Владимир Першанин Халхин-Гол. Первая победа Жукова

Глава 1. Первый бой лейтенанта Астахова

Стрелковые батальоны спешно окапывались на склонах сопки. Грунт был в основном песчаный, и даже малые сапёрные лопатки позволяли быстро рыть окопы.

– Астахов, пошевеливайся! – пробегая мимо, крикнул лейтенанту ротный Назаренко. – Глубина в полный рост.

Действующий в то время Боевой устав пехоты предписывал каждому красноармейцу иметь индивидуальный окоп – сплошные траншеи обычно не рыли. Но уже стало ясно, что укрытия в полный рост выкопать не удастся. Роту обстреливали из станковых пулемётов «Гочкис», изредка прилетали снаряды, взрываясь с недолётом.

Затем взрывы участились. Назаренко приказал залечь в недорытых окопах и приготовиться к отражению вражеской атаки. Снаряды летели по какой-то странной траектории, падая вниз почти отвесно. Один из них глухо рванул метрах в пяти от окопа Василия Астахова. Рядом шлёпнулся закопчённый хвостовик от 80-миллиметровой мины. Лейтенант понял, что обстрел ведут миномёты, от которых трудно спрятаться даже в глубоком окопе. Большинство бойцов не знали, что это за оружие, и тревожно вертели головами.

– Мортиры? – спросил красноармеец Осин Гриша из ближнего окопа.

– Вроде того, – отозвался лейтенант. – Миномёты бьют, голову не высовывай. И винтовку проверь, песок кругом.

Впрочем, главную опасность представляли сейчас не миномёты. Основную часть артиллерии японцы сосредоточили на левом фланге, где, по всей видимости, готовился основной удар.

Шестую роту обстреливали станковые пулемёты «Гочкис». Им отвечали два ротных «Максима». Закончилось это тем, что противотанковая 37-миллиметровка поймала один из «Максимов» в прицел и накрыла осколочным снарядом. И сразу началась атака.

Вернее, она начиналась с того, что японские солдаты приближались ползком, а затем по команде офицера вскочили и бросились вперёд. В песочного цвета форме, башмаках с обмотками, они бежали уверенно, выставив винтовки с примкнутыми ножевыми штыками. Это был первый бой его взвода. Астахов невольно замер, сжимая в руке пистолет.

По команде Назаренко открыли огонь все шесть ручных пулемётов Дегтярёва, имевшиеся в роте. Продолжал бить длинными очередями уцелевший «Максим». Затем захлопали винтовочные выстрелы.

Японцев на этом участке насчитывалось человек сто семьдесят против ста пятидесяти бойцов роты Назаренко. Это была головная часть наступающих цепей, за холмом наверняка находился резерв. Кроме того, японцев поддерживала огнём 37-миллиметровая пушка, три «Гочкиса» на станках и несколько ручных пулемётов.

Неподалёку бегло стрелял из винтовки помкомвзвода Савелий Балакин. Целился он с уверенностью опытного охотника и, кажется, свалил одного из атакующих. Большинство красноармейцев вели торопливую беспорядочную стрельбу, почти не целясь. Сказывалась неопытность и плотный огонь «Гочкисов», работавших как швейные машинки.

Расчёты быстро и умело меняли плоские кассеты по пятьдесят патронов в каждой. Пули хлестали по песчаным брустверам, не давая высунуться. Один из бойцов, выкопав ложбинку в бруствере, стрелял, слегка приподнявшись. Очередь смахнула песок, послышался отчётливый удар о металл. Боец сполз в окоп, каску сорвало с головы. Он ворочался на дне, стонал и просил помощи.

Григорий Осин сжался в комок, добивая обойму непонятно куда. Больше всего он боялся, что взводный пошлёт его под пулемётный огонь на помощь тяжело раненному бойцу. Осина окликнул Савелий Балакин.

– Целься, мать твою! Тебя япошки на штык наденут.

– Ничё, – храбрился Гриша Осин, загоняя в казённик новую обойму. – Щас мы их…

А лейтенанта Астахова позвал Назаренко.

– Почему у тебя «Дегтярёв» молчит? И проверь «Максим», может, сумеете наладить. Пошли Балакина.

Срывать с места обоих взводных командиров было неразумно. И Астахов, и его старший сержант могли погибнуть одновременно, но ротный растерялся и не понимал этого.

Астахов, выскочив из окопа, побежал к пулемётному расчёту «Дегтярёва». Мешала каска, ноги вязли во взрыхлённом песке. Пули шли над головой. Лейтенант, пригибаясь, выкрикивал на бегу команды, отгоняя страх.

– Всем целиться! Бить только в цель!

Вряд ли Василий слышал сам себя, ожидая каждую секунду удара пули. Но он добрался до просторного окопа пулемётчиков и спрыгнул в него, обвалив край. Взвод заметно усилил огонь, а лейтенант увидел, что первый номер расчёта лежит, зажимая окровавленное лицо. Помогать раненому времени не оставалось.

– Что с пулемётом? – быстро спросил он, перехватывая приклад «Дегтярёва» из рук второго номера, растерянно дёргавшего затвор.

– Ствол с затвором сцепился, – ответил красноармеец лет тридцати. – Никак не поддаётся.

– Перегрели «дегтяря»! Вода есть? – Астахов по цвету металла понял, что ствол раскалён до предела.

– Кажись, у Михаила оставалась во фляжке.

– А ты свою вылакал?

– Щас поищу. Должна у Мишки вода быть.

Сбросив каску, Астахов ударил прикладом об утоптанное дно окопа. Потом ещё раз, одновременно выглядывая наружу. Цепь, которая бежала на них, находилась метрах в ста пятидесяти. В запасе оставались считаные минуты. Третий удар приклада расцепил перегретый ствол и затвор, вылетела стреляная гильза.

Второй номер лил из фляжки тёплую воду и тоже тянул голову вверх.

– Давай новый диск, – сказал Астахов, отщёлкивая прежний, полупустой.

Военное училище в Хабаровске, которое закончил в прошлом году Василий Астахов, называлось пехотно-пулемётное. С ручными и станковыми пулемётами возились каждый день, разбирая их до винтика и сдавая бесконечные зачёты. Сейчас это спасало жизнь. Дав одну и другую пристрелочную очередь, на секунду оторвался от «Дегтярёва»:

– Сколько дисков осталось?

– Два полных и один на четверть.

– Набивай пустые.

Размеренными очередями по 5–7 патронов, опасаясь, что пулемёт снова заклинит, Астахов замедлил бег японской пехоты. Он целился в офицера, в такого же лейтенанта, как он сам, бежавшего с пистолетом в руке. Перетянутый портупеей, в высоких сапогах и кепи, тот выкрикивал команды, а главное – подавал пример личной храбростью.

Солдаты бежали всё быстрее. Василий вжался в приклад и дал длинную очередь. Японский офицер осел на подломившихся ногах. Двое солдат подхватили своего командира и потащили прочь. Каблуки чертили борозды по песку, а солдаты невольно оглядывались.

Последние несколько пуль в диске достали одного из японцев, спасавших лейтенанта. Он упал, но тут же вскочил и помог дотащить своего командира до безопасного места.

Огонь русских пулемётов и усилившаяся винтовочная стрельба заставили атакующую цепь залечь в сотне метров от роты, но положение складывалось аховое. Что-то непонятное творилось на левом фланге – кажется, первый батальон отступал. А из-за гребня и майхана (большой песчаной ямы) выбегала мелкими группами подмога атакующим. В сумятице боя они подобрались совсем близко.

* * *

Мелкий осколочно-фугасный снаряд 37-миллиметровой пушки тяжело ранил командира расчёта и второго номера. Кожух «Максима» был издырявлен, погнуло щит. Савелий Балакин машинально нажал на спуск. Пулемёт дёрнулся, дав короткую очередь, и замолчал. Из затвора торчал обрывок ленты.

Надо было срочно перевязать раненых, но атакующие приближались слишком быстро. Вдвоём с уцелевшим третьим номером, они открыли беглую стрельбу из винтовок. К ним присоединились красноармейцы из ближних окопов, прятавшиеся от пулемётных очередей.

– Вломим япошкам! – кричал боец, вытирая пот со лба.

Вряд ли эта небольшая кучка сумела бы отбить набравшую полную силу атаку, но подоспел командир батальона Лазарев с десятком бойцов и быстро развернул резервный «Максим», который капитан держал обычно при себе. Хвативший две войны, Пётр Данилович Лазарев сразу отреагировал на опасность, грозившую батальону.

«Максим» с его точным боем в руках опытного комбата срезал несколько японских солдат, бежавших впереди. Остальные продолжали атаку. Небольшого роста, упрямые, похожие друг на друга, с блестящими на солнце штыками, они не стреляли, понимая, что пальба на бегу ничего не даст, а успех принесёт их бесстрашие.

Над атакующей цепью прокатился протяжный боевой клич. Он словно связывал каждого отдельного солдата в единое целое, скреплённое священным воинственным духом предков. Они всегда били русских и уничтожат сейчас!

Ломая ряды бегущих на врага японских воинов, продолжал рассевать смертельные очереди «Максим». Русские поднимались в рост из неглубоких окопов и стреляли, матерясь, лихорадочно передёргивая затворы. Многие сбросили каски, у других были расстёгнуты гимнастёрки, по лицам стекали капли пота. Не менее упрямая злость угадывалась в чумазых от копоти лицах. Сильный встречный огонь застопорил атаку.

Японцы бросались на песок, спасаясь от пуль, кто-то медленно отступал. Другие открыли стрельбу в ответ, но остановившаяся цепь была обречена – таков безжалостный закон захлебнувшейся атаки.

Лазарев перенёс огонь на «Гочкис», который стоял на бархане среди редких кустов ивняка. Невидимые при солнечном свете трассы двух пулемётов пересеклись. По щиту «Максима» ударило словно огромным зубилом раз и другой. Выпустил ленту из рук и ткнулся лицом в песок второй номер.

– Товарищ капитан! – пытался перехватить рукоятки сержант, командир расчёта. – Не дело это! Батальон без командира останется.

– Сейчас… не мешай!

Лазарев уже пристрелялся и не хотел упустить цель. Пули снесли верхушку бархана, косили ивняк. Очередь отбросила японского пулемётчика, его помощник сполз, зажимая пробитое плечо. Веер пуль, которых не пожалел капитан, чтобы вывести из строя «Гочкис», ударил по массивному ребристому стволу, перекосив станок.

Комбат достал из кобуры старый потёртый «Наган» и, уступая место у пулемёта опытному сержанту, дал громкую команду:

– Батальон, в атаку!

Обстановка резко изменилась. Теперь бежали вперёд бойцы батальона, готовые к штыковому бою, оставив в окопах шинельные скатки и вещмешки. Пулемётный огонь прекратился, лишь изредка звучали винтовочные выстрелы.

Зато усилились крики, смешанные с русским матом. Штыки клацали друг о друга, и пощады в этой смертельной схватке не было никому. Японский капрал, слегка присев, вонзил ножевой штык под рёбра красноармейцу. Выдернув его, мгновенно отскочил, выбирая новую цель.

Отбил гранёный штык и сделал умелый выпад, разорвав гимнастёрку и кожу на боку молодому красноармейцу. Тот отшатнулся, со страхом осознавая, что сейчас его добьют. Капрал издал шипящий звук, но добивать русского не стал, увидев опасность справа. На него набегал рослый красноармеец Антон Ютов, выставив сверкающее жало штыка.

Чтобы отразить удар, капралу требовалось развернуться. Он сделал это умело и быстро, но потерянные секунды стали для него последними. Отточенное узкое лезвие вонзилось в солнечное сплетение. Боль погасила дневной свет, из пробитой брюшной аорты толчками выбивало струйку крови.

– Получил, сучонок!

Этот выкрик едва не стоил Антону Ютову жизни. Японский солдат с тяжёлыми подсумками на поясе и ранцем за плечами готовился нанести удар. Его опередил Савелий Балакин.

Такой же низкорослый, но широкий в плечах, с мощными кистями рук, сержант Балакин ударил японского солдата. Однако штык выдернуть не сумел – застрял между рёбер. Понимая, что любое промедление погубит его, Савелий выпустил винтовку и поймал пальцами ножевой штык другого солдата, замахнувшегося для удара.

Несколько секунд они топтались на месте. Сержант сжимал штык всё сильнее, не обращая внимания на кровь, стекавшую из разрезанных пальцев. Его жёлто-зелёные глаза по-волчьи блестели, а вторая рука вдруг резко рванула ствол «арисаки».

– В гробину мать…

Приклад обрушился металлическим затыльником на лицо солдата, свалив с ног. Тот зажимал разбитые губы и нос, а сержант увяз сапогом в рыхлом песке. Колено подогнулось, но Савелий, быстро развернувшись, сумел достать штыком пытавшегося напасть со спины другого вражеского солдата.

С окровавленными руками, выбираясь из песка, сержант напоминал раненого, но смертельно опасного хищника. Трофейной винтовкой он орудовал как дубиной. Ударил по голове прикладом ефрейтора с жёлто-красными полупогончиками на плечах. Приклад раскололся. Балакин размахивал железякой с погнутым штыком, от него шарахались прочь.

Командир первого взвода, молодой лейтенант, назначенный Юрием Назаренко своим заместителем, был оглушён грохотом боя и растерялся. Стрелял в атакующих из «Нагана», в горячке мазал. Последней, седьмой, пулей срезал японского солдата, но погиб, проткнутый штыком. Японцев всё же отбросили, и капитан Лазарев приказал батальону закрепиться на песчаном гребне. Продолжать контратаку не имело смысла, слишком велики оказались потери. Кроме того, на правом фланге упорно прорывалась вперёд японская штурмовая группа.

– Назаренко! – комбат отыскал глазами командира шестой роты. – Юрий Фатеевич, бери пулемёт и дуй на правый фланг.

Ординарец подал Лазареву флягу, и капитан с жадностью сделал несколько глотков. В трёх шагах от него лежал на спине убитый японский солдат. Узкие глаза были приоткрыты, солнце высушило большое пятно крови на гимнастёрке.

– Посчитай потери, – сказал Лазарев старшине. – Тяжелораненых немедленно эвакуировать, помрут они в этом пекле.

Поднялся и зашагал вслед за Назаренко, перезаряжая на ходу «Наган». Его тревожила обстановка на правом фланге, где вновь усилилась винтовочная стрельба.

* * *

Японский штурмовой взвод принадлежал к частям усиленной войсковой категории «А». Он насчитывал около сорока человек во главе с офицером в чине поручика и был хорошо подготовлен. Кроме винтовок и трёх пулемётов, взвод имел на вооружении несколько автоматов системы Бергмана. Здесь не было зелёных новичков. Солдаты участвовали в боях на территории Китая, пограничных стычках и прошли присягу кровью, расстреливая заложников и врагов империи.

Эти солдаты даже по внешнему виду отличались от обычных пехотинцев. Добротная форма, сапоги, каска с камуфляжной сеткой, а поручик, кроме «Маузера», носил самурайский меч как символ благородного происхождения офицера.

Взвод имел все шансы прорвать ослабленную оборону, но помешала излишняя самоуверенность поручика. Молодой офицер воспринимал русских с пренебрежением. Военнослужащим императорской армии не уставали напоминать о славной победе в русско-японской войне 1904–1905 годов, взятии Порт-Артура, разгроме русского флота под Цусимой.

Да и вооружённое столкновение на озере Хасан год назад показало слабую подготовку частей Красной Армии. Несмотря на превосходство в боевой технике, потери советских войск в два раза превысили японские.

Штурмовой взвод, по твёрдому убеждению поручика, должен был пробить брешь в русской обороне и повести за собой остальные подразделения. Удар был нанесён неожиданно, взвод прорывался вперёд решительно и умело.

Но поручик, бежавший на врага, размахивая благородным самурайским мечом, получил в первые же минуты не слишком благородное ранение – пуля пробила ступню. Вместо того чтобы залечь и командовать взводом, он решил показать пренебрежение к боли и, хромая, продолжал вести солдат в атаку.

Через несколько минут его ранило снова, но атака продолжалась. Инициативу взяли на себя сержанты и капралы. Вооружённые автоматами Бергмана с 50-зарядными магазинами, они открыли беглый огонь. Пули калибра 7,63 миллиметра пробивали песчаные брустверы и тяжело ранили несколько красноармейцев, рискнувших высунуться.

Группа японцев прорвалась вперёд. Лейтенант Астахов отчётливо видел их лица. Торопливо достал из подсумка две «лимонки» и крикнул бойцам:

– Огонь гранатами!

Требовалось хотя бы замедлить атаку штурмового взвода. Его бойцов выручила предусмотрительность Астахова, сумевшего выбить у снабженцев два ящика эффективных и простых в обращении «лимонок». Взрывы заволокли склон облаком дыма и песка.

Красноармейцы не слишком умело обращались с гранатами. Некоторые бросали их, забыв выдернуть кольцо, часть гранат не долетали до цели. Тем не менее грохот взрывов и ранения, полученные сразу несколькими атакующими, заставили большинство японцев залечь.

Из завесы дыма выскочил капрал, стреляя на бегу из автомата с дырчатым кожухом и массивным магазином. Выронив винтовку, упал на дно окопа красноармеец, второй номер пулемётного расчёта.

Астахову обожгло руку, он снова перехватил пулемёт и открыл огонь. Капрал, уходя от пуль, залёг за песчаным бугром и лихорадочно менял расстрелянный магазин. У Василия Астахова тоже опустел диск. Он перезаряжал «Дегтярёва», не отрывая глаз от японца, который возился со своим автоматом шагах в семидесяти от линии окопов. Кто кого опередит?

Капралу недавно исполнилось двадцать лет. В армии он служил полтора года. Не раз участвовал в зачистке подозрительных китайских деревушек, где с крестьянами не церемонились, а при малейшем подозрении в связях с коммунистами – рубили головы. Недавно, при нападении на монгольскую заставу, капрал застрелил пограничника, а офицер доверил ему пытать пленного.

Сегодня бой не заладился с самого начала. Русский офицер-пулемётчик и солдаты убили и ранили не меньше десятка его отважных товарищей. В ушах стоял звон от взрывов, и в самый неподходящий момент вышел из строя автомат. Русский лейтенант уже вставил диск в пазы, отчётливо лязгнул взводимый затвор. От пулемётных очередей песчаный бугорок не спасёт! Капрал заученным движением выхватил из нагрудного кармана рубчатую гранату и, сдёрнув кольцо, метнул её в Астахова.

Она взорвалась, не долетев нескольких метров. Лейтенант успел пригнуться, сильный удар едва не выбил пулемёт из рук. Крупный осколок продырявил край пламегасителя, ещё несколько хлестнули по брустверу, запорошив глаза песком.

Капрал замер, прячась за бугром, а из низины выскочили сразу трое солдат в таких же касках с маскировочными сетками. Астахов стрелял почти вслепую, перед глазами всё расплывалось, но он сумел свалить одного солдата, а другого достал винтовочный выстрел. Уцелевший автоматчик бежал вдоль неглубоких окопов, посылая очереди сверху вниз.

Остальные солдаты штурмового взвода лежали, их прижимал к песку пулемёт Астахова и винтовочная стрельба. Пытаясь поднять своё отделение, вскочил капрал. Он сумел наладить автомат, дал одну-другую очередь, но тут же упал – винтовочная пуля угодила ему в грудь.

Солдат, прорвавшийся к окопам, опустошил магазин и вдруг понял, что остался один. Красноармеец в пилотке выстрелил в него из винтовки, но только ранил.

– Берите живьём! – приказал Астахов.

Солдат, оглядевшись вокруг, оскалил зубы и, что-то выкрикивая, прижал к животу гранату. Бойцы шарахнулись прочь. Глухой взрыв подкинул тело, отлетела оторванная кисть руки.

Дисков к пулемёту больше не оставалось, но штурмовой отряд отступал, унося раненых. Красноармейцы кинулись было преследовать врага. «Гочкис» заставил их залечь.

– Что, получили? – кричали бойцы.

– Суньтесь ещё, все здесь останетесь!

Астахову принесли трофейный автомат.

– Гляньте, товарищ лейтенант. Вам он как раз пригодится. И магазины запасные.

– Воды лучше дайте, глаза промыть.

Санитар осторожно лил воду из фляжки, затем протёр глаза ваткой. Резь уменьшилась, но в правом глазу плясали красные точки, текли слёзы.

– Я вам глаз перевяжу, а вы шагайте в санчасть, – сказал санитар. – Кто-нибудь из бойцов вас проводит.

Появился ротный Назаренко и оглядел Василия.

– Ты у нас как пират одноглазый. Повоевал?

Бесцеремонность старшего лейтенанта всегда задевала Астахова. Какого ответа он ждёт?

– Атаку вражеской пехоты отбили, – козырнул лейтенант. – Потери подсчитываем.

– В санчасть собрался?

– Нет, пока останусь со взводом. Вечер наступает, неизвестно, что японцы к ночи придумают.

Назаренко никак не отреагировал. Глянул, как вытаскивают из окопа двух погибших пулемётчиков.

– Расчёт заменил?

– Так точно.

– Пусть диски срочно набивают.

Старший лейтенант поднял с бруствера трофейный автомат, осмотрел его.

– Японской трещоткой вооружиться решил?

– Решил. Автомат в ближнем бою штука эффективная, а с пистолетом много не навоюешь.

– Тебе и не надо воевать, – снисходительно заметил Назаренко. – Взводом чётко командуй и с сержантов строже спрашивай.

– Вон мои сержанты лежат. Двое погибли, один тяжело ранен.

– Товарищ лейтенант из пулемёта лично огонь вёл, – не выдержав, вмешался пожилой санитар. – Если бы не он…

– А ты чего встреваешь? Занимайся ранеными и не лезь, куда не просят.

Быстрым шагом подошёл комбат Лазарев. Увидев перевязанное лицо Астахова, спросил:

– Что, ранили, Василий?

– Песком хлестнуло, товарищ капитан.

– В санчасть тебе надо. С глазами шутить нельзя. Или Назаренко не отпускает?

– Пусть идёт, – пожал плечами ротный. – Обойдёмся как-нибудь. Савелий Балакин его заменит.

– А кто командира первого взвода заменит, который полчаса назад погиб? Или Астахов так плохо командует, если ты его с лёгкостью отпускаешь?

– Справляется…

Что-то в тоне старшего лейтенанта комбату не понравилось. Спросил Астахова:

– Как боевое крещение? Крепко японцы напирали?

– Умеют воевать, – отозвался Василий. – До линии окопов добрались. Штурмовой взвод напролом шёл. Вон в сетчатых касках валяются. Одного живьём хотели взять, он себя гранатой подорвал. Японского поручика ранили, а он снова поднимается. Получил ещё одну пулю, солдаты его вместе с мечом уволокли.

– Из «Дегтярёва» сам огонь вёл?

– Когда первого номера убили, товарищ Назаренко меня сюда послал. Дело знакомое, пострелял немного. А когда штурмовики к окопам приблизились, дал команду «лимонки» в ход пустить. Гранаты хорошие, часть японцев побили, других оглушили. После этого они отступили.

– Выходит, Астахов штурмовой взвод развернул. Так? – спросил комбат у Назаренко.

– Все воевали как надо, – отозвался ротный.

– Ну этих штурмовиков не просто остановить. Какие потери рота понесла?

Назаренко замялся. Выступил вперёд и доложил о потерях ротный санинструктор Федулов.

– Погибли одиннадцать человек, в том числе командир первого взвода. Восемнадцать раненых переправили на западный берег в санбат.

– Тяжёлых нет?

– Хватает, – вздохнул Федулов. – Штыковые ранения в живот, двоих осколками издырявило, у других по несколько пулевых ран от «Гочкисов» и автоматов.

Комбат снял фуражку и коротко обронил:

– За пару часов три десятка ребят выбыло. Ладно, закрепляйтесь на позициях.

