилось к Рубинштейну, детали мало интересовали старшего инспектора и совершенно не держались в памяти. Мастодонт был выше мелочей, в качестве записной книжки у него был старина Моз. Сквозь приглушенный разговор прорвался чей-то бодрый голос:

– Пина-колада для дамы, гарсон!

Я вздрогнул. Слишком бодрый и слишком веселый голос. Бархатная тьма была непроницаемой. Все, что меня ждало дальше, было того же цвета. Одиночество, пенсия по инвалидности и тихий алкоголизм. Тихий алкоголизм и вечные поиски бутылок на обеденных столах, найти их по запаху было бы трудно. Мысли о будущем были невыносимы, но я сдержался.

– Так был у него телефон, Моба? Был?

– Дело ведет легавка, Макс. Нас туда и близко не подпускают. Но Мозес попробует узнать. А что нужно?

– Узнайте, какая мелодия была поставлена на входящие. Я хочу ее услышать, – услышать, все, что я мог. Лина возилась с посудой. А потом погладила меня по руке. В соседней палате кто-то так громко пользовался судном, словно копил запасы неделю. С улицы доносился тонкий запах цветущих бугенвиллий. Все это было мерзко.

– Ты еще придешь?

– Ближе к вечеру, Макс. Приду обязательно. Ты поспи пока, тебе нужно больше отдыхать, – я уже любил ее, а она меня жалела. Или нет? Моя микроскопическая дохлятинка. Я чувствовал, как она красива.

Шаги Лины еще слышались, потом загудел лифт. Оставалось совсем немного, чтобы утонуть в своем одиночестве. Малая доля мизерной крошки части атома. Один шаг. Палата была огромной и пустой, и я в ней задыхался. Мир все сыпался и сыпался песком в часах, не давая ухватить себя. Удержать в ладонях то, что называлось жизнью. Широко открыв глаза, я обернулся к солнцу, его тепло создавало фальшивое чувство. Ощущение света. Где-то надрывно сигналила машина, не попадая в такт моему заходящемуся в судорогах сердцу. Бугенвиллии пахли. Хотя у них нет запаха. Вообще нет. Красивые яркие цветы. Пустышки. Мертвецы.

В саду тиа Долорес их было много, но они не давали никакого аромата. Странное дело, сейчас я был совершенно уверен, что это были именно они. Зелень, теплое солнце и что-то терпкое. Отвратительное. Плохое, потому что это нельзя было увидеть, только ощутить.

Бугенвиллии пахли. Здравствуй безумие. Теперь мы были вдвоем: я и ты. Хотя, нет. Есть еще полная темнота. Наш третий полный запахов и звуков товарищ. С поста в коридоре доносилась музыка. Я кружился по палате в больничной накидке, нагота меня не смущала. Черная слепая ткань расступалась от движений. Боязливо отступала от меня. Услужливо сдвигала больничную мебель и приборы в сторону. У сумасшедших свои привилегии. Их все жалеют. Или любят.

– Малыш, спи спокойно..

Спи, не плачь…

Однажды, ты проснешься поющим

Расправишь крылья и улетишь…

Вокруг плавали запахи и звуки. Липли ко мне. В легких похрипывали остатки страхов. Пина – колада для дамы, гарсон! Я слышал звуки и чувствовал запахи, которых не было. И еще счастье. Безумное, неопределенное счастье теплой водой в пустом желудке.

– Мистер Эйкишин, мне нужно взять у вас анализ крови, – процедурная сестра прервала мой сон. Проснешься поющим, именно так было сказано. Стоя посреди палаты я беспомощно вертел головой. Вздохнув, она взяла мою руку и отвела в кровать. Как непослушного малыша, удравшего за погремушкой. Укола я не чувствовал, зато ощущал ее слезливое тихое сострадание. Сострадание семейной женщины с детьми. Представлялось, как она приходит домой и говорит мужу, сидящему с газетой:

– У нас там бедный молодой мальчик в третьей. Он совсем слеп, представляешь?

Тот хмыкает и неловко переворачивает слишком большую страницу. Сестра цедила кровь и жалела меня. Конечно, было жаль, что я не умер много дней назад. Жаль, что желание жить перевесило десяток тонн битума. Маленькое, поверхностное эгоистическое желание, сосредоточенное в пальцах с содранным мясом. Жалость пахла бугенвиллиями.

Вечером пришла Лина. Легко впорхнула в палату как маленькая птичка. Поставив поднос с едой на столик, она подсела ко мне. Непременные сестринские тапочки на ножках сменились туфельками. Звуки кокетливых каблучков отражались от стен, это заставило меня улыбнуться. Она переобулась ради меня.

– Ты спал? – печально не ощущать женскую кожу. Немые пальцы, прошитые хирургической нитью. Касаясь Лины, я чувствовал лишь тепло. Тепло внутренней части бедра от колена и выше.

– Кто-то может войти.

Шепот казался оглушительным. Моя маленькая птичка. Плевать на страхи, я прижался губами к ее губам. Пуговки на халате не поддавались, и она помогла мне.

– Кто-то может войти, – все женщины сдаются именно с этими словами. Они будто извиняются за те обязательные секунды промедления перед капитуляцией. Где-то ниже этажом заквакал телевизор. Очередной гуманист пытался доказать необходимость спасти человека от самого себя. Пытался вывести график зависимости и, в конце концов, кончил тем, что всех негуманистов надо убить. Кретинская, изжеванная многими ртами теория. Такими беспросветными надутыми глупцами эфир заполнен больше, чем человечество способно выдержать. Гуманизм, как и жалость, пах бугенвиллиями. Ему бурно аплодировали. Лина и я были одиноки в этой темноте.

– Ты, правда русский, Макс? – мурлыкала прекрасная куколка. Она была несколько растрепана и неровно дышала.

– Весь до трусов, – прохрипел я, – нас проверяют в роддомах, дарлинг! Серьезные тесты, я тебя уверяю! Менее русских отправляют куда-нибудь в Штаты с глаз долой.

Ей стало весело, и она устроила мне очередной массаж альвеол:

– Ты, красавчик! – и добавила, – и, как оказалось, болтун!

Я чувствовал ее мягкие губы. Маленькая дохлятинка перешла к решительным действиям, медленно сползая вниз. Мы осторожно любили друг друга. Любили как незнакомые люди, и это, на самом деле было правдой. Ведь я ее не видел никогда. Нежные руки блуждали по моему телу. Нащупав одну, я откинулся назад, желание волной обрушилось вниз, туда, где я чувствовал ее дыхание. У моей Мадонны Медика в стандартной комплектации пневмоподвеска и прямой впрыск топлива. Все это использовалось до треска в суставах. Она не боялась перегрева, ее мало заботили дымящиеся простыни. Четыреста десять миль в час на прямой. В поворотах мы не сбрасывали скорости. Это гонка! Ле Ман, Дайтона! Семнадцать тысяч оборотов. Можно было взлететь! И мы взлетели! Что бы достичь наших показателей, необходимо было совершить прыжок в будущее. Мы неподвластны измерениям! Чистая энергия (без всяких примесей). Небольшая палата нагрелась до ста пятидесяти (миллионов) градусов. Такие концерты в наш фланелевый век редки, уж поверьте! Вся клиника (включая шипящих мадагаскарских тараканов, обитающих в подвале) внимала тому, как моя фея зовет маму. Мягкое контральто, от которого падают штаны и челюсти… Она путала английский с испанским, и получалось очень мелодично. Зачем дамочки зовут маму? Еще одна загадка. И справляться об этом бесполезно.

– Мисс Гринвуд?! Что вы делаете?! Уму непостижимо! Ведь вам уже почти семьдесят! – потолок рухнул, больно ударив по затылку. Мой мир треснул, слоны сучили ножками, сползая к краю черепашьего панциря. Семьдесят! Небесная твердь осыпалась кусками, а вместе с ней летел и я. Маленькая Лина в кокетливых туфельках. Темень кружилась перед глазами, а сердце вскочило в горло и застряло там, разгоняя толчками багровый мрак. Семьдесят! Моя микроскопическая дохлятинка. Семьдесят лет! Малышка в моем вкусе. Семьдесят! Кровь понеслась на сверхзвуке, отчего в ушах звенело. Еще секунда и я бы умер от удара, лопнул как передутый шарик.

– Вы с ума сошли! – в дверях застрял сухощавый старикан в белом халате, природа сплюснула его череп с боков, оттенив, таким образом, нос. Таким хоботом можно было колоть кокосы.

– Ваше поведение непозволительно! – возмутился человек – топор. Сквозь красную дымку он казался собственной фотографией на надгробии. Глаза резало, из них текли слезы. Я перевел взгляд на древнюю старуху, устроившуюся на коленях у кровати. Спереди у нее было маловато, сзади еще меньше и все это висело неопрятными складками в старческих пятнах. Я готов был растерзать старшего инспектора. Я был в ярости! Как я злился! Жирная свинья. Сволочь, м’дак. Скотина, сука, п’дар, урод. Идиот, толстожопый кретин. Имбецил.

Все это я высказал Эдуарду Мишелю, который, как оказалось, торчал в коридоре за спиной врача. Рядом с ним покачивался легкий как пемза Рубинштейн. Оба были пьяны. Сладкая парочка на фоне белоснежных стен госпиталя, смотрелась плевками на платье невесты.

– Кретин!

– Чтоооо!

– Кретин! – повторил я, и перевел глаза на трилобита, – Два кретина!

– Двааа?! Два кретина! Два, Макс, просекаешь? Ты просекаешь?!! – у старшего инспектора дрожали руки.

– …. Аллилуйя, чувак! Ты видишь, мистер Шин! – торжественно заявил он, после паузы и заплакал. Мутные слезы, слезы отца, гордого выросшим сыном, которого он застал за взрослыми делами, потекли по щетине.

– Теперь ты видишь, мистер Шин! – повторил его величество и, сунув пластиковую бутылку с мутной жидкостью исходящему гневом и песком старикану, бросился ко мне.

– Свинья! – прохрипел я, задыхаясь в медвежьих объятиях. Он хлопал меня по спине, из глаз старшего инспектора тек чистый мескаль. Я затих прижатый к покрытой пятнами клетчатой рубашке. Рубашке в крупную синюю и красную клетку. Синюю и красную. С темными подмышками. По которой ползло усталое солнце, сонно перебиравшееся по складкам. У которой был чуть надорван левый рукав. Воняющую сигарами и потом, яркую клетчатую рубашку.

– Ты прозрел, Макс! – он отпустил меня, я закрыл глаза руками, чтобы никого не видеть. Моя престарелая курочка, просидевшая все события с удивленным видом, отчего ее рот напоминал сморщенную кошачью задницу, наконец, подобрала вставную челюсть и накинула халатик.

– Ваше поведение непозволительно! – повторил щуплый дятел из двери. Я отодвинул пальцы в сторону и глянул на него из своего убежища. Врач смотрел на меня как сатана, у которого тиснули кошелек в трамвае. Возможно, сам имел виды на бабулю? А тут я, молодой и прыткий перебежал дорогу? Это было высшее наслаждение разглядывать его. Высшее. Чуть меньшее, чем любовь. Посмотрев на меня, он смутился:

– Вы действительно видите? – я промолчал, опасаясь, что все это может быть сном.

– Что в этой бутылке? – тоном пониже спросил он, обращаясь к Мобе.

– Моча яка, доктор. Вареная, – вежливо уточнил тот, – хорошо помогает от глаз…

– Моча яка? – недоуменно повторил старикан, сегодня он разговаривал одними вопросами.

Лина захихикала, а потом взорвалась чудесным, сводящим мужчин с ума смехом. Довольный Мастодонт вторил ей, я хлопнул его по массивному плечу и тоже засмеялся. Легкие саднили, но я не мог остановиться. Это было выше меня. Слезы текли из глаз. Из моих глаз, которыми можно было видеть. Я закашлялся, но продолжил.

– Пина-колада для дамы, гарсон! – крикнул я сквозь смех. – Пина – колада!

– Я бы с удовольствием выпила водочки, – ответила микроскопическая дохлятинка, и я потянулся и нашел губами ее губы. По-настоящему.

Шаг. Еще шаг. Я заново учился ходить, и это было так же, как учиться ходить по свежевыпавшему глубокому снегу. Как ребенку, делающему первые шаги. Сложно снова привыкнуть видеть, особенно если до этого была полная тьма. Предметы ускользали, меняли контуры. Разглядывая их, я поражался массе деталей, которых не замечал раньше. Выгоревшему от солнца углу покрывала, темным пятнам на полу, пыли в углах веранды, в которой отпечатались кошачьи лапы. Осам, залитым глянцевым лаком, что сновали на подоконнике, где я специально оставлял кусочки фруктов. Они судорожно били усиками, перебирали лапками, на которых виднелись крохотные колючки. Красивые и опасные создания. В этом новом мире, они нравились мне больше всего.

Три дня после выписки я неуклюже передвигался по дому. Из постели в кресло под навесом веранды. Там я проводил много времени, разглядывая небо и зелень, иногда вставал и бродил по маленькому садику миссис Лиланд. Бугенвилии неслышно качались под небольшим ветерком и совсем не пахли. Яркие мертвецы. Я срывал осыпавшиеся лепестки и подносил к глазам. Близко-близко. Пока темные, венозные прожилки не расплывались в багровую темень. Единственным моим делом было то, что я потратил двадцать монет на букет Лине. Двадцать монет на большую охапку роз, выражение полной и безоговорочной любви.

Хотя нет. На четвертый день случилось, еще одно незаконченное дело. Толстый приволок телефон того тощего парня, что чуть не отправил меня на тот свет. Как я и подозревал, звонок, установленный на входящие вызовы, был иным. Что-то громкое, вопли с металлическим лязгом гитар, на фоне которых умирали барабаны. Все, что позволяло недоумку чувствовать себя крутым. Короче, полное дерьмо, на мой вкус. Значит, звонили второму, тому, кто проделал этому кретину дыру в голове.

Пина колада для дамы, гарсон!

Мы рассмотрели тело в морге: глаза, погрузившиеся в череп, бледное лицо и безмерное удивление на небритом лице. Будто он увидел Дьявола. Хотя, вероятно, так оно и было. Хирургический сине-фиолетовый шов до гортани, темный кетгут и неопрятная дыра во лбу с черными точками пороха вокруг. Затылок отсутствовал. «Питон» калибра ноль триста пятьдесят семь магнум творит с человеком невообразимое. Какая там у него начальная скорость пули? Вспоминать я не стал, просто прикрыл изуродованное лицо неудачника простыней, меня мутило.

– Не самое приятное зрелище, да, чувак? – спокойно прогудел Его величество. Мы курили на лавочке в больничном саду. Над нами шумели пальмы, в листве чирикали птицы. Солнце пятнами лежало на земле, было тепло, в отличие от влажного холода морга. Я кивнул.

– Кто был второй? Я же слышал, как ему звонили. Знаешь, такая мелодия…

– Мы не знаем, кто первый, Макс, – отозвался он и заложил темную ногу, на ступне которой болтался шлепанец, на другую. Устроившись удобнее, он сообщил. – Соммерс носится как ужаленный, но толку совсем чуть, как у младенчика в подгузнике. В легавке сейчас сплошной муравейник, они уже перевыполнили годовой план по жмурам и, мне кажется, это еще не все. Им за это грозит премия в срабоскопы от Метрополии. За этим не заржавеет, уж поверь мне. Мадам директор, кстати, настаивает, чтобы мы отдали дело им.

«И мне кажется это еще не все». – я рассматривал свои пальцы в фиолетовой паутине швов. Мастодонт хохотнул, и поднял огромную лапищу, сделав вид, будто стряхивает жука с плеча. Сигарный пепел беззаботно сыпался на грязную майку, обтягивающую железобетонный живот, Толстяк продолжил.

– Это все начинает попахивать, а наша жаба не любит запахов. Я пока размышляю на счет того, стоит ли огорчать графиню, просекаешь?

Старший инспектор глубокомысленно затянулся. Стоит ли огорчать мадам графиню? Сигара потрескивала и плевалась дымом. Мимо, по больничным дорожкам отсыпанным мелким розоватым щебнем бродили те самые – удачливые постояльцы госпиталя, у которых хватало сил выбраться из палат, до обеда еще оставалось время. До обеда. До того времени, как какому-нибудь счастливцу в койку не впорхнет Лина с умопомрачительным голосом и бархатными губами. С вареной курицей и бананом наперевес. Лучшее лекарство от всех болезней.

Я рассматривал свою тлеющую сигарету, серый столбик заворачивающегося пепла, тонкую огненную полоску и белесую сгоревшую бумагу. Золотые буквы и оранжевый фильтр в желтую точку. Видеть было высшим наслаждением. Мы не знаем, кто первый. Кто был этот первый с дырой во лбу?

– Я ведь не сказал Соммерсу про звонок, Моба. Мы можем определить…

– Чья очередь нырять в фиркадельки? – Его величество беззаботно прервал меня. – Чувак, пока ты здесь отдыхал, умники изобрели одну штуку. Ты про нее пока не знаешь нифига. Называется – здравый смысл, сечешь?

После того как все более менее наладилось, Мастодонта отпустило. И отеческая забота уступила место обычному настроению и интересам.

– Никаких зацепок, чувак, – продолжил старший инспектор, после минутного молчания. – Ни документов, номер его мобильного туфта на умершего полгода назад беднягу. У этого м'дака в карманах только три кондома, десять фунтов и кучка пыли. Ты сможешь определить его по трем кондомам? Или по пыли?

– У него был «Питон».

– Да, да, был, – он неопределенно взмахнул рукой. – И что? Гильз нет, так как это револьвер, просекаешь? Очень удобная штука эти револьверы. Нет гильз, посмотреть в картотеке даже в той же легавке мы не можем. По номеру телефона мы тоже ничего не определим. Пальчики – нет. Иначе бы Соммерс уже трубил об этом. Контактов в телефоне нет. Со всех сторон задница. Сверху, снизу, сбоку. Куда ни глянь. Остаются три кондома. Правило трех кондомов, как в школе…

Он прервался и заржал. За зеленой изгородью шумела дорога, были слышны шаги, обычные звуки города. Уловить в этом шуме негромкую мелодию мобильного было почти невыполнимой задачей. Кто-то шел сейчас там, чувствуя тяжесть «Питона» за поясом брюк. Кто-то пока невидимый. И опасный.

– Иди к черту со своими шуточками!

– Не расстраивайся, – Его невыносимость примирительно хлопнул меня по плечу, – у меня тоже изжога на открытые счета. Нашим головняком были мартышки и бактрерии у них в задах. Бунгало и телки с большими дойками. Жадность, сечешь? Но, если по такому счету начинают вентилировать мозги из шпалеров, тут уж надо трижды подумать, прежде чем ввязываться? Конечно, если нас трогают, то мы отвечаем. Вот тут нужно еще понять, что происходит. Подсобрать инфермации. Не торопись.

Не торопись. Если нас трогают, мы отвечаем. Толстяк внимательно смотрел на меня. Мы. Мы отвечаем. Старый трилобит, полудохлый русский, Его сальность. Морская пехота, ага. Три туза в раздаче. Осталось определить самую малость: какая карта у соперника и кто он на самом деле. Что от него ждать при нашем ответном ходе. И все это на основании трех кондомов, десяти фунтов, горстки пыли и мелодии мобильного, которая в равной доли вероятности могла оказаться слуховой галлюцинацией или реальностью.

– Пойдем, Макс, – весело заключил он, – никогда не поздно пошамать и раскинуть мозгами. Хавка в любом деле будет не лишней. Хочешь, расскажу тебе анекдот про того перца, что хотел выставить гей клуб? Короче, заходит он…

– Не надо, – твердо ответил я. Тем вечером я оглушительно напился первый раз за много дней. Толстым притащил меня к миссис Лиланд и заботливо уложил спать. Мне показалось, уходя он вздохнул, и пробормотал себе под нос:

– Посмотрим, кому нырять в фиркадельки в этот раз.

***

– Я приготовила тушеную баранину, тапас и торт со сливками, мистер Шин, – тиа Долорес выглядывала из окна. Она курила, моя добрая старушка, стряхивая пепел на веранду. – В котором часу придут ваши гости?

– В восемь, тиа! – небо краснело, наливаясь сном. К закатам здесь нелегко было привыкнуть. Они …подобрать определение было сложно. Полосатопижамные. Уютные такие закаты.

Лениво потянувшись в плетеном кресле, я прикрыл глаза, слушая сумерки. «Гутеннахт, шер ами», – шептала темнота. – «Сладких снов, буэнос ночес! Не забудь про свою сеньору, небольшой акробатический этюд перед сном, мистер! Бон суар, медам!» Они интернациональны, эти приготовления ко сну. Понятны всем, даже мыслящим иероглифами и лошадям. Это то время, когда тебя ждут комнатные тапочки и почки в мадере. То время, которое отмерялось многим в микроскопических дозах. Такая вселенская гомеопатия – шесть секунд на вечность, чтобы не умереть на бегу. Умиротворенность седлала меня и тянула веки вниз.

Миссис Лиланд звякала посудой на кухне. Шумела вода. Из открытого окна доносился запах хорошо приготовленной пищи. За один только этот запах, запах дома и тепла. Запах размеренной жизни можно было убить или быть убитым. Все эти дни, после моего возращения, милая старушка пыталась обо мне заботиться.

– Говорят у вас там, в Китае вирус, мистер Шин.

– Ничего серьезного, тиа, обычная простуда, – я смирился со своим происхождением. – Болеют только слабые.

– Возьмите плед, вечером будет прохладно. А вы любите сидеть на веранде.

Я послушно брал плед и накидывал на ноги. Спорить с ней было бесполезно, если я этого не делал, то Долли появлялась на веранде и укутывала меня в него как гусеницу в кокон, словно это могло каким-то образом помочь.

– Вам нужно больше пить теплого, мистер Шин. Сделать вам поссет? Шерри закончился, но я добавлю туда ром.

Прежде чем я успевал возразить, она незамедлительно появлялась с дымящейся чашкой и тарелкой печенья. Мне приходилось пить отвратительный напиток, к которому я так и не привык, и жевать печенье. Хотя я бы предпочел чистый ром без всяких посредников. Старый добрый ром из самогонных аппаратов на плантациях сахарного тростника. Но миссис Лиланд была неумолима, по ее мнению стакан горячего поссета, в котором свернувшееся молоко, сахар и корица плавали в алкоголе, излечивал от всех болезней сразу. И спорить было бесполезно. Все мои аргументы разбивались как фарфоровое блюдце о каменный пол.

– Пейте, пейте, мистер Шин.

Когда я пожаловался на ее заботы Толстяку, он заржал в трубку и предположил, что тетушка быстро поставит меня на ноги, разве это не счастье?

Да, я был почти счастлив. Не каждый раз получается выпутаться из полного дерьма. Оттолкнуться от дна, что бы всплыть на поверхность. Не каждый. Такие пряники жизнь раздает дозировано. И не всем.

Зрение почти полностью вернулось, оставалась лишь небольшая красноватая дымка по краям. На это мне было наплевать, я не обращал на нее внимания, пусть над ней ломают головы врачи. Главное, что я мог видеть. Видеть настолько, что вчера смог самостоятельно набрать телефон Кони. Перед этим я взял основательную паузу. Долго вглядываясь в цифры. Каждая из них что – то значила. Сорок четыре семь девять четыре пять. Ти мобайл, по-моему. На другом конце этого кода была Кони. Я нажал кнопку вызова.

Она взяла трубку не сразу, на время между нами повисла удивленная тишина, разрываемая долгими гудками. Долгая как ночь перед казнью, я уже думал, что вот сейчас вот гудки стихнут и мне сообщат, что абонент не отвечает. Сотовые компании специально озвучивают технические сообщения женскими голосами. Это снимает лишнее напряжение, психологически больше доверяешь женщинам, а не мужчинам. Так повелось на уровне инстинктов, женщина слабее, а значит, не может представлять угрозы. И все равно от этого женского голоса веет какой-то особой безнадегой: Абонент не отвечает. Я был к этому готов.

На последних мгновениях трубку сняли.

– Привет, – произнес я в пустоту.

Пауза была страшней смерти. Мертвая темная пауза, размерено вбивающая гвозди в мой крест. Она длилась дольше, чем вызов и, наконец, взорвалась светом.

– Боже! Боже, Макс, куда ты пропал? Я так волновалась! Где ты был? Я пыталась тебе набрать.. – я представил серые глаза с бездонными зрачками. Изящные руки, пару веснушек.

– Были небольшие неприятности, Кони. Пришлось выкручиваться. Почему ты не звонила?

– Звонила! Ты не слышишь? Я тебе звонила! Но ты был вне зоны! А потом летала в Мексику по делам. Мне показалось, ты не хочешь меня видеть. Какие неприятности? С тобой все хорошо?

– Я не знаю…

– Не знаешь?

– Все хорошо, – мы не успевали отвечать на незаданные вопросы. Их было больше, чем то количество, на которое вот так вот можно было ответить разом. Одним универсальным ответом. Слишком много чего произошло с момента нашей последней встречи, слишком много.

– Ты так загадочен, а мы так невпопад разговариваем, – Кони хихикнула. – Может, увидимся?

Увидимся? Я колебался, как человек на краю тротуара. Стоило переходить дорогу? Стоило? Ричард Левенс, три жмура. Стоило запутывать ситуацию еще дальше? Что я могу ей дать, кроме себя. Мы были рыбами в разных аквариумах, я в своем, а она в своем. На одну свою побрякушку, на браслет, она могла бы купить жизнь какого-нибудь бедолаги из трущоб. Встававшего по утрам с единственной целью: поцеловать, в конце концов, кожистый зад фортуны. Тот самый, что проносился и проносился мимо – на карусели Сатаны называемой жизнью. В дюйме от вытянутых, страждущих губ.

«Не сегодня, чувак. Сегодня тебя нет в расписании». Я недалеко от них ушел, от этих несчастных.

– Я хочу тебя увидеть, Макс, – серьезно сказала миссис Левенс.

– А я тебя, – произнести это оказалось легче, чем думалось.

– Да?

– Слушай, у меня завтра день рождения. Приходи? Только будут еще люди. Но они тебе понравятся, обещаю.

***

Они тебе понравятся. Над домом бесшумно скользнула летучая мышь. За ней другая. Еще и еще. Наступало их время. Они суматошно мелькали в последних солнечных лучах. Наш разговор с Кони состоялся вчера, а сегодня был мой день рождения. И не второго рождения и не третьего. А буквально, в этот день я когда – то появился на свет. Все так совпало. Я потер руками глаза и посмотрел в сад. Бугенвиллии сыпали лепестками. Все совпало.

За оградой раздался всхлип рожающей коровы. Единственное средство передвижения в этой части вселенной, испускавшее столь отвратительный звук, принадлежало одному существу. Достойному мистеру Эдварду Мишелю Анитугу Мобалеку. Его «Воксхолл-Мартин» пару раз чихнул и издох в где-то сумерках. Хлопнули двери. Собственно толстяк мог прибыть и с меньшей помпой, все равно треск в кустах, с каким стадо бегемотов выходит за хавкой, ни с чем было не спутать.

– У вас сильно заросла калитка, тиа! – заорал Мастодонт, являясь из живой изгороди с массивным пакетом, который он лапал обеими ручищами.

– Она правее, Эдвард, – спокойно ответила миссис Лиланд и отхлебнула шерри, который держала для готовки.

– Добрый вечер, Долли! С днем рождения, Макс! – Рита Мобалеку протопала по дорожке и влажно чмокнула меня в губы. – Ты сегодня не при параде?

– Не успел переодеться, Рита, – толстуха потрепала меня по голове, а потом стерла пальцем следы помады на моих губах.

– Беги, малыш. Сегодня твой день, – она была в боевой раскраске центральноамериканских валькирий: тени фосфоресцировали даже в сумерках, губы укрытые пятимиллиметровым слоем помады грозили катарактой. Гиппопотамиха несколько терялась на этом фоне. Ей было мало мизерных количеств косметики содержащихся в тюбиках Ланкомов и Л’Ореалей, все приобреталось оптом в ведрах. Нанося раскраску, жена моего сдобного начальства пользовалась шпателем, так удобней. Я улыбнулся ей, самой лучшей улыбкой из своих запасов.

Голову миссис Моба седлала великолепная коробка из-под свадебного торта. Все производители упаковки из Метрополии должны были сдохнуть от зависти, глядя на нее. Она трехслойна и украшена веселыми васильками. Нет, это не коробка! Это был сам торт в потеках сливочного крема и тянущейся помадки. Модель запрещена во многих странах из соображения гуманизма. Самые строгие запреты, уверяю вас. Пару лет в кандалах, три года галер. Ее фотографии могли вызвать народные волнения и демонстрации диабетиков. Она была фруктозно – сахарозно – сорбитная. Потрясающая! Ошеломительная!

– Как тебе моя новая шляпа, Макс? – толстуха мяла в руках заморенного котенка. Сейчас мода на чистокровных домашних любимцев, главное – что бы они были маленькими, сообщила она. Пэрис Хилтон всюду носит с собой мальтийского бульдога, а у жены мэра – пудель. Я сообразил, что породистое украшение миссис Гиппо, ее Ланселот оторвал у какой-нибудь помойки пару минут назад. Заморыш злобно шипел на меня, а потом впал в кататонию, прижатый к мощной груди.

– Тебе очень идет, Рита, – заверил я, Мастодонт довольно ухнул, закуривая сигару. Пакет он взгромоздил на террасу, отчего пол ощутимо дрогнул.

– Я же тебе говорил, что это имениматика, дорогая?

– Никогда не понимала, когда ты говоришь по-китайски, Мими.

Вот оно что! Китообразный, оказывается, ни много ни мало – Мими! Меня, едва не взорвало смехом. Мими! Ее счастливый Мими оглушительно высморкался, ловко уворачиваясь от содержимого мясистого носа.

– Это значит, ох…льно, дарлинг.

– Надень свою синюю рубашку, она тебе очень идет, – жеманно произнесла Носорожиха. – и белые брюки, помнишь, ты надевал их. в прошлом месяце?

Она старательно избегала упоминания о госпитале. У нее большое сердце, такое же, как у Его величества. Бившееся где-то там, под слоями сала. И я ей нравился. Этот странный русский с запутанной биографией. Растрепанный, с воспаленными глазами. Покосившись на изможденную жертву паразитов, зажатую в ее лапе, я пошлепал наверх, оставив голодных супругов Моба на попечение тиа Долорес.

Интересно, придет ли Кони? Ворот рубашки топорщился. Аккуратно расправив его, я глянул в зеркало. Из него на меня смотрел только что вылупившийся птенец попугая. Волосы, сбритые в клинике, уже отросли, но неровно. Там где были наложены швы, они щетинились. Под глазами пролегли глубокие тени. Пальцы… На руки я смотреть избегал. В общем, вид был тот еще. Совершенно не боевой.

«Я хочу тебя увидеть, Макс».

Я. Хочу. Тебя. Увидеть. Я повторил это про себя, разделяя слова паузами. Звучало обнадеживающе. Было мало женщин, которые хотели меня видеть. Еще меньше было тех, кого хотел видеть я сам. Я вздохнул. Снизу раздавались голоса, куда вплетался знакомый перхающий кашель. Прибыли великие больные этой части вселенной – супруги Рубинштейн.

– С днем рождения, Макс, – развалина делал мне многозначительные таинственные знаки, около него терся еще какой-то полуистлевший манускрипт, облаченный в твидовый горчичный пиджак с заплатами на локтях. Он с легкостью мог оказаться дедушкой нашего ископаемого. Предком, прибывшим из далекого прошлого на паровой машине времени. Такой – с искрами из котла, установленного под задницей путешественника. С истошным свистом по прибытии. Что-то из фильмов братьев Люмьер, только в современной озвучке. Тот факт, что легкий ветерок продувающий веранду домика не сдул его как пепел со стола, вызывал удивление.

Уксусная миссис Рубинштейн легко поцеловала меня, обдавая запахом всех болезней и лекарств вместе взятых. Ни один из приятелей благоверного ей не нравился: толстяк – казался вульгарным, а я безумным, только по одной причине – я был здоров как бык и у меня ничего не болело. А если у человека ничего не болит, то в ее миропонимании это был совсем бесполезный фрукт. Вроде пятой ноги у собаки. Сейчас она относилась ко мне с большей теплотой, чем обычно, потому что я напоминал больного туберкулезом в терминальной стадии, у которого вырвана половина комплекта ногтей.

– Тебе нужно смазывать швы облепиховым маслом, – посоветовала Руфь Рубинштейн с интересом разглядывая мои пальцы в полосах фиолетовых шрамов. Их она даже потрогала с каким-то радостным трепетом.

Жаль, что у тебя нет ишиаса или на худой конец грудной жабы, читалось в ее глазах. В ответ я вежливо улыбнулся. Обязательно, миссис! Когда-нибудь я их заимею, и все станет на свои места. Отпущу усы и буду полоскать их в почечном чае, как твой сохлый благоверный. Подожди пару десятков лет.

Верно истолковав мою улыбку, жена трилобита поджала губы и пристала к Рите громко обсуждавшей с тиа Долорес способы приготовления телячьих почек. Толстуха хлебала джин и размахивала руками как мельница.

– Три! Три чайных ложки кориандра, Долли! – запахи, доносившиеся в гостиную из кухни, заставляли ноздри миссис Мобалеку трепетать. Сегодня тетушка превзошла сама себя. Супруга Рубинштейна взяла с места в карьер и тут же вставила свои соображения.

– Кориандр необходимо использовать аккуратно, он разжижает кровь, Рита. Я кладу мистеру Рубинштейну полторы и он потом жалуется на печеночные колики. А они, как известно, происходят от….

В ответ раздалось раздраженное мяуканье, а потом шипение, Толстуха слишком сильно прижала питомца к объемной груди.

– Это САМ Уилбрахам Фодергил, Макс! – проводив жену взглядом, инспектор отдела расследований Мозес Рубинштейн в волнении завертел во рту вставную челюсть. С таким талантом, он смог бы собрать там кубик Рубика всего за пару минут. Ветхий субъект с зубодробительным погонялом, безучастно таращил глаза, с тем самым видом, будто уже умер и наблюдал земную жизнь с орбиты. – Вы не знакомы?

– Нет, Моз.

– Это бомба, Макс, просто бомба. Я показал ему отчеты медиков, ну, те, что ты мне дал. И знаешь что узнал? Нет? Где Эдвард? – я пожал плечами, что еще может делать Мастодонт в предобеденное время, как не шариться по кастрюлям на кухне? За это ему не раз влетало от миссис Лиланд, которая сейчас была увлечена разговором с дамами.

– Зови его срочно! Слушай, я, конечно, извиняюсь, сегодня твой день рождения. Но профессор утром улетает лечить камни в печени. Мы должны его послушать. Это просто невероятно. Можешь себе представить?

Он схватил меня за рукав и принялся рассказывать.

– Представь, Макс! Это целое научное открытие! Они выращивают эти вирусы и заставляют болезнь работать на себя! Там особые условия и питательные среды, старина Уилбрахам мне все объяснил. Нет, ну я подозревал, что такое возможно. Еще в прошлом году миссис Рубинштейн читала в медицинском журнале, что потливость ног можно излечить на генетическом уровне. Там разрабатываются особые бактерии в порошочке, его нужно разводить по три части на стакан воды. Это строго нужно соблюдать, что бы не вызвать передозировки. Пару месяцев и ты здоров. Еще есть оксид куркумина, почитай в интернете, они там каждый день что-то изобретают. Берут вирусы, режут на части, а потом склеивают. Тебе не кажется, что здесь прохладно? Нет? Я не взял с собой парацетамол!

Старина Уилбрахам мне все объяснил. Вот так. Пришелец из прошлого прилетел к нам на паровой тяге и решил все загадки. Разволновавшись, окаменелый нес глубокомысленную и непонятную ахинею с самым серьезным видом.

– Оксид куркумина в чистом виде лечит запоры, Макс! Там проводили тестирование на добровольцах, результаты более чем положительные. Да. О чем я? В общем, помнишь там написано про инъекции? Ну, что их не было? Этому есть совершенно понятное научное объяснение.

От него несло какой-то спиртовой настойкой. Вынести что-то полезное из этого словесного мусора было невероятно сложно. Поэтому я понимающе хмыкнул и отправился извлекать толстяка из ворчестерского соуса. На этот цирк ему стоило посмотреть, хотя бы в плане общего развития.

Мистер Эдвард Мобалеку оторванный от кастрюль тиа Долорес раздраженно влетел на веранду.

– Мозес, – с укором произнес его толстое величество. – Я даже не допил аперитив.

– Дело того стоит, Эдвард, – торжественно объявило ископаемое, театральным жестом смахнув со своего дряхлого спутника пыль. – У профессора Фодергила есть пара ответов на наши вопросы. Если бы ты знал, скольких трудов стоило его разыскать.

Сказав это, он хлопнул соседа по плечу. Напоминающий чудом дошедшие до нас коптские рукописи Фодергил наконец ожил и поздоровался. Стоило признать, что дедуля был еще тот живчик, раз уже через пять минут сообразил, что находится не один.

– Добрый вечер, господа, – проскрипел он.

– Здорово, профессор, – поприветствовал старикана Мими. – Как сам? Как подружка?

– Мистер Фодергил вдовец, Эдвард, – наш инспектор Рубинштейн вздохнул и скорбно протер очки, – но это неважно. Дело в обезьянах. Расскажите о вирусе, Уилбрахам. Расскажите нам.

Осторожно откашлявшись, как кашляет кот, съевший слишком много шерсти с причиндал, тот принялся рассказывать. Дело действительно пахло. Да еще как. Уже на второй минуте, стало ясно, что Мозес притащил старикана не зря. По словам профессора, наш случай был уникальным. Если пересказывать кратко, опустив научные выкладки, которые твидовый пришелец выдавал в каждой фразе, то речь сводилась к одному.

При обычном вирусном заболевании пораженная клетка вырабатывает токсины. Это и вызывает симптомы заболевания: температуру, слабость, еще какие-то эффекты. Потом за ними приходят бактериальные инфекции. Но в случае на тринадцатом посту, клетки вырабатывали вовсе не токсины, а дурь. Фенилэтиламин. Голубую мистику, черт бы ее побрал. Никаких инъекций, все варилось прямо у тебя в крови.

– Это очень сложно, создать такую вирусную культуру. Тем более штамм под определенный генотип существ. Вы понимаете, какими знаниями нужно обладать? – Фодергил посасывал предложенный бокал со спиртным. – В свое время мы не могли хоть что-то сделать с бактериями, а кто-то умудрился изменить ДНК вируса. И при этом сделать его домашним! Никакой иммунной реакции! Причем ваши эксперты, даже мысли не допустили, об искусственном происхождении культуры вируса.

Это было не совсем так, как раз таки об искусственном происхождении догадки в отчете медиков были. Но я не решился прервать его и продолжил слушать. Оживившись, старина Уилбрахам ткнул его величество в грудь.

– Вы представляете себе ДНК вируса, молодой человек?

Моба стер остатки соуса на губах.

– Я так думаю, папаша, это что-то очень мелкое, вроде блохи. Пальцами ее не удержать, только пенисцетом. То есть вы говорите, что достаточно проглотить эту фигню, и можно целую жизнь ходить под кайфом?

– Нет-нет, тут вы ошибаетесь. По отчетам ваших экспертов, и это, кстати, единственное что они смогли установить, в вирус встроен особый механизм, говоря проще, что-то вроде часовой мины, которая уничтожает его через определенное время, – разволновавшись он потер рукой копну волос, когда то бывших рыжими, а сейчас больше напоминавшими мед, в который кто-то щедро насыпал соли. – Пораженные клетки тоже уничтожаются. Вы представляете, что все это может значить для научной мысли?

– Обделаться можно, – восхитился его величество и почесал нос. Для толстяка научный прогресс выглядел куда более приземленным. Теперь для транспортировки достаточно было заболеть. Свои соображения он тут же торжественно выдал, размахивая бокалом, зажатым в огромной лапище.

– Теперь на контроле будут ловить денегератов с насморком! Стоит запастись градусниками и ватными палочками.

– Если хотите знать мое мнение, то, кажется, что вы имеете дело пока только с экспериментом. С лабораторными разработками, которые еще не апробированы. Это подтверждается гибелью животных. Я бы дал вам больше информации, если бы видел результаты исследований расщепления ДНК с помощью рестриктаз. Или блот-гибридизации по Саузерну. Но они не были проведены по причине недостаточной квалификации людей составивших отчет. И на этом поле мы можем только строить различные предположения. Возьмем блот-гибридизацию по Саузерну…

Впав в исследовательский восторг, он принялся осыпать нас терминами, пока не обнаружил, что Мастодонт, до этого изображавший, что внимательно слушает, спит.

– Вам, наверное, неинтересно?

– Нет-нет, что вы, очень интересно, – соврал я, – Вам знакома фамилия Левенс?

– Левенс? Ричард Левенс из микробиологического центра? У него большая лаборатория, он специализируется на изучении вирусов содержащих двуцепочечную ДНК без РНК стадии. Довольно сложная тема в вирусологии.

– Двецепочечную в мадере, мм.. – сквозь сон пробормотал толстяк. – положи пару ложечек, дарлинг, я сейчас подойду.

– Он самый, – ответил я.

– Лично я с ним не знаком. У нас говорят, что он отличный микробиолог. Во всяком случае, у него много публикаций в его тематике.

– Как вы думаете, смог бы доктор Левенс, создать нечто подобное?

Фодергил закудахтал, и я испугался, что старикана хватил удар, пока не сообразил, что это смех. Из его бокала летели капли, оставляя темные пятна на горчичном твиде.

– Что вы. Совсем другой уровень. Ему одному такой проект не под силу. И дело вовсе не в знаниях или квалификации. Дело в специализации. Видите ли, мистер. мм

– Акиньшин.

– Акиньшин, – продолжил он, – научный мир, довольно узок и все друг-друга знают. Исследования и специализация более или менее крупных ученых известны. Но с подобными разработками я не знаком. И сомневаюсь, что Левенс, смог бы самостоятельно разработать подобный проект. Здесь видна работа нескольких экспертов высокого уровня. Или одного гения. Ричард, при всем моем уважении, узкий специалист.

Левенс узкий специалист. Двуцепочечные ДНК были особой формой тоски. Мои стройные теории разбивались о них, превращаясь в прах. Несколько экспертов высокого уровня или один гений. Достаточно, чтобы продолжить блуждать в потемках. В той тьме, где бродил неизвестный с «Питоном». Пина-колада для дамы, гарсон! Тихая мелодия телефона. Я задумался, части пазла постепенно собирались. Эксперимент. Мы имели дело с экспериментом, после которого кому-то светили яхта, бунгало и телка с большими дойками, ну, или номерок на пальце ноги.

То, что мы узнали из-за чего весь этот сыр-бор, пока еще ничего не решало. Пятна информации, за которыми были сумерки предположений.

Больше из гостя вытянуть не удалось, он постоянно сползал в науку, отчего мне тоже захотелось спать. На наше счастье, через четверть часа, глянув на часы, Фодергил заявил, что ему пора. Завтра он улетает. Из вежливости, я пригласил его на ужин, но он отказался.

– Когда мы уже сядем за стол? – Рита появлялась из окна в пятый раз. Голодную благоверную его величества доводило до умоисступления то обстоятельство, что хавка уже подана, но есть ее никто, не собирается. Она основательно поголодала перед ужином, и хотела разом восполнить пробел. – Мими? Ты спишь?

Протиснувшись мимо Толстухи, из окна выпал ее ручной заморыш, который тут же с воем унесся в кусты. В его пасти был зажат кусок трофейной хавки.

– Сейчас Рита, сейчас, уже идем! – ответил я за ее вторую большую половину и обратился к Рубинштейну, – Слушай Мозес, где ты раскопал этого старикана?

– В очереди к флебологу, Макс, – торжественно сообщил ископаемое, – скажи бомба, да? Он посоветовал мне аппарат от ишиаса. Две таких небольших пластмасски с проводом. Их нужно носить на пояснице. Он спасается только этим. А потом мы поговорили о вирусах, и оказалось, что Уилбрахам в теме, представляешь? Иногда болезни приносят удачу!

Иногда, да. С этим я был согласен. Некоторым они приносят особенную странную радость. Или деньги. Или все-таки номерок на большом пальце ноги?

– За стол! – громко встряла Носорожиха. Он торчала в ярком окне гостиной силясь рассмотреть нас в полутьме веранды. Еще минута и она бы сошла с ума. Ее домашний питомец доедал украденное в кустах, Руфь опостылела, еда остывала, а тиа Долорес была слабым утешением в сложившихся обстоятельствах. – За стол!

В ответ на вопль, ее толстый благоверный вскочил из кресла и принялся тереть зенки ручищами. На заспанном лице читался сильнейший голод. Эдвард Мишель Анитугу Мобалеку король без номера и королевства, был всегда готов набить желудок.

– Вечернюю брехаловку уже принесли? – заявил он, забыв, где находится, – что сегодня на ужин, Рита?

Пока толстяк соображал, что он вовсе не дома, а в гостях, на дорожке появилась Кони. Она неуверенно вошла в калитку и остановилась, прищурившись, свет мешал разглядеть нас.

– Макс?

– Я здесь, Кони, – мой невероятный случай все же случился и она пришла. Это было то, на что я и не надеялся. Хотя вру, надеялся той самой слабенькой тупой надеждой, с которой нищий приобретает лотерейный билет. Во мне разливалось тепло, я улыбался. Сегодня миссис Левенс была сногсшибательней, чем когда – либо.

Мужчины, по большей своей массе, слепы, как кроты. Они не видят очевидного. Того, что под носом. Хотя понятно, что в женщине иногда сложно увидеть красотку. Она мимикрирует, прикрывая одеждой, косметикой, багажом, книгами по квантовой механике, очками, детьми, характером, синдромами и головной болью то, что делает ее в глазах мужчин неотразимой. Обманывает и кажется не тем предметом, на который стоит обратить внимание. Но вот когда вся эта шелуха отпадает. Когда вся эта проклятая шелуха отпадает…

Кони плыла над дорожкой в коротком голубом платье, под еле слышное сиплое дыхание. У моих приятелей вдруг сделалась одышка. Мой выигрышный билет вызвал у этой парочки аритмию. На секунду мне показалось, что его величество еле слышно попросил Рубинштейна хлопнуть его по спине, якобы ему в хлеборезку скользнула проворная ночная муха. Трилобит не ответил и я почему-то не удивился. Конкордия ослепляла.

– С днем рождения, – произнесла она и поцеловала меня в щеку.

– Спасибо, – я глядел в темные провалы зрачков, что-то все же в них было. Что-то пряталось там, в глубине. Необъяснимое. – Это Эдвард Мобалеку и Мозес Рубинштейн, мы вместе работаем, Кони.

– Очень приятно, – она улыбнулась.

– Конкордия, – представил ее я, раздумывая называть ли фамилию, но она все решила сама. Подойдя к ним, она протянула руку и представилась.

– Конкордия Левенс, – толстый застыл с открытым ртом, а ископаемое сделал вид, что подавился вставной челюстью. И если бы не Рита, к чувству голода которой примешалось чуть-чуть ревности, мне пришлось бы отвечать на массу вопросов, на которые я не знал ответа. Все делается к счастью.

– К столу! – в очередной заорала толстуха, и я с облегчением выдохнул. Все решается, и решается не мной. Я был рад этому обстоятельству. Жизнь текла, проблемы разрешались.

– Ну, ты даешь, чувак, – тихо произнес Мастодонт, пока мы топали к двери. Я промолчал.

Тетушка Долли в клетчатом фартуке, от которого веяло домашним теплом, заканчивала последние приготовления. Сегодня на тиа надела лучшие серьги и слегка поправила губы помадой. В общем была в полной боевой готовности. На столе уставленном тарелками из ее парадного сервиза, парил запахом хавчик. Тушеная баранина, картофель, пара салатов, тапас. Батарея разноцветных бутылок ожидала своего часа на приставном столике.

– Как дела? – участливо поинтересовалась тетушка у Кони. – Давно вас не видела.

– Не было случая приехать, – беззаботно откликнулась миссис Левенс и улыбнулась. – Было много дел.

Держалась она великолепно, ее глаза лишь немного сузились, когда она увидела меня при свете желтых ламп гостиной. Я моргнул, в ответ на этот внимательный взгляд. Время для вопросов еще не пришло.

– Оо! Баранина! Пахнет великолепно!

– Ну, что вы, я готовила ее в первый раз, – тетушка продемонстрировала самое ложное из всех возможных ложных смирений. – Кони, это Руфь Рубинштейн, супруга Мозеса.

– Очень приятно, Конкордия.

Трилобитиха рассматривала мою спутницу как одну из форм отвратительной заразы называемой жизнью. Конкордия ей не нравилась абсолютно. Все в ней раздражало худую как воблу половину Рубинштейна: белые правильные зубы, копна блестящих волос, серые глаза, кожа, веснушки, а грудь и длинные ноги, шедшие в довесок, так и совсем выводили из себя.

– Как поживаете, Конкордия?

– Хорошо, а как вы, Руфь?

– Тоже неплохо.

Пока мы устраивались за столом и обменивались любезностями. Китиха отложив решение проблем с Конкордией на потом, принялась за более важные дела – рубон. Это было то самое, что стоило увидеть хоть раз в жизни до того момента пока не впадешь в полный и бесповоротный маразм. То, что заслуживало воспоминаний в старости. То, о чем хотелось сообщить внукам на смертном одре. Потому что зрелище было из ряда вон.

Святые угодники! Попокатепетль, милый друг! Не стоило ходить по воде и летать на черепахах. Все это просто ярмарочные фокусы, в них нет таинства. Сокровенное скрывается вовсе не в мироточении и вервиях, и не в обсидиановых ножах. Оно более зримо. Оно в выражении, с которым чета Мобалеку, устроившаяся за столом тетушки Лиланд, смотрело на еду.

Вы видели глаза? Глаза страждущих? Тех, которые прошли Хинган и Гоби? Изможденных путников Гойи? Франсис, старина! Ты брал не тех натурщиков. Увы, и жил не в то время. Ты многое упустил.

Навалив на тарелку, целую гору всего вперемешку, Его величество застопорил мыслительные процессы, как подлодка перед всплытием, в его реактор полетел графит. Глянув на жену, он решил дождаться старта. У них в этом своего рода взаимопонимание. Мастодонт напоминал старого пса, который положив голову на колени хозяина, ждет команды.

Его Афродита не теряла времени даром. Ей было мало тарелки, она прихватила пустой салатник, который тетушка забыла на столе, и все это по-быстрому наполнилось едой. Баранья ножка, рядом с которой бессильно упал салат, фиолетовые кружки салями, и бледно розовые ломтики ветчины. Все это художественно украшается печеной картошкой. Хавчик водопадирует. Несется. Телепалетируется (По выражению образованного Величественного). Крышки вверх! Доеденефене! Танец дождя! Абструкт! Цугцванг!

Я не успел рассмотреть меню, хотя и сам был голоден, я был занят Конкордией. Мы отстукивали морзянку, заполняя эфир. Мои мысли на русском, коснулись ее разума, и она растеряно мне улыбнулась.

«Что случилось, Макс?»– я тронул изуродованными руками голову и ничего не объяснил. Мне было сложно разъяснить, что-либо.

«Я в порядке, не волнуйся, дарлинг».

«Я сейчас заплачу», – в уголках ее глаз блестели слезы. – «Тебе больно?»

«Нет. Уже не больно, не волнуйся, прошу. Ты сногсшибательна. Я люблю тебя».

«Я люблю тебя». – она улыбнулась сквозь так и пролившиеся слезы.

Наши глаза превратились в сиамских близнецов, воздух, обогащенный мощными испарениями супругов Мобалеку, танцевал между нами. Слишком увлеченные друг другом, мы пропустили старт.

Это было досадным упущением. Повинуясь неслышимому сигналу, Толстуха, принялась восполнять запасы сахара в крови мощными гребками ложки.

Ее благоверный, не отставал, запихивая рубон отточенными движениями фехтовальшика. Батман! Аллонже ле бра! Он храбро сражался с бараньим боком как тореро с быком. У барана в любом раскладе не было никаких шансов.

Темп нарастал. Мелькали столовые приборы. Это было что-то вроде соревнования Оксфорд против Кембриджа. Только намного зрелищнее. Большие гонки восьмерок, по сравнению с кормлением четы Мобалеку – просто лажа. Большая разрекламированная лажа. Красивый бессмысленный фантик, обертывающий пустоту созданную негодяями маркетологами.

Они нами вертят, и их приходится ненавидеть отдельной, уложенной в разуме в картонный ящик «Разное», ненавистью. Они обращают любовь в похоть, радость за кого-то в зависть, сопереживание в уныние, трудолюбие в алчность, а чепуху в золото, за блеском которого мы не видим настоящих вещей. Ни веры, ни надежды, ни любви, ничего. А вот на Китиху с ее благоверным стоило глянуть! Тем более, представление было бесплатно.

Темно-синие против светло-голубых. Восемнадцать человек на двух лодках. Четыре мили триста шестьдесят два ярда между мостами Патни и Чизик. Двадцать минут активной гребли. Соус закипал бурыми водоворотами Темзы. Салат проносился створными знаками. Восемь фунтов прекрасно приготовленной баранины были разобраны по тарелкам. Не хватало только команд рулевых девчонок.

Поначалу, вперед вырвалась Рита, ополовинив запасы пятью мощными движениями. Но ее расчетливый супруг, глубоко вдохнул, образовав дополнительный объем, легко обошел свою Венеру на финише, пока та замешкалась с упрямой бараньей ножкой. Настал черед второй порции. Слава богу, что время вопросов так и не наступило, хотя взгляды поневоле обращались на Конкордию. Которая улыбалась и гоняла по тарелке салатный листик. Я был ей восхищен.

Все были слишком увлечены чемпионатом по жратве. Раз! По идеальной кривой похожей на запуск космического корабля ложка выходит на орбиту у открытой пасти. Два! Маневровые двигатели отключены, в силу вступает ее величество инерция. На высоте шестидесяти сантиметров от поверхности парадной скатерти тиа Долорес происходит чудо. Шлюз закрыт, стыковка завершена. Всеобщее ликование, как в центре управления полетом. Брызги! Страсть! Натиск! Кормление удавов! Только сегодня.

Его величество несколько осоловел и пробежался по пуговицам рубашки, выпуская на волю лишнее тепло.

– Неплохой рубон, тиа, – пробормотал он, продолжая метать еду в открытый рот.

– Приятного аппетита, Эдвард.

– Угум. Только мало перца, тиа. Рита обычно кладет в два раза больше.

– Не все любят острое, – тетушка поджала губы. – мистер Шин не любит.

– Потому что он китаец, тиа, – объяснил Величественный и утер пот со лба.

Пока все были заняты: мы с Кони молча общались, нам много чего надо было сказать друг другу, Мобалеку ели, Руфь разговаривала с тиа о лечебных ванночках для ног. Старина Рубинштейн, спрятавшись от взглядов своей зоркой миссис за мощным торсом Риты, мирно беседовал с бутылками. Напоминая всем своим видом кота на рыбацкой пристани, которому с неба упал ящик требухи и полпакета рыбьих голов. Человеку иногда хватает самой малости, чтобы почувствовать себя счастливым. Но только иногда, в остальное время ему мало целого мира.

– Плесни как мне, Макс, – заявил его величество, утирая пот со лба. Почувствовав слабину супруга, Рита подцепила плававший в соусе последний кусок. – Легкие закуски требуют запивки. Иначе, от них пересыхает в горле и основное блюдо уже не лезет.

На мою информацию, что это и было основное блюдо, он сделал грустное лицо и пробормотал что-то о жмотах китайцах, у которых странное представление о еде. Я засмеялся и отдал ему свою порцию.

– В следующий раз предупреждай, я буду приносить хавчик с собой, просекаешь, чувак? Если ты сам не любишь пошамать, то это не значит, что остальные тоже так думают. Если у вас там в Китае, есть досыта не принято, то тут у нас другие порядки.

Я налил ему виски.

– Твое здоровье, чувак! Никогда больше не болей, – он выдул стакан махом и углубился в мою порцию. Делов там было на пару минут. Тиа Долорес ставила на стол фрукты и торт.

***

– Они милые, – с улыбкой произнесла Кони. Все уже разошлись, мудрая тетушка возилась на кухне, напоминая о себе лишь звоном посуды. Сигаретный дым вился в тихом воздухе не желая растворяться. – Что с тобой произошло, можешь сказать?

– Попал в переплет. Все уже хорошо, Кони, – огорчать ее мне не хотелось.

– Ты мне очень нравишься, Макс, я люблю тебя, – этого я не ожидал. Это было как удар под дых, неожиданный и прямой. Я люблю тебя. Она серьезно смотрела на меня, из-за полутьмы ее лицо казалось мраморным. Тени лежали на нас. Я тянул какую-то дрянь из бокала. Что-то приторное, нормального алкоголя просто не осталось. Рубинштейна, который под шумок уничтожил все мои запасы, унес Мастодонт. Старая немощь комично покачивалась на огромном плече. Вид был такой, словно мясник несет кучу тряпья, из которого торчит щеточка усов и раздается умиротворенное бормотание. Кони смотрела на меня. Я ей нравлюсь. Я тебя люблю, она погладила меня по щеке.

– Я тоже тебя люблю, – я потянулся и поцеловал ее. Она ответила, вытягиваясь в моих руках.

– Обещай, что больше не исчезнешь. Я сильно переживала. Думала… Неважно. Мне показалось, что все это, просто на один раз, представляешь? Один раз. Это неправильно. Я так не умею.

Я затянулся и выдохнул дым в темноту. Это неправильно. Я так не умею.

– Ах, да! Я же купила тебе подарок! – она покопалась в сумочке.

Серебряный брелок в форме пуделя с глазками кристаллами, загадочно поблескивающими в темноте. Он поджал передние лапы, готовясь к прыжку.

– Красивый, правда? Его сделали вручную, есть один мастер на Олив роуд.

– Очень красивый. Спасибо, – я потянулся к ней губами. Она аккуратно касалась пальцами моих волос, словно эти прикосновения могли вылечить меня быстрее, чем это сделала бы природа.

Тиа Долорес включила в доме приемник. Играл блюз. Джо Банамасса, я буду с тобой до самого конца. До того момента, пока время не закончит свое течение. Я буду с тобой, что бы этот мир ни готовил. Только ничего не бойся.

Я ничего не боялся, теперь у меня был серебряный пудель, который собирался прыгнуть. Прыгнуть вперед, в неизвестность.

– Мне пора, Макс. Рик будет переживать. Он сейчас с Джоши, – она поправила задравшийся воротник моей рубашки. – Тебе нужно ее прогладить, Макс. Тут складки.

– Я тебя провожу.

– Не надо. Я на машине. Позвонишь?

– Обязательно. Завтра вечером, окей? С утра у меня дела.

Я смотрел ей вслед, пока она не исчезла в темноте. Потом закурил еще одну сигарету. Ты мне нравишься. Я тебя люблю. Свет лежал на дорожке. Блюз продолжал звучать. Ты мне нравишься. Зазвонил телефон. Я быстро вынул трубку из кармана в надежде, что это могла быть Кони, но на другом конце провода возник пьяный Мастодонт.

– Слушай, короче, мы тут посоветовались, если хотим разобраться в этом бактрериальном дерьме, то стоит навестить одну бабулю в Летающем цирке. Не факт, что останемся с информацией, сильно не рассчитывай, чувак.

Он принял решение не сваливать дело на больную голову легавки. Я сдвинул трубку удобнее, что бы ничего не пропустить, если бы инспектор детектив Соммерс слышал нас, то поставил бы каждому по ящику белого. Навестить одну бабулю в Летающем цирке значило только одно – мы продолжаем искать парня с «Питоном». И Толстяк наплевал на советы нашей бетонной жабы графини Маллори-Сальтагатти, а завтра мы нырнем в фиркадельки, в ту реку г. на, в мутной воде которой ловились яхты, бунгало и телки с большими дойками. Что послужило этому решению, сведения, полученные от ветхого как папирус профессора Фодергила, или пинта виски, на тот момент мне было все равно.

– Совсем забыл, мы с Мозом там тебе небольшой подарок оставили, сечешь? Тот пакет, что я притащил.

Разорвав оберточную бумагу, я увидел бронзового слона.

– Хорошая вещь! Товар дня в Карэфуре, прикинь? Раньше они хотели за него двести монет, но мы купили на распродаже за пятьдесят. С днем рождения, Макс. Твоя цыпа, кстати, реально жена этого кислого Левенса? Да? Ты гонишь, чувак. Где ты ее подцепил?

– Долгая история, Моба.

– Понятно, ладно, спокойной ночи, чувак. Завтра – летающий цирк, не проспи, я заеду к одиннадцати.

Слон таращил на меня бронзовые глаза. Затащить подарок к себе наверх я так и не смог.

Черт, ну как же воняло на лестнице! Гнилью, табаком и подмышками. Беспросветной дрянью. Кроме того она была деревянной, реликтом, что до сих пор прячутся на окраинах. Ими еще восторгаются наивные любители уютной колониальной старины. Ручная работа с темными от грязи перилами. И эта ручная работа кряхтела под нами, словно срок ее наступил еще позавчера, но добрый боженька совсем позабыл отправить ее на тот свет.

Сам летающий цирк был не намного лучше: кое как прилепленные домики, штукатуреные фасады, напоминали ряды престарелых путан, скрывающих возраст и опыт под столетними слоями фальшивой позолоты. Они выстроились вдоль обочин, цветные и жалкие одновременно. Было видно, что веселье тут происходит каждый день и дым стоит коромыслом, стоило солнцу зайти за горизонт. Боби в этот термитник ходили неохотно. Слишком хлопотно. Бесполезно было наводить порядок там, где беспорядок был законом. Тем более было странно наблюдать Мастодонта чувствовавшего себя здесь как рыба в воде.

– Хесус с бабулей тут всем заправляют, сечешь? Если хочешь чего-нибудь, иди к ним. У них можно найти все, кроме дури и бактрерий. Они тебе достанут все, что угодно, и загонят по разумной цене. У бабули в голове калькулятор, я тебя уверяю. Она помнит и знает все. Если что случается, она определенно в курсе, Макс.

Я кивнул. Все это напоминало мой последний приют в Манчестере, ну, или окрестности Дорогомиловского рынка – те же безучастные ко всему наркоманы, толпы местных обитателей на углах. Несчастные, которых чистоплотное, но ленивое общество замело под ковер. Тележки, тачки, какая-то дрянь, битый кирпич, разрисованные стены. Здесь можно было оставить кучу денег, здоровье или жизнь. На выбор. Или все вместе, без альтернативного варианта.

Солнце освещало всю эту суету, окрашивая дорожную пыль в нежно абрикосовый цвет. Странный цвет, делавший всю эту свалку слегка пригодной для жизни. Легкая красная дымка по краям моих глаз делала пейзаж совсем фантастическим. Вроде тех постапокалиптических голливудских декораций. Да они вообще не стоили миллионов, что на них тратили. Летающий цирк всю эту красоту мог предоставить бесплатно. Хотя нет, за любую мелочь здесь надо было платить.

Мы поднимались по лестнице. На подоконнике сидела девушка, курившая тонкую сигаретку. Я улыбнулся ей, но она не ответила, равнодушно рассматривая нас, как кошка муравьев ползающих по леденцу. Улыбки были не в привычках местных обитателей. Если ты улыбаешься то это означает одно из двух: либо тебе что-то надо, либо ты под кайфом.

– У нас с ними уговор, – сообщил его величество, беззаботно опираясь на липкие перила. – Я закрываю глаза на кое-какие маленькие шалости, а они ведут себя прилично.

– Это как?

– Дурак что ли? – ответил Мастодонт и повернулся ко мне спиной. Сегодня он был в гавайской рубашке, шортах и соломенной шляпе, за ленту которой было заткнуто перо петуха. Грязные ступни выглядывали из сланцев. С утра он немного выпил и жара потихоньку его убивала. – Хесус! Где ты там? Хесус, дружочек!!!

Дверь ходила ходуном под большим кулаком, а потом скрипнула и отворилась. Из нее водопадом пролился плотный запах травы, он обтекал нас и несся вниз по лестнице. Представший перед нами имел со своим знаменитым тезкой лишь две общих черты. А именно – недоедал и носил длинные сальные волосы. Все остальное, от острого носа и бегающих крысиных глазок до корявой бейсбольной биты в руках, производило отталкивающее впечатление.

– Занимаешься спортом, чувак? – спокойно спросил Невообразимый.

– Здравствуйте, господин старший инспектор.

– Здорово. Хочу с вами поговорить, Хесу, – величественно произнес мистер Мобалеку, выглядевший настоящим королем, несмотря на попугайский наряд.

– Хочу сразу сказать, на четвертом был не мой товар, господин старший инспектор, – заявил его собеседник, спрятав биту за спину.

– Так ты живешь на пособие, мек? – удивился толстый и впихнул того в конуру. Мы прошли по заваленному тюками темному коридору и вошли в комнату. В кресле у телевизора сидела благообразная старушка, в морщинах которой уснуло время. Да она и сама спала, опустив руки с вязанием. Один из клубков шерсти закатился под кресло.

Более чем трогательная картина, умиляющая любителей пасторалей. Всех этих рождественских картинок и поздравлений с днем благодарения.

При нашем шумном появлении она открыла глаза и уставилась на Мобу.

– Эди! Мой маленький Эди! Ты так давно не заходил. Хочешь мусаки?

– Не сейчас, абуелита, – его величество беззаботно устроился на старом грязном диване. – Есть базар к твоему Хесу и тебе.

– Что он опять натворил, мой маленький негодяй? – бабуля опустила глаза и принялась за вязание, словно мы не разбудили ее, а лишь отвлекли от дела. Ее маленький негодяй поставил биту в угол и тоже присел.

– Пока ничего, – скучающе доложил толстый и указал на здоровенную дыру в стене, выходившую в соседскую квартиру, – Занялись ремонтом, мама Ангелопулос?

Сквозь дыру виднелась ванная, кафель на противоположной стене которой был разнесен вдребезги, из отверстия несло невообразимой вонью.

– Бабушка играла с дробовиком, – смирно пояснил тощий внучек. И, словно по команде в дыре появился сосед, принявшийся осыпать нашу компанию бранью с такой скоростью, что я едва его понимал. На лбу у него четко просматривалась надпись: Пособие по безработице. Он был один их тех бедолаг, что живут на пару монет в день. У них темное прошлое, и не менее темное будущее. Такие обычно строят планы, в надежде развести смотрящую исподлобья судьбу хоть на что-нибудь. На то, что обычно заканчивается циррозом и номерком на левой ноге.

– Это еще ничего, приятель, – философски заметил Моба, – вот если бы, бабуля прострелила тебе сортир, вот это было бы горе. А так, ерунда, все равно ванна тебе нужна пару раз в год. На это время можешь попросить ее выйти на кухню. Хотя чему там у тебя можно удивляться, я не представляю.

Пообещав вызвать полицию, собеседник испарился.

– Давай, греби, чувак. У тебя там что-то сдохло! – добродушно напутствовал его собеседник. – Как ваше здоровье, абу?

– Хорошо, Эди, все хорошо. Ты точно не хочешь мусаки? Сегодня у меня как ты любишь, больше сыра и баклажан. Вчера Хесус добыл на рынке баклажан и я….

Пока она говорила, Мастодонт повернулся ко мне и прошептал:

– Никто не знает сколь ей лет, Макс. Она руководила перебросками еще тогда, когда я пешком под стол ходил, просекаешь? Это был такой головняк для всех! Хитрая, как триста дьяволов. И ее ни разу не замели, хотя она возила тряпье и сигареты вагонами. Вагонами, прикинь? А потом отошла от крупных дел. Живет себе потихоньку. Секрет ее долголетия никому не известен.

Тоже мне секрет долголетия. Навскидку я мог назвать сразу две причины: полкилограмма чеснока и пара косяков, которые она, видимо, выкуривала перед сном. И все это, на протяжении долгих лет, отчего обои в жирных пятнах, что покрывали стены комнаты, можно было курить вместо травки. Прямо так, сворачивать трубочкой и курить безо всякого наполнения. От одного запаха стоявшего в комнате можно было улететь.

– Так что ты хотел, Эди? – поинтересовалась бабуля.

– Норд Стар логистик, абуелита. На тринадцатом посту задержали машину.

– Ах, это! – она сделала пару петель и строго глянула на замершего внука. – Это не местные, Эди. Совсем тухлое дело. А тухлыми делами занимается Больсо, ты же знаешь этого алчного дурака. Ни у кого здесь не хватит болос провернуть подобное.

– Ну, уж говори, мама Ангелопулос, – толстый выразил недоверие, издав тонкую трель. – Извините, пиво с утра вызывает метеориты.

Бабуля улыбнулась, отчего ее лицо просветлело. Она разглядывала нас, собрав морщинки по углам глаз. Пальцы мерно двигались, метая петли. Желтые, красные, синие, зеленые и черные. Она вязала ямайскую шапку. Над ней парил Джа.

– Ты все такой же шалопай, маленький Эди.

– Такой же, – рассмеялся Моба, – так что там с тринадцатым?

Его собеседница замерла, жуя губу, а потом глянула на длинноволосого. Надо признать, что у старушки были стальные яйца. Лицо ее не выражало абсолютно ничего. Ее внучок был много жиже. Много. Пару секунд они обменивались взглядами.

– Расскажи им, Хесус.

– Вначале они искали перевозчика здесь, господин старший инспектор, – выдавил тот, – но наши отказались, там была какая – то ученая байда. С этими умниками можно влететь в неприятности, а то и вообще все потерять. Помните тех двух коржиков, что раскурочили рентген в Святом Иоанне? Их еще приняли в порту..

– Зато теперь их можно видеть в темноте, чувак. Очень удобно, если отрубят свет, – оживился толстяк. – Короче, давай по порядку: кто искал? Когда искал?

– Щавель с «Питоном». Звать вроде Мейерс. Он тут долго ошивался. Ему нужно было что-то перебросить на ту сторону. Но никто не согласился. Потом он свалил. Было это пару месяцев назад…

Прерывая его, в дыре опять появился неугомонный сосед, заявивший, что вызвал полицию, и сейчас она накроет все наше змеиное гнездо разом. Некоторым что бы существовать в этом унылом мире, непременно надо быть несчастным. Без геморроя они быстро склеивают ласты. Их готовность жертвовать собой из-за какой-нибудь ерунды не дает соскучиться, даже если эта ерунда – всего лишь дыра в стене. Соседи вызывают изжогу и слюноотделение. Они горят этим священным пламенем, пока не получают соответствующую обратку, запутывая и так запутанную жизнь донельзя.

Толстый, разозленный вмешательством, привстал с дивана и, осторожно обойдя телевизор, двинул недовольного правой. Прямо через дыру. Тот исчез где-то за стеной, судя по грохоту выломав по пути дверь. Сунув голову в отверстие, его величество веско произнес несчастному вслед.

– Никогда, слышишь чувак, никогда не говори мне под руку, сечешь?

Я усмехнулся, возражать взбешенному Мастодонту, мог только полный идиот. По телевизору беззвучно шел показ мод. Модели отрывисто двигались по подиуму, словно через пару секунд у них начнется ломка, и они попадают с каблуков, выставив вверх острые колени. Затем вышел какой-то педик в цветастом платке. Он жал сам себе ручки умильно улыбаясь гостям. Миллионы которые он зарабатывал на тряпках, позволяли ему улыбаться.

Никогда. Никогда. Никогда не говори под руку Мастодонту, я прикрыл глаза. Есть правила, нарушать которые не следовало. В жизни вообще много правил, преступив которые, оказываешься в совсем безнадежной ситуации.

– Так он был один, этот Мейерс?

– Путался с какой-то бабой. Говорил, что без нее ничего бы не вышло. Вроде она там что-то организовала. Что-то связанное с наукой. Я особо не вникал. Дело тухлое.

– Что за баба? Как зовут?

– Никто не знает, – тощий Хесус развел руками. – Она не из наших, господин старший инспектор.

– Мы, правда, об этом ничего не знаем, Эди. Ты же понимаешь? – мягко заверила мама Ангелопулос. Свет, падавший из окон, освещал ее честные слегка выцветшие глаза. Она смотрела на нас, а руки продолжали автоматически двигать спицами, вязанье приросло уже на пару дюймов. Я ей почему – то верил. Но все же задал мучивший меня вопрос.

– Вам знакома фамилия Левенс, миссис Ангелопулос?

– Нет. А что он возит? – она была стойкой бабулей – мама Ангелопулос, очень стойкой, и все же бросила взгляд на мои руки. Это было простительно. Странно когда ты сам не замечаешь того, что вызывает внутренние судороги у собеседников. Все эти шрамы, подживающие ногти, синева под глазами. И еще более странно было встретить настоящее сострадание там, где его в принципе не должно было быть. Ни единой крошки милосердия. Абуелита твердо смотрела мне в глаза, ожидая ответа.

– Так. Ничего, – я пожал плечами, ничего он не возит и мои подозрения стали совсем уже беспочвенными. Доктор был чистым как ангел. И никаких зацепок. Мейерс, теперь мы знали фамилию первого, мертв. Больсо тоже. Кто-то бродил с «Питоном» за поясом. Моба засопел и, посмотрев на меня, развел руками. Мы узнали, все что могли. Пара небольших светлых пятен на темной картине. Из-за стены слышался стон и треск – очнувшийся сосед покидал поле битвы.

– Если что-нибудь узнаете, сообщите нам, – беспомощно произнес я.

Бабуля кивнула и ласково улыбнулась.

– Может быть пообедаете, а, Эди? – к моему удивлению, его величество отрицательно мотнул головой. Не сегодня, мама Ангелопулос.

Не сегодня. На прощанье, тощий Хесус повинуясь взгляду так и не покинувшей кресло бабули, всучил нам коробку сигар. В знак уважения, как он сказал. Бандероли на коробке, конечно, отсутствовали. Проходя по коридору, я обратил внимание на тюки с тряпками. В полутьме было плохо видно, но мне все же удалось разглядеть надпись «Гельвин Гляйн» на каждом. Вспомнив джинсы детектива Соммерса, я рассказал о его недавнем приобретении спускавшемуся по лестнице толстяку. Тот заржал, вспугнув голубей сидевших на окне.

– Этому павлину, Макс… – произнес он и, не договорив, провалился сквозь гнилые перекрытия площадки вниз. В каморку консьержа, мило развлекавшегося с бутылкой виски. Приняв его величество за первое видение приближающейся белой горячки, тот набросился на старшего инспектора с кулаками. Не успевший прийти в себя после падения Мастодонт осыпаемый ударами, ворочался в обломках как медведь в буреломе.

Бедняга, прилетало ему неслабо, оппонент оказался крепким малым. Такие сначала бьют, а потом разбираются что к чему. Консьерж внутреннего сгорания лупил кулачищами наотмашь. В ответ мистер Мобалеку лишь слабо крякал и пытался достать того прямыми. Каморка ходила ходуном. Поглядев на этот цирк пару секунд, я перескочил через вставшие дыбом доски и бросился вниз на помощь. Меня распирал смех.

Когда, наконец, возня утихла. Мы выбрались из приюта мамы Ангелопулос, прихватив в качестве компенсации недопитую бутылку противника.

– Зубы я сложил в твой левый карман, чувак! Проверь, все ли на месте! Теперь Маржолена отсыплет тебе кулек карамелек, – обижено орал толстый в открытые двери, противник не отвечал, потому что лежал в беспамятстве. – Ну, не с’ка, а, Макс? Я, кажется, сломал ногу.

Действительно, монументальная ступня ощутимо припухла, распирая порванный сланец. Мистер Мобалеку тяжело хромал, опираясь на меня. В довершении всего оказалось, что пока мы беседовали с бабулей и внучком, машину Мастодонта вскрыли. Воришки отогнули матерчатый верх и опустили стекла. К моему удивлению ничего не пропало, древняя кассетная магнитола была на месте и пластиковый пес качавший головой на панели тоже. Напротив, в нише бардачка, чья-то добрая душа оставила недоеденный сандвич и горсть мелочи.

– Милосердие, Макс, даром никому не дается. У некоторых его даже больше, чем у Папы, несмотря на то, что все они отменные мерзавцы и негодяи, – философски произнес его величество и небрежно откусил дар неведомых благотворителей. – Человек настолько ленив, что даже если бы оно было вроде жвачки на асфальте, и каждый мог отковырять себе кусочек, ни один м’дак, не сообразил бы этого сделать. Милосердие дается Господом раз и на всю жизнь.

Я с ним согласился: мы тоже были милосердны, раз не сдали консьержа в легавку. Потрогав распухшую губу, я сел за руль.

– Поехали, приятель, теперь мне нужно полечить дрыжку, – продолжил мой товарищ и отхлебнул конфискованный виски. – Вот скажи мне, что за баба, с которой путался этот мудень с «Питоном»?

Я пожал плечами, ответ на этот вопрос меня тоже интересовал.

Раз! На меня накатывает мутная волна. Отвратительная слизь лезет в рот. Я задыхаюсь, пускаю пузыри, отплевываюсь, кашляю, с шумом и бульканьем выпускаю воздух, ругаюсь, на чем свет стоит. Волосы липнут ко лбу.

Два! Волна откатывает, зависает где-то там по краям ванны, прилипает к стенкам. Я сплевываю.

– Леха, давай! – и мой напарник дает. Он маячит надо мной в грязной рубахе, цвет которой определить уже невозможно и старых брюках, подпоясанных проводом. Хозяйской спецовкой потомственный анархист Леха брезгует. На униформу у него аллергия.

Три! Мороженые тушки сыплются в мутную жижу. Марганцовку совсем развезло, она смешалась с сукровицей. От чистой прозрачно-розовой химии не осталось ничего. А слабый запах уже превратился в настоящую, пропитавшую все вокруг вонь. На кой черт, мы с Лехой постоянно ныряем в эту громадную ванну? Ведь к концу смены уже не отмыться, и мы сами превращаемся в подгнивающую куриную плоть. Разит от нас так, что Яхья с Магомедом запрещают нам заходить в свою каморку, которую гордо именуют офисом. Офиса того на пару плевков, три стола и бухгалтерша, занимающая угол у окна. Она постоянно жалуется, что ей дует и носит серые шерстяные платки вокруг грандиозной талии.

– Все, вылазь, пусть отмокает, – я делаю последние взмахи деревянным мешалом, по-другому никак, тушки слипнутся, и будут долго размораживаться. Леха жует мятую сигарету. Дует на заворачивающийся столбик пепла. Руками трогать нельзя, бумага сразу же намокает от слизи, которой они покрыты. Я курю точно также, зажимая сигарету зубами, делая резкий выдох, чтобы сбить пепел. Тот кружится и падает вниз, в проклятую гнилую мешанину. Мы с Лехой передовики, мы кормим народ. Три тонны куриных тушек за смену. Покрытых желтоватым слезливым льдом на входе и розовых и свежих при выходе. Мы кормим народ, всех этих людей, брезгливо ворочающих кур на прилавке. Кормим, но думаем совсем о другом.

– Денег дадут сегодня, Макс, не знаешь?

– Не знаю, – я аккуратно дую, чтобы пепел отвалился.

– Второй месяц, Макс, – напоминает Леха. – Пора шабашить с этим, как думаешь?

Я никак не думаю. Мне некуда идти. Все, что у меня есть: койка, где-то в недрах Дорогомиловского рынка, вилка, ложка и пара чистых носков, которые я еще никогда не надевал. Я их берегу, для особого случая, вот только для какого, я еще не знаю. Леха меня понимает, кто-то живет здесь всю жизнь и ничего не меняет. Жажда перемен возникает только у очень сытых или у очень голодных людей. А у тех, кто еще может сводить концы с концами, на повестке всегда один и тот же вопрос: а, зачем?

Мой напарник не такой. Он из революционеров-недобитков, из тех, кто еще хочет все перекроить по-своему. Плюнуть против ветра. Тем более, что денег хозяева хотят зажилить, а вся та гниль, которую мы, два фокусника превращаем во вкусное и полезное, за последнее время выросла раза в два. То есть с пятнадцати тонн в неделю, до двадцати пяти. После десяти часов работы в ванне, спину ломит невозможно, не хочется ни есть, ни спать. Все тело деревенеет, пружится, наливается тяжестью. Голова пустеет. После работы мы пьем, если есть деньги. Или смотрим старый черно-белый телевизор. Он единственная наша связь с внешним миром. Делать нам в открытом космосе нечего, да и выходить особо некуда. Зато у каждого есть мечты.

– Пора шабашить, Макс. Ну их … – Леха хочет стать профессиональным нищим. Такой уж склад характера у всех революционеров-недобитков – деятельный. По его мнению, нищим быть хорошо. Нищим быть – это минус три тонны за смену и большие деньги.

– А дальше? – я сплевываю окурок, прилипший к губе. Сквозь мутно-желтые стекла светит серое солнце. Оно всегда здесь серое. Что утром, в шесть, когда рынок просыпается, начинают скоблить прилавки, а с мясных рядов доносится треск и шлепанье, рубят туши. Что в обед, когда из-под сводов несется гул толпы. Что вечером. Оно серое всегда.

– Да ничего, – безмятежно откликается Леха. – Найдем чего-нибудь, Москва большая.

Москва большая, я киваю. Больше чем можно себе представить. Она как рынок: мало видеть прилавки, горы фруктов, мяса, зелени, рыбы, макарон, еще чего-нибудь. Главные деликатесы припрятаны за скромными, окрашенными какой-нибудь дрянью, дверьми с угрожающими надписями «Посторонним вход воспрещен». Там основное. Там копошатся мечты и планы, там живут, работают, едят, спят, пьют, воняют, моются в душе, впитавшем запах поколений, ржавым донельзя. Мрут иногда. Там, все там. Как айсберг, девять десятых под водой мутно-желтых стекол, за которыми серое солнце.

– Сегодня к хозяевам покупатели приезжали, денег завезли, а Валька в обед всегда к своему бегает, не то напьется к вечеру, – бухгалтерша бегала к мужу, торговавшему в блошиных рядах. Как бы чего не вышло. Жизнь выдернула того из-за кульмана, а взамен дала газетку с разной ржавой ерундой. И все теперь у бухгалтеренка стало вдруг набекрень. Голова особенно. Одно грело: водка и компания таких же несчастных. Ему всегда недоставало тепла. Как и всем нам.

– И что?

– Ничего, бля, – Леха заводится от моего спокойствия. – Там у них кусков восемь зелени, сечешь?

– Секу.

Все проходит на удивление гладко. Только денег оказывается мало, всего четыре тысячи. В отместку, беспокойный напарник скидывает штаны и, сминая бюрократию, восседает на столе бухгалтерши.

– Я в фильме видел, – поясняет он.

Я пожимаю плечами. Черт с ними с фильмами, никогда их не любил. Они – эрзац фантазии, уничтожают ее на корню. Другое, что нам пора возвращаться к своим курам, иначе заметут. В переходах пусто и темно, тележки замерли в ожидании, все сейчас на рядах, в обед, обычно, валят покупатели. Мы несемся к себе.

Раз! Хотел бы я видеть, глаза Яхьи и Магомеда, когда они обнаружили пропажу.

Два! Нас долго и нудно опрашивают, но мы держимся как партизаны. Три тонны гнилой курятины плещутся в ванне. Леха косит под слабоумного, а я молчу. В контору нас не пускают, мы там уже три недели не были. Да, живем здесь, работаем грузчиками. Опер скучающе рисует каракули в папке. Распишитесь, с моих слов записано верно.

Три! Никаких улик, Яхья требует экспертов, опера смеются. Яхья требует отпечатки с черных от грязи столов и дверных ручек, опера смеются. Яхья требует взять кал на анализ, опера смеются. Распишитесь: с моих слов записано верно. Я расписываюсь. Леха расписывается, каллиграфически выводя подпись: Самохвалов А.С. Бухгалтерша плачет и отказывается садиться за стол.

Мы курим, сплевывая пепел с сигарет. Их нельзя касаться руками.

– Леха, давай! – куры сыплются в ванну. Серое солнце из мутно-желтых окон. С рядов несутся треск и шлепки. Неужели уже шесть утра?

Я скинул ноги с кровати. Нет, шесть утра прошло пять часов назад. Солнце прорывалось сквозь занавески, я прикрыл руками глаза. Кой черт это вообще мне снится? Ведь Леха так и не стал профессиональным нищим, он умер от осетинской паленки месяц спустя. И название у нее было романтичное, это особенно врезалось в память: «Мечта». Мечта свела Леху в могилу. На похороны так никто не пришел, да и были ли они? Этого я не помнил. Яхья с Магомедом куда-то исчезли, так и не выплатив за два месяца. Бухгалтерша переехала на блошиные ряды, где встала рядом с непутевым мужем.

Треск и шлепки. Это тиа Долорес. Сегодня был один из тех дней, когда моя старушка пыталась навести порядок в саду. Все на что ее обычно хватало: открыть садовый сарайчик и пару раз взмахнуть граблями. На часах – начало двенадцатого, следовательно, шум вот-вот должен был прекратиться.

– Доброе утро, миссис Лиланд! – пока я лениво шлепал к окну, она успела устроиться в неизменном плетеном кресле с бокалом шерри и трубкой в руке. В земле торчала лопата. Ненужный поливочный шланг был полуразвернут и брошен.

– Доброе утро, мистер Шин. Вам сварить кофе? Омлет и тосты на столе, – старушка медленно выпустила дым.

– Спасибо, я сам.

Две ложки кофе с горкой и одна сахара. Турка закипала, а я стоя жевал остывший омлет и размышлял. Недельные поиски почти не дали результатов. Занимался ими я один, толстяк лежал дома в гипсе, а Рубинштейн отдувался за всех в конторе. Мне пришлось облазить «летающий цирк» полностью, переполошить весь этот термитник, беседовать с местными подонками, теми, что могли продать родную мать за пятьдесят монет. И ничего. Ничего, что можно было назвать версией. Если не считать туманной информации, которую мне удалось выудить у одного кривого неудачника. Казалось, вся армия мамы Ангелопулос состоит из таких вот убогих страдальцев. Этот напоминал вконец сторчавшегося рокера.

– Мейерс? Был такой, потом куда-то делся. Ты не из полиции? – он недоверчиво косился на мои пальцы и шрамы. Вид у меня был тот еще. Достаточный для того, чтобы кого-нибудь напугать, как пугают нищие, демонстрируя язвы. Такие дела обычно разглядывают со смесью неловкости и отвращения в глазах

– Нет, – когда я произнес это самое «нет», взгляд стал пристальным. Кого еще может интересовать мелкий уголовник? В сохлой голове моего собеседника умирали вопросы. Но здесь спрашивали только те, кто имел на это право. Он это прекрасно понимал.

– Говорят, у него была тут баба?

– Не знаю, – я вынул из кармана двадцатку. Единственный и непреложный аргумент. Он косил единственным глазом, весь его вид выдавал ничем не прикрытую жадность.

– Ты в курсе, что ему проделали дыру в чердаке? – произнес он, не отрывая взгляда от денег.

– Бывает, приятель, – безмятежно откликнулся я и прибавил еще десятку. Про подельницу Мейерса он знал мало, но близость монет заставляла говорить. Если отбросить гору выдуманных нелепостей, ведь потомственные неудачники всегда хотят показаться более ценными, чем они есть на самом деле, то дело выглядело следующим образом.

Бабу парня с «Питоном» он видел всего пару раз и оба раза издалека. Она, то сидела в машине Мейерса, старом видавшем виды седане, то в какой – то тошниловке тот показал ее моему кривому.

– Где?

– В «Рио Бланка», тут недалеко, пара кварталов, – с готовностью ответил страдалец.

– Понятно, – я пометил в блокноте, – а как она выглядит?

– Смуглая рыжая бабенка, – он многозначительно глянул на меня, будто эта информация была бог весть какой. – в очках. Прикинута неплохо, не из наших запасов.

– Ты-то откуда знаешь?

– Думаешь, я всегда тут терся? – он обвел рукой обшарпанный бар, в котором мы сидели.

Именно так я думал, но промолчал. Это его не касалось.

– Короче, баба у него была шикарная. Но это не то. Не его уровень. Что он там себе воображал, я не знаю. Она вроде из тех, из ученых, что ли. Он говорил, что они подписались на большое дело. И что, через пару месяцев у него будут большие филки.

Большие филки Мейерса – это дыра в голове и номерок на пальце ноги. Так всегда бывает, если объявляешь о несделанных делах на каждом углу.

– Как ее звали? Он называл ее как-нибудь?

– По-моему Марта. Мейерс был поганым парнем. С ним мало кто общался, – я отдал кривому деньги. И он тут же слинял, оставив мне платить по счету. Я проводил взглядом худую фигуру в грязных джинсах. Тридцать монет для него были состоянием.

Итак, Марта. Я произнес ее имя вслух. Марта. Где ты, Марта? Кофе поднялся коричневой пенкой, я перелил его в чашку и выключил газ. Мейерс был поганым парнем. Я усмехнулся. Весь его мир был поганым, ведь в нем каждую монету надо было выгрызать собственными зубами. Тихая мелодия телефона. Трущиеся парочки. Пина – колада для дамы, гарсон! Смуглая женщина в очках. Совсем не доктор Левенс, как я себе представлял.

– Вы будете куда – нибудь выезжать, мистер Шин? – тиа Долорес появилась на веранде, ей уже наскучили огородные дела. Я был более чем уверен, что лопата осталась на прежнем месте, а шланг так никто и не убрал. В руке она несла пустую бутылку из-под шерри. С улицы доносился шелест листьев.

– Да, мне нужно заехать в контору, миссис Лиланд, я вернусь к четырем, – сказал я и надкусил тост.

Жизнь все выворачивает наизнанку. Все и всегда. Как ребенок, у которого слишком много игрушек. Ей хочется знать, что у тебя внутри. Но увидев всю эту неопрятную требуху и загадки, она тут же теряет интерес. Это слишком сложно. Взять хотя бы этого кретина с пистолетом. Неудачник, горемыка по жизни. Чувствовавший себя королем только в одном случае, когда убивал. Его тоже, наигравшись, хлопнули. Как откормленного таракана на линолеуме. Хрясь! И готово. Вот только кто? Та смуглая бабенка?

***

– В Бразилии эпидемия свиного гриппа, Макс! – торжественно сообщил ископаемое прямо с порога. – Может быть, доберется до нас.

– Дай бог, Мозес, – рассеяно ответил я. Весь мой стол был завален бумагами, та неделя, которую я провел в летающем цирке, не прошла даром. Государство как большой старательный организм ходило на мой стол бумагами. – Раскопал что-нибудь?

Он отрицательно покачал головой, нет. Ни имени, ни фамилии. Шикарная баба, у которой ничего не было.

– А я раскопал, представь! – никак не мог избавиться от дурной привычки хвастаться. Даже такая маленькая зацепка как имя, давала мне повод гордиться. Маленький человек всегда довольствуется малым: крошками со стола, десяткой на тротуаре, подругой средней свежести, глянцевыми журналами с историями про известных и богатых. Всем тем мизером, что можно откопать в нашем лилипутском мире. Мы живем, копошимся на многих миллионах квадратных километров. Муравьи, микробы на огромном ленивом организме – нашей смешной планете.

– Звонил, Эдвард. Если через два дня ничего не нароем, дело пойдет в архив. Бетонная жаба поставила ультиматум. Ты, кстати, пишешь заключение. В порту трое суток стоит «Мериленд» у них там половинный груз, пересорт по накладным и прочая лажа в документах. До сих пор ничего не сделано. Графиня сказала, два дня, и берете то дело, – остудив меня, старикан проглотил таблетку, – Тебе не кажется, что у нас тут холодно, Макс?

Солнце окончательно сошло с ума и жарило, словно этот раз был последним, но окаменелость куталась в шарф, как Папанин на льдине. Какую температуру он считал комфортной, было загадкой. При любой, наше чахоточное ископаемое покашливало, замерзая, хотя девчонки из секретариата падали в обморок от жары.

– Послушай, Моз, я действительно раскопал, – он сфокусировал на мне свои телескопы.

– Телку, с которой видели Мейерса, зовут Марта.

В ответ он хмыкнул. Да я и сам понимал, что искать иголку в стоге сена занятие неблагодарное. Чтобы перетряхнуть весь «летающий цирк» и найти человека, нужно было, как минимум обладать везением, а его постоянно не хватало.

– Холодно, Макс, – повторил ископаемый инспектор, и я понял, что он имеет ввиду.

Вот и все. Девятнадцать дохлых мартышек послезавтра летели в архив. Что делать дальше ни я, ни его толстое величество, ни великий Рубинштейн не знали. Наши усилия упирались в единственного человека, о котором ничего кроме имени не было известно. Вот и все, тайны и загадки истории. Назавтра, наркоманы чихали бы друг дружке в ладони. Ловили бы кайф от высокой температуры. Или чего там еще можно было изобрести? Носовой платок? Грелку для ног? Я вздохнул и взял первый лист из стопки у себя на столе: «Просим в кратчайшие сроки сообщить…. Требует безотлагательного решения… немедленно…» все подвиги отдел расследований совершает задним числом. Иначе никаких наград и поощрений. Внуки не будут гордиться дедами, а отпрыски презрительно обойдут те дела, которыми занимался отец стороной. Самое главное в нашей работе – жить вчера или завтра.

– У нас еще есть время, Мозес, – упрямо произнес я, отложив бумаги в сторону.

– Время? Нужна еще удача, – ответил он и нырнул в почечный чай.

Это замечательное и ценное умение – жить завтра и вчера. И никогда сегодня. Что бы жить сегодня, нужна особая удача. Фантастическое везение, как ни крути. Живи сегодня, советует мне жизнь. И сегодня я сижу в колымаге Рубинштейна, надеясь на лучшее. Дежурных машин просто не оказалось, но я особо не возбухаю по этому поводу. Никогда не спланируешь, что подкинет тебе жизнь. Месяц-два, сто лет или полтора дня.

Эти полтора дня, выторгованные его величеством у графини Маллори-Сальтагатти. Тридцать шесть часов нашей нетерпеливой бетонной жабы. Последний шанс или предпоследний. Пытаться надо всегда, эта мысль мне кажется правильной. Пусть даже я знаю только имя, пусть. У меня есть еще одно. Небольшая шероховатость, сучок, бельмо на глазу, та соломинка, за которую можно уцепиться. Имя которой – «Рио Бланка». Белая река, довольно романтично звучит. Там одноглазый видел подружку вонючего недотепы. Она не из наших. А может он это выдумал?

Призрачные надежды, слабые соображения. Ведомый ими мой деревянный артефакт стойко держится в городском потоке. Надо отдать собравшим его немцам должное: все работает как часы.

В изделии авиапрома Германии уютно пахнет стружкой. Оно видало взлет и падение Люфтваффе, все эти эксперименты с реактивной тягой, тридцатимиллимитровые пушки, налеты «Летающих крепостей» и речи Германа Геринга. Весь комплект его шестеренок в виде свастики, клаксон грустно выводит «Лили Марлен», а покрышки – из эрзац-резины.

Сиденья кокетливо прикрыты вязаными половичками, я догадываюсь, что это попытка мадам Рубинштейн придать младшему брату истребителей второй мировой уютный вид. Не хватает только горшков с геранью. Тогда все было бы гармонично и перед тем как залезть в кабину, тебе выдавали домашние тапочки. Король всех больных дрожит над своей тачкой и перед тем как отдать мне ключи, предупреждает:

– Будь осторожен, Макс, у нее слабое сцепление, – без сомнений его машина так же больна, как и все, что находится в собственности старого трилобита: почки, печень, легкие, желудок и миссис Рубинштейн. Телек у него астматически задыхается, если выступает премьер-министр, холодильник не может переварить диетическое питание, а микроволновка покашливает. Даже у наручных часов диабет.

– Буду обращаться с ней как со своим портмоне, – шучу я понимающе. Он деланно хихикает.

На панели громко тикают бортовые часы, заглушая визг моторчика в багажнике. Тот потребляет всего пару капель на сто километров, все остальное зависит от направления ветра. Сегодня он попутный и я добираюсь до владений мамы Ангелопулос за сорок минут. В район старых путан, которые выстроились вдоль грязных тротуаров.

– Принеси мне кофе, мек, – мой манчестерский кокни здесь весьма кстати. «Рио Бланка» из тех заведений, в которых дыры от отвалившейся штукатурки мгновенно затыкаются фальшивой позолотой, стены завешиваются пыльным царственным бархатом, заранее прокуренным, чтобы не выделялся на общем фоне. В помещении стоит продуманная одноцветная полутьма. Это – для особо глазастых посетителей, стремящихся рассмотреть свой ланч до того, как он оплачен.

– Желаете что-нибудь еще? – гарсон не оставляет надежды. Он оптимист, вроде искателей кладов. Упорный борец за благосостояние, выраженное в чаевых. На лице жонглера грязной посудой искренний интерес к содержимому моих карманов. Оно и понятно, время чуть перевалило за шесть часов, но посетителей в забегаловке на палец ото дна. В углу медитирует над пустым бокалом местный бедолага, за неимением денег вдыхающий алкогольные пары, чтобы забыться. Все его состояние это дырявые носки и грандиозные планы на вечер. И не выгоняют его отсюда лишь с одной целью – создать в заведении видимость популярности.

– Бушмиллс блэк буш, мек, – говорю я. – И еще мне нужна Марта.

Парень на время виснет, он прогоняет в поисках все меню. Прикрывает глаза, инспектируя содержимое головного мозга. Такого блюда там нет. И это обстоятельство его озадачивает. Я его не тороплю, хотя и удивляюсь. Даже Халед, тот марокканец, что работает у мистера Долсона, даже он в таких вопросах соображал быстрее. Правда, после того, как я записал телефоны всех местных потаскушек и повесил их под стойкой. Чтобы быть медленней Халеда необходимо быть полным олигофреном.

– Марта? – переспрашивает мой собеседник.

– Смуглая рыжая мышка в очках, приятель. Ходит сюда с Мейерсом.

– Мейерса, застрелили, – доверительно шепчет носитель фартука. – Говорят, проделали дыру в башке.

Теперь разговоров на выдаче будет на неделю. Они, вероятно, только успели затихнуть, как же, кокнули одного из посетителей! Чесать языком единственное развлечение на кухне, ведь поварская работа нудна до безобразия и выматывает почище мытья посуды, уж я это точно знаю.

– Марта, мек, – повторяю я. Он колеблется, а потом обещает узнать и исчезает за моим заказом. Из кухни доносится звяканье посуды. Пыльная эстрада уныло выступает из тьмы паучьими микрофонными стойками и синтезатором, затянутым в чехол.

Дедулю в углу совсем засидели мухи, вполне возможно он уже умер и строит планы на вечер, где-нибудь у святого Петра. Я хмыкаю, вспоминая долгие дни у Долсона. Именно дни. Вечера проносились транссибирскими экспрессами, под гул голосов и плотную завесу табачного дыма. Собственно мне нечем похвалиться в этой жизни, долгие дни, быстрые вечера и ночи. Чтобы хоть как-то занять время я думаю о Кони. И мне кажется, что все налаживается. И завтра для меня приобретет хоть какой-нибудь смысл.

«Ты веришь в Деда Мороза?»

«Я люблю тебя».

Поразительно, как быстро женщины способны поменять смысл нашего существования. Их невозможно оставить в покое, их приходится постоянно держать в мыслях. Думаешь, представляешь, предполагаешь, мечтаешь. Они как дырка в зубе, требуют ежесекундной инспекции языком. И это – даже не разобравшись, а что дальше? Вопросы, обычно возникают позже. Много позже глупого состояния влюбленности. Но этого я понять не хочу. И не пытаюсь осмысливать. Черт с ним. У меня впервые за долгие годы что-то шевельнулось в душе. Это что-то для меня ценнее рациональности и логики. Желания выжить, денег, компромиссов. Всего того о чем думают глупые сытые буржуа. Мне хочется делать глупости, о которых я потом не буду жалеть. Этот вздор, наверное, будет самым ценным, что я увижу в этом мире.

Ты веришь в Деда Мороза? Я наблюдаю как, возвращается гарсон. Он последовательно выставляет передо мной чашку кофе, виски и наконец, снабжает меня информацией. Из кухни проглядывают любопытные головы.

– Говорят, она живет в меблирашках на Флай-роуд, но где именно никто не знает, мистер, – говорит он тихо. Я кладу на стол двадцатку, которая исчезает мгновенно. Похоже, что я еще вижу ее призрачную проекцию, хотя это всего лишь обман зрения.

– Фамилия есть у нее? – интересуюсь я и закидываю в себя виски. Почуяв запах, старичок в углу шевелится, значит, он еще жив. Я заказываю ему порцию за свой счет.

Паренек мнется, пытаясь рассмотреть сквозь плотную ткань кармана мое удостоверение, за деньги он готов поделиться сокровенным знанием о своей клиентуре, но на дополнительные сведения нужны аргументы. Некоторое время я раздумываю, показать ли пластик со своей физиономией или обойтись очередной двадцаткой и выбираю первое. Из жадности.

Расследование становится накладным для короны, даже моя широкая душа этого не принимает. Государство тратит на малую частицу информации больше, чем человек может заработать за всю жизнь. И тратит быстрее, чем успевает нашарить в карманах налогоплательщиков, простых парней читающих газеты начиная со спортивной страницы. Оно вынуждено просить в долг у богатых, а недостающие средства отнимать у бедных. Министры финансов со слезами принимают очередную медаль «За мудрую экономию» выраженную в затягивании поясов обитателей богаделен, премьер – министр сурово сдвигает брови, изображая «крайнюю озабоченность».

А завершает этот спектакль инспектор-стажер Макс Акиньшин, у которого полный карман этих фантиков и еще больше желающих их получить. Хотя все же можно обойтись малой кровью. Как говорит достойный человек мистер Мобалеку: потратив сто монет, узнаешь меньше, чем показав свою простату.

– Фойгт, – помогает следствию халдей. Взамен я награждаю его своей признательностью – зачем – то жму ему руку. Он моргает. Понятливый малый, по сути, никогда не знаешь, чье уважение тебе понадобится в следующую секунду. Судьи, палача, уборщика в супермаркете, полицейского, учителя или Господа бога. Недаром хитрые американцы написали на своих купюрах «Верим тебе, Господи», уважение, как и признательность, совершенный вид валюты. Разменная монетка, за которую можно получить больше чем планировал.

Я выхожу из романтической «Рио Бланки» и тут же возвращаюсь. Потому что дал пенку от радости. Не учел того обстоятельства, что Флай-роуд – пятимильная улица пронизывающая летающий цирк с востока, от побережья, на запад в сторону гор. А времени на осмотр хилых достопримечательностей криминального района у меня нет. Халдей торчит у стола, собирая посуду.

– А где именно? – беззаботно спрашиваю его я, словно бы и не выходил из заведения. Он пожимает плечами.

– Никто не знает, мистер.

Пока я обдумываю это его – «никто не знает, мистер». Дедушка в углу оживает в надежде на вторую порцию. Но второго подарка ему сегодня не обломится. Я хмурю брови. Черт побери! Бль! С. ка, ну, что за жизнь? И начинаю раздражаться. Загадки меня заводят. Полтора дня, из которых осталось чуть, тают на глазах. Пять миль Флай-роуд никак не поместятся в оставшиеся часы. Что я буду делать? Стучаться в каждую дверь? Кричать: Марта, это я, Макс! Выгляни на пару секунд? Где ты, милая? Осторожно, двери закрываются, поезд следует в депо. Стоять на платформе вглядываясь во тьму тоннеля, глупее занятия еще никто не придумал. Пожевав нижнюю губу, я продолжаю надеяться.

– Давно она тут была?

– Недели две назад.

– Одна?

– Да, – чувствуется, что мой собеседник, как подкапывающий кран начинает забиваться окалиной, ручейки информации превращаются в редкие бессмысленные капли.

– Соберись, мек, – говорю ему я и заботливо отряхиваю несуществующие пылинки с его грязного жилета в пятнах. – Что ела, сколько пробыла у вас. Во что была одета. Не замолкай. Поговори со мной.

– Я не помню, мистер, – он правильно оценивает мое состояние и в меру сил начинает соображать. – Я могу посмотреть в программе. Она сидела за третьим столиком, у окна. Вон там.

Он медленно клюет карточкой грязное и поцарапанное стекло монитора. Медленно, как старатель, промывающий пятую тонну пустого песка в надежде на то, что вот сейчас блеснет крупинка золота. Я беспокойно заглядываю за его плечо. Пять минут из полутора дней утекли безвозвратно.

– Нет, не то, – халдей бормочет себе под нос, – не то, это шестой, угу. Не то. А! Третий стол. Вот, третий стол, Девятнадцать пятнадцать. Заказ: салат, фалафель, белое вино.

– Фалафель, мек? – меню не сильно питательное на мой взгляд. Его величество сдох бы на такой диете.

– Да, зеленый фалафель. Мы добавляем туда зелень и…

Я прерываю его жестом. Вся рецептура, включающая в себя древнее масло для жарки, грязные от жира вытяжки и тараканов на кухне уже сложилась в моей голове. Я рассматриваю выделенный красным прямоугольник на экране. Время девятнадцать пятнадцать, третий стол, салат, фалафель, белое вино один бокал. Все. Пять миль Флай-роуд меньше суток на поиски иголки в стогу сена. Моему разочарованию нет предела. Что же я могу вытянуть из этой информации? Что? Где ты Марта Фойгт?

– Была у нас, наверное, час, судя по заказу, – мой верный Санчо Панса продолжает бессмысленно мне помогать. В ответ, я ободряюще хлопаю его по плечу.

– Ты – гений, мек! Я поговорю с твоим хозяином, что бы тебе подняли зарплату, ты достоин большего.

– Спасибо, мистер, – он глупо хлопает ресницами. А я машу ручкой и расстроено направляюсь на свою пятимильную Голгофу. За стеклянной дверью маячит деревянный крест в виде Трабанта Рубинштейна.

– Тут еще! – радостно кричит из темноты он, – Слушайте, мистер! Есть еще кое-что!

– Что? – я останавливаюсь в дверях, он что-то вспомнил и, судя по виду, существенное. Сегодня я катаюсь на американских горках, меня мотает по трассе, вызывая то восторг, то тошноту. И главное в это деле, по мнению моего невозможного толстого друга не обделаться от восторга.

– Она еще заказывала кофе, его нет в заказе. И доплатила наличными.

– Наличными? – в моей голове начинает вертеться хилая идея. Что-то неуловимое, что я пока не могу поймать. Я возвращаюсь к экрану. Наличными. Она доплатила наличными. За кофе, которого нет в заказе. Наличные. Монеты, филки, башли, капуста, бабки, хрусты. Я верчу это все в голове. Кинула на блюдце для чаевых пару монет за кофе. Надо соображать быстрее. Заплатила наличными. Я почти вижу, как блестят на старом фаянсе деньги: два фунта двадцать пять пенсов монетами. На экране по-прежнему горит красным прямоугольник и счет: салат, фалафель, вино. И тут, я, наконец, ловлю свою неопределенную мысль за хвост и спрашиваю:

– Мек, а чем она заплатила за салат?

– Картой, мистер, – я задумчиво смотрю в его пустое лицо. Официант чешет лоб.

– Картой, мек? Картой! Слипы остались? – он смотрит на меня в недоумении. – Данные карты остались у вас?!

Он молчит, соображая.

– Данные ее карты у вас остались? – мягко говорю я выделяя каждое слово, чтобы он понял. Попутно пытаясь сконструировать дальнейший план действий. Мои надежды повисают в секундной тишине.

– Да, данные карты можно посмотреть в программе.

– Ты знаешь анекдот про девочку и бидон, мек?

Бидон, я произношу на русском, и он отрицательно мотает головой. Мама сказала в бидоне. Кажется, речь шла о сметане и плате за нее. Два фунта двадцать пять пенсов на блюдце для чаевых. Я смеюсь, все наши тайны можно просто подсмотреть в программе.

– Нет, мистер. А про что там? – интересуется мой собеседник. – В анекдоте?

– Не бери в голову, смотри мне данные ее карты, – из моего кармана появляется двадцатка, он ее заслужил, чемпион.

ЭлБиДжи, Марта Фойгт, последние четыре цифры карты пять четыре три семь. Я старательно записываю под его диктовку.

– Восемнадцать фунтов пятьдесят пенсов, за весь заказ, – продолжает собеседник и устало замирает, сегодня он превзошел себя. Я награждаю его за труды и отчаливаю, сейчас мне необходимо все обдумать и сделать пару звонков.

***

– Говорю тебе, последние четыре цифры: пять четыре три семь.

Старый Рубинштейн кашляет в трубку.

– Нам это скажут только по запросу. Ты же знаешь порядок. Пишем докладную на графиню, три – четыре дня, потом запрос в банк. Нет, это невозможно.

– Моз, мне нужно сейчас. Мы уже близко, – я рассматриваю часы на панели своего деревянного Мессершмидта, начало восьмого. Банки уже закрыты. Он вздыхает и просит меня подождать полчаса. Которые я провожу, наблюдая, как в «Рио Бланку» набиваются местные пьяницы. Две. Нет, три сигареты и тикающие на панели часы. Из дверей ресторана вылетает первый набравшийся посетитель. Возможно, одновременно с ним так же вылетают миллионы бедолаг по всему миру. Он растерянно садится на грязном тротуаре, а потом встает, держась за стену и, покачиваясь, уходит.

Наконец телефон пиликает. Пришло сообщение, а следом звонит окаменелость.

– Макс, я сбросил тебе выписку по ее карте. Это было нелегко. Представь у нашего директора филиала ЭлБиДжи тоже ишиас! Не, ну ты понимаешь, что это может значить?

– Ему нужно прикладывать теплые камни к заднице?

Он не обижается на глупую остроту, понимая тот охотничий азарт, в котором я нахожусь. И отключается, пожелав удачи.

ДиВи комньюнити, Флай-роуд семнадцать, оплата по счету. Сорок фунтов. Я поворачиваю ключ, мой Росинант злобно взвизгивает. Салат, фалафель, бокал вина. Оплата картой. Марта, я еду.

Флай роуд семнадцать, в шести кварталах от океана. По улицам как вода на сахаре медленно расползается темнота, в жирном чреве которой копошатся аборигены. Их смутные силуэты попадают в пятна света зажегшихся фонарей. Делаю круг почета по району, замечая на углу пару скучающих дилеров, для клиентуры еще слишком рано. Но пройдет полчаса, и к ним выстроится очередь за нирваной. Они лениво обсуждают вечернюю торговлю, когда я медленно проезжаю мимо, Аля беспокойно возится в голове.

«Когда мы вырастем, у нас все-все будет, да?»

«Обязательно домик и двое детей»

Я отрицательно качаю головой и вздыхаю. Нет, ничего не будет, Аля. Все в прошлом. Иногда оно просто невыносимо. И некому сказать тебе: Все. Стой, приятель. Все, что могло случиться, уже случилось. Аминь, брат. В свете фар колеблются тени. Я бессмысленно смотрю на них.

Итак, Марта Фойгт, рыжая бестия, со смуглой кожей. Она где-то там, в серой неизвестности между пятен света. Останавливаюсь на площадке у супермаркета, из витрин которого льется слепящий свет, у конурки моей таинственной курочки мест нет. Старый отель окружен машинами, как осажденный замок неприятелем. Из-за этого, приходится растрясти жирок, пройдясь сотню метров до входа. На общем фоне я не выделяюсь, вид у меня помятый, как раз для клиентуры подобного рода ночлежек.

Я вообще не обращаю внимания на внешний вид, разве что причесываюсь и чищу ботинки. Сейчас эта лень играет на руку, сидящий за стойкой таракан принимает меня за очередного клиента. Единственное, что его удивляет, что я прибыл один, а не с подружкой. Вид у него самый что ни на есть нерадостный: серая рубаха навыпуск, шлепанцы, сальные волосы, собранные в хвост и порнографический журнал, который он с интересом изучает. «Горячие бабушки» написано на обложке. Я могу порекомендовать ему одну пламенную бабулю по имени Лина. Так, просто из расположения к этому несчастному крабу. Та лечит наложением губ. К ней тянутся цветущие бугенвиллии, слепые прозревают, паралитики восстают из кресел. Полностью или по частям! Астматики дышат без перханья! Тромбозы пробиваются закипающей кровью! Вот, что она несет на хрупких плечах, эта медицинская Мадонна.

Но рекомендации не мой стиль, я молчу. Каждый, должен жить своим умом. Политики с попами этим правилом не пользуются, а зря. Им все время кажется, что все живут неправильно, не так как надо. И они учат нас жить, забывая, что их самих некому учить. В итоге мир уже превратился в болото никому не нужных советов, над которым развевается большой, многоцветный флаг человеческой глупости.

Количество ее таково, что с каждым новым проповедником критическая масса вот-вот может случиться. И тогда, все наше общество: с доктринами, нотами протеста, кодексами чести, рекламой, святыми угодниками, всеобщим враньем, выложенным добрыми намерениями, фондами спасения людей от самих себя, подслушиванием, скандалами, коррупцией и прочими изобретениями, рванет, как передутый шарик. А после, на фоне фонарных столбов с фигурками прошлых святых выползет новый блаженный, который пробормочет первый совет, приближая и без того близкий конец света. Мне кажется, что участвовать в этом глупо.

Любитель зажигательного рококо выдерживает стиль: не выражает ко мне никакого интереса. Жизнь его мало интересует, он перешел в другое измерение – пошлых фотографий и эротических, опоздавших лет на тридцать, иллюзий.

– Салют! – доброжелательно говорю я, – Как дела?

– Что надо? – он нелюбезен, этот затхлый старьевщик с длинным волосом. Я отрываю его от дел. Сам по себе факт моего существования в этой Вселенной его раздражает. Так же, как пятно на скатерти раздражает помешанного на чистоте.

– Кое-кого ищу, – я продолжаю ослепительно улыбаться. Он по-рачьи приподнимает глаза над стойкой и остро шутит.

– Неприятностей?

– Ты будешь смеяться, мек. Но я ищу человека.

Со вздохом отложив журнал, археолог-любитель откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Понятие «человек» ему не знакомо, оно из другой реальности. Из всех существ, которых он видел ни одно не подходит под это определение. Я уверен, что в верхнем ящике его стола лежит что-нибудь огнестрельное. Универсальный переводчик на любой язык, в случае неприятностей с незнакомцами.

«Он ищет человека, надо же!» – читается в его глазах. Мои желания ставят в тупик. Он не намерен слушать. Замыкается в себе. Тянет резину. Презрительно меня разглядывает. Его мозг замыкает. Я внушаю ему подозрения. Последний раз, когда тут кого-то искали, был большой шум и куча полицейских машин.

– Девушка, смуглая в очках. Волосы рыжие, – с именем и фамилией я расстаться не спешу. На такую информацию, у таких типов как мой собеседник обычно сразу же отрицательное мычание. С этим ничего не поделаешь, обычный трущобный рефлекс, имена почти номера паспортов. Ничего не знаю, ничего не вижу…. И только когда описываешь внешность только тогда, они изображают мыслительный процесс. Морщат эмбриональный лоб и поднимают глаза в потолок, будто там написано то самое вранье, которое они на тебя выльют.

– Не знаю такую, – информирует мой собеседник голосом золотаря, упустившего бутерброд в выгребную яму.

– Напрягись, чемпион, оно того стоит, – советую я, и он начинает напрягаться. Краснеть, дуть губы. Такие ужимки я проходил тысячу раз. Сейчас он скажет грубость, нахамит мне, я ему отвечу и мы сцепимся. Милая перспектива. Чтобы избежать этого, я действую по методу Мастодонта, а именно: обхожу стойку и ногой зажимаю руку, которую хвостатый мерзавец успел сунуть в верхний ящик стола. Всегда относился с недоверием к мужикам с длинными волосами, от них можно ожидать любой подлости. И мой собеседник не исключение. Он шипит от боли, подкатывает глаза цвета снулой трески и гримасничает.

– Больно, больно, – ноет он. – Ты сломаешь мне руку.

– Не переживай, малыш, – успокаиваю я, и давлю сильнее, – для того, чтобы передернуть у тебя останется другая клешня.

Мой гуманизм его нисколько не трогает, он продолжает выеживаться, пока не затихает, схваченный за волосы. Кстати, за сальный хвост я его хватаю с определенным чувством брезгливости.

Лицо у него становится цвета вареной баранины и он, наконец, начинает лепетать.

– Если вы ищете Марту, то она в номере «4б», – хрипит он. Я милостиво отпускаю несчастного мерзавца, предварительно обшарив ящик, в который, как в капкан, попала его рука. Так и есть, шпалер! Эту хлопушку я конфискую, а еще отбираю у портье телефон. Так, на всякий случай. Мне совсем не улыбается, спустившись вниз встретить его приятелей по клубу.

Оставив мерзавца без средств связи, я внимательно осматриваю приобретенный пугач. Не то, чтобы я особенно разбирался в оружии, трофей меня интересует с чисто практической точки зрения. Меня беспокоит дыра в котелке Мейерса. Не хотелось бы заиметь подобное украшение в моем возрасте. Оно мне ни к чему. Вот тяжесть в руке успокаивает. Небольшой черный пистолетик, из тех, что называют дамскими. Удобная штука, если не хочешь им светить. Калибр шесть тридцать пять. Помещается в кулаке. Интересно, есть ли у портье разрешение не него?

– Эта красотка у себя, мек? – я стараюсь говорить вежливо, несчастный краб и так пострадал. Он сидит с самым безнадежным видом, баюкая больную руку.

– У себя, – выдавливает мой собеседник, – сегодня никуда не выходила.

Вот и прекрасно. Похлопав его по плечу, я поднимаюсь по лестнице, уставленной роскошными сухими растениями в горшках. Это придает богадельне определенный запущенный шик. Как репродукции на самой качественной бумаге, закрывающие жирные пятна на обоях. Или искусственные дыры от пуль по корпусу тачки, наклеенные на ржавчину. Мы постоянно гонимся за такими вот украшениями, как папуасы за перьями. Ремонтируем наше существование изо дня в день, там убираем морщинку, там пятно, рисуем брови, кладем тени, выделяем ресницы – все это на широком морщинистом лице той старухи, которую зовем судьбой. Нам кажется, что наивные поделки и прочая шелуха, делают нас богаче, нашу серую жизнь цветастей, а нас самих лучше. Это далеко не так. Мы так и остаемся бледными, фальшивыми копиями самих себя. Впрочем, ладно.

Я считаю ступени. Из комнаты на втором этаже передо мной появляется девица, одетая в шелковый халат. На голове у нее накручено полотенце, а в руках набор для душа в прозрачном пакете. Шампуни, кремы, ополаскиватели, освежители, тоники, гели для душа, гели после душа, кондиционеры, эпиляторы, фены, лосьоны для тела, лосьоны для рук, для век, для бровей, ушей и прочего.

В общем – вооружена до зубов.

Почище иного морского пехотинца, хотя контракта у нее нет и если в руках взорвется баллончик лака для волос, то ее родные не получат страховку. Душ в ее комнате, видимо, отсутствует и она вынуждена таскать с собой парфюмерную лавку, если хочет помыться. Я наблюдаю, как она поднимается, покачивая небольшим задиком. Ставлю двух дохлых мух против суппозитория вашего старика, что никто и никогда не назовет место, где дамочки учатся так вилять задом! Каллиграфы Китая, обучающиеся десятки лет, сгрызите ваши кисти. Любая из них уделает вас запросто. Идеальные цифры! Восемь! Шесть! Девять! Ноль! Выдержанные и точные! По одной траектории. Округлости. В каждой спрятан мир! Вселенная! По большому счету женская задница несет больше смысла, чем новогоднее обращение президента к народу. Кроме того на нее просто приятнее смотреть. И, если станет вопрос, кого бы я выбрал: женскую задницу или президента, я без колебания проголосую за первое. И не ошибусь ни разу!

Поворачивая в коридор третьего этажа, курочка оборачивается и улыбается мне. Никогда не любил авансов от женщин. Если женщина тебе их выдает, а тем более такие откровенные, это значит, что она от тебя чего-то ожидает взамен. Любви, денег. Или и того и другого вместе. Я чуть кривлю губы в улыбке и продолжаю подниматься. Это нетрудно. Особенно если думаешь о другой.

Надо признать: Кони мое самое ценное приобретение в этой жизни. Я вспоминаю о ней и позволяю себе прикрыть глаза. Других для меня не существует. Потеряв все, обрести больше – разве не высшее счастье в этом говеном мире? Кони для меня сама жизнь и стоит много больше всех самых пламенных авансов. Я готов признать, что люблю ее. Странно, правда? Очень странно признавать, что любишь другого человека. Это, по нынешним временам, признак слабости или еще чего нездорового. Но это так, я болен и болен женщиной. Как-то просто ложится в душу – «болен женщиной». Я улыбаюсь, поднимаясь на четвертый этаж по старой затертой ногами многих лестнице.

***

– Ты кто такой? – дверь приоткрылась ровно на длину цепочки. Эти шутки мы уже проходили много раз. Достаточно оставить между собой и собеседником приоткрытую дверь и начинаешь чувствовать себя в безопасности. И это чувство ложное. Во всяком случае, я знаю три способа устранить проблему. Ни один из них не доставит удовольствия собеседнику.

Стоит признать, что эта Марта ничего. Особенно если любишь рослых девиц с оливковой кожей. К тому же, смотрящих на тебя так, что со страху даже Человек-паук напустил бы в трусики.

– Ты кто такой? – повторяет она, пока я инспектирую экстерьер: вытянутое скуластое лицо, с большими злыми глазами, небольшую грудь в спортивном бюстгальтере и длинные ноги в темных леггинсах. Рельеф пресса между топиком и низом. Она в форме, милая Марта. Над верхней губой капельки пота, а телевизор негромко выдает программу по шейпингу. Надо признать, девочка следит за собой.

– Марта Фойгт? – спрашиваю я, смягчая звучание лающей фамилии. Она смотрит на меня.

– Допустим.

– Отдел расследований таможенного управления, – ставлю ее в известность. Красотка подбирается, сейчас у нее не лицо, маска. Под которой видно, как бежит кровь. Марта Фойгт начинает волноваться.

– И что? – спрашивает она меня.

– А то, киска, что ты сейчас соберешься и поедешь со мной, – добиваю я. – У меня к тебе много вопросов. Прогуляемся и поболтаем, ты же не против?

– Мне нужно переодеться, – на мой взгляд, она хороша и так, тем не менее, я киваю. Дверь закрывается.

Слышно как она отходит вглубь комнаты и с чем то возится. Чтобы чем-то заняться я нагибаюсь перевязать распустившийся шнурок. И тут начинается.

Ни с чем несравнимые ощущения, когда красотка хочет наделать в тебе дыр на порядок больше предусмотренного природой! Все грохочет! Взрывается! Бахает! Лопается! Взлетает на воздух! Косово! Сомали! Ирак! Собрание собственников «Бритиш Петролеум», когда нефть падает! Папа нашел дочку на порносайте! Вкладчики банка обнаружили, что вкладывали не туда! Летит штукатурка и щепа от двери.

Если смерть визжит тебе на ухо «Алоха!» несколько раз, то поневоле начинаешь задумываться, что в этом мире не так. Необычное чувство. По выражению моего сдобного начальника: ощущаешь себя клопом спутавшим направление и потерявшимся между булок седалища.

Мгновение, и я уже на полу, пытаясь, вставить свои пять копеек, между залпами карманной гаубицы Марты. Трофейная хлопушка все никак не хочет заводиться. И вместо выстрелов выдает жалобное молчание. Пока я вожусь с предохранителем, в квартирке моей собеседницы хлопает окно и начинает гудеть пожарная лестница. Мышка пытается смыться, здесь для нее становится слишком горячо.

У нас с ней что-то вроде гонки. Только она спускается по внешней стороне здания, а я несусь вниз по лестнице. Несусь мимо удивленных вопросов и окриков. Мимо полуодетых, оторванных от домашних дел любопытных. Все бросают партерную борьбу, останавливают генераторы томных вздохов, чтобы посмотреть как я бегу. В этот день у случайных постояльцев этого борделя праздник. Сразу два удовольствия: секс и стрельба. Поразительно, но если падаешь на улице с сердечным приступом, к тебе едва ли кто подойдет, а вот на возможность получить пулю в кастрюлю люди клюют тысячами. И все как один оснащены телефонами. Десятки вытянутых рук со смартфонами. Не дай бог упустить момент, когда кому-нибудь отстрелят скворечник. Они этого не переживут.

Ступени мелькают. Я мчусь мимо груд белья и мусорных баков. Спотыкаясь и кляня свою глупость. Ну кто мог предусмотреть, что у мисс Фойгт может быть артиллерия такого калибра? Кто? Да хотя бы Мейерс, приятель! Быть идиотом, это сейчас модно.

– Вызывай полицию! – беспомощно кричу я страдальцу за стойкой. В ответ, он издевательски ухмыляется. Надо будет потолковать с ним потом, когда все успокоится. Сломать ему вторую граблю для симметрии, с этой жестокой мыслью я выскакиваю во двор.

Моя рыжая бестия уже тут. Прыгает с лестницы и бежит по тому, что хозяева гордо называют газоном, к ограде. Бегает мисс Фойгт отлично. Во всяком случае, чтобы догнать ее придется попыхтеть. Тем более, что я сейчас немного не в форме. Во дворе свалка строительных отходов, мусора столько, что бежать по нему затруднительно, в темноте приходится аккуратно переставлять ноги. Я спотыкаюсь о пустую банку из-под краски и, задыхаясь, беспомощно кричу ей вслед:

– Стой! Стой!

В спешке Марта не замечает мотка проволоки, запутывается в нем и с размаху падает на невысокую ограду. Один из прутьев проходит под нижнюю челюсть и пробивает мышке голову. Тело чуть вздрагивает и безвольно провисает. Подбежав, я застаю лишь труп, у левой руки которого валяется папка, а справа пистолет. Все. С начала истории на тринадцатом посту, городской морг не остывает. Там скоро надо будет установить вращающиеся двери, так экономичней, меньше выходит холода. Еще надо будет расширить штат коронеров. И докупить пару каталок, не люблю очередей. Черт! Черт! Черт! Я тяжело дышу и рассматриваю то, что было пару минут назад Мартой Фойгт.

Разговор должен быть тяжелым. Это и ежу было понятно. Все запуталось окончательно, и увидеть финал не осталось никаких надежд. Как в фильме, застрявшем на полпути к развязке. Сидя за столом в ожидании вызова из приемной, я напряженно соображал. Сегодня ожидался разбор полетов у нашей Бетонной жабы, где-то там уже точили под меня кол. А докладывать, по сути, было нечего.

Небольшая квартирка, в которую я успел заглянуть перед прибытием бобби, так ничего и не дала. Абсолютно ничего. Стараясь ничего не трогать, я аккуратно прошелся по комнате. Раскладной диван, постельное белье и подушка. Телек на стене. Выдвинутый наполовину ящик комода, в котором чашечка к чашечке лежали бюстгальтеры и были аккуратно разложены трусики, на вид пошитые из стрекозиных крылышек. Пустое место с жирным пятном – здесь лежал шпалер. Все говорило о том, что Марта была той еще дамочкой. Я представил ее в этом белье. И, если не кислый запах пороха, висящий в комнате и тело во дворе дома, то вышла бы неплохая картинка достойная журналов для взрослых. Зачем ты бежала, Марта? Обмотав руку носовым платком, я выдвинул нижний ящик и заглянул внутрь. В нем были аккуратно разложены недорогие украшения. Справа, в плоской вазочке горсть мелочи и две кредитки.

Микроскопическая кухонька принесла мне початую бутылку чилийского вина и полное отсутствие продуктов, если не считать таковыми остатки сыра и дольки яблока на тарелке. Мусорная корзина с новым пакетом была пуста. Ванная комната – флакон санитайзера, шампунь, пять банок крема, зубную щетку и цветастые пакетики с женской гигиеной. Еще контейнер для контактных линз. Везде была идеальная чистота. Лишь в расческе застряло несколько рыжих волос. Вот и весь небогатый улов. Никаких зацепок.

Телефон красавицы был так же бессодержателен, как разговоры политиков борьбе с нищетой: ни контактов, ни записей, ни смс. Пара набранных номеров были телефонами доставки еды. Они были мне известны. Китайцы с Кинг Джордж стрит. В любое время дня и ночи: яичный рулет и курица каджун. Хотя это был обман: второе, никогда не было китайской едой. Мир был создан из обмана. А мир Марты был к тому же еще и стерильно чист: без чеков, без записей, без контактов. Без всех этих мелочей, которыми обрастаешь, если живешь. Ничего, кроме трусиков и папки, которую я подобрал у трупа. Трусики и папки. Полное и бесповоротное ничего.

Прибывшие полицейские, тут же взяли меня в оборот, оттеснив толпу любопытных. Они топали по комнате, заглядывая в каждую щель. Копались в комоде. Заглядывали за телевизор. Шмонали ванную. Устроившись в кресле, я смотрел на их суету, все это уже было тщательно проверено мною.

Снулый краб снизу божился, что к ней никто никогда не приходил. Извлеченный из своей норы за стойкой, он сидел красный и поникший, пока Соммерс его опрашивал.

– Ты говоришь никто к ней не приходил?

– Никогда! – потеряно заверял сальный хорек, зло поглядывая на меня. Рука у него распухла и имела самый непрезентабельный вид. – Она приходила, ночевала. Но я никого никогда с ней не видел.

– Что у тебя с клешней? – поинтересовался детектив.

– Поскользнулся, м’стер. У нас скользкие полы в душе, – по части информации он держал марку обитателя трущоб. Я это оценил, иногда самые омерзительные создания заслуживают толику уважения.

– Давно? – продолжил игру его собеседник, понимая, что душ тот принимал в прошлом году, и то, помылся не весь, а только сполоснул причиндалы. Портье поджал губы и здоровой рукой поправил рубашку.

– Вчера.

Детектив-инспектор пару секунд помолчал, глядя на несчастного, как хозяйка вооружённая тапком на таракана. А потом сменил тему разговора, продолжив расспрашивать о произошедшем. Из приоткрытого окна послышалось натужное кряканье сирены, прибыли коронеры за телом.

***

– С чего она начала в тебя палить? – поинтересовался Соммерс, когда после долгих и бессмысленных расспросов, краба увели, залечивать помятую мною граблю. Я пожал плечами и рассказал ему о том, как Марта путалась с мерзавцем, чуть не отправившим меня на тот свет.

– Их видели в «Рио Бланка», местной забегаловке в шести кварталах отсюда. Она явно была в курсе произошедшего на тринадцатом. Они вместе обедали несколько раз. Местные говорят, у них были общие дела, – про папку с бумагами, лежащую сейчас в моей тачке я мстительно умолчал. Последние страницы нашего дела склеились, и разъединять их для удобства Соммерса у меня не было никакого желания

– Вот, что бывает, когда вы лезете в то отверстие, в которое не помещаетесь, – заметил детектив – инспектор и заправил живот за брючный ремень с крупной бляхой. – Тебе повезло уже во второй раз, насчет третьего – подумай.

– У нас, русских, говорят – Бог троицу любит, – огрызнулся я.

– Да-да, именно вашу троицу он любит, – хохотнул Соммерс, – Тебя, вашего паралитика и пухлого. Что там, твой толстый приятель, залечил свою дрыжку?

Я сделал неопределенный жест, завел руки за спину и показал там средний палец. Держи, вонючка. Дела нашей конторы легавых не касались. Инспектор сделал довольную мину и повернулся ко мне спиной. Таможенное управление с маху село в лужу, в который раз. Это была огромная радость. Больше его ничего не интересовало.

***

Зачем ты бежала, Марта? Стол казался бесконечным. Он длился и длился, начинаясь в трех метрах от двери. Символизируя то ли статус владелицы кабинета, то ли лакированную английскую бюрократию. То ли еще что-то, такое же бессмысленное. Настолько бессмысленное, что это надо подчеркивать, иначе можно было пройти мимо этой ерунды, ее не заметив. Мне казалось, что секретарь нашей директрисы, мисс Джонс вынуждена делать остановки для того, чтобы подогреть подаваемый чай. Ну, на такой маленькой спиртовке. Как в фильмах про викторианскую эпоху. Донести его горячим на такое расстояние, на мой взгляд, было практически невозможно.

Вдоль монументального стола тянулись ряды удобных кресел, ожидавших посетителей. Я занял самое дальнее, но Маргарет Маллори-Сальтагатти по прозвищу «Наша бетонная жаба» указала на первое.

– Я плохо слышу, мальчик мой, – в широко расставленных глазах мелькнула усмешка. Когда она открывала огромный рот, казалось, что она вот-вот тебя проглотит.

– Да, мадам, – пробормотал я и пересел. Старый Мозес разумно дезертировал, предоставив мне отдуваться за весь отдел. Трусость чахоточного была понятна, репутация нашей жабы не оставляла ровно никакой надежды: четыре смерти и два покушения, делали предстоящий разбор полетов мучительным. А тот факт, что никого связанного с этим делом мы не сумели задержать, так и вовсе превращало мое положение в положение человека идущего по доске в море. Пара-тройка шагов по упругому, качающемуся дереву, а впереди – только горизонт.

Зачем ты бежала, Марта? Ну, зачем, будь ты проклята. Пока леди Маргарет листала бумаги, я пытался придумать оправдания. Хоть какие-нибудь мелочи, что позволят нам всем выкрутиться. Зачем ты бежала, Марта? Я рассматривал нашего директора: седые аккуратно уложенные волосы, очки в золотой оправе. Каменное лицо. Правильные острые черты. Поговаривали, что ручка, которой она писала – из плюсневых костей какого-то недоумка, пытавшегося проскочить с тремя килограммами порошка через третий пост. А кожа кресла….

Мы с Рубинштейном подшучивали над его величеством, говоря, что кресло вероятно из кожи его задницы, на что тот вяло огрызался: сраным старикашкам и китайцам вовек не понять чувства английского джентльмена заглянувшего в преисподнюю. При этом толстяк напускал на себя важный вид, демонстрируя темный котелок с приплюснутым носом и большими губами, голову истинного английского джентльмена из Африки.

– Итак. На тринадцатом посту был вскрыт карантинный груз. Вследствие чего перевозимые из лаборатории Христианского центра микробиологии животные разбежались, а потом погибли, я правильно поняла? – она подняла глаза от бумаг.

– Именно так, мадам, – откликнулся я.

– Вы опросили руководителя лаборатории центра… мм… доктора Левенса и водителя камиона. Согласно показаниям Левенса, подтвержденным документально смерть животных не могла быть вызвана… мм… побочными явлениями проводимых исследований, – на сухом запястье подрагивали мужские часы. Простая констатация фактов в ее исполнении, выглядела допросом.

– Доктор показал, что груз – стерильный материал для другого центра микробиологии. В данном случае смерть животных была необычной. Из крови была выделена культура вируса, – на этом моменте я себя даже похвалил, говорить под взглядом немигающих серых глаз было сущей пыткой. – И еще, там же были обнаружены микроскопические следы «Голубой мистики». Фенилэтиламин, номер пять тысяч четыреста три, подраздел Б из перечня…

Она прервала меня.

– Об этом я знаю. Продолжим. Перевозчиком выступила транспортная компания «Норд Стар логистик». Водитель, везший груз, на следующий день был убит. Кроме него убит некий господин Симеон Больсо, за которого я бы лично наградила вас всех. Если бы вы не наделали потом столько глупостей, и не влезли бы в дело, находящееся в компетенции полиции. Вернее и то, что Больсо отправили к праотцам тоже не совсем ваша заслуга. Тем не менее, факт остается фактом, – я попытался уверенно улыбнуться, моя собеседница продолжила. – Подозревая, что кто-то пытается перевести через границу, – она прервалась и порылась в бумагах, – ноль один микрограмм фенилэтиламина, вы впутываетесь в какое-то уже совсем темное дело с дорожной цистерной и еще одним покойником. Мейерс? Ноль один микрограмм фенилэтиламина, вы понимаете, о чем идет речь?

Я водил пальцем по полированной поверхности, оставляя мутные следы, видимые в свете врывавшегося через занавеси солнца. Мне нужно было что-то ответить.

– Мейерс прикончил Больсо и водителя, – выдавил я. – Если бы нам удалось задержать его тогда, то дело приняло бы совсем другой поворот.

– Да, но вы об этом тогда не знали, так ведь? Просто, насколько я понимаю, вы пытались застать предполагаемых преступников ен локи кримен. Без страховки нашими сотрудниками физической защиты. Не запросив санкции. Абсолютно предсказуемо, что вы совершили все ошибки, которые могли совершить. И начиная с этого дня, все ваше расследование превращается в форменный вестерн. Драка с консьержем.

Я удивленно поднял глаза. Откуда она это знает? Тонкие губы, казалось, улыбались. Интересно сколько ей лет, нашей бетонной жабе? Пятьдесят? Больше?

– Драка с консьержем у мамы Ангелопулос, – повторила она, поправляя сбившиеся с запястья часы, – чистейший цирк! Стрельба в меблированных комнатах, одна погибшая.

Я вновь подумал о Марте. Зачем ты бежала, Марта?

– Стреляла как раз таки погибшая. Все это несчастный случай.

– То есть пыталась вас застрелить из-за пяти фальшивых накладных? – она нажала клавишу селектора и попросила мисс Джонс принести чаю.

– Я думаю, что Марта Фойгт по какой-то причине застрелила Мейерса, а когда я ее нашел, у нее не оставалось выхода. Она понимала, что попалась. Бумаги она прихватила, возможно для того чтобы не светить адреса.

– Кстати, вы их проверили?

Я кивнул. Этим, я занимался все утро, провисев на телефоне без малого три часа. Посмотрев в глаза графине, я перечислил:

– Два адреса – пустыри, один – заброшенный склад запчастей, офисное здание и церковь. Во всех накладных фигурируют лабораторные животные. Я могу предположить, что по пересечению границы, они хотели поменять документы. Мы уже сталкивались с подобной схемой транзитной переброски. По въезду на территорию сопредельного государства подделываются сертификаты происхождения, карантинные свидетельства и накладные, и груз едет дальше. В ту точку, куда планировалось. Только, до этого, речь шла просто о неуплате пошлин, либо мошенничестве со страховкой, если груз по документам был утерян. Было пара случаев, когда сгоревшие камионы вдруг всплывали где-нибудь в Штатах. Но никаких животных или чего-нибудь подобного.

Я говорил уверенно. Она хмыкнула и поправила стоявшие на столе в идеальном порядке фоторамки. Любопытно, чьи фотографии туда вставлены? Я насчитал четыре снимка: один большой, видимо групповой и три маленьких. Муж, двое детей?

– Словом, все ваши усилия принесли нам четыре трупа, и пять фальшивых адресов. Ни одной рабочей версии, кроме теории некого профессора Фодергила в которую трудно поверить. Живые наркофермы, кажется. А! Фодергил! – леди Маргарет неожиданно оживилась, – Фодергил! Нет, ну представьте!

Я удивленно посмотрел на директрису и отхлебнул принесенный чай. Спиртовка не понадобилась, он был горячим. Папка покойной Марты Фойгт лежала перед леди Маргарет. Листики неопрятно рассыпались, на одном из них темнело бурое пятнышко. Я смотрел на это пятно. Зачем ты бежала, Марта?

– Старик Фодергил! – бетонная жаба поставила локти на стол и сложила ладони, – Фодергил которого вы описываете в отчете, это не тот ли мошенник на доверии? Брачный аферист? По-прежнему носит горчичные костюмы с заплатками на локтях? О нет-нет! – правильно истолковав мои мысли, она засмеялась. – Он не в моем вкусе. Фодергил попался лет двадцать назад, когда он попытался сменить профиль и перебросить кое-что из Мексики. Он все такой же живчик?

– Насколько я его видел, нет, – произнес я, – вероятно, сильно сдал за это время.

– Где вы его откопали? Он давно не появлялся. Даже удивительно, что он выплыл, ведь ему уже за восемьдесят.

– Его нашел инспектор Рубинштейн, – не имело смысла скрывать правду, я прикусил губу. Великий больной посадил нас между стульев. – Но профессор связно проанализировал отчет экспертов, ма’ам. Его выкладки были совершенно логичны. На его счет у нас не возникло никаких подозрений.

– Это его конек, в свое время он отсидел пару лет. Как вы понимаете, особых развлечений в тюрьмах нет, и он читал научные журналы. Мне он рассказывал про эффект Допплера. Заслушаешься, – она махнула рукой и, улыбаясь, закрыла папку. Казалось, это дело ее забавляло. Взяв со стола перьевую ручку, леди Маллори – Сальтагатти вывела размашистую визу.

– Архив, – заключила она, ее глаза стали стальными, температура в преисподней упала на пару градусов, – и только потому, что господина Больсо уже нет с нами, понимаете меня? А покойниками пусть занимается детектив-инспектор Соммерс, тем более что он выказал большое рвение по этому вопросу. Вашему начальнику, почему-то всегда фатально везет, несмотря на то, что его методы чистейший бедлам. Передайте ему, что на него поступили три жалобы, – она перечислила, – скрылся с места аварии, проигнорировал требование оцепления остановиться и подрался с мистером Темба.

– С мистером Темба? – спросил я, отмечая, что немец в аэропорту как-то умудрился записать номер машины его величества, а сержант Пеппер подал рапорт.

– Тот консьерж у мамы Ангелопулос, – уточнила жаба. – Сотрясение мозга и выбиты четыре зуба.

Судьба мистера Темба меня волновала мало. Таких как он – миллионы, и каждый цепляется за возможность нажаловаться на что-нибудь, руководствуясь принципами, что жизнь коротка и самое запоминающееся быстро блекнет. Вот про сержанта я подумал, что мистер Мобалеку этого так просто не оставит. Папка, которую я нес в руках, показалась неожиданно легкой. В самом деле, как толстяк отомстит? Отметелит где-нибудь? Уже те пятнадцать минут на одуряющей жаре, можно было бы настучать этому микронаполеону по чердаку. А за жалобу, сделать это с особым удовольствием.

Наш директор, доктор права, графиня Маллори – Сальтагатти остановила меня уже у двери.

– На вас, кстати, тоже есть жалоба. От миссис Бредстоун, – я обернулся и посмотрел на нее. Сердце у меня упало. Лицо бетонной жабы не выражало ровно никаких эмоций. – Жестокое обращение с животными, – розовый ноготь постучал по одной из бумаг. – Сколько у вас осталось до момента истечения испытательного срока?

– Месяц, ма’ам, – я нервно сжимал папку, будто все накопленные бумаги могли помочь.

– Считайте, что он уже истек. Пишите рапорт о переводе на место инспектора, – она не дала моему радостному недоумению вылиться и попрощалась, – всего доброго, мистер Акиньшин.

– Прямо так и сказала? – его величество отхлебнул мескаль.

– Говорю тебе, если бы этого пряника не прикончили, нам бы устроили ректоскопию.

– Аллилуйя, – радостно заключил толстяк, – а все потому, что маленькому человеку, хоть когда-нибудь должно повезти. Впрочем, не удивлюсь, если наша жаба зацепит нас за бубенцы, по поводу какой-нибудь другой пенки. У нее там целый список наших грехов. К тому же, она замужем за макаронником, а они все как один м’даки, просекаешь?

Рубинштейн, сидевший в кресле по правую руку, возмутился.

– Тебе не стоит так говорить, Эдвард! Ту же знаешь, что моя Руфь итальянка!

Моба скосил налитые, желтые в красную прожилку глаза и заржал. Ископаемый гриб гневно потеребил свой неизменный шарф и выпил. Привыкший к их беспричинным перепалкам я вытянул ноги, старое кресло в жилище четы Мобалеку было удобным. Оно обнимало меня как бабушка приехавшего на лето внука. В этих объятиях легко было уснуть. Задремать, свернувшись калачиком, сонно слушая разговоры. В голову лезла всякая чепуха, какая выплескивается из глубин, когда заканчиваешь что-то большое, требующее большого напряжения. Мескаль маслянисто подрагивал в стекле. Я поднял бокал и посмотрел на свет, сквозь желтоватую жидкость. Мой алкогольный мир был веселого солнечного оттенка. Зачем ты бежала, Марта? Зачем? Понять это было невозможно.

Бунгало, яхта и телка с большими дойками, три составляющие успеха с номерком на большом пальце ноги. Я сделал глоток: если раньше люди гибли за металл, то сейчас бились за бумагу. За эти глупые фантики, в которые упаковывают то, что мы называем счастьем. Бессмысленные нули и цифры. Портреты и пейзажи. Синие, зеленые, красные. Ценою больше чем жизнь. Если задуматься, то все наше существование вертится вокруг них. Мы пытаемся заиметь их всеми способами и жалеем только об одном, что не можем владеть большим количеством. Зачем? Зачем ты бежала, Марта? Из-за бумаг?

Впрочем, на них не было номинала. И портретов. Ровным счетом ничего привлекательного. Цифры, адреса и маленькое бурое пятнышко.

Приходил монах к монашкееее!

Поиграть с ней думал в шшааашки!

Дверь забыли запереть!

Ай-яй-яй!

Ай-яй-яй!…

Вообще, пение мистера Мобалеку наводило тоску и ужас в любом случае. Особенно когда остро хотелось тишины. Я вспомнил, как пустел закуток, ведущий к нашей норе, когда его величество начинало вокальные упражнения. Нет, выдержать это было невозможно. Его пение родом из тех утробных завываний первых земноводных, поселившихся на суше. Оно с равным успехом могло привлечь самку и свести с ума кого-нибудь мыслящего. Что поделать, создатель полностью обделил мое сдобное начальство слухом. Компенсировав эту утрату огромными легкими и резонирующей пастью.

Водрузив монументальную ногу в гипсе на стул, благоверный Риты вертел в руках бутылку.

– Если у тебя трусы в кружавчик,

Поиграть не думай в шашки,

До того как дверь запрешь!

Ай-яй-яй!

Ай-яй-яй!

Дым от сигары лихо вился в воздухе. Прервав пытку вокалом, толстяк хлебнул из горлышка и философски произнес.

– Хорошо еще, что эта сука не подстрелила нашего малыша, а? Макс, у тебя талант по части влезть в замес, сечешь? Она бы тебе устроила сквозняк в чердаке, если бы прожила подольше, это как пить дать.

Я усмехнулся и пожал плечами. Когда пару раз попадаешь в полный абзац, начинаешь потихоньку привыкать. Черствеешь. Близость старухи с косой воспринимаешь как досадную помеху, собачью кучку на тротуаре. Умереть для тебя становится, все равно, что чихнуть. Хотя и более неприятно. С другой стороны, и ценишь жизнь по-другому: не как подарок, который боженька сует каждому кретину, а как то, что у тебя в количестве одной штуки по накладным. И ничего. Ничего более. В этом вопросе Рубинштейн и толстяк меня понимали.

– Кто-нибудь хочет перекусить? – Рита показалась в двери. Этим вечером на супруге старшего инспектора был халат, на котором страус пожирал кита. По словам толстяка: аллергория для любителей пошамать птицу с рыбой. Гастрономический халат сидел на китихе как чехол на дирижабле.

– Тебе нравится, Макс? – толстуха кокетливо повертелась, – это «Джаст Кавали», сейчас все по нему с ума сходят.

– Очень аппетитно, Рита, – подтвердил я. – Твой прикид делает человека одновременно голодным и сумасшедшим.

Усатая Венера подмигнула мне так, чтобы муж не видел. У нее там бродили какие-то фантазии, которые я старался не замечать.

С кухни доносился запах жаренного. Что касается еды, то квартирка четы Мобалеку – самое то. В ней Рональд Макдональд женился на Фашоне. Свадьба была пышной: порции способны свалить слона в самой лучшей форме. Килокалориями можно отапливать двигатели ракетоносителя «Протон» или еще чего. Ядерный взрыв, который каждый раз происходит у тебя в желудке. А перекусить, означало только одно, наесться на неделю.

– Я бы чего-нибудь жевнул с парнями, – произнес его величество и отложил папку. Наше двухчасовое совещание подошло к концу. – Короче, чуваки, все умерли как в сказке. Пусть даже и не в один день. Но большего мы не добьемся, просекаете?

– Можно еще раз копнуть по адресам накладных. Ведь должны они где-то перегружать посылки? Можно еще потрясти Фодергила, ведь он проявился неспроста, – возразил я, толстяк с сомнением взглянул на меня. За все время он выдул полбутылки мескаля, заявив, что перед ужином неплохо бы выпить аперитив, и теперь пришел во вполне просветленное состояние.

– Зачем, чувак? Господь проделал за нас всю работу, и ты не хочешь сказать ему «аллилуйя»?

Что ему ответить я не знал.

***

Я поскальзываюсь и лечу, лечу. Что-то душит меня, вязкое, темное, холодное.

– Что с тобой? – Кони погладила меня по голове.

– Ничего, ничего, так, приснилось, – она прикрыла глаза, солнце путалось в длинных ресницах. Я поцеловал ее. На полу у кровати валялись ее розовые туфли. На подошве темнела надпись – Маноло Бланик.

– Когда ты скажешь ему?

– Сегодня…я … я обещаю.. – сегодня Ричард Левенс должен был узнать, что он одинок. Вот так, без планов, без подготовки: я от тебя ухожу. Что он скажет? Нахмурит брови и начнет крутить колпачок у ручки?

– Так ты уедешь? – полные губы без помады. Помаду я съел пару часов назад. Почему тогда, в самолете, я принял ее за одну из тех странных религиозных фанатиков? Ну, почему? В ней не было абсолютно ничего от них. Ни грамма, ни крошки. Бесконечно веселое болтливое пламя. Мое пламя. Протянув руку, я провел пальцами по ее телу.

– Ненадолго, милый, – она улыбнулась. – Мне нужно по делам.

Ненадолго. Потом мы всегда будем вместе. Конкордия и я. Пара чемоданов, старый шкаф и двести пятьдесят моих фунтов в неделю. Странно, но, даже испытывая счастье, всегда оглядываешься на свою цену. Макс Акиньшин-инспектор и ценник, двести пятьдесят монет. И единственное, что у тебя меняется в жизни это номинал, цифры прыгают, нули крутятся, а ты остаешься все тем же. Удивительно, где же в жизни проходит та грань, за которой ты оказываешься с этим глупым ценником? Когда ты осознаешь, что все это неспроста и надо что-то делать? Живешь себе беззаботно, а потом – раз, и к тебе привязывается бумажка, которую ты совсем не ждешь. Возможно, Кони и привлекла меня той самой веселой беспечностью, радостью, что светилась в глазах, отсутствием цифр. Моя любовь была бесценна. Так бывает, когда любишь все без остатка. Прости меня, Аля. Я еще жив.

Я смотрел, как покачиваются ее бедра под тонкой тканью, пока она шла к машине. Сумочка беззаботно болталась на руке. Миссис Акиньшина. Не сейчас, конечно. Ни сию минуту, может быть потом. Много чего еще будет потом. Как в сказке, жили они долго и счастливо. И это сразу перековеркают. Шина. Эйкшина. Я представил толстяка, прилежно занимавшегося филологией. Уж он-то что-нибудь придумает. Обязательно придумает. Выпучит глаза, а потом заржет своим замечательным сортирным смехом.

– Короче, заходит этот перец в гей бар…..

Пина-колада для дамы, гарсон! В сумочке замурлыкал телефон. Парочки, трущиеся друг о друга. Кони посмотрела на меня и взяла трубку.

Сердце пропустило пару ударов, воздуха не хватало. Куда он делся из легких, когда он так нужен? Мир тяжко дрогнул. Я не мог это осознать. Пина-колада для дамы, гарсон! Она завела машину. Я смотрел, как она уезжает. Желтое пятно скрылось за углом. Сегодня я ему все скажу. Небо было серым. Солнце было серым. Все было серым. Черно-белое кино. Ты веришь в Деда Мороза, Макс? Я пытался нащупать в кармане свой телефон. Руки не слушались. Черт, черт, черт. Надо было кому-нибудь позвонить. Сейчас же. Набрать номер. Толстому или Рубинштейну. Кому-нибудь, срочно. Соммерсу? В легавку. Вспомнив, что аппарат лежал наверху я направился в дом. Меня качало.

Рыжая Марта! Бред! Правда падала на меня кусками старой штукатурки.

Да она даже не узнала меня, когда я пришел. Ты кто такой? А она должна была видеть меня там, у камиона, когда Мейерс волок мое тело по бетону. Догадаться, что был еще кто-то, вот что я должен был сделать. Марта меня не знала. Марта меня не знала!

Все сыпалось, сыпалось, трескалось, с грохотом отваливалось. Все мои планы, прекрасные здания, все, что я пытался строить. В голове шумело. Пина – колада для дамы, гарсон! Я с трудом поднялся к себе. Тиа Долорес о чем-то спрашивала из окна кухни, но я ее так и не понял. И просто махнул рукой. Ничего. Ничего. Мне надо только позвонить. Только позвонить. И все.

– Да? – фоном шел репортаж с стадиона «Лордс», толстый смотрел свой проклятый крикет.

– Это она, – прохрипел я.

– Кто? – спросил он и сплюнул, его величество жрало орешки.

– Конкордия Левенс та рыжая, с которой путался Мейерс. Их было две. Две рыжих, – на объяснения ушли остатки сил и я сел в кресло. Потом путано все рассказал. Ты веришь в человека, Макс? Я чувствовал себя совсем погано.

– …! – несмотря на все свои недостатки, соображал старший инспектор быстро. – Где она сейчас? Короче, не важно, дуй ко мне, Макс.

– Надо позвонить Рубинштейну и Соммерсу.

– А я бы не догадался, сечешь? – съязвил он, – Дуй ко мне, сейчас что-нибудь придумаем.

Дуй ко мне. Полчаса пролетели мутной пеленой, как ветер, ураган несущий пыль и мусор моих стройных теорий. Телефон в кармане непрерывно звонил, но я не брал трубку, мне хотелось вынуть его и выкинуть. Так, чтобы осколки по тротуару, требуха, проводочки, обломки микросхем, пластик во все стороны. Будь прокляты телефоны.

– Соммерс уже в курсе. Рубинштейну я сказал. Где она может быть, Макс? – от толстого несло тушеными овощами и луком. Домашним уютным запахом, от которого мне стало плохо. Он настоял на том, чтобы я стащил его по лестнице и сейчас расположился на пассажирском сидении своей колымаги. Ногу в гипсе его величество закинул на панель. Я сидел за рулем.

– Поехала к мужу, в Центр. Так она сказала.

– Поехали… Поехали, чего ты тупишь, чувак?

Мы опоздали. И дело было вовсе не в том, что классическая помойка мистера Мобалеку сегодня капризничала, чихала и глохла в поворотах. И не в том, что нас не хотели пускать на территорию.

– У вас нет допуска, – невозмутимо произнес прелый чемпион по кроссвордам на проходной. Он стоял у нашей колымаги с самым что ни на есть серьезным видом.

– Вот мой допуск, кретин, – проревел его величество, приблизив к носу оппонента огромный кулак, – если ты не откроешь немедленно, я открою это твоей головой. У тебя есть знакомый паталголический анатом? Нет? По тебе будут изучать анатомию, просекаешь?

Дело было вовсе не в этих досадных препятствиях. Когда я, оставив толстяка дожидаться в машине, взлетел на второй этаж, все уже окончательно вышло из-под контроля. Дверь в лабораторию Левенса была приоткрыта, а сам он сидел на стуле, положив голову на стол. Мертвее мертвого. Из носа и рта повелителя обезьян вытекла небольшая лужица крови. На полу виднелись осколки. Теперь ты окончательно и бесповоротно одинок, Ричард Левенс. Ни одного Рождества, ни одного стакана поссета. Ни одного дня далее. Все закончилось вот так вот, в один момент. Я кружился по помещению. Что я искал? Кого? Под ладонью у доктора был зажат листок бумаги.

«Позаботьтесь о Джоши». Мольба о милосердии. О снисхождении. Он умолял. Ведь дети ничего плохого не делают. Максимум на что они способны: раскидать игрушки или нашкодить. И то и другое не заслуживает строгого наказания. Все остальное: невыносимо плохое, глупое, отвратительное, тухлое, мерзкое, тошнотворное, делают взрослые. Позаботьтесь о Джоши. Где он этот маленький негодяй?

– Левенс труп, – кратко доложил я толстяку. Тот вздохнул. По асфальту к нам бежала охрана, мы сломали шлагбаум. Телефон Мастодонта звякнул, взволнованный Рубинштейн сообщил, что Конкордия Левенс арендовала небольшой самолет на частном поле неподалеку. Вылет был назначен через полчаса. Сам великий больной уже выдвинулся, но боялся не успеть. Время жгло его, но таблеток от времени в его запасах не было.

– Истерн филд, знаешь где это, Макс?

Где это я не знал. Но это было не важно. Мы неслись, пугая прохожих скрежетом и воплями рожающей коровы. Толстяк крутил пальцами как заведенный показывая дорогу, верх его кабриолета давно оторвался снесенный потоком воздуха и грохнулся на дорогу позади нас.

– В воротах не останавливайся, иначе птичка улетит, – жалея меня, он не называл ее по имени, за это я был ему благодарен. Старый мудрый грязный пес с большим сердцем. Впереди показались сетчатые ворота небольшого частного аэродрома, я прибавил газу и с грохотом и металлическим звоном вынес их. Из капота валил пар, пока мы неслись вдоль длинного ряда ангаров.

– Десятый. Десятый, вон там, ты видишь?

– Вижу, – из него выкатился белый самолетик и поехал по рулежке. Хвост его покачивался. Я нажал педаль, но вместо того чтобы прибавить скорость, динозавр толстого хлопнул глушителем и замолк. Проехав еще пару метров, он стал у кучи старых багажных тележек, где умолк навсегда.

– Быстро! – скомандовал его величество. Я выскочил из машины и, выдрав из кучи первую попавшуюся, погрузил толстяка. – Давай, Макс!

Давай, Макс! Мы мчались по гладкому бетону полосы, я толкал отчаянно визжащую тележку с восседавшим на ней мистером Мобалеку. Я был не в своем уме, но мне и в голову не пришло бросить его в машине. Самолет гудел двигателем в пятнадцати метрах от нас. Казалось, еще немного и мы его догоним. Кони открыла форточку и посмотрела на меня. Что-то было там, в темных провалах зрачков. Что-то было. Ты веришь в Деда Мороза, Макс? Полные губы улыбались. Волосы были растрепаны, она спешила.

– Стой! – заорал Мастодонт. – Стоять, девочка!

В ответ она высунула руку с «Питоном» и немного поводив, прицеливаясь, принялась в нас палить. Никогда этого не забуду. Его ствол можно было заткнуть пальцем Толстяка. Он был явно не для женской руки, отдача бросала кисть миссис Левенс назад. После пары выстрелов револьвер выпал. Самолет, вырулив на взлетную полосу, взвыл и, обдав нас мусором начал разгоняться. Пятнадцать метров, двадцать, двадцать пять. Мы не успевали. Рык моего толстого начальника утонул в реве мотора.

Не знаю почему, но мне бы хотелось, чтобы она улетела. Поднялась бы в вечернее чернильное небо и улетела бы в темноту. Слишком сложно это объяснить. Слишком. Кони вновь выглянула и посмотрела на меня. Черты лица, освещенные фонарями взлетной полосы, скрадывались плотным воздухом закрученным пропеллером. Такая гипсовая маска с провалами глаз. Ты смешной! Я и был смешным, со старой багажной тележкой и толстяком, ругавшимся, на чем свет стоит. Мы отстали от цирка, который называется жизнью. Два грустных клоуна со старой багажной тележкой. На тридцати метрах я выдохся. И тут справа мелькнула тень, Рубинштейн все же успел. Он махнул нам рукой, как летчик истребитель коллегам и дал газ своей кофемолке. Взвизгнув, Трабант, подгоняемый попутным ветром, метнулся к самолету, почти скрывшись в пыли.

Потом старик утверждал, что этот план родился у него в последнюю секунду, но я мог поклясться: за мгновение до того, когда его фанерный Панург подломил стойку шасси, у Мозеса Рубинштейна оторвался руль. Впрочем, смысла спорить особо, не было. Машина с треском ударила по самолету и перестала существовать, превратившись в гору деревянных обломков.

Немного повиляв, тот все же выпрямился и, чиркнув правым крылом по земле, неуклюже взлетел. Слишком рано для полета. Слишком. К тому же на высоте метров сорок у него обломилось крыло, и самолетик завалился набок, чтобы затем с грохотом упасть за кустами, росшими на окраине. Я тяжело дышал, рассматривая поднимавшуюся в воздух красноватую пыль.

– Все в порядке? – дурацкий вопрос, что могло быть в порядке? Что? И все же, посмотрев на залитое кровью лицо ископаемого, который до сих пор сжимал в руках руль, я кивнул.

– Жаль машину, – неизвестно кому сказал он, – она была старая, но надежная.

Мы промолчали.

Мы сидим на веранде домика миссис Лиланд и пьем виски. Рубинштейн, избавленный от присмотра строгой супруги, принял больше, чем следовало. Он теребит бинты, опутывающие его голову как тюрбан, усы его топорщатся и сам он напоминает кота, упившегося валерьянкой.

– Никто до сих пор не знает, как ее звали на самом деле. Это до сих пор неизвестно. Уж женой Левенса она точно не была никогда, настоящая Конкордия Левенс умерла от воспаления легких, восемь месяцев назад, – произнося «воспаление легких» старый трилобит делает мечтательную паузу. Мы отхлебываем виски. Тиа Долорес возится с маленьким Джоши, которого нашли на полу в ангаре, он и сейчас сидит на паласе в кухне и сосредоточено ломает хлебницу. За ним скоро должны приехать.

– У нее была белая кожа, а тот парень из цирка говорил о смуглой. Смуглая телка в очках, – мне до сих пор хочется найти ошибку, небольшую шероховатость, которая оставила бы шанс. Недосказанность, последний вопрос без ответа. Я сомневаюсь в очевидном. И пытаюсь обмануть самого себя. Понимая это, Мозес констатирует:

– Косметика, Макс. Простая косметика. Женщина может выглядеть так, как захочет.

– Ну, а как они планировали делать на всем этом башли? – мистер Мобалеку поправляет неудобно лежащую ногу.

– По всей вероятности, думали выращивать культуры вирусов с различными свойствами. Сейчас, когда дело забрали туда, – старик тычет сухим пальцем вверх, – предположить что-либо сложно. Это как новый наркотик, понимаешь? Только обнаружить его невозможно. Границы открыты, производство ненужно, достаточно небольшой комнаты где-нибудь на окраине. Конечно, есть определенные сложности с технологиями, но смысл трафика отпадает сам собой. Она четко все предусмотрела, созданную ей культуру выращивает Левенс, а потом она транспортирует ее за границу. А там только одно, возня с питательной средой, никаких ограничений. Миниферма, понимаешь? Они начали с фенилэтиламина, но это только эксперимент, потом можно было приступить к изготовлению чего-нибудь подороже. Сколько там грамм пыли оптом?

– А как она зацепила этого Левенса? – воспитанный Мими с шумом собирает отходы во рту и ловко плюет, попадая на свою же дрыжку. Плевок лениво повисает на гипсе.

– Мало ли как, но основным козырем был, конечно, сын. Если судить со слов бабушки, его похитили, и тогда все завертелось. В полицию она заявлять не стала по просьбе самого Левенса. Он потребовал увидеть ребенка, и его пришлось привезти сюда, – я слушал старика и только теперь понимал, почему доктор так ко мне отнесся. Я казался ему одним из людей Кони или как ее там звали. Бедняга, он метался между любовью и ненавистью. Представляю, если бы он выложил все легавке. Соммерсу. Как бы это восприняли. Даже я сам до сих пор не верил в обстоятельства.

– А погорели они, кстати, из-за Левенса. Случай на тринадцатом обставил именно он, как мне кажется. Зная, что партия пойдет зараженной открыл клетки. Ей пришлось быстро чистить за собой: сначала Больсо, который ее знал, потом водитель. Вот с Максом, мы конечно дали пенки. Откуда она узнала, что он поедет и зачем пыталась убить, загадка.

– Она видела записи, Моисей, – глухо говорю я. – Отчет медиков и мою записную книжку. Она все прочла. Вот убить, наверное, не пыталась. Это все Мейерс. Перегнул палку из любви к искусству.

– Что у человека в голове, трудно понять, Макс, – мягко отвечает он, – можно предположить, что и та партия тоже ушла зараженной, несмотря на отрицательные тесты. Может, они что-то не поделили. Эта Марта, та у которой были накладные, все это неспроста. Зажала бумаги, по которым все должно было сыграть дальше. Один из тех адресов, которые ты проверял. Местная легавка говорит, что местечко еще теплое. А вся наша дружная компания поцапалась друг с другом, еще не сделав деньги. А тебя просто надо было вывести из игры. Или наоборот – Мейерс и ты ей мешали. Она поняла, что может проколоться.

Может быть, но мне не хочется в это верить. Вечер тонет в шелесте ветра. Фонари обливают золотом темные деревья, нам тепло. Даже окаменелость размотала свой неизменный шарф и сняла туфли. Ему хочется все выяснить.

– Может Мейерс договорился с Мартой, и они решили наколоть нашу девочку. Прибрать все к рукам.

– И тогда она обеспечила ему дырень в мозгах, – заключает Мастодонт. Ему становится весело, и он кладет мне на плечо тяжелую руку.

– Ты и сейчас не в себе, чувак? Брось. Все бы давно скатилось в какую-нибудь задницу, если бы не было таких людей как мы. Возможно, мы и не особо умны, да, это так. Может, у нас нет этого говна, которое эти коржики зовут воспитанием и образованностью. Мы просты и так же чисты, хоть и возимся в отхожих местах и фиркадельках. И ты до сих пор переживаешь?

Я допиваю свою порцию и наливаю снова. Толстый хитро смотрит на меня.

– В этом мире давно уже нет настоящих вещей, Макс. Любви, ненависти, уважения… Простого… Сечешь? Даже предать по-настоящему уже не умеют. Настоящего большого предательства не существует! Осталась одна плесень! А кто еще может по-настоящему предать и ненавидеть, тех считают помешанными. Калеками в своем роде. Конечно, вам, азиатам это трудно понять. У вас там все сложнее. Но, я тебе скажу, что подлинную гнусь, у нас, найти нелегко, – он поправляет ногу, лежащую на бронзовом слоне, своем подарке на мой день рождения. – Его мало осталось, этого настоящего говна. И везде так. Чувства из пластика, еда из пластика, новости – из дерьма, политика – из него же. Даже в этом деле, что мы завершили. Что в нем настоящего? Они передрались за монеты, а могли бы владеть миром со своими микробами. Гении в своем роде. Хоть твоя киска, Макс, хоть Больсо. Ни у кого не хватило в котелке подумать масштабнее. Где они? И что же делать? Да ничего! Возьмем, к примеру, то пойло, что мы пьем. Что из него настоящее? Пфуй! Все названия в этом списке можно закрыть одним пальцем, – он показывает огромный черный палец, – Водка, джин, что там еще есть из белого? Пара – тройка названий! Виски? Виски только то, что мы берем у Пепе. И пусть у него затертая этикетка, пусть пробки протекают. Черт с ним. Но мы знаем, что это последнее настоящее английское виски, скажи ему Моз.

Развалина важно кивает, он уверен в настоящем, так же как Мастодонт. Он прост и неприхотлив, все его планы это заболеть и выздороветь, чтобы было о чем вспоминать. Я вымучено улыбаюсь им, на бутылке виски написано «Мэйд ин Иран», но об этом факте я предпочитаю молчать. Мы курим, стряхивая пепел на пол веранды. Все уже закончилось.

Нас отстранили. И над делом о девятнадцати дохлых мартышках потеют другие люди, совсем другие. Они строчат отчеты, анализируют, изучают, докладывают, бегают из кабинета в кабинет, ставят опыты, все это в бумажной метели, в которой можно заблудиться, а мы сидим тут, вытянув ноги и отхлебывая настоящий иранский виски. Жизнь стоит к нам вполоборота, особо не радуя, но и не давая умереть от несчастий.

В кармане толстяка звонит телефон, он берет трубку и подносит ее к уху.

– Да?… Салют!.. Сидим с Ши и Мозесом….По-поводу?.. Кто? Айвэн Пеппер?… – он поворачивается к нам, и изрекает в полголоса, прикрыв лапищей трубку, – У них там, в аэропорту тот пряник сержант с блокпоста на тринадцатом, прикиньте?

Сообщив об этом, мистер Мобалеку вновь подносит трубку к уху и серьезно говорит:

– Слушай, Мартинес, вот прямо сейчас дуй к калоскопистам, бери самую большую и толстую трубу и смотри у него в срабоскопе. Зуб даю, что он опять везет товар…. Да, еще один из летающего цирка… У них там одни виртуозы… ага… Передам… Тебе тоже… – сделав доброе дело его величество счастливо улыбается.

Мы еще немного говорим об этом, а потом начинаем спорить по пустякам. Толстяк достает своим жизненным опытом. Он выпил лишнего и поучает меня. Я огрызаюсь, но он непреклонен.

– Тебе еще многое надо увидеть, чтобы понять, Макс, – заявляет он.

– Бред, Моба. Бред, – я чувствую, что тоже пьян, – я проехал полмира, перед тем как сюда попасть. Уж можешь быть спокоен, разное случалось.

Его знания в географии зачаточные и толстяк требует карту, по которой долго возит грязным в черную прожилку ногтем.

– Где? Откуда ты приехал? – я показываю последовательно Кемерово, Москву, Манчестер. В ответ его величество берет линейку и долго вымеряет. Все мое существование, как оказалось, укладывается в тридцать восемь сантиметров между Кемерово и домом тиа Долорес, а вот его жизнь умещается на трех квадратных миллиметрах территории Ее Величества. Вся жизнь на трех миллиметрах. Толстяк долго переваривает информацию, еще раз перепроверяя расстояние. Тридцать восемь сантиметров выглядят неправильными. Собственная микроскопическая жизнь заставляет бормотать проклятия. Ему кажется, что это несправедливо, не так как положено. Если бы он на что-нибудь влиял, он бы сделал все по-другому. Отмерил бы каждому то, что причитается в конечном расчете. Он социалист по природе и дал бы каждому поровну. Три миллиметра, не более. Они несут меньше печалей и неудобств, так он считает. В конце концов, большего никто и не заслуживает. Все эти лягушатники, макаронники, армяне и китайцы. Ему не сложно представить, что каждый обитает точно на отмеренной территории. Реальность же рушит его представления. Реальность его раздражает.

Карта его раздражает. Синяя пластиковая линейка раздражает тоже. Наконец, он огорчается.

– Сраные китайцы, – произносит Пузо и ковыряет карту. Я усмехаюсь.

– Кстати, – мстит мне начальство, – я тебе так и не рассказал о том перце, что хотел взять гей клуб.

И прежде чем я успеваю возразить, он начинает.

– Короче, ничего у него не получается и он двигает к местному капо китайцев. Так и так, говорит, есть наводка, сливки жирные, но один я это дело провернуть не могу. Тот ему кивает, типа, вон видишь в углу компания? Тот, что слева мой лучший боец. Бери его, а филки пополам. Он берет бойца, и они идут в голубятню. И знаешь, что происходит?

Невозможный, доводя меня до белого каления, беспечно продолжает.

– Им вешают таких люлей, что черепахи бы обзавидовались. А все потому, что он взял не того китайца, Макс! Они все на одно лицо, сечешь?

И давится смехом. Плескает фонтаном слюны, открывает пасть, показывая треть луженого пищевода. Смех его похож на рев взлетающего лайнера, Мастодонт хлопает себя по коленкам, откидывается на спинку кресла.

Глупее истории я еще не слышал, но неожиданно перестаю злиться и тоже смеюсь. Хихиканье Рубинштейна похоже на осторожное покашливание старой девы. Из стакана, что он держит в руке, переливается алкоголь. За бугенвиллиями тиа Долорес шумит дорога, переговариваются прохожие, слышны обрывки фраз. Стальное время бьется в наши бетонные сердца, а мы хохочем, хохочем, хохочем, под темным налившимся небом, в котором неслышно несутся летучие мыши. Мы прыгаем в лифтах, бегаем по граблям, варим яйца в микроволновке, курим на заправках, играем в русскую рулетку и все равно смеемся над собой и другими бедолагами. Жизнь, запертая в темноте, обтекает нас, сидящих на желтой веранде. Мы счастливы.

Через пару недель я разоряюсь на звонок в Манчестер. Не знаю, почему и зачем. Просто, мне это нужно. Я слышу, как гудки танцуют сальсу под шорох помех. В трубке потрескивает Вероятно какой-то дотошный рачок грызет кабель на дне Атлантики. Он неторопливо вгрызается в изоляцию, будто это дело всей его жизни. Мне становится его немного жаль. Маленький Сизиф без будущего. Ему плевать на то, что я все потерял. По большому счету ему плевать на все потери человека: любовь, покой, ненависть, печали, интерес к существованию, потребности, на все. У него другая задача, целую рачью жизнь грызть непонятную штуку протянувшуюся ниоткуда в никуда. Кабель его интересует больше, а собственное бессмысленное занятие – целый мир со своими радостями. И этот мир неизмерим. Никто никогда не придет и не измерит его линейкой. Потому что вселенную измерить невозможно, она всегда меньше трех миллиметров и больше тридцати восьми. Треск в трубке. Аля Михайлова и Кони Левенс. Солнце и тьма. Тридцать восемь сантиметров.

Интересно, сколько сейчас в Манчестере? Наверное, вечер, а у нас солнце чуть вздрагивает, протискиваясь мимо листвы. На досках веранды лежат пятна света. Такой вот звонок из утра в ночь. Из зарождающегося света в тень. И через пятнадцать минут за мной заедет его величество, мы отправимся в порт, где у причала покачивается старый «Мериленд». Зайдем на борт и будем целый день допрашивать десяток филиппинцев и двух голландцев, слушая сказки. А потом завалимся к Пепе, где выпьем дежурную кружку чего-либо. Красный помпон, лежащий на подлокотнике моего кресла, немного выцвел.

– Алло! – я вздрагиваю, – миссис Долсон у телефона.

Миссис Долсон? Вот оно как. В «Мече и Розе» шумно. Вероятно, бывший снайпер экспериментирует с очередным способом заработать из финансовой библии Монти Пайтона. Слышны пьяные голоса. Мне видится, как Халед суетится за стойкой, каждый раз шевеля губами, если нужно подсчитать сдачу. Он переливает порции и после закрытия получит от Долсона на орехи.

– Это ты, Макс? – неожиданно спрашивает Лорен. Я представляю ее глаза, глаза голодной кобры и силюсь что-нибудь сказать. Но у меня не выходит.

– Пинту светлого! – требует кто-то там, в ночном Манчестере.

– Это ты, Макс?

Как она догадалась? Я не могу ей ответить. Именно сейчас не могу, это выше моих сил. Да мне и самому не ясно, я ли это. Может это кто-то другой? Кто-то другой сидит сейчас на веранде, в тридцати восьми сантиметрах от собственной жизни? Кто-то чужой, без имени и национальной принадлежности. Вытянув босые ноги на солнце. Китаец Шин, сидящий в старом кресле.

Воздух вязнет в легких, почему так происходит непонятно. Мы могли бы попытаться… Я молчу, рассматривая детский красный помпон. Миссис Майкл Долсон – все меняется. Мы могли бы…

– Не молчи. – тихо говорит Атомная Лола. В ответ, я кладу трубку.

Обложка: для подготовки обложки использована художественная работа автора.