После Прохоровского побоища Иван вдруг понял и остро ощутил, что прошел невидимый Рубикон, и кто был с ним, тоже миновал запредельную грань небытия и кромешного ада. Горели деревни, в тот черный, прогорклый от дыма пожарищ день сшиблись, чтобы растерзать друг друга, тысячи боевых машин-монстров; на дыбы вставала земля, разрываемая снарядами и минами, кипела и сгорала человеческая кровь вместе с железом.

И секундное, минутное прошлое замирало в дымящих танках и САУ, сорванных башнях, вывороченных рванувшим боекомплектом внутренностях машин и застывших телах.

А настоящее продолжало долбить снарядами, давить гусеницами, крошить пехотные цепи раскаленными пулеметами и пытаться выжить, вылезти из огня, вжаться в землю в эти секунды и мгновения.

А будущего – реально обозримого – даже в ближайшую секунду ни у кого не было…

Командир гвардейского танкового взвода лейтенант Иван Родин потерял в этом бою одну боевую машину. Из-за дымовой завесы, как призрак, выполз «Фердинанд» и со второго выстрела поджег танк сержанта Мустафина. И то же дымное облако, будто с небес гонимое горним ветром, накрыло подбитую машину, дав возможность экипажу уйти целым, не попасть под пулеметный «душ».

К своему боевому счету, а воевал Родин с мая 1942 года, он прибавил еще два танка, со звериным рыком всадив одному снаряд под башню, а второму сначала в закопченный, едва видимый крест, потом – в корму. А радист-пулеметчик Руслан Баграев росчерками очередей добил отчаянно цеплявшихся за жизнь немецких танкистов. «Давай, Руслик, гаси их, гадов!» – кричал Иван в ТПУ, и эти дергающиеся черные фигурки напоминали разбегающихся тараканов, застигнутых ярким светом на хозяйской кухне.

Когда, казалось, уже самое страшное позади, и черный дым затмил солнце, и обессилевшие стороны вот-вот должны уползти на рубежи, обозначенные генералами, на исходе боя танк вдруг понесло в сторону. И когда, завалившись в неглубокий овраг, он вздрогнул и замер, Родин, Баграев и Сидорский остро, как от пронзительного удара штыка, осознали: с механиком-водителем Степкой беда.

Чуть ли не кубарем, в доли секунды Иван оказался рядом с ним. Еще не подоспели остальные члены экипажа, а Родин уже понял: Одиноков погиб. Он сидел по-походному, с бессильно завалившейся головой; на черном от копоти и грязи лице, прямо из-под танкошлема виднелись ярко-вишневые потеки крови. Пуля или осколок угодили прямо в лоб и – наповал. Нелепо, глупо, хоть волком вой.

– А ну, по местам! Кто разрешил? – мертво произнес командир.

Баграев стащил тело Степана с сиденья. Иван занял его место, не стал закрывать люк над головой, включил заднюю передачу и, пятясь, выполз из оврага.

Тут в танкошлеме засвербил голос ротного.

– Что там у тебя, куда пропал? – нетерпеливо спросил Бражкин, потерявший из виду не отвечавший на вызовы танк.

Как раз в тот момент весь экипаж поочередно отрубился от ТПУ.

– Механика убило, – ответил глухо Иван.

– Понятно… – сказал капитан. И после паузы приказал занять рубежи у деревни, которая догорала в полукилометре за ними.

Рота уже ушла вперед, к назначенным рубежам. Родин резко развернул машину, так что Сидорский треснулся головой о броню, и рванул догонять своих к незаселенному пункту, от которого остались обугленные остовы печей, как квадратные кулаки с большими торчащими пальцами.

«Будем жить!» – произнес Родин сам для себя, потому что никто его не смог бы услышать.

На войне всегда можно оправдать нелепую и дурную смерть. «Пуля дура – лоб молодец!» – скользнуло в мыслях. Степан всегда, даже в самой опасной заварухе ездил по-походному, с открытым люком: все поле боя перед тобой, не то что в «амбразуре» триплекса. И с этим не поспоришь: бывало, полсекунды решали жизнь или смерть от нацеленного ствола «тигра», где под броней упревший Отто или Уве ловил в перекрестье твою «тридцатьчетверку». Бороться со Степаном было бесполезно, еще одним аргументом он называл «психический фактор»: его черная рожа с горящими, как фары, глазами да с пулеметной приправой, конечно, вселяла ужас.

Ну а если поймаешь бронебойный под башню, спасения так и так нет, по-походному ты сидишь или под броней…

На войне мечтает каждый по-своему. Не о далеком будущем – о близких, о встрече с любимыми, о возвращении к родимым местам.

У Степана еще была мечта – проехать на танке по Унтер-ден-Линден. «А это что за хрень?» – спросил тогда Сидорский. «Темнота, – усмехнулся Одиноков. – Это главная улица Берлина». Так с этой мечтой и жил…

Стратегические планы командования были так же далеки и неведомы личному составу, как планета бога войны – Марс. Лишь по косвенным признакам и чисто интуитивно бывалый фронтовик мог строить догадки: будет привал, ночевка или скорое наступление. Тревожными признаками были срочный вызов командиров к комбригу Чугуну, загрузка полным боекомплектом и заправка под горловину горючим. А благоприятными – прибытие полевой кухни, оборудование места для штаба батальона, приказ отрывать окопы для танков и сортирные ямы.

От комбата Бражкин пришел, похоже, в добром расположении духа: не морщит лоб под танкошлемом, не рыскает глазами – к чему бы придраться. Даже по его неторопливой, враскачку, походке Родин предположил, что на совещании были доведены, по крайней мере, две важные новости: «занимаем оборонительные рубежи» и «скоро прибудет пополнение». После гибели Одинокова экипаж уже два месяца воевал втроем, в бою за механика-водителя был Сидорский, а на марше за рычаги садился Иван.

Трое взводных: Андрей Бобер, Борис Штокман и Иван Родин – выстроились в подобие строя на раскисшей и раздолбанной гусеницами глинистой земле. Откашлявшись, видно, по пути от комбата торопливо выкурил пару папирос, Бражкин произнес:

– В общем, так, товарищи командиры, дан приказ перейти к обороне.

Бражкин достал командирскую карту и показал уже нанесенные на ней «яйца» – опорные пункты взводов и в целом всей роты. Потом он выслушал доклады командиров взводов, главным образом – о состоянии техники. Когда уставали люди, их восстанавливал отдых, а если уставало и отказывало железо, на марше, или того хуже – в бою, беда была просто фатальной.

– К рассвету танки должны быть в окопах. Вопросы есть? – спросил Бражкин, снял новенький танкошлем, который явно жал ему, но зато был кожаным, и вытер тыльной стороной ладони пот со лба.

– А пополнение будет? – поинтересовался Родин, обескураженно поняв, что не будет, иначе ротный непременно бы порадовал этой новостью.

– А зачем тебе пополнение? – с легкой усмешкой спросил Бражкин. – Вы и втроем справляетесь. Изучаете смежные специальности!

– Уже давно изучили, – пробурчал Иван.

– Повторение – мать учения, – назидательно сказал ротный и пошел к своей «тридцатьчетверке».

В обороне каждая пара рук – на вес золота. Танк, зарытый для маскировки по башню, стоит трех-четырех атакующих в чистом поле. А вот каждый танковый окоп – это более двадцати кубометров вынутого обыкновенной саперной лопатой грунта. А если готовиться к обороне, обстоятельно, по правилам, то кроме основной отрывали еще две-три запасные позиции и вырубали подходы к ним от кустарника. Даже загрубелые, привычные к тяжелой работе руки танкистов в эти сутки покрывались волдырями и кровавыми мозолями…

Сидорский притащил с полевой кухни термос с вечерней кашей. Любил он это дело, потому что каждый раз убедительно получал от повара пайку на отсутствующего члена экипажа. От дневной каши вечерняя отличалась запахом тушенки, и эта пониженная калорийность тоже считалась верной приметой залегания в оборону. Потому как перед боем кормили хоть не на убой, но плотно и основательно, с американской тушенкой и куском сала. Полагались и сто наркомовских граммов, но выдавали их исключительно после боя.

Ужинали в танке, на своих местах – и тепло, и свет есть, даже музыку можно найти по радиостанции.

Выскребая ложкой котелок, Сидорский снова завел разговор, а не попросить ли у ротного для выемки грунта зажравшегося писарчука. Ведь на троих нормы человека-грунта возрастают.

– А труд на земле несет большую воспитательную нагрузку, – продолжал, все более увлекаясь, Сидорский. – Вот взять Льва Толстого, граф, великий писатель, а пахал на земле босым, как простой крестьянин. А зажравшийся писарчук Прошка перышком чирикает, а сам ничего тяжелее этого перышка в руках не держал.

– Да когда же ты наконец заткнешься? – не выдержал Родин.

И тут вдруг раздался стук по броне.

– Кого там черт принес? – выругался Иван и открыл люк.

– Это я, писарь Прохор Потемкин, – послышался голос.

Экипаж дружно рассмеялся.

Внизу стоял ротный писарь с пальцем (стержнем от трака).

– Чего колотишь?

– Товарищ лейтенант, командир роты вас вызывает!

Иван спрыгнул вниз и поинтересовался, не знает ли писарь, по какой надобности зовет ротный. Прохор пожал плечами, мол, не могу знать, командир сам скажет. Родин призадумался, и тут, словно веселые бесенята мелькнули в его глазах. Он с легкостью залез обратно на броню и, склонившись в люк, негромко, но выразительно сказал:

– Сидорский, командир роты прислал нам на усиление писаря Потемкина.

– Да ну! – Кирилл даже рот открыл от такой новости.

– Приказал прямо сейчас выдать ему лопату и обозначить участок работы.

– Это мы мигом! – загорелся Сидорский. – Ну, ротный, вот же правильный мужик. Уважаю!

Родин неторопливо направился к танку Бражкина, а Кирилл в мгновение ока очутился на земле, схватил лопату, лежавшую на броне, и протянул уже собиравшемуся уходить Потемкину.

– Держи, граф, – весело сказал он. – Поработаешь Львом Толстым!

Прохор опешил:

– На кой черт ты мне ее суешь?

– Бери шанцевый инструмент, есть шанс принять участие в героической обороне села Кукуево!

Потемкин рассвирепел: сдурел, что ли, Киря?

Тут из люка появилась голова Баграева, тот с ходу поддержал игру, мол, писарчук, ты в своем уме, приказы ротного не обсуждаются. Руслан, сидя на командирском месте, с таким жаром наседал, что Прохор стал постепенно остывать, заподозрив неладное. Хорошо, лопата в ход не пошла. Он воткнул ее с силой в землю, наконец, сообразив, что Иван его разыграл.

Прошка обозвал их придурками, так и не поняв, что это было. Он заторопился к Бражкину, непременно доложить о случившемся инциденте. Вдруг и правда был такой неожиданный приказ, а он его не выполнил? И чем ближе Потемкин подходил к палатке командира роты, тем больше скользкий и гадкий страх заползал ему куда-то в область подбрюшья.

Да, у него самый красивый каллиграфически выверенный почерк не только в батальоне, но и во всей бригаде. В школе по чистописанию он всегда получал «пять»! Но месяц назад допустил просто кошмарную ошибку: делая документацию для командира батальона, фамилию командира бригады написал через «ю»: Чюгун. Бражкин, увидев это «чудо», рассвирепел, пообещал засунуть его в пушку и выстрелить. Но тут же спокойно и очень внятно сказал, что отправит башенным под первую же вакансию. А за год в роте, батальоне и во всей бригаде от безвозвратных потерь сменилось, считай, 80 процентов личного состава.

Родин, подходя к командирской палатке, еще издали понял причину вызова. Бражкин, любивший напустить туману, и на этот раз сотворил по фронтовой жизни сюрприз – в виде обещанного пополнения.

Сейчас он прохаживался перед вытянувшимся строем «великолепной семерки», видно, уже успев накоротке расспросить каждого из новичков, и теперь рассказывал о славных боевых традициях гвардейской танковой бригады и 1-й роты в частности.

Родин доложил о прибытии, следом за ним доложил Бобер. Штокмана не вызвали, видно, разнарядки не было. Бражкин кивнул лейтенантам, чтобы стали рядом.

Вслед за взводными перед очами ротного несмело проявился Потемкин.

– Ты еще здесь, писарюга? – раздраженно спросил командир. – Взял лопату – и на окоп!

Хотел Прошка уточнить, на какой именно, но вовремя прикусил язык, оценив запредельную наглость этого вопроса, мол, какой там еще окоп, командир! Сразу путевка в экипаж! Потемкин скрылся из глаз и остановился как витязь на распутье. Куда идти: к Родину или к экипажу командира роты? На два окопа поочередно – здоровья не хватит. Ближе был командирский, там экипаж уже час как вгрызался в грунт. Башенный командир Коля Свердун, увидев озадаченного писаря, заорал:

– Ты где шляешься, ротный тебя куда послал?

Потемкин буркнул, что не его ума дело, и взял лопату, разрешив таким образом внутренние метания.

С восходом солнца все три танка взвода Ивана Родина, рыкнув дизелями, заползли в свежеотрытые окопы.

К позициям взвода торопливо шел капитан Бражкин.

– Взвод, становись! – подал команду Родин.

Экипажи заняли свои места, выстроившись в шеренгу перед своими машинами. Люди порядком измучились, поспать поочередно удалось не более часа.

Родин доложил и пошел сопровождать командира. Ротный осмотрел окопы и, в принципе, остался доволен, ограничившись лишь небольшими замечаниями по маскировке. Начальник, обходящийся без замечаний, лишает подчиненных очень важного – чувства боевой настороженности. А без него солдату нельзя, как и без вечного чувства голода.

Бражкин знал, чего сейчас, после ночных земляных работ, ждут от него командиры взводов, да и весь подуставший личный состав роты: надо ли оборудовать запасные позиции? Понимали, дашь слабинку, махнешь на авось, понадеешься, что пронесет, так сразу же, по закону жестокой войны, враг обрушится и размажет тебя, как кусок масла на раскаленной сковородке.

– К 18 часам оборудовать по две запасные позиции на танк, – сказал Бражкин (все как один посмотрели на мозоли на ладонях) и продолжил: – Круговую оборону никто не отменял. Вопросы есть?

– Есть вопрос! – Родин, как в школе, поднял руку. – Тут речушка в ста метрах отсюда. Разрешите, экипажи поочередно освежатся, то есть помоются?

– Разрешаю, поочередно, и чтоб охрана была! – произнес ротный и пошел к опорному пункту второго взвода.

– За мной, ребята! – весело крикнул Иван.

Настроение поднялось – за работой упрели, как кони на пашне, несмотря на холодную ночь, пот катился градом. Поскидывали гимнастерки, оставшись в нательных рубахах, гурьбой пошли за командиром.

– Ребята, меня подождите! – встрепенулся Деревянко. – Я только полотенце и мыло возьму.

– Хорошее дело! – отозвался Руслик. – А то мы уже и забыли, когда последний раз получали.

Саня развязал рюкзак, достал оттуда вафельное полотенце и брусок темно-серого мыла, полученные от старшины учебной части, и бросился догонять экипаж.

На берегу Иван первым разделся донага и с уханьем бросился в реку, за ним с криками и охами окунулись Кирилл и Руслан. Ледяная осенняя вода обожгла, пробрала до костей, дыхание перехватило. И минуты не прошло, все вылетели на берег. Иван схватил рубаху и растер до красноты тело. Кирилл и Руслан разогрелись приседаниями.

– А ты чего? – спросил Иван у Деревянко. – Сачкуешь?

Саня тем временем скинул куртку, оставшись в рубахе, закатал штаны и, зайдя по щиколотку в воду, ограничился плесканием и умыванием.

– Холодно, застужусь, – намыливая лицо, пояснил он. – Да и плавать я не умею.

– А я тебя сейчас научу, – прогудел Сидорский. – Скидывай комбез – и в воду!

Видно, что не шутил, – с серьезным лицом направился к Сане. Тот шустро выскочил на берег, поднял с земли кусок мыла и кинул Кириллу:

– Лови!

Сидорский машинально поймал.

А Саня со смехом добавил:

– Шею намыль себе!

Сидорский обомлел от такого нахальства.

– Ах ты, салажонок, да я тебя сейчас всего намылю!

И широким шагом попер на Саню с явными намерениями окунуть его в речку. Кирилл ухватил было Деревянко за грудки, но тот, вдруг откинув голову, резко припечатал лбом сержантский нос и тут же с силой толкнул обидчика в грудь. Сидорский оступился и рухнул голым задом на куст бодяка. Колючки впились, он дико заорал, подпрыгнул, будто под ним рванул взрывпакет. Все засмеялись, момент отмщения был упущен. Кирилл, ругаясь, принялся вытаскивать колючки, а командир мрачно заметил:

– Еще не воевал, а у нас из-за тебя уже первые потери. Посмотрим, что будет на вождении.

Дошли до своего танка, Родин скомандовал экипажу:

– По местам!

Саня плюхнулся на сиденье механика-водителя, чувствуя волнение и легкую дрожь, в просторечии мандраж, справиться с которыми можно только в полном единении с боевой машиной. Настал момент, о котором он грезил и мечтал в последние месяцы. Этот огромный сложнейший механизм для уничтожения врага и всего движущегося на поле боя молча ждал, как и экипаж, занявший во главе с Родиным свои места.

«Ну, посмотрим, что ты из себя представляешь…»

Азарт вытеснит страх, когда все тело, руки и ноги сливаются с боевой машиной.

– Заводи! – подал команду Родин.

Деревянко мысленно перекрестился (видел, как это делала у суровых образов погибшая под гусеницами бабушка Пелагея), вспомнил почему-то с острой жалостью сгоревшую в пожарище ладанку с Николаем Чудотворцем, бабушкой же подаренную, выдохнул, поправил танкошлем и, не торопясь, стал по инструкции пробуждать танк.

Сначала по надписям на моторной перегородке открыл топливный распределительный кран, затем воздушный кран на группу баков. Проверил, выключен ли мотор поворота башни, не дай бог, забудешь. Включил «массу» (пару раз забывал это сделать в учебке). Ручным насосом качнул давление в топливных баках, открыл кран для выпуска воздуха из топливной системы и держал его, пока не потекла струйка топлива без пузырьков воздуха, потом закрыл кран. Все как у человека: с жилами, артериями и венами кровеносной системы. Ручным насосом добавил нужное давление в масляной магистрали. Проверил рычаг кулисы, стоит ли на «нейтралке».

Все до автоматизма: рукоятка ручной подачи топлива – и кнопка стартера дает обороты валу двигателя.

Саня слегка нажал педаль привода топливного насоса – и вот дизельное сердце танка оживает, стучит непередаваемым железным грохотом поршней.

А чтоб это сердце дышало и работало без аритмии, механик-водитель через распределительный кран запустил в топливные баки атмосферу.

Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни (в учебке ездили на «валентайне»), и теперь, черт возьми, должно получиться!

Родин переключился на внутреннюю связь:

– Вперед!

Но треск стоит такой, что Деревянко может и не услышать. Поэтому командир привычно бьет механика-водителя, который сидит прямо под ним, сапогом по голове – вот это ощутимый сигнал: «Вперед!»

Санька резко выключил главный фрикцион, выждал две-три секунды, врубил вторую передачу, потом плавно включил главный фрикцион и тут же добавил обороты двигателя. Машина, лязгая гусеницами, послушно тронулась с места. «Пошла, родимая!» Ждать на войне некогда, тут же разгон и переключение на следующую передачу.

Деревянко захлестнула безудержная радость! «Тридцатьчетверка» грозной массой месила простирающееся под ней поле, ломала чахлые кустарники. Еще одна передача – и на оперативный простор. «Валентайн» или «шерман» и в подметки ей не годятся!

А реальный враг, может, в нескольких километрах отсюда уже готовит танковую атаку, с пехотой в мышиных мундирах, нет, уже в шинелях…

Деревянко видел фрицев только в кинохронике – пленных, с испуганным видом. Подумав о врагах, Саня с досадой вспомнил, что надо двигаться, через каждые 50 метров меняя направление, зигзагами. Да и командир что-то прохрипел в ТПУ, не разберешь в грохоте и лязге, и еще дважды увесисто стукнул по голове сапогом.

Саня, по-своему поняв команду, пошел чертить по полю ломаную линию, ныряя в воронки, зная, что дважды снаряд в них не попадает.

Но тут вдруг получил по голове такой силы удар от командира, что если бы не танкошлем, на его бритом черепе навсегда остался бы отпечаток каблука.

Саня понял, что надо остановиться, уже без ТПУ услышал жуткий крик:

– Стой!

Причем орали все: командир, Киря и Руслик.

– Глуши! – приказал Родин. – Вылазь!

Деревянко, ни черта не понимая, что случилось, вылез на броню. Еще минуты три назад он втайне ожидал, что по итогам вождения получит если не благодарность, то хотя бы поощрительное командирское похлопывание по плечу. А тут…

Выбрались на броню и Сидорский с Баграевым. В их удрученном молчании было что-то зловеще-странное.

– Ребята, товарищи, что случилось? – Саня обводил экипаж растерянным взглядом.

После паузы Родин пояснил:

– Деревянко, ты – идиот! Идиот, который заехал на минное поле.

– К-какое… минное поле? – упавшим голосом спросил Саня.

– Под нами… Ты не видел таблички с надписями «мины»? – продолжал убивать вопросами Иван.

– Нет… – с ужасом ответил Саня. (Вот так вырвался на оперативный простор!)

– А теперь скажи, голуба, почему ты не поехал направо вдоль позиций, как я тебе сразу скомандовал, а попер прямо? – уже без злости спросил Родин, понимая, что выпутываться из этой гиблой ситуации придется ему, как командиру.

А ведь комбат на карте с ориентирами четко показал всем командирам участок, где немец засеял поле минами – противопехотными и противотанковыми. И теперь по вине этого придурка…

– Не знаю, – убито ответил Саня. – Можете меня расстрелять… Я честное слово не видел этих табличек. Если бы видел, разве бы поехал?

– А черт тебя, дурака, знает, – мрачно ответил командир. – Ну, что делать будем? Саперов не дождемся. Их передали куда-то в распоряжение командира корпуса или еще выше, комбат говорил… Второй раз так уже не повезет, по закону вероятности точно нарвемся на мину. Ладно, поехали, и так, и этак – трибунал. Все на броню, я за механика.

– Товарищ командир, – Деревянко буквально ожил, – разрешите, я сяду за рычаги? Я помню, как ехал, все четко, у меня память идеальная! И дуракам-то везет!

Не раздумывая, Родин согласился:

– Садись. И шуруй по своим следам, только не торопись!

Сидорский и Баграев переглянулись и рассмеялись.

Деревянко поплевал на ладони (ну, родимая, не наступи), и уже через несколько секунд машина пошла по своим следам в обратный путь.

Баграев по традициям предков, чтивших на земле Осетии своего покровителя Георгия Победоносца, в мыслях обратился к небесному воину за защитой и оберегом.

Сидорский, лежа на трансмиссии рядом с Русликом, думал, что погибать сейчас никак нельзя, впереди ждет освобождения его родная Белоруссия, растерзанная фашистским зверем, ждет его деревня, отец и мать, бабушки и дедушки; об их судьбе он ничего не знал.

У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземленнее. Если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные, в лучшем случае, отделаются контузиями и переломами. А ему, как командиру, – верный трибунал за глупость, головотяпство и преступную халатность, приведшие к потере танка и гибели членов экипажа. На ровном месте… Или сразу шлепнут, или в штрафной батальон к матушке-пехоте.

Жизнь и судьба всего экипажа в буквальном смысле были в руках Сани Деревянко. Никогда еще: ни в колхозе на гусеничном тракторе, ни в учебке на «валентайне» или американском танке «шерман» он с такой осторожностью, чуткостью и предельным до звона в ушах вниманием не вел машину.

Не везде каменистая земля приняла отпечатки траков, здесь уже по памяти и интуиции Деревянко повторял свои зигзаги в обратную сторону.

Когда до опорного пункта оставалось менее 100 метров, под левой гусеницей рвануло. Танк даже не тряхнуло, но душа у Саньки ушла в пятки. К счастью, они наехали всего лишь на противопехотную мину, для стальных траков это все равно, что укус комара…

Дальше обратная дорога шла только по прямой.

На позиции взвода их ждал капитан Бражкин. Его смуглое лицо было, как очищенная вареная свекла, он еле сдерживался, но по разумной привычке сначала выслушал доклад взводного.

– Товарищ капитан, механик-водитель рядовой Деревянко в составе экипажа выполнял тренировочное вождение!

И тут Бражкин взорвался. Шквал командирского негодования можно было сравнить с залпом «катюш»:

– Какого рожна вас занесло на минное поле?! Кому я карту вчера показывал?! И танк, и людей чуть не угробил! Под трибунал пойдешь!

Он еще рвал и метал, обещая немыслимые кары, и так же резко прекратил, уже негромко и мрачно спросив:

– Объясни, лейтенант, у кого заклинило в мозгах.

«Неплохо бы сказать, что тренировались в условиях, приближенных к боевым, – пришла Ивану в голову дурацкая мысль. – Но тогда точно посчитают стопроцентным идиотом».

– Вина целиком моя, товарищ капитан. Не согласовали с механиком-водителем условные знаки, – понуро глядя в сторону, ответил он. – В ТПУ во время движения слышимость плохая. Он превратно понял мои команды…

– Превратно… умничаешь тут, – снова вскипел ротный. – Напишешь объяснение. К 18 часам проверяю готовность запасных позиций. Вопросы есть?

– Есть, – мрачно сказал Родин. – Можно убрать куда-нибудь из механиков-водителей этого придурка?

– Еще разобраться надо, кто из вас больший придурок… Никаких замен!

Прежде чем уйти, Бражкин протянул Родину пакет от командира батальона майора Дубасова и приказал немедленно отнести его в штаб бригады.

Как только ротный отдалился, Сидорский выдохнул:

– Кажется, пронесло, командир.

А Родин вдруг ни с того, ни с сего попросил Кирилла скрутить ему цигарку, что было весьма редким делом. Свой офицерский табак он отдавал ребятам. Сидорский щелкнул трофейной зажигалкой, Иван затянулся, в горле запершило, он едва сдержался, чтобы не закашляться.

– Ну, и чему тебя там только учили, рядовой Деревянко?

Саня встал, но Родин махнул рукой – сиди.

– Сначала я на американском танке «шерман» водил. Горбатый такой, высоченный. Под днищем на карачках пролезть можно. Раз в канаву один из наших заехал и сразу же кувыркнулся набок. Тягачом вытаскивали. Про него наши ребята песню сложили: «Как Америка России подарила эмзеэс, шуму много, толку мало, высотою до небес!» А потом на «англичанина» перевели, на «валентайн», тоже средний танк.

– На «Валентину»? – уточнил с подначкой Сидорский.

– Не на «Валентину», а на «Валентайна», – всерьез поправил Саня, не заметив, что его подкалывают. – Броня 40–60 миллиметров, пушечка калибром 40, мощность двигателя 130 «лошадок». Дизель, а пашет на бензине.

– Молодец, знаток! А на «тридцатьчетверке» первый раз, что ли? – поинтересовался Родин.

– Первый, честное слово…

Вот и приплыли. Решение руководства не обсуждалось. Теперь этот пострел будет по иерархии вторым после командира членом экипажа. И что будет, когда зеленый, как огурец, пацан поведет в бою танк на «тигры», «фердинанды» и «пантеры»? Если на марше ошибка механика-водителя обернется остановкой в пути и ремонтом, то в бою выход из строя трансмиссии по его вине может стать летальным исходом для всего экипажа.

– Ну что, ребята, принимаем в наш гвардейский экипаж Александра Деревянко? – не то в шутку, не то всерьез спросил Иван.

Он дал сорок минут послеобеденного перекура. Обычно это время каждый использовал по-своему. Руслик расстилал на земле неведомо где добытый кусок овечьей шкуры и делал сложный ремонт старинных часов с кукушкой, которые нашел как-то в разбомбленном авиабомбой особняке.

Башнер Кирилл, у которого руки не были созданы для столь тонкой работы (зато они хорошо метали снаряды в казенник пушки) занятие избирал схожее: находил ближайшее дерево или уцелевшие ворота и кидал в центр круга финский нож. Удовлетворившись десятью попаданиями, он ложился где придется, в основном на трансмиссии, и засыпал до командирской побудки.

Первым отозвался Руслан:

– Конечно, принимаем, командир! По минному полю покатал, да еще обратно привез. Настоящий джигит! Главное, чтоб удача была за ним. У нас, осетин, говорят, дуб свой рост не спеша набирает.

– Берем, берем, – прогудел Кирилл, влепив финку в ствол обугленного дуба. – Нам таких отчаянных как раз и не хватало! Но только, чтоб выжить в бою, Саня, одной дури да удали мало. Еще башкой соображать надо…

Выслушав подчиненных, Родин подвел итог разговора:

– Видишь ли, товарищ Деревянко, ты, конечно, назначен на должность вышестоящим командованием. Но главное, что сейчас твои боевые товарищи оказали тебе доверие. И ты должен его оправдать и не подвести. В бою мы все, как один кулак. Один – за всех, и все – за одного! Как говорил Александр Васильевич Суворов, «сам погибай, а товарища выручай!» А чтоб не погибать, чтоб не подбили, ты должен по полю боя метаться как волчара на охоте: от укрытия до броска на цель.

Теперь, после посвящения в члены экипажа Александра Деревянко, Ивану оставалось выполнить приказ: доставить донесение комбата в штаб бригады.

Вот там он и встретил ее впервые. Родин выполнил поручение, передал пакет, расправил привычно складки под ремнем на гимнастерке и… увидел сначала ее глаза – озорные, горящие, с ироничным прищуром. Слово «споткнулся» тут не подходит – Родин вдруг ощутил, что ему надо замедлить разгон в сторону 1-й танковой роты.

Девушка была само совершенство: пилоточка чуть сдвинута, вздернутый носик, перетянутая ремешком изящная талия, короткие сапожки, погончики рядового… Нет, армейская форма совершенно не скрывала и не умаляла ее красоты. Но стоять с оглушенным видом, терять ту короткую связь, когда они встретились глазами, – значит уже не вернуть эти мгновения.

И он сказал первое, что пришло в голову: «Вы любите полевые цветы?» Иван понимал, симпатичной шатенке часто приходится слышать комплименты армейских нахалов, плоские шутки, заигрывания изможденных войной сердцеедов, покровительственные намеки начальства. И уже готов был услышать что-то типа «не люблю, когда задают вопросы, не относящиеся к службе». Но она ответила просто: «Да, люблю».

А цветы… Их было целое поле, огромное, до горизонта, природа-матушка расстаралась всеми красками радуги, их неброская красота звала и манила… Протяни ладони и собирай в охапку.

Но это поле было минным. Не до горизонта, конечно, но прямо перед передним краем.

И торчали предостерегающие таблички с нарисованным черепом и костями – привычно-уродливая примета войны.

«Вы подождете? – хитрые бесенята заиграли в глазах Ивана. – Я мигом, одна нога здесь, другая – там!» Для минного поля это прозвучало двусмысленно.

«Вы с ума сошли! – Она на самом деле испугалась, когда Иван, махнув рукой, неторопливо пошел за цветами. – Там же мины!»

«Я заговоренный! – весело ответил Иван. – А даже маленькая мечта дамы для меня – закон!»

«Я вас ни о чем не просила, вернитесь, сумасшедший!» – Она чуть не ломала пальцы от ужаса и бессилия. И даже хотела побежать за чокнутым лейтенантом, но сдержалась, и не из-за страха. Не пристало приличной девушке в звании рядовой у всех на виду гоняться по полю за офицером.

А Иван уходил все дальше по траве, издали казалось, что он уже не касался земли, а парил. Сердце бедной телеграфистки сжалось, как птичка, угодившая в силок. «Господи, псих ненормальный, вернись…» – шептала она, понимая, что, если лейтенант подорвется прямо сейчас, на ее глазах, она не переживет, хоть самой бросайся на мины. И кляла себя, что ее бездумный ответ будет стоить жизни этому юноше-романтику.

Так он дошел до девственно чистого, не тронутого колесами и гусеницами поля, зажмурившись, наклонился и самозабвенно вдохнул терпкий запах разнотравья: ромашки, дербенника, бузульника, васильков, полыни и еще многих других – белых, фиолетовых и желтых.

«Эх, лечь бы сейчас в эти травы и глядеть в небо», – подумал он, как бывало в детстве в деревне. Но поле было изранено осколками и отравлено вживленными в него минами.

Иван сорвал наугад самые красивые цветы, получился большой пышный букет. «Если начнут стрелять, – пришла мысль, – можно будет залечь и замаскировать ими хотя бы голову».

Обратно он шел торопливо, рисоваться и рисковать было уже ни к чему. Девушка ждала, бессильно опустив руки.

«Вы болван, товарищ лейтенант! – мрачно произнесла она. – Вам что, жизнь не на что тратить?»

«Это вам от болвана-лейтенанта! – вдохновленно произнес Родин, протянув букет. – Кстати, звать болвана – Иван».

Она не взяла цветы, отвернулась и пошла. Но не так-то легко было отвадить Ивана.

«Тогда я посажу их обратно, где взял!» – крикнул он уходящей девушке.

И он действительно пошел – что возьмешь с Ивана-болвана.

Она остановилась, чуть было не сказала «скатертью дорожка», даже губу прикусила.

«Вернитесь… Я возьму ваши цветы!»

Иван просиял и через мгновение уже стоял возле дамы.

«Спасибо!» – сказала она, принимая букет.