Когда комбат ушёл, Астахов попросил санинструктора:

– Матвей Устинович, ты человек опытный, посмотри, может, без санчасти обойдусь.

– Иди-иди лечись, – отмахнулся Назаренко. – Комбат уже знает, что ты герой. Штурмовой взвод в одиночку переколотил.

Неприязнь ротного Назаренко к Астахову родилась уже давно, когда взвод Василия занял второе место в полку по стрелковой подготовке. Вроде бы радоваться надо, все успехи в зачёт роте идут. Но старший лейтенант почему-то решил, что Астахов его подсиживает. На этот раз Василий не выдержал:

– А без подковырок нельзя? Чего ты язвишь без конца?

Назаренко хотел что-то ответить, но промолчал. Перехватил неодобрительный взгляд старого земского фельдшера Федулова, которого уважали в роте. Да и весь второй взвод был явно на стороне своего командира.

Лишь политрук Боровицкий, появившийся, как всегда, после боя, назидательно выговорил Астахову, что со старшими командирами так грубо разговаривать нельзя – плохой пример для подчинённых. Но Боровицкий авторитетом в роте не пользовался, и никто не отреагировал на его поучения.

Тем временем Федулов, призванный недавно в армию, размотал повязку и внимательно осмотрел глаз. Удалив несколько песчинок кусочком влажного бинта, промыл глаз раствором марганцовки. Полегчало. По крайней мере, резь прошла.

– Остаюсь, – решительно заявил Василий.

– Думаю, нормально всё будет, – согласился с ним Матвей Федулов. – Тем более ветер стих, да и солнце заходит, слепить не будет. Повязка не нужна?

– Нет, – покачал головой лейтенант. – Чего людей пугать, как пират одноглазый.

* * *

До вчерашнего дня стрелковый полк, в котором служил Василий Астахов, около года размещался вместе с другими подразделениями в небольшом городке Тамцак-Булак среди бескрайней степи Восточной Монголии. Десятка три одноэтажных домов, казармы, а вокруг множество войлочных юрт, где жили монгольские семьи, а также командиры из состава расквартированной здесь монгольской кавалерийской дивизии. Расстояние от посёлка до реки Халхин-Гол составляло 120 километров.

Кроме бесконечной, местами холмистой степи, Василия поражало огромное солнце, которое на рассвете поднималось над горизонтом. К полудню раскалённый воздух заполнял всё вокруг. Белый солнечный диск словно плавился, а на юго-восточную часть неба было невозможно смотреть – слезились глаза.

К холодным зимам красноармейцам было не привыкать. Но здесь к сильным морозам прибавлялся постоянный ледяной ветер, сдувающий тонкий снежный покров. На тактических занятиях бойцы порой получали обморожения и с нетерпением ждали весны.

Она была короткой, и быстро наступала жара. Боевая подготовка начиналась рано утром, а когда роты возвращались к обеду в городок, горизонт колыхался и плыл в горячем мареве.

Среди дня полагался отдых и послеобеденный сон. В глинобитных казармах было относительно прохладно, особенно ночью. Пища была сытная. Монголия – страна аратов (скотоводов), и красноармейцы поначалу удивлялись, когда два, а то и три раза в день давали мясо, чаще всего баранину, которая быстро приедалась. Но суп или щи были наваристые и вкусные. Многие бойцы, особенно из бедноватых северных краёв, впервые наедались здесь досыта. В то же время все мечтали о картошке, к которой привыкли с детства, а в здешних местах её не выращивали.

Части Красной Армии (30 тысяч человек) были введены на территорию Монголии согласно договору о взаимопомощи в 1937 году. Это была довольно сильная группировка, имевшая на вооружении 260 танков, артиллерию, бронеавтомобили и более ста самолётов.

Причиной стали многочисленные провокации со стороны Японии, которая к тому времени хозяйничала в Маньчжурии, создав там марионеточное государство Маньчжоу-Го. Монгольскую Республику японцы рассматривали как свою будущую территорию. Начиная с 1935 года шли нападения на монгольские заставы, происходили многочисленные стычки.

Монголия не имела сильной армии. В случае агрессии японцы уже через считаные недели стояли бы на обширной советско-монгольской границе, заняв стратегический плацдарм для нападения на Советский Союз. И тогда правительство СССР заявило, что Красная Армия будет защищать монгольские границы как свои собственные.

Место для нападения у реки Халхин-Гол в конце мая 1939 года было выбрано японцами не случайно. Это была отдалённая территория. Ближайшая советская железнодорожная станция Борзя находилась в 750 километрах. Следует также признать, что граница за рекой Халхин-Гол практически не охранялась.

Командир 57-го особого корпуса комкор Фекленко Н. В. располагался со своим многочисленным штабом в столице Монголии Улан-Баторе. Большинство воинских частей корпуса стояли в значительном отдалении от Халхин-Гола.

В то же время японское командование сосредоточило к концу мая 1939 года на этом участке около трёх тысяч солдат, артиллерию и 40 самолётов. На рассвете 28 мая японские части начали наступление, стремясь окружить немногочисленные советско-монгольские части и отрезать их от переправы на западный берег реки Халхин-Гол. Это наступление не было внезапным – его следовало ожидать. Кроме сосредоточения наземных войск, уже неделю шли бои в воздухе, во время которых были сбиты несколько наших самолётов. За день до нападения нарком обороны Ворошилов высказал по телефону серьёзные претензии командиру корпуса Фекленко, однако выводов сделано не было. Уже на следующий день были сбиты более десятка советских самолётов. Счёт майских воздушных боёв стал 17:1 в пользу японцев.

Двадцать восьмого мая, хоть и с опозданием, началась переброска на автомашинах к Халхин-Голу подразделений стрелкового полка, где служил лейтенант Астахов. Свой первый бой он принял во второй половине дня. Боевые действия продолжались, то затихая, то вновь набирая обороты до поздней ночи.

Позже отмечалось, что вводимые спешно в бой батальоны действовали разрозненно. Однако лишённые единого руководства бойцы и командиры полка сражались решительно, задержав японцев на подходах к реке.

Второй батальон капитана Лазарева израсходовал почти все боеприпасы. Приходилось собирать патроны и гранаты на поле боя, неся новые потери. Лазарев приказал командиру шестой роты Назаренко:

– Пошли своего взводного Астахова к переправе. Пусть захватит с собой десяток бойцов и найдёт снабженцев. Парень расторопный, сумеет добыть, что нужно.

– У него глаз повреждён. Лучше старшину послать, – возразил Назаренко.

– Ничего, он и с одним глазом разглядит. А старшина пусть крепкого чаю заварит, ночью нам спать не придётся. Людей покормил?

– Так точно. Консервами с хлебом.

– Ладно. Полевые кухни раньше утра вряд ли найдём, а чай горячий обеспечь.

Юрий Фатеевич Назаренко считался неплохим командиром. Но по служебной лестнице двигался медленно. Закончив военное училище, года четыре командовал взводом, затем получил роту. Жизнь в отдалённом гарнизоне под Читой текла неторопливо и размеренно, проявить себя было негде. Но рядом была жена, двое маленьких дочерей, и это казалось более важным, чем всё остальное.

Давно положенное капитанское звание он не получил. После чистки тридцать седьмого года очередные звания присваивали с большой оглядкой. Тем более что полк, в котором служил Назаренко, входил в состав Особой Дальневосточной Армии. Командующий армией маршал Блюхер был объявлен врагом народа и расстрелян в 1938 году.

Тень опального маршала ложилась и на тех, кто служил под его началом. После взвода Назаренко около трёх лет командовал ротой, со скрипом получив звание «старший лейтенант». О дальнейшем повышении речи не шло.

Когда в начале тридцать девятого года Назаренко внезапно перевели для дальнейшей службы в Монголию, он воспринял это как возможность проявить себя. Обстановка в республике складывалась напряжённая, японцы скапливали у границы свои войска.

Жена ехать в Монголию отказалась. Дочери учились в школе, а в Чите жили её родители. Ради чего тащить детей в опасный район?

На новом месте Назаренко рассчитывал на повышение, но опять получил под командование роту. Всё это невольно сказывалось на его характере. Он часто раздражался, особенно когда видел, как выдвигают молодых командиров, прикладывался к бутылке, что отражалось в его служебной характеристике. Самостоятельность и независимый характер взводного Астахова выводили Назаренко из себя, он терял объективность.

Сегодняшний бой трудно было назвать успешным. Рота понесла серьёзные потери и практически не продвинулась вперёд. Но атаки японцев были отбиты, хотя людей бросали в бой буквально с колёс без поддержки артиллерии.

Неизвестно, где находился первый батальон, а второй и третий растянулись в прерывистую цепочку, которую японцы могли легко прорвать в темноте.

Василий Астахов с отделением красноармейцев шёл, отбиваясь от комаров. С наступлением темноты они повисли сплошным облаком. Спустя полчаса наткнулись на артиллеристов лёгкой полковой батареи трёхдюймовых пушек, или, как их чаще называли, «полковушек».

От неожиданности едва не открыли друг в друга огонь, но вовремя услышали ругань заблудившейся артиллерийской разведки. Лейтенант Миша Карпухин со злостью шлёпал ладонями по лицу, размазывая давленых комаров, и проклинал водителей, которые бросили батарею среди песка.

– Лошадиные упряжки, дай бог, если через сутки подойдут, а мы тут в песке топчемся. Где наши?

– С километр впереди окопы второго батальона. За полчаса доберёшься, – показал направление Астахов.

– Я-то доберусь, а «полковушки» в песке вязнут. Каждая полторы тонны весит вместе с зарядным ящиком.

Присели покурить. Карпухин спросил, как прошёл бой. В голосе ещё необстрелянного молодого лейтенанта, закончившего пару месяцев назад ускоренный курс училища, звучало полное непонимание, что такое война.

– Навтыкали, небось, япошкам? – не дожидаясь ответа, уточнил он.

Карпухин, как и многие молодые командиры, был твёрдо убеждён, что японцы против наших бойцов слабы. Так утверждали политработники и так говорилось в многочисленных брошюрах. А яркие иллюстрации и плакаты наглядно показывали, как узкоглазые японские солдаты трусливо разбегались толпой от суровых красноармейцев со штыками наперевес и мчавшихся краснозвёздных танков.

– Там не по мишеням стреляли, – с трудом сдержался Астахов. – В нашей роте к ночи четыре десятка бойцов убитыми и ранеными выбыло. Вот тебе и япошки! Завтра сам поймёшь, что к чему, и дурацкие вопросы задавать не станешь.

– Вас ждали, – сказал Антон Ютов. – Без артиллерии туго пришлось, а у самураев миномёты.

Астахов хотел уточнить, что это были не самураи, а обычная пехота, усиленная на их участке штурмовым взводом. Но разводить пустые разговоры не оставалось времени.

– Заканчиваем перекур, – поднялся с песка Василий. – А ты, Миша, возвращайся на батарею, и тащите свои пушки побыстрее. До рассвета не окопаетесь – угодите под обстрел.

Карпухин хотел осадить Астахова, которому не подчинялся, но какие-то новые властные нотки в голосе товарища заставили его благоразумно промолчать. Тем более что вмешался сержант, командир отделения Родион Чашников:

– Поторапливайся, если не хочешь под раздачу попасть вместе со своим командиром батареи. Топчетесь на одном месте, до позиций добраться не можете.

Темноту прорезал миномётный выстрел. Хлопнула и стала медленно опускаться на небольшом парашюте осветительная ракета. Астахов разглядел справа от себя прибрежные кусты и тёмную полоску реки. Открыл огонь японский пулемёт, выстилая трассирующие очереди. Артиллерийский разведчик Карпухин и его сопровождение дружно бросились лицом вниз на песок.

– Вставайте, пули не в нас летят, – насмешливо обронил сержант Чашников.

Стрельба продолжалась. Отчётливо слышались удары пуль о воду. Затем взорвались несколько снарядов среднего калибра. Скорее всего, японские артиллеристы нащупывали переправу.

Ещё через полчаса нашли снабженцев. Техник-интендант со своими помощниками топтался возле штабелей деревянных ящиков и цинковых коробок. Тусклым светом горели синие подфарники грузовика.

– Астахов, ты, что ли? – узнал лейтенанта снабженец. – Почему люди за боеприпасами не идут?

– Спроси чего полегче. Наверное, слишком далеко в тыл твоя команда забралась.

– А ты хотел, чтобы тебе в окопы патроны приносили? Под обстрелом всё это доставляли, между прочим. Сколько вас человек?

– Одиннадцать вместе со мной.

– Смеётесь, что ли! – хлопнул себя по коленкам интендант, добродушный мужик лет тридцати. – Куда мне всю груду добра девать?

– Спасибо, что комбат отделение разрешил послать. Люди оборону держат. Если ослабим линию, тебя самураи на штыки быстро насадят. Ладно, давай загружаться.

Отнесли в сторону ящиков пять винтовочных патронов. В каждом – две цинковые коробки по пятьсот патронов. Маловато.

– Давай ещё четыре ящика. Плюс гранат штук сто.

– Ещё пять ящиков, – уточнил интендант. – Для батальона это крохи. Четыреста человек, а на каждого…

– Какие четыреста? – перебил его Астахов. – Наш второй батальон человек сто убитыми и ранеными потерял. И в третьем батальоне потери не меньше.

– Ой-ёй, – по-бабьи раскачивал головой интендант. – Что же у вас там творится?

– Война, – коротко отозвался Василий. – Повозка нужна. На себе мы много не унесём.

– Где же я её возьму?

– Грузи ящики на «полуторку», дорогу я покажу, – решительно заявил Астахов.

– В песке завязнем, – безнадёжно отмахнулся снабженец.

– Ни хрена, прорвёмся! – поддержал командира Сержант Чашников. – Тут с километр всего, а дальше ребята из батальона помогут.

Интендант боялся за сохранность машины, но до рассвета было приказано раздать все боеприпасы на руки. Если утром увидят ящики, то можно угодить под суд на невыполнение приказа.

– Давайте рискнём, – поддержал Астахова шофёр. – Ребята без патронов сидят, а мы тут с моря погоды ждём.

Перегруженная «полуторка» отчаянно буксовала. Её подталкивали бойцы. Выручало мастерство опытного шофёра и прохладная ночь – в дневную жару радиатор давно бы закипел. Интендант не рискнул передать машину в чужие руки и тоже помогал толкать грузовик.

– Можно было воды три бочки не брать, – сварливо бурчал он. – Тут река недалеко.

– Пока до реки доберёшься, тебя два раза ухлопают, – огрызнулся Чашников.

Неподалёку поднялась стрельба. Астахов крикнул:

– Всем занять оборону.

– А машина? Сожгут её к чёртовой бабушке, а мне отвечать.

Призванный из запаса школьный завхоз никак не мог привыкнуть, что уже сутки идёт война. При свете ракет словно ниоткуда возникли пригнувшиеся фигуры в незнакомой форме, блеснули кокарды на кепи с козырьками.

Столкновение с небольшой группой японских разведчиков могло закончиться плохо. Но несколько часов ожесточённого боя уже научили кое-чему лейтенанта и его красноармейцев.

Астахов стрелял из ТТ, нестройным залпом хлопнули винтовки. В ответ с опозданием в несколько секунд огрызнулся короткой очередью и захлебнулся автомат. Часто и звонко опустошал обойму «Маузера» японский лейтенант, старший группы. Интендант тянул из кобуры «Наган», продолжая стоять возле машины, затем неловко повалился на песок.

Взорвалась граната. Японцы, оставив тело убитого капрала, отступили в темноту. Ввязываться в бой в русском тылу было неразумно, и офицер предпочёл увести группу. Японский капрал с запасными магазинами и ножом на поясе лежал, раскинув руки. Его автомат разведчики подобрали и унесли с собой.

– Карпыча убили, – растерянно сказал шофёр. – Прямо в грудь пулю словил.

Астахов торопливо снял кобуру с «Наганом», забрал документы и сунул их шофёру.

– Передашь начальству. Заводи машину.

– А Карпович?

– На обратном пути подберёшь.

– Я в темноте могу не увидеть.

– Заводи, тебе говорят, – толкнул его Родион Чашников. – Наши в окопах боеприпасы ждут.

Шофёр завёл мотор и, вздыхая, включил первую скорость. Он более года возил техника-интенданта, добродушного спокойного дядьку, знал его семью. Трое детей, вот ведь горе жене. Неподалёку рванул снаряд, и водитель, пригнув голову, прибавил газу, переваливая через гребень.

Глава 2. Дожить до заката

Два японских истребителя появились со стороны солнца. Наблюдатель, хоть и с опозданием, срывая голос, громко кричал:

– Воздух! Всем в укрытие!

Командир батареи капитан Николай Грач, прежде чем броситься на песок, оглянулся вокруг. Большинство артиллеристов уже спрыгнули в капониры и окопы. Двое-трое молодых бойцов бестолково метались. Один, прикрыв голову ладонями, убегал, не отрывая взгляда от приближавшихся самолётов.

– Евсюков, ложись! – крикнул ему капитан.

Рёв скоростных истребителей «Накадзима» стремительно приближался, и капитан уткнулся лицом в песок. Единственной защитой были редкие кусты ивняка.

Снизившись метров до трёхсот, самолёты сбросили четыре бомбы-«полусотки». На мгновенье мелькнуло серебристое, как у судака, брюхо истребителя с торчавшими шасси, крылья с опознавательными кругами на плоскостях и ярко-оранжевый капот. Шарахнули подряд четыре оглушительных взрыва, уши забило тягучим звоном.

Приподняв голову, Грач увидел оседающие клубы дыма и тучу мелкого песка. Неподалёку лежал боец, пытавшийся убежать от бомбы, гимнастёрка намокла от крови. К нему на четвереньках полз санитар, но истребители, развернувшись, снова приближались к батарее. На этот раз они опустились ниже и обстреляли позиции из пулемётов.

Вспышки в носовой части фюзеляжа при свете солнца были не заметны, но треск пулемётов слышался отчётливо. Взлетали фонтанчики песка, а затем снова всё вокруг накрыл рёв моторов. На третий заход истребители не пошли, а повернули в сторону пехотных окопов. Несколько минут висела тишина, затем послышался стон.

Николай Трофимович Грач поднялся, его качнуло, но он удержался на ногах и зашагал к бойцу, наполовину засыпанному песком. Стал разгребать ещё не успевший нагреться за утро песок. Это был подносчик снарядов из первого огневого взвода. Крупный осколок убил его наповал, сломав несколько рёбер.

– Накрой парня чем-нибудь, – сказал он санитару, – и займись ранеными.

Погибли два человека, пятеро были ранены или контужены. Пятидесятикилограммовые бомбы, не уступающие по мощности тяжёлому снаряду, рванули крепко.

Лейтенанта, командира второго огневого взвода, ударило всем телом о спрессованный ветром песчаный склон. Голова и руки взводного мелко тряслись, он пытался что-то сказать, но не мог. Изо рта тянулась нитка клейкой бурой слюны, а в глазах застыли недоумение и страх. Лейтенант не понимал, что с ним происходит.

– Грузите на носилки и срочно в санбат, – приказал капитан. – Федотов, примешь взвод.

Старший сержант козырнул.

– Есть принять взвод! Николай Трофимович, четвёртое орудие осколками посекло. Один в откатник угодил.

– Масло не течёт?

– Вроде нет. Чтобы наверняка убедиться, пальнуть бы надо.

– Сначала раненых глянем.

Бомбы зарывались глубоко в песок, осколки шли в основном вверх. Это спасло батарею от больших потерь, но одному из артиллеристов перебило ногу. Поверх повязки и шины проступало кровяное пятно.

– Пострадавших – в санчасть!

– Для переноски человек пятнадцать потребуется, – сказал старший санитар.

– Возьмёшь сколько надо. Строков выделит людей.

Лейтенант Никита Строков кивнул в ответ. Как и командир батареи, он был старше возрастом остальных артиллеристов. После нескольких лет сверхсрочной службы закончил ускоренный курс военного училища. Опыт имел большой и, командуя первым взводом, одновременно являлся заместителем командира батареи.

Расчёт четвёртого орудия выгребал лопатами песок из полузасыпанного капонира. Свежеокрашенная перед весенним смотром пушка получила несколько осколков в верхнюю часть щита и в откатное устройство под стволом.

Сделали два выстрела и убедились, что откатник не пробит. Японцы отреагировали ответным залпом, но снаряды летели издалека и взорвались с большим разбросом.

– Никита, я пока к пехоте схожу, а ты здесь распоряжайся, – сказал капитан. – Прицелы проверь и механизмы наводки. Этот чёртов песок везде набивается. Карпухе с его людьми вести наблюдение вон с тех барханов. Неизвестно откуда японцы полезут.

До окопов пехотного батальона было метров двести. Комбат Лазарев, поздоровавшись, спросил:

– Ты поближе батарею не мог бы передвинуть? Если танки попрут, нам туго придётся.

– Там голый склон, нас снарядами закидают, да и вам достанется. Ты же знаешь, Пётр Данилович, они в первую очередь артиллерию стараются выбить. По сведениям разведки, танков у них нет. Ты вчера видел хоть один?

– Вчера не было, а за ночь могли подтянуть. Но артиллерия и миномёты имеются. Бронемашины разведку вели.

– С ними мы справимся. Броня слабая, на вооружении только пулемёты.

– Зато миномёты из укрытий жару давали. И окопы не спасают, мины сверху летят. Ты имей в виду.

– Знаю, – отмахнулся Грач. – Штука эффективная, япошки их вовсю используют, а у нас всерьёз никак не принимают. Маршал Кулик великими категориями мыслит, а тут какая-то труба и мины три килограмма весом. То ли дело наши гаубицы! Мы «полковушки» едва по песку дотащили, а гаубицы сюда и трактором не доволокёшь.

Посидели, обсудив вопросы взаимодействия. Быстрым шагом позиции обходил командир полка Рекунков в сопровождении адъютанта. Лазарев и Грач встали, приветствуя подполковника. Высокий, скорее даже долговязый, Рекунков спросил командира батареи:

– Тебя где всю ночь носило? Мы тут воевали, а ты добраться до нас не мог.

– Почему всю ночь? Мы вечером до вас добрались и окопались согласно вашему указанию.

– Хреново окопались, – категорично заявил Рекунков, который знал командира батареи давно, ценил его и обращался по-дружески. – Ночью я и сам толком ничего не видел. Передвинь одну пушку поближе к окопам, а другую метров на пятьсот правее, к третьему батальону.

– Есть! Правда, нежелательно батарею разрывать на части.

– Мне тоже не хочется. Но японская группировка насчитывала на вчерашний день три тысячи человек, в том числе девятьсот сабель. Подходят ещё войска, так что драка завязывается серьёзная.

Капитан Грач вернулся на батарею и приказал срочно переставить две пушки. Солнце пекло уже вовсю, и бойцы взмокли от пота, перетаскивая к третьему батальону орудие и зарядный ящик. Посмеивались над старшим сержантом Федотовым, назначенным командиром взвода, но по-прежнему командовавшим единственной пушкой.

– Небось ожидал, кубари на петлицы получишь, – зубоскалил наводчик Калина Дмитрий, считавший себя главным человеком в расчёте. – А вот хрен тебе. Были мы сержантами, ими и останемся, а к прицелу я тебя не пущу. Потому как наводить ствол и стрелять – моё законное право.

Колёса по ступицы утопали в песке, людей не хватало. Артиллеристы, отправленные эвакуировать раненых, ещё не вернулись. Трое бойцов срочно рыли капонир между кустами ивняка.

– Быстрее, – торопил расчёт Иван Федотов. – Здесь мы как клопы на белой стене, а японцы того и гляди попрут.

– Надо было людей побольше у капитана просить, – сказал Калина. – Ты ведь теперь взводным считаешься.

Над головой с характерным свистом пронеслась пристрелочная очередь, а чуть позже рассыпалась трескучая очередь японского «Гочкиса». Следующая очередь пошла точнее. С десяток пуль хлестнули по песку с недолётом. Одна из них, отрикошетив, звонко щёлкнула по ободу колеса. Расчёт уже лежал, вжимаясь в песок.

Федотов разглядел, что станковый пулемёт ведёт огонь метров с семисот – опасное расстояние. Почему молчат наши «Максимы»? Командир расчёта (или взвода) не знал, что половина «Максимов» были разбиты или повреждены вчера артиллерийским и миномётным огнём.

Между тем, «Гочкис» на стыке второго и третьего батальонов уверенно нащупывал одинокую русскую пушку. Добивая кассету на полсотни патронов, раза два угодил в щит. Пули били о металл, как зубило. Молодой артиллерист Евсюков лихорадочно зарывался в песок.

Вторая кассета перехлестнула застрявшую в песке пушку, вскрикнул подносчик снарядов.

– Ногу пробило… кровь. Санитара мне…

Бессвязные выкрики, наполненные страхом, усилили растерянность. Старший сержант Федотов подполз к раненому. Тот тянулся к нему, как щенок к матери.

– Ваня, брат… кровью истекаю…

Очередь взбила песок между ними, снова звякнул от попаданий щит. Ещё две-три пули ударили в зарядный ящик, разорвав, как бумагу, тонкий металл.

– Снаряды сейчас грохнут!

Вскочил и побежал прочь артиллерист из третьего расчёта, выделенный в помощь Федотову. Круглолицый парень лет девятнадцати из отделения боепитания растерянно смотрел на старшего сержанта, готовый тоже вскочить и бежать.

– Расчёт, к орудию! – выкрикнул Иван Федотов.

Продолжал стонать, зажимая рану, подносчик боеприпасов. Хорошо обученный расчёт быстро занял свои места.

– Расстояние семьсот метров, снаряд осколочный….

Боец выдернул из гнезда блестящий снаряд и едва не выронил его – пули просвистели рядом.

– Кто там телится? – орал наводчик Калина, которого чаще называли Митяй. – Снаряд мне!

Заряжающий втолкнул снаряд в казённик и шагнул назад, принимая следующий. Пуля стегнула его по бедру, заставив вскрикнуть и невольно присесть. Но это уже не имело значения. Расчёт действовал чётко, не обращая внимания на пулемётную стрельбу.

– Выстрел! – дал отмашку Иван Федотов.

Боец забыл снять колпачок с головки снаряда, и фугасный разрыв взметнулся столбом метрах в десяти от японского пулемёта.

– Митяй, бери левее!

– Почему колпачок не сняли?

Второй снаряд, чавкнув смазкой, исчез в казённике. Затвор захлопнулся, ударил выстрел. Заряжающий, забыв о ранении, хромая, принимал очередной снаряд. Расчёт японского «Гочкиса» успел подхватить треногу, массивный ствол и скрылся за барханом.

Но появилась новая цель. Полученная от немецких союзников лёгкая противотанковая пушка калибра 37 миллиметров открыла огонь из капонира. Несмотря на малый калибр, пушка имела хорошую прицельность. Снаряд пронёсся в метре от «полковушки», а второй или третий наверняка бы накрыли расчёт.

Выручил первый огневой взвод. Трёхдюймовые снаряды взорвались сначала с перелётом, затем ударили в цель. Фонтан дыма и песка опрокинул смятую пушку, раскидал расчёт. Ещё один взрыв засыпал вражеский капонир.

– Получили, гадюки! – тряс кулаком сержант Калина. – Ещё получите.

* * *

Это был первый небольшой успех. Но вынужденная открыть огонь батарея обнаружила себя. На позиции посыпались мины, и сразу началась атака, которую поддерживали не меньше пяти-шести пулемётов.

Расчёт Ивана Федотова наконец преодолел последние десятки метров и скатил орудие в неглубокий капонир. Сюда же принесли раненого подносчика и наскоро перевязали его. Заряжающий отмахнулся от помощи санитара.

– Царапина! Задело слегка, сейчас не до этого.

Командир полка Рекунков верно угадал место, где понадобится артиллерийская поддержка. Третий батальон понёс вчера большие потери, а японцы начали атаку, сумев подползти шагов на триста.

Редкая цепочка песчаных окопов огрызнулась винтовочными выстрелами, вели огонь два «Максима» и несколько ручных пулемётов. Атакующие залегли – японские командиры не хотели терять своих солдат в лобовой атаке, которую русские наверняка отобьют. Однако упорное продвижение врага не прекращалось.

Отделения, взводы, мелкие группы просачивались между барханами, ползли, вжимаясь в песок. Усилился миномётный огонь, и один из миномётов намертво вцепился в орудийный расчёт сержанта Федотова. Орудие спасало лишь то, что мины взрывались в песке на глубине полуметра, да и расстояние до миномётов было довольно большое.

Но штурмовые группы уже подтащили поближе лёгкий немецкий миномёт калибра 50 миллиметров, отличавшийся точностью наводки. Мины весом девятьсот граммов имели очень чувствительный взрыватель, фонтаны песка плясали возле капонира.

Не выдержав, вскочил на колени молодой боец – он каждую секунду ожидал, что очередная мина ударит между лопаток и разорвёт его.

– Ложись! – кричали ему.

Страх лишь подтолкнул бойца, он побежал прочь. Очередной взрыв хлестнул его пучком мелких острых осколков. Гимнастёрка и шаровары были сплошь издырявлены, набухали кровью, однако он продолжал бег. Затем упал на бок, выгибаясь всем телом и крича от боли.

Расчёт, застыв, смотрел на смертельно раненного товарища. Изорванное металлом тело, перебитая надвое рука – всё это было совсем не похоже на красивую победоносную войну, изображённую на ярких плакатах в казарме.

Федотов понял, что бездействие погубит расчёт. Миномётчики со своей короткоствольной трубой прятались за небольшим барханом в пятистах шагах от орудия. Из пулемёта их не возьмёшь. Над бугорком виднелся лишь краешек каски наблюдателя и сапёрная лопатка из прочной стали со смотровым отверстием. Довольно надёжный щиток, от которого рикошетили пули.

– Все по местам!

Команда заставила артиллеристов подняться и занять свои места. Мины продолжали взрываться, но это лишь подгоняло людей. Наводчик Калина лихорадочно ловил в прицел верхушку бархана. Заряжающий, подволакивая раненую ногу, загнал в казённик снаряд.

– Огонь!

Снаряд взорвался с перелётом, не причинив вреда японским миномётчикам. Но пролетевший над головой увесистый фугас, поднял вихрь песка и заставил вражеский расчёт распластаться. Корректировщик шарил рукой, нащупывая отброшенную динамическим ударом лопатку, прикрытие от пуль.

Капрал опустил в ствол очередную мину, принял из рук помощника следующую – русским нельзя было дать опомниться. Эта мина не пригодилась. Ствол русской пушки окутался дымом, а прилетевший снаряд взорвался одновременно со звуком выстрела.

Шесть килограммов добротного уральского металла и взрывчатки оглушительно рванули. Снесло верхушку бархана и отбросило исковерканное тело корректировщика. Капрал пытался подняться, продолжая сжимать в правой руке мину с немецким клеймом, двуглавым орлом со свастикой в когтях.

В ушах звенело, удар вмял в грудь медаль, полученную за меткий огонь по китайской деревне. Тогда они славно поработали и посмеялись над разбегавшимися в страхе женщинами. Тех, кто уцелел, ловили и насиловали, передавая друг другу.

Офицер не мешал им веселиться, но строго приказал:

– Прибрать за собой! Патроны не тратить.

Женщин проткнули штыками, а в качестве трофеев пригнали на кухню несколько свиней. Рис и сушёную рыбу в тот день никто не ел – вдоволь хватило мяса и свежих овощей. Всё это промелькнуло в коротко стриженной голове капрала, с которой сорвало каску.

Миномёт валялся в стороне, рядом с его приятелем. Судя по всему, мёртвым. Капрал стал подниматься, опасаясь очередного снаряда от русских, но изо рта потекла кровь – взрывная волна сломала ему рёбра.

Мимо пробежали трое солдат с ручным пулемётом. Капрал хотел позвать их на помощь. Все трое залегли в низине и открыли огонь, прикрывая атакующее отделение. Им было запрещено отвлекаться на посторонние дела. Только вперёд, а раненых подберут санитары.

Осколочный снаряд взорвался на пути наступающего отделения. Тяжело ранило младшего лейтенанта. Санитары подхватили его вместе с мечом и потащили в безопасное место. Офицеров полагалось спасать в первую очередь.

Капрал, собрав последние силы, полз в тыл. Мешал тяжёлый ранец. Кроме запасного белья, бинтов и коробки с суточным пайком, там лежали трофеи, подарки для родни и невесты. В доме китайского торговца капрал разжился золотыми и серебряными украшениями, а в маньчжурской деревне – лисьей шкурой и куском красивого шёлка.

Ранец становился всё тяжелее, но бросать его было жалко. Солнце нагревало песок, хотелось пить. Он увидел тело убитого во вчерашнем бою русского солдата с флягой на поясе. Вода! Надо доползти до русского и забрать его воду. А ещё у русских солдат хорошие сапоги. Даже если они не подойдут по размеру, их можно обменять на что-то полезное.

Однако силы уже покидали капрала. Он потерял сознание и умер, не приходя в себя от потери крови. Санитар забрал его документы, ранец, чтобы переслать вещи родне, а сапоги погибшего русского солдата, сдёрнув, оставил себе. Хоронить капрала времени не оставалось – со всех сторон гремела пальба. Встречный бой набирал обороты.

* * *

В батарее капитана Грача близким попаданием выбило половину орудийного расчёта той самой пушки, которую командир полка приказал выдвинуть на склон холма ближе к пехотным окопам. Возможно, это было правильнее решение – японцы крепко наседали, но пушка и её расчёт были обречены.

Артиллеристы со склона хорошо видели цели и довольно метко посылали осколочные заряды по наступавшей японской пехоте. Длилось это недолго. Взрыв раскидал людей, расколотило оптику. Сержант Илья Лубенцов вместе с подносчиком боеприпасов продолжал вести огонь. Им помогал заряжающий, получивший контузию.

Когда подносчик был ранен, сержант приказал ему уходить вместе с заряжающим. Оба артиллериста, поддерживая друг друга, кое-как доползли до командного пункта батареи и доложили капитану, что сержант остался один, а снаряды кончаются.

Грач послал троих бойцов на помощь. Каждый тащил на плече ящик со снарядами. Добраться до пушки они не сумели. Пулемётная очередь срезала старшего группы, а зажигательная пуля угодила в снарядный ящик, который нёс второй боец.

Пробило гильзу, вспыхнул артиллерийский порох и просушенное дерево. Молодой красноармеец сбросил загоревшийся ящик, но болевой шок от сильного ожога не дал ему спастись. Он поднимался и снова падал, от жара лопались и вспыхивали остальные гильзы. Искрящееся пламя прожгло гимнастёрку, а следом взорвались снарядные головки.

Оставшийся в живых артиллерист бежал к пушке, невольно оглядываясь на исковерканное тело товарища. На нём скрестились очереди сразу двух японских пулемётов и свалили на горячий песок.

Илья Лубенцов, увидев, что артиллерист мёртв, принёс ящик со снарядами и продолжал вести огонь в одиночку. Он сумел накрыть станковый «Гочкис», заставил залечь наступавший взвод, а когда кончились снаряды, без сил опустился на дно капонира.

Сержанту везло, в него не попали ни осколки, ни пули. Но, контуженный близкими взрывами, он плохо понимал, что происходит, видя себя словно со стороны. Рядом лежали тела его товарищей, с которыми Илья служил больше года, – все они были мертвы.

Впереди отбивала атаку пехота. Сержант сдёрнул из-за спины карабин и умостил его на краю бруствера рядом с дымящимся от жара стволом пушки. Пуля отрикошетила от металла, обожгла лицо искрами. Боль словно отрезвила Лубенцова, вернув ему слух и способность понимать происходящее.

Японцы по-прежнему опасались орудия, поставленного на прямую наводку, и продолжали вести обстрел. Илья знал, что не способную обороняться пушку очень скоро разобьют. Пришла жалость к себе, матери. Он жил до службы в Заволжье и был старшим сыном в семье.

Отец уехал на заработки и пропал пять лет назад. В степном хуторе осталась мать, две сестрёнки и брат, совсем ещё малец. Вся надежда только на Илюху, без которого на их солончаковых землях не выжить. Колхоз полуразвален, семья держится за счёт огорода, двух коз и кур-несушек. Нельзя ему пропадать… и пушку не бросишь, хотя к ней не осталось снарядов.

Прибежал командир разведки, лейтенант Карпухин с помощником-ефрейтором.

– Ты чего здесь сидишь?

– А где мне ещё быть? Исправное орудие нельзя оставлять, иначе под суд угодишь. Или вы мне другой приказ доставили?

– Нет никакого приказа.

Шустрый и суетливый командир разведки оглядел мёртвые тела артиллеристов, над которыми вились мухи, вздохнул:

– Тяжко тут тебе пришлось.

– Мне-то ещё ничего. Ребят вон осколками вдоль и поперёк исполосовало. Закурить есть?

Лейтенант вытряхнул из помятой пачки папирос «Борцы» три штуки, все вместе закурили. Японцы заметили шевеление и дали несколько пулемётных очередей. Затем взорвались два снаряда, о металл лязгнули осколки.

– Прут самураи, – отряхивая песок, сказал Карпухин.

– Это я и сам вижу.

– Ну мы пошли, – заторопился лейтенант. – У нас телефон вон в тех кустах. Доложим обстановку комбату. Пусть решает, что дальше делать.

– Грач обстановку знает. Вы бы лучше принесли ящик со снарядами, который возле убитого валяется. И помощника своего мне оставьте.

С упрямой злостью напирал сержант Лубенцов на лейтенанта. Он весь расчёт в бою потерял, японский пулемёт разнёс и вражескую пехоту залечь заставил. А Карпухин только суетится без толку.

– Петро, сбегай за снарядами, – приказал лейтенант своему помощнику.

– Склон под обстрелом. Десяти шагов не пробегу.

– Не пробежишь, так ползи, – вмешался Илья.

– Там уже трое лежат. Хочешь, чтобы я четвёртым стал?

Неизвестно, чем бы закончился спор, но несколько японских солдат прорвались к пехотным окопам и стали забрасывать их гранатами. Сержант с руганью поднялся, готовый сам бежать за снарядами, но его остановил Карпухин.

– Сейчас Петро принесёт, – и достал из кобуры «Наган».

Ефрейтор, покосившись на ствол револьвера, заторопился выполнять приказ. Но двадцатилетний лейтенант не собирался грозить помощнику оружием. Положив «Наган» на согнутый локоть, он целился в японцев.

Семь-восемь солдат во главе с унтер-офицером, увязая в песке, бежали к пушке. Илья сдвинул предохранитель и выстрелил из карабина, целясь в унтер-офицера. Рядом опустошал барабан своего револьвера лейтенант Карпухин.

– Возьми лучше карабин, – передёргивая затвор, посоветовал ему Илья. – До них не меньше ста метров.

Сыпучий и крутой склон замедлял бег японских солдат. Сержант вторым выстрелом свалил одного из них, остальные продолжали упорно наступать, стреляя на ходу. Перепоясанный ремнями унтер-офицер что-то выкрикивал, не давая отделению остановиться.

Пули звенели о щит пушки, одна рванула гимнастёрку на рукаве лейтенанта. Илья Лубенцов, хороший стрелок, мазал – сказывалось нервное напряжение. Ефрейтор, задыхаясь от быстрого бега, опустил на песок ящик со снарядами.

– Заряжай свою мандулину. Карабином их не остановишь.

Это были последние слова ефрейтора из взвода артиллерийской разведки. Пуля ударила его в грудь под горло и вырвала клок порыжевшей от солнца гимнастёрки между лопаток. Лейтенант невольно ахнул и потянулся к помощнику.

– Наповал его, – открывая ящик, зло обронил Илья. – Будешь мне помогать, если не хочешь подохнуть.

Пушку с трудом развернули вручную. Угол горизонтального обстрела полковой «трёхдюймовки» составлял всего шесть градусов. Первый снаряд прошёл над головой атакующего отделения. Сержант до упора опустил ствол, снаряд пронёсся на высоте человеческого роста, свалив волной сжатого воздуха одного из японских солдат. Остальные, пригнувшись, продолжали упорно брести вверх по склону. Некоторые доставали из подсумков гранаты, готовясь их бросить.

В эти минуты, хоть и с запозданием, пришли на помощь разведчики лейтенанта Карпухина. Они открыли беглую стрельбу из карабинов и свалили на песок унтер-офицера. Лубенцов выпустил ещё два снаряда, и тоже взялся за карабин. Японское отделение отступило, на песке остались двое убитых.

Бой шёл по всей линии окопов. Сержант навёл пушку на атакующую цепь, успел выстрелить. И тут же услышал вой пролетающего снаряда. Японцы, подтянув на гусеничных тягачах две пушки, открыли сильный огонь по батарее капитана Грача и одинокому орудию на склоне. Старые пушки с массивными стволами посылали по десятку снарядов в минуту.

Взрыв подбросил лёгкую «полковушку», смял откатник, щит и оторвал колесо. Пушка уткнулась стволом в песок, а Илья Лубенцов, теряя сознание, смотрел на правую руку, перебитую ниже локтя. Он шевельнул губами, пытаясь позвать на помощь, но в глазах темнело, а боль уступала место вялому безразличию.

Временами он приходил в себя, когда снова возвращалась жгучая пульсирующая боль. Лейтенант Карпухин и двое санитаров накладывали шину на сломанную кость, перевязывали рану. Потом его куда-то тащили на плащ-палатке, а глаза слепило огромное солнце.

– Я не умру? – прошептал Илья.

Санитар его услышал и бодро отозвался:

– С чего тебе умирать? Перевязали, шину наложили. Через час к докторам доставим.

– Обманываешь, – бормотал сержант. – Если что, документы и адрес матери в кармане…

И снова терял сознание.

* * *

Батарея капитана Грача вела бой весь день. Три лёгкие «полковушки» посылали осколочные снаряды и шрапнель в наступающую японскую пехоту. Вели артиллерийскую дуэль с 75-миллиметровыми пушками, поддерживали контратаки нашей пехоты.

В тот жаркий день, 29 мая 1939 года, японцы словно проверяли части Красной Армии на прочность, пытаясь захватить переправу и плацдарм на берегу Халхин-Гола. Если наши наземные войска действовали активно, хотя и не согласованно, то в небе хозяйничала японская авиация.

Чёрным для советских лётчиков стал предыдущий день – 28 мая. С нашей стороны действовали в основном истребители-бипланы И-15 бис, значительно уступавшие в скорости своему основному противнику, японскому истребителю Ki-27 «Накадзима». И-15 бис развивал максимальную скорость 380 километров в час. «Накадзима», более совершенный моноплан, летал быстрее.

Кроме того, наши лётчики не так хорошо ориентировались в местности по сравнению с японскими пилотами. В результате этих факторов, а также из-за просчётов командования за два дня были сбиты семнадцать советских истребителей.

Неподалёку от батареи капитана Грача рухнул подбитый истребитель с красными звёздами на крыльях. Подбежавшие артиллеристы остановились перед горящими обломками. Как солома, полыхали деревянные и фанерные обломки, обтянутые перкалем. Тяжёлый мотор отвалился, его тоже лизали языки маслянистого пламени.

Кто-то из бойцов, не видевший вблизи самолёта, простодушно заметил:

– Да он деревянный…

В этот момент начали детонировать пулемётные патроны, красноармейцы шарахнулись прочь от летевших во все стороны пуль. Обгоревшее тело лётчика сумели извлечь позже, когда прогорели и остыли обломки.

Старшина батареи Захар Снитко вместе с помощниками принёс в термосах кашу с мясом, хлеб и воду. Некоторые бойцы от еды отказывались и жадно пили воду.

– Чего не едите? – бурчал старшина. – Каша рисовая с бараниной. Дома пустую щербу хлебали, а здесь мяса сколько влезет.

Сержант, командир орудия, кивнул на тела погибших артиллеристов, лежавшие на солнце под корявыми полусухими деревьями, не дающими тени. Снаряды и мины не щадили людей. У кого-то перебило руки-ноги, у других головы были замотаны засохшими от крови бинтами или нательными рубашками. Двоих артиллеристов разорвало прямыми попаданиями. Их плотно увязали в шинельные тючки, над останками роились мухи.

– Вот такая она война, – сворачивая самокрутку, угрюмо проговорил сержант. – Не лезет твоя каша в глотку. Чего махорки мало принёс?

– И так, словно верблюды, навьючились, – огрызнулся Захар Снитко. – Под огнём к вам пробирались, а тута всякие претензии высказывают. Махорки им мало! Каши с мясом до отвала, какого чёрта ещё надо?

– Ты чертей не поминай, пока они на голову не свалились, – сказал сержант. – Вон, летят уже. Зарывайся в песок, пока не заметили.

На высоте километра в сторону переправы шли две тройки лёгких бомбардировщиков Ki-30 с торчавшими шасси и длинной, на половину корпуса, кабиной. В советских справочниках того времени эти самолёты характеризовались (как и большинство японских машин) скептически.

Слабое оборонительное вооружение, малая боевая нагрузка – всего 400 килограммов авиабомб. Однако лёгкие бомбардировщики обладали вполне приличной скоростью 430 километров в час и легко уходили от наших истребителей И-15 бис. Кроме того, японцы подвешивали дополнительные бомбы. Шесть самолётов шли с тяжёлым гулом перегруженных двигателей. На лёгкие пушки капитана Николая Грача внимания не обратили. Возле переправы хватало других, более важных целей.

Старшина засуетился, торопя своих помощников.

– Быстрее термосы и бидоны собирайте. У нас ещё дел полно.

На самом деле никаких важных дел у Снитко не оставалось. Батарея накормлена, без воды до темноты потерпят. Оставаться здесь дальше казалось ему опасным. Шестёрка японцев пролетела мимо, но в любой момент могут начать бомбёжку другие самолёты, а укрытий поблизости нет. У реки хоть можно спрятаться в прибрежных кустах.

– В термосах ещё ведро каши и мяса осталось, – растерянно заметил один из помощников. – Куда их девать?

– Давай-давай собирайся. Уходить надо, пока япошки не налетели.

– Спросите у комбата, что с едой делать, – настаивал второй помощник. – Чего взад-вперёд полные термосы таскать.

– Не умничай, – осадил помощника старшина. – Или хочешь, чтобы я тебя с харчами здесь оставил?

Но остаться на батарее пришлось всем троим. В это время, как назло, подвезли на двух подводах ящики со снарядами.

– Захар, помоги со своими подручными разгрузить снаряды, – остановил его капитан Грач. – Потом заберёте погибших и отвезёте их к санбату.

– Чем им санбат поможет? – занервничал старшина.

– Когда отвезёте павших товарищей, – продолжал капитан, – снова вернётесь сюда с водой. Втроём литров шестьдесят донесёте. Не меньше! Люди от жары с ног валятся, им вода нужна.

– Товарищ капитан, японцы атакуют, – закричал телефонист. – Только что разведчики доложили.

Последующий час старшина Захар Снитко запомнил надолго. Часто и звонко вели огонь короткоствольные пушки. Тяжёлые ящики со снарядами приходилось тащить метров двести. Ближе повозки подъехать не смогли.

Если у реки почва была более-менее твёрдой, то здесь, в окрестностях обширных высот и сопки Безымянная, кругом был песок. Чаще сыпучий, в котором вязли ноги и колёса повозок. Местами песок покрывала стелющаяся жёсткая трава, цеплявшаяся, как плети, за сапоги. Подъехать к батарее мешали бесчисленные барханы, ямы в песке, которые выдувал ветер. Всё это затрудняло и подход, да ещё с грузом на плечах.

Когда цепочка бойцов со снарядными ящиками потянулась к позициям, с японской стороны полетели мины. Бойца накрыл фонтан разрыва. Он вскрикнул и упал, а рядом разбился о твёрдый ком песчаника ящик со снарядами. Старшина послужил достаточно и знал, что сильный удар о камень снарядного капсюля или головки взрывателя может вызвать детонацию.

Боец лежал в пяти шагах от него. Снитко метнулся прочь и тоже упал лицом в песок. Очередная мина рванула неподалёку, уши заложило от грохота. Убьют! Ни за грош убьют, хотя не его это дело – таскать снаряды.

– Поднимай ящик, чего разлёгся! – окликнул старшину командир первого огневого взвода Никита Строков, склонившийся над окровавленным бойцом. – Санитары, бегом сюда!

Санитар неуклюже пробежал мимо, а старшина тёр ладонью глаза, в которые сыпануло песком. Ящик он всё же дотащил. Но когда присел в окопе, чтобы промыть глаза водкой, а заодно и хлебнуть, его снова догнал очередной взрыв. Находиться возле пушек было ещё опаснее. Снитко заторопился к подводам.

Миномётный обстрел батареи вскоре прекратился. Японцы перенесли огонь на эскадрон монгольской конницы, который заходил к ним с фланга, там, где песок уступал место травянистой почве.

Всадники, в будёновках и войлочных колпаках с отворотами, в выгоревших гимнастёрках, с карабинами за плечами, быстро скакали, припав к гривам низкорослых монгольских лошадей. Это были прирождённые наездники, эскадрон стремительно наступал, остановить его миномёты не могли.

Взрывы выбили несколько всадников из седла, на траве ворочались раненые лошади, но основная масса конников упорно двигалась вперёд. Под ярким солнечным светом блестели выдернутые из ножен клинки. Что там происходило дальше, видно не было. Судя по участившейся стрельбе, непрерывному треску пулемётных очередей, эскадрон вступил в бой.

– Посекут их японцы пулемётами, – сказал кто-то из бойцов.

– В таких всадников трудно попасть, – возразил ездовой. – Если нервы у цириков выдержат, порубят они япошек. Там не просто солдаты, а отборные наездники. Они винтовками редко пользуются, зато клинками орудуют – приходи смотреть!

– Ты не из казаков, дядя? – насмешливо спросил ездового артиллерист.

– А если из казаков, что тогда?

– Да ничего, – сплюнул артиллерист, намекая, что казаки на недавней Гражданской войне воевали в основном на стороне белых.

– Если ничего, то подбери слюни и таскай погибших, как ваш комбат приказал.

Никогда бы не подумал старшина Захар Снитко, что возиться с покойниками окажется таким муторным делом.

От сильной жары тела распухли, в нос бил запах разлагающейся плоти. Бурая свернувшаяся кровь залила командирские галифе, липла к сапогам, и старшину, недавно хорошо пообедавшего, едва не вывернуло наизнанку.

Он бы потихоньку улизнул, но боялся капитана Грача. Комбат знал о некоторых его левых делишках и сейчас, взвинченный большими потерями, тяжёлым боем, мог оставить старшину в одном из поредевших расчётов. Опытных артиллеристов не хватало, а Захар Снитко был когда-то неплохим наводчиком. Затем сумел получить тёплое место старшины, которое сегодня оказалось горячим.

Наконец тела погибших загрузили и повозки двинулись вниз по склону. Старшине и его помощникам было приказано сопровождать ездовых до места, а затем срочно возвращаться с водой.

– Ясно, товарищ капитан! – козырнул едва державшийся на ногах от усталости Захар Снитко.

– И махорку не забудь, – напомнил взводный Строков.

Старшина хотел послать его куда подальше, но не рискнул. Быстрее бы уйти с этого проклятого, пропечённого солнцем склона, а дальше видно будет. Термос, куда сложили остатки еды, оставили на батарее.

– Воды принесёшь, ребята в себя придут, перекусят, – сказал капитан Грач. – И пошустрее оборачивайся.

Артиллеристы, раздевшись до пояса, лежали в тени натянутого брезента. Большинство заснули, но сон их был беспокойным. Кто-то вскакивал, оглядываясь вокруг, другие вскрикивали во сне. Долгий тяжёлый бой не отпускал людей.

* * *

…Конный монгольский эскадрон влетел на вражеские позиции и вступил в неравную схватку. Монгольские бойцы дрались за свою землю, зная, что хорошего им от японцев не ждать.

При поддержке нескольких танков и артиллерии первый батальон и сапёрная рота также пошли в атаку. Танков было немного (их просто не успели перебросить), но среди них были огнемётные танки, которые сыграли главную роль.

Это стало боевым крещением новой советской техники. Струя ревущего дымного пламени вырывалась из стволов-брандспойтов, горела трава, кустарник, тела японских солдат. В большей степени это было психологическое оружие. Дальность стрельбы составляла лишь 50 метров, но воздействие на врага оказалось сильным. Японцы спешно отступали, тем более что вели огонь из пушек и пулемётов два-три обычных танка.

Отступление не было беспорядочным бегством. Противотанковые пушки сумели уничтожить несколько машин, но остановить атаку не смогли.

Второй батальон капитана Лазарева, понёсший за два дня боёв большие потери, оставался на месте. Ждали подкрепления и подвоза боеприпасов. Во второй половине дня подошла сборная стрелковая рота и четыре бронемашины монгольского дивизиона. Верблюды тянули громоздкие двухколёсные повозки. Привезли воду в бочках, ящики с патронами, гранатами, станковые пулемёты из резерва.

Шестая рота старшего лейтенанта Юрия Назаренко получила двадцать человек и пулемёт «Максим». Людей распределили по взводам, бойцы вскрывали патронные ящики, разбирали гранаты. Лейтенант Василий Астахов знакомился с пополнением. Никто из вновь прибывших красноармейцев боевого опыта не имел, однако настрой был бодрый.

– Кто прошёл подготовку по метанию боевых гранат? – спросил Астахов.

Из семи человек подняли руки лишь двое. Рослый веснушчатый красноармеец, улыбаясь, сказал:

– Мы больше хозяйственными работами занимались. А гранаты бросали деревянные, с железными обручами для веса. Я их метров на полста кидал, на «отлично» зачёт сдал.

На взвод выдали два ящика ручных гранат системы Рдултовского, применявшихся ещё в Первой мировой войне, и ящик РГД-33, более современных, но сложнее в обращении.

Ждали сигнала к наступлению, и обучать вновь прибывших времени не оставалось. Гранаты торопливо раздали более опытным бойцам. Три РГД взял для себя Астахов. Помкомвзвода Савелий Балакин загрузил в подсумки восьмисотграммовые увесистые гранаты Рдултовского.

– У них рукоятки подлиннее, удобнее бросать, – пояснил сержант. – Да и мощность побольше.

Второй и третий батальон поднялись в атаку одновременно, когда отстрелялись уцелевшие пушки батареи капитана Грача.

Чтобы не оказаться в кольце, часть японцев отступила и укрепилась на холме в километре от наступающих батальонов. В окопах среди кустов ивняка оставался взвод прикрытия, усиленный пулемётами. Батальон Лазарева обстреливали три станковых «Гочкиса», а затем, подпустив поближе, открыли огонь из ручных пулемётов. Из укрытия вёл прицельную стрельбу снайпер.

Четвёртая и пятая рота залегли, пробежав метров сто, – слишком плотным оказался огонь. Кроме того, тяжело ранили командира четвёртой роты. Пуля снайпера угодила ему в лицо. Этому специально учили японских снайперов – целиться противнику в лицо. Тяжёлые раны, разбитые лицевые кости должны были внушать врагу страх. Теперь двумя ротами командовали молодые взводные лейтенанты, не имевшие достаточного опыта.

Шестая рота продвинулась дальше, но тоже была вынуждена залечь.

Поддержка атаки монгольским взводом бронемашин оказалась малоэффективной. Это была инициатива монгольского командования. Хотя они знали, что продвижение по песку будет затруднено, а броня толщиной шесть миллиметров – слабая защита не только от пушек, но и бронебойных пулемётных пуль.

Так и получилось. Два лёгких броневика ФАИ японцы осыпали градом пуль. Они били по корпусам, высекая сноп искр, рвали резину на колёсах, влетали в смотровые отверстия. Можно было только догадываться, что чувствовали экипажи этих небольших машин. Тем не менее они вели беглый огонь из пулемётов, заставляя японских солдат прятаться в окопах.

Несколько японцев были убиты, но через короткое время обе бронемашины были подбиты противотанковыми пушками и загорелись.

Более тяжёлый бронеавтомобиль БА-3, вооружённый пушкой-«сорокапяткой», продвинулся дальше. Сумел накрыть снарядом противотанковую пушку, разрушить в нескольких местах траншею, разбить станковый «Гочкис». Увидев, что огонь со стороны японцев ослабел, ротный Назаренко дал команду:

– Вперёд перебежками!

Василий Астахов с трофейным автоматом в руках вёл за собой взвод. Красноармейцы приблизились к окопам боевого охранения и стали забрасывать их гранатами. Был взорван «Гочкис», но уцелевшие японцы выскочили наверх и бросились в контратаку.

Их было десятка полтора. Контуженные взрывами, в изодранных куртках, они бежали навстречу, выставив штыки. Это был бросок обречённых на смерть, но верных своей присяге солдат. Одного японца срезал из автомата лейтенант Астахов, кто-то был убит очередями ручного пулемёта, но остальные уже вклинились в наступавшую цепь.

Помощник командира взвода Савелий Балакин едва успел отбить удар ножевого штыка и ответил точным выпадом. Четырёхгранный штык вонзился японскому солдату в живот, опрокинув его на песок. Схватка длилась считаные минуты, но обошлась взводу Астахова дорого. Двое красноармейцев погибли, ещё трое бойцов получили тяжёлые штыковые раны. Никто из японского охранения в плен не сдался, все отчаянно дрались до последнего. Взвод занял окопы, в которых лежали несколько убитых.

Под прикрытием тяжёлой бронемашины продвинулись вперёд два других взвода шестой роты. Вскоре броневик завяз в песке и получил снаряд в ходовую рубку. Двигатель заглох. Башенная «сорокапятка» посылала снаряд за снарядом. От попадания в капот загорелся мотор, а из рубки выскочил монгольский офицер с «Маузером» в руке.

«Сорокапятка» успела сделать ещё несколько выстрелов, но башню пробил бронебойный снаряд. Откинулся люк, из него пытался выкарабкаться артиллерист. Клубы дыма и скрученный язык пламени догнали его, он снова исчез в горевшей башне.

Монгольский лейтенант, пригнувшись, бежал к окопам. Японцы не хотели упускать офицера, по всей видимости командира броневого взвода, Пулемётные очереди взбивали песок у него под ногами, он упал и с трудом поднялся. Новая очередь прошила комбинезон поперёк спины, опрокинув лейтенанта лицом вниз.

Монгольский арат не только осмелился взять в руки оружие, но и огнём из пулемёта убил кого-то из японцев. В приграничной степи захваченных аратов не щадили. Японские офицеры на спор рубили головы мужчинам и подросткам, солдаты вонзали штыки в животы женщинам.

В мёртвого лейтенанта продолжали всаживать пули, целясь в голову. С левого фланга на скорости приближались советские бронемашины, и японцы отступили. Оставленные для прикрытия противотанковые пушки подожгли два головных бронеавтомобиля, но были разбиты артиллерийским огнём.

Шестая рота продолжала наступление. Ординарец принёс Назаренко документы и «Маузер» убитого монгольского лейтенанта. Теперь старший лейтенант шагал с новеньким никелированным «Маузером» в руке. С ходу сбили ещё один заслон, сумев захватить трофейный «Гочкис».

В траншее продолжали отстреливаться уцелевшие японцы. Сдаваться они отказались, а бежать было некуда. Среди них был снайпер. От его пуль погиб сержант, командир пулемётного расчёта и второй номер. Из пробитого кожуха «Максима» вытекла вода, пулемёт вышел из строя.

Назаренко, торопившийся закрепить победу, приказал Василию Астахову:

– Возьми пару-тройку бойцов и забросай траншею гранатами.

Посылать под пули единственного уцелевшего командира взвода (фактически заместителя ротного) было неразумно. Астахов взял с собой здоровяка Антона Ютова и одного из опытных красноармейцев. Савелий Балакин молча присоединился к ним.

– Ты куда, сержант? – нервно крикнул Назаренко. – Останешься во главе взвода.

Балакин окинул старшего лейтенанта неприязненным взглядом и скривил губы в непонятной усмешке.

– Своего командира буду выручать. Зря, что ли, я эти железяки с собой таскал, – он осмотрел две оставшиеся тяжёлые гранаты Рдултовского и попросил сержанта Родиона Чашникова: – Слышь, Родя, дай мне ещё одну. Бог троицу любит.

– Я приказываю! – закричал было Назаренко, но Савелий молча отвернулся.

Четыре человека ползли, прячась за мелкими бугорками и кустами. Поредевшая рота поддерживала их огнём, но японские солдаты, поминутно высовываясь, стреляли из ручного пулемёта и винтовок. Снайпер, прячась за лопаткой из прочной стали, поймал в прицел красноармейца. Пуля ударила его в лоб, убив наповал.

Родион Чашников дал очередь из «Дегтярёва», но снайпер уже нырнул в укрытие.

– Цельтесь точнее! – снова кричал Назаренко, стреляя из «Маузера».

Его команды уже не действовали. Измотанные за два дня сплошного боя, насмотревшись на погибших товарищей, красноармейцы молча и озлобленно дёргали затворы, расстреливая последние обоймы. Они ждали, когда загремят взрывы гранат, и тогда все бросятся в штыковую атаку. Астахов и Савелий Балакин спасут остатки роты, в которой насчитывалось лишь половина личного состава.

У старшего лейтенанта Назаренко кончилась маузеровская обойма, а вставить запасную не получалось, он плохо знал это оружие.

– Помоги, Ефим, – попросил он старшину Пронина.

В этот момент грохнул первый взрыв, за ним ещё несколько.

– Добрались до япошек, ребята! – закричал старшина, поднимаясь в рост. – В атаку!

И побежал к траншее, которую заволокло дымом. Поднялась остальная рота. Лейтенант Астахов, помкомвзвода Савелий Балакин и красноармеец Антон Ютов, самый рослый и физически сильный боец во взводе, своё дело сделали.

Штук восемь гранат, которые они бросили, обвалили в нескольких местах траншею, разбили станковый пулемёт и вывели из строя часть японских солдат. Остальных добивали бойцы шестой роты.

Василий Астахов, успев швырнуть свои гранаты, был тяжело ранен. Пуля калибра 8 миллиметров, выпущенная из пистолета «Намбу», пробила грудь под левой ключицей. Получил осколочное ранение здоровяк Антон Ютов.

Из четырёх человек, обеспечивших роте победу, остался невредимым лишь Савелий Балакин. Он застрелил офицера, который ранил лейтенанта Астахова, и вместе со всеми добивал остатки японского взвода.

Удалось даже взять двоих пленных. Оба были оглушены взрывами, засыпаны песком и сумели выжить в горячке беспощадного боя. Они сидели на корточках в окружении красноармейцев, ожидая решения своей участи. Один из них знаками попросил штык, давая понять, что желает расстаться с жизнью.

– Красная Армия пленных не убивает, – веско заявил политрук Боровицкий, незаметно появившийся после боя в своей шестой роте.

Однако вёл он себя уверенно, будто принимал участие в этой жестокой атаке. Размахивал «Наганом», давал ненужные советы ротному Назаренко, пока не появился командир батальона Лазарев.

– И ты здесь, комиссар? – насмешливо спросил он. – Спрячь «Наган», бой уже кончился. Патроны-то не все расстрелял?

И не дожидаясь ответа, коротко бросил ротному:

– Докладывай, Юрий Фатеевич.

Выслушав старшего лейтенанта, кивнул в сторону раненых:

– Отправляй их срочно в санбат. Как состояние лейтенанта Астахова?

Ответил санинструктор Федулов:

– Рана серьёзная, но лёгкое, кажется, не задето. Сейчас будем эвакуировать всех тяжёлых.

– Поторопись, Назаренко. Кстати, откуда у тебя «Маузер»?

– Трофей. Лейтенанта из монгольского бронедивизиона убили, а я вот «Маузер» забрал… на память.

– Трофеи добывают у врагов, – резко заметил комбат, – а не забирают у погибших товарищей.

– Виноват, товарищ капитан. Не так выразился.

– Назаренко, ты уже год в Монголии находишься, знаешь их обычаи. Лошадей и оружие убитых земляков они возвращают семьям погибших. А ты всякую чушь мелешь – трофей в бою добыл! Документы и «Маузер» лейтенанта отправь с ординарцем в штаб полка. Туда же отведите пленных.

Оба японца стояли, вытянувшись перед русским капитаном.

– Ну что, навоевались, самураи хреновы? – усмехнулся Лазарев.

Японец помоложе промолчал, а капрал что-то невнятно пробормотал. Никто не понял сказанного: «Война только началась, посмотрим, что будет дальше».

Однако комбат Лазарев, давно служивший на Дальнем Востоке, уловил смысл произнесённых слов и ответил капралу:

– Ты наверняка участвовал в нападениях на монгольские заставы. Там и мирных жителей убивали. Не боишься, что монгольские власти затребуют тебя для расследования?

Капрал молча сопел. Он не хотел показывать страх, хотя понял, что такое возможно. А полудикие степняки с ним церемониться не станут, они умеют языки развязывать.

– Мы военнопленные, – с сильным акцентом отозвался капрал. – И взяты в плен доблестными русскими солдатами. При чём тут монголы? Поместите нас в свой лагерь.

– О, по-русски заговорил, – удивился кто-то из командиров.

– Ладно, уведите их. В штабе полка разберутся.

Вскоре был получен приказ батальону идти к переправе. Старший лейтенант Назаренко шёл молча. Он неплохо воевал, не прятался за чужие спины, а его несправедливо и обидно отчитал комбат за какой-то «Маузер». Вскоре обида прошла, осталась лишь усталость.

* * *

Вместе с японцами воевали баргуты. Эта малая народность (менее ста тысяч человек) проживала в основном в Китае, а небольшое количество – в Монголии. Они были не только хорошими наездниками, но и смелыми воинами. Много веков назад Чингиз-Хан приблизил баргутов к себе, создал из них специальные отряды. Они гордились своей историей.

Японцы, вторгшиеся в тридцатых годах прошлого века в Китай, не щадили местное население. Известны многочисленные случаи жестоких массовых казней. В то же время они сыграли на честолюбии баргутов, взяли их в союзники и создали конные подразделения под контролем своих офицеров.

Баргутские отряды в 1939 году активно использовались против Монгольской Республики. В феврале-марте было зафиксировано три десятка нападений с участием баргутов на монгольские пограничные заставы. Позже они активно участвовали в необъявленной войне на реке Халхин-Гол.

* * *

…Это было первое крупномасштабное столкновение советско-монгольских войск с японскими частями. Наземные бои шли два дня. Японцы, понеся значительные потери, поспешно отвели свои потрёпанные батальоны за линию границы.

Не слишком решительный командир 57-го особого корпуса комкор Фекленко тоже отступил. Наши части были переброшены на правый берег Халхин-Гола, за 30–40 километров от границы. Фекленко объяснял причину непонятного отхода превосходством противника в живой силе и технике, особенно в авиации.

Вскоре Фекленко был снят с должности и отозван из Монголии. На смену ему пришёл мало известный тогда комбриг Георгий Жуков.

Хочу особо отметить, что Сталин простил комкору Фекленко крупные ошибки в руководстве вверенными войсками и непонятную бездеятельность. В мае 1941 года Фекленко был назначен командиром механизированного корпуса под Киевом, регулярно повышался в должностях и званиях.

На фотографии 1945 года генерал-лейтенант Фекленко браво выглядит с сытым лицом и многочисленными орденами. А звезда будущего маршала Победы Жукова только-только восходила на малоизвестной реке Халхин-Гол в далёкой Монголии.

Глава 3. Июнь тридцать девятого

Полевой госпиталь в посёлке Тамцак-Булак размещался в двухэтажном глинобитном здании и нескольких юртах. В мае дополнительно натянули пару брезентовых палаток на сорок человек каждая. Вроде удобные, с деревянным настилом, марлевыми окнами, двойной крышей. Однако наступившая жара нагревала их до такой степени, что находиться там стало невозможно.

Раненые, кому не хватало места в центральном корпусе, предпочитали монгольские войлочные юрты. Там было прохладно в самые знойные дни и тепло ночами, когда на степное плоскогорье опускался холодный туман.

Лейтенант Василий Астахов лежал в палате для тяжело раненых вторую неделю. После операции началось осложнение. Пуля из пистолета «Намбу» вбила в тело волокна пропотевшей майки и гимнастёрки. Началась инфекция. Рану заново чистили, температура понемногу спадала.

Однако ночью приходил один и тот же сон или обрывки видений. Плоское лицо японского офицера и вспышка выстрела. Иногда офицер что-то выкрикивал, но голос его Василий не слышал. Он был оглушён взрывами гранат, а правая рука с пистолетом «ТТ» бессильно обвисла. Лейтенант просыпался, по лицу стекали капли пота.

Три ночи после повторной операции Астахова будили задолго до рассвета. Над его кроватью, отгороженной ширмой, горела тусклая лампочка, а медсестра приносила чай.

– Перед рассветом вам спать не надо, – терпеливо объясняла она. – Выпейте чаю.

Василий знал причину. Он потерял много крови, организм был ослаблен. Именно во сне умирали на исходе ночи тяжело раненые. Слабее билось сердце, становился редким пульс, человек незаметно и тихо угасал.

Пить чай Астахов отказывался. После него хотелось на двор, а вставать ему запрещали, да и вряд ли бы он смог. Медсестра и санитарки подсовывали «утку», но мочиться в их присутствии Василий не хотел. Не то что стеснялся (двадцать один год уже), а раздражало собственное бессилие рядом с девушками.

– Помоги лучше встать, Катя, – просил он.

– Меня Таней зовут, Катя дежурила прошлой ночью, – поправляла его сестра. – Не надо стесняться. А Катю вы лучше запомнили, наверное, она больше понравилась.

– Не в этом дело.

– Пейте чай. Доктор велел мне проследить, чтобы вы обязательно выпили.

– Приказал, – переводил на уставный язык слова девушки лейтенант. – Если приказал, то надо пить. Давайте кружку.

Так проходили часы до рассвета. Таня или Катя уходили к другим раненым, снова возвращались. Часов в семь утра Астахову разрешали заснуть, и спал он обычно до обеда. Первые дни есть не мог, пил только сладкий компот и чай. Затем Таня, круглолицая, с коротко стрижеными волосами, уговорила съесть тарелку куриного супа.

– Ну вот, молодец, товарищ лейтенант, – хвалила его, как ребёнка, Таня, забирая пустую тарелку. – Теперь кашу молочную, она полезная. Дома жена, наверное, ждёт, вам быстрее выздоравливать надо.

– Кашу вечером, а жены у меня нет.

– Зато невеста наверняка имеется.

– Была невеста… давно. И не надо по званию. Василий меня зовут.

– А по отчеству?

– Я что, такой старый? Просто Василий.

Медсестра Катя, высокая, черноволосая, Астахова не уговаривала.

– Чего вы капризничаете! Или санитарку позвать, чтобы она вас с ложечки кормила?

– Не надо санитарку. Сам справлюсь, когда смогу.

– Как хотите, – кривила красивые губы Катя и уходила, провожаемая взглядами других раненых.

Вообще-то раненых кормили санитарки. Исключение делали для тяжёлых, к которым относился лейтенант Астахов. Но молодость брала своё, и через неделю Василий уже потихоньку вставал с койки. Чему он больше всего радовался – отпала проблема с этой чёртовой «уткой».

И аппетит проснулся. Тем более что познакомился с ребятами – палата была на шестерых. Самым авторитетным считался командир танковой роты старший лейтенант Егор Зубов. Лет тридцати, небольшого роста, он единственный в палате имел боевую награду – орден Красной Звезды.

– У меня в роте было четыре новых танка БТ-7, – рассказывал Зубов. – Лобовая броня усиленная, пушка и два пулемёта. Остальные шесть машин – БТ-5. Тоже неплохие, и скорость приличная. Только не пригодилась моя рота. Послали срочно во главе взвода сопровождать огнемётные танки. Там меня и подбили, а огнемётчики свою задачу выполнили. Штука жутковатая, если не знаешь, что это такое. Всё горит, даже песок плавится. У японцев нервы не выдержали. Побежали. Тем более что мой взвод огонь из пушек и пулемётов вёл. Но две машины потерял.

– Японских танков я вроде не видел в те дни, – сказал командир пулемётного взвода Саня Фильков, получивший несколько осколочных ранений от взорвавшейся поблизости мины.

– При чём тут японские танки? – закуривал папиросу Егор Зубов. – С ними мы ещё столкнёмся. Пока для нас хватило 37-миллиметровых пушек. Мелкие гадёныши, не сразу и разглядишь. Но снаряды сильные и прицельность хорошая. Эти пушки – самый главный наш враг. Метров за восемьсот броню прошибают. Снарядик как змеиная голова, а разгоняется до малинового свечения. Удар, сноп искр, а он уже внутри машины всё подряд крошит. Бензин, масло загораются, порох в снарядных гильзах. Если повезло, и под удар не попал, считаные секунды остаются, чтобы наружу выскочить. Зевнёшь, не успеешь среагировать – от дыма сознание теряешь, а там боеголовки начинают детонировать.

– Не позавидуешь вам, – вздыхал капитан-связист Ерофеев Николай Григорьевич, самый старший по возрасту в палате. – Видел, как люди сгорают в танках.

– На войне никому не сладко, – улыбался неунывающий танкист и подмигивал медсестре Кате. – Особенно, когда такие девушки рядом. А чего бы нам не прогуляться вечерком, Катюша? Травка зелёная, свежая, закат чудесный над степью.

– И комаров туча, – морщила носик красивая медсестра. – Кроме того, жена и детишки вас дома ждут, товарищ старший лейтенант.

– Жене никто не расскажет, – подмигивал остальным танкист. – Да и далеко они, аж за тысячу вёрст.

– Конечно, не расскажем, – улыбался во весь рот девятнадцатилетний Саня Фильков.

– А вам, Фильков, надо было с утра кал сдать. Что, коробочку найти не можете?

Саня краснел, как рак, не зная, как достойно ответить на такой неожиданный выпад.

– Сдаст он, Катя. Обязательно, – приходил на выручку Егор Зубов. – Пообедает как следует и к утру принесёт сколько нужно. Если что, мы поможем.

– Бросьте такие шутки, товарищ Зубов. Постороннее участие не требуется. Вдруг у Филькова паразиты в кишечнике? Только дизентерии нам не хватало.

Медсестра, покачивая бёдрами, не спеша удалилась. Достойных кандидатов для близкого знакомства в этой палате она не видела. Кроме того, ходили слухи, что у красивой Кати особые отношения с заместителем главврача госпиталя.

– Ну и штучка, фу-ты ну-ты, – передразнил её Зубов. – Идёт как пишет.

– Девушка себе цену знает, – добродушно заметил капитан Ерофеев. – Ей жених нужен, а не баловство с женатыми мужиками.

– Катьке кое-что другое нужно, – засмеялся Зубов. – И не просто, а со связями и «шпалами» в петлицах. Вон, Васёк Астахов – видный парень. За такого любая девка ухватится, но всего лишь «ванька-взводный». Когда ещё до комбата дорастёт, тем более с таким ротным, как Юрка Назаренко.

– А ты что, знаешь его? – спросил Василий.

– Успел познакомиться. Он мужик неплохой, но слишком самолюбивый. Переживает, что в тридцать лет всё ещё старшим лейтенантом ходит.

– Пустые переживания, – рассудительно заметил капитан-связист. – Главное – семья и дети, а к нему жена не захотела приехать.

– Да и я тут без семьи, – отозвался танкист. – Младший сын часто болеет, а в Монголии зимы холодные и ветер ледяной. Когда меня после событий на озере Хасан сюда в ноябре прошлого года перевели, решили, что до весны жена с сыновьями в Союзе останется. А весной тут всё закрутилось, не до переезда стало. Восемь месяцев один живу. Вот и оглядываешься поневоле на санитарок и медсестёр. Природа своё требует.

С утра, как обычно, начинался врачебный обход. Хирург в сопровождении медсестры осматривал раненых.

– Ерофеева и Астахова в перевязочную, – сказал он дежурившей в тот день медсестре Тане. – Фильков у нас молодец, скоро бегать будет.

У кровати самого тяжёлого из обитателей палаты, лейтенанта Анатолия Гриднева, хирург задержался дольше всего. Измерил пульс, давление, приподнял веки пожелтевших глаз. Гриднев был ранен в горло, лежал осунувшийся и перенёс две операции.

– Как себя чувствуешь, Толя? – спросил хирург.

– Ничего…

– Ну с Толей мы отдельно позанимаемся. Перенесёшь его с санитарами во вторую палату.

– Мне здесь хорошо, – с усилием произнёс лейтенант.

Наверное, он не знал, что вторая палата – это изолятор для очень тяжёлых или умирающих пациентов. Гриднев не хотел покидать ребят, которые выздоравливали, смеялись, рассказывали анекдоты. Вместе с ними он тоже рассчитывал быстро поправиться.

– Там тебе хуже не будет, – заверила его Таня. – Врачи всегда рядом.

Толя устало прикрыл глаза, а Василий отчётливо разглядел то, чего не видел раньше. Сухую, пожелтевшую, какую-то неживую кожу, обтягивающую впалое лицо. Такие же сухие костлявые пальцы с ногтями цвета светлого воска. Не жилец тихий и незаметный лейтенант Толя Гриднев, получивший пулю в горло, когда поднимал свой взвод в контратаку.

Остальные в палате примолкли, наблюдая, как двое крепких санитаров переносят Гриднева на каталку, а Таня собирает его вещи. Какое-то время смотрели на пустую койку, затем Зубов позвал Саню Филькова.

– Пошли покурим, что ли.

А капитан Ерофеев и Василий Астахов отправились в перевязочную. Пока ждали своей очереди, капитан негромко рассказывал историю своего ранения. Пожилой (по меркам Василия) командир роты связи вынужден был сам во время боя проверять телефонную связь на передовой линии.

– Она два раза прерывалась, я двоих ребят посылал, и оба не вернулись. На КП, кроме меня, оставался лишь дежурный телефонист, неопытный парнишка. Пожалел я его. По старой привычке, кроме катушки и контрольного телефона, захватил карабин. «Наган» на поле боя – это баловство. А я чувствовал, что ребята либо убиты, либо тяжело ранены.

Николай Григорьевич рассказал, как пригнувшись шагал вдоль телефонного провода. Многолетний опыт заставил его вскарабкаться на бархан и осмотреться. В бинокль увидел впереди два неподвижных тела.

– До них метров триста оставалось, но у меня бинокль хороший, – продолжал Ерофеев. – Я разглядел, что это мои ребята. И японских солдат увидел. Двое в засаде сидели. Нет, не снайперы, но стрелки меткие. Понял, что, если поползу вдоль провода, они меня тоже достанут. Прикинул, что до японцев расстояние метров пятьсот.

– Далековато, – сказал раненый с загипсованной рукой, сидевший рядом и слушавший рассказ капитана. – За пятьсот метров трудно из карабина в цель попасть.

– Я попасть не слишком рассчитывал, – согласился Ерофеев. – Мне пугнуть их требовалось. Отогнать подальше от линии связи. Ну и открыл огонь с верхушки бархана. Обойму выпустил, они в ответ. У их винтовок прицельная дальность лучше, чем у моего карабина, но зато я позицию удобную занял. Видел врага как на ладони. Со второй обоймы кого-то задел, они отползать стали. Ещё меня наша пехота из окопов поддержала, убрались те стрелки, и я до своих ребят дополз – оба мёртвые. Срастил провод, мне бы убираться быстрее, а я решил контрольный звонок сделать. Так положено, вдруг провод где-то ещё перебит. Тут меня и накрыло пулемётной очередью. Телефон вдребезги, и две пули в правую руку повыше локтя. Кое-как жгут наложил, а как до своих добрался – не помню. Очнулся уже на КП. Санитары перевязали, наложили шину и быстрее в санбат, затем в госпиталь.

– Смелый ты, дядя, – усмехнулся другой раненый. – За полкилометра в бой с япошками вступил, даже победу одержал.

– Какая там победа, – отмахнулся невзрачный на вид сорокалетний командир роты. – Просто связь надо было налаживать.

– Он тебе не дядя, а капитан, – вмешался Астахов. – И рассказывает, как всё было. А кто ты такой, посмотреть надо.

– Ещё один герой!

Василий поднялся со скамейки и шагнул к широколицему парню лет двадцати пяти. Неизвестно, чем бы всё кончилось, но открылась дверь в перевязочную, и оттуда выглянула медсестра Таня.

– Заходите, чья очередь подошла.

– Вот его забирайте, – засмеялся и показал на Астахова кто-то из раненых. – Шустрый парень, и рана у него в грудь.

Разматывая бинт, Таня спросила:

– Что за шум был?

– Да умный один нашёлся, решил подковырнуть нашего капитана-связиста. Я вступился.

– Не хватало ещё ссор в госпитале. Ты, Василий, командир взвода, должен уметь себя вести.

– А я что, плохо себя веду? – широко улыбался лейтенант.

Таня смутилась, по характеру она была куда проще, чем Катя. Продолжила разматывать бинт, затем смочила его перекисью водорода и предупредила:

– Сейчас немного больно будет. Рана ещё не до конца зажила, бинт присох.

– Не волнуйся, вытерплю. Самое тяжёлое позади.

Хирург осмотрел рану, дал какие-то указания Тане, чем обработать уже затянувшиеся пулевые отверстия.

– Повезло тебе, лейтенант. Если бы на пяток сантиметров ниже, то пробило бы лёгкое. А лёгкое – штука серьёзная, долго заживает, и осложнения всякие случаются. Двигайся больше, не залёживайся в койке, гуляй утром и вечером.

– Не с кем, товарищ майор. Татьяне вот предлагал, она раздумывает.

– Никто ничего не предлагал, – покраснела медсестра. – И вообще…

– Не предлагал, так сегодня предложу.

– Я на дежурство заступила.

– Ладно, перевязывай лейтенанта. Свои дела после обсудите.

– Товарищ майор, а с Толей Гридневым как? – не удержавшись, спросил Астахов.

– Ты о себе думай, – коротко ответил хирург. – Тяжёлый он.

– Выживет?

– Я не гадалка. Что можно, делаем.

* * *

В тот период командованием Красной Армии принимались срочные меры по усилению советской военной группировки в Монголии. Сталин знал, что японцы активно наращивают в приграничной полосе свои силы. Не прекращались боевые столкновения в воздухе.

Двадцать девятого мая из Москвы в район боевых действий вылетела группа опытных лётчиков во главе с заместителем командующего военно-воздушными силами Красной Армии Смушкевичем Я. В. О качественном составе этой группы говорит тот факт, что среди прибывших лётчиков насчитывалось 17 Героев Советского Союза, имевших опыт боевых действий в Испании и Китае. Они сразу приступили к обучению молодых пилотов.

В обширном шеститомном труде «История Великой Отечественной войны», вышедшем в начале шестидесятых годов прошлого века, событиям на Халхин-Голе посвящены три страницы. Но вы не найдёте здесь фамилию нового командующего 57-м особым корпусом Жукова Георгия Константиновича.

Хрущёв всячески пытался вычеркнуть его (как и Сталина) из истории великой войны, уже начинавшейся в то время. А ведь Жуков с первых дней назначения (6 июня 1939 года) взялся за радикальное укрепление войск. Если Фекленко со своими штабами находился за много километров от района боевых действий и реальной обстановки не знал, то Жуков приблизил штаб к Халхин-Голу.

Вместе с новым начальником штаба Богдановым он быстро изучил положение дел и начал осуществлять реальные мероприятия по укреплению наших позиций возле реки Халхин-Гол.

Необходимо назвать имя ещё одного военначальника, который сыграл важную роль в дальнейших событиях. Это командующий Первой Отдельной Краснознамённой армией, командарм Штерн Г. М., прибывший для координации действий советских войск и Монгольской народно-революционной армии.

Он также не отсиживался в штабах и немедленно выехал в район боевых действий, куда стягивались воинские части.

На восточном берегу реки Халхин-Гол, в непосредственной близости от границы с Маньчжоу-Го, за короткий период была сосредоточена сильная советско-монгольская группировка. Она насчитывала около 13 тысяч человек, имела на вооружении 180 танков, 260 бронемашин, 80 самолётов, более 100 орудий.

В июне 1939 года наземных боёв не происходило, зато продолжалось упорное противоборство наших и японских лётчиков. Это было преддверие ожесточённых боёв, практически локальной войны, которая развернётся позже.

Боевая учёба лётного состава, организованная Смушкевичем, увеличение численности самолётов, оборудование новых аэродромов сыграло свою роль. Двадцать второго июня после ожесточённой воздушной схватки были сбиты 30 японских самолётов. Однако победа далась нелегко. Наши потери составили 17 самолётов.

В последующие дни произошли ещё несколько воздушных боёв, в которых советские пилоты доказали своё возросшее мастерство. В некоторых случаях японские пилоты не принимали боя и уходили из-под огня. Это была скорее осторожность, чем страх.

Нашей армии, в том числе авиации, наносила сильный вред недооценка противника. Политработники и брошюры, выпускаемые политорганами, армейские газеты проповедовали самое настоящее шапкозакидательство. Например, утверждалось, что японские самолёты не идут ни в какое сравнение с советскими. Причём выпячивали недостатки устаревших японских машин, которых было на этом участке немного.

Однако основной истребитель Ki-27 «Накадзима» по всем показателям не уступал нашему лучшему ястребку И-16. А по скорости значительно превосходил такие истребители, как И-15 бис, И-153, которые находились в то время на вооружении Красной Армии и дислоцировались в Монголии.

Японский двухмоторный бомбардировщик Ki-21 развивал скорость 480 километров в час, мог нести тонну авиабомб, имел довольно сильное оборонительное вооружение: четыре пулемёта винтовочного калибра и один крупнокалиберный пулемёт. Наши бомбардировщики СБ, воевавшие на Халхин-Голе, имели примерно такие же показатели, а по скорости уступали Ki-21.

Лёгкий японский бомбардировщик-штурмовик Ki-30 имел скорость 430 километров, мог нести шестьсот килограммов авиабомб. Эти манёвренные самолёты нередко действовали в одиночку или в составе небольших авиагрупп, уничтожая с пикирования точечные объекты и одновременно осуществляя разведку.

В госпиталь, где лежал Василий Астахов, попал с пулевым ранением лётчик Яценко Павел, который сбил в воздушном бою этот японский бомбардировщик. Они подружились, и Павел рассказал историю схватки, совсем не похожую на красочное описание подвигов «сталинских соколов», которые часто публиковали в войсковых газетах.

Паша Яценко закончил Качинское лётное училище в Сталинграде. Надеялся получить отпуск и жениться – его два года ждала невеста. Но с отпуском не получилось – лейтенанта направили в гарнизон под Читу на Дальний Восток. Девушка ехать на другой конец страны не решилась, хотя командир полка обещал выделить будущим молодожёнам отдельную комнату в командирском общежитии.

«Ты меня обманул, Паша, – послала ему письмо бывшая невеста. – Обещал, что в райцентре жить будем, в парк, кино ходить можно, городские платья покупать. А теперь зовёшь на край света, куда поезд полторы недели идёт. Как я мать, отца и братьев-сестёр брошу? И зарплатой своей командирской меня не мани, я с роднёй останусь. Бог даст, встречу нормального парня, мне уже ребёночка пора иметь, а не раскатывать по всей стране. Прощай и больше не пиши».

Павел крепко обиделся, переживал, но служба времени на обиды не оставляла. Меньше чем через год, в апреле тридцать девятого года, он был направлен в Монголию, где получил новый истребитель И-15 бис. Вооружение самолёта состояло из четырёх пулемётов ПВ, менее скорострельных, чем ШКАСы, которые устанавливались в то время на истребителях, зато надёжнее. Скорость И-15 бис оставляла желать лучшего – всего 380 километров в час.

В майских боях Яценко участия не принимал. В один из июньских дней он получил задание вылететь на патрулирование к реке Халхин-Гол. Обычно летали звеньями по три самолёта. На этот раз послали пару И-15 бис, старшим был другой лётчик, более опытный и лучше знавший местность. С аэродрома поднялись рано утром, когда едва начало светать.

Радиостанций истребители не имели. Оба пилота обменивались жестами, кабины были открытые. В заданном квадрате сделали первый круг, японских самолётов видно не было. Паша Яценко с любопытством рассматривал извилистую степную речку, небольшую по сравнению с русскими реками. Но сколько войск было сосредоточено на её берегах! В полку никто не сомневался, что главные бои ещё впереди.

Возможно, Павел упустил момент, когда в небе появилась тройка японских штурмовиков. Ведущий дал знать об этом, резко прибавив газ. Молодой лейтенант увидел японские самолёты, а ведущий показал жестом, что надо набрать высоту. Яценко понял, что это Ki-30, чья скорость была на пятьдесят километров выше, чем у истребителя И-15 бис.

Три лёгких бомбардировщика приближались со стороны восходящего солнца. Шли они тяжело, хорошо нагруженные бомбами. Оба советских истребителя, набрав высоту, спикировали на японские самолёты. Открыл огонь ведущий. Короткая пристрелочная очередь, затем длинная. Приготовился к стрельбе Павел.

Японцы шли кучно, и на ведущего обрушился огонь сразу трёх кормовых пулемётов. Ведущий сблизился с «бомберами» до ста метров, продолжая стрелять. Он попал в один из самолётов. Но встречные очереди дырявили крылья, капот, на корпусе плясали огоньки зажигательных пуль.

Дальнейшее происходило словно в жутком сне. Истребитель клюнул носом, заваливаясь набок, попытался выровнять полёт, но не смог. Ведущий продолжал пикирование, а из-под верхнего крыла выбивалось пламя – загорелся двигатель. Самолёт шёл к земле, всё увеличивая скорость. Управление машиной было потеряно, она вошла в штопор, который, как правило, заканчивался гибелью.

Паша Яценко настолько растерялся, что толком не смог прицелиться. Выпустив непонятно куда очередь из всех четырёх пулемётов, он нырнул следом за товарищем. Это его спасло. Кормовые стрелки лишь сумели пробить в двух-трёх местах фюзеляж советского самолёта.

А ведущий продолжал падать. От сильной перегрузки отвалилась половина верхнего крыла, разлетались в стороны мелкие куски обшивки. Затем самолёт врезался в землю, удар был слышен сквозь рёв мотора. Паша Яценко выровнял свой истребитель, невольно оглядываясь на горевшие обломки.

Он представлял воздушный бой совсем по-другому. Мастерские виражи, смелая атака и победный огонь пулемётов. Здесь же за считаные минуты погиб в первой атаке опытный лётчик, имевший орден.

Лейтенант снова набирал высоту, приходя в себя после неожиданной смерти товарища и наставника. Тройка японских самолётов летела как ни в чём не бывало, сбившись в более тесный треугольник. Яценко видел, что их скорость выше, чем у его машины. Но возможность догнать японцев имелась, если набрать высоту побольше.

Вспоминая позже своё состояние в те минуты, Павел признавался только сам себе – он не мог отойти от потрясения. Действовал как автомат и давил изо всех сил на педаль газа. Двигатель выдержал нагрузку, и лейтенант, набрав высоту, снова пошёл в атаку с пикирования. Это позволило ему догнать перегруженные бомбардировщики.

В перекрестье прицела оказалась крайняя справа машина. Сгоряча он дал очередь издалека, затем выдержал паузу и открыл огонь из всех четырёх пулемётов. Лейтенант видел, как разлетается под ударами бронебойно-зажигательных пуль длинная застеклённая кабина, а может, только казалось.

– Я думал, что врежусь в него, – нервно закуривая, рассказывал лётчик Василию Астахову о своём первом бое. – Японец продолжал лететь быстро, я отставал. Кормовой стрелок всё же успел всадить в меня очередь. А самолёт хоть и лёгким считается, но в полтора раза крупнее моего ястребка. Жёлто-зелёный, на крыльях красные круги и на хвосте белые полосы. До него уже метров сто было или чуток побольше. Я думал, уйдёт сволочь, а он носом клевать стал.

Японский пилот, видимо, был тяжело ранен, и штурмовик начал падать вниз, сбрасывая на лету бомбы. Но это его не спасло, он врезался в песок на склоне сопки и загорелся. Стрелок выпрыгнуть не успел, а куда подевались два других бомбардировщика, Паша Яценко уже не видел.

С запозданием понял, что ранен. Правая нога онемела и не слушалась. Лейтенант с трудом посадил самолёт прямо в степи, подломилось шасси и вывернуло крыло. Больше всего Павел опасался, что самолёт загорится, и лихорадочно выбирался из кабины.

– Меня вскоре какие-то бойцы подобрали, – закончил свой рассказ Паша Яценко. – Кто-то хвалил, ногу перевязали, а один сказал, что те два самолёта сбросили бомбы на строившуюся переправу, разбили её, сапёры погибли. А что я мог сделать? Они, знаешь, какие быстрые, эти Ki-30! Корпус и крылья металлические, двигатель тысяча «лошадей», а у меня дерево да перкаль. Сам удивляюсь, как мне японца завалить удалось.

Ещё одна встреча произошла через пару дней. Василия окликнул раненый с загипсованной рукой.

– Здравствуйте, товарищ лейтенант! Вы меня не помните? Я Илья Лубенцов, командир орудия, которое неподалёку от вас стояло.

– Пушка на склоне среди голого песка?

– Точно, – заулыбался сержант. – Сунули нас, как на сковородку. Ваш батальон прикрывали.

– Спасибо, Илья, нормально прикрывали. Видели, крепко вам досталось.

– Расчёт на две трети выбили, а пушку вдребезги прямым попаданием.

Сели на скамейке покурить. Сержант никак не мог нормально умостить загипсованную руку.

– Под гипсом кожа преет, зудит – сил нет. Вот ведь напасть. Без укола заснуть невозможно.

– Рана заживает?

– Похоже на то, – отозвался Лубенцов. – Но ещё недели полторы панцирь носить придётся, потом обещают снять.

– Ну и как японская артиллерия?

– Посильнее, чем на политзанятиях о ней отзывались. Пушки хоть и старые, с деревянными колёсами, но садят крепко. И снарядов у них в достатке имелось, а мне ящики на горбе под пулемётным огнём подтаскивали. Не очень мы готовы к бою оказались.

Илья посмотрел на лейтенанта, ожидая его реакцию на смелое высказывание. Не было принято в Красной Армии открыто признавать свои недостатки. Тем более хвалить врага.

– Для нас миномёты неприятным сюрпризом оказались, – в свою очередь поделился Василий. – Многие бойцы представления о них не имели, а тут подарки с неба сыпятся. С таким воем падают, в песок зарыться хочется. У нас в палате лейтенант Фильков лежит, штук шесть осколков словил.

– Вредная штука, – согласился Лубенцов. – Их в нашей артиллерии всерьёз принять не могут. Труба с ножками, то ли дело пушка! А минами батарею забросали так, что голову не поднимешь.

Подобные встречи давали лейтенанту Астахову куда больше пользы, чем политзанятия, которые не отменяли и в госпиталях. Называлось это политинформацией, и конспекты не заставляли вести. Но реальную обстановку они не отражали. В моде по-прежнему оставались геройские сказы. Японцев в газетных статьях колотили нещадно, и в таких количествах, что раненые только переглядывались.

– Это же надо, как мы их гвоздим!

– Ещё немного, и шапками закидаем.

Штатный агитатор госпиталя (сказочная должность!) в звании старшего политрука оглядывал раненых и спрашивал:

– В чём дело, товарищи?

– Продолжай дальше гнать, – весело отозвался танкист Зубов. – А я пойду курнуть.

– Все покурим через пятнадцать минут. График занятий утверждён политотделом.

Егор Семёнович Зубов, разминая папиросу, выбирался с агитплощадки. Трогать орденоносца старший политрук не решался.

* * *

Жизнь в госпитале текла своим чередом. Василий Астахов с опозданием узнал, что дня два назад тихо похоронили маленького лейтенанта Толю Гриднева.

– Почему нам ничего не сказали? – упрекнул он медсестру Таню. – Пошли бы проводить его.

– Такой порядок. Распоряжение начальника госпиталя – не тревожить лишний раз раненых. Вспомни, каким тебя к нам привезли? Ночью будили, чтобы во сне хуже не стало.

– Я сильный, – ни к месту и как-то глуповато похвалился лейтенант, напрягая бицепсы. – Гирю-двухпудовку в училище раз десять подряд выжимал.

– Никак ты, Вася, не повзрослеешь, – вздыхала Таня.

Лейтенант ей нравился. Вечером, когда спала жара, вместе погуляли по окраине посёлка. Говорили о пустяках, затем Таня спросила:

– Небось, невеста дома ждёт?

– Кто меня три года ждать будет? После училища дали неделю отпуска и сюда направили. Дома мать с отцом остались, две сестрёнки и младший брат. В этом году в школу пойдёт.

– А я гадала, кто тебе письма женским почерком пишет.

– Маша, старшая сестра, чаще всего письма шлёт. Рассказывает новости. Впрочем, какие там новости в нашем посёлке? Глушь, но места красивые. Амур широченный, берега высокие, рыбы много. Леса сосновые, ягоды, грибы.

Когда начало темнеть, степь наполнилась звоном комаров. Пришлось возвращаться. Возле общежития медицинского персонала остановились. Неподалёку тарахтел генератор, давая электричество. Василий будто впервые увидел тёмные блестящие глаза девушки.

Обнял и прижал к себе. Целовались, не обращая внимания на комаров. Таня вдруг отстранилась и, хлопая себя по ногам, засмеялась.

– Быстро у нас знакомство идёт. С первой встречи поцелуи, а что завтра будет?

– Что захочешь, то и будет, – хрипло выдохнул Василий.

– Я хоть нравлюсь тебе?

– Нравишься, – не раздумывая отозвался он.

– А я ведь тебя совсем не знаю.

– Третью неделю уже знакомы. Какой есть, таким ты меня и знаешь.

– Вроде скромный, а тут сразу всё в руки берёшь.

Снова целовались, пока обоих окончательно не облепили комары. Когда Таня вернулась к себе, санитарка Люся Гладкова, её подруга, оглядела раскрасневшееся лицо.

– Завтра губы распухнут, и комары всю шею искусали. Смажь одеколоном.

– У меня духи есть.

– Нравится лейтенант?

– Ой, нравится, Люся. Даже больше.

– Он неплохой парень, – сказала санитарка. – Голову только не теряй. Тебе о муже пора подумать.

Но Таня её не слышала, рассматривая себя в зеркало. Ох, Вася, Вася! Будешь ты мне сегодня сниться. А комары шею и ноги крепко искусали. Ничего, пройдёт.

К лейтенанту Астахову на следующий день пришли гости. Помкомвзвода Савелий Балакин и Ютов Антон, тоже получивший недавно сержантские треугольники в петлицы.

– Мы только позавчера в посёлок вернулись, – предупреждая вопросы, сказал Савелий. – Сидели в окопах две недели, а сейчас пополнение будем получать. Здесь есть местечко, где приземлиться можно?

– Пойдём на агитплощадку. Там навес, прохладно.

Позвал с собой танкиста Зубова и Яценко Павла.

Лётчик отказался:

– Мне на перевязку. Вчера ещё предупредили. Наверное, рану чистить будут.

– Ну, если захочешь, найдёшь нас.

Устроились на дальней скамейке. Ребята разложили подарки, принесённые с собой: кольцо копчёной колбасы, печенье, банку тушёнки и холодный кумыс в кожаной объёмистой фляге.

– Хлебните, пока не нагрелся, – вытащил пробку Савелий и разлил в две кружки пенистый белый напиток. – Нас ребята из монгольского бронедивизиона угостили. Целый бурдюк подарили.

Егор Зубов с удовольствием отпил сразу половину кружки.

– Приятная штука. Вместо пива в такую жару очень подходит. Надоели кисели да компоты.

– Мы и водки принесли фляжку. Отметим встречу?

– Конечно, отметим!

Савелий рассказал последние новости.

– Новый командир корпуса Жуков крепко гайки закручивает. Он ведь сразу по прибытию на Халхин-Гол отправился. Фекленко с ним не поехал, в штабе остался. Ну и попёрли его, а Жуков лично все подразделения обошёл. У нас в полку был. Крепкий такой, невысокого роста, жёсткий мужик. Говорят, воевал в Первую мировую, всю Гражданскую прошёл, эскадроном командовал. С Рекунковым, нашим комполка, минут двадцать разговаривал, с комбатом Лазаревым встретился, когда позиции обходил. Замечание сделал, почему бойцы в драных гимнастёрках и протёртых штанах. Но к ребятам не цеплялся, хотя кое с кем тоже поговорил. Вон, Ютова Антоху насчёт японцев спрашивал.

– Спрашивал, – подтвердил рослый, загорелый до черноты сержант Ютов. – Я ему прямо сказал, что япошки – враг серьёзный. В атаке злые, в плен не сдаются и дерутся отчаянно. А Жуков усмехнулся: «Что, сильно злые? Так и вы будьте злыми. Это хорошо, что ты верно противника оцениваешь». Мне после этого короткого разговора сразу сержанта присвоили.

– Как там ротный Назаренко?

– Цветёт и пахнет, – отмахнулся Балакин. – Поначалу рассчитывал, что ему «капитана» присвоят или на батальон поставят. В нашем полку комбат с тяжёлым ранением выбыл. Выдвинули кого-то другого. Расстроился Юрий Фатеевич, вместе со старшиной водочкой себя успокаивает.

– Всё это ерунда. Звания, должности, – потягивая кумыс, рассуждал Зубов. – У меня приятель был, с японцами у озера Хасан вместе воевали. Смелый парень, но слишком торопился себя показать. В атаку взвод повёл, думал, всё как в песне будет: «Броня крепка и танки наши быстры». И самураи побегут куда глаза глядят. А они не побежали, открыли огонь из своих 37-миллиметровок. Против пехоты пушка слабоватая, а танковую броню насквозь прошибает. Мало того что прямо на пушки машины повёл, ещё в болото врюхался. Весь его взвод сожгли вместе с ним. Так в болоте машины и остались, может, после вытащили, не знаю. От экипажей головёшки кое-как собрали, похоронили.

– Ты Егор, про те бои на Хасане не очень-то рассказывал, – сказал Василий Астахов. – А ведь орден получил.

– Чем хвалиться? Тоже людей положили в достатке, пока японцев выбивали. Да и здесь в конце мая те же ошибки повторяли. С колёс пехоту в бой бросали, танковую роту развернуть не успели. Монгольская конница в атаку шла. Бронемашины по песку пустили, хорошая цель для японской артиллерии. Ладно, наливайте, что ли, грустить не будем.

– Верно, товарищ старший лейтенант, – отозвался Савелий Балакин, доставая фляжку. – Отбросили всё же японцев. А новый командир корпуса себя покажет, носом чую.

– Поглядим, как всё будет.

Ребята посидели ещё часок, потом заторопились.

– Надо идти, – поднялся сержант Балакин. – А то Назаренко, наверное, о нас вспоминает. Что ему передать, если спросит?

– Неделю, а может, и полторы полежать ещё придётся, – ответил Василий. – Буду просить, чтобы побыстрее выписали.

В палату вернулись, когда закончился тихий час. Паша Яценко лежал бледный, с досадой пожаловался, что снова чистили рану.

– Японцы-сволочи зажигательную пулю в ногу всадили. Кость не задело, а ожог болит.

– Мы тебе водки немного принесли. Сто граммов примешь? – предложил Астахов.

– Конечно, приму. Хуже не будет.

Вскоре в палату забежала медсестра Катя и озабоченно сообщила:

– Комиссар госпиталь обходит. Будьте на месте, товарищи командиры.

– Есть, товарищ медсестра! – козырнул Зубов. – Но мы лучше бы с вами, Катюша, пообщались. Нам свои политработники надоели, а тут ещё на лечении воспитывать будут.

– Вы опять выпили? Меня подвести хотите?

– Ни в жизнь, – широко заулыбался танкист. – Да и выпил я всего ничего. Кумыса холодненького да водочки чуток.

Катя поправила косынку, одёрнула халат и пошла встречать комиссара.

Главный политработник госпиталя в звании старшего батальонного комиссара появился в сопровождении одного из врачей, со своим помощником по комсомолу. Замыкала свиту медсестра Катя.

Все были в белых халатах. Комиссар его расстегнул, чтобы все видели награды: орден Красной Звезды, медаль «20 лет РККА» и монгольский орден. Лейтенант Фильков по привычке было встал, но комиссар благодушно махнул рукой.

– Мы не в строю. Пришёл проведать вас, узнать, есть ли какие просьбы. Питание нормальное?

– Всё хорошо, – немедленно отозвался танкист Зубов, который в присутствии высокого начальства молчать не умел. – Врачи опытные, медсёстры заботливые и красивые.

Свита заулыбалась, даже Катя порозовела, а комиссар торжественно проговорил:

– У меня для вас хорошая новость, товарищ Зубов.

Он сделал паузу, а командир танковой роты, округлив глаза, радостно спросил:

– Неужели досрочно выписывают?

– Из нашего госпиталя никого досрочно не выписывают. Лечение идёт строго по плану. Вас я поздравляю с присвоением очередного воинского звания «капитан». Приказ находится в штабе бригады.

– Служу трудовому народу, – поднялся с койки Егор Зубов. – А больше никому не присвоили? Вон лейтенант Фильков – смелый парень, в атаке ранение получил. Анализы как положено сдаёт. Достоин!

– У товарища Филькова всё впереди, – терпеливо улыбался комиссар. – Вам же, товарищ капитан, хорошо бы выступить перед ранеными. Рассказать о своём боевом пути, об ордене, который вы носите на груди. Не так много у нас орденоносцев. Вы и в майских боях участвовали, есть чем с молодёжью поделиться.

– Делиться особенно нечем. Стрелковые части в основном сражались. А танков и бронемашин совсем немного успели перебросить К тому же подбили мою «бэтэшку».

– Это неважно. Главное, что вложили японским агрессорам как следует.

– Да и нам досталось, – не выдержал лейтенант Астахов. – Ребята дрались смело, но японцы миномёты и пушки имели. Сильный огонь вели.

– Война без потерь не бывает!

– Зевнули мы на этих высотах, – сказал Зубов. – С колёс в бой вступили. Именно поэтому и потери большие несли.

Если бы войсками группы по-прежнему командовал комкор Фекленко, то Зубову и Астахову досталось бы от комиссара за «критику руководства и незрелые высказывания». Наверняка бы вызвал к себе и отчитал обоих. Но в нынешней обстановке не решился. Ходили слухи, что новый командующий Жуков не жалует политработников, а значит, связываться со строевыми командирами, да ещё получившими ранения в бою, не следует.

«Ничего, поговорю с их непосредственным начальством, сообщу о политической безграмотности, – сдерживая раздражение, думал комиссар. – Болтают что кому вздумается. Не так командовали, зевнули, потери большие…»

А Зубов окончательно вывел комиссара из себя, заявив:

– Слабовата защита у танков и бронемашин против японских пушек. Именно поэтому и пехоту должным образом не смогли поддержать.

Комиссар госпиталя, цепко державшийся за своё тёплое место, закруглил разговор и, пожелав раненым скорейшего выздоровления, покинул палату.

Однако политработники Красной Армии вовсе не были туповатыми и зацикленными на идеологии людьми. Они проповедовали то, что им предписывали сверху, и многие хорошо осознавали вред собственной болтовни.

Комиссар выпил в своём небольшом кабинете сто граммов коньяку, затем повторил и понемногу успокоился. Он получил орден за выполнение специальных заданий в Китае, рисковал жизнью, получил ранение. Это было не так давно, хотя с тех пор он заметно изменился. Высокая должность накладывала свой отпечаток.

Сегодня, поговорив с людьми, комиссар вспомнил прошлое, когда он сам был весёлым и молодым, не боясь говорить правду. Капитан Зубов и лейтенант Астахов – нормальные мужики, и нечего к ним цепляться, кому-то сообщать об их высказываниях.

Через неделю Астахов выписался из госпиталя. Таня заплакала, провожая его.

– Брось слёзы лить, – обнял её Василий. – Я что, уезжаю куда? В одном посёлке остаёмся. Через денёк-другой приду.

Попрощался с ребятами из палаты, привыкли за эти недели друг к другу. Крепко обнялись с Пашей Яценко и Саней Фильковым, у которого плохо заживали осколочные ранения.

– Не кисни, Саня! Успеешь повоевать.

– Успею, – шмыгнул носом юный лейтенант.

Крепко пожал руку капитану Ерофееву.

– До свидания, Николай Григорьевич!

– Счастливо тебе, Василий, – сказал связист. – Там рота без меня почти месяц. Уже из штаба звонили, узнавали, когда вернусь. Чую, встретимся мы ещё на Халхин-Голе.

Егор Зубов проводил Астахова до ворот госпиталя. Напоследок закурили.

– Татьяну не забывай, хорошая девка, простая. Тебе такая и нужна. Переживает она, вон сюда идёт. Не буду мешать.

Танкист пожал руку Василию, подмигнул Татьяне и неторопливо зашагал к одной из юрт, проведать товарища. Грустно на душе, а у того, кажется, водка оставалась.

Глава 4. Молодое пополнение

Командир роты Назаренко скептически оглядел Астахова. Тот, как положено, доложил ему о выписке из госпиталя и прибытии в полк для продолжения службы. Старшему лейтенанту не понравились потёртые заштопанные брюки-галифе, солдатская пилотка и дырявые, хоть и почищенные сапоги. Правда, гимнастёрка была новая, с блестящими рубиновыми «кубарями» на петлицах.

– Ты как бродяга в полк явился. Что, нормальных брюк и сапог не нашлось?

Василий ничего не ответил, глядя поверх головы своего командира. Новую гимнастёрку ему выдали в госпитале взамен старой, разрезанной при перевязке на склоне высоты и пропитанной кровью. Таня подшила белый воротничок и погладила форму.

– Ну покажи, что ли, справку. Почти месяц в госпитале отлёживался.

При слове «отлёживался» скулы лейтенанта непроизвольно дёрнулись. Он хотел резко оборвать Назаренко, но сдержался и ответил спокойно:

– Нет там для вас в этой справке ничего интересного. Сдам в строевую часть штаба, я там ещё не был. Разрешите идти, а после штаба принять взвод.

Отдельного кабинета ротному не полагалось. Обычно он сидел в каптёрке старшины, где было прохладно, имелась койка и можно было отдохнуть после беготни и занятий. Назаренко ещё не отошёл после вчерашних посиделок с выпивкой и неприятного утреннего разговора с комбатом Лазаревым по поводу обучения молодых бойцов. Комбат словно забыл, что Назаренко участвовал в двухдневных ожесточённых боях, отбивал атаки японцев и лично поднимал роту для контрударов, не прячась за чужими спинами.

Командир батальона спросил, когда выпишут из госпиталя Астахова. Назаренко неопределённо пожал плечами, а капитан выговорил ему:

– Можно было сходить и проведать своего взводного. Он у тебя единственный опытный командир в роте остался.

– Я, значит, не в счёт?

– Один ты ничего не сделаешь.

– Зато Астахов горы перевернёт. Не забыли мы про него. Я приказал старшине передачку организовать.

Комбат перебил старшего лейтенанта.

– Передачку носят тем, кто за решёткой. В госпиталь ходят проведывать раненых товарищей. Ладно, иди. Астахов сегодня выписывается. Если чувствует себя нормально, пусть завтра начинает занятия с пополнением.

В каптёрку зашёл старшина Пронин с пакетом под мышкой. Вернулся из гарнизонного магазина, куда ходил за водкой и папиросами. Увидев Астахова, заулыбался и протянул руку:

– Ну привет, герой! Долго лежал. Крепко тебя тот японец подковал. Сейчас как здоровье?

– Нормально, Ефим Кондратьевич.

– Ну и слава богу. Юрий Фатеевич тут с молодняком замучался, будет теперь помощь.

Старшина, видно, крепко скорешился с Назаренко. Развернул пакет, достал две бутылки водки и несколько пачек папирос. Водку аккуратно поставил на полку, прикрыв занавеской, а пачку папирос протянул Василию.

– Кури. Водочку и тушёнку тебе Савелий передал?

– Передал, спасибо.

– Не за что. Это Юрий Фатеевич распорядился.

Почувствовав по выражению лица ротного, что встреча получилась не слишком тёплая, с досадой подумал: «Ну какого чёрта Назаренко везде врагов находит? Василия Астахова бойцы уважают, воевал он храбро, с умом. Комбат к нему хорошо относится. Не сегодня-завтра двинет на повышение – к чему с ним ссориться?» Однако вмешиваться осторожный старшина не стал. Не хотел раздражать командира роты, который и так страдал с похмелья.

– Ладно, Василий, – меняя тон, сказал старший лейтенант. – Поздравляю с возвращением. Шагай в штаб, а когда вернёшься, Ефим Кондратьевич тебе новую форму подберёт. Ты же, считай, мой второй заместитель.

– А первый – это политрук Боровицкий? – насмешливо уточнил старшина, когда Астахов ушёл. – Так он в политотделе целые дни околачивается. Хреновый для тебя помощник. На полевые занятия с молодыми его арканом не вытащишь. В степи жара, солнце печёт, а в штабе прохладно.

– Ты в строевые дела не лезь. Спасибо ему, что политдонесения нормальные составляет. Молчит, что мы тут с тобой водку хлебаем.

– Ох, великий грех, – всплеснул руками Ефим Пронин, – после боёв выпить да закусить. Тем более что ты без семьи живёшь. Кто, кроме меня, накормит ротного командира?

– Ладно, разливай.

– И то верно. На закуску тушёнка есть и паштет. Что открывать?

– Что хочешь.

– Перекусить надо обязательно, – ловко вскрывая банку паштета, рассуждал старшина. – Затем на обед сходим. После можно и отдохнуть. Хорошо, что Савелий Балакин и молодые лейтенанты роту на занятия водят. Теперь Вася Астахов вернулся, он парень старательный и опыт имеет. Зря ты его отталкиваешь.

– Его на место не поставишь, он на шею сядет. Спит и видит, когда его ротным назначат. Будешь тогда перед ним за каждую банку консервов отчитываться.

– Может и так. Самолюбия у него хватает.

А Василий Астахов зашёл в казарму и встретил вернувшийся с полевых занятий свой взвод во главе с Савелием Балакиным. Тот широко заулыбался и обнял лейтенанта. С другой стороны сгрёб обоих здоровяк Антон Ютов – командир отделения. Тормошили, поздравляли с выходом, перебивая друг друга.

Молодняк, человек пятнадцать красноармейцев в новых, не успевших выгореть на солнце гимнастёрках, стояли кучкой, глядя на лейтенанта, про которого им много рассказывали.

– Чего застыли, ребята? – тоже улыбался им Василий. – Я на минутку заскочил, знакомиться завтра будем.

В штабе сдал в строевую часть справку из госпиталя, а возвращаясь в роту, встретил комбата Лазарева. Капитан, не дослушав рапорт, отмахнулся:

– Ладно, всё ясно. Как себя чувствуешь?

– Нормально, Пётр Данилович.

– Рановато тебя выписали. Пойдём ко мне, поговорим.

Ординарец заварил крепкий чай, принёс на блюдце сухарики. Комбат оглядел ещё раз Василия.

– Не отошёл ты от ранения. Первые дня три не бегай по степи в жару, займись обучением пулемётчиков. «Дегтярёвы» в этом климате порой отказывают от перегрева. Сам, наверное, заметил в майских боях.

– Заметил, – кивнул Астахов. – Для многих это первый бой был, люди нервничали, диски один за другим опустошали.

– Ну вот и учи молодых, недолго отдыхать будем. Войска к Халхин-Голу подтягивают, а в воздухе бои не прекращаются. Как с Назаренко встретились?

– Нормально.

– Пей чай, водки не предлагаю. Это хорошо, что нормально. Хотя знаю, отношения у тебя с ним не простые. Но он твой командир, самолюбие не выпячивай. В любом случае ваши отношения не должны отражаться на боевой подготовке. Некоторые запивать без меры стали. Я понимаю, нервы, но не дело это. Ладно, воспитывать тебя не буду, глупо. Просто знай, я на тебя надеюсь. У вас в роте два опытных командира на сто пятьдесят бойцов. Ну сержанты ещё.

Из разговора с комбатом Астахов понял, что полк, толком не пополненный, в ближайшие недели будет снова переброшен на Халхин-Гол. Японцы активно накапливают на границе войска, и Жуков делает всё, чтобы на этот раз их удар не застал советские части врасплох. Однако война обрушилась на затерянный в степи посёлок Тамцак-Булак гораздо раньше, на второе утро после выписки Астахова из госпиталя.

А за день перед этим, 26 июня, было сделано первое официальное заявление советского правительства о событиях на Халхин-Голе. По радио на всю страну прозвучали слова: «ТАСС уполномочен заявить…». На страницах газет впервые появилась информация о боях в Монголии. Как всегда, сглаживали, не торопились сообщать людям правду. Хотя наши бойцы, командиры, лётчики погибали там с мая, отражая нападения японцев.

* * *

Ранним утром полтора десятка двухмоторных бомбардировщиков Ki-21 в сопровождении истребителей «Накадзима» сделали попытку атаковать полевой аэродром возле Тамцак-Булака. За прошедший месяц многое изменилось – нанести внезапный удар не удалось.

На перехват поднялись скоростные истребители И-16, часть которых имела пушечное вооружение. Головная пара японских истребителей неслась на звено советских самолётов. Командир эскадрильи знал, что из России прилетели опытные пилоты, но его долг был защитить тяжело загруженные бомберы. Японский капитан верил в победу и своё мастерство.

Русские самолёты, хоть и вёрткие, скоростные, сделаны из дерева, обтянутого перкалем, а корпус истребителя Ki-27 «Накадзима» цельнометаллический. Точная очередь двух пулемётов способна поджечь И-16 с первого захода.

Истребители открыли огонь одновременно. Капитан сумел всадить несколько пуль в головной И-16. В ответ получил удар, встряхнувший его самолёт. Снаряд калибра 20 миллиметров пробил фюзеляж, но японский офицер сумел увернуться от смертельной трассы. Набирая высоту, он увидел, что его ведомый отстал. Лейтенанту повезло меньше – снаряды продырявили в двух местах крыло, рваные дыры мешали держать равновесие, скорость падала.

Капитан хотел крикнуть молодому офицеру «Уходи!», но предупреждать его об опасности было поздно.

Похожий на бочонок русский истребитель догнал лейтенанта и открыл огонь сверху. Снаряды и пули, выпущенные с короткого расстояния, крошили кабину, плясали вспышками на капоте. Самолёт, теряя управление, под большим углом шёл к земле.

Часть русских пилотов стремилась оттеснить японские истребители, а другая часть атаковала бомбардировщики.

Это была непростая задача. Двухмоторные Ki-21 не уступали в скорости И-16 и значительно превосходили устаревшие бипланы И-15 бис. Четыре пулемёта винтовочного калибра и крупнокалиберный пулемёт в верхней башне бомбера Ki-21 вели беглый огонь по наседающим истребителям, простреливая всё вокруг.

Загорелся биплан И-15 бис, получив очередь в брюхо. Но тяжело загруженные бомбами японские самолёты не могли развить полную скорость. Снаряды и пулемётные очереди били по уязвимым местам. У одного из бомбардировщиков вспыхнул мотор, был убит башенный стрелок. Чтобы уйти из-под огня, командир экипажа был вынужден сбросить бомбы в степь.

Ещё один бомбер, получив десяток пробоин, также свернул с курса, торопливо освобождаясь от стоки-лограммовок. И-16, в котором сидел русский лётчик, прошедший Испанию, шёл прямо в лоб тройке бомбардировщиков, открыв огонь с расстояния двухсот метров. Он промчался над японским самолётом, едва не задев хвостовое оперение и снова развернулся для атаки.

На земле подняли по тревоге воинские части. Раненый лётчик Паша Яценко выскочил из дверей госпиталя и, хромая, бежал к месту боя. Не отрывая глаз от неба, грозил кулаком врагу.

– Всех в землю вобьём, гады!

Споткнувшись, упал на траву, подняться не смог.

Его подхватили санитары, матерясь потащили обратно.

– Куда тебя несёт? Вылечись сначала, вояка хренов!

Лейтенант вырывался из рук и кричал:

– Сегодня же выпишусь! Там ребята насмерть дерутся, а я койку пролёживаю.

Пашу Яценко не отпускало напряжение первого и единственного боя, в котором он участвовал. Потерял товарища, сам едва не погиб и кое-как выбрался из полуразбитого ястребка. От резких движений открылась не зажившая рана, кровь пропитала повязку и стекала по ноге. Его сразу понесли в перевязочную. Хирург нетерпеливо ждал, пока медсестра Катя размотает бинты, и выговаривал ей:

– Надо следить за ранеными. У некоторых нервы не выдерживают.

– У меня тоже нервы, – огрызалась избалованная вниманием начальства красивая Катя.

– Они на войне побывали, а у тебя от чего нервы? – успокаиваясь, спросил хирург.

– От вас, мужиков!

Катя устала от постоянных дежурств, тяжёлого запаха израненных тел, кричащих во сне людей. А тут ещё увиливал от обещания жениться заместитель главврача и не торопился перевести её на тёплую хозяйственную должность, которую тоже давно обещал.

Взвод Василия Астахова в составе роты быстрым шагом двигался к аэродрому. Красноармейцы, особенно молодняк, поминутно задирали головы, глядя в небо. Там постепенно заканчивался, перемещаясь к юго-востоку, воздушный бой. Прошли мимо огромного, раскинувшего десятиметровые крылья японского бомбардировщика. Фюзеляж с красным опознавательным кругом был смят, левое крыло отвалилось, а застеклённая кабина змеилась многочисленными трещинами.

– Железная стервь, – сбиваясь с шага, сказал молодой боец. – И пулемёты во все стороны торчат.

– Из дюраля корпус и крылья, – поправил его сержант Ютов. – Сплав алюминия с какой-то хренотой. Грохнулся крепко, а не загорелся.

У самолёта возились командиры и бойцы аэродромной охраны. Возле киля лежали в рядок четверо погибших лётчиков, похожие друг на друга. Низкорослые, в коричневых комбинезонах и добротных сапогах. Головы прикрыли тряпками, поясные ремни с пистолетной кобурой были сняты.

Ещё один лётчик сидел, вытянув ногу. Врач и санитар бинтовали ему голень, рядом стоял разрезанный до половины сапог.

– Глянь, пять человек экипаж, – снова удивлялся молодняк. – Попробуй возьми его.

– Их там шестеро или семеро, – отозвался Савелий Балакин. – Кто-то парашютом успел воспользоваться.

Шестая рота, рассыпавшись цепью, вместе с сапёрами прочёсывала степь. Красноармейцы заглядывали в огромные воронки от бомб. Солнце уже основательно нагрело воздух и траву, а в глубине развороченных ям парила вечно холодная земля плоскогорья.

Одна из авиабомб не взорвалась. Сапёры отметили опасное место, воткнув флажки. Вскоре увидели дымившиеся обломки истребителя И-15 бис. Погибшего лётчика уже увезли.

– Глянь, Василий, – негромко проговорил сержант Балакин. – Одни деревяшки да клочья брезента. Ну как ему с японцем тягаться! Тот влупит очередь и рассыплется наш ястребок.

– Что дают, тем и воюем, – так же негромко отозвался лейтенант, повторив услышанную от танкиста Зубова фразу.

В другом месте увидели «полуторку» и кучку бойцов аэродромной охраны. Здесь же находились несколько командиров и капитан из особого отдела НКВД. Патруль наткнулся на японского лётчика. Подумали, что он разбился.

Когда патрульные приблизились, лётчик открыл огонь из «Маузера». Застрелил лейтенанта и тяжело ранил красноармейца. Японца пытались взять живым, но тот продолжал стрелять, а затем пустил себе пулю в висок. Ротная цепь на несколько минут задержалась, разглядывали мёртвого лётчика. Капитан-особист махнул рукой.

– Чего остановились? Продолжайте прочёсывание. Япошек много посбивали, осматривайте промоины, кусты.

Назаренко повёл роту дальше. Политрук Боровицкий вытер пот со лба и достал из кобуры «Наган». Глядя на него, защёлкали затворами винтовок некоторые бойцы из молодых. На них прикрикнули сержанты:

– Отставить! Постреляете друг друга.

Старший лейтенант Назаренко подковырнул политрука:

– Не торопись в бой, нет здесь никого. Если что, Василий Астахов и Балакин с врагами быстро разберутся.

Сконфузились и спрятали «Наганы» в кобуру оба молодых лейтенанта из недавнего пополнения – Логунов Сергей и Сорокин Ваня. А Назаренко весело подмигнул Василию. Уловив настроение ротного командира, старшина Пронин широко заулыбался.

– Товарищ Астахов умеет воевать. Вот с кого пример берите.

Прозвучало несколько фальшиво, но Василию надоели стычки с Назаренко. Отшутился в ответ. А вечером, хоть и с запозданием, был приглашён отметить возвращение из госпиталя вместе с ротной верхушкой: Назаренко, Боровицким и старшиной Прониным.

В тот день при налёте на аэродром в Тамцак-Булаке японцы не смогли достичь цели. Были сбиты пять вражеских самолётов, аэродром не пострадал. Наши потери составили три истребителя.

Когда Жукову докладывали об успешном отражении авианалёта, один из штабных командиров добавил:

– Пять сбили и подковали крепко ещё несколько штук. Наблюдатели видели. Возвращались самолёты с пробоинами, некоторые кое-как до своего аэродрома дотянули. В общем, дали японцам по зубам, теперь подожмут хвост.

Штабник ещё не понял, что новый командующий не терпит пустословия. Жуков перебил его:

– Хвалиться нечем. На аэродроме под Баин-Бурду-Нур в результате авианалёта уничтожены 16 наших самолётов. Разберитесь и сообщите о причинах головотяпства. Охрану полевых аэродромов усилить. Доклада жду завтра к восьми утра.

* * *

Прочёсывание степи закончилось во второй половине дня. Обошлось без происшествий. Нашли ещё одного японского лётчика, выбросившегося с парашютом. Парашют до конца не раскрылся, видно, пилот падал с малой высоты и разбился. Оба молодых лейтенанта с любопытством разглядывали его. Им всё было в диковинку: пистолет «Намбу» со скошенной рукояткой и длинным тонким стволом, голубая эмблема с жёлтой звездой, пропеллером и крылышками на рукаве комбинезона.

Назаренко показал пальцем на петлицы с двумя звёздочками.

– Лейтенант, как и вы. Молодой, не сумел приземлиться.

Оба взводных вежливо кивнули и подержали в руках увесистый пистолет.

– Хорошая штука? – спросил лейтенант Логунов, не решаясь хвалить оружие врага.

Второй лейтенант из пополнения, Сорокин Ваня, смотрел на мёртвого лётчика. Жуткая смерть – падать с высоты, зная, что никто тебя не спасёт. Он только сейчас заметил, что лицо японского пилота перекошено непонятной гримасой. Может, кричал от страха. Растерянность молодого лейтенанта не укрылась от взгляда Назаренко.

– Что, мёртвых боишься? – спросил он и, повернувшись к лейтенанту Сергею Логунову, небрежно заметил. – Пистолет так себе. Из «Намбу» в Василия Николаевича Астахова в упор стреляли. Ничего, выжил.

Старшина Пронин с досадой подумал, что Назаренко опять несёт чушь. Астахов пользуется у бойцов авторитетом. Подобная болтовня снова оттолкнёт его от ротного. Действительно, Василий с трудом сдержался. Оба лейтенанта смотрели на него с детским любопытством и сочувствием. Им надо было что-то ответить.

– Сплоховал я, – выжимая улыбку, сказал Астахов. – Когда последнюю траншею брали, со всех сторон огонь вели. Но пистолеты – это так, ерунда. У японцев станковые «Гочкисы» сильные, и от миномётного огня мы потери большие несли. На стрельбище подробнее расскажу.

– Нечего молодых пугать, – вмешался Боровицкий. – Большие потери, миномёты! Война без потерь не бывает, а япошкам мы крепко тогда вломили.

– Мы не дети, чтобы нас пугать, – ответил Сергей Логунов, светловолосый, спортивно сложенный выпускник Саратовского военного училища. – Экзамены досрочно сдали и сюда добровольно приехали.

– Ладно, двигаем дальше, – спрятав в карман документы японского лётчика, сказал Назаренко. – А ты, Сорокин, останешься с двумя бойцами здесь. Чтобы японца не украли. Я попозже машину пришлю. Погрузите тело и вернётесь в полк.

– Так точно, – козырнул Ваня Сорокин и простодушно спросил: – Кто же японца украсть может?

– Мало ли, – неопределённо пожал плечами ротный. – Оружие у вас есть, отобьётесь в случае чего.

– Понимаешь, Иван, – сгладил подковырку командира роты Василий Астахов. – Были случаи, когда японские лётчики приземлялись в степи и подбирали своих товарищей, которых сбили в бою. Но забирали живых. За мёртвым вряд ли кто прилетит.

Лейтенант Сорокин молча кивнул в ответ. Ему дали задание, и он с крестьянской основательностью готов был его выполнить. Логунов с усмешкой похлопал товарища по плечу и подмигнул:

– Охраняй мёртвого японца. Важное дело.

А старшина Пронин, с сочувствием относившийся к молодым, достал из полевой сумки пачку печенья.

– Вот, перекусите с бойцами. Вода у вас есть. Когда ещё машина придёт.

– Ладно, пошли дальше, – махнул рукой Назаренко. – Нам ещё километров пять прочесать надо.

* * *

Вечером Василий встретился с Таней. Не давали покоя комары, и она позвала его в своё общежитие.

– Может, ко мне пойдём? – предложил лейтенант.

– Опасаешься за мою репутацию? В нашем ауле всё равно ничего не скроешь, – засмеялась медсестра. – По крайней мере поужинаешь нормально.

Татьяна вместе с двумя санитарками занимала небольшую комнату с окном, тщательно завешенным марлей от комаров и плотной занавеской. Патрули в посёлке Тамцак-Булак строго следили за соблюдением светомаскировки. Это был один из приказов Георгия Константиновича Жукова.

Санитарка Люся приготовила рис с бараниной, поставила тарелку с консервированной капустой. Нарезая хлеб, сказала, оправдываясь:

– Плохо тут с овощами. Монголы огороды не сажают. Мы пытались зелень вырастить, всё под солнцем сгорело. Воды мало и дожди редко идут.

Люся Гладкова, небольшого роста, крепко сбитая, приехала сюда по договору, оставив у родителей маленькую дочь. В колхозе ничего не платили, а за пару лет в военном госпитале она рассчитывала накопить денег на новый дом и выйти замуж. Куда делся отец ребёнка, Люся не рассказывала.

Медсестра Таня Замятина работала в одной из больниц Хабаровска. В госпиталь попала по направлению военкомата. Мать пыталась её отговорить, неспокойно в Монголии, да и климат тяжёлый.

– Мам, прятаться мне, что ли? В райком комсомола вызвали, я согласие дала. В военкомате комиссию прошла, все бумаги подписала. Не век же на одном месте сидеть.

– Какой век? Тебе всего девятнадцать лет.

Сейчас исполнилось двадцать. Много чего было за прошедший год. Неудачная любовь, холодная ветреная зима, когда долгими ночами слышала на дежурствах вой ветра. В окна билась степная метель, оставляя огромные спрессованные сугробы у дверей. Дорожки раскапывали санитары и красноармейцы из ближней воинской части.

Люся с советами не лезла, а Катя, которая постарше и опытнее, учила:

– Ищи командира из молодых. Даже если забеременеешь, начальство его жениться заставит. Скандалы никому не нужны.

Познакомила со старшим лейтенантом из лётной части. Тот попал в госпиталь с сильной простудой. Когда вылечился, стали встречаться. Отдалась ему легко, без особых раздумий. Ходила приподнятая, стала взрослой, и мать с поучениями не пристаёт. Месяцы через три старшего лейтенанта перевели на дальний аэродром.

За двести километров много не пообщаешься. Какое-то время писали письма друг другу, даже разок встретились. Старший лейтенант стал капитаном, а повзрослевшая Таня поняла, что глубокими чувствами здесь не пахнет. Отношения угасли, письма приходить перестали. Что удивительно, Таня не переживала.

Силком женить его на себе, поплакавшись начальству? Глупо. Да и капитан ей ничего не обещал, винить некого. В конце мая пошёл поток раненых после коротких, но жестоких боёв на Халхин-Голе. Вот тогда насмотрелась, что такое война, забыв про свою любовь-нелюбовь.

Привозили десятками раненых и контуженных. Некоторых в безнадёжном состоянии, когда уже ничего нельзя сделать. Небольшой госпиталь забили до отказа. Ставили палатки, монгольское командование выделило юрты. Работали без выходных. После дежурства помогали хирургам, ухаживали за тяжелоранеными. За считаные недели Таня прошла школу, которую не придумаешь.

Какое-то время подменяла медсестру в палате (скорее – изоляторе), где находились раненные в голову, которых признали безнадёжными. Некоторые ходили, разговаривали, даже пытались заигрывать. Другие лежали молча, уставившись в потолок, ночами бредили, звали мать или жену.

И угасали один за другим. Не выдержав, Таня спросила хирурга:

– Неужели ничего нельзя сделать?

– Можно. Шесть человек отправили в Читу, в центральный госпиталь. Трое в самолёте умерли от перепадов давления, остальных на городское кладбище позже отнесли. Сквозные пулевые ранения с повреждением мозга, осколочные раны – их не заштопаешь, сама видела.

– Господи, а некоторые спрашивали, скоро ли выпишут.

Угадывая, что молодая медсестра находится на грани срыва, хирург обнял её за плечи.

– Держи себя в руках, Танюха. Ещё пару дежурств, и мы тебя заменим.

– Не выдержу я больше.

– Выдержишь.

Налил в мензурку спирта, приказал выпить и отправил спать. Выдержала и снова вернулась к своим. К лейтенанту Астахову, в которого, кажется, влюбилась.

Ужинали втроём, затем Люся Гладкова ушла в госпиталь, предупредив, что раньше чем через два часа не вернётся.

Лежали на узкой койке, прикрывшись лёгким одеялом. Говорили о пустяках, но оба думали об одном и том же. Таня видела, что в последние дни выписывались командиры, не успев долечиться. Ходили слухи, что японцы стягивают к границе войска, а навстречу им перебрасывают наши части.

– Вася, твой полк пока на месте?

– Пока да.

– Неужели снова бои начнутся?

– Нас не спросят. Лучше не загадывать.

Василий обнял девушку, прижал к себе. Таня видела его лицо, глаза, блестевшие при свете керосиновой лампы. За окном было темно, ни одного огонька. Негромко переговариваясь, мимо дома прошёл патруль. Японцы могли повторить вчерашний авианалёт, но думать об этом не хотелось.

* * *

С утра рота отправилась на стрельбище. Полковое начальство расщедрилось, выделило по десятку патронов на каждого красноармейца. Пулемётчики получили по пятьдесят штук на «Дегтярёва» и по сотне на каждый из четырёх ротных «Максимов».

Молодые ребята из пополнения стреляли плохо. В период первоначальной подготовки под Читой или Хабаровском большинство из них выпустило всего по несколько патронов перед принятием присяги. Упор делался на изучение материальной части оружия, тактические занятия и, конечно, на политическую подготовку.

Отдача от «трёхлинейки» сильная. Некоторые бойцы, нажимая на спуск, невольно подавались вперёд, другие неплотно прижимали приклады – пули летели мимо мишеней. Сержанты показывали, как правильно целиться, но десяток патронов – слишком мало.

Лейтенант Астахов занимался с пулемётчиками. Обошёл расчёты «Дегтярёвых», которые лежали в ряд. Первые номера в звании сержантов напряжённо прижимали к плечу приклады. Кто-то тянулся за диском.

– Отставить!

– Жарко, – вытер пот молодой сержант. – Полчаса уже лежим.

– Оружие прижать плотно к плечу, – снова напоминал Астахов. – Сошки должны быть вдавлены в землю. Отдача у «Дегтярёвых» гораздо сильнее, чем у винтовки. Будьте готовы к ней, иначе ствол поведёт в сторону или начнёт прыгать.

– Готовы, – откликнулся кто-то из молодняка. – Когда стрелять начнём?

Сержант Антон Ютов улыбался. Он знал, что сейчас последует жёсткая проверка. Астахов прошёлся вдоль пулемётных ячеек и неожиданно подцепил носком сапога ствол одного из «Дегтярёвых». Пулемёт массой восемь с половиной килограммов вылетел из рук не слишком умелого младшего сержанта.

– Так нечестно, – по-детски обиделся двадцатилетний красноармеец. – Я к стрельбе готовился, а вы…

– Что я? – наклонился к младшему сержанту Василий Астахов. – Ты же сошки как следует в землю не вдавил. Вцепился в приклад и про всё забыл. Типичная ошибка новичков, а очередь уйдёт в «молоко».

Остальные пулемётчики дружно засмеялись, но лейтенант хорошо видел, кто держит «Дегтярёв» неправильно. Сделав два шага, так же легко выбил оружие из рук ещё одного молодого сержанта. Смех затих.

– Теперь глядите, как правильно.

Астахов прошёл мимо здоровяка Ютова и с силой поддел пулемёт Гриши Оськина. Конопатый, небольшого роста красноармеец, недавно получивший «сержанта», держал оружие крепко. Ствол лишь слегка дёрнулся.

Затем началась учебная стрельба. Если Ютов и Оськин довольно уверенно дырявили мишени, то молодые кое-как выполнили норматив на слабую «тройку». Они неплохо знали материальную часть, однако сказывалась недостаточная тренировка.

Астахов терпеливо указывал на ошибки. Затем лёг сам за пулемёт и ровными очередями по 5–6 патронов разнёс центр фанерной мишени.

– Конечно, вы в бою настрелялись, – сказал один из новичков.

– В бою учёба дорого обходится. Будем тренироваться сейчас, благо патронов достаточно выделили.

Через час, выпустив по три десятка пуль, сержанты вели огонь более уверенно. Астахов объявил перекур. Усевшись в кружок под навесом, оживлённо обменивались мнениями, глядя на оружие другими глазами.

Командир взвода лейтенант Сорокин Ваня, возрастом моложе большинства своих подчинённых, выбил норматив на «четвёрку». Не скрывая, гордился этим.

– Греется «дегтярь» сильно, – рассматривал он волдыри на пальцах, которыми неосторожно схватился за ствол возле пламегасителя.

– А кожух на что? – хлопнул его по плечу Василий.

– И вообще, не чипайтесь куда не положено, товарищ лейтенант, – сказал под общий смех один из красноармейцев.

– Неплохо ты мишень разделал, Иван Дмитрич, – подвёл итог Астахов. – Новую ставить придётся.

– Старался. С вас пример беру.

Хороший выдался день. Не слишком жаркий. Огромное солнце закрыли облака, дул прохладный ветерок. Пришёл старший лейтенант Назаренко, довольный, что стрельбы идут активно. Уселся вместе с пулемётчиками, пустил по кругу пачку «Беломорканала», обошлось без обычных подковырок.

– Говоришь, неплохо ребята стреляют? – переспросил Василия.

– Сегодня неплохо. Однако навыки ещё не выработаны, завтра те же ошибки повторять будут.

– Завтра нам столько патронов не выделят.

– Без практических стрельб пулемётчиков ничему не научим. Постарайтесь достать, товарищ старший лейтенант. Вас же все знают после тех боёв.

– Знать-то знают, – важно согласился Назаренко. – Дрались мы крепко, и тебя командир полка отмечал. Только быстро всё забывается.

Ротный по-прежнему обижался, что его ничем не отметили. Могли хотя бы в звании повысить. И вакантная должность комбата в полку имелась, но не поставили.

– Ладно, попробую к заместителю комполка подкатиться. Сколько патронов требуется?

– Хотя бы ещё на три-четыре занятия штук по сорок на расчёт.

– Попробую, – повторил Назаренко. – Собираемся на обед.

Хороший день. В роте дела нормальные. Назаренко перестал придираться, а к вечеру сообщил, что боеприпасы выделены.

– Товарищ старший лейтенант, я вечерком часа на два хочу отлучиться.

– В госпиталь, что ли, с собой бы взял. Тоскливо по вечерам. Глядишь, с девкой какой-нибудь познакомил бы. Ты же в госпитале свой человек.

Меньше всего Василий хотел провести вечер в компании со своим непредсказуемым командиром. Что от него ждать, особенно если выпьет? К сожалению, друзьями за год совместной службы они так и не стали, хотя прошли вместе бои. Видно, слишком разные люди. Не возьмёшь с собой – надуется. Ну и хрен с ним.

– Девушек там мало. У каждой жених или приятель.

– А ты кем своей Татьяне приходишься? Женихом или приятелем?

– Не так давно мы знакомы. Видно будет.

– Ну-ну, – меняя тон, сказал Назаренко. – Ты, значит, смоешься, а в роте кто-то из зелёных лейтенантов останется.

– Я останусь.

– Не кипятись. Отпущу хоть на всю ночь. Кстати, как тебе молодые взводные?

– Я сам такой же взводный. Не мне их оценивать.

– Брось, Василий. На кого, кроме тебя, мне надеяться?

– Иван Сорокин – старательный парень. Логунов – тот посложнее. Показать себя рвётся, верхушек нахватался. Но грамотный и тоже старается. В сложной ситуации за ним глаз да глаз нужен.

– Может и так. Я Логунову уже выговаривал за лишнюю болтовню. Ладно, шагай к Татьяне. К подъёму возвращайся.

* * *

Двадцатилетнему лейтенанту Ване Сорокину, как и большинству сельских ребят того поколения, досталась нелёгкая жизнь. Был он родом из глухой деревеньки Дворянская Мыза на юге Саратовской области. Рядом протекала речка Дворянка. Наверное, только из-за отдалённости не переименовали после революции деревню со «старорежимным» названием. А жителей Дворянской Мызы, словно в насмешку, именовали «дворянами».

– Ну как урожай, дворяне?

– Хлеб опять выгорел, а картошка и тыквы уродились.

– Хорошо живёте!

– Лучше некуда.

– Да у тебя штаны новые.

– А как же! Из мешковины, славно продувает. Хозяйство не преет.

В голодном двадцать первом году, когда Поволжье накрыла засуха, в семье Сорокиных умерли от недоедания двое малых детей. Бесследно пропала сестра – подозревали, что её выкрали и съели.

Двухлетнего Ваню и старшего брата выходили дед с бабкой, много чего повидавшие на своём веку.

Хорошо зная степь, выливали из нор сусликов. В пересыхающих озёрах дёргали съедобные коренья, ловили корзиной карасей, забившихся в ил. В семье их добыча была основной пищей. Крошечные тушки степных грызунов, суслиный жир, которым поили обоих братьев. Уха из карасей без картошки, но с кореньями и зеленью.

Выжили. Потом мать родила ещё двоих девочек, стало налаживаться хозяйство. Но в двадцать девятом году пришла коллективизация. В Дворянской Мызе люди никогда богатыми не были. Те, кто работал, с трудом дотягивали до среднего уровня – хлеба до нового урожая хватало, одёжка имелась, корова молочная, а кто-то и лошадь покупал.

Колхоз снова порушил у многих жизнь. Лошадей и коров отобрали в общее стадо, где они хирели и умирали от плохого ухода. Бабы плакали, семьи теряли интерес к труду, за который почти ничего не платили.

Мать, отец, дед с бабкой упорно пытались выбраться из нищеты, дать детям образование. С нормальной жизнью не получалось, хотя в колхозе работали и немалое огородное хозяйство вели. Но детям какое-то образование дали.

Ваня со старшим братом, а позже и сестрёнки ходили в школу-семилетку за восемь вёрст в центральную усадьбу.

Брат, так и не получив паспорта, сбежал из колхоза. Добрался пешком до Сталинграда, где устроился на тракторный завод. Первые годы родителям ничего не писал, боялся, что силком вернут в колхоз. Затем, когда получил специальность, паспорт и женился, стал присылать письма, даже звал к себе Ваню. «В городе жить можно, кругом магазины и асфальт. Сахару хватает, а за мясной обед в рабочей столовке всего копеек шестьдесят платишь. Приезжай, помогу устроиться на наш завод».

Ваня Сорокин выбрал другой путь. Со второй попытки поступил в Саратовское военное училище. Вначале брать не хотели – мелкий ростом, щуплый, а Красной Армии нужны сильные бойцы.

Ваня Сорокин доказал, что бегает и подтягивается на турнике лучше многих. Комсомолец, да ещё из бедняцкой семьи. В тридцать седьмом году, когда шла чистка в армии, ребят с таким происхождением зачисляли в училище охотно. Сельский пролетарий ценился выше, чем интеллигенция.

В училище познакомился с Сергеем Логуновым, который закончил десятилетку в Саратове. Подружились. Сергей, более самолюбивый, видел себя большим командиром. Предложил Ване и ещё нескольким курсантам сдать выпускные экзамены досрочно и подать рапорта о направлении на Дальний Восток.

– Только там себя можно проявить, – убеждал он приятелей. – В Испании война кончилась, загонят нас куда-нибудь в глухой гарнизон, а на Дальнем Востоке японцы снова шебуршатся, не миновать стычек, а то и войны.

Иван Сорокин жил более приземлёнными категориями. Дед, прошедший две войны, учил: «От службы не беги, но и не напрашивайся». Не слишком улыбалась перспектива ехать в непонятную даль. Но Серёга умел убеждать, а начальство инициативу курсантов поддержало.

Группа добровольцев сдала экзамены успешно, преподаватели к мелочам не придирались. Молодым лейтенантам выдали пошитую на заказ форму, новенькие «Наганы» и приличную сумму денег, часть из которых Ваня переслал родителям, чем вызвал смех у Сергея Логунова.

– Ты же теперь командир! Тебе самому деньги нужны. Хороший костюм купить, часы… на женщин оставить.

– На каких женщин? – не понял Ваня.

– На красивых! Ладно, позже поймёшь.

До Читы ехали на скором поезде, заняв два четырёхместных купе. Роскошная обстановка в вагоне ошеломила Ваню. Абажур на столике, хрустящие свежие простыни, ковровая дорожка через весь вагон. Мягкие откидные сиденья в коридоре, где можно курить, глядя в окно.

Проводник предложил чай, но старший группы Сергей Логунов отмахнулся.

– Успеем. Отъезд надо отметить.

– Как скажете, товарищи командиры, – почтительно ответил проводник.

За окном мелькали удивительные картины. Уральские горы, быстрые речки, затем пошла тайга. На станциях продавали разную вкуснятину: кедровые орехи, диковинную вяленую и копчёную рыбу, домашнюю ветчину. Ваня, не выдержав, купил большую жареную курицу, золотистую от жира, и торжественно принёс её в купе.

За Уралом люди жили богаче. В его семье кур никогда не жарили. Сначала варили суп из крылышек, головы, потрохов, а остальные куски растягивали ещё на два чугунка супа-щербы. Каждому доставалось по крохотному кусочку разваренного мяса.

Курицу разломили на ломти и с аппетитом подмели под холодную водку. Проводник приносил горячий крепкий чай в стаканах с красивыми металлическими подстаканниками. Такого чая в Дворянской Мызе не водилось. Сахар мать делила мелкими кусочками, раскалывая сахарную головку щипцами, а крошки слизывали самые младшие в семье.

Ваня пил чай, разворачивая яркие пакетики с двумя аккуратными квадратиками сахара, с хрустом разгрызал их и слушал рассуждения грамотного приятеля.

– У японцев, конечно, сильная армия. Особенно авиация, – Сергей, размахивая дорогой папиросой «Казбек», перечислял типы самолётов, их вооружение и скорость. – А главное, тупая преданность японских солдат императору. За него они готовы не колеблясь умереть, а плен считается позором.

– Как насчёт пулемётов и прочего оружия пехоты? – спрашивал кто-то из лейтенантов.

– Ручные пулемёты – барахло, – заявил Логунов. – Дисков или отдельных магазинов нет. Представьте, один японец ведёт огонь, а его помощник в перерывах запихивает винтовочные обоймы в приёмную коробку. Смехотища! Ну как с таким убожеством в атаку идти?

Все дружно смеялись.

– Станковый «Гочкис» у них эффективный, по французской лицензии сделан, – продолжал Сергей. – Но винтовки несерьёзные. Калибр всего шесть с половиной миллиметров. Мелкашки какие-то! Ну а в штыковом бою лучше нашего солдата не найдёшь. Этим матушка-Русь всегда славилась.

– Я читал, – подал голос лейтенант Сорокин, – что винтовка у них бьёт точно, без крепкой отдачи. И штыковому бою японских солдат учат основательно.

– Ты сколько чаю выдул? – насмешливо перебил его Сергей. – Стакана четыре?

– Два с половиной. А что?

– Пей дальше. Кроме уставов, ты, по-моему, ничего не читал. А сахар мой грызи, не стесняйся.

Насчёт чтения Логунов был неправ. Ваня читал не меньше других. И художественные книги, и технические. Просто не любил выпячиваться. Куда ему с такими, как Серёга, тягаться! Тот городскую десятилетку закончил. В сельской школе один учитель по три предмета вёл, а в графе «немецкий язык» прочерк стоял.

Запомнилось Ивану Сорокину огромное озеро Байкал. Весь вагон прилип к окнам, глядя на знаменитое озеро-море. На станции купили связку копчёного байкальского омуля. Грызли икряную рыбу, запивая сладковатым, бьющим в голову бархатным пивом в тёмных бутылках. И рыба, и пиво Ване понравились. Куда лучше, чем деревенская бражка, а водку в Дворянской Мызе пили в те времена мало.

Ещё вспоминал он каждый день встречу с городской студенткой Инной. Красивая девушка, удивительное имя. Сама завела с ним разговор, когда миновали Байкал, а Ваня продолжал стоять у окна в своей лейтенантской форме с туго затянутой портупеей.

– Вы на службу направляетесь?

– Так точно. То есть да, – растерялся он.

– Вам форма очень идёт.

– А у вас платье красивое, – брякнул Ваня.

– Только платье? – засмеялась девушка.

– Нет, не только.

Познакомились, перешли на «ты». Студентка Инна училась в медицинском институте, почти врач. Общительная, разговорчивая, совсем не похожая на девушек из его деревни.

О чём только не говорили. Уходили ненадолго в своё купе, а потом снова встречались в коридоре. Смеялись и грызли мороженое, которое Ваня купил у разносчицы из вагона-ресторана. Достал из кармана новый кожаный бумажник и протянул бумажку в пять червонцев.

– Помельче денег нет, товарищ лейтенант? – попросила продавщица. – Много сдачи давать придётся.

– Найдём и помельче, хотя нам в основном крупные купюры выдали.

– Ну как же, военные люди!

Красивая Инна, почти врач, посмотрела на Ваню с уважением. Так ему показалось. И слишком шустрого приятеля Серёгу Логунова отшил он небрежно, когда тот попытался влезть в разговор.

– Иди в купе, Серёга. Там ещё пиво не допили.

– Я с твоей девушкой хотел познакомиться. Ведь я…

– Иди, иди, Серёжа!

Логунов отлип. Инна, бросив на Ваню короткий взгляд, засмеялась неизвестно чему. Не отстранилась, когда он взял её за руку. А позже, когда в вагоне убавили свет, жадно целовались в уголке. Инна предложила:

– Выйдем в тамбур, там воздух свежее. Весна…

– Весна, – хрипло повторил лейтенант, как привязанный следуя за ней.

В тамбуре словно одурели. Ваня обнимал девушку и руки невольно скользили по шёлковому платью. Замерли на бёдрах, которые напряглись, а Инна, ахнув, откинула голову. Блестели глаза при слабом свете лампочки, поцелуи переходили в нечто большее, чего молодой лейтенант ещё не испытывал.

Пальцы гладили ноги под платьем, поднимались вверх. Когда снова сжали бёдра под трусиками, Инна прижалась к нему ещё крепче, тихо и невнятно проговаривая что-то ласковое. Позволяя многое, если он решится.

– Инночка, родная, я хочу, – не узнавал сам себя Ваня.

– Я тоже, – эхом отзывалась девушка.

В тамбур зашёл проводник, кашлянул и снова вышел. А Инна вдруг так прижалась к нему, что Ваня тоже невольно ахнул. Они пробыли в тамбуре долго. Снова открывались и закрывались двери, люди шли в вагон-ресторан или возвращались из него.

Тогда неохотно разжимали объятья и оба делали вид, что смотрят в окно. И снова продолжались ласки, пока девушка обессиленно не выдохнула:

– Хватит, Ванечка. Я больше не могу.

– Я хочу ещё.

– Негде, милый. У меня в купе две женщины и какой-то дядька. У тебя – целая компания.

Ваня понял, что Инна готова на всё, и едва не задохнулся от возбуждения. Он стоял в одном шаге от того, что приходило к нему ночами и казалось недостижимым. Девушка шепнула ему на ухо:

– Если хочешь, вернёмся сюда через часок, когда людей меньше будет. Только сними свои ремни, они мешают.

Чему мешают, Ваня спрашивать не стал – догадался. Час просидел в купе словно не в себе. Снял портупею. Кобуру с «Наганом» сунул под подушку и попросил Сергея.

– Присмотри за оружием. Я выйду ненадолго.

Логунов кивнул в ответ и молча налил в чайный стакан граммов сто водки, которую Ваня выпил как воду.

Инна стояла у окна в тёмно-зелёном халатике. Ходьба по вагонам прекратилась, наступила ночь. Оба торопливо прошмыгнули в тамбур.

Дальнейшее Ваня вспоминал с трудом. Вокруг шеи захлестнулись тёплые руки, а под расстёгнутым халатом ничего не было. Он увидел обнажённую грудь, венчик волос внизу живота и, задохнувшись, сжал удивительно упругие, гладкие, как атлас, бёдра.

Когда он вошёл в неё, девушка ахнула, и всё кончилось очень быстро. Они обнимались, Ваня гладил набухшие соски, а спустя короткое время всё опять повторилось. Только теперь было острее, и Ваня каждой частицей ощущал женское тело, что-то горячее, вздрагивающее внутри. Инна стонала, шептала быстрые ласковые слова и, сжимая зубы, с трудом сдерживала рвущийся крик.

– Ванечка, ещё… Господи, как хорошо.

Вечная любовная игра мужчины и женщины, совсем ещё юных, только постигавших всю остроту этих чувств. Ваня не запомнил слова, которые они шептали друг другу, в чём-то клялись. В какой-то момент он ощутил слёзы на щеке девушки, но не от того, что ей было плохо, скорее наоборот.

Вернувшись в своё купе под утро, Ваня сунулся лицом в подушку, а часов в десять его растормошил Серёга Логунов.

– Вставай, твоя подруга просила тебя разбудить. Она выходит.

– Куда выходит?

– На станции Улан-Удэ. Быстрее.

На перроне Инну встречали. Она шепнула:

– Не надо выходить из вагона. Простимся здесь.

– Почему не надо? Родители?

– Родители и жених.

– Какой жених? А я?

Ваня произнёс эти слова с таким изумлением, что Инна невольно рассмеялась. Смех был короткий, нервный. Девушка обняла его и поцеловала в губы, не обращая ни на кого внимания.

– Ты едешь в Читу, а потом тебя направят ещё дальше. Пойми, у нас не получится быть вместе.

– Но я люблю тебя. И ты…

– Я просто сон, который ты будешь вспоминать. Прости, если дала тебе какую-то надежду.

Инна почувствовала высокопарность и неискренность своих слов. Казалось, юный лейтенант готов заплакать.

– Всё, я выхожу. Вспоминай меня.

– Нет, так не может быть. Оставь адрес. Я напишу.

– Ни к чему.

Проводник торопил выходивших из вагона.

– Побыстрее, товарищи. Люди на перроне ждут посадки.

Кто-то подхватил чемодан девушки и помог ей выйти из вагона. Серёга тянул Ваню обратно в купе.

– Нечего тебе там делать. Сейчас водки купим, успокоишься.

А позже, когда Ваня хватил стакан полтора «московской» и сидел осовелый, Логунов терпеливо объяснял ему:

– Ты должен был пройти через это. Нельзя оставаться мальчиком и видеть всё сквозь розовые очки. Женщины, они такие…

– Ты тоже врёшь, – с трудом ворочал языком лейтенант Сорокин, а в висках часто и больно колотился пульс. – Где вы нахватались таких слов?

Иван Сорокин пройдёт через одну и вторую войну, много чего испытает. Будут встречи с другими девушками. Но в санбатах и госпиталях, куда он будет попадать после ранений, чаще всего будет приходить в ночном бреду студентка Инна. Он будет упрямо бороться за свою жизнь. И в этом, как ни странно, поможет та очень короткая любовь, оставившая, кроме горечи, что-то очень важное для него.

* * *

В Читу они приехали на следующий день. Времени для переживаний не оставалось. В штабе округа их построил и критически оглядел какой-то майор.

– Подраспустились за время дороги. Поправить ремни, головные уборы. Будем решать, куда вас направить.

Потом четверо лейтенантов долго летели на тряском самолёте Р-5 на юго-восток. Внизу расстилалась ещё не успевшая выгореть степь, холмы, редкие озёра и речки. Сорокин и Логунов попали в один полк, даже в одну роту. Начались занятия с красноармейцами.

Характер Ивана Сорокина изменился. Он и раньше не отличался разговорчивостью, а теперь и вовсе молчал, когда приходил в командирское общежитие. Оживлялся лишь на занятиях, которые вёл умело и добросовестно, как привык делать всё остальное в своей жизни.

Это заметил старшина Пронин и высказал своё мнение ротному Назаренко. Тот с ним согласился и объявил Сорокину благодарность. Затем вернулся из госпиталя Василий Астахов и быстро подружился с обоими лейтенантами, заметно выделяя Ваню Сорокина. Деревенский парень не стеснялся учиться и вдобавок к умению командовать стал неплохим пулемётчиком.

– Пригодится в жизни, – говорил Астахов Ване, – а жизнь у нас военная. Я тоже не думал, что придётся из «Дегтярёва» атаки отбивать, но вот пришлось.

– Неужели войны не избежать, Василий Николаевич? – спрашивал Иван.

– Да не выкай, мы же с тобой почти ровесники и взводами в одной роте командуем.

– Хорошо, – соглашался лейтенант Сорокин. – Готовимся вот, а не знаю, как у меня получится. Страшно ведь под пулями.

– Страшно, – соглашался Василий. – Только куда денешься? Ломаешь страх, тем более полста бойцов в подчинении.

Сергей Логунов держался уверенно, всегда старался выделиться и показать себя. Среди курсантов Саратовского училища и преподавателей это получалось. Но в полку, прошедшем через бои, показная учёность не срабатывала. Красноармейцы, знавшие не понаслышке, что такое война, лишь усмехались.

Вскоре Сергей угодил в неприятность, когда по своей привычке начал рассуждать о специфике японской армии и её авиации. Его вызвал к себе командир роты Назаренко и резко отчитал.

– Чего ты всякую чушь мелешь? Японцев в глаза ещё не видел, а берёшься оценивать. Самолёты врага хвалишь, бойцам голову морочишь. Ты знаешь, что будет, если на заметку особистам попадёшь? И мне за тебя достанется. В общем, укороти язык.

– Товарищ старший лейтенант, – оскорбился Логунов. – Я даю объективную оценку вражеской армии. Нас учили…

– Вас другому учили. Как воевать и побеждать врага. В общем, ты понял. Не дай бог, если что-нибудь подобное услышу.

За компанию досталось и Ване Сорокину, которого ротный недавно хвалил за умелое проведение занятий по боевой подготовке.

– Ты чего квасишься? От жары страдаешь или голову напекло? Держись веселее, у тебя под началом полсотни красноармейцев. Тебе их в бой вести.

Лейтенант Сорокин, который сильно изменился после своей любовной истории, огрызнулся:

– У вас есть замечания по службе?

Ваня был добросовестным, хорошо знавшим Устав командиром. Приходил раньше других, порой ночевал в роте. С красноармейцами, в большинстве выходцами из деревни, умел находить общий язык. Этого нельзя было не заметить, и Назаренко смягчился:

– Начинаешь службу неплохо, но побольше оптимизма. Как у нас говорят: «Эй, Андрей, держи хрен бодрей!».

– Есть, товарищ старший лейтенант! – козырнул лейтенант. – Только меня не Андреем, а Иваном зовут.

– Какая разница! Главное, к службе нормально относишься. Японцы на границе шебуршатся. Не боишься, если снова заварушка начнётся?

– Может, в душе и побаиваюсь, однако особого страха нет, – как всегда откровенно и обстоятельно ответил он на вопрос. – Умирать никому не хочется, но свой долг я буду выполнять как положено.

Ваня старался держаться поближе к Василию Астахову. С ним было интереснее, чем с Сергеем Логуновым, который надоедал своими рассуждениями и обидами, что его не понимают.

Оба догадывались, что не так много осталось им спокойных дней, но события в восточной Монголии развивались гораздо быстрее, чем многие ожидали. Через пару дней полк подняли по тревоге и срочно перебросили к реке Халхин-Гол.

* * *

Что представляла из себя прогремевшая на весь мир река? По словам очевидца, ширина её составляла 50–70 метров. Сильное течение, прозрачная, годная для питья вода. Много подводных мелей, рыба, в том числе крупная. Берега песчаные и глинистые, поросшие густым кустарником.

Мало кто в России слышал до 1939 года о существовании Халхин-Гола. Затем услышали и узнали. Судьбы многих близких людей: сыновей, мужей, братьев, служивших в Красной Армии, оказались тесно переплетёнными с монгольской землёй и петлявшей среди степи быстрой рекой.

Глава 5. Гора Баин-Цаган. Танковая атака

Гора Баин-Цаган на западном берегу реки Халхин-Гол не просто сопка, а ключевая высота. Она велика, её часто называют плоскогорьем, и она, словно остров в степи, тянется на десяток километров с севера на восток. Здесь, среди холмов, низин и майханов (песчаных ям), может укрыться целая дивизия и успешно обороняться, расстреливая с возвышенности наступающего врага.

Высота была расположена на «нашем» берегу, в тылу советско-монгольских войск. С неё просматривалась местность на десятки вёрст. Пологая со стороны степи, она круто обрывалась над рекой Халхин-Гол. Расстояние до границы с Маньчжоу-Го составляло 40 километров.

Трудно понять, почему оборона этой важной высоты была организована слабо. В исторических документах говорится лишь о сопротивлении 10-го монгольского кавалерийского полка. Впрочем, в той забытой войне многое непонятно.

А теперь факты.

В ночь со 2 на 3 июля ударная группа японских войск под командованием генерал-майора Кобаяси переправилась через Халхин-Гол. Им противостояли несколько спешенных монгольских эскадронов. Вчерашние араты (скотоводы, пастухи) не ждали от японцев ничего хорошего для себя и своих семей. Они знали, как жестоко и бесцеремонно ведут себя императорские солдаты в Китае. Показали они себя и в Монголии, нападая на пограничные заставы и стойбища пастухов.

Глубоко привитая вера в своё расовое превосходство оправдывала насилие и грабёж. Разбегайтесь все, когда идёт императорская армия!

Монгольские эскадроны оказали стойкое сопротивление. Араты – меткие стрелки – вели огонь из карабинов, имели небольшое количество лёгких пулемётов. Силы были неравные. Японцы пустили в ход артиллерию и миномёты. Оставшиеся в живых монгольские солдаты отступили. Напомню, что всё это происходило в конце ночи и на рассвете. К семи часам утра 3 июля плоскогорье Баин-Цаган было захвачено. Срочно подтягивались новые японские части, рыли траншеи и возводили укрепления.

Советско-монгольские войска на восточном берегу Халхин-Гола в составе полутора тысяч красноармейцев и трёх с половиной тысяч монгольских кавалеристов оказались отрезанными от основных сил. На них обрушились два пехотных и два танковых японских полка, имевшие 130 танков. К вечеру третьего июля советско-монгольские части с боем отошли к реке. Создалась угроза их окружения.

Комкор Жуков Георгий Константинович считал главной задачей уничтожить прорвавшуюся в наш тыл группировку генерал-майора Кобаяси, нависающую над советско-монгольскими войсками. Она была как кость в горле, мешая перебрасывать на восточный берег подкрепление.

Здесь Жуков полностью показал свой характер. Нарушая все воинские уставы и вопреки мнению командарма Штерна, он бросил в бой прямо с колёс без пехотного прикрытия 11-ю танковую бригаду (150 танков) комбрига Яковлева и монгольский бронедивизион.

Судьба нового витка той войны решалась на песчаных склонах огромной горы Баин-Цаган. С неё на десятки километров просматривались окрестности, позиции наших войск и петляющая по степи ещё недавно безвестная река Халхин-Гол.

* * *

Командир четвёртой танковой роты капитан Зубов не ожидал, что бригада после изнуряющего двухсуточного марша через полупустыню сразу вступит в бой.

В последних числах июня установилась жара, редкая даже для этих южных мест. Двигатели перегревались, три машины вышли из строя. Покрытые пылью танкисты, вылезая на коротких привалах наружу, шатались от усталости и не могли найти место, чтобы хоть на полчаса укрыться от раскалённого солнца.

С нетерпением ждали ночи. Однако с наступлением прохлады и темноты на людей обрушивались полчища комаров. От них не было спасения. Если человек засыпал, оставив открытым хоть малый участок тела, через полчаса невольно вскакивал, размазывая ладонями кашу из давленых комаров, насосавшихся крови.

Особенно тяжело приходилось механикам-водителям. Им вместе с ремонтниками приходилось устранять ночью неисправности, регулировать двигатели, а утром снова садиться за рычаги управления. Днём их подменяли на какое-то время командиры машин, чтобы дать механикам хоть немного отдохнуть.

Но отдыха на марше просто не существовало. Если ночью приходилось работать и мешали комары, то днём броня танков раскалялась до опасного предела. Курить внутри машин запрещали, опасаясь, что вспыхнут пары бензина. Вылезая в открытые люки, танкисты пытались глотнуть свежего воздуха, однако кругом клубилась пыль, а сверху жарило солнце.

Утомляло медленное продвижение. Танки БТ-5 и БТ-7 могли идти со скоростью сорок пять километров и более. На марше приходилось равняться на самые медленные машины – плавающие танки Т-37А и огнемётные танки ОТ-26.

Механик-