«Ради такой красоты и… красавицы… – Иван не нашелся вдруг, что дальше сказать, и почувствовал себя мальчишкой. – В награду скажите хотя бы свое имя».

Она чуть усмехнулась: «Ольга».

«Ольга… Какое красивое имя».

Не хотелось уходить, прерывать эту невидимую серебристую нить, которая их соединила; несколько минут – просто миг в океане времени, а сколько чувств, страха, негодования, обиды, растерянности и облегчения, когда он вернулся с романтичным букетом…

«Иван, мне пора». В глазах еще оставался укор, но на прощание Ольга улыбнулась.

«Мы еще встретимся», – без сомнений произнес Родин.

Она не ответила.

Иван пошел в свою роту, размышляя о том, что его романтичный порыв был с хорошей свинской подкладкой. По сути, Иван не сильно-то и рисковал, единственно, что снайпер мог подстрелить. Прошлой ночью саперы именно на этом направлении сделали проходы в минном поле для каждого танкового взвода. Здесь была низина, она позволяла скрытно выйти на рубеж развертывания. Передали проходы той же ночью, как говорится, из рук в руки. И обозначили, использовав стволы срубленных деревьев, покрасив их с тыльной стороны белой краской. Ольга их не заметила, а враг – тем более.

Нет ничего хуже долгой дороги на марше. А если эта дорога изувечена нашими «Junkers-Ju-88» или советскими штурмовыми бомбардировщиками… Единственная надежда, что подложенные мины, вырванные из земли взрывами, не уцелеют.

Так размышлял командир взвода 2-й роты 505-го батальона тяжелых танков (schwere Panzer Abteilung 505), бортовой номер «тигра» 123, лейтенант Вильгельм Зиммель. Он восседал на башне. Только что ему пришла в голову интуитивная мысль сменить фуражку на каску. Сделав это, он заодно снял и протер от пыли защитные очки.

Серые, унылые и привычные приметы войны уже давно не трогали его: смердящие мертвые лошади, остовы сгоревших грузовиков, раздавленные артиллерийские орудия, обугленные Т-34 и «Pz Kpfw III» и останки экипажей. Пламя войны выжгло все деревья вдоль дорог, оставив где почерневшую листву, а где всего лишь огарок черного ствола.

Вильгельм подумал, что в первых числах августа в Faterland, в его родном Потсдаме, гораздо теплее. И уж точно по ночам совершенно не холодно. Ну а о предстоящей русской зиме вообще думалось с тоской и содроганием.

Не вызывали у Зиммеля никаких чувств и сгоревшие избы, от которых уже даже не ощущался и запах гари. От иных остались черные стены, от других лишь печи с трубой. Странное изобретение… У них в доме была уютная, под потолок, с узорчатым кафелем печь. Как приятно было после зимней прогулки греть на ней свои руки…

Из приказов командования Зиммель знал, что большевики заставляют свой народ, поголовно, в том числе и детей, под страхом смерти идти в партизаны. Сейчас в каждой избе может сидеть потенциальный враг. И поэтому цена одного снаряда, выпущенного в дом врага, гораздо ниже, чем пуля из этой избы в спину нашему солдату…

Механик-водитель Клаус с трудом обводит боевую машину по краям воронок. Мины – главная беда даже для «тигра». Большевики еще не придумали танка сильнее «тигра». На Т-34 пушка слаба и броня тоже. Поэтому на марше судьба их всех в руках Клауса, Санта-Клауса, как его прозвали, едва он появился в экипаже. Добрый парень, отличный семьянин, как только принимается за прием пищи, расплывается в потусторонней улыбке, витает в своей Саксонии. Молодец-отец, в каждый отпуск ухитряется заделать очередного «арийца». В тридцать три года пять или уже шесть детей, наверное, сам давно сбился со счету.

Заряжающий Куно, доблестный воспитанник «гитлерюгенда», из сельской семьи в Тюрингии, брюзга с большими амбициями. Говорит, что вечно кидать снаряды в казенник – много ума не надо! Мечтает стать унтер-офицером и получить Железный крест. Говорю ему: «Ты ефрейтор, и наш великий фюрер тоже был ефрейтором! И кем стал! И ты тоже можешь стать фюрером!» Призадумался болван… «Да, фюрер, он великий, – говорит. – И чего он сделал тогда, когда был ефрейтором, чтобы стать потом великим?» «Куно, – говорю, – отпусти усики!» Отпустил… Потом все начали ржать над ним. Сбрил. Сейчас дрыхнет, качается, головой о броню постукивает… Проснется, покажу «вмятины» на броне. В первые три секунды поведется, потом зубы оскалит в ухмылке. Но реакция и ловкость у Куно – отменные, снаряды идут, как на конвейере.

Наводчик Бруно – тот на марше никогда не спит. Соревнуется со мной, кто первым увидит цель. Пусть уж лучше побежденным будет кто-то из нас двоих. Когда первыми в этом поединке бывали русские, слава богу, пока что наша немецкая броня выдерживала.

Бруно родом из Гамбурга, он – самый загадочный и молчаливый член экипажа. Как-то он сказал, что у него в роду все – флотские офицеры. А отец, старпом, погиб в 1916 году на подводной лодке. Они просто не вернулись в порт. Бруно было тогда два года. И на нем прервалась флотская династия. Его любимая фраза: «Ну куда мы денемся из подводной лодки?»

Отнюдь не радужные мысли приходили в голову Вильгельму Зиммелю.

В начале кампании нас объединяли вера в победу, желание и сознание необходимости служения великой Германии и своему фюреру. Сейчас веры в победу поубавилось и пришло осознание, что эта служба Faterland ни к чему хорошему не привела. А божество по имени «фюрер» заметно потускнело после Сталинграда… Он вчера получил письмо от супруги из Потсдама. Эльза писала, что очень скучает по нему, волнуется и ждет не дождется, когда ему дадут отпуск за успехи в боевых действиях. Она вспоминала их прогулки по парку Сан-Суси вместе с их малышом Леоном. Сыночку их недавно исполнилось два года. Эльза в каждом письме обязательно рассказывала, какие новые слова говорит Леон. «Мама», «папа», «дай», «хочу». А в день рождения неожиданно к общей радости всех родственников выкрикнул: «Heil Hitler!» Тетя Ханна прослезилась от умиления… Эльза была полна силы духа (в тылу хорошо работала пропаганда): «Уверена, что вы скоро справитесь с русскими». Ее пробирала дрожь, когда она читала экстренные сообщения, сводки с театра боевых действий, смотрела кинохронику. Для любимой женушки это было величественно и потрясающе. Да-да, все мы – герои и совершаем чудеса храбрости. «Вилли, тебя непременно наградят Железным крестом, – в заключение с восторгом писала она. – Очень хочется, чтобы грудь твоя украсилась орденом. Если тебя и не наградят, верю, что обязательно повысят в чине». В конце письма супруга сделала приписку – целый список вещей, которые надо прислать. «Мне нужны ботинки тридцать восьмого размера, черные или коричневые, желательно с низким каблуком. Только не старье. Ты же знаешь, как я брезглива. Белье сорок четвертого размера (трусики и лифчик) и все остальное по этому размеру. Кроме того, Леону уже нужны подтяжки, резинки для носков и рукавов рубашки. Пришли еще несколько кусков русского мыла, как в прошлый раз, и флакон духов. Наше мыло немецкое – просто навоз…» Письмо это вызвало глухое раздражение, Зиммелю пришла в голову старая немецкая пословица: «Лучше в своей стороне пить воду из башмака, нежели в чужой из кубка». «Просто дерьмо, – повторил он, мысленно усилив выражение, имея в виду их нынешнее существование, войну без конца и края на безграничных просторах России и кровавое месиво сражения под Прохоровкой, страшнее которого он, прожженный ветеран-фронтовик, не видел.

Их 505-й батальон тяжелых танков (schwere Panzer Abteilung 505) сформировали в конце января 1943 года. Часть экипажей и технический персонал сразу набрали из 5-го и 10-го запасных батальонов. В 5-м батальоне с ним служили Хорст и Герман, они вместе воевали в составе танковой армии „Африка“ у „лиса пустыни“ генерал-фельдмаршала Эрвина Роммеля, сражались с азартом и удовольствием, три лейтенанта, три удачливых, бесшабашных беса войны.

Яркие воспоминания – июнь 1942 года, когда в битве за город Тобрук они штурмовали самую укрепленную крепость в Африке. Ее защитников, британцев и их союзников, множество раз безуспешно пытались выбить из крепости… И вот в то утро пикирующие бомбардировщики Ju-87 „Штука“ сбросили бомбы на минное поле, саперы расчистили проход, и сотни танков Pz Kpfw III рванули прямо на защитные линии. Ничто не могло остановить эту стальную лавину Роммеля. Ночью и утром следующего дня они уничтожали, давили и расстреливали последних сопротивляющихся. Все трое лейтенантов потом получили знаки „За танковый бой“.

В январе 1943 года их отправили в резерв в один из городов Бельгии. Вскоре прошел слух, что их подразделение с африканским опытом собираются отправить в Тунис. Это была совсем неплохая перспектива. После страшной катастрофы в Сталинграде, когда стало известно о гибели 6-й армии Паулюса, трехдневного траура, объявленного Геббельсом 3 февраля, Восточный фронт был худшим вариантом. И пока Вилли, Хорст и Герман коротали время за картами, выигрывая друг у друга по 10–15 марок, в крепколобых генеральских головах решались их судьбы.

А на штабных картах шла другая игра, проверялся баланс сил на фронтах, на которых воевала великая Германия. Стало очевидно, что огромную брешь надо затыкать на Востоке. И готовых к отправке в Тунис танкистов, которые значились на этой карте, развернули на 180 градусов. Так пять „африканских“ экипажей, в том числе экипажи Вильгельма Зиммеля, Хорста Ланге и Германа Шульца, попали в 505-й тяжелый танковый батальон. Остальные экипажи перевели сюда из порядком потрепанных 3-й и 26-й танковых дивизий, которых едва хватило для формирования штабной и первых двух рот. Третья рота появилась последней, в апреле 1943 года, эти ребята воевали во 2-й танковой дивизии.

На картах полководцев победные стрелы буквально прожигали бумагу, и 505-му танковому батальону уже было уготовано место в боевых порядках группы армий „Центр“.

Конечно, ни младший, ни средний офицерские составы не знали о готовящейся операции „Цитадель“. Узнали лишь тогда, когда неслаженный батальон, не в полном составе, без третьей, еще не до конца сформированной роты, неожиданно перебросили на Восточный фронт в район Орла.

Вилли вспомнил, как при свете бортовой лампы всю ночь перечитывал инструкцию по эксплуатации „тигра“, потому что на этом танке ему предстояло идти в первый бой. Он вспоминал наставления инструкторов, обучавших его различным ситуациям, и, конечно, сильно переживал.

Командир батальона капитан фон Иоганн Кестлин накануне сказал, что такого сосредоточения сил с обеих сторон он не припомнит с начала операции „Барбаросса“. И Вилли как мантру, как заклинание мысленно произнес: „Наш девиз: только вперед, до победы! Наши „тигры“ – сильнейшие в мире! Волю в кулак!“ Это свершится, и надо сделать все возможное и невозможное в этой битве. И мы сорвем „иванам“ башни вместе с головами!»

Наутро 3 июля батальон вступил в бой у села Веселый Поселок (смешной перевод – потом узнали). В боевых порядках был тридцать один «Тигр I» и пятнадцать танков Pz Kpfw III. «Тигры» сразу форсировали Оку. И тут начался обстрел. Несколько минут русские вели неорганизованный огонь. Несколько снарядов ударило в броню «тигра» Вильгельма. Ему это не понравилось…

Потом без видимых трудностей они заняли Новый Хутор. Несколько замеченных там танков Т-34-76 сразу же обстреляли. Ответных выстрелов не было. Когда подъехали, выяснилось, что танки брошены своими экипажами. Особого впечатления первый бой на Восточном фронте на Вилли не произвел. Батальон продвинулся на 7 километров, прошел бы, наверное, и больше, но замедляли ход минные поля и досаждающие самолеты противника.

Вилли, Хорст и Герман, не имея времени на картежные игры, а азартные пари никто не отменял, договорились поставить на кон по 100 марок: кто из троих сумеет достичь наибольшего боевого счета к концу войны. Хорст, везунчик, первый отличился: записал на свой счет две победы – два подбитых танка…

А через три дня под Ольховаткой, у высоты с отметкой 274, батальон сошелся в жестокой схватке с русскими танкистами, которые прикрывали дорогу на Курск. И понесли первые потери: были сожжены три «тигра» – машины вспыхнули как коробки со спичками. Все сгорели, никто не уцелел. 9 июля наконец прибыла на подмогу третья рота. Но тщетно: все усилия батальона прорваться успеха не имели.

Зато Зиммель записал на свой счет первую победу, и его самолюбие, черт побери, было удовлетворено. Хоть это и был тягач, который буксировал артиллерийское орудие, все равно это подбитая цель. Наводчик Бруно несколько минут лупил по нему, выпустил 30 снарядов. Один бог знает, где его учили такой позорной стрельбе!

А Хорст, пройдоха, добавил к своему счету еще три победы. Черт возьми, как ему это удается! Наверняка ему попался классный наводчик…

В тот день были новые потери: четыре «тигра» подорвались на минном поле. Зиммель, едва узнав об этом, снизил скорость и дождался, чего хотел – группу саперов на танке с тралами. От судьбы не уйдешь, но и поторапливать ее не стоит.

16 июля 1943 года Вильгельм Зиммель запомнил, как день Апокалипсиса. Пехота русских пыталась обойти гренадеров с фланга. Кто так бездумно послал их в бой без поддержки хотя бы трех танков! Они попали в жесткие клещи. Это был просто расстрел, бойня с предельно близкого расстояния. Даже внутри «тигра» было слышно, как гренадеры всякий раз радостно орали, когда очередной снаряд взрывался прямо в середине русских. Им устроили кромешный ад! Да, это была легкая победа, над беспомощным противником – вдвойне приятная. Но, если честно, летающие повсюду разорванные куски тел – зрелище тошнотворное. Заряжающего Куно трижды вырвало прямо в пустые ячейки хранилища снарядов. Сам будет убирать, нежное животное… Хотя и сам Вилли в ту ночь с трудом смог уснуть. И в течение последующих трех дней лишь забывался в полудреме.

3 августа, уже ночью, бесконечный марш наконец закончился в районе города Кромы. А на следующий день, сырым туманным утром, командир батальона капитан фон Кестлин, почерневший, как и все его танкисты, отдавая боевой приказ своим жестяным голосом, напомнил, что в операции «Цитадель» их героический 505-й тяжелый танковый батальон вновь бросают на самые важные направления. Наиболее опасное на этот час, как тут же выяснилось, досталось командиру танкового взвода Вильгельму Зиммелю. В составе своего подразделения ему было приказано провести разведку боем.

«И да поможет вам бог! Heil Hitler!»

От такой «чести» радости и даже азарта, как бывало когда-то, Вилли уже не испытал. Он выругался в душе, захотелось вдруг ни с того ни с сего выпить полстакана шнапса. Конечно, чушь и бред, пить перед боем для танкистов – дело нелепое, вредное и, случись что, даже подсудное. Это пехота в атаку прет, заправившись для храбрости…

Поселок, который предстояло разведать, назывался Пушкарный. Вильгельм, изучивший к третьему году кампании несколько русских слов и военных терминов, понял, что это связано с артиллерией. Не хватало только, чтобы «иваны» сделали там соответствующий сюрприз в виде батареи 76-мм противотанковых пушек. Зиммель по радиосвязи дал команду «Вперед!», и командиры двух танков его взвода Вольф и Мюллер тут же пристроились за ним в колонну.

Заряжающий Куно забарабанил по каске, лежавшей рядом с казенником орудия. Он был запевалой, настало самое время для поднятия боевого духа грянуть «Песню панцерваффе».

Когда до Пушкарного оставался километр, Вильгельм интуитивно свернул на обочину. Его маневр повторили командиры других танков.

Так и шли теперь вдоль дороги, медленнее, но с большим шансом не нарваться на мину. Если какое-то подразделение русских и находилось в селе, их уже все равно на этой равнине заприметили.

Они проехали метров триста, и Зиммель приказал Клаусу остановиться. В бинокль мало что можно было разглядеть: обычная, каких тысячи, русская деревня Пушкарная… Одинаковые бревенчатые срубы, соломенные крыши, подслеповатые окошки, никому нельзя выделяться. Все равные и нищие…

Его всегда поражало, почему здесь не как в Германии и Европе, почему нельзя один раз построить дом из камня и жить в нем многими поколениями? Еще Зиммель подумал: плохо, что в поселке много деревьев, он просто утопал в зелени. Естественная маскировка для врага.

Тут его взгляд остановился на доме, стоявшем с краю. По лестнице, лежавшей на крыше, как котенок, карабкался мальчуган трех-четырех лет. Вильгельм даже разглядел его озорную мордашку и нестриженые светлые вихры. «Обитаемый поселок, – подумал он. – А где же маман?»

Тут же, вслед за его мыслями появилась мать, женщина лет двадцати пяти. Увидела свое чадо, всплеснула руками, кинулась к дому, отчаянно жестикулируя. Но малец не стал прыгать ей на протянутые руки, а шустро переместился к сараю, там крыша была пониже, и уже оттуда спрыгнул на землю.

– К бою! – приказал лейтенант.

Танки сразу же развернулись в боевую линию. И вот он – знакомый холодок азарта и ненависти к врагу. Все ближе и ближе затаившаяся русская деревня.

Удар чужого снаряда – всегда жесткий и нежданный, со звоном в ушах. Противотанковый, прямо в бортовую броню… Он ненавидел этот металлический звук.

Траку конец! И нам тоже? Сейчас нас развернет, подставим бок, застынем, и русские всадят один за другим еще пяток снарядов в наш наводящий ужас танк.

– Клаус, доннер веттер, что с траком? Капут? Не молчи, оглох?!

Ожил механик-водитель, чтоб его треснуло.

– Лейтенант, разорвало защитный козырек над траком. Трак целый!

– Танк на ходу?

– Да, на ходу! Нормально управляется…

– Вперед, Клаус!

Зиммель немедля доложил командиру батальона, что попал под обстрел. Капитан фон Кестлин приказал действовать по обстановке. Это значило, что до подхода основных сил надо было прежде всего выявить и подавить огневые средства противника.

И они выявили. В том самом дворе, где чумазый мальчик следил за ними с соломенной крыши (а ведь точно наблюдатель!), обрисовалась очень умело замаскированная противотанковая пушка, та самая, 76-мм. Вспышка – еще выстрел!

Они хорошо прицелились: первый же снаряд угодил в гусеницу танка Мюллера. Машина дернулась, остановилась. Все понимали, что это – как смертный приговор. И пока Зиммель лихорадочно наводил прицел, русские артиллеристы всадили в остановившийся танк, прямо под башню, еще один снаряд. Сноп, фонтан искр, прощальный салют…

Будь проклята эта Пушкарная!

Зиммель успел: один за другим послал два фугасных снаряда. Один уничтожил противотанковое орудие, второй попал в крышу избы. Ее снесло, как от удара огромного железного кулака. Остатки соломы занялись оранжевым огнем.

Танк Мюллера загорелся, потом вспыхнул ярким пламенем, тут же повалил черный дым. Все так и остались под броней. В эти мгновения Вильгельма как жаром обдало: он почувствовал на себе, как заживо сгорают его ребята. Пот заливал глаза, но надо продолжать бой.

Зиммель не стал лезть напролом в деревню. Он свою задачу разведки боем выполнил. Они потеряли «тигр». Но и уничтожили одно орудие.

Он приказал Вольфу отойти задним ходом до ближайших естественных укрытий.

Командир батальона фон Кестлин слово сдержал: два взвода во главе с командиром роты обер-лейтенантом Шварцкопфом пришли на подмогу уже через сорок минут. Взвод Ланге зашел с левого фланга русской батареи, а взвод Шульца – с правого. Артиллеристам удалось все же подбить у них по одному танку. А потом все вскрывшиеся орудийные позиции накрыли фугасными снарядами. Оставшихся в живых солдат расчетов, оглохших, израненных, но еще пытавшихся вести огонь, добивали из пулеметов и размазывали гусеницами, давя со страшным скрежетом орудия.

«Будто кричали от боли», – подумал потом об уничтоженных пушках Зиммель.

После боя командир батальона фон Кестлин собрал командиров. Он был зол и не скрывал этого. Три потерянных танка, правда, слава богу, двум экипажам удалось выбраться. Так скоро батальон по численности станет как рота, как мы будем выполнять замыслы нашего командования? Итогом этой речи стал приказ: уничтожить очередную деревню на пути «нашего победоносного наступления» (это прозвучало с сарказмом), то есть стереть с лица Земли. Деревня эта тоже называлась воинственно – Большая Драгунская. С детства у них, что ли, к армии приписывают?

Первым атаковать деревню выпала «честь», сомневаться не приходилось, Зиммелю. Получив приказ, Вильгельм подумал, что есть хорошая возможность поквитаться с «иванами» за погибший экипаж Мюллера.

Деревня располагалась на холмах, единственный путь пролегал к ней по дороге. И единственный путь к успеху – уничтожать все до единого дома вдоль этой дороги. А все остальные избы будут добивать два других взвода. Простенькое, «гениальное» тактическое решение командира батальона! Единственно, что огонь надо вести на предельно коротких расстояниях. И так же почти в упор русские могут открыть огонь из замаскированных орудий.

– Христиан, – по имени, хоть и ставил боевую задачу, назвал Зиммель командира полувзвода лейтенанта Вольфа. – Черт знает, что ждет нас в этой деревне. Но чувствую, с хлебом-солью, как у них там принято, нас встречать не будут. Поэтому все дома у дороги – наши с тобой. Ты берешь левую сторону, я – правую.

– Я понял, командир! – козырнул Вольф.

– Ни одного не оставлять! Здесь нет населения. Здесь есть только враг! Хватило бы только снарядов! – резко заключил Зиммель.

Вильгельм быстро поднялся на броню и скрылся в башне, закрыв за собой люк. «Тигр» рыкнул и пошел, ускоряясь, под гору. Механик-водитель Клаус использовал все силы могучей машины.

Вот и первая изба, ничем не выделяющаяся, разве что резным наличником на окне. Зиммель увидел, как дрогнула белая с зеленой каймой занавеска. Наверное, ребенок любопытный, не удержался, глянул на железные чудовища.

Наверное, так же со страхом, трепетом и изумлением эти дикие славяне взирали на рыцарей Тевтонского ордена, облаченных в сверкающие латы. Тогда от тяжелой боевой конницы дрожала земля, на которую они пришли, чтобы завоевать ее огнем и мечом.

Эти мысли длились мгновения, за это время наводчик Бруно навел орудие прямо в окошко. Фугасный снаряд разворотил избу, сорвал крышу, вырвал двери; в адском пламени не осталось следа ни от окна, ни от занавески, ни от обитателей дома.

– Отлично, Бруно! – заорал Зиммель. – Клаус, вперед, в темпе, к следующей…

Почти одновременно разворотил взрывом избу и Христиан.

И тут Зиммелю пришла несомненно оригинальная идея: его воинственная натура не могла без азарта. Ведь бой без азарта все равно что брачная ночь без невесты…

– Вольф, как слышишь меня?

– На связи… – тут же ответил Христиан.

И хоть Вильгельм чудовищно нарушал дисциплину связи, но будто уже сам дьявол предлагал вместо него этот спор:

– Послушай, Вольф, давай на пари, 150 марок, кто раньше дойдет до конца деревни!

Вольф призадумался, Зиммель ждал ответ сквозь шум помех.

– Хорошая идея, принимаю! – наконец ответил он, в этой чисто военной работе появлялся какой-то интерес.

Почти без остановки Бруно всадил фугасный снаряд в следующую избу. Все повторилось, только домик подпрыгнул, двери и крыша отлетели на несколько метров. Клаус объехал пылающие бревенчатые стены, таранить их дело непростое, но он отвел душу, когда свалил деревянный забор. За ним в маленьком дворике прятались обезумевшие от ужаса жильцы: старуха в телогрейке, повязанная платком, маленький мальчуган и русоволосый паренек лет шестнадцати.

– Вперед, Клаус, чего застыл? – Потеря времени грозила Зиммелю потерей 150 марок.

Лишь на мгновение оцепенение этих людей передалось механику-водителю. Он включил передачу, «тигр» пополз, потом рванул быстрее. Парнишка пытался оторвать брата от пожилой женщины, дергая что есть силы за руку. Но, видно, так судорожно сжали бабушка и внук свои руки, что разъединить их смогла только смерть. Они исчезли под днищем танка. Старший брат едва успел отскочить в сторону и пустился без оглядки в сторону обрыва.

Зиммель увидел, что у Христиана тоже все идет по плану: фугасом разворотил вторую избу.

Третий домик, маленький, как скворечник, они разнесли буквально в щепки, даже от печки ничего не осталось. Хозяйка, древняя старушка, в старом тряпье, уцелела просто чудом. Она сидела, сгорбившись, на скамеечке под раскидистой грушей и, покачивая головой, смотрела в никуда. Наверное, она не понимала, что происходит. Клаус направил «тигр» к ней, с намерением сровнять с землей зажившуюся старуху, но Зиммель вмешался:

– Не теряй времени, Клаус! Оставим ее на расплод.

Механик расхохотался:

– Хорошая идея, командир!

…Эта Большая Драгунская – явно без признаков обороны. Но расслабляться нельзя. Русские могут устроить засаду в любом из домов. Расстрел из пушек идет планомерно, с истинно немецкой педантичностью.

Впереди – яблоневый сад. Ветер колышет ветви, свисающие алого цвета яблоки едва раскачиваются. «Тигр» проходит через плетень, как через сотканную паутинку. «Жаль деревья», – подумал Зиммель, когда Клаус пошел напрямую к избе, скрытой в уютном палисаднике. Короткой остановки, слаженности экипажу не занимать, достаточно, чтобы послать фугасный прямо в окно. Все повторилось: уничтожение, убийство жилища, всей утвари, фотографий на стене, шкафа с вещами – жилого духа… В адском пламени всесокрушающего взрыва ничто живое не выживало…

– Ты суперснайпер, Бруно! Клаус, вперед!

И тут как из-под земли выросли старушка, мальчик лет пяти и русая девушка. Они прятались за деревьями в своем саду. Конечно, они уже увидели, во что превратились дома их соседей. Теперь пожирающий молох пришел к ним, за новыми жертвами.

«Какая жалость, – подумал Зиммель, – эти деревья и кусты их не спасут. Потому что наш Санта-Клаус вошел в раж, и есть приказ: сравнять с землей село с военным названием».

Кажется, Клаус решил дать этим людям фору. Он притормаживает, переходит на низшую передачу. Старушка бежит что есть сил, она спотыкается и падает, к ней бросается девчонка, помогает поняться, она что-то кричит мальчишке, показывая рукой в сторону. Мальчик плачет, он не хочет бросать бабушку или просто оцепенел от страха. Клаус едет неумолимо, как Страшный суд, под гусеницами с хрустом исчезают деревья, яблоки осыпаются, падают на землю, и на этом месиве остаются следы траков.

Девчонка бьет мальчика по лицу, рвет его за руку. Старушка снова падает. Клаусу надоела эта игра с потерей скорости, и он не дал ей больше шансов подняться. Брат с сестрой бегут, держась за руки. Потом он прибавил газу, девушка обернулась и в последнее мгновение успела отскочить в сторону.

«Он уже никогда не станет драгуном, – подумал Зиммель о мальчике. – Сейчас Клаус нагонит эту девчонку, а потом мы раздолбаем поочередно все избы».

Вильгельм наполовину высунулся из башни, чтобы запомнить это село и дело своих рук. Христиан на своем участке как раз отправил в преисподнюю очередной дом и его обитателей. Он слышал их жуткие, просто душераздирающие крики.

А эта не кричит. Босая, в коротком белом платьишке в горошек, льняные волосы разметались на ветру. Она бежит по черной земле сожженного пшеничного поля, бросается в островок чудом не сгоревшей пшеницы. Обернувшись, девчонка бросает мимолетный взгляд, и Вильгельм видит не страх в ее серых, как сталь клинка, глазах, а испепеляющую ненависть и жажду мести. И вдруг она неожиданно исчезает!

Клаус рванул вперед, но Зиммель остановил этот порыв:

– Клаус, разворачивай, там овраг! Обманула нас девка!

– Провела, коза! Уйдет на приплод!

– Будет коммунистов рожать!

Дальше маневр был простой: не выезжая на дорогу, они приблизились к большому деревянному зданию с дощатой крышей, большим крыльцом и пятью окнами. Вильгельм понял, что здесь находилась администрация.

– Куно, – приказал он заряжающему, – два фугасных! Здесь у большевиков была администрация.

Бруно уже без интереса произвел выстрелы в первую и вторую половину здания.

Экипажи Зиммеля и Вольфа ехали уже по опустевшей деревне: возможно, люди еще прятались в земляных погребах или ушли по оврагу. Короткая остановка, выстрел – и обломки дома взметаются к небу. Ветхие избушки взрыв буквально разламывал, бревна вырывало, и они разлетались на несколько метров. И вновь вдоль дороги «тигры» шли почти вровень, тандем смерти, колесница бога войны…

Вильгельм первым вышел к околице, Бруно сделал заключительный выстрел в крайнюю избу, подумав, загорится сразу или нет. Загорелась… Огненный шар фугасного снаряда внутри дома-деревяшки не оставлял шансов. Дело было только в мгновениях.

Через три минуты работу на своем участке завершил Христиан. Он проиграл 150 марок и раздраженно подумал, что с этим пакостным делом с удовольствием бы справился взвод огнеметчиков.

Зиммель, бросив взгляд на подъехавший «тигр» Вольфа, доложил по рации командиру батальона, что они вышли на окраину села. Боевая задача выполнена. Израсходовано по две трети боекомплекта осколочно-фугасных снарядов.

Капитан Иоганн фон Кестлин с удовлетворением выслушал доклад. Его «тигр» стоял у развилки на боковую улицу, капитан наблюдал, как добивали четыре или пять домов бравые танкисты роты обер-лейтенанта Мартина Шварцкопфа. Собственно говоря, на этом операцию по зачистке села можно было считать законченной.

Бруно вылез из танка, уселся на броню.

– Как удивительно быстро горят эти дома, – заметил он.

– Ничего удивительного, – ответил Вильгельм. – Хорошо высушенная древесина, соломенная крыша и попутный ветер… Туземцам не нужно основательное жилье. Они временные на этих землях и в этих хижинах.

– Все мы временные на этой земле, – усмехнулся Бруно.

– Какое величественное зрелище! – без особых эмоций произнес Зиммель.

– Так, наверное, восторгался и Нерон, – ехидно произнес Бруно.

Зиммель спрыгнул с танка, чтобы размять ноги, сделал несколько приседаний, вытянув вперед руки. Подумал, стоит ли говорить, и не удержался:

– Командир батальона на совещании офицеров сказал, что скоро в нашу роту поступят несколько «Королевских тигров» – Panzerkampfwagen VI Ausf. И это прекрасно, с новыми «тиграми» мы должны суметь вернуться к Москве.

Бруно, оставаясь на броне, продолжил тему в историческом ракурсе:

– И, как Наполеон, подожжем ее со всех сторон.

– Да, это будет фантастическая картина! – усмехнулся Вильгельм.

– Только бы не повторить судьбу его армии…

В обороне танкисты не засиделись. Вечером всех офицеров вызвали к комбату для получения задачи. Родин вернулся с совещания сосредоточенный и хмурый. Сразу построил экипажи и сообщил новость, которую каждый солдат и офицер ждал в перерывах между боями: «Утром идем в наступление».

По данным разведки, немцы сосредоточили на направлении бригады танковые и пехотные подразделения, и сшибка во встречном бою будет серьезная. Как всегда, Иван распорядился, чтобы экипажи пополнили боекомплект, заправили машины горючим и раньше времени не сожрали НЗ, хорошо зная, что все равно прикончат консервы и все, что там положено. И чего жалеть, вдруг выпадет им судьба погибнуть.

Еще солнце не проблеснуло за горизонтом, а экипажи уже ждали на своих местах. Боевые машины окутал сырой призрачный туман, кричала тревожно птица в сгоревшей рощице на пригорке, и от этих криков Сане стало не по себе. Словно мерзлый туман, заползал куда-то под сердце, в подбрюшье неотвязный страх за свою короткую жизнь, в которой он еще ничего толком не повидал. Но больше всего Сашка боялся неизведанного: смертельной атаки, первого боя, из которого так часто не возвращались молодые пацаны, и, что говорить, из-за своей неопытности, нерасторопности губившие целые экипажи.

Под утро ему приснился сон: железное чудовище, скрежеща гусеницами, крушит его хату, стены рушатся без звука, как будто сделаны из песка, в пылевом облаке исчезает обстановка. Саня видит, как вдруг в этом облаке появляется бабушка Пелагея, она держит за руку братишку. Саня хочет крикнуть, чтобы они убегали, спасались, но с ужасом понимает, что не может произнести ни звука. И тогда он машет им рукой, хочет броситься к ним, но его вдруг парализует, и он не может сделать и шага. Стальная махина заслоняет бабушку и братика и исчезает бесследно в облаке дыма и пыли. Саня идет к этому месту и долго, мучительно ищет их среди развалин. Он кричит, зовет, его голос срывается, ему ужасно больно, что он не смог позвать их за собой. Слезы текут, он осязаемо чувствует, как они оставляют дорожки на густом слое пыли на лице…

Да и кто себя уютно чувствует перед атакой? Даже непробиваемый комбриг Чугун, сидя на башне командирского танка, раздавил какой уже по счету окурок о броню, раскрыл планшет и, не глядя, провел ладонью по сложенной карте, как бы пробуя на ощупь будущее поле боя. На его лице, обожженном в танковом бою в Испании, не отразилось ни одно из человеческих чувств.

К фашистам были у него давние счеты. В глубинах памяти навсегда зарубцевались и первые победы, и первые поражения 1936 года. Сейчас бригада, по замыслу командования, должна уничтожить танковые подразделения из новых «тигр I». И по этим же планам, о которых в бригаде никто не знал, в случае прорыва «тигров» ждали тщательно замаскированные батареи истребительно-противотанкового полка со своими 76-мм дивизионными пушками.

Командир роты Бражкин перед атакой мимолетно подумал, не зря ли он поставил этого придурочного сорванца Деревянко в лучший взвод роты. Подставит борт, трансмиссию сорвет, дорожку не почует, погубит Родина и весь экипаж… По опыту ротный знал, что первые минуты встречного боя, перехваченная инициатива значат многое. А Родин в случае гибели командира роты должен замещать его. А двоим погибать… Совсем непродуктивные мысли лезли в голову. А бой тяжелый будет, и по карте местности он прикинул, где немчуру можно перехитрить и выйти во фланг, где в овражке подсунуться. Вот только вопрос, кто раньше на выгодные позиции выйдет, железный кукиш сунет под нос и скомандует: «Бронебойным!» А главная задача, цель атаки – овладеть селом Егорычи. От села только название осталось: прошлась по нему в обе стороны война огненным катком.

У командира взвода до начала атаки мысли одни: «Как начнется бой? Не ждут ли их закопанные „тигры“ за холмом или у рощи? Сколько их навалится? Не подведет ли в бою Деревянко? Может, Сидорского посадить на его место? Не выход… Учат в бою».

Родин сцепил пальцы, чтобы унять дрожь.

Самое муторное время – время ожидания, гонишь мысли о смерти, о том, кто сгорит сегодня, кто не вернется…

Сидорский, как всегда перед атакой, достал из кармана сухарь, с хрустом в сырой тишине стал его грызть.

– Хрустишь так, что фрицы услышат! – заметил Руслик. Он свернул самокрутку и сосредоточенно затягивался махрой.

– И вечный жор, покой нам только снится, – произнес мрачно Иван.

Сидорский доел сухарь, стряхнул крошки с ладоней и внес рациональное предложение:

– А не приговорить ли нам НЗ? А, командир?

В воцарившейся тишине было слышно, как жужжит поздняя осенняя муха, видно, почуявшая возможность получить свою часть НЗ.

– А приказ, который запрещает брать НЗ без особого на то разрешения? – ответил Родин.

– В нашем народе есть мудрые слова: «Не оставляй на завтра то, что можно съесть сегодня!» – поддержал идею Руслик.

Воодушевившись, Сидорский задал решающий вопрос:

– А наш юный член экипажа поддерживает продуктивное, вернее, продуктовое предложение?

– Не могу отрываться от экипажа, – отозвался Деревянко. – Тем более мой юный дикорастущий организм почему-то все время хочет кушать.

Сидорский, вдохновленный само собой разумевшейся поддержкой коллектива, продолжил:

– Командир, экипаж не против. Я бы даже сказал, выразил единодушную поддержку идее, выдвинутой из глубины народной массы…

Иван перебил:

– Сидорский, ну ты разошелся прямо как замполит… Хлебом не корми, дай потрепаться.

– Командир, открываем? – Руслик держал в руках два пакета.

Родин махнул рукой:

– Давай…

– Ура командиру! – выразил общий восторг Кирилл, тут же вытянул из-за голенища свой финский нож и вскрыл две банки с тушенкой. А Баграев раздал вытащенные сухари.

Минут через пять пустые банки, как отстрелянные гильзы снарядов, вылетели наружу, НЗ подействовал благотворно и успокаивающе.

Наконец-то в наушниках танкошлема Ивана Родина засвербил с хрипотцой голос Чугуна: «Я Волга, я Волга! Внимание всем: Заря! Заря!»

Это был сигнал к атаке. Иван переключает тангенту внутренней связи, слышно или нет, надежный дубляж команды – слегка сапогом по голове рядовому Деревянко – это сигнал «Вперед!».

Механик-водитель, поерзав, трогает танк с места, двигатель ревет, набирая скорость. Саня чувствует, что страх ушел, остался холодный расчет. За бортом изрытая гусеницами, изувеченная воронками земля с пожухлой, местами выжженной травой.

Иван смотрит в перископ: впереди тот самый холм. Что за ним – болванка прямой наводкой от фашиста или скоротечная дуэль? Три танка его взвода на предельной скорости, с надрывом дизелей влетают на гребень холма. Русская равнина открывается до горизонта: слева неровная синева кромки хвойного и березового леса, где-то очень далеко дым пожарищ, горят деревни, а прямо в двух километрах – село Егорычи. А по правой стороне на холме березовая роща, одинокая и беззащитная, порывы ветра раскачивают ветки деревьев.

…И образ Ольги померк, будто и не было мимолетного безумства; а на том месте, где Иван собирал букет, остались только шрамы от танковых траков.

Радист-пулеметчик Руслан на приеме радиостанции. Врага видит через прицельное отверстие диаметром с указательный палец, и летает в нем то земля, то небо. Поэтому из пулемета стреляет, когда танк замирает на месте или для общего поражающего эффекта.

У командира в танке обзор лучше – прямо по курсу и влево, там его цели. Правое плечо упирается в казенник пушки, левое – в броню башни. Левая рука – на механизме подъема орудия, правая – на рукоятке поворота башни.

У башнера Сидорского в панораме обзор правого сектора, он высматривает цели справа по курсу движения и тут же докладывает командиру.

Потому что если его антипод, «коллега» – заряжающий или наводчик из «тигра», заметит его раньше, то шансов на победу у немцев будет на порядок больше.

Сидорский орет в ТПУ что есть сил, сквозь грохот:

– Командир, справа у рощи 800 метров – «тигр»!

– Понял!

Саня без команды рванул рычаг, отвернув правый борт и развернувшись к немцу лобовой броней. И тут ясно и четко, до мельчайших деталей, будто время замедлило ход, он увидел, как «тигр» на опушке рощи начал «крестить», сначала стволом пошел горизонтально… Вспомнилось услышанное от списанного по тяжелому ранению танкиста: «Пока „крестит“ стволом горизонтально, ты еще можешь сидеть в танке, как только начал водить вертикально – лучше выпрыгивай! Сгоришь!»

А ствол «тигра» уже пошел вниз, завершая «крещение». Деревянко, чуя, что душа проваливается куда-то очень глубоко, рванул наугад левее. Вспышка, орудие «тигра» выплевывает снаряд, страшной силы удар рикошетом уходит в сторону. Железный звон в ушах, отлетевшая от брони окалина впивается в лицо, скрипит на зубах.

«Живы!» – понимает Саня.

А вот и ровный участок на поле. Чего медлишь, командир?!

Но Родин знает правила дуэли. Удар ногой в спину механика-водителя – «Стой!», кричит в переговорное устройство: «Короткая!» Заряжающему: «Бронебойный!»

Вот тут ровно, без бугров и ям, Саня резко тормозит, останавливает машину, кричит: «Дорожка!»

Сидорский досылает снаряд в казенник, орет сквозь грохот двигателя и лязг затвора: «Бронебойным готово!»

Танк, остановившись, еще какое-то время раскачивается, как огромное пресс-папье. Теперь все в руках командира, правая его рука вращает поворотный механизм башни, совмещает прицельную марку с целью по направлению. Левая рука крутит механизм подъема орудия, совмещая марку по дальности. Напряжение превыше всех сил, каково сидеть в неподвижном танке? Сам – прекрасная цель! Пот градом, все мокрые, как в парилке. Командир, что же ты медлишь?

«Выстрел!» – кричит Родин и нажимает педаль спуска орудия. Грохот, лязг затвора. Саня видит вспышку, снаряд попадает в гусеницу «тигра», она сползает, и танк разворачивается бортом.

– Добавим, мужики! – кричит командир.

Считаные секунды, чтобы добить врага. И все повторяется, будто ускоренно, а может, и на самом деле быстрее, чем в первый раз. Деревянко кричит: «Дорожка!», Сидорский: «Бронебойным готово!», а Родин сочно и крепко влепляет снаряд в борт немца. «Тигр» загорается, машину никто не покидает, видно, экипаж погиб (сдетонировал боекомплект) или застыл в глубокой контузии.

Пороховые газы разъедают глаза. Вентилятор в башне сам задыхается, не в силах выдувать их из танка. Киря хватает вторую раскаленную дымящуюся гильзу, через люк выкидывает наружу. У него незаживающие обожженные ладони.

Деревянко тут же срывает боевую машину с места.

Но бой только начинается, втягиваясь в свою неизведанную, тайную фазу, когда силы сторон еще неизвестны противникам и замыслы могут быть лишь предугаданы, а до кульминационной точки в танковых дуэлях и русские, и немцы должны максимально сжечь, уничтожить, раздавить, размазать своего врага по земле.

Но и после того, как командиры на башнях и с биноклями, получив обнадеживающие или безнадежные доклады, бросят оставшиеся силы в железную мясорубку, потому что путь к фронтальному отступлению в сентябре 1943 года исключался командованием обеих сторон, трудно увидеть, сказать, в количественном ли сравнении подбитых танков вырвана эта победа на отдельном участке фронта на смоленском направлении или же все решено всего лишь одной освобожденной деревенькой.

«Это все?» – разочарованно, как бывалый танкист, подумал Деревянко.

«Сейчас начнется», – примерно так подумали остальные члены экипажа.

«Сейчас повылазят, как тараканы из мусорной ямы», – вслух по привычке (в грохоте все равно никто не слышит) сказал командир роты Бражкин. Он уже точно знал, что четыре или пять танков выедут из рощи, еще штук семь, прикопанных наспех и засыпанных сеном и соломой, ясно видны в бинокль прямо по фронту, ну и резерв из двух-трех «тигров» или Pz Kpfw III наверняка ждет команды в селе Егорычи.

И видны они, хоть и присыпаны, как заячьи уши, как божий день, как хвост селедки из помойного ведра… Эх, да ведь не дашь команду: «Стой! По сену-соломе, залпом, бронебойными, пли!» Суворов бы дал… Потому и стал генералиссимусом.

Но сектора наступления взводам нарезаны, откуда попрут танки, и так понятно…

Ошибся ротный, но не сильно: из рощи выползли и тут же выстроились в боевую линию три «тигра», а из-под соломы и невидимой глазу низинки вырвались сразу пять «тигров» и четыре Pz Kpfw III. Итого 12 боевых машин. А в его роте всего девять танков. Но, как сказал Александр Васильевич, «воюют не числом, а умением».

Саня аж присвистнул при виде железной «орды». Шли нагло, по прямой, не маневрируя, как на параде, выдерживая боевую линию. «Короткая!» – командует Родин, видно, нашел цель. Резкая остановка. «Бронебойным! Выстрел!»

Снаряд взрывает землю рядом с «тигром». Тот уходит резко в сторону второго и третьего взводов. Там будет сейчас жарко, двукратный перевес сил, Родин понимает, что самый момент его взводу зайти во фланг, ударить, поддержать, пока не поздно. А там уже канонада, дуэли, расстрел на прямой наводке. Вот яркая вспышка, и загорается тот самый «тигр», все же достали его ребята.

Родин не видит, как загорается следом «тридцатьчетверка», не видит, потому что получает от ротного Бражкина команду: «Вперед, на село Егорычи!» И значит, это самая важная задача, пока не выбита большая часть танков, и есть еще возможность управления атакой. А хаос и прострация начнутся, когда оставшиеся единицы техники обеих сторон будут добивать в поединках друг друга до полного истребления.

К селу подъехали колонной, выдерживая приличную дистанцию. Первым, как в разведку боем, Родин направил экипаж Васи Огурцова, следом – экипаж Игоря Еремеева, свой экипаж определил замыкающим.

Так или иначе, идущие первыми вскрывают опорный пункт, как крышку консервным ножом, и какой «джинн» артиллерии или пулеметные «брызги» огневых точек вырвется оттуда, станет ясно уже через несколько минут. Но первый танк могут пропустить и ударить по последнему. Выбор небогатый…

Экипаж Огурцова ворвался в село, оставляя за собой облако пыли. Короткая остановка, и первым же выстрелом из орудия превращен в обломки стоявший во дворе дома легкий бронетранспортер. Хорошее начало. Пехота в окопе открыла ошалелый огонь. Танк проутюжил ее вдоль по всей линии и скрылся за домами. Следом вышел на околицу села Еремеев и, набирая скорость, тоже исчез в низине за домами.

– Ерема, где Огурец? – вышел в эфир Родин. – Не выходит на связь!

Через несколько мучительно долгих мгновений Еремеев отозвался:

– Подбили Огурца! Здесь пушки в засаде с правой стороны!

– Где?

– В центре села, за колодцем, тут перекресток дорог, – доложил, порывисто дыша, Еремеев.

Родин подумал: «Один танк потеряли, послать на рожон Ерему – и его сожгут. Эх, была бы на броне пехота, выдавили бы фрицев». Но у пехоты – свои задачи и цели.

И Родин отдал единственно разумный приказ: найти укрытие и продолжать бой, и главное – обнаружить и уничтожить пушки противника. Убедился, что Ерема все понял, подогнал Деревянко:

– Гони, чего плетешься!

Все уже видели дымивший посреди дороги танк Огурцова.

– Слева обходи его! – предупредил Родин.

– Понял, командир, – отозвался Деревянко.

Маневр ясный, Саня хватает на лету: обходя подбитый танк слева, на какие-то секунды скрываемся от врага.

– Осколочно-фугасным! – орет Иван, значит, засек огневые точки; грохот выстрела и пулеметная добавка в развалины дома.

Ну, что за напасть! Дорогу прямо перед танком переползал механик-водитель подбитой машины. Свернуть из колеи некуда, останавливаться нельзя – тут же прибьют. Саня вздохнул, и не дыша, была не была, повезет или нет, другой дороги нет… Так и не узнал Деревянко до конца боя, остался ли жив механик-водитель Петька Кукин, проскочил ли он, не задел ли! (Повезло Кукину, когда встретился с ним на исходной, рассказал, что левая гусеница прошла всего в 10–15 сантиметрах от его ступней).

Родин вдруг дал команду повернуть резко налево и через 300 метров повернуть еще раз налево. Саня понял: получается, что они едут к околице села, откуда и заезжали. Ну, не мог же командир драпать, бросив своих. Это же трибунал!

От этих страшных мыслей он похолодел, вся влага в теле выпарилась, но тут Родин скомандовал еще раз налево, и Деревянко начал соображать, что они делают круг, чтобы зайти с другой стороны.

– Башнер, осколочно-фугасный! – Голос Родина еле слышен, но Сидорский и так знает, что именно такой снаряд – лучшая пилюля для открытых огневых позиций вражеской артиллерии.

Верно рассчитал Родин: не заплутали они среди сгоревших дворов, вышли во фланг огневых позиций 75-мм противотанковых пушек Pak 40. Даже не дав команду на остановку, Иван выстрелил в сторону ближайшей противотанковой пушки во дворе дома за остатками забора. Половина расчета полегла, двое заторможенно стали разворачивать орудие.

– Жми, пострел, дави их! На станину! – закричал Родин.

Помнил, помнил Деревянко картинки в учебке, как пушку давить. Если прямо на щит наехать, можно гусеницы порвать. Потеряешь ход, и тогда эти же пушки расстреляют тебя в упор.

Саня дал газу, наехал на орудие сбоку, и все получилось: станина искорежена, замок смят. Под гусеницы попал и артиллерист из расчета, второго срубил из пулемета Руслик.

Еще три немецкие пушки записал экипаж Ивана в боевой формуляр. Немцы, завязшие в перестрелке с экипажем Еремеева, застигнутые врасплох, не смогли сделать ни одного результативного выстрела. Иван, точно всаживая осколочно-фугасные, вышибая подчистую расчеты, напевал какой-то мотив или песню. Киря, заряжая орудие, приговаривал что-то вроде «это вам от Советской Белоруссии». Руслик грыз спичку и из пулемета добивал разбегающихся немецких солдат.

Что касается Сани Деревянко, то он был самым счастливым, если этим словом можно обозначить его чувства: упоение в бою, азарт победителя в смертельной схватке и жажду мести. Рев танкового двигателя заглушал предсмертный скрежет железа германской оружейной промышленности. Незавидной была и участь артиллеристов, попавших под танк: гусеницы вминали их в землю вместе с касками.

Расправились с артиллерий – уже легче, но остались еще разрозненные, неподавленные участки обороны. А у их пехоты приказ тот же, что и у наших: позиции не сдавать, окопы не покидать.

И вот тут Деревянко отвел душу. Крича в запале что-то непечатное, он завалился гусеницей в окоп и прокатился сначала в одну сторону, раздавил с хрустом пулемет MG-42, по команде Родина развернулся и потом проутюжил окоп в обратную сторону, устроив немцам братскую могилу.

Еремеев, дождавшись очередного приказа, пошел месить окопы на другом фланге. Конечно, это легче, думал Родин, когда мы все пушки уже подавили…

В экипаже Огурцова все были ранены, погиб радист-пулеметчик Алим Магомедов. Снаряд попал прямо в то место, где он сидел. Но этого Родин пока не знал, рано еще было докладывать об освобождении села Егорычи. Бой готовил им еще одно испытание.

Уцелевшие после мясорубки в окопах, выскочившие из-под гусениц, как зайцы, немецкие солдаты бросились в заросли неубранной кукурузы.

– Пострел, догоняем! – приказал тут же командир.

Танк сминал сухие двухметровые стебли, как спички, но шли медленно, ограниченный обзор не позволял сразу увидеть отходящего противника. Как только угадывались человеческие фигуры, танкисты открывали огонь из двух пулеметов, выкашивая впереди кукурузу.

Проторив дорогу в зарослях, выехали прямо на полевую дорогу. Неожиданно Родин увидел в трехстах метрах справа «тигр». Немцы отреагировали быстро, башня стала разворачиваться в их сторону. Сердце остановилось, пронеслась худая мыслишка: «Неужто конец?» Но команда вылетела автоматически: «Бронебойный!» Заряжающий рявкнул: «Готово!»

Иван, быстро переведя пушку вправо, поймал «тигр» в прицел и нажал педаль спуска орудия. Грохот выстрела и – спасительный победный салют огненных брызг на броне вражеского танка, тут же ярко-красные языки пламени, которые охватили «тигр».

Смерть и на этот раз обошла их стороной. Иван отвалился на спинку сиденья, отупело глядя перед собой и ничего не видя… Сердце, кажется, вновь начинало колотиться.

Первым отозвался Сидорский:

– Командир, ну ты – просто ас!..

Руслик добавил:

– Здорово, командир, как ты успел!

Деревянко молчал, ждал команды.

А Иван отрешенно сказал:

– Сейчас, ребята, мог быть конец! – И тут же прежним зычным голосом дал команду: – Пострел, вперед!

Механик-водитель, вдохновленный победой в поединке и тем, что остался жив, с радостью врубил вторую передачу, танк резво помчался по полевой дороге к главным силам. За ним пристроилась «тридцатьчетверка» Еремеева.

Бражкин по рации приказал им выдвинуться на окраину села. Сражение завершилось. На поле боя догорали три Pz Kpfw III и еще два «тигра». Картину довершали наши потери – четыре танка. Итого от роты с учетом потери танка Огурцова осталось всего четыре машины – две его и две Бобра.

«Но куда делись еще шесть „тигров“ и один Pz Kpfw III? – с глухой досадой подумал Иван. – Неужели, пока мы штурмовали это чертово село, они вышли в наш второй эшелон и месят там все подряд, как только что делали мы?»

От этих мыслей его оторвал Бражкин, приказавший выстроиться в походную колонну и двигаться на исходный рубеж, Родин – направляющий.

Еще издали по черным дымам Иван понял, что это горели танки. Не спутаешь ни с чем. И уже за полтора километра стали видны все семь рванувших на оперативный простор немецких танков. Теперь и им, нижним чинам, стал ясен хитроумный замысел командования. Заманили легкостью победы и раздолбали прямой наводкой 76-мм дивизионных пушек замаскированных батарей истребительно-противотанкового полка.

Родин тут же получил от Бражкина (видно, откуда-то сверху) индивидуальную задачу: объехать все подбитые танки, если кто уцелел из экипажей, как обычно, действовать по ситуации: тяжелораненых или сопротивляющихся пристрелить и собрать, если не сгорели, документы.

Выслушав ротного, Родин скривился: ковыряться в чужих трофеях неприятное занятие. Но артиллеристам ходить по полю – уйдет уйма времени, да и позиции оставлять негоже.

– Братцы, нам доверили зачистку подбитых машин, – сообщил он экипажу.

– Похоронную мессу исполнит гвардейский экипаж… – торжественно вставил Сидорский.

– Саня, вперед! – скомандовал Родин.

Когда остановились у первого танка, Родин приказал Кириллу взять автомат. Вместе они спрыгнули на землю. Попавший снаряд оставил почти идеально круглую дыру в боковой части башни. Танк чуть подкоптился, но окрас не пострадал: темно-желтое покрытие с ржаво-коричневыми пятнами. Вместо крестов слева на лобовой броне корпуса была нанесена эмблема подразделения «несущийся буйвол», рядом белой краской – номер 111.

Сидорский вскочил на борт и дал в открытый люк автоматную очередь. Но все пятеро членов экипажа были мертвее мертвых. Обгорелые трупы командира, радиста, заряжающего и наводчика так и остались на своих местах. Механик-водитель смог выползти на броню и там умер от тяжелых ран.

У других танков были поражены попаданиями гусеницы и опорные катки. Их разворачивало, и в борт, в кормовую бронеплиту артиллеристы добавляли по два, а то и по три снаряда. Шансов уцелеть не оставалось. Но Сидорский, береженого бог бережет, исправно давал внутрь машин обязательную очередь.

«Тигр» под номером 143 получил снаряд в лобовую броню.

– Красиво, – оценил Родин. – Вошел четко под прямым углом.

Отстрелявшись, Кирилл заглянул в танк.

– Командир, здесь офицер, капитан.

– Посмотри его сумку с документами.

– Айн момент!

Брезгливо скинув вниз развороченные снарядом останки, Кирилл взял почерневшую, в засохшей крови командирскую сумку, прихватил и цейсовский бинокль.

– Битте! – протянул он сумку, бинокль оставив себе.

– Бинокль сюда, – пресек попытку не по чину зажать трофей Иван.

И тут откуда-то из-под земли послышался жалобно-могильный стон:

– Нихт шиссен! У-у, нихт шиссен…

Сидорский с автоматом на изготовку заглянул под танк.

– О-о, тут фриц недожаренный! – сказал он. – Вылазь, ганс, вэк-вэк.

Как только голова танкиста появилась на свет божий, Кирилл схватил его за шиворот и мощным рывком вытащил наружу. Лицо и руки механика-водителя были сильно обожжены, да и контузия сказывалась. У немца едва хватило сил сесть, прислонившись к гусенице.

Родин спросил его по-немецки, кто этот капитан.

Танкист ответил, что это командир 505-го батальона тяжелых танков капитан Иоганн фон Кестлин. А он – механик-водитель Отто Мюллер. Им была поставлена задача атаковать в направлении деревень Девочкино и Вязовск. Русская противотанковая артиллерия на пути стала для них полной неожиданностью.

Деревянко тоже вылез из танка, подошел к подбитому «тигру» и вдруг переменился в лице. Несколько мгновений он пристально смотрел на эмблему – «несущегося буйвола» – потом спросил по-немецки (школьные знания позволяли):

– А где «тигр» номер 123?

Немец ответил, что это экипаж командира танкового взвода лейтенанта Вильгельма Зиммеля. Вторая рота, у них другая задача.

– А что за интерес у тебя к этому «тигру»? – удивился Иван.

Саня вдруг сорвавшимся голосом ответил:

– Очень большой интерес и хорошая память! Очень хорошая! На всю жизнь! Я этого буйвола на броне на всю жизнь запомню. Это они разрушили и сожгли нашу деревню! И мою бабушку и брата гусеницами, гады, раздавили…

Иван спохватился:

– Да, Санек, помню, все помню. Значит, они людоеды…

Сидорский тряхнул за грудки пленного:

– Саня, как твоя деревня называется?

– Большая Драгунская…

– Командир, спроси, атаковали они там?

Родин задал вопрос.

На обожженном лице танкиста ничего, кроме боли, не отразилось, но он сжался, потом ответил.

– Говорит, что там воевала вторая рота, – перевел Родин.

– Воевала… – злобно повторил Сидорский. – Повезло тебе, ганс, а то тут же тебя на гусеницы бы намотали.

Механик, видно, понял, что жизнь его только что висела на волоске, и, решив, что надо сотрудничать, сообщил, что в сумке командира батальона карта и поэкипажный список личного состава.

– А ну, посмотрим по-быстрому. А ганса закидывайте на броню, сдадим в штаб.

За происходящим с интересом наблюдал Баграев.

– Руслик, принимай груз, – распорядился Иван. – Отвечаешь за него.

Немца посадили на трансмиссию. Родин открыл полуобгоревшую сумку капитана фон Кестлина. Там действительно находилась командирская карта района, рабочая тетрадь и еще семейные фотографии. На первой, второй и третьей странице тетради был список личного состава 505-го батальона тяжелых танков. Родин нашел 123-й экипаж.

– Точно, не соврал немец: вот твой знакомец, Саша: командир 1-го танкового взвода 2-й роты лейтенант Вильгельм Зиммель, – и тут же другим тоном приказал: – Так, ребята, все по местам. Нам еще три танка зачистить надо.

Артиллеристы и по тем машинам поработали основательно: по их повреждениям можно было судить, как происходило побоище.

Сначала танкам перебили «ноги» – гусеницы и опорные катки. Несущиеся по полю «тигры» развернуло к орудиям более уязвимой бортовой частью. Потом едва двигающимся машинам артиллеристы учинили смертный бой, всаживая бронебойные снаряды в борта, в башни и корму.

Печальное зрелище представлял собой седьмой танк – Pz Kpfw III. После повреждения гусеницы меткий глаз наводчика отправил снаряд прямо под башню, ее сорвало и унесло метра на три… Кроме механика-водителя Отто, никто в этой бойне не уцелел.

Пленного немца Родин привел к капитану Бражкину, передал ему и сумку командира 505-го батальона, доложив, что тот был убит прямым попаданием снаряда в башню.

– Всем остальным каюк? – поинтересовался ротный на всякий случай.

– Так точно, все погибли, – ответил Иван.

Бражкин раскрыл сумку, вытащил карту, развернул, бегло посмотрел, положил обратно. Рабочую тетрадь перелистал, убедившись, что ценности она не представляет, сунул Ивану:

– Личный состав 505-го батальона… Расходный материал. Возьми на самокрутки!

Из сумки на землю выпали фотографии в конверте. Иван поднял их. На одной капитан был снят в парадной форме с рыцарским крестом. Рядом с ним на фоне небольшого особняка – его счастливое семейство: молодая красивая женщина с завитыми светлыми волосами, белокурый, в маму, сынок лет семи и кудрявая девчушка на руках у мамы. Еще было фото надменного старика с усами, как у Вильгельма II. На других снимках Иоганн фон Кестлин позировал среди других офицеров на фоне «тигра» и, конечно, не преминул сняться в позе победителя на подбитой «тридцатьчетверке» с сорванной башней.

– Отвоевался, тезка Иоганн. Плохая примета фотографироваться на могиле, – сказал Иван и бросил снимки на землю.

Погибших советских танкистов с воинскими почестями похоронили на окраине сельского кладбища Егорычей. Огурцова, механика-водителя Петьку Кукина, уцелевшего под проехавшим над ним танком Родина, и башнера с совковыми лапами Сергея Котова отправили в медсанбат.

В деревне Девочкино, куда уже ближе к вечеру командование определило на постой роту Бражкина, было около десятка избушек. Пламя войны обошло ее стороной, факельная команда вермахта, видно, не добралась, а «тиграм» не суждено было занять этот рубеж в соответствии с их планом наступления.

Иван сначала определил место экипажу Еремеева в явно пустовавшем домике, а своим – в соседней избе, где зорким оком углядел едва курившийся сизый дымок из трубы.

Обыкновенный сруб-пятистенок, с потемневшими до серости, подгнившими по углам бревнами. Когда-то, очень давно, крышу покрыли соломой, она почернела, слежалась и почти вся поросла темно-зеленым ковром мха.

«Такую поджечь трудно, – мимолетно подумал Иван. – Хотя у огнеметчиков трудностей нет».

Он подошел к подслеповатому, но чистенькому окошку с ветхим резным наличником и постучал – самый быстрый способ вызвать хозяев.

Ждать пришлось недолго, в сенцах послышались шаги, лязгнул засов, дверь широко распахнулась, чуть не задев Ивана. На пороге стояла гренадерского роста худая, как стебель ревеня, старуха. Она обвела гостей из-под плотно повязанного платка оценивающим взглядом и сказала без особой радости:

– Пришли, освободители!

Иван поздоровался, но хозяйка сразу перешла к делу:

– Сколько вас?

– Четверо.

– Танкисты? А чего в танке не ночуете? Шучу. Проходите, милости просим, до какого времени выносим?

– До начала фронтального наступления, бабушка. В общем, военная тайна, – сказал Иван.

– Я тебе не бабушка, тоже мне внучок нашелся, а Татьяна Матвеевна, – веско заметила хозяйка.

– А я – Иван.

Он вошел в избу, за ним – остальные.

– Татьяна Матвеевна милостиво разрешила нам стать на постой, – сказал Иван и представил ребят:

– А это экипаж машины боевой: Руслан, Кирилл и Саша.

В первой комнатушке находилась русская печь, стояли деревянный диван, стол-верстак, пара табуреток и металлический рукомойник с тазом на табурете.

Татьяна Матвеевна велела всем непременно вымыть руки, заметив, что вместо мыла у них глина, но зато белая.

– А теперь прошу в залу! – с наигранной торжественностью произнесла она.

Во второй комнате, уютной и теплой, главной неожиданностью стала девушка лет семнадцати на вид. Она несуетливо с достоинством встала с резного деревянного дивана, покрытого белой накидкой. Несомненно, это гибкое и стройное создание было симпатичным, но такой же, как у хозяйки, платок плотно укрывал голову девушки, оставляя только личико.

– Это моя внучка Екатерина, товарищи танкисты, – строго сказала Татьяна Матвеевна, делая ударение на каждое слово, давая понять, что всякие шуры-муры исключены даже в мыслях.

Иван, Руслан и Саня назвали себя по имени, а Киря подошел к девушке, не ожидавшей подвоха, щелкнул каблуками и представился:

– Гвардии сержант Кирилл Сидорский! – И поцеловал ей ручку.

Катя поспешно ее отдернула, а бабушка тут же резко отреагировала:

– Смотри, гвардеец, у меня все сковородки чугунные! И рука тяжелая!

– У нас в деревне так принято, – скромно сказал Кирилл.

– А в нашей деревне девушкам руки не слюнявят, а если имеют намерения, то – серьезные! – отрубила Татьяна Матвеевна. – Давайте, дорогие гости, присаживайтесь за стол. Катя, не стой, накрывай, неси тарелки, чашки.

Катя бросилась исполнять. Ребята тем временем осмотрелись.

В зале, как назвала эту комнату хозяйка, уют создавали цветные занавески на окнах, истертый коврик с оленями на стене. За ширмой виднелась еще одна печь и, наверное, находилась старухина кровать. На стене висели часы с гирьками и дверцей, из которой, видно, в довоенное время выскакивала кукушка. При всей нищете здесь соблюдалась идеальная чистота. Иван подумал, что неплохо было бы снять сапоги, но тут же отмел эту мысль: даже край портянки, высвобожденный на волю, был сравним с химатакой.

Хозяйка вытащила ухватом из печи и поставила на стол чугунок картошки, заметив, «то, что фриц не успел сожрать», а Сидорский достал из вещмешка тушенку, сало, хлеб и сахар.

Катя села на лавку подле бабушки, и когда Кирилл вполне доброжелательно посмотрел на нее, непроизвольно придвинулась к ней.

Сидорский, на правах завхоза экипажа, тут же вскрыл четыре банки и ложкой выгреб содержимое двух из них в тарелки Кати и Татьяны Матвеевны. Голод в глазах ничем не скроешь…

– А вам? – одновременно произнесли Катя и хозяйка.

– А нам… Командир, а как насчет наркомовских?

Сидорский потянулся к вещмешку, вытащил оттуда флягу, вопросительно посмотрел на Родина.

– Давай, по малой! – разрешил Иван.

Кирилл первым делом предложил Татьяне Матвеевне. Она, словно интересовалась у официанта в ресторане, какого года урожая виноград, спросила:

– Что там у вас, Кирилл?

– Спирт, но слегка разбавленный.

Она кивнула – можно. Сидорский разлил по кружкам.

Катя налила себе чаю из алюминиевого чайника.

В возникшей паузе Руслан обратился к Родину:

– Иван Юрьевич, если вы не против, я расскажу древнюю осетинскую притчу. У нашего народа произносить тосты – это особое искусство, есть правила и порядок. И спрашивают разрешения у старшего.

– Не против, – ответил Иван.

– Это притча о тигре, который хотел найти себе достойного противника. Так вот… Тигр расспрашивал всех встречных, есть ли кто сильнее его и как с ним встретиться. Долго искал и не находил. Наконец один из встречных сказал ему:

– Это мужчина, который сильней тебя.

– А где его найти?

– По дороге.

– В таком случае я его найду, – сказал тигр и пошел дальше.

Встретился ему подросток.

– Ты – мужчина? – спросил он подростка.

– Я – будущий мужчина, но пока еще не мужчина.

– А где же мне найти мужчину?

– Иди по дороге и встретишь его.

Идет тигр по дороге, встречает старика:

– Ты – мужчина?

– Был мужчина, но теперь я уже не мужчина.

– А где же мне найти мужчину?

– Иди по дороге дальше и найдешь его.

Идет тигр дальше по дороге, встречает бывалого охотника:

– Ты – мужчина?

– Да, я мужчина, – отвечает тот.

– В таком случае покажи мне, какова твоя сила?

– Слишком близко мы стоим друг к другу, стань немножко подальше! – говорит охотник тигру.

Тигр отошел от охотника и стал поодаль. Тогда охотник говорит ему:

– А теперь повернись ко мне лицом и смотри мне прямо в глаза, но не шевелись.

Взял он лук и вогнал тигру стрелу прямо в лоб:

– Вот тебе моя сила! Большей силы у меня нет! Так выпьем же, друзья, за то, чтобы наши охотники фашистскому «тигру» бронебойным всегда и везде попадали в лоб!

– Руслик, ты просто поэт! Хорошо сказал! – оценил Иван.

– Отличный тост! – добавил Сидорский.

Все воодушевленно потянулись к кружкам. И тут раздался стук, дверь распахнулась, в избу вошел капитан Бражкин. Кружки медленно опустились обратно на стол, экипаж поднялся с мест.

– Здравствуйте, – сказал он, – позволите войти?

Татьяна Матвеевна поняла, что пришел начальник:

– Пожалуйста, проходьте, милости просим к столу.

Бражкин поблагодарил и сел вместе со всеми.

– А вот выпивать, товарищ лейтенант, вы не вовремя задумали. В любой момент могут дать команду на марш, а у вас личный состав – нетрезвый, – заметил он.

– Понял, – тут же отреагировал Иван, кивнул Сидорскому, тот виртуозно слил спирт из четырех кружек обратно во флягу, которая тут же, как у фокусника, исчезла из виду.

А Катя, молодчина, быстро наполнила кружки морковным чаем.

– Хороший тост сказал ты, Руслан, – произнесла с легкой укоризной в адрес Бражкина Татьяна Матвеевна. – И не выпить его нельзя! За то, чтобы вы побеждали в бою, за победу, дорогие вы мои! Как мы вас ждали…

С горечью шли эти слова, из глубины души. Она взяла кружку, встала, за ней поднялись и остальные.

От души чокнулись. Все краем глаза следили за хозяйкой. Она аккуратно, в один глоток выпила спирт, запила водой из чашки, так же незаметно появившейся рядом, как и исчезнувшая было фляга. Потом перевела дух и села, вслед за ней опустились на свои места танкисты и Катя.

Бражкин из вежливости взял кусочек хлеба и небольшую картофелину в мундире. Поблагодарил, встал из-за стола и, сославшись на дела, направился к выходу. Родин пошел проводить.

На улице Бражкин не преминул вставить, впрочем, без запала:

– Родин, ты в своем уме? Кто разрешал спиртягу жрать?

– Ну, это ж наркомовские, по капле, – сделав смущенное лицо, проговорил Иван.

– В армии без команды и бздеть нельзя!

– Есть, не бздеть без команды! – вытянулся Родин.

– Учить, что ли, тебя, дурня, что пьяному – первая пуля и первый снаряд.

– Понял, виноват, товарищ капитан.

– Смотри мне…

Бражкин ушел, а Иван вернулся за стол с легкой усмешкой.

– Пронесло? – поинтересовался Сидорский.

Иван неопределенно махнул рукой, а Кирилл заговорщицки предложил:

– Может, еще нальем, он уже не придет?

– Я тебе сейчас налью сам знаешь куда, – ответил Иван беззлобно.

А Татьяна Матвеевна, заметно повеселев, задорно заметила:

– Эх, мужики, ну, не можете радоваться жизни без выпивки!

– Кто бы говорил, – пробурчал Кирилл.

Она встала, подошла к деревянному сундуку, достала завернутую в холстину гармонь и положила ее на стол.

– Это «ливенка», – сказала хозяйка, погладив гармонь, как живое существо. – Моему мужу Володе в 1914 году перед отправкой на фронт подарил его отец Афанасий Прокопьевич. Ее можно было купить за 22 рубля, а корова тогда стоила, между прочим, 24 рублика.

Хозяйка растянула мехи, слегка путаясь в клапанах, заиграла простенький мотивчик и запела весело и залихватски:

В это время Руслан стоял на посту в тени кустарника, укрывшись для маскировки плащ-палаткой, через полтора часа его менял Деревянко.

А в избе никто еще не спал. Вместо планового отбоя настал черед легендам, байкам и невероятным фронтовым историям.

Родин как-то рассказывал эту историю ребятам во взводе. А поведал ее старший лейтенант, танкист по имени Макар, в запасном полку, где Иван проходил подготовку. Старлей был заслуженный, бывалый, с боями отступал от самой западной границы.

Случилось это осенью 1941 года в его полку. На вооружении имелись, кроме «тридцатьчетверок», еще несколько танков КВ-1. И надо же, из-за какой-то неполадки двигателя один из них заглох прямо на нейтральной полосе. Немцы окружили, стали долбить по броне: «Рус, сдавайс». Но ребята сдаваться не собирались. Тогда фрицы подогнали два легких танка, подцепили наш КВ-1, чтобы утащить к себе в расположение и там вскрыть, как консервную банку. Но гансы, они же не знают, что у русских все с пинка делается. Начали буксировку, довольные, гогочут, а тут наш танк взял и завелся. Вот был шухер! Завелся и потащил немчуровские танки к нашим позициям! Немцы, конечно, тут же, как зайцы, повыпрыгивали из танков, а наш КВ-1 притащил два танка, как телков на веревках.

– Смешной рассказ, – улыбнулась Татьяна Матвеевна. – Надо их записывать, для истории.

– Тут каждый день – история, – сказал, прокашлявшись, Сидорский: верный признак, что из своего багажа он вытащит наполовину сочиненную быль или какой-нибудь случай из жизни. – Это что касается «сельских и городских». Приехала к нам как-то в воскресенье из города Гомеля моя двоюродная сестра Женька, семь лет барышне, вместе со своей мамкой, соответственно, моей теткой Матильдой. Месяц июль был, на улице жарко, ветра нет, мухи вялые летают. Отец мой на колхозном поле отрабатывает норму. А матушка, Лилия Алексеевна, гостей, значит, принимает. Ну, на столе все свое – холодец (это холодный суп из щавеля и зелени), картошка, сало, колбаса домашняя, огурцы… Ну и гвоздь программы – вишневая наливочка. Детям, конечно, взвар или квас. Отец это дело не уважал, для такого случая имелась чистейшая, как слеза, самогонка.

Откушали, значит, посудачили-обсудачили, и пошли матушка с теткой к соседке, с визитом, значит. А мне все эти городские новости еще раз слушать ни к чему было. Мы с Женькой остались дома. Тут мой друган Серега появился, свистнул условно, на рыбалку позвал. Говорю Женьке: «Айда с нами». Не захотела, неинтересно, говорит. Это потом я узнал, какой у нее интерес был. Схватил я удочку и свинтил с Серегой. В общем, одна она в хате осталась.

Пошли мы на речку, накопали червей, закинули, ждем. В общем, интересного, в самом деле, ничего не было. Поймали десяток плотвичек на двоих и пошли по домам. Подхожу к дому, слышу, наш Серый подвывает и кот Васька орет дурным голосом. Вот беда, думаю… Бегу. Перевожу дыхание, вхожу во двор. Посреди него – корыто с водой, из него усиленно пьют страшные птицы без единого перышка – наши хохлушки. Потом уже я увидел папу с мамой, сидят на скамейке и от смеха давятся. А тетя Матильда за что-то свою Женьку кроет.

Спрашиваю: «А чего они такие общипанные, аж жуть берет. И где петух?»

Мама отвечает: «Под крыльцо залез, ему стыдно перед женщинами».

Смотрю, Серый из будки не вылазит, а Васька на дереве сидит, мяукает. Тут сам на дерево от такой жути залезешь.

«Да что же случилось-то тут?» – не могу добиться ответа.

В общем, рассказали. Как только Женька осталась одна, она затеяла покормить курочек. У городской девочки это была маленькая хрустальная мечта. И вот в сенцах она присмотрела тазик с вишнями, отцеженными от наливки. Выбросить их не успели, когда наливку из бутыли слили. Женька этот тазик вынесла во двор курам. Петух, значит, первый клюнул, попробовал, кивнул головой и дал «добро» курам. Ну, тут все набросились и полный таз склевали. А минут через двадцать дружно свалились замертво, прямо в пыли. Женька перепугалась, побежала за мамой к соседке. Прибегают матушка моя, тетка и соседка с ними. Видят куриные трупы… Поголосили, ну, не наказывать же ребенка. И не пропадать же добру, пока не испортилось. Дичь в винной заливке! Собрали, отнесли в сарай и втроем, в шесть рук, начиная с петуха, ободрали их до единого перышка – дело-то знакомое. И вот тут ужас! Мертвые куры стали шевелиться и оживать. Женька завизжала от страха, конечно. Последним, рассказывали, очухался петух. Встал, увидел голых пьяных шатающихся своих хохлушек, захлопал крыльями, а не улетишь, не взлетишь от такого безобразия. И под крыльцо от стыда спрятался. Я ему отдельно в консервную банку воды налил…

– И Петя в ответ прохрипел «большое спасибо», жадно припал к банке и выпил ее до дна, – задыхаясь от смеха, добавил Иван.

– Пил с удовольствием, как нормальный мужик с похмелья, – продолжил, не обращая внимания на реплику Ивана, Сидорский. – В общем, все остались живы. Хотела матушка одну курицу подарить Матильде и уж было собиралась голову ей свернуть. Но тетушка руками замахала: что мы, совсем изверги, в один день ободрать, да еще голову отвернуть.

– История почти со счастливым концом, – сказала Татьяна Матвеевна, которую тоже до слез рассмешил этот рассказ. – Наверное, потом вся деревня ходила к вам смотреть на этих несчастных птиц?

– Ходили старушки, одуванчики божие, – подтвердил Кирилл. – «А чи можна глянути на лысых курочек?»

– И что – показывали? – спросила хозяйка.

– Мы их из сарая не выпускали, пока перья не выросли и чтоб не простудились, – ответил Кирилл. – А за показ, то есть за демонстрацию, мы плату установили: пять куриных яиц или три гусиных. Ведь до тех пор, пока у наших курочек перья не выросли, наш петушок на них волком смотрел. И чтобы топтать голых дам – не до топтанья ему было. В общем, с точностью до наоборот, как у мужчины с женщиной бывает.

Иван усмехнулся:

– Вот смотрю я на тебя, Кирилл, и думаю, на каком месте ты начал «заливать»?

– Как говорил наш поп-батюшка, «вот тебе крест». Курочки здоровы, кушали зерно. И самое интересное, командир, яйца наши куры стали нести размером в полтора раза больше.

– И ваш метод обдирания кур заживо переняло все село, а потом и вся Белоруссия, – продолжил Иван.

– А вот тут, командир, ты не прав! – Кирюха поднял к потолку палец. – Ведь для этого фокуса нужна пьяная вишня. А где ее столько возьмешь в республиканском масштабе?

– Короче, этот метод сгинул в пределах вашего курятника, – подвел итог Родин. – Тут я одну историю вспомнил о научном подходе – в пределах коровника.

По зову партии как-то раз бросили наш автодорожный институт на помощь селу. Мобилизовали студентов во главе с профессорско-преподавательским составом и привезли в колхоз «Красная заря». Одеты все одинаково: телогрейки, шапки, сапоги. Встречает нас председатель, говорит: «Я – Чабан, но не пастух, а председатель. Какие вопросы есть? Лучше не надо. Все сверху утверждено. Колхозу нужна помощь и ваш ударный труд». Чем ему сразу приглянулся наш профессор, светило в области сопромата, механики и оптики, сказать трудно. Вид у Степана Филипповича Четвертушкина, завкафедрой, доктора технических наук и прочее, при его небритости был – как у нормального пролетария. И вот его, меня и еще трех студентов этот самый Чабан направил в коровник.

Работаем день, другой, сено вилами таскаем, навоз убираем, молоко парное пьем. Но и выкладываемся – дай боже. Остальных ребят в поле запрягли. А на третий день приезжает комиссия из обкома по вопросу, как мы досрочно выполняем план пятилетки.

Приехали на двух автомобилях, важные такие, в костюмчиках и галстуках. И на цыпочках идут с брезгливыми рожами к нашему образцовому коровнику, то есть к ферме. Председатель сопровождает, сам трясется как осиновый лист. Встречают их заведующий фермой с ударницами-доярками в накрахмаленных халатах. Докладывает радостно об удоях и приплодах, колхозники и колхозницы – все, конечно, передовики социалистического соревнования и непьющие. Секретарь обкома чувствует показуху, говорит: «Вас послушать, так у вас на ферме одни профессора. А ну-ка, давайте на задний двор сходим, там, поди, какой-нибудь пьяный передовик лыка не вяжет».

Пришли, а там профессор Четвертушкин с навозной кучей разбирается. А нас на третий день уже не отличить было от местных.

Степан Филиппович, наверное, в мыслях был среди своих интегралов и вилами не так сноровисто ворочал. А секретарь прямо цветет от радости: ему показалось, что наш профессор еле на ногах держится. Подходит он к нему и с усмешкой интересуется: «Что, товарищ колхозник, никак что-то там выискиваете?»

А мы замерли, смотрим, думаем, сейчас начнется.

«Да, признаюсь, давно ищу», – профессор наш ничуть не смутился при виде важных гостей. «И что же, позвольте полюбопытствовать?» «Вряд ли вам интересно», – небрежно так ему, чего типа привязался. Ну, а секретарь все настаивает: проблемы надо решать вместе.

И ответил Степан Филиппович задушевно и проникновенно: «Думаю, в моей последней работе, в базисной системе функций не была учтена высота гребней волны. Придется добавить расходы кинетической энергии».

Что-то в этом роде сказал, конечно, полную абракадабру.

А завфермой понял, что разыграл проверяющих, и говорит: «Да брось ты, Филиппович, вечером на собрании это обсудим».

Секретарь ничего не понял, но на всякий случай вопросов больше не задавал. Потопталась делегация на ферме и свалила на официальный обед.

Тут в избу с шумом заявился Руслик:

– Командир, пора менять постового, третий час пошел.

– Непорядок, – согласился Родин. – Что там, Деревянко заснул, что ли?

Иван встал из-за стола, первым пошел к сараю, за ним – Татьяна Матвеевна, Сидорский. Баграев остался на улице.

Иван первым зашел в сарай и, услышав негромкий голос Саши, показал знаком: тихо.

– «Я вас люблю, хоть и бешусь, хоть это труд и стыд напрасный, и в этой глупости несчастной у ваших ног я признаюсь! Мне не к лицу и не по летам… Пора, пора мне быть умней! Но узнаю по всем приметам болезнь любви в душе моей…»

Иван вдруг увидел, как изменилось лицо хозяйки: это был не испуг, а мимолетная тень тревоги. Она ничего не сказала и ушла в хату.

Сидорский не удержался, вполголоса констатировал:

– А наш пострел и тут успел. Время зря не терял. Всех гвардейцев обошел на повороте.

А Саша, не подозревая, что появились новые слушатели, продолжал все более проникновенно и страстно:

– «И, мочи нет, сказать желаю, мой ангел, как я вас люблю!.. Ваш легкий шаг, иль платья шум, иль голос девственный, невинный, я вдруг теряю весь свой ум…»

Сидорский вопросительно глянул на командира и тихо произнес:

– Иван, Руслик стынет на посту… Пока этот жучара обольщает девчонку.

– Не суетись, – шепотом успокоил его Иван. – Немного еще осталось…

Кирилл даже глаза выпучил:

– Чего немного?

– До красивого финала.

– Какого еще финала? Девчонке семнадцать лет!

Родин приложил палец к губам.

Саня и Катюша сидели рядышком на овчине. Он все читал по памяти обещанный романс великого поэта «Признание». Было прохладно, они как-то вполне естественно прижались друг к другу плечиками. Катя давно сбросила свою косынку, и ее чудные соломенные волосы волнами рассыпались по плечам. А у Саньки уже отрос ежик, он серебрился в свете луны, заглядывающей в оконце. Они вдруг стали удивительно похожи, как брат и сестра, но, кроме нежного светила это приметить никто не мог.

– «…сжальтесь надо мною. Не смею требовать любви. Быть может, за грехи мои, мой ангел, я любви не стою! Но притворитесь! Этот взгляд все может выразить так чудно! Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

Саша прочел последние строки с настоящей грустью, уж таково было волшебство этих слов, что все страдания поэта воспринимаются как свои. И смуглый облик кудрявого Пушкина будто бы появился и исчез, как легкий ветер…

Катя вздохнула, подумала о чем-то своем, затаенном и несбыточном…

– Какие чудные стихи… – тихо и восторженно сказала она. – Романс… Спасибо…

Она поцеловала его в щеку, Саня не противился, на «губки алые» не рассчитывал и не настаивал.

Вот тут и раздался предупредительный кашель. С таким тактом и, главное, вовремя, мог кашлять только сержант танковых войск Сидорский.

Саня мигом вскочил: «Совсем забыл, дурья башка, что надо менять на посту Руслана!»

Не считая ступенек, в мгновение ока очутился на земле.

– Запомни, рядовой Деревянко, на войне, если ты будешь забывать о ней даже на минуту, она сама о себе напомнит, да еще как! Марш на пост, меняй Баграева. Два часа будешь стоять! – приказал Родин.

– Есть! – подавленно ответил Деревянко и уже через минуту в тени кустарника в плащ-палатке и с автоматом исправно нес службу.

Но ему повезло: не отстоял он и полчаса, как поступил приказ: готовиться к ночному маршу. А это значит, что на часах может стоять кто угодно, только не механик-водитель, потому что, не дай бог, в пути случится поломка – голову отвинтят и на место не поставят.

Саня с радостью бросился к своей машине, поскольку простое стояние с автоматом он на дух не переносил. И тут же погрузился в знакомый мир узлов и механизмов.

– Саша, можно тебя отвлечь? – услышал он голос Кати.

– Один момент! – ответил из танка Саша, выглянул из люка, потом быстро спустился на землю.

Катя была в плотно повязанном, как у схимницы, платке, в руках она держала средних размеров холщовый мешок и взглядом приглашала Сашу отойти в сторону.

– Бабушка сказала передать тебе подарок, – пояснила Катя. – Нам она ни к чему, будет пылиться, а вам на фронте пригодится. Будешь играть на привалах… Возьми, а не возьмешь, обидишь, – видя колебания Саши, добавила она.

– Но это же семейная реликвия, – заметил Саша, осознав, что в освобожденной от оккупантов деревне, где многие умерли от голода, эта старинная гармонь была не просто памятной вещью, а тем самым последним резервом, тем НЗ, который можно продать на толкучке, чтобы выжить, когда в доме не останется ни крошки хлеба.

– Да ты и сам стал для нас как родной… Пусть это будет наш вклад в победу! – уже решительней сказала Катерина.

Саша покачал головой, смущенно кашлянул, запершило в горле, потекла непрошенная слеза, и взял гармонь, будто что-то живое. Она тихо, одной только ноткой, отозвалась.

Конечно, Катя хотела еще сказать, что этот вечер она запомнит на всю жизнь. Те волшебные строки признания в любви звучали как будто для нее, и как она была бы счастлива, если бы хоть одна строка посвящалась ей. И что сказал бы Саша, если бы услышал, как громко и тревожно стучит ее сердце…

Но, к счастью, он не услышал, хотя и был совсем рядом. Неужели они вот так и расстанутся и больше никогда не встретятся? Он сядет в танк, махнет рукой и исчезнет в облаке пыли?

– Хочешь, я напишу тебе письмо? – предложила Катя, чтобы оставить между ними хоть какую-то связующую нить. Ведь сам, ясно, не напишет.

– Напиши, конечно, – обрадовался Саша. Ему неоткуда было ждать писем, а что творилось в душе девушки, ему было невдомек, не думал он, что взволновал девичье сердце романсом гения и обольстителя. – Конечно, напиши, я буду ждать. Полевая почта… гвардии рядовому Александру Деревянко. Запомнила?

– Да, – просияла Катя.

– А бабушка где? – спросил Саня.

– Ей нездоровится.

Ребята уже сидели на броне, ждали команду на марш и с ненавязчивым любопытством смотрели на Катю и Сашу.

– Мне пора, – с грустью сказал он.

Катя порывисто обняла Сашу, он крепко прижал ее к себе свободной рукой.

У Кирилла просилось на язык что-то глубокомысленное, самый момент. Он сказал:

– Ничто не может устоять перед великой силой искусства! Стихи, гармошка…

– Поварешка… – добавил Иван. – Главное не в этом. Важно почувствовать родственную душу.

– Не смущайте парня. – Руслан почувствовал, что Сидорский сейчас отмочит что-нибудь нахальное или заумное, здесь, как на танке, надо вовремя врубить тормоза. – Нечего пялиться.

– Деревянко, – позвал Иван. – Пора, давай на борт!

Катя вдруг отважилась и неловко поцеловала Саню в губы. Он ответил на ее недолгий поцелуй и смущенно отвел глаза.

В этот момент из избы вышла Татьяна Матвеевна, видно, собралась с силами, чтобы попрощаться с танкистами. Она сразу поняла этот трогательный и печальный момент расставания внучки с мальчишкой-танкистом и по-женски пожалела ее, по себе зная, что за горечью расставаний очень часто не бывает встреч.

Саня опустил руку, которой обнимал Катюшу, второй так и держал гармонь.

– Спасибо, Татьяна Матвеевна, за подарок, – растроганно сказал он, не зная, какие еще слова говорить при этом. Ему никогда не дарили таких царских подарков. – Просто неожиданно, такая гармонь, просто замечательная…

Татьяна Матвеевна строго и наставительно произнесла:

– Я дарю ее тебе с одним условием.

– Каким? – подобрался Саня.

– Ты должен сыграть на ней «Турецкий марш» в день победы на развалинах Берлина!

У Сани отлегло от сердца, не хотелось лишаться подарка, ведь загадочная душа бабули благородных кровей могла придумать такое испытание, какое и Ивану-царевичу не снилось. Мировая бабка оказалась!

– Обещаю! Как прикатим в Берлин, так сначала «Похоронный марш», а потом и «Турецкий» сыграю!

– А ливенка будет тебе оберегом! – серьезно добавила хозяйка. – Моего мужа сберегла в ту войну на фронте и тебя сбережет… Но и ты береги ее как зеницу ока! Что еще тебе сказать…

– Есть беречь как зеницу ока! – весело ответил Саня.

Сидорский не удержался (ну просто без стопоров мужик):

– Как зенитчик окна…

Саня взмахнул на прощание рукой, проворно нырнул в люк, уселся в штатное кресло, аккуратно, как нового члена экипажа, положил рядом с собой гармонь.

– Ну, что там командиры, – подал голос Деревянко, – не смеют, что ли, драть мундиры фашистского стрелка…

И тут Иван, прижав наушники, получил общую команду от командира роты «вперед», ему лично быть замыкающим в колонне.

Родин подождал, пока танки, ворочая тяжелыми задами, выстроятся в колонну, и только после этого дал команду Саньку:

– Едем замыкающими, держи дистанцию, не отставай!

– Понял, командир!

Он точно так же вырулил к дороге и поддал газу.

Позади остались хата, Матвеевна, перекрестившая гвардейский экипаж, Катюха, стянувшая платок с головы и от какой-то обиды прикусившая мизинец, тусклый огонек огарка свечи в окошке…

Но этой трогательной картины уже никто не видел. На танке, по понятным причинам, не было зеркал заднего вида. Только вперед и без оглядки! У каждого из танкистов осталось свое легкое ощущение мгновений мирной жизни, сравнимое с прозрачным голубым платком, который по воле ветра вырвался из девичьих рук, поднялся ввысь и потом, покружив над рекой, плавно опустился в ее воды.

– Едем только с габаритными огнями! – напомнил Родин.

– Понял, командир!

А у Сани Деревянко еще бушевала в душе стихия деревенского маэстро. Он и сам не ожидал от себя такой прыти: наш пострел везде поспел! Но для любого исполнителя главное – аудитория. Еще будут для него аплодисменты в окопах! И этот чудесный сон: милая девчонка Катюха, графиня Татьяна Матвеевна и гармонь-фронтовичка! Санька, протри глаза, она – твоя, просто чудо! Будет шквал и буря рукоплесканий. А потом его талант увидит целый генерал и заберет в ансамбль песни и пляски армии или даже фронта…

Тут Санька понял, что мысли его потекли совсем не в том направлении, потому что о самом ансамбле, как о чем-то мифическом, он слышал четвертинкой уха, ну, а главное, они еще не добили тяжелые танки 505-го батальона, или все равно какого. Вместо того лейтенанта с собачьей фамилией он, Санька Деревянко, должен раздавить не меньше сотни фашистских гадов с собачьими, свинячьими и козлячьими фамилиями.

Санька так раздухарился в мыслях о будущих победах, что не сразу осознал, что впереди темь непроглядная, ни задних габаритных огней впереди идущей машины, ни даже жучков-светлячков.

Тут и командир понял свою оплошность:

– Ты чего там мух ловишь? Гони, композитор!

Саня и даванул от души, которая уже в пятки ушла. Скверная догадка пришла ему в голову: а туда ли они едут?

Чем больше они наверстывали при гробовом молчании экипажа, тем становилось яснее, что дела их хреновые. В искушенном командирской практикой мозгу Родина печатная машинка особого отдела строчила такой текст: «Грубо нарушив дисциплину марша, командир взвода лейтенант Родин И. Ю. допустил отставание и отрыв от подразделения…» А что далее напечатает жуткая, страшнее, чем железный скрежет траков, машинка особого отдела, думать не хотелось. Эх, куда-нибудь да выедем…

– Командир, можно фары включить, быстрей доедем? – щенячьим голосом спросил Санька.

– Распотрошил бы тебя в семечки, как подсолнух у дороги… Включай, киномеханик! Добавил свету – добавил газу!

Добавилось и на расчетную единицу времени количество ухабов, ям, промоин, а их «луч света в темном царстве» вряд ли бы навлек ударные силы «люфтваффе».

Родин со злобой и тоской от такого переплета думал: по какой, черт возьми, они едут дороге: рокадной или фронтовой? Ежели рокадной, то она рано или поздно выведет к своим. А если по фронтовой?

И тут, на счастье (Санька еще раз поблагодарил всех бабушкиных, царство ей небесное, святых), увидели они впереди габаритные огни танка.

– Гаси фары, чучело! Доехали, пристраивайся, – заорал Иван. – И не дай бог, опять отстанешь…

Саньке стало так же хорошо на душе, как тогда, когда он на сеновале читал стихи любимого романса. И он представил себя на сцене театра освобожденного города, где после обязательных частушек про Гитлера неожиданно прозвучит этот романс. И все зрители – жители города и ребята-однополчане – будут аплодировать, а женщины плакать.

Но это было лишь мгновение. Санька держал дистанцию буквально пять метров, ближе было некуда. К счастью, ехали так недолго. И когда впереди показалась чернеющая стена леса, а огоньки машин, гася скорость, одна за другой исчезали, как за кулисами, Родин по опыту понял, что сейчас должна быть, по крайней мере, временная остановка. Лес – лучшее место для привала и маскировки: ближайшие кусты и хилые срубленные деревья укроют броню от вражеского глаза.

– Держи дистанцию, – приказал Родин, потому что Саня почти на пятки наступал впереди идущей машине.

Механик что-то проворчал, но приотстал, слава богу, сзади никто не подпирал, и этот случайный, спонтанный отрыв от колонны спустя время оценили как счастливое и спасительное событие.

– Елки-палки! – выдохнул потрясенно Иван, потому что на поляне своими угловатыми формами развернулся к ним бортом, вне всякого сомнения, немецкий танк. – Стой!

Саня резко затормозил, он уже и сам понял, что влипли… Члены экипажа качнулись, как китайские болванчики, пока не понимая, что происходит.

– Давай назад! – не зная, что делать дальше, скомандовал Родин.

– Куда назад?

– В кусты, жопой вперед! И по-тихому, – удрученно произнес Иван.

Деревянко включил задний ход и напропалую пошел подальше от поляны, которую облюбовала немецкая танковая группа.

– Стой! Глуши! – Очередная команда для Деревянко была как приговор военного трибунала. К исключительной мере.

– Приехали, – понял ситуацию Руслик.

– Присоседились к фрицам, – добавил Сидорский.

Саня с убитым выражением лица, которого, к счастью, никто не видел, думал, почему он в этой короткой жизни такой конченый неудачник. Но потерянное время, ту дорогу и ту злосчастную развилку уже не вернуть, не отмотать назад.

– У нас два варианта, – сказал притихшему экипажу Родин. – Или драпать напропалую, пока гансы нас не опознали, и это, по-любому, трибунал, или, что может смягчить нашу участь, угнать у немцев танк.

– Здорово, – после паузы оценил Сидорский. – Так кто ж его нам отдаст?

– А мы попросим, – хмыкнул Руслик. – Главное, вежливо и без шума. Немцы – нация цивилизованная, постучим по башне, если закрыто будет. Ну, а там уже поработать придется…

– В общем, слушай сюда. – Командир уже знал и видел перед глазами из люка фашистского танка дорогу к своим, и в этом танке за механика сидел он сам. – Баграев, пойдешь со мной. Кира, дай ему свой нож… И не криви свое изображение. Может, еще пострелять придется по догоняющему нас противнику.

– Понял, даю напрокат, – улыбнулся Сидорский и, вытащив из-за голенища красавец-нож, протянул его Руслану.

– Ваша задача: как только мы захватим немчурский танк, быстрым бегом следом за нами. С включенными фарами едем пару километров, потом вырубаем, дальше – по ситуации… Деревянко, если ты, сукин кот, будешь отставать, я тебя из немецкого пулемета в решето превращу.

– Не надо нам таких метаморфоз, – заметил Руслан.

– Кончай базар! – Иван почувствовал легкую дрожь не только рук, но и всего тела, он уже предвкушал запах чужого танка и чужой грязи на рычагах.

Другого пути не было.

Их «тридцатьчетверка» слилась с густым кустарником. Но здесь запросто мог появиться какой-нибудь Фридрих или Клаус, которому приспичило культурно опорожниться подальше от коллектива.

Перебежками Иван и Руслан подобрались к тому самому танку, который впотьмах приняли за свой. Тихо залегли, Родин дал знак: подождем.

И хорошо, что не поторопились. Из люка вылез танкист с термосом и, что-то сказав остальным, пошел на кухню.

Иван показал большой палец, мол, все в масть, дал знак подождать еще. Тут из танка вылез другой танкист, отошел на несколько метров, стал отливать. Иван махнул рукой – пора.

Стремительно рванув, они оказались на броне. Родин склонился в люк, спросил, нет ли у вас, комрады, спичек или зажигалки. Не дожидаясь ответа, прыгнул вниз, а Руслан влез в люк механика и тут же взял немца на нож. Тот и пикнуть не успел. Оба люка тут же закрыли. Лейтенанту Родин сунул пистолет под горло, сразу вытащил его оружие из кармана куртки, знаком показал Руслану, чтобы принял офицера под охрану, а сам быстро занял место механика-водителя.

Машину эту он знал, движок еще не остыл. Задача была одна – рвать когти. Так Иван и сделал. Он не видел изумленного лица танкиста, у которого уже иссякала струя; остальные же, расположившиеся на бивуаке, так и не поняли, с чего бы это их танк решил укатить в дебри. По селу проехаться – это понятно, а кусты давить?…

А Иван все набирал обороты. Он открыл люк, чтобы был лучше обзор, увидел, что Саня рванул вслед за ним, ну, а теперь не подведи, немецкая машина, гони во весь опор из своего стада.

«Давай, давай, немчурка, хороший ты мой!» – приговаривал Иван, отыскивая тумблер, который зажигает фары, и все никак не мог вспомнить, где он. А останавливаться, немецкого лейтенанта спрашивать – драгоценное время терять. Да ведь и не скажет, сволочь…

В бешеном темпе они доехали до той самой чертовой развилки. Иван затормозил, пропустил вперед Саню, чтобы «тридцатьчетверка» ехала впереди, а пленный танк, как положено, позади. А то влепят свои же по немецкому образу и по фашистскому подобию. Вот это будет очень обидно. И еще чтоб горючки хватило. На броне бак есть, пустой или полный, хрен разберешь.

Эх, молись, Руслик, своему осетинскому богу, Георгию Победоносцу и всем святым, чтоб мчалось, не ломалось… На нашей машине должно хватить, сам проверял, бак еще полный. Вот только нашу соляру фашист не жрет, глотка на бензин рассчитана. На тросе дотащим… Но погонятся ли за нами? Вряд ли… Проще списать на боевые потери, чем гоняться ночью с риском потерять другие машины. Эта мысль успокоила Родина, он уже обдумывал, как ему ловчее, с разумной долей раскаяния изложить их ночные приключения.

Все это время Сидорский, оставшийся за радиста-телеграфиста, орал в эфир, вызывая в бригадной радиосети позывной батальона:

– Волга, я – Волга-5, как слышите?

Но расстояние от своих – бог знает сколько, Кирилл пока никак не мог нащупать комбата ни на основной, ни на запасной частоте.

И вдруг среди эфирного треска пробилось:

– Я – Волга-1, как слышите? Прием.

Киря тут же приказал Деревянко остановиться и передал в эфир, что «Волга-5» едет на базу. Сидорский выскочил на башню, замахал руками, Иван понял, тут же остановился.

– Есть связь, – крикнул Сидорский.

Иван через несколько мгновений уже подключился к радиосети, повторил комбату, что едут на базу, захватили немецкий танк с пленным офицером.

В ответ услышал без кодовых обозначений:

– Вы что там, перепились, какой к хренам танк с офицером?

– Волга-1, за мной следует трофейный танк. Прошу не убивать, я за рычагами.

– В каком районе находишься? – продолжал взрывать эфир комбат Дубасов.

В этот момент перед ним стоял ротный командир Бражкин. Пару часов назад он доложил, что пропал без вести танк лейтенанта Родина, который следовал замыкающим в колонне роты. И, когда услышал, что Родин вышел на связь и едет с трофеем, вздохнул облегченно и почувствовал, как давно уже пересохло и першило в горле, будто застрял там кусок наждачной бумаги.

– Следуем на базу с трофейным танком, – повторил Родин и отключился, сделав вид, что не услышал вопроса. Недосуг было шарить по карте.

Баграев сидел на башне.

– Доложился, командир, что с трофеем едем? А то болванку от своих обидно будет схлопотать.

– Доложил, – мрачно ответил Иван. – А почему безбилетные пассажиры до сих пор в танке?

– Этот? – показал Руслик на труп танкиста в танке. – Так подсобить надо.

– Давно бы по ходу сбросили, – недовольно сказал Родин и показал на люк в днище.

– Это мы мигом! – Баграев открыл люк, подтянул к нему тело, спустил наполовину, и, когда танк тронулся, немец сам собой сполз на дорогу. – Счастливого пути!

Связанный немецкий лейтенант Хорст Ланге с таким же, как у наших, закопченным лицом, безучастно смотрел на уход товарища в мир иной. Может, он сейчас даже позавидовал своему механику-водителю Маркусу, который так легко отмучился на этой проклятой войне. А что русские сделают с ним, подумать страшно.

Он вспомнил партизана, которого они разодрали, привязав за ноги к двум танкам. И вдруг с ужасом осознал, что в его командирской сумке среди семейных фотографий есть снимок, как они закапывают живьем русского лейтенанта-танкиста. Его вытащили из машины едва живого, обгоревшего, каким-то чудом уцелевшего. Конечно, его надо было казнить, в том бою он поджег сразу два танка: «фердинанд» и Pz Kpfw III. Он уже не помнит, кому пришла идея вырезать на лбу «ивана» звезду, а потом закопать живым, тут же рядом с его Т-34. Может, даже тому же Маркусу. Коллективное творчество… Лейтенанту довелось сфотографировать и поучаствовать в закапывании русского. Уж очень они злые были на этого «снайпера». Ланге даже заерзал, проклиная себя, что сохранил этот идиотский снимок рядом с портретами невесты, родителей и друзей-танкистов. Но руки были накрепко связаны за спиной.

– Сиди, не рыпайся! – прикрикнул Руслан и пнул пленника сапогом в спину.

Лейтенант еще раз мысленно позавидовал своему механику-водителю… Пособие для его казни лежало в сумке, и Хорст почти осязаемо представил, как этот увалень, который единым махом проткнул глотку Клаусу, тем же ножом вырежет на его лбу кривую свастику.

Ему вдруг стало не хватать воздуха…

Уже рассвело, когда Иван, сидевший в открытом люке, увидел, но еще нюхом не почувствовал дымок полевой кухни. Обогнав Деревянко, он дал знак остановиться. В бинокль приметил впереди, по обеим сторонам дороги, замаскированные «тридцатьчетверки». Родин еще раз подключился к радиостанции и предупредил «Волгу», что они уже рядом, подъезжают…

Оставалось совсем немного, каких-то полтора километра, чтобы триумфально въехать в расположение бригады, сдать начальству целехонький немецкий танк и как сюрприз вытащить из него за шкирку немецкого лейтенанта.

«Может, и к Герою представят, – помечталось Родину. – Трофей убойный: танк с немецким командиром в комплекте!»

– Деревянко, добавь, уснул, что ли! – зычно крикнул Иван, вновь усевшись за рычаги.

А у родимой «тридцатьчетверки» вдруг заглох двигатель, как дух испустил.

– На кой хрен заглушил, чучело?

Иван снова вылез, подбежал к танку, Саня сидел со сморщенным от досады лицом.

– Да не глушил я, – удрученно ответил он. – Может, бензин кончился?

– Так посмотри!

– Да вроде еще есть…

Момент триумфа отдвигался. Родин от досады готов был швырнуть на землю танкошлем и потоптать его в пыли. Оставалось старое испытанное средство – подцепить к немецкой машине трос и попытаться завести «тридцатьчетверку» с толчка. А если не получится, тащить в таком потешном виде на буксире до самых наших позиций. Вот народ позабавится…

Иван дал задний ход, приблизившись на минимальное расстояние. Размотали и нацепили многожильный трос, потом, когда он натянулся в струну, Сидорский крикнул: «Стой». Все заняли свои места.

– Ну, шалая, хоть ты не подведи, – сказал Иван, понимая суровую правду: без танка ему лучше не появляться, и осторожно тронулся с места. Трос натянулся еще сильнее, до верхней «си». Лязгнув и недовольно скрежетнув траками, «тридцатьчетверка» пошла, как бычок на веревке. Родин стал потихоньку набирать обороты, ожидая, что чихнет и оживет дизелек, но не получилось.

«Ничего, дотащим, – думал Иван, – и не в таких передрягах бывали, до нашей передовой осталось совсем немного. – И вдруг обожгла мысль: – А если это не наши танки, и мы катим прямиком в гитлеровский опорный пункт?»

Он остановил машину, крикнул Руслану, чтобы он передал Сане и Сидорскому – ехать по-боевому, под люками, хрен его знает, кто впереди: наши или фрицы.

А вот лейтенант будет пропуском. Эту ситуацию по-немецки с ярко акцентированным «аусвайс» Иван довел до пленника. Лейтенант должен сказать, что ему надо срочно доставить старшему начальнику трофейный танк. Немец тут же спросил, сохранят ли ему за это жизнь. Родин пообещал, а Руслик показал нож и пистолет – смотри, мол, чтоб без глупостей. Он развязал немцу руки, к одной его ноге сразу привязал веревку, укрепив другой конец к командирскому сиденью.

Предчувствие не обмануло Родина. Триумф откладывался, судьба предлагала им худший вариант.

Проехав еще несколько сот метров, они увидели шлагбаум, немецких солдат и «тигры» в окопах по обе стороны дороги.

«Эх, была бы на ходу „тридцатьчетверка“, смели бы все без остановки», – с горечью подумал Иван.

Руслан скомандовал лейтенанту сесть на башню, еще прочнее закрепив свой конец веревки, и выразительным взглядом дал понять, что жизнь пленника в его руках. Пистолетная пуля, если что, войдет снизу в подбородок и вынесет на броню его мозги.

Вот такая дилемма была у командира танка Pz Kpfw III лейтенанта Хорста Ланге: остаться верным своему фюреру, но с мозгами на броне, или добровольно выбрать путь предателя… Но ведь эти черти, русские, все равно прорвутся, выкрутятся, фортуна на их стороне, ведь только совсем безголовые могли заехать в опорный пункт к неприятелю и нагло угнать вражеский танк! Пока наши очухаются, есть все шансы, что они уйдут к своим. И потом эти безмозглые иваны весело сбросят в люк его труп с половинкой черепа, а танк на тросе размажет тело по дороге. Славная смерть для танкиста! Сколько он сам передавил пехоты, беженцев на дорогах… А еще был полевой госпиталь, который не успели эвакуировать русские – жуткая мясорубка…

– Шнель! – поторопил Руслик и проследил, как лейтенант надел фуражку, поверх нее наушники с ободом и болтающимся проводом.

– Гут! Красавчик! Чистокровный ариец! – похвалил Баграев и добавил свои нехитрые познания немецкого: – Ну, ты понял – ферштейн или шиссен…

Лейтенант кивнул отрешенно, привычно занял свое место. Ему оставалось только наблюдать, как русский офицер надевает подменный комбинезон, валявшийся в углу, с брезгливостью нахлобучивает на голову его шлемофон. Ланге еще надеялся на фортуну, на третий вариант, что увалень-танкист замешкается, когда получит по морде сапогом, а он вывалится на броню и будет орать во всю глотку, что здесь – русские иваны…

Но даже если случится такое чудо и он уцелеет, за преступную потерю бдительности, приведшую к угону танка и гибели механика-водителя, его ждет верный трибунал и позорный расстрел перед строем или в лучшем случае – штрафной батальон с лишением звания и наград. Так что и тут фортуна повернется задом… И за что такие кары, Пресвятая Дева Мария?

Родин плавно подъехал к шлагбауму. Своей запыленной рожей, торчащей из люка, он ничем не отличался от штатного немецкого механика-водителя.

Трое солдат на посту с интересом уставились на плененный русский танк, а офицер, гауптман полевой жандармерии, строго попросил представиться. Лейтенант Ланге назвал свою фамилию, должность и подразделение – 505-й батальон тяжелых танков, и сообщил, что они провели успешную операцию и надо срочно доставить трофейный танк командованию.

Гауптман подошел к машине, внимательно осмотрел ее, записал бортовой номер 124 и поинтересовался, почему русский танк едет с закрытым люком, не по-походному. Ланге в душе обозвал его любопытной тыловой свиньей. Но фронтовик-танкист любой армии тут же найдет что ответить, и Хорст невозмутимо пояснил, что люк заклинило после попадания снаряда. Жандарм удовлетворился ответом, кивнул солдату, чтобы тот поднял шлагбаум.

– Штаб в пятистах метрах, лейтенант, там есть указатель. И для информации: в трех километрах отсюда заняло позиции подразделение русских танков.

Ланге козырнул:

– Благодарю, гауптман.

Родин осторожно тронулся с места, трос натянулся, «тридцатьчетверка» послушно загремела гусеницами вслед. Один из солдат, заметив опознавательный знак батальона – «несущийся буйвол», крикнул:

– Хорошую «невесту» подцепил ваш бык, герр лейтенант! Как будете ее трахать, не забудьте снять с нее гусеницы!

Солдаты дружно заржали, но Ланге было не до шуток, внизу каждое его движение контролировал этот черт с пистолетом на изготовку, а к ноге была прочно привязана веревка. Лейтенант и сам был как украденная невеста с туманными и безрадостными перспективами.

Они ехали по расположению пехотной части, которой придали на усиление не менее семи танков, миновали указатель к штабу. Родин примечал позиции артиллерийских орудий и минометов. И конечно, все увидели полевую кухню, дымок которой стал сигналом к преждевременному триумфу командира.

Солдаты вермахта с термосами стояли в очереди за пайком, о чем-то гоготали, на изможденных лицах читалось одинаковое желание для всех фронтовиков: пожрать, поспать и поср…

У Ивана было ощущение безумной нереальности происходящего, будто распахнулись невидимые врата и они стали частью кинохроники о гитлеровской оккупации. Навстречу в строю под командой фельдфебеля шли чужие солдаты, без особого интереса глядя на трофейный танк, их обгоняли мотоциклы с колясками и пулеметами, недалеко от дороги стояла санитарная машина, фельдшер перевязывал плечо голому по пояс солдату.

Враг на расстоянии вытянутой руки и не под гусеницами… Какой соблазн, рычаг на себя и – пошел месить стройную колонну!

– Не подведи, не подведи, немецкая машина, – повторял Иван, не делая резких рывков. Такой мучительно долгой дороги еще не было в его жизни.

Наконец они миновали последнюю позицию. Пехота здесь вгрызалась в землю, отрывая окопы полного профиля, а танкисты двух Pz Kpfw III делали то же самое для своих машин. Когда мимо них проехали два танка, сцепленные тросом, и покатили в сторону русских, солдаты на мгновение оставили работу и стали перекидываться соображениями, что бы это значило. Самые догадливые выразили мнение, что это очень хитрый маневр командования. Пока русские дураки сообразят, зачем немцы привезли их танк, на продажу или обмен, они из двух орудий перестреляют все, что попадет в прицел.

Хорст оглянулся напоследок – Рубикон перейден. Слишком жестоки события одного дня. Он не был трусом: Железный крест на груди – за личную храбрость. Но слишком цинично и безжалостно судьба предоставила ему выбор: предательство и жизнь или смерть и забвение. Он вытер пот и впервые за все время глянул вниз на своего охранника.

Руслан машинально повторил знакомое движение, держа наготове пистолет. Он до последнего мгновения ждал, что немец заорет, выдаст их, попытается вылезти.

– Молодец, артист! – похвалил он лейтенанта. – Пока посиди еще.

И все-таки вдогон немцы послали несколько выстрелов. Но танковые пушки уже не могли достать их своей прицельной дальностью, снаряды легли по обе стороны дороги, а потом и далеко позади.

Они проехали два километра, потом не меньше километра выворачивали между воронками на сильно разбомбленном участке. И вдруг трос не выдержал и разорвался. Иван на этих зигзагах не сразу увидел, что наматывает дорогу без «тридцатьчетверки». Он проехал еще метров сто и остановился, собираясь вернуться к родненькой. И тут они получили болванкой в башню. Снаряд ушел рикошетом. Родин понял, что так их встретили свои.

В ушах звон… А что в головах у наших танкистов?! Ведь ясно же передали: везут трофей! Ну да, а тут трофей вез Т-34…Вот у них и переклинило с полюсами.

Родин вылез из люка, сел на броню. Кто их, дураков, разберет: начнут сейчас добивать из всех стволов.

Хорст без команды тут же спрыгнул вниз.

– Концерт окончен, – сказал Руслик. – Они что там, долбанулись?

– Похоже… И Сидорский не сообщил, что ли? – Иван облокотился на башню. – Сидим, ждем, пока подъедут победители.

«Победители» подъехали на двух танках с пехотой на броне. Человек восемь быстро спешились, с автоматами на изготовку окружили танк. Их командир, худосочный старший лейтенант с седыми от пыли усами в несоразмерной его маленькой голове каске ретиво взялся за дело:

– А ну, слазь, хенде хох! – крикнул он Ивану.

Родин стянул шлемофон и, посмеиваясь, подчинился. За ним без команды вылез из танка освобожденный от веревки немецкий лейтенант. Он подавленно и обреченно смотрел в сторону, избегая встречаться взглядом с пехотинцами. А Баграев почему-то не торопился покидать танк.

– Слышь, командир. – Родин не посчитал нужным общаться с пехотным старлеем, обратился «выше» – к другому старшему лейтенанту, командиру ближайшего танка, который сидел на броне и наблюдал за развитием событий. – Там наш танк, метров триста отсюда, заглох, надо отбуксировать его сюда.

– Прямо сейчас и побежал, – небрежно ответил командир.

А пехотного командира вдруг перекосило, будто каска сдавила его череп.

– А ты, сука, оказывается, русский! Продался, падаль, власовец! – И он кулаком что есть силы саданул Ивана в челюсть. – Вот тебе наш танк!

Родин, не ожидая, рухнул как подкошенный, но тут же вскочил.

– Ну, держись, пехота!

И, не откладывая, хорошим ударом свалил старлея с ног.

– Ты кого, сморчок, власовцем назвал? Гвардейского лейтенанта, командира гвардейского взвода танковой бригады?

Пока пехотный командир поднимался с земли, ему на выручку бросились бойцы, навалились на Родина. А тут с криком «наших бьют!» из танка свалился в кучу Баграев. Наша танкистская форма на Руслане и хороший, доходчивый русский мат быстро прояснили ситуацию.

– Кажется, точно свои, – ошеломленно произнес пехотный командир, подымая слетевшую каску. – Ты ж в фашистской форме, хрен тебя разберешь! Ты уж не обижайся. – Он протянул руку. – Меня Иваном звать.

Родин крепко сжал:

– И меня Иваном звать, тезки, значит. Ты тоже прости, привык отвечать с ходу… Посмотри, ну, какой из меня фашист? Вон стоит, глазами хлопает, вот это настоящий фашист!

Покончив с разъяснениями, Родин тут же с отвращением скинул немецкий комбинезон.

Ланге без эмоций смотрел, как русские по простоте душевной, не разобравшись, мутузят друг друга, и с тоской ждал, когда они начнут потрошить его командирскую сумку.

Тут Родин подумал, почему его до сих пор не встречают как триумфатора, подошел к танку, спросил старшего лейтенанта:

– Слышь, землячок, ты с какого батальона?

– А тебе на что?

– Я с 1-го! Командир 1-го взвода первой роты лейтенант Родин.

– И что?

– Надо доложить нашему комбату, что командир первого взвода лейтенант Родин прибыл в расположение на трофейном танке. А наш танк нуждается в эвакуации.

– Я уже доложил, – все так же невозмутимо отвечал командир танка.

– Что доложил? – теряя терпение, спросил Иван.

– А тебе на что? – все в той же манере продолжил танкист.

– Ты чего, издеваешься, что ли?

– Нет! А почто я знаю, что ты за голуба? Вон лейтенант жмется, ясно видно, что фриц. Вот танкист в нашей форме, вопросы тоже, конечно, есть… А вот ты был в фашистском комбезе, снял его, так сразу и не фашист?

Иван понял, что этот пенек – достаточно редкий экземпляр среди широкой души танкистов, не переспоришь, и бросил ему в лицо:

– Тебе бы не в танкистах, а в особистах работать. И как таких земля только носит…

– А ты не суетись, сейчас командование разберется. Без команды на войне жить нельзя!

– И ты по команде долбанул по моему трофейному танку? – уперев руки в боки, спросил Иван.

– Конечно, по команде!

– И какой умник дал эту команду?

– А тебе на что? – Танкист-командир был непрошибаем.

– Можешь не говорить, все ясно – со 2-го батальона, – усмехнулся Родин. – Туда специально всех придурков собирают.

Пока офицеры препирались, Руслик попросил солдат посторожить фрица, а сам полез за его командирской сумкой. Ланге все понял: как ни оттягивай, момент истины настанет, и все тайное, как начертано в Священном Писании, станет явным. Он сел, прислонившись к колесу танка, понимая, что рассчитывать на милосердие шансов у него нет.

Баграев положил сумку на броню, туда же полетели вытащенные из нагрудного кармана Ланге личные документы.

Родин открыл их и начал читать:

– Лейтенант Хорст Ланге, командир 3-го взвода 2-й роты 505-го батальона тяжелых танков… Вот и познакомились…

– Командир, – Баграев помрачнел, – а ведь это та самая 2-я рота, которая сожгла Санину деревню и танками… его братишку с бабкой!

Родин расстегнул ворот куртки, упрел он под двумя комбинезонами, взгляд его не предвещал ничего хорошего. Спросил по-немецки:

– Ваша 2-я рота атаковала деревню Большая Драгунская?

Ланге подумал и ответил:

– Я не помню названия деревень. Их было много…

Родин многообещающе заметил по-русски:

– Сейчас Деревянко приедет, он тебе напомнит.

Хорст понял, что жизни его осталось на четверть штофа.

А проницательный Баграев заметил, что немец напрягся, как Кощей, у которого отобрали роковое яйцо с иглой. Руслан открыл сумку, вытащил оттуда карту, бросил на броню, следом бумажный пакет с письмами и еще один, как оказалось, с фотографиями.

Хорст дернулся протестующе:

– Это мое личное…

Иван тут же ответил Хорсту:

– Личной на войне даже жизнь не бывает!

Он хотел отдать пакет со снимками пленнику, но Баграев перехватил. Он высыпал снимки на броню и бегло их пересмотрел: портрет девушки с розой в овале, пожилая супружеская чета, зимнее фото экипажа с бутылками на фоне танка, похоже, справляли Рождество или Новый год, еще какие-то групповые фото. И тут Баграев содрогнулся: снимок был страшный по своей композиции и изуверской задумке: закапывали живьем лейтенанта-танкиста, у него было сильно обгоревшее лицо и ясно видимая, вырезанная на лбу звезда. Двое с лопатами с ухмылками на рожах завершали дело, бросая грунт на грудь и лицо. Ланге позировал, поставив одну ногу на брошенный на землю танкошлем лейтенанта. На заднем фоне была видна подбитая «тридцатьчетверка».

Родин выхватил фотографию, глянул и сунул в лицо немцу:

– Это что?! Вы звери, а не люди! Вот ваша цивилизация, высшая культура…

– Не бей его, командир! – В одно мгновение Руслан вытащил из танка лопату, видно, ту самую, как на снимке, бросил под ноги Хорсту. – Копай себе могилу, гад! Ну, живее!

Баграев вытащил пистолет, взвел курок. Хорст медленно взял лопату. Выбор оставался: подохнуть от пули или в своей могиле… Он воткнул добротную армейскую лопату в грунт, твердый как камень, и с усилием вывернул первый пласт.

– Не очень-то весело копаешь, фриц! – Баграев понимал, что этот спектакль ни к чему и при всем желании ни грохнуть, ни закопать немецкого лейтенанта они не могут. И даже просто изувечить: трофей ценился в полном комплекте.

Тут флегматичный командир танка получил наконец-то указание сверху.

– Эй, лейтенант, заканчивай спектакль! Тебе приказано срочно доставить танк и пленного к командиру бригады.

– Я понял… А нашу «тридцатьчетверку» притащить?

– Это наши заботы…

– Ну, спасибо тебе!

– Танк на ходу? – деловито спросил он, имея в виду немецкий.

– Доедем…

– Мне приказано тебя сопровождать! – добавил командир.

Родин не удержался, чтобы не съязвить:

– Глядишь, медаль получишь!

– Это не твои заботы…

В тот самый момент, когда ротный командир Бражкин во время очередного выхода в эфир понял, что исчез танк лейтенанта Родина, который следовал замыкающим в колонне роты, начался отсчет времени чрезвычайной ситуации. Бражкин, осознав этот факт, немедленно доложил по радиосвязи командиру батальона Семену Дубасову уже с формулировкой, что танк пропал без вести.

Строить догадки – дело пустое, тем более в эфире с зашифрованным языком доклада. Потерять танк в районе боевых действий, но не на передовой, не в боестолкновении… Причина могла быть только одна – поломка, о чем экипаж должен был немедленно по радиосвязи сообщить своему командиру.

Дубасов выслушал доклад и спросил, когда Родин последний раз выходил на связь. Бражкин назвал точное время…

Правила на марше подчинены жестоким законам войны. Далеко отставший экипаж никто не кидается выручать, ему предоставляется полная возможность выкручиваться из ситуации самому. Вывернись наизнанку, умри, но найди поломку, исправь, вдохни жизнь в заглохший двигатель.

Семен вдруг явственно, в неярких, серых тонах вспомнил, как невынутую занозу, один эпизод. Это было год назад, в августе 1942-го. Тогда еще командиром роты, в составе танковой бригады он участвовал в прорыве хорошо укрепленной обороны немецких войск в районе Козельска. Им противостояли части двух пехотных дивизий, усиленные подразделениями танковой дивизии. Конечно, враг использовал выгодные условия местности – леса и перелески, высоты, овраги и болота. А германская пехота создала сильную оборону, прикрыла ее минными полями, а местами и проволочными заграждениями.

Перед наступлением ночью его рота заняла лесной массив в двух километрах от Козельска. Место было болотистое, но не глубже чем по колено. Кочки, перелески, тощие березки и камыши с осокой. Как-то незаметно затянуло низину холодным туманом, и боевые машины стали призрачными. Как всегда перед атакой, на душе стало тревожно и муторно, да еще всю ночь зловеще кричала лесная птица.

А когда забрезжил рассвет и стал понемногу оседать туман, Семен с холодным ужасом вдруг увидел, что вместе с экипажем исчез танк сержанта Расчетина, занявший позицию на левом фланге. Остались раздавленные березки, следы гусениц на кочках и пустая консервная банка. Командир танкового взвода с круглыми от страха глазами готов был застрелиться.

Растворившийся бесследно танк стоял в тридцати метрах от его машины. Тут же по его команде два экипажа вырубили из березок шесты, обвязались страховочными веревками и принялись прощупывать вокруг каждый метр. Проваливались в болото не выше пояса, обследовали все в радиусе пятидесяти метров. Эти бесплодные поиски с яростью и тоской наблюдал и сам комбат, уже не спрашивая повторно, не слышал ли кто звук работающего ночью двигателя. Если бы его заводили, было бы слышно в нескольких километрах. В конце концов, комбат приказал прекратить поиски мистически исчезнувшего танка и занять места в боевых машинах. Близилось время атаки, впереди ждали новые, более серьезные потери.

Сентябрьская наступательная операция была долгая и кровопролитная с обеих сторон. В перерывах между боями Семена мучил допросами особист, задавая по долгу службы и резонные, и нелепые вопросы. В конце концов, в протоколе было сказано, что танк сержанта Расчетина утонул в болоте. А на глубинные поиски не хватило ни времени, ни специальных средств. Танк командира взвода на второй день боев был подбит из артиллерийского орудия и сгорел вместе с экипажем, таким образом избавив лейтенанта от допросов и ответственности.

Эта история бесследного исчезновения танка сержанта Расчетина так и осталась неразгаданной.

Дубасов покряхтел, выругался в сердцах, вышел на связь с командиром бригады Чугуном и доложил об исчезновении танка лейтенанта Родина, добавив, что, возможно, случилась поломка на марше.

– Опять этот чертов Родин, – уже не в эфир выразился Чугун. Ему, конечно, доложили, какие выкрутасы этот лейтенант отчубучил на минном поле. И Дубасов, и Бражкин получили от него крепкий нагоняй.

Раздавать выговора и служебные несоответствия боевым офицерам было не в его правилах. В мирное время, в бытность его командиром танкового батальона, военные чинуши-инспектора, начальство вышестоящих штабов, донимая проверками, всегда выискивали и находили недостатки в служебно-боевой деятельности и со знанием дела и удовлетворением в итоговой части документа полагали, что майору Чугуну В. И. следует объявить взыскание. Как правило, полковые и дивизионные командиры неукоснительно выполняли эти рекомендации. Привычное дело: строевой офицер без выговоров, что конь без подков – подстегнули, и вперед, на оперативный простор.

Эти условности оказались совершенно ненужными в Испании, в его первом и последующих боях с франкистами в составе 1-й бронетанковой бригады. В январе 1937 года бригада контратаковала укрепленные позиции франкистов под Мадридом. Чугун командовал танковой ротой, у них были отличные по тому времени танки Т-26.

Вот тогда он почувствовал кураж и упоение в бою. Мятежники исступленно отбивались от них пулеметным огнем и короткими контратаками пехоты и танков. Наши танки сметали вражескую пехоту, размазывали ее по холодной испанской земле.

Отменно показали себя броневики БА-6, которые подбили несколько танков. Чугун воочию убедился, что такое право сильного, когда у тебя более мощное оружие. Противостояли им немецкие танки Pz. 1 и танкетки CV 3, имевшие только лишь пулеметное вооружение и слабую броню.

Их помощь своей пехоте была недолгой, как горение спички. Как сейчас, перед глазами яркая картина, когда первым же выстрелом Чугун буквально расколол танкетку, а потом влепил снаряд в танк Pz. 1, выскочивший на линию огня. Они были бессильны против Т-26, как стая щенков против матерого пса.

Но в последний день февраля обе стороны после больших потерь и моря пролитой крови, не добившись стратегических успехов, перешли к обороне. А впереди был еще самый страшный бой, скорее, бойня, и тогда он уцелел, наверное, чудом.

Но немцы сделали для себя выводы, и в июне 1941-го границу СССР перешли уже качественно новые танки. Основной машиной в начале восточной кампании стал средний танк Pz III. Однако все его виды значительно уступали советским Т-34 или КВ в бронировании и огневой мощи.

Но этому незначительному техническому преимуществу вермахт противопоставил умение вести современную войну. Катастрофические неудачи Красной Армии в первые месяцы боев заставили командиров большой кровью нарабатывать боевой опыт.

Чугун, будучи уже в должности комбрига, по всем поступающим материалам и донесениям разведотделов анализировал действия немецких танковых «клиньев», постигал особенности оперативного руководства, планирования операций и, чего было не отнять, слаженности, организованности и хорошей управляемости немецкой армии. Когда вся Европа ползает перед тобой на коленях, боевой дух придает утроенные силы.

…Стрелки чрезвычайной ситуации продолжали отсчитывать время, и особист бригады тоже по-особому был обеспокоен, потому что худший вариант определялся как «дезертирство» или даже «переход в стан противника». И тогда ему тоже достанется по первое число за то, что своевременно не выявил врага.

Когда Дубасов наконец услышал в эфире голос Родина и уяснил, что экипаж не перепился, а, наоборот, захватил немецкий танк с офицером и следует в родное расположение и что это, скорее всего, правда, он тут же решительным и скорым шагом направился к командиру бригады.

Чугун выслушал слегка запыхавшегося майора и спросил:

– Уверен, что сведения достоверные? Слишком уж все красиво…

Не раздумывая, тут, как говорится, пан или пропал, комбат ответил:

– Родин, конечно, сорвиголова, но ему верить можно. Впереди идет наша «тридцатьчетверка», за ним – он сам за рычагами немецкого танка.

Наступление по каким-то ведомым только генералам причинам отменили. Противники перешли к обороне и, держа нос по ветру, теребя разведку, начали оценивать силы и возможности друг друга.

Деревянко сумел быстро найти неисправность и с помощью техника роты «подлечил» железного коня и поставил его в «стойло». А «стойла», то есть окопы для танков, уже были вырыты на окраине поселка. Благо земля здесь, на опушке леса, была легкая и податливая.

Ближе к вечеру, когда у вышестоящих командиров иссякли поручения и распоряжения, и вдруг появилось свободное время, танкисты занялись любимым делом. Большей частью бойцы роты «давили на массу», тут, сколько ни спи, все на пользу.

Деревянко отпросился пройтись по лесу, давнишняя мечта была – собрать осенние травы и ягоды: папоротник, золотую розгу, рябину, калину и орешник. Обещал сделать мировые чаи и настойки, от болезней разных, чай из дубовых чернильных орешков и, на изысканный вкус, кофе из поджаренных желудей. Последний аргумент стал решающим, и Родин отпустил его, но на полчаса, не больше.

А Руслик вновь достал из недр танка часы с кукушкой и стал их разбирать-собирать. Сидорский, перед тем как направиться к ближайшему дереву для метания на точность своего любимого ножа, по обыкновению не смог удержаться:

– Ну, как, еще не кукарекает? Смотри, чтобы ночью не вылезла. Не прощу!

– Для тебя точно петь не будет! Иди, кидай свою железяку…

А Иван только приноровился на командирском сиденье написать письмо матери, как услышал голос ротного писаря Потемкина:

– Руслан, а где лейтенант Родин?

Не отрываясь от своего занятия, Баграев ответил:

– Очень сильно нужен?

– Очень – не очень, твое какое дело? – проворчал Прохор. В руке он, как всегда, держал железный палец от трака.

– У командира личное время, он отдыхает, – вежливо пояснил Руслик и очень тихо добавил: – И в наш дом принято стучать.

– Запросто! – И Потемкин с удовольствием три раза постучал по башне, не зря взял инструмент.

Последних, сказанных вполголоса слов Руслика Иван не слышал, поэтому отреагировал очень бурно:

– Придурок! Ты лучше по своей башне постучи!

Потемкин даже ногой топнул от досады:

– Черт вас разберет! Кто тут говорил: «В наш дом принято стучать»? – передразнил он почему-то картавым голосом.

Родин усмехнулся:

– Ну, что там, ротный вызывает?

– Капитан Бражкин…

Иван убрал недописанное письмо в карман, спустился и дружески похлопал Прохора по плечу:

– Не грусти, а то грудь для ордена не будет расти. Пойдешь ко мне во взвод? Первая же свободная вакансия башнера или радиста – твоя!

Потемкин сердито блеснул глазами, расправил плечи:

– Пойду! Думаете, струшу?

– Как говорит наш комбриг, «постреляем – увидим»…

В порядком задымленной табаком палатке командира роты, куда, спросив разрешения, вошел Иван, его ждал сюрприз. На маленьком походном столике лежала очень знакомая фляга. Это только на первый взгляд все штатные емкости одинаковые как близнецы-братья. По видавшему виду чехлу, пробке и вмятинкам всегда можно узнать свою, особую, из экипажа.

Бражкин поставил задачи по охране опорного пункта роты, сообщил, что взвод лейтенанта Бобра назначен в боевое охранение батальона, на следующие сутки пойдет взвод Штокмана, на третьи – Родина. Из чего Иван понял, что ожидается временное затишье, но Бражкин эти размышления подкрепил размыто, мол, наступление может быть в самые ближайшие дни.

Все эти не раз слышанные распоряжения взводному быстро наскучили. Интересовал его сейчас один вопрос – полная или пустая. Его ждал экипаж, прикидывая, с каким подарком вернется Иван.

– Забирай! – сказал Бражкин, показав на флягу. – Разрешено употребить наркомовские.

Иван с достоинством взял флягу, встряхнул, оценил уровень налитой жидкости – неизменный.

– А за танк неплохо было бы и добавить, товарищ капитан!

– Прокурор добавит! Иди, а то назад заберу.

Родин положил флягу в командирскую сумку и пошел к своим. На позиции он подозвал командира 3-го экипажа сержанта Еремеева.

Игорь тяжело переживал гибель радиста-пулеметчика Алима Магомедова, ранения ребят и своего друга Васьки Огурцова из 2-го экипажа.

Потери близких были в первом же бою Родина. Еще несколько часов назад ребята сноровисто, с крепким матерком загружали боекомплект, подшучивали, спорили о чем-то, каждый о своем думал, надеялся. И вот вместо них остались обугленные, съежившиеся в адском пламени останки тел в дотла сгоревшем танке. И в этой страшной обыденности осознаешь, чувствуешь свою полную беспомощность, просто вселенскую несправедливость…

Со временем эти чувства притупляются. В дни больших наступлений жизнь дает новые краски: горящую разбитую технику врага, трупы в чужих шинелях и колонны пленных, бредущих на восток.

Родин поставил задачу Еремееву в масштабах танкового экипажа, сообщив все, что узнал от Бражкина. А за фронтовыми наркомовскими для экипажа приказал бежать бегом к старшине роты, пока там все не вылакали приближенные.

Игорь повеселел: боевой дух командира – вещь материальная.

А Родин подумал, неплохо было бы отправить к старшине и своего «прихлебателя», Кирюху, у него просто талант по отработке доппайка. Вдруг прокатит…

Сидорский сидел рядом с Баграевым, тот все еще «тачал» свои часы с кукушкой, стараясь вдохнуть в них вторую жизнь. А Кирилл «качал» из глубин колодца своей памяти различные истории. Они делились у него на три цикла: колхозно-крестьянский, городской, охватывающий учебу в техникуме и работу на заводе, и армейский. Особняком хранились в памяти амурные истории.

В этот момент Киря как раз рассказывал из «деревенского» цикла про немого от рождения мужика из их села.

Было Аркаше тридцать лет, парень всем остальным справный, грамоте обученный, в колхозе в передовиках, руки золотые, на лицо не урод. Но вот, сколько ни сватался к местным девчатам, все отказывали. Понятно, что девчонке хочется признания в любви, всяких нежных слов, а тут одно мычание. Так бы он и ходил в бобылях, если бы не приспичило ему покрыть хату вместо соломы дранкой. Нарезал дощечек и стал потихоньку настилать. А тут гроза нежданно, ливень, гром и молния – да прямо в старый вяз, рядом с домом. Аркадий поскользнулся и свалился с крыши прямо на землю. Мамка его выбегает, голосит – убился сынок! Но тому ничего, поднялся, перепуганный, и вдруг человеческим языком говорит: «Везите меня в больницу!» Мать сама чуть не грохнулась. Так он и заговорил с тех пор. И стал самым видным и разборчивым женихом на селе, и женился на самой красивой невесте.

Иван дослушал рассказ и спросил, где Деревянко.

– Еще не приходил, – ответил Баграев.

– До сих пор по лесу шастает, – недовольно произнес Родин. – Кирилл, давай тащи сюда этого лешего. По-быстрому. Есть повод…

Сидорский приметил, как оттопыривается командирская сумка – как пить дать, Бражкин дал «особую» флягу.

– Это мы мигом. – Он прихватил ППШ и пошел к лесу.

А Саня позабыл все на свете, едва очутился под редеющими кронами осенней листвы, среди золотых россыпей березы, оранжево-бордовых красок клена – всего этого разноцветья, укрывшего землю. Лишь на прогалинах и на полянках оставался во всей своей уютной красе ковер темно-зеленого мха.

Именно на таких солнечных полянах и вырубках Саня хотел отыскать заветную колдовскую золотую розгу. Летом ее кустики неприметны, а осенью, чем меньше остается листьев на деревьях, чем больше блекнет трава, тем красивее и ярче расцветающая осенью золотая розга.

Вот она, будто ждала его: на стеблях кисти золотисто-желтых цветных корзиночек покачиваются на легком ветру. Как звездочки прощального салюта перед грядущей долгой зимой и черно-белыми красками. Саня сразу почувствовал ее тонкий, чуть горьковатый запах. Он достал складной нож и обрезал кустики под середину ствола, как учил его когда-то дедушка Егор, самый главный травник на селе. О травах дедушка знал все. Про золотую розгу говорил, что она имеет силу чистительную, крепительную и раны заживательную. А чай из нее хорош, как средство мочегонное, потогонное, вяжущее. А еще его свежими листьями лечат раны.

«Найти бы еще дуб, раз обещал кофе из желудей», – подумал Деревянко и, увидев впереди алые гроздья рябины, тут же туда и направился. Душа пела, в лесу он всегда находил успокоение и тихую радость, мог бродить в нем часами. Сейчас Саня будто вернулся в родимые края: все те же березки и тополя, елочки и клены.

Вдруг кусты шевельнулись, будто отделились, и Саня с ужасом увидел две бесформенные фигуры в пятнистых маскхалатах.

– Стоять тихо! – с акцентом сказал один из них, направив на Деревянко автомат. Второй приложил палец к губам.

Саня быстро сообразил, что лесные незнакомцы пришли за «языком». И рванул что есть силы, понимая, что нужен им живой, что стрелять они будут в крайнем случае. В следующее мгновение он уже орал во всю глотку:

– Немцы! В лесу немцы!

Диверсанты кинулись следом. Продолжая кричать, он, как заяц, запетлял среди деревьев и ушел бы наверняка, если б не споткнулся о корень. Свалился, брюхом проехал по листве, лицом ткнулся прямо в желуди. Саня тут же вскочил на ноги, но немец грузно навалился, он еле устоял – этот кабан был гораздо сильнее танкиста. Хищные, звериные глаза, зубы оскалил… Как глупо…

И вдруг эти зверские глаза изумленно округлились, стали как серые пуговицы немецкого мундира, диверсант осел, завалился мешком. В спине у немца торчал знакомый нож.

– Ложись, Саня, ложись! – словно из-под земли услышал он голос Кирилла.

Саня в мгновение рухнул, и сразу же, почти одновременно, раздались две очереди: ровный стрекот нашего ППШ и, как швейной машинки, – МР-40. Деревянко вырвал из скрюченных пальцев немца автомат и отполз в сторону.

Вот к чему привели его лесные гуляния… Саня лихорадочно размышлял, кто остался жив в этом поединке? Если Сидорскому удалось завалить и второго разведчика, это значит, ему опять неслыханно, просто фантастически повезло. А если Кирилл ранен или погиб из-за его дурацкой прогулки по лесу?!

В эти неопределенные, пустые мгновения ясно было одно: он должен убить врага, который подготовлен лучше его во сто крат…

К великому облегчению, снова заговорил ППШ, и эти звуки были лучше райской мелодии или трели соловья. Саня пригляделся и увидел Сидорского, подивившись, как он успел, ловко всадив нож в спину врага, тут же залечь в удобную ложбинку. Кирилл глянул и знаком показал, чтобы Саня подполз с другой стороны. Наверное, разведчик залег в ближайших кустах; туда и постреливал короткими очередями Сидорский. Ведь с момента, когда Саня дал драпака, второго немца он уже не видел. И пополз Деревянко, представляя, каково пехоте-матушке без защиты брони. Он старался не выдать себя хрустом попавшей под брюхо сухой веточки; хорошо, что землю устилала еще не сухая листва, да и утром моросил мелкий дождь.

«Не выдай, спаси, матушка-земля», – как заклинание повторял про себя Деревянко. Через какое-то время он подумал, что пора остановиться, залечь, выждать, благо на пути оказалась удобная ложбинка…

А Сидорский, когда услышал тонкий, с надрывом щенячий крик Деревянко, сразу понял, что дело гиблое, ждать подмоги – значит потерять мальчишку: или с собой уволокут, или прирежут. И тут, кто кого первым увидит… По крайней мере, надо завязать бой.

Кирилл с автоматом наперевес, пригнувшись, передвигаясь перебежками, первым заметил немецких диверсантов и бегущего со всех ног Саню. Он залег в траву и уже готов был одной очередью срезать обоих лазутчиков. Но неожиданно Деревянко нарвался на тот самый злополучный корень. И в тот момент, когда здоровый, как медведь, немец навалился на худосочного Сашку, для Сидорского настал его звездный час. С пяти метров бросок ножа был точным, как в мишень, прямо под лопатку. А потом уже и огневой контакт: второй разведчик отреагировал молниеносно, залег и после ответной очереди отполз за кусты…

По привычке в экстремальной ситуации Сидорский глянул на часы. Не более двадцати минут прошло, а показалось – целая пропасть времени. Сейчас на выстрелы, не разобравшись, бросят людей на помощь, и будут ненужные потери. Кирилл вдруг остро пожалел, что послал Деревянко в засаду. Какое он имел право! Ему стало страшно за Саню до тошноты: спас для того, чтобы погубить! «Дурак, кретин, самодеятельный командир, что я натворил?»

Но «приказ» не отменишь, Сидорский собрал мысли в кучу. Время работало против немца. Только лес мог его спасти, пока брошенная на поиски пехота не сомкнет кольцо…

А Сане вдруг нестерпимо захотелось жить. Вряд ли судьба расщедрится и за один час второй раз подарит ему жизнь. Жуткие, с черно-зеленой раскраской лица появились, как сама смерть. И Сидорский уже не спасет. А в поединке механику-водителю с матерым диверсантом не выстоять… И в своей спасительной ложбинке Саня стал тихо, как крот, зарываться в кучу листьев, которые сюда занесло ветром. Получилось даже самое сложное – спрятать голову. Тут пригодилась и ветка ели, лежавшая рядом. Благодаря ей Саня даже получил возможность вести наблюдение, а не просто лежать, как спиленное дерево.

Врага Деревянко заметил не сразу: он не то что вырос из-под земли, а просто отделился как естественная ее часть, вдруг приобретшая свойство передвигаться. Если немец ложился, то снова превращался в лиственный покров. Он двигался быстрыми перебежками, пригибаясь, совершенно беззвучно, как призрак. Диверсант номер два шел прямо на Деревянко.

«Если дрогнет рука, и я промахнусь, или автомат заклинит, то конец», – отрешенно, как о ком-то другом, а не о себе, подумал Саня.

Вдруг немец остановился и опустился на колено, потом пригнулся, превратившись в бугорок, прислушался и огляделся по сторонам. У Сани бешено колотилось сердце, не хватало воздуха, вдруг мучительно захотелось глубоко вздохнуть. Он скользнул взглядом по ложбинке, чуть задержавшись на ветке. Нет, конечно, с двадцати метров его противник не смог бы разглядеть узкую щелочку. Но Саня инстинктивно прищурил глаза. Шевельнись он, чтобы только поднять ствол, чуткий, с реакцией кобры разведчик короткой очередью так бы и оставил его лежать заваленного листьями.

Немец ушел резко в сторону; еще несколько секунд – и будет поздно, промахнешься – уйдет, исчезнет бесследно, как и появился.

Деревянко затаил дыхание, прицелился и нажал на спусковой крючок. За мгновение до этого немец все же услышал шорох и резко повернулся, поэтому несколько пуль попали ему в спину, а остальные – в грудь. Он рухнул как подкошенный, а Саня все продолжал стрелять, пока не выпустил весь магазин.

– Саня, Деревянко! Саня! – вдруг на весь лес раздался истошный крик Сидорского. Он орал так жутко, что гвардейский механик-водитель подумал, что случилась беда – Кирилла ранило в живот или того хуже.

– Да тут я! Иду…

Запыхавшийся Сидорский появился из-за деревьев.

– Живой! Слава богу! А где второй?

– Там валяется, – небрежно, хоть самого и трясло, ответил Саня.

– Ну, ты просто… ну, молодец, ну, Санька…

Он вдруг порывисто обнял Деревянко, приподнял над землей и тряхнул, переполненный чувствами.

– Да пусти же, – вырвался Санька. – К чему эти телячьи нежности!

Сидорский вздохнул:

– Да я просто рад, Санек! Знаешь, пожалел я очень, что сгоряча отправил тебя… Страшно стало. Ну, пошли, показывай свой трофей.

Сидорский перевернул на спину убитого разведчика, расстегнул ворот маскировочного камуфляжа. Под ним виднелись петлицы с серой полосой в центре и двумя зелеными строчками.

– Это горные егеря, – со знанием дела заметил Киря. – Серьезный противник… Муху на лету убивают.

– Я не муха!

– Ну, рассказывай, как ты его завалил?

– Очень просто. – Деревянко показал рукой на ложбинку. – Здесь залег, зарылся в листья, ветку сверху. Мне просто повезло, что он прямо на меня вышел…

– Надо же, колхозный тракторист обхитрил горного егеря! Уважаю!

Хмурая тень прошла по лицу Саньки, он еще не отошел от пережитого:

– А ты ведь, Кирилл, мне жизнь спас… Для меня плен – хуже смерти. Если бы ты не попал, я что угодно бы сделал, чтоб найти смерть, под гусеницы бы бросился.

Киря обнял Саню за плечо:

– Ладно, пойдем, отчаянный. Но сначала надо сделать нехирургическое вмешательство. – Он достал из голенища свой нож, подошел к трупу, расстегнул пошире ворот камуфляжной куртки и эффектно занес его над горлом мертвеца.

– Ты чего делаешь?! – вытаращил глаза Санька.

– Да голову надо отрезать, как доказательство. Не тащить же целиком этого борова. Так положено… Хочешь, ты отрежь!

Он протянул нож.

– Я еще не совсем свихнулся… Да ты врешь, наверное…

– Привираю, но слегка. Это допускается, – деловито ответил Киря; он ловко отрезал егерские петлицы и снял с шеи немца овальный цинковый жетон.

Деревянко подобрал автомат, и они вернулись к поляне, где закончил свою жизнь первый егерь. Кирилл протянул нож Саньке, и он сделал то же самое: отрезал петлицы и снял медальон.

– Гут, – сказал Киря. – Вот теперь можно идти докладывать и опять придумывать, какого лешего ты делал в лесу.

Саня подобрал свой вещмешок и спохватился:

– Я ведь желуди не собрал!

И тут же бросился собирать под дубом в изобилии лежавшие на листве плоды.

– Чудак-человек, у него смерть рядом прошла, а он желуди собирает, – усмехнулся Сидорский и уже собирался взять Саню за шкирку, но опустил руку. Было поздно…

Вся первая танковая рота во главе с капитаном Бражкиным развернутой цепью с оружием наперевес появилась на поляне. И конечно, все сразу увидели лирическую картину сбора желудей в осеннем лесу гвардейцем Деревянко.

– Сашка, бросай желуди, беги за медалью, – только и успел сказать Сидорский и строевым шагом направился к командиру.

Танковая рота в пешем «по-пехотному» строю в предвкушении интересной развязки событий замерла на месте.

– Товарищ капитан, группа диверсантов в составе двух человек уничтожена при попытке захвата «языка», – вскинув ладонь к танкошлему, бодро доложил Сидорский.

Саня, чуть отстав, с вещмешком и двумя автоматами тихо пристроился рядом.

Бражкин не сразу нашелся что ответить.

Когда в лесу началась перестрелка, буквально через пару минут прибежал с мрачным лицом взводный Родин. И стал нести такую ахинею, что капитан подумал, что Иван уже основательно приложился к фляге со спиртом. Из его рассказа выходило, что он отпустил в лес рядового Деревянко собрать лечебные травы. А сам, как только вернулся со спиртом, сразу послал Сидорского в лес за бойцом. А когда началась пальба, он тут же увязал ее с двумя своими танкистами.

«Роту – в ружье!» – приказал Бражкин Родину, а сам побежал к комбату, на ходу обдумывая, как быстрее и доходчивее объяснить Дубасову дурацкую, глупее не придумаешь, ситуацию: один танкист за каким-то чертом ушел в лес, второй пошел его искать, и тут началась перестрелка. А дело серьезное: немецкий МР-40 слышали все.

Дубасов в командирской палатке стоял у телефона и докладывал Чугуну, что в лесу слышны выстрелы, обещая немедленно разобраться. Тут появился Бражкин и доложил ситуацию.

– Как фамилия этого ботаника? – грозно спросил Дубасов.

– Рядовой Деревянко…

– Можно было не сомневаться. Все ЧП от него… Всем в лес не соваться! Вышли вперед двух, нет, трех опытных бойцов. Действовать по ситуации. Главное, капитан, не положить сгоряча людей…

Бражкин глянул в чистые, голубые, как белорусские озера, глаза сержанта Сидорского и спросил:

– А кто «язык» – то?

Саня не удержался:

– Я – «язык»!

– А тебя никто за язык не тянет! – Ротный уничтожающе глянул на бойца. – Дальше что?

Сидорский кратко, без красок, доложил всю историю, представил два трофейных автомата и петлицы горных егерей. Командир дал роте «отбой», а Родину приказал изложить обо всем произошедшем в рапорте.

Только после этого Бражкин дал волю чувствам, выразившимся в увесистом и многоступенчатом, как танковая гусеница, матерном посвящении долбаному Деревянко, которого называл теперь не иначе, как «деревянный Буратино».

Рапорт о боестолкновении в лесу в районе опорного пункта танкового батальона и ликвидации двух диверсантов из горно-стрелковой дивизии вермахта по команде дошел до командира бригады Чугуна и далее был передан для ознакомление смершевцу.

Уже совсем стемнело, когда экипаж Родина наконец сел за ужин. Можно было, не торопясь, под долгожданные «наркомовские» вспомнить во всей красе и деталях приключения «Буратино». Конечно, Санька тут же показал содержимое вещмешка – первопричину всей этой истории:

– Вот эта красавица, ребята, золотая розга, сделаю из нее чай…

Родин перебил:

– Тебя надо крепкой розгой хорошенько высечь. Меня и всю роту на уши поставил…

– Винюсь, командир, кто бы знал…

Руслик философски заметил:

– Дело случая… Если б Саня не пошел в лес и не нарвался бы на егерей, неизвестно, что бы они еще натворили. Эта случайность привела к закономерности: били фрицев и будем бить!

Сидорский сказал:

– Верно. И если бы я случайно не занимался метанием ножа, отмечу, товарищи, своим любимым с детства делом, то вряд ли бы попал в спину диверсанту.

Все согласились, а Киря тут же разлил по кружкам правильный, до водочной разбавленности, спирт. Они сидели в танке со штатным освещением, открыты были банки с кашей и тушенкой, лежало нарезанное Кириллом фронтовое сало и пара луковиц.

Санька вздохнул:

– Ребята, еще раз при всех хочу сказать: Кирилл, ты меня спас от самого страшного – от плена.

– Да ладно, Саня, ты вон сам какого матерого зверюгу завалил! Горного егеря!

Киря был сегодня героем дня.

Родин поднял кружку:

– Ребята, давайте выпьем за наш экипаж и за нашу победу! И что бы ни случилось, мы до последнего будем стоять друг за друга.

Саня впервые в своей жизни, никогда об этом никому не говорил, пил спирт. Он слышал, что это будет чуть слабее расплавленного олова, поэтому выдохнул, как советовали в таких случаях, и залпом выпил содержимое кружки. Потом сразу же запил колодезной водой и даже не поперхнулся. Никто не оценил его маленького «подвига». Ведь на селе, если кто захочет, еще пацаном может попробовать и оценить вкус самогонки.

Пошли по кругу банки с тушенкой и кашей, нарезанные и посыпанные крупной солью хлеб и луковицы. Саня, догрызая кусок сала, воскликнул:

– Ребята, а у меня ведь желуди есть! Если их истолочь, прожарить, такой кофе можно сделать! Не отличишь от настоящего!

Руслик заметил:

– Сейчас ступу найдем где-нибудь во дворе…

– И Бабу-ягу к ней! – добавил Киря.

А Иван усмехнулся, вспомнив:

– Мы все «апофеоз войны» ждали, а тут… наш Санька желуди собирает. Рота чуть не обосс…

Все дружно рассмеялись. В железном брюхе лучшего друга танкистов атмосфера располагала к славному, доброму разговору, сердечности и откровению. Тут же выпили по второй, за удачу.

– Ребята, – снова заговорил Саша. – А ведь когда я зарылся в листьях, мне просто страшно стало… до ужаса. Они ж как лесные звери вышли, рожи зеленые. Второй раз, понял: уже не повезет… И спрятаться захотел… Если б он не вышел на меня, я бы так и сидел в этой куче…

Саня содрогнулся всем телом, ведь не до шуток, смерть два раза своим крылом задела…

Родин увесисто хлопнул Сашу по плечу:

– Но ты же его пристрелил! Саня, ты победил, к чему эти бабские причитания?

Начитанный Сидорский добавил:

– Кончай, Шура, достоевщину!

– Почему сразу бабские? – вспыхнул Деревянко, он почему-то вдруг сильно обиделся.

Штатный миротворец экипажа Руслик мудро произнес:

– На войне не боятся только конченые идиоты… Я вот после своего первого боя был весь мокрый, как половая тряпка. А когда болванка рикошетом попала в башню, душа моя так и ухнула куда-то в пятки… И очухался я уже только на привале…

Танкисты выпили молча, не чокаясь, за погибшие экипажи, закусив по традиции корочками хлеба, вдруг ставшими черствыми. Сидорский кашлянул, чтобы нарушить тишину, он решил досказать, какое имела продолжение история про чудесное исцеление глухонемого парня из их села.

– У нас в селе был, где он сейчас, не знаю, мужичок, роста небольшого, прозвище имел Колотуха. Почему? Потому что с самого утра как встанет, так языком и колотит до самой ночи. Жена его, Глафира, не знала, куда от него деваться. Он ведь даже за едой и в сортире не умолкал. Сидит, например, там, покряхтывает и жене кричит: «Глаш, как думаешь, пошли грибы в лесу али нет?» Был бы хозяин справный, так меньше бы языком трещал, во дворе и крыльцо бы новое сделал, и забор поправил, а сарай у них – вообще страшное дело – толкни, и завалится.

Но что любил Колотуха – так это песни петь.

А Иван вдруг с обволакивающей грустью и томлением подумал о красавице Ольге, телеграфистке с узла связи танковой бригады. Всего лишь в двух километрах, в штабе, расположенном в уцелевшем доме, она задумчиво распускает собранные в пучок волосы цвета каштана и бронзы, и они, струясь, рассыпаются по плечам. Потом она спохватывается и снова собирает их в «уставной» пучок.

Почему-то именно так представлял себе Ольгу Иван, хотя ни разу не видел ее с распущенными волосами.

Второй раз он увидел ее после совещания офицеров у командира бригады. Тема между боями была привычная и насущная: ремонт и обслуживание техники и вооружения: неисправных машин накопилось предостаточно. Зампотех бригады – прямой и «железный», как гаечный ключ (его так и называли), майор зачитывал по промасленной, почерневшей тетради результаты проверки подразделений.

Чугун взглядом подымал командиров, «снимал стружку», ставил сроки и переходил к очередному попавшему в черный список зампотеха. Когда возникала пауза перед новой фамилией, весь офицерский коллектив невольно сжимался, прямо как студенты на экзамене.

Ивана пронесло: никого из их роты не поднимали. Градус настроения, бывший до совещания на нулевой отметке, заметно поднялся. И в тот самый момент, когда офицеров отпустили, июньское солнце добавило свой градус по Цельсию. Иван привычно расправил складки гимнастерки под ремнем, расправил плечи и в этот момент увидел ее.

Ольга шла рядом с подружкой, похоже, тоже телеграфисткой, они что-то оживленно обсуждали. Даже внешне девушки были похожи, только вторая была повыше ростом, волосы светлее и глаза не такие лучистые.

Они поравнялись с Иваном, и он, почувствовав непередаваемое притяжение, поклонился и подчеркнуто вежливо произнес:

– Здравствуйте!

Они, не останавливаясь, ответили «здравствуйте», а Ольга обернулась и с улыбкой добавила:

– А-а, это вы!

Подружка понимающе улыбнулась: добытый с минного поля букет в женском коллективе не остался незамеченным. Она интуитивно поняла: вот он, этот таинственный романтик, принц на железном коне! Взмахнув ресницами, она смерила Родина взглядом и оставила Ольгу с красавцем-лейтенантом наедине.

– Да, тот самый Иван-болван!

Рот до ушей не оставлял никаких шансов на серьезный разговор.

– Ваня, вы, видно, отчаянный парень, – покачала Ольга головой, – но зачем же так глупо было рисковать жизнью?

Иван сделал виноватый вид.

– И как теперь мне вымолить прощение?

– Ради бога, не говорите ямбом…

– Я c детства читал только хорошую поэзию… Видно, отпечаталось.

Ольга прищурилась, пытаясь увидеть отпечаток на его лице, но ничего не нашла: Ваня по-прежнему сиял, но уже смущенной улыбкой.

И вдруг он вспомнил, что в его командирской сумке лежит томик стихов Сергея Есенина, прихваченный еще из московской квартиры. Уже порядком потрепанный, полузапрещенный, «упаднический», недостойный внимания настоящего комсомольца.

– Я тоже люблю хорошие стихи… – сказала она и пошла по тропинке к палаткам штаба.

Иван шагнул следом:

– А Сергея Есенина?

– Конечно. У него такие грустные стихи. Но когда начинаешь их перечитывать – удивляешься, сколько там глубины, видишь перед собой живую картину.

И Ольга, замедлив шаг, задумчиво прочла:

Тут и полночь подоспела. Саня первый отметил это, глянув на свои наручные часы. У него было правило еще с той давней поры, когда мама впервые прочитала Саньке сказку о Золушке. Все песни, пляски, танцы прекращаются, когда часы бьют полночь. В деревне, среди лесов и туманных лугов, мистическое, загадочное, сонное время длится до рассвета, громкие звуки тут же затихают и исчезают, голоса тоже становятся тише, как бы приноравливаясь к природе и редким крикам ночных птиц.

Почему он вспомнил это время, те ощущения, необходимость подчиниться правилам и поверьям? Наверное, в силу сложившейся деревенской привычки. Все дело в том, что в клубе, где Саша нередко играл на гармони для народа, по указу председателя колхоза товарища Свинаренко Кузьмы Ивановича ровно в 00 часов 10 минут на двери вешался амбарный замок, который, кстати, сам был культурно-исторической ценностью, потому как не менее ста лет до этого в своей прошлой жизни закрывал двери сельского храма. А когда построили клуб, учли все, кроме замка. Церковь же пустовала: все, что можно было разрушить или унести, уже давно сделали. Кому-то вдруг пришла мысль экспроприировать у батюшки замок вместе с ключами. Священник с потемневшим от печали лицом выслушал молча требования активистов и безропотно их выполнил. А у Саши защемило сердце, когда он увидел, как батюшка плакал, и слезы скрывались в его густой бороде, а ветер беспощадно трепал ее… С той поры его никто больше не видел, куда сгинул он, неведомо…

Все это каждый раз болезненно вспоминалось, когда массивный железный страж повисал на дверях клуба. А расходиться по домам ребятам ну никак не хотелось. Какой тут сон, когда ночь нежна и ласкова, парни постарше уходили провожать девушек, а старшеклассники, которые еще до этого не «дозрели» (песни распевать было уже слишком поздно), просили Сашу: «Давай, Санька, „музыкальную угадайку“!

Он сам придумал эту игру. Любые мелодии, тем более начало или припев, он подбирал влет. Тому, кто первый назовет песню или мелодию, засчитывались очки…

Ольга налила новым гостям чаю и спросила:

– Саша, а что ты нам еще сыграешь, чтобы для всех и… для души?

Саня не думал, ответ уже был готов:

– А давайте сыграем вместе в очень классную игру!

– В карты, что ли? – подал голос Прохудейкин.

– Нет, не в карты! Игра называется „музыкальная угадайка“!

– Детская, что ли? – усмехнулся Роман. – Может, лучше что-нибудь для взрослых? Вон патефон стоит, можно устроить вечер танцев!

Не обратив внимания на Прохудейкина, Ольга поддержала:

– А давайте, это, наверное, очень интересно!

Иван, конечно, тоже выразил интерес. Татьяне после пламенной „Цыганочки“ парные танцы показались пресными. Сотрудникам тыловой службы только и оставалось что кивнуть в знак согласия.

Деревянко попросил лист бумаги, Иван вытащил из сумки свой блокнот.

– Все очень просто! – объявил Саня. – Я наигрываю мелодии известных песен. Если никто сразу не узнает, добавляю еще ноты. Кто первый угадал, тому начисляется балл. Кто назвал неправильно, тому – штрафной. Мы в деревне так играли, знаете, как весело было!

– Просто ухахатывались, – не удержался, чтобы не съязвить, Роман.

Родин сказал, что берет на себя подсчет очков. Он разлиновал в блокноте табличку на пятерых участников и повернулся к Деревянко:

– Маэстро, ваше слово, пардон, ваша песня!

Саша сыграл начало „Неудавшегося свидания“.

Все переглянулись, никто не узнал мелодию. Саня повторил, добавив еще две нотки.

Тут же Иван, как школьник, выбросил руку и напел:

„Мы оба были: – Я у аптеки! – А я в кино искала вас! – Так значит, завтра, на том же месте, в тот же час!“

– Командир, пиши себе один балл! – похвалил Деревянко. – Игра продолжается!

Романс „Уходит вечер“ он слышал на пластинке в сельском клубе, подобрал, как всегда, на слух, а слова сами запомнились.

С шести нот мотив угадала Татьяна:

– „С твоих ресниц слетают тихо грезы, стоят задумчиво уснувшие березы…“

Саня продолжил:

– „Спокойной ночи!“ – поет нам поздний час, а ночь близка, а ночь близка…» Один балл «цыганочке»! И еще один романс, товарищи участники.

Деревянко наиграл из своего репертуара «Вашу записку», которую очень часто передавали по радио. Пела ее несравненная Клавдия Шульженко.

Оля тоже, как школьница, стала трясти поднятой рукой, узнав песню по первым нотам:

– «Я вчера нашла совсем случайно у себя в шкафу, где Моцарт и Григ…»

– «То, что много лет хранила тайно в темных корешках пожелтевших книг…» – завершил куплет Саша.

От волшебной, загадочной грусти этих стихов защемило сердце, душа захотела уюта, и грезилось, и мечталось о чем-то хорошем и счастливом.

В избе Сидорский по-хозяйски осмотрелся, понял, что вечеринка еще не закончилась, и, разглядев старшего по званию, произнес:

– Разрешите присутствовать, товарищ старший лейтенант?

Нет, явно оздоровительно подействовал свежий ночной воздух на Романа:

– Заходи, сержант, тут у нас, правда, дамы – хозяйки. Глядишь, может, и станцевать удастся…

Чварков возился с пластинками, после танца с Таней он был на седьмом небе от счастья и с замиранием сердца мечтал еще раз ее пригласить; сама же она с интересом оценила нового гостя.

Деревянко рассмеялся, еще ничего не зная.

– Доброго здоровья всем. Разрешите представиться: Кирилл Сидорский, командир башни в гвардейском экипаже лейтенанта Родина!

Татьяна назвала себя, офицеры предпочли не сообщать свои имена.

– Командира срочно вызвали в расположение роты, – продолжил Кирилл. – Тебе, Саня, тоже надо рысью вслед за ним. Быстрым бегом, Саша…

Тут послышался топот копыт, быстро стихший. Деревянко, скиснув на глазах, встал, взял автомат и гармонь.

Скрипнула дверь, вошла Ольга, на ее лице появилось что-то особенное: и полыхнувший румянец, и глаза, в которых, кажется, блеснули слезинки – это маленькое чудо, когда всего лишь от легкого поцелуя девушка становится еще милее, красивее и нежнее.

Сидорский четко повернулся, не щелкнув при этом каблуком (щелчок был для иных ситуаций).

– Я – Кирилл.

– Оля.

Она улыбнулась в ответ, грузный сержант развернулся не без изящества.

– Я прошу прощения, Оля и Таня, что нарушил вашу компанию и вечер, так сказать, отдыха. Но приказ есть приказ…

– «Дан приказ: ему – на запад, ей – в другую сторону», – перебила его Татьяна. – Присаживайтесь к столу, Кирилл. Без чашки чая мы вас все равно не отпустим.

А Деревянко уже через минуту как подменили: взгляд удалой, подмигнул сержанту, мол, браток, давай, не теряйся, используй шанс закадрить черноокую казачку.

– Девчонки, Таня, Оля, нет слов, спасибо огромное. Такой вечер, ну просто здорово…

– И тебе, Саша, спасибо, – сказала Оля. – Просто чудно все было…

– Ну, да, меня еще Татьяна танцевать научила, – сказал Саша уже с порога. – Ну, до свидания. Бегу…

Татьяна неторопливо встала, прошла вслед за ним. Во дворе, когда дверь закрылась, она взяла танкиста за руку:

– Погоди, не убегай, шустрый ты наш. Все равно не догонишь.

Деревянко послушно остановился.

– Таня, обещаю, что слова выучу, мелодию подберу и тогда… грянем хором.

Она усмехнулась, отпустила его руку, откинула распущенные волосы, а в поволоке глаз, не скроешь, – грустинка.

– Смешной ты и хороший. Совсем еще мальчишка…

Она погладила его по щеке. Саня нахмурился, не нравилось ему, когда его, боевого механика-водителя, называли мальчишкой.

– Ну, беги… – сказала она.

– Бегу… Быстрым бегом.

Татьяна проводила его взглядом, пока он не исчез в темноте, и ощутила вдруг, что ей тоже есть кого ждать. И от этой мысли ей стало тепло и уютно на душе, как будто она обрела брата. «У них в деревне с таким грозным и удалым названием, наверное, очень строгие нравы, – подумала Татьяна. – Поцеловал девушку – обязан жениться. А если так, что было бы, если б я первая его поцеловала? Санька – чистый, хороший, сердечный парнишка… А у меня одни поцелуйчики на уме…»

Татьяна засовестилась от таких мыслей, но какой-то бесенок уже подначивал, подбивал веселую, рисковую выдумщицу Танюху пробудить хоть какие-то чувства у неуклюжего в делах сердечных Саньки Деревянко. И не хотела она себе признаться, что приревновала, позавидовала подруге, которая, подобно легкому инею, уже растаяла от своего лейтенанта и стремительно плыла в половодье реки по имени Любовь. Забыты все уговоры и девичьи клятвы чуть ли не «на крови», забыты пересуды о несносных, приставучих мужиках – матушка природа полноправно берет свое.

Вздохнув и усмехнувшись, Таня вернулась в избу, подумав, что у них сегодня, как в театре, разгораются страсти, меняются действующие лица, музыка, и живая, и патефонная. Кто обижен, кто обнадежен, кто весел, а кто грустит. И надо уже заканчивать, пришли к финалу, и кончен бал, и гасят свечи, недосказанные разговоры останутся в мыслях. Прохудейкин заберет свой вещмешок с тыловыми гостинцами, а Чварков подхватит патефон.

Эту ситуацию сразу уловил Сидорский, поняв, что как гаснущую печурку надо поддержать новыми дровишками, так и компанию надо встряхнуть и зажечь заново. С кружкой чая он подошел к патефону и попросил разрешения поставить какую-нибудь пластинку. Чварков согласно кивнул, Кирилл вытащил из стопки наугад «Неудавшееся свидание».

– Я только что, уважаемые хозяюшки, сделал царский подарок: подарил своему командиру белого коня! – произнес значительно Сидорский и с наигранной печалью добавил: – И, увы, сделал не царское дело: отправил музыканта, человека, можно сказать, тонкой натуры, с гармошкой наперевес на передовую.

– А я слышу, топот копыт, – заметил Чварков, – думаю, откуда тут лошади взялись?

– Как сказала моя тетя Проня, «за мой возраст могу сказать, шо таки принца на белом коне уже не жду, но к цокоту копыт еще прислушиваюсь».

Девушки, переглянувшись, рассмеялись. Таня сказала:

– У твоей тети, видно, есть чувство юмора.

– Что есть, то есть… Глянет на тебя так, прищурится, а потом как выдаст… Лето, говорит, Кирюша, прошло, а ты белый, как сметана. И жирный, как сметана. Я вам точно скажу, что у нас, белорусов, самое тонкое чувство юмора. Только не каждый разглядит. Вот что все думают про белорусов? Ты, Оля, что скажешь? Что такие вот замедленные, долго думают. Так?

Оля пожала плечами:

– Никто так не думает!

Татьяна ответила за подругу:

– У нас, товарищ Кирилл, все люди, все народы думают одно – как уничтожить фашистскую гадину.

– Правильно! Да, все народы воюют, – подтвердил Кирилл. – А вы знаете-таки, какие, к примеру, партизаны самые хитрые?

– Неужто белорусские? – не удержался Прохудейкин.

– Угадали, товарищ старший лейтенант! А вы знаете, для чего белорусские партизаны смазывают рельсы солидолом? Не знаете. А чтобы фашистские эшелоны с продовольствием скользили и останавливались только во Владивостоке. Во как!

Тут уже все не удержались от смеха. Девчонки прыснули, Чварков заржал, Прохудейкин хмыкнул.

Сидорский отхлебнул из кружки чаю и как ни в чем не бывало продолжил:

– Только наши самые хитрые партизаны придумали способы, как немцев в болото заманивать. Рассказать? Рассказываю. Вот фрицы наступают, так? А партизаны от них сразу скрываются в лес, он им – как двор родной. Обуви ребятам не хватало, и они плели из лозы лапти, чтобы по болоту идти удобнее. А их подошва на грязи оставляет след, ну, точно как протектор мотоцикла. И вот эти егеря или каратели там, заметили след, где прошли партизаны, обрадовались: «О, фантастиш, здесь русские на мотоциклах проехали!» И давай на своих мотоциклах догонять. Немцы, они же мыслят прямолинейно, хоть там Гегель и придумал у них диалектику. Поперли вперед и заехали в болото. Мотоцикл утонул, едва сами успели выскочить из трясины. А самое неверагоднае (у Кира в момент, когда энергия плескалась через край, иногда проскальзывали белорусские слова) потрясное, когда фрицы увидели впереди уходящий в болотную даль след «русской боевой техники». Это было просто за пределами их соображалки. Они ж, идиоты, не понимают, что наш народ непобедим. Не одно, так другое придумаем и всегда их перехитрим.

– И откуда же ты это знаешь? – спросила Татьяна. – Так складно рассказываешь, уж не сам там в лаптях по болоту ходил?

Прохудейкин усмехнулся, покачал головой.

– Ну, если уже пошли лапотные сказки, пора честь знать.

Сидорский тут же пояснил:

– Истории эти я слышал от одного моего земляка на фронте… А что до лаптей, товарищ старший лейтенант, я их носил в деревне, оченно удобная обувка, скажу вам, гуталином мазать не надо, не скрипят, да и шнурочки есть, как на ботинках фирмы «нариман». Один, правда, недостаток…

– Какой? – спросил Чварков, чтобы поддержать разговор.

– Каблуком не щелкнешь.

– Смешные истории… – улыбнулась Оля. – В качестве приза вам полагается еще одна кружка чая!

Она встала и сама налила ему.

– Премного благодарен, Олечка. Но я смел надеяться на другой приз: пригласить вас на танец.

Татьяна покровительственно кивнула:

– Так в чем же дело, пригласите!

Сидорский посмотрел со значением на Чваркова, тот кивнул, отнюдь не жалко ему было поставить очередную пластинку для сержанта. Вновь послышался вальс «На сопках Маньчжурии».

Кирилл подошел к Татьяне, «зала» позволяла сделать всего четыре шага, но зато какие это были шаги! Степенность героя сражений и мощь боевой машины, ни тени волнений или сомнений, в глазах – огонь зарниц, почтительный поклон.

– Вы дазволице пригласить вас на танец, Татьяна?

(Опять на белорусском, волнуешься, Киря!)

– Позволяю…

И через мгновение они закружились в вальсе.

– Интересный какой язык белорусский, – сказала Таня. – Такой наивный, чистый, как будто детский.

– Как хорошо вы сказали! – просиял Кирилл. – На самом деле такая душа у нашего народа: наивная, чистая и детская. Но обижать нас не надо… За нашу землю биться будем до последнего… фашиста. И до Берлина дойдем!

– Нечего было белорусского медведя в его берлоге тревожить! – подыграла ему Таня.

– Точно! – расплылся в улыбке Киря.

А Таня подумала, что ей сегодня везет, как королеве бала: уже третий кавалер, один краше другого. Но жилистый крепыш Юрка или еще по-юношески не оформившийся Саня, как мелкий «калибр», не шли ни в какое сравнение с богатырским станом и гренадерским ростом сержанта Сидорского.

Она чисто по-женски почувствовала в нем силу и невольно сравнила с медведем: заломать, если что, может с веселой улыбкой. И запах от каждого шел особый: от Юрки – тройным одеколоном (страшный дефицит на фронте), от Сани – соляркой и машинным маслом, перебивающими все другие запахи. А от Кирилла шел крепкий запах мужского, какого-то звериного пота и пороховой гари. И этот запах, в глубине души призналась себе Татьяна, волновал и возбуждал ее больше всего.

– Кирилл, – Таня напустила серьезность, – а как будет по-белорусски «любовь»?

– Так почти и будет: «любоу», а еще «каханне». – Кирилл с интересом глянул на Таню.

– А как будет «люблю»?

– Интересно, зачем вам?

– Не догадаетесь…

– Я цабе кахаю…

– Какие хорошие и теплые слова… – Татьяна тихо повторила: – Я цабе кахаю… Сразу представляешь уютное маленькое село, дивчину с длинными косами и с венком из красивых цветов.

– И парубка в расшитой рубахе, шароварах, надраенных сапогах и с картузом на голове и розочкой, и – чтобы чуб курчавый выбивался. И преклонив колено, он делал дивчине признание, – завершил Кирилл.

– Вы смеетесь…

– Совсем нет, Танюша. У нас, когда свататься в дом идут, обязательно в расшитой рубахе, картуз или даже папаха – непременно, и сапоги – чтоб блестели, свиным салом смазывают. И я вам скажу, Таня, хозяйская собака это сразу чует, и, если сало свежее, считай, расположение ее к жениху уже обеспечено.

– За вами, Кирилл, глаз да глаз нужен: не сразу поймешь, когда у вас шуточки да прибауточки начинаются.

– К сожаленью, сейчас в моей Белоруссии правит бал война и голод…

Они увлеклись разговором, незаметно сбившись с темпа, вальс превратился в обычный танец пары, не озабоченной сложными фигурами и пассажами.

Без слов, одной только улыбкой и томным движением ресниц Татьяна повелела поставить новую пластинку, решив, что она уже точно будет последней в этом вечере. Юра, конечно, тут же исполнил ее пожелание.

Это был волшебный островок мирной жизни в обществе прекрасных девушек, словно остров Эс Ведра с его сладкоголосыми сиренами, мимо которого много веков назад проплыл корабль Одиссея…

А в этот самый момент не злой, как укушенная собака, ротный командир Бражкин вытряхивал душу из подчиненных, а оперуполномоченный отделения контрразведки СМЕРШ танкового батальона старший лейтенант госбезопасности Игорь Волк в «нехорошей» избе-пятистенке вел допрос Ивана Родина. В смежной комнате под протокол следователю ОО НКВД ОКР СМЕРШ танковой бригады капитану Левину давал показания рядовой Деревянко.

Нет типичных, усредненных черт танкиста или, скажем, пехотинца. И у смершевцев народ тоже разнообразный. Обыкновенные люди, правда, когда ведут допрос, преображаются, становятся как ищейки, которым надо найти и изобличить врага.

Так примерно думал сейчас Иван, которого Бражкин чуть ли не пинками отправил вместе с Сашкой в особистскую избу.

Штатного смершевца Иван, конечно, знал как облупленного. Как раз Волк был больше похож на типичного танкиста: невысокого роста, кряжистый, в меру кривоног, плечи широкие, на них почти без шеи посажена круглая, как кочан капусты, голова, нос как кочерыжка. А вот лицо цветом уже как буряк, губы мясистые, не гармонирующие с каменным квадратным подбородком. И большие кулаки-кувалды, которые отдыхали на столе без движения. Глаза у старшего лейтенанта покраснели, слезились, видно, от бессонной ночи.

На груди оперуполномоченный Волк носил орден Красной Звезды, и все знали, что он заработан не за допросы дезертиров, предателей Родины, власовцев и военнопленных, а за бой в окружении. Когда убило командира роты и началась паника, он лично пообещал расстрелять каждого паникера. А потом поднял бойцов в атаку, на прорыв, и большую часть роты сумел вывести. Волк хорошо знал немецкий язык, ему не было равных в вылазках за линию фронта за «языком». В общем, соответствовал он своей фамилии.

– Вот гляжу я на тебя, лейтенант Родин, человек ты вроде умный, из хорошей трудовой семьи, с высшим образованием, и фамилия у тебя хорошая. А что натворил вместе со своим механиком, просто уму непостижимо. Ладно, бывает, механик-водитель по неопытности заехал на минное поле. Только надо спросить, где командир в это время был?

– Где был… на башне, все видели…

– Не перебивай, потом будешь рассказывать, как технику своими руками чуть не угробили вместе с экипажем, – сурово оборвал Волк. – А второй случай вообще беспредельный по разгильдяйству, халатности и преступному нарушению дисциплины на марше. И опять чуть не угробили танк вместе с экипажем! И как только в плен не попали! Ваше счастье, что приволокли этот немецкий танк. Или он вас приволок… На все ваши преступные деяния, лейтенант Родин, уже заведены дела в отделе контрразведки танковой бригады. И вот третий эпизод… Вы, командир взвода, являетесь инициатором самовольной отлучки из расположения батальона, и мало того, вовлекаете в нее своего подчиненного, для которого должны служить образцом выполнения воинского долга.

«Доигрался, – подумал с глухой тоской Иван. – Как быстро они все узнают…»

– …А самовольная отлучка в военное время – это уже штрафбат… Это в лучшем случае, – продолжал Волк. – Вы отсутствовали не менее трех часов. Где вы находились все это время?

«Скрывать бессмысленно и бесполезно. Им все известно…»

Родин назвал подразделение и фамилии девушек.

– Подтвердить могут это старший лейтенант Прохудейкин и лейтенант Чварков, – добавил Иван.

– Надо будет, и их показания возьмем, – резко ответил Волк. – Значит, танцульки устроили… Бойцу поспать бы, а ты на развлекушки его поволок. Мудак ты, Родин, между нами, офицерами, говоря. Пацана под трибунал подвел… Пиши объяснение.

Он протянул лист бумаги и карандаш.

«От веселого до печального один шаг, – подумал Родин и тут вдруг понял, откуда СМЕРШ узнал, что они отлучились и где проводили время. – Вот же сучонок…»

Иван взял карандаш, пододвинул лист и быстро, не вдаваясь в детали, описал историю «вечера отдыха».

В соседней комнате следователь отдела контрразведки СМЕРШ Левин все еще выпытывал у Деревянко подробности «преступного заезда» на минное поле. Под протокол.

Если говорить о стереотипе, то внешность капитана вполне подходила под человека этой профессии: худощавая, сутулая, как вечный знак вопроса, фигура вынуждала его смотреть на допрашиваемого исподлобья. Уже одно это придавало его лицу с длинным носом-клювом выражение угрюмости и подозрительности. И не было ничего лишнего, даже оспинки на лице, как отметины не такой уж простой работы. Голова тщательно выбрита, лишь небольшое «послабление» – щеточка черных усов. Длинные узловатые пальцы жили своей жизнью, и когда они сплетались, становились похожи на щупальца осьминога.

Деревянко вдруг с ужасом стал понимать, к чему клонит, к чему подталкивает его следователь контрразведки Левин – к признанию им, гвардии рядовым Александром Деревянко, умысла совершить дезертирство, да не просто дезертирство, а переход на сторону врага.

– Деревянко, а ведь вы проживали на территории, временно оккупированной немецко-фашистскими войсками в селе Большая Драгунская в период со 2 октября 1941 года по 7 августа 1943 года? – Левин говорил, будто маленькие гвоздики вколачивал.

Деревянко пожал плечами:

– Да, проживал, не отрицаю…

– И во время оккупации некоторые граждане становились на путь сотрудничества с оккупационными властями. Слышали об этом?

– Слышал, – ответил Деревянко. – Полицаи…

– А у нас, Александр Сергеевич, есть данные, что в конце 1941 года у вас произошел первый контакт с немецкими разведывательными органами. Вот такая арифметика.

Деревянко аж подскочил:

– Да что вы говорите такое, товарищ капитан?!

– Сидеть! – рявкнул следователь. – И не товарищ я тебе, а гражданин.

Саня обессиленно опустился на стул.

– У меня бабушка и брат погибли, фашисты их гусеницами раздавили. У нас дом сожгли, всю деревню из танков постреляли…

– На войне не выбирают, где свой, а где чужой. Меточку на дом не поставили, – дернул уголком рта Левин. – Деревянко, это СМЕРШ, и нам все известно! В конце 1941 года ты дал согласие и подписал документы на сотрудничество с абвером.

– Каким еще абвером?

– С немецкой армейской разведкой. Вот тут есть показания нашей агентуры, – он похлопал по картонной папке на столе, на которой было написано «Особый отдел НКВД отдел контрразведки СМЕРШ. Следственный отдел. Дело № 143 по обвинению Деревянко Александра Сергеевича». – И вот, выбрав момент, ты решил совершить попытку прорваться в расположение врага через минное поле. Что ж, рискованное дело. Но твой командир вовремя очухался и предотвратил эту попытку. Признаешь, что хотел удрать к немцам?

– Товарищ… гражданин капитан, да не было такого… Да я сам добровольцем пошел в танкисты мстить врагу. – Саня просто умолял поверить ему, комсомольцу, лучшему трактористу района и передовику соревнования.

А Левин набрасывал новые петли:

– И когда эта попытка не удалась, ты, теперь уже бывший боец Красной Армии Деревянко, разработал план перехода на сторону врага в ходе ночного марша…

Следователь продолжал забивать свои «гвозди», и они все глубже уходили в несчастную Сашкину голову. Все происходящее казалось диким, нелепым кошмаром, вот закрой глаза, и он исчезнет, прекратится этот идиотский спектакль, и «Дело № 143» развеется как дым от папиросы, лежащей в пепельнице из обрезанной под жвах гильзы танкового снаряда.

– Давай, рассказывай, бывший боец Красной Армии, как совершал подготовку к измене Родине…

И Деревянко вновь восстановил в памяти все подробности того проклятого марша и вновь, чтоб, не дай бог, не упустить чего-то, стал докладывать подробности той ночи и последующего дня.

– Что-то странно у вас выходит, Деревянко, не кажется ли вам? Случайно, по вашим словам, заехали на минное поле, случайно уехали в сторону, и не куда-то, а в расположение фашистского 505-го танкового батальона. Не слишком ли много случайностей, Деревянко? И вашему командиру опять пришлось спасаться, выкручиваться из этой ситуации. Вопреки опять-таки вашим преступным замыслам. Не надо вводить следствие в заблуждение, гражданин Деревянко. Вам это не удастся, не таких ломали.

И Левин выразительно похлопал по «Делу № 143».

– И вот последний случай, – продолжал следователь. – Признайтесь, ведь это вы были инициатором самовольной отлучки из расположения батальона?

– Да, я! – с отчаянным вызовом выпалил Саня.

«Эх, пропадать, так пропадать! Хоть командиру меньше достанется, может, не так серьезно накажут», – с безнадегой и равнодушием подумал Саня. Как ни крути, подвел он лейтенанта Родина по всем статьям, с головой, по самую макушку. И ежели на дно идти, так одному…

Левин удивленно вскинул брови: не ждал такого скорого признания.

– Очень хорошо, Деревянко. Вижу, вы начинаете сознавать глубину и тяжесть содеянного. Молодец… Следствие предлагает вам стать на путь правдивых показаний. Полное признание и раскаяние облегчит вашу участь.

У Деревянко все сжалось внутри и похолодело. Вспомнилась картинка детства, ярко и обостренно – прыжок с обрыва в реку.

– Я хочу написать заявление.

– Очень хорошо, – все так же без эмоций произнес следователь и протянул бумагу и карандаш. – Опишите все подробно, и главное, мотивацию своих преступных деяний, то есть причины их совершения. Ясно?

– Так точно.

После обязательной части Деревянко написал: «В эпизодах преступных деяний заезда на минное поле, ухода из колонны на другой маршрут и, будучи инициатором самовольной отлучки из расположения батальона, я действовал сознательно, с преступным умыслом сделать служебные неприятности моему командиру гвардии лейтенанту И. Ю. Родину. На протяжении всей службы в экипаже он постоянно меня оскорблял, унижал, придирался по мелочам и не давал достаточно времени для отдыха».

Левин прочитал, показал, где расписаться, положил бумагу в папку «Дело № 143» и пристально глянул на Саню:

– Вы же понимаете, Деревянко, что выкручиваться, придумывать способы мести своему командиру Родину в вашей ситуации глупо и безнадежно. Я предлагаю вам добровольное чистосердечное признание, и у вас будет шанс вместо расстрела или виселицы за неоднократные попытки дезертирства и перехода на сторону врага отправиться в штрафную роту. Вот такая арифметика, бывший гвардии рядовой Деревянко.

Сашка выдержал этот взгляд. Страха уже не было, только опустошение и чувство смертельного удушья, как тогда, в розовом детстве, когда на спор пришлось проплыть под плотом из бревен. Только где хватануть воздуха, если инквизитор уже заготавливает гвозди для распятия и пересчитывает их на твоих глазах, и никто не поможет, не спасет, не простит. Попал Сашка в следственные жернова. Попал со всеми потрохами…

– И какие еще признания нужны? – спросил он устало и равнодушно.

Левин пояснил:

– Признания в попытке перехода на сторону врагу, признания сотрудничества с немецкими разведывательными органами.

Деревянко отрицательно покачал головой.

– Не слышу ответа.

– И не услышите…

Саня нутром ощутил, что этот официальный представитель карающего правосудия подталкивает его к пропасти, а фемида с завязанными глазами в одной руке держит весы, а в другой – меч. Вот такая арифметика.

– Завтра у тебя, Деревянко, последний день. А не признаешь свою вину перед Родиной, пойдешь в распыл, как изменник Родины.

Тут же, как по мановению ока, появился солдат с винтовкой.

– Увести! – приказал Левин.

Какое-то время следователь сидел, молча глядя на портрет Верховного Главнокомандующего. Это был портрет Сталина с трубкой в руках, который они возили еще с западных границ. При отступлении Левин забрал его из кабинета какого-то секретаря обкома.

Папиросы у Левина закончились. Он достал коробку «Герцеговины флор». Собственно говоря, это была уже давно пустая коробка, но она еще хранила аромат дорогих папирос. В ней сейчас лежали папиросы «Казбек», которые выдавались офицерскому составу.

Левин прикурил, спрятал пачку и громко позвал:

– Родина ко мне!

Уже другой караульный, открыв дверь, подтолкнул Ивана в комнату.

– Солдат, ружье держи по уставу! – резко сказал Родин.

Тот вытянул лицо, не ожидая такой команды.

– Держать ружье надо нацеленным в жизненно важные органы задержанного. Иначе миг – и он сбежит!

Конвоир тут же отступил на два шага, сбросил с плеча винтовку, клацнул затвором.

– А ну, не дури мне тут!

Иван сел, не дожидаясь приглашения, на то же самое место, что и Деревянко, и тут же почуял, как его подчиненного Сашку раздирали сейчас, как петуха, попавшего в волчью стаю. Он огляделся, следов крови не было. Значит, пока допрос шел цивилизованно.

Следователя Левина он помнил в лицо, видел пару раз среди офицеров штаба бригады. Шла о нем слава как об одном из лучших спецов по «раскалыванию» подследственных на допросах.

Левин задал дежурные вопросы, обязательные при заполнении протокола, и, записав ответы, приступил к допросу. Здесь Левин собрался вести совершенно иную тактику.

Но только он хотел перейти к делу, как Родин попросил бумагу и карандаш, сказав, что уже написал одно объяснение, готов написать и еще одно. В этой редакции он особо отметил, что во всех эпизодах виноват лишь он, как командир. И произошли они в результате его преступной халатности, недисциплинированности и благодушия.

Написав это, Родин подумал, что главное тут не переусердствовать и быть начеку. Потому как чистосердечное признание облегчает душу, но увеличивает тяжесть наказания.

Допрос шел больше трех часов. Левин выстраивал схемы-ловушки, стараясь поймать Ивана на неточностях. Он задавал одни и те же вопросы, меняя акцент, требовал по нескольку раз повторить обстоятельства совершения преступных действий механика-водителя на учебном вождении и на марше. В конце концов, Родин не выдержал:

– Гражданин следователь, сколько бы раз я ни повторял, ситуация и факты не изменятся. И ничего нового я не скажу…

– Скажете, Родин, непременно скажете, – доверительно произнес Левин. – Таковы свойства человеческой памяти – извлекать из своих уголков то, что нужно следствию. На благо истины и правосудия.

Потом он так же дотошно и долго выспрашивал о самовольной отлучке из расположения батальона. Уточнял, что пили и ели за столом, какие пластинки ставил Чварков и какие песни под гармонь исполнял Деревянко. И как-то очень заинтересованно спросил, кто и с кем танцевал, уточнил, не пел ли Деревянко частушек с антисоветским содержанием. Ивану было нестерпимо стыдно и гадко рассказывать, сливать чистые воспоминания в мрачную утробу следствия. Ведь девчонок тоже теперь потащат на допрос, как все это мерзко…

– Скажите, Родин, – спросил сонно кивавший Левин, – в преступный сговор с целью дезертирства с механиком-водителем Деревянко вы вступили до учебного вождения или уже после него?

Иван осекся на полуслове, рассказывая, какой репертуар исполнял Александр. «Началось, – подумал он. – Метод – обухом по голове…»

– Не было никакого преступного сговора! – раздраженно ответил Родин. – Я уже неоднократно говорил, что была ошибка из-за невнимательности, халатности, чего угодно… Какое дезертирство, чего вы лепите?!

– А вот ваш бывший механик-водитель Деревянко мне только что дал чистосердечные показания, что именно после учебного вождения у вас произошел сговор, и на марше вы уже сознательно решили дезертировать, – Левин выразительно похлопал по папке с «Делом № 143». – Вот такая арифметика, Родин. Но здоровая часть экипажа осталась преданной нашей Родине, присяге и воинскому долгу. И только поэтому вы оба поняли, что вам не удастся претворить свой преступный замысел перейти на сторону врага. Вот такая арифметика, бывший гвардейский лейтенант…

Все это следователь произнес спокойно, без тени торжества, как человек, в трудном поединке с противником установивший истину. Он позволил себе достать платок и вытереть капли пота на лысине.

Иван почувствовал, как у него по груди и спине потекли холодные струйки.

– Пиши признание: когда, при каких обстоятельствах у вас с рядовым Деревянко возник преступный умысел совершить дезертирство и перейти на сторону противника. – Левин глянул на лейтенанта тяжело, исподлобья, «взглядом удава», как про него говорили.

Родин вскочил так, что стул опрокинулся на пол.

– Капитан, да ты совсем с катушек сошел?! Мне, боевому офицеру, такое предлагать? Застращал пацана, гнида штабная! Да не мог он такое написать!

Левин рявкнул:

– Сел на стул и заткнулся! А то сейчас вызову конвой, мигом успокоят. В общем, сутки тебе на размышление и осознание всей тяжести своей вины перед Родиной, партией и народом. Напишешь чистосердечное признание, что вместе с Деревянко готовился совершить дезертирство, в связи с незавершенностью умысла отделаешься штрафбатом. А нет, – следователь погладил папку «Дело № 142» по обвинению Родина Ивана Юрьевича, – попадешь под расстрельную статью как изменник Родины. Знаешь, сколько на тебя здесь компромата собрано? Не знаешь. И не надо знать тебе. До поры до времени.

«Блефует, гад, – с горькой отрешенностью подумал Иван. – Хотя, кто знает, у них – своя война, и враг – и по ту, и по эту сторону фронта. И чтоб врага изобличить и обезвредить, все средства хороши. А у нас – своя война, и враг – за линией фронта. И наше средство – родная „тридцатьчетверка“, броня, боекомплект, орудие, пулемет и траки на проутюжку солдат вермахта… А ведь я уже не вернусь в экипаж, – приговором пронеслось в мыслях. И это было самым тяжелым, хуже расстрельного приговора… – Эх, жаль, в штрафбате на танках не воюют…»

Иван подписал протокол допроса, когда в окошко особистской избы уже брызнул солнечный луч.

Левин расплел свои пальцы-«осьминоги», небрежно бросил протокол в папку и громко произнес: «Конвой!» Вошел все тот же дебелый сержант. Ремень и оружие у Ивана изъяли раньше, еще до «общения».

Конвоир кивнул штыком винтовки: «Пошел!»

Следом эту жестокую безжалостную процедуру сотворили и с Сашкой. И это физическое ограничение свободы было еще большим для него потрясением, чем арест и допросы. Он сразу наглядно и зримо стал человеком, опасным для окружающих, одним словом – «врагом народа».

Повели их по центральной дороге, мимо штабных палаток и избушек. Иван шагал первым, за ним в пяти-шести шагах, отведенных двумя конвойными, следовал, неосознанно подстраиваясь в ногу, Деревянко.

Навстречу попадались штабные и люди линейного состава: офицеры, сержанты и рядовые. Вид двух арестантов вызывал естественное любопытство, мимолетное брезгливое чувство и лишь у некоторых – сострадание. Недаром на Руси поговорку «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» вспоминают так часто и не от лучшей жизни.

Ольга и Татьяна уже знали, что ребят арестовал СМЕРШ. Все новости по службе, оперативные, деловые, добрые и нехорошие, связисты, конечно, узнавали и распространяли по средствам связи первыми. Скандальная весть о том, что телеграфистки узла связи устроили танцульки с двумя самовольно отлучившимися из расположения батальона военнослужащими, поступила и начальнику связи от руководителя бригадного СМЕРШа. Он без подробностей сообщил об этом по телефону, предупредив, чтобы обе были готовы к допросу. Главный связист тут же вызвал начальника узла связи, и тот известил Ольгу и Татьяну, что ночные их посиделки закончились арестом кавалеров.

– Господи, за что?! – вырвалось у Ольги.

– А хрен их знает! – раздраженно ответил капитан, которого и так по службе достали контрразведчики своими постоянными проверками дисциплины связи и неусыпным контролем возможной утечки сведений, составляющих военную тайну. – Как будто за попытку совершения дезертирства.

– Что за бред, – еле слышно сказала она.

– Будьте готовы, передали, что и вас на допрос вызовут, – сообщил он главное.

…В тот момент, когда Ивана и Сашу вели на гарнизонную гауптвахту, что-то заныло под сердцем у Ольги – почувствовав, что задыхается, она вышла на крыльцо.

И тут же увидела ребят и похолодела, как будто в странном и диком сне. Родин шел впереди, подняв голову, ничего не видя перед собой, витая в своих мыслях. Деревянко брел, тупо глядя под ноги. Двое конвойных по обе стороны с винтовками наперевес, с примкнутыми штыками, сопровождали задержанных, готовые в любую секунду пресечь побег.

Санька не хотел поднимать глаз, потому что его душили слезы: они текли по его пылающему от горького стыда лицу, и вытереть их он был не в состоянии. Понимал, недостойно лить слезы гвардейцу-танкисту, но поделать ничего не мог. От обиды и унижения лучше было умереть на месте, чем жить, ожидая позорного конца. У него не было ответа, почему так жестоко и несправедливо обошлась с ним судьба в восемнадцать лет? Почему он чудом уцелел в тот страшный день, когда немецкие танки уничтожили его село, его дом, его родных? Эх, надо было идти мстить фашистам в пехоту… И какой из меня механик-водитель: и командира подвел, и себя погубил.

Иван, конечно, заметил Ольгу на крыльце. Их взгляды встретились, Иван чуть приподнял связанные руки, улыбнулся, все так же открыто и ясно, а сейчас еще и иронично. Она так полюбила эту улыбку, но глаза его были грустными, и эта печаль стала горькой участью их двоих.

– Я буду ждать тебя, – сказала Ольга тихо, но Иван понял ее и отрицательно покачал головой. – Я буду ждать тебя… И дай бог тебе выжить, уцелеть и вернуться. Уцелеть и вернуться…

Ольга знала, что из штрафного батальона никто в бригаду не возвращался… «Оглянись, оглянись, пожалуйста, умоляю тебя…» – просила она, когда ребята стали удаляться.

И Ваня оглянулся, почувствовав ее мысли. Она обессиленно взмахнула рукой, будто подбитым крылом… Неужели это все, и она никогда уже больше его не увидит? Неужели их так ярко вспыхнувшая, трепетная, трогательно-чистая любовь сгорит в пламени войны, неужели Ваня найдет свою смерть в кровавой и безысходной атаке штрафников, и его растерзанное пулеметными очередями тело похоронщики опустят в безвестную братскую могилу?

Ольга ужаснулась этим мыслям. Нет, надо надеяться, верить и ждать. Как верили и ждали жены декабристов. «И я буду ждать и верить, как декабристка. Ведь должно же быть хоть немного справедливости в этом жестоком и несправедливом мире. Ведь должны же разобраться, есть же честные люди в этих трибуналах. Ну, какие Ваня и Саша предатели и изменники Родины!»

Гарнизонная гауптвахта, куда конвой привел арестантов и где завершилась первая часть этапа, представляла собой обыкновенную крестьянскую избу с наглухо заколоченными окнами и сараем-пристройкой с небольшим оконцем под самой крышей.

Родина, как офицера, определили в хате, а Деревянко посадили в сарай. Брякнули навесные замки, и узники остались один на один с темными стенами.

Родин сел на деревянный топчан, а Деревянко улегся на кучу соломы, подложив под голову скатанную шинель. Нет ничего хуже ожидания в темнице, когда время останавливается, и лишь по лучикам света, пробивающимся сквозь неровно прибитые доски на окнах, можно отличить утро от полудня и полдень от вечера.

Ольга стояла и смотрела вслед ребятам, пока они не исчезли из виду. «Вот и все», – подумала она.

Ольга вернулась в избу, Татьяна заметила на ее глазах слезы.

– Оля, ты что, плакала?

Ольга порывисто вздохнула, села на лавку, закрыла лицо руками, усилием воли сдержалась, чтоб не разрыдаться, встала, подошла к окну.

– Ребят сейчас наших повели под конвоем, Ивана и Сашу.

– Какой ужас… Значит, все так серьезно, – тихо сказала Таня.

– Нашли преступников, в самоволку сходили.

– Ты поменьше распространяйся, подруга, – посоветовала Татьяна. – Нас самих скоро вызовут на допрос. А там главное – молчи…

Так в ожидании вызова девчонки промаялись весь день до самого вечера. Начальник узла связи этой темы больше не касался, работа шла своим чередом: радиотелеграф обеспечивал информационный обмен – приказы и распоряжения поступали в штатном режиме.

Не вызвали в этот день на очередной допрос и арестантов.

Командир танкового корпуса генерал-майор Григорий Семенович Васильев имел славу военачальника, способного к нестандартным, рискованным решениям, которые вышестоящее командование порой расценивало как авантюрные. Но за этими решениями стояла очень тщательная быстрая и молниеносная работа штаба. И особенно ценной в эти критические дни была работа разведотдела.

Именно Васильева после совещания командиров корпусов, дивизий и бригад попросил остаться командующий армией генерал-лейтенант Прохоров. Когда закрылась дверь за последним участником совещания, Федор Филиппович сразу перешел к сути вопроса:

– Григорий Семенович, немцы развернули широкомасштабную пропагандистскую кампанию о своем новом чудо-оружии. Речь идет о танке новой модификации с улучшенными тактико-техническими характеристиками: броневой защитой и вооружением, мощной пушкой калибра 88 мм. Это «Королевский тигр».

Васильев сдержанно кивнул. Безусловно, он знал об этом танке, но пока только понаслышке. Танкисты корпуса еще ни разу не сталкивались в бою с этими новыми машинами.

Потом командующий перешел к делу. Он сказал, что в Ставке принято решение захватить и доставить один «Королевский тигр» в любом состоянии, лучше, конечно, не сильно поврежденный. Название операции соответствующее – «Охотник».

Прохоров положил на стол снимки. Снятые с самолета машины по форме и размеру практически не отличались от «тигров». Но генерал Васильев все же заметил это отличие.

– Эти восемь «Королевских тигров», – продолжил командующий, – обнаружены в районе села Иваново. – Он показал на карте, висевшей на стене. – В настоящее время дислокация этого подразделения, разумеется, неизвестна. На розыск «Королевских тигров» направлены несколько разведывательно-диверсионных групп. Ваша задача – по получении информации о районе дислокации этих «тигров» захватить одну машину… Понимаю, задача очень сложная, рискованная. Тут нужны отчаянные ребята, которым сам черт не страшен. Ну, что тебе объяснять, сам знаешь. Это у тебя там в бригаде лихачи танк немецкий угнали?

– Так точно, товарищ командующий, в бригаде полковника Чугуна.

– Вот и давай этих удальцов. Поддержку авиации обещаю.

– Задачу понял, товарищ командующий.

Бывшему капитану-связисту никогда не приходилось вести людей в атаку. За полтора года на фронте он, конечно, не раз попадал под артобстрел и бомбежку, бывало, самому приходилось восстанавливать поврежденную линию связи.

Едва забрезжило, по команде ротного взвод вышел на рубеж атаки.

Задача была поставлена простая: уничтожить ДОТ. Двадцать восемь бойцов, вооруженных винтовками, ручными гранатами, бутылками с зажигательной смесью, и один ручной пулемет. Строй стоял угрюмой молчаливой стеной.

После нескольких пристрелочных выстрелов гаубицы ротный посмотрел на часы: 7.15 – время начала атаки.

– Вперед! – приказал Зверев.

Связист неожиданно для себя порывисто обнял ближайшего к нему бойца, хлопнул по плечу другого, взмахнул рукой, как черту подвел, пронзительно, по-петушиному крикнул:

– Ребята, была не была! За мной!

И первым выскочил из окопа.

Они были смертниками, но других вариантов у Зверева не было. Они полягут, но проявятся замаскированные огневые точки укрепрайона. Жестокая арифметика войны – заплатить малой кровью, чтобы избежать большей. Этой арифметикой руководствовались начальники, когда его штрафников бросили, заведомо зная результат, на минное поле. Так, ценой своих жизней, они расчистили на этом поле проход для других. И это была правда войны: если бы начали разминирование участка, враг тут же сосредоточил бы там огонь артиллерии и подготовил силы. И трудно сказать, какие потери были бы в последующем наступлении.

Стылая тишина разорвалась звуком выстрела немецкого миномета. Пронзительный свист – и взрыв снаряда перед самой цепью взвода. Потом заговорил пулемет, огонек пламени выдал его в ДОТе, следом защелкали винтовочные выстрелы.

В бинокль Зверев отчетливо видел, как залегли бойцы, как что-то кричал им связист, спрятавшийся за валуном. Он хотел поднять их в атаку, но, видно, понял, что никакие силы не заставят их сделать это. Связист призывно махнул рукой и первым пополз по-пластунски. За ним, обратной дороги нет, поползли остальные.

– Давай, связист, перебежками, – не отрывая глаз от бинокля, произнес Зверев.

И тот будто услышал его, вскочил, обернувшись, крикнул что-то, пробежал вверх по склону и вновь рухнул на спасительную землю. За ним отчаянно рванули бойцы. А мины падали все ближе, пулемет строчил почти без остановок, а взвод не продвинулся и до середины склона.

«Два-три рывка – и ребята у стен ДОТа, – сжал кулаки Зверев, – вот только хватит ли их еще на один рывок».

Связист вскочил, побежал изо всех сил по склону, за ним, пригибаясь, припустили бойцы.

Четыре или пять человек остались на склоне, раненые или убитые – успешно поработал миномет.

Немцы, видно, этого и ждали: к обстрелу подключились еще один пулемет и миномет. Все ближе мины, все ближе. Связиста разорвало прямым попаданием – был человек, и нет его… Еще одна мина уложила двух бойцов на левом фланге, остальных выкосили перекрестным огнем пулеметы.

Еще некоторое время вел огонь пулеметчик ручного пулемета, который занял грамотную позицию между двумя валунами. Он послал несколько очередей в амбразуру ДОТа, не давая фрицам, которых нащупал в окопах, поднять головы.

– Эх, продержался бы часок, – без надежды в голосе сказал Зверев стоявшему рядом командиру батареи.

И уже через пару минут взорвавшаяся рядом мина поставила точку в этом неравном единоборстве.

– Все пристреляли, суки, – заметил артиллерист.

Зверев посмотрел на часы:

– Через сорок минут в атаку пойдет третий взвод. Огневой вал начинаем и заканчиваем по моей команде. Через твоего корректировщика.

– Я буду с вами на командном пункте, – сказал артиллерист.

Порученец довез Родина и Деревянко на «Виллисе» прямо до штаба бригады: неслыханная честь! Комбриг Чугун был на месте, читал документацию, размышляя о гнилой, по его терминологии, задаче – умыкнуть у фрицев сверхсекретный «Королевский тигр». Размышления его прервал дежурный офицер, который доложил, что прибыл порученец зама командующего армии.

– И где эти орлы? – спросил Чугун, когда Щеткин сообщил о чудном возвращении Родина и Деревянко из штрафной роты. – Ну, заводи!

Когда Иван в погонах рядового и Саня, прямо из пекла боя, черные от грязи, дыма и пороха, слегка смущенные, но безмерно счастливые, появились перед командиром, Чугун понял, что хотя бы самые малые шансы добыть «Королевский тигр» у них все же есть.

Комбриг отправил Щеткина получать расписку о передаче бойцов начальнику штаба и обратился к танкистам:

– Давайте, топайте в свою роту, штрафнички. Отдыхайте, а потом будет вам задача, почище, чем в штрафроте.

Эти шесть дней у Родина и Деревянко промелькнули как безумный, кошмарный калейдоскоп кровавых событий, так невероятно завершившихся счастливым финалом.

А здесь ничего не изменилось: все тот же гарнизон, штаб, подразделения, службы, палаточный городок.

– Может, зайдем на минутку к девчонкам на узел связи? – Родин опять почувствовал вкус к жизни.

– Не стоит, командир, опять во что-нибудь вляпаемся, – предостерег Саня.

– Ты мудреешь на глазах, Санек. А женщины слишком мудрых не любят. Знаешь, почему?

– Слишком мудрый, чтобы знать… – проворчал Саня, он просто мечтал вымыться и выспаться.

– Все слишком мудрые – зануды. Мушкетеры, вперед!

Иван первым решительно направился к узлу связи, который находился в ста шагах, Саня поплелся следом.

Ольга и Татьяна сидели у телеграфных аппаратов, как раз выдалась передышка, неделя прошла спокойно, все ждали скорого наступления. Вот тогда узел связи станет вместилищем и передатчиком сотен приказов, распоряжений и прочей служебной информации.

С того проклятого дня, когда на ее глазах под конвоем увели в мертвенную даль Ивана и Сашу, жизнь сразу потеряла для Ольги все краски. Будто чужими глазами она видела происходящее, словно черно-белую хронику. И лишь ночью, в постели, прижав к себе излучающий тепло томик Есенина, Ольга давала волю чувствам, со слезами моля судьбу и всевышние силы, чтобы отвели они от Ванечки смерть…

А этой ночью, под утро, когда она забылась на короткий час, ей привиделся странный сон: будто она в густом тумане на вершине крутой горы ищет Ивана. И она знает, что где-то рядом – пропасть, а Ваня не знает об этом, и, может быть, он уже на самом ее краю… Она продолжает идти и звать Ивана, и вдруг в клубах тумана она смутно видит его фигуру. Он стоит в двух шагах от пропасти в форме лейтенанта, без пилотки. Она говорит: «Ваня, я тебя звала, почему ты не отвечал?» Ваня посмотрел на нее, ничего не сказал и ушел, бесследно исчез в сером тумане.

Ольга тут же проснулась, подскочила в кровати, сердце бешено колотилось, будто сама она сорвалась в эту злосчастную пропасть…

Стукнув три раза в хорошо знакомую дверь, Родин так же стремительно вошел внутрь, Саня – следом. Вид у них был, конечно, как у шахтеров после трех смен подряд, а обмундирование – будто их драла стая немецких овчарок.

– Мальчишки! – только и смогли в один голос закричать от безумного счастья Оля и Таня.

Они бросились к ним, едва успев скинуть в последнее мгновение наушники, и это были такие жаркие, душевные, счастливые и искренние объятия, которых никогда не знал раньше и не узнает потом узел связи танковой бригады. Они обнимались сразу вчетвером, еще не веря, что все это может быть, что это случилось: ребята вернулись, и они все те же, веселые, живые и удачливые.

– Девчонки, у нас так мало времени, – с грустью сказал Иван. – Мы еще в своей роте не были!

– Ой, – всплеснула руками Татьяна. – Вас опять накажут!

– Ну, еще одну минутку, – с мольбой произнесла Ольга и, взяв за руку Ивана, потянула его в сенцы. – Дай хоть я тебя потрогаю… На самом деле ты…

Она прижалась к нему всем телом, и хотелось им, чтоб долгий их поцелуй был вечным.

– Я тебя сегодня ночью в тумане искала…

– В тумане? – изумился Иван. – Откуда ты знаешь?

– Во сне…

– Надо же… А я не забывал о тебе ни на минуту. Может, это наша любовь нас хранила?

– Да, Ванечка, наша любовь… А ты мне расскажешь, что там было?

– Никогда… – Он приподнял ее: – Пока не скажешь, что любишь меня, не отпущу!

– Не скажу!

– Тогда не отпущу!

– А мне и так хорошо!

– Ах, какая хитрая!

– Люблю, люблю, люблю!

– Ладно, отпускаю!

Рядовой Деревянко уже три раза почтительно кашлянул.

– Девчонки, мы не прощаемся! – весело крикнул Родин.

– Удачи вам! – добавил Саня.

Вслед за ребятами Оля и Таня вышли на порог.

– И вам удачи, ребята! – сказала Татьяна.

– Возвращайтесь… – негромко произнесла Ольга.

Родин и Деревянко припустили быстрым шагом; родная рота, капитан Бражкин еще не знали, какой подарок их ждет.

– Ну и как? – спросил Родин, имея в виду мимолетное общение Саши с Татьяной.

– Спрашивала, как там у нас было…

– И что ты сказал?

– Сказал, что незачем тебе знать об этом.

– Правильно, – заметил Иван, – я тоже так сказал.

Все утро готовились к рейду. Механики проверяли работу узлов и механизмов, на бортах установили дополнительные бочки с горючим, загрузили усиленный боекомплект. На Pz Kpfw III перед операцией поставили отечественную радиостанцию, проверили: связь бесперебойная. Родин сам сел за рычаги немецкого танка, уже под завязку заправленного. Бензиновый двигатель – не дизельный, и голос у него другой: рыкнул, взревел по-чужому.

Иван потянул рычаги на себя, и иноземец пошел, исправно уминая дорогу. Родин сделал несколько крутых разворотов в обе стороны, остановил машину и вылез наружу.

– Принимай зверя! – сказал Иван Горелкину.

Тот с тремя своими танкистами, посмеиваясь, смотрел на выкрутасы Ивана.

– И не таких видали! – ответил старшина и бросил механику: – Петька, а ну, покажи класс!

Тот быстро, видно, не в первый раз, занял место механика-водителя, остальные члены экипажа расселись по штату.

– Класс в бою показывать будешь! – сказал Родин, глянул вслед резво рванувшему Pz Kpfw III и пошел к танкам своего взвода еще раз проверить дотошно, до самых мелочей, готовность к операции.

Тут и появился майор Гриб. Единственное, что можно было прочитать на его лице, то, что разведчик хранил в себе важную военную тайну.

Отозвав в сторону Родина, он попросил достать его командирскую карту, выданную накануне. Потом вытащил из сумки свою, развернул и показал деревню, обведенную синим карандашом.

– Это деревня Костино, – сказал он. – По данным воздушной разведки, в этом районе замечены четыре «Королевских тигра». Местность здесь лесная, холмистая, это позволит скрытно приблизиться к их позициям.

Родин отметил на своей карте деревню, прикинул расстояние, получалось около десяти километров.

– Радиопереговоры – по самому минимуму. Как только задача будет выполнена и танк захвачен, немедленно докладываешь. Сразу вам на поддержку высылаем танковую роту в указанный район.

– Задачу понял, – ответил Иван и подумал: «Задачка из серии „ищи ветра в поле“, так они и будут нас там ждать».

То же самое подумал и майор. Но других вариантов не имелось, а данные разведки надо было немедленно реализовывать. Слишком высокое начальство ждало результата этой операции. И один танковый взвод, не такая уж большая цена… Гибли целые роты, батальоны и полки – в результате необдуманных, поспешных или авантюрных решений.

В боевой разведдозор Родин решил назначить экипаж Горелкина.

– Чего у тебя такая физиономия довольная? – спросил Иван Горелкина, когда тот получил от него приказ.

– Да вот думаю, как с фрицами встречусь. Они мне «гутен таг», а я им «Гитлер капут» и болванкой для начала! – усмехнувшись, ответил Горелкин.

– В бой вступать только по моей команде!

– Ясное дело, товарищ командир!

На карте извилистая проселочная дорога пролегала по полям, далее шли холмы, лежали кривыми шрамами балки и овраги, ответвлялись четыре боковые дороги, потом шла лесная часть маршрута тоже с оврагами и затем, уже снова по полю, дорога вела к деревне Костино. Курвиметром измерили расстояние, выходило 12–13 километров.

– Скорость – не более 30 километров в час, – продолжил Родин. – Мы будем держать дистанцию в пределах одного километра. Через каждые пять минут выходишь в эфир и говоришь пароль «дрова».

– Трава? – спросил Горелкин.

– Дрова, – повторил Иван.

– Запомнил, всех порубим на дрова!

Майор еще раз повторил задачу, крепко пожал Ивану руку и пожелал удачи. Он десятки раз отправлял за линию фронта разведгруппы с обыденными для нужд войны задачами: захват пленного, добыча сведений о противнике, о местности, о районе предстоящих боевых действий, о начертании позиций охранения и огневых средств, о вооружении и технике…

Возвращались не все, и уходила в Лету тайна последнего боя, а группа пополняла списки без вести пропавших.

«Как в омут в тумане», – подумал Гриб, провожая взглядом последний танк.

Через пять минут Алексей Горелкин вышел в эфир и произнес кодовое слово «дрова». Погода была ясная, не в пример безрадостным мыслям майора, небольшие тучки лишь прихорашивали по-весеннему голубое небо. Настроение было «зверски авантюрное». И не через пять, а через минуту могли они столкнуться с противником, потому что дорога пошла вилять среди холмов, покрытых порыжевшей травой.

Но у Горелкина была фора, и снаряд в казеннике, и руки стрелка – на гашетке пулемета. Это ведь как настроишься, так и победишь. А что такое настрой на победу, чемпион военного округа по лыжам знал по себе. Он даже хотел взять с собой на фронт свою золотую медаль, но потом рассудил, что если не Золотую медаль Героя Советского Союза, так хоть серебряную должен завоевать в бою. И действительно получил «За отвагу», за третий бой, в котором подбил два немецких танка. До сих пор помнит все до деталей, с содроганием, страхом и восторгом: и пять полученных попаданий в лобовую броню и рикошет вдоль борта, и фонтан искр от снарядов во вражеские танки, и полыхнувшее пламя.

Горелкин еще раз передал в эфир шифрованное слово.

А дорога пошла уже среди леса, в точном соответствии с картой, которая лежала на коленях у Алексея.

– Бронетранспортер впереди! – вдруг крикнул в переговорное устройство механик-водитель Петька.

– Вижу! – бросил Горелкин.

За бронетранспортером тянулась целая колонна. Это был батальон ваффен-СС, который выдвигался на исходный рубеж для предстоящего наступления.

– Дрова, много дров! – крикнул в эфир Горелкин и, чертыхнувшись, добавил в открытую: – Впереди бронетранспортер и целая колонна! Открываю огонь на поражение!

– Давай, Горелкин, огонь! Мы идем! – услышал он голос Родина.

Тут же Иван доложил, что передовой танк вступил в бой с колонной противника, и они идут на помощь.

А Петька, не снижая скорости, команды не было, продолжал приближаться к передовому бронетранспортеру. В открытом люке находились двое, один из них, офицер, поднес к глазам бинокль, убедился, что свои.

– Зря успокоился, фриц, – сквозь зубы сказал Горелкин. – Петька, стой!

Когда машина остановилась и перестала качаться, Алексей тщательно, как на стрельбище, прицелился.

Бронебойный снаряд вошел прямо в окно бронетранспортера, разворотив все его внутренности и уничтожив там все живое. Проехав несколько метров, БТР скатился на обочину.

Водитель второго бронетранспортера попытался уйти от смертельной прямой наводки, но снаряд из предательского Pz Kpfw III достал и его, как длинная учительская указка лоботряса-ученика.

Мотоцикл с пулеметом в люльке исчез под гусеницами. Другие мотоциклисты, открывшие бесполезный, как горох об стенку, ответный огонь, получили из-под брони от такого же MG-40 свои губительные очереди.

А три танка Родина в стремительном марше уже через пять минут были у головы колонны и, с ревом ломая деревья и кустарник, пошли вдоль нее, уничтожая все подряд: грузовики с солдатами, фургоны, минометы на лафетах…

– Давай, Санька, жми в хвост колонны, запрем их, гадов, чтоб никто не ушел!

– Чтоб на том свете очухались! – крикнул в ответ Деревянко.

Они успели, и мотоцикл, который уже уходил в лес, достали длинной очередью. Замыкали колонну тыловые машины, минометы на лафетах, полевая кухня и бронетранспортер. Именно он получил первый снаряд из командирской машины.

Война получилась стремительной и наглядной, прямо как из учебника. Еремеев и Огурцов сразу нашли ложбины, заняли их, так что оставались видны только башни танков. И принялись каждый в своем секторе уничтожать все цели в центре колонны.

А родинский танк влез на дорогу и пошел давить и расстреливать из пушки и пулеметов все, что было на пути. Никогда эсэсовский батальон со «славным боевым прошлым» в Европе не попадал в такой ад. Спастись было невозможно. С головы колонны и с тыла шли, сжимая, как мехи гармошки, пространство, «родной» Pz Kpfw III и русский Т-34, оставляя позади искореженную, горящую технику и раздавленные тела.

Лишь немногим удалось спастись в лесу и наблюдать из кустов, как, завершив побоище, почти ствол в ствол остановились друг против друга немецкий и русский танки.

Через пару минут из Pz Kpfw III вылезли два танкиста, пересели в «тридцатьчетверку», и она тут же исчезла из виду…

Родин понимал, что из деревни Костино или откуда-то еще гитлеровцы должны бросить подкрепление, чтобы уничтожить русские танки. Если даже им не успели сообщить о них по радиостанции, то звуки боя не услышать немцы не могли.

Родин попросил Горелкина остаться у обочины дороги и сделать всего один выстрел в первую же боевую машину. Всего один. А потом тут же покинуть танк через нижний люк. Горелкин сказал, что задачу понял. Но, вот такая просьба, экипаж тоже хочет остаться с командиром.

– Это приказ! – резко произнес Родин.

И два танкиста быстро пересели на броню родинского танка.

– А механик где?

– Разреши, он останется. Хоть для приличия пару метров проедет…

– Черт с вами!

Уже не было времени на раздумья. Впрочем, план у Родина уже созрел. Они уходят в сторону Костино, укрывают танки в лесу. Иван слева от дороги, а Еремеев и Огурцов – справа.

Если пойдут «Королевские тигры», лоб у них мощный, бить в него бесполезно…

Саня залез на березу, оттуда дорога просматривалась почти на километр. Сначала ветер донес шум моторов, потом Деревянко увидел их: обычные танки, только чуть массивнее. Раз, два, три, четыре…

Он быстро, как кошка, спустился, мигом занял свое место.

– Четыре, говоришь? И большие?

– Ну, не такие уж большие. Наш КВ крупней!

Оставались секунды, нервы, как натянутая тетива. Успеет Горелкин выстрелить первым в этой дуэли? Всего один выстрел – и прочь из танка!

Этот сигнал к началу атаки ждали, как залп «Авроры» перед штурмом Зимнего дворца.

– Есть! Это Горелкин! – воскликнул, услышав выстрел, Родин.

Тут же в ответ раздался гулкий, сильный грохот пушки «Королевского тигра». Потом второй, третий, четвертый выстрелы…

– Добивают, – сам себе тихо сказал Родин и крикнул в эфир: – Вперед!

Первое, что они увидели, горящий, изувеченный, с разбитой пушкой Pz Kpfw III. Живы ли ребята, успели ли выскочить – никто не знал…

Справа от дороги, ломая лес, выползли танки Еремеева и Огурцова.

– Догнать и уничтожить! – Короткая команда в эфир, а Сане Деревянко: – Давай, жми на полный газ! И ближе к дороге!

Подмяв гусеницами молодые березки и выйдя на опушку леса, они сразу же увидели «Королевские тигры». Они шли развернутым строем на предельной скорости – головной танк по дороге, за ним три машины в боевую линию. И цель для них была ясна: прорвавшиеся русские, разгромившие в пух и прах эсесовский батальон, не должны уйти от возмездия. Только догнать, а там – в корму, в лобовую броню или в борт – спасения Т-34 от 88-миллиметровой «королевской» пушки нет.

А у ребят, чтобы отправить фрицев к немецкому богу, только считаные секунды. И первый выстрел, точный или нет, мог решить исход боя. Вся надежда на командира, на его везение и талант в танковой дуэли первым поражать врага.

Под танкошлемами все на одно лицо: почерневшие, небритые по традиции, в темноте лишь белки глаз различимы.

– Саня… – Голос командира звенит от напряжения.

Сашка, как всегда, орет привычное, очень долгожданное: «Дорожка!» и сжимает зубы. Танк резко останавливается. Сейчас все будто одной жилой связаны. Сидорский проворен как никогда: «Бронебойным готово!»

Иван чувствует, что пот из-под танкошлема щиплет глаза, приникает к прицелу, наводит перекрестье. «Как на бациллу в микроскопе», – мелькает посторонняя мысль. «Выстрел!» – кричит он и нажимает педаль спуска орудия. Грохот сотрясает машину, лязгает затвор.

– Получи, фашист!

Сноп искр… Крепко командир всадил снаряд в корму. Теперь быстрый, ни секунды задержки, переброс орудия, руки сами делают свою работу, и второй «король» получает болванку.

– И тебе подарок в зад! – На большее у Ивана слов нет.

Ребята восторженно орут. Пороховые газы выедают глаза. Вентилятор в башне на самообслуживании, не в силах выдувать их из танка. Киря незаживающими обожженными ладонями хватает вторую раскаленную дымящуюся гильзу, выбрасывает через люк.

Деревянко мгновенно срывает боевую машину с места. А Родин крутится на командирском сиденье, смотрит во все стороны, ведь удача в бою, как шалая девка, изменит в любой момент.

Эй, ребята, спите, что ли?!

Третий «тигр» уже разворачивается! Уже отводит свою корму от расправы… Остался последний миг, вот-вот и чудовище повернется, а против многослойных броневых листов на лобовой части башни и мощной пушки спасу нет…

Но успел Огурец, не упустил момент: в последнее мгновение засадил снаряд прямо в борт. Танк какое-то время еще катился по инерции, потом затих. «Экипажу крышка», – подумал Родин. Но нет, открылся люк, из него выпрыгнули трое танкистов и тут же попали под кинжальный огонь пулеметов двух танков.

Тут и головной «Королевский тигр» остановился; круто, вырвав пласты дороги, развернулся и пошел все быстрее, прямиком на родинский танк…

Деревянко хорошо видит, как тигр «крестит» их стволом – жутко знакомое ощущение. Саня делает маневр, и доли секунды спасают их: снаряд рикошетом уходит в сторону. Танковая дуэль между мощным германским «мастодонтом» и быстрым, стремительным русским медведем в жестоком разгаре.

– Саня, давай вправо, вправо, мать твою! И жми, жми…

Деревянко заезжает в ложбину, танк замирает, в мгновениях боя удачно сплелись и место, и время. Первый выстрел уходит рикошетом, зато следующий – прямо в колесо, да так удачно, что дернулся «король» и остановился – заклинило ходовую часть. Но дуэль продолжается. Башня поворачивается в сторону «тридцатьчетверки», но борт свой уже не отвернешь.

– Бронебойным!

Сокрушительная «точка» в борт четвертой машины – и фонтан искр, как победный салют.

Взрыв мины Саша хоть и смутно, но помнила. После пронзительного свиста что-то сверкнуло, будто лавой плеснуло из трещины в земле, – и сотрясающий, волнами грохот! Перед глазами все ярче и ярче закручивалась в огненный вихрь красная пелена. Саша оторвалась от земли, вырвалась из самой себя и полетела, сливаясь с этим вихрем. И он закрутил ее и потащил в преисподние, жуткие глубины. И она подумала, что вот так и умирают…

Очнулась она уже в танке, ревущем от натуги, и удивилась, почему не за рычагами.

В очередной раз Саша пришла в себя, когда какой-то полный мужчина в белом халате сунул ей в нос ватку с нашатырем. Она чуть приподнялась, оглянулась, вокруг на полу, на матрасах и носилках лежали раненые солдаты – все мужчины. Кто-то стонал, кто-то лежал без сознания, как только что она сама.

Саша ощупала повязку на груди, и в этот момент толстяк стал стаскивать с нее штаны… А тут одни мужики! Нога, до автоматизма натренированная на педали главного фрикциона, сработала как в боевой обстановке…

– Вы меня простите, – еле слышно произнесла Саша. – Я не хотела, само получилось.

– Ничего страшного, бывает и хуже! – усмехнулся военврач Будкин, отметив про себя, что после того, как механика отмыли, получилась очень даже симпатичная девчонка.

А главный хирург вздохнула:

– Совсем дети воюют!

И распорядилась начинать операцию…

Ребята издали увидели знатный трофей. На площади среди палаток «Королевский тигр» почему-то напомнил Ивану катапульту, с помощью которой македонцы забрасывали осажденные крепости зажигательными бомбами. И уже не казался он жутким и массивным зверем, мастодонтом, изрыгающим огонь из 88-миллиметровой пушки.

Разночинный армейский народ проявлял любопытство, все непременно старались просунуть руку в дыру на бортовой броне. Женщинам это удавалось, и все они непременно говорили: «Горячая».

Родин остановил «тридцатьчетверку» в двадцати метрах от «тигра». Он подумал, что уже нашлось кому доложить об успехе операции, крикнул ребятам, что идет на узел связи.

Ноги сами понесли, как в сапогах-скороходах, и откуда только силы взялись, будто и не было бесконечной череды боев, истощенных нервов, намотанных на кулак, тяжелого ранения члена экипажа, считай, по его вине…

«Эх, Буратино, Буратино, так обдурить папу Карло, вернее сказать, Ивана-дурачка…»

В экипаже они договорились и дали друг другу клятву, что тайну рядового Деревянко от них никто не узнает. Конечно, все равно всплывет: из медсанбата доложат по команде. И опять СМЕРШ начнет искать следы «преступной деятельности».

И вот знакомое, уже родное крылечко. Иван постучал и, не дождавшись ответа, распахнул дверь и стремительно прошел через сенцы.

Ольга сидела за столом и заполняла какой-то формуляр. Увидела Ивана, вскрикнула, вскочила, скинула наушники. В следующее мгновение она повисла на нем, а он закружил ее в самом центре комнатушки, где они недавно так лихо пели и танцевали. И свежеотдраенные половицы уже не поскрипывали, а пели.

Наконец, когда они перевели дух от долгого поцелуя, Оля сказала:

– А я была возле этого чудовища! Ужас, какой страшный!

– И пробоину в борту потрогала?

– Конечно, у меня даже ладошка туда поместилась! – гордо сообщила она.

– И как, горячая? – рассмеялся Иван.

– Горячая! – подтвердила Оля.

– Да нет, – улыбнулся он. – Я про ладошку. Ладошка твоя горячая!

Они сплели пальцы, ощущая, какой жар через них идет друг к другу.

– Мне так хочется близости, хочется прижаться так, чтобы раствориться в тебе… – произнесла она ослабевшим, задыхающимся голосом.

– И сколько же мы можем мучить друг друга…

– Ванечка, а твое начальство может отпустить тебя в официальное увольнение за все твои подвиги?

– Может… А не сможет, так сбегу.

– Да ты что?!

– Два раза снаряд в одну воронку не падает! – лихо ответил Родин. Он огляделся и только тут заметил, что в комнате нет Татьяны. – А где Таня?

– В госпиталь увезли… У нас тут бомбежка была. Попало Таньке, несколько осколочных ранений. Средней тяжести, – грустно сообщила Оля.

Иван помрачнел.

– Надо же… А у нас в конце операции Саню Деревянко тяжело ранили, в грудь и бедро. Только что в медсанбат отвез. Уже, наверное, оперируют…

– Бедняжка, совсем мальчишка…

Оля положила голову ему на плечо.

– Ты знаешь, Вань, с той вечеринки, будь она неладна, просто какой-то шлейф несчастий тянется. Мне страшно: такое чувство, будто все эти командиры хотят, чтобы ты погиб. Посылают тебя из огня да в полымя…

– Я везучий, Оленька! Знаешь, почему?

– Ну, скажи…

– Потому что есть человечек, который меня очень ждет.

– И очень любит…

С самого утра, точнее, ровно в 6 часов 30 минут, по установившейся еще до войны привычке командующий армией генерал-лейтенант Прохоров работал с документами. В это время, за исключением экстренных ситуаций, его никто не имел права тревожить. Адъютант приносил крепко заваренный чай в подстаканнике и отдельно на блюдце сахар и черный хлеб с маслом.

Как всегда, Федор Филиппович первым делом прочитал документы из папки «Совершенно секретно», потом перешел к бумагам второстепенной важности. Среди них взгляд его привлекла «Докладная записка» военного прокурора армии гвардии майора юстиции А. Сухарева.

В первой ее части сообщалось, что органами ОКР СМЕРШ армии проведена серьезная работа по выявлению и разоблачению контрреволюционного предательского элемента, пробравшегося в ряды Красной Армии и засланного немецкими разведывательными органами, оказана большая помощь местным территориальным органам НКВД по разоблачению контрреволюционного элемента из числа гражданского населения, бывших старост и полицейских, состоявших на службе немецких карательных органов, и иных пособников врага во временно оккупированных районах Курской и Орловской областей, ныне освобожденных.

Однако наряду с этим ряд работников ОКР СМЕРШ армии допускали извращение следственной практики и необоснованные аресты военнослужащих по обвинению их в контрреволюционных преступлениях. Так, оперуполномоченным отделения контрразведки СМЕРШ танкового батальона старшим лейтенантом И. Волком были незаконно арестованы командир взвода *** танковой бригады И. Ю. Родин и рядовой А. Деревянко – по обвинению в подготовке к дезертирству. Основание было не обосновано. Следователь ОО НКВД ОКР СМЕРШ *** танковой бригады капитан Н. Левин принимал все меры к тому, чтобы безосновательно обвинить Деревянко в подготовке к измене Родине и контрреволюционных высказываниях. На допросах задавал ему несуразные вопросы, требуя неправдоподобных признаний, как то: «Вы вводите следствие в заблуждение, следствие предлагает вам стать на путь правдивых показаний» и т. п. При явно необоснованном обвинении Н. Левин направил дела через военного прокурора в военный трибунал. Родин и Деревянко были осуждены военным трибуналом и направлены в штрафную роту.

Перечень фактов извращения следственной практики, необоснованно возбуждаемых дел со стороны отдельных работников ОКР СМЕРШ по обвинению военнослужащих и гражданских лиц в контрреволюционном и других преступлениях, фактов нарушения постановления ЦК ВКП (б) и СНК СССР от 17 ноября 1938 г. можно было бы продолжить, однако и приведенные факты заслуживают соответствующей реакции на них со стороны руководства ОКР СМЕРШ Армии и наказания виновных с целью изжития и недопущения впредь фактов необоснованных арестов военнослужащих и обвинения их в контрреволюционных преступлениях.

Военный прокурор *** армии гвардии майор юстиции А. Сухарев.

– Думают, никакой управы на них нет, – проворчал командующий и написал резолюцию: «Рекомендую дела по ст. лейтенанту И. Волку и капитану Н. Левину направить на рассмотрение в трибунал фронта».

Потом он приказал адъютанту принести представления к награждению участников операции по захвату и эвакуации с вражеской территории «Королевского тигра». Удовлетворенно прочитав фамилии представленных к награде, он внес поправку: напротив фамилии Родин Иван Юрьевич вычеркнул «орден Красной Звезды» и вписал «орден Красного Знамени».

– Что с «литерным»? – спросил командующий у адъютанта, имея в виду поезд, который должен был доставить «Королевский тигр», значившийся по классификации Panzerkampfwagen VI Ausf. B, прямиком в Ставку.

Адъютант посмотрел на часы:

– Через полчаса на станции должна начаться погрузка на платформу.

– Держи на контроле!

– Есть, товарищ командующий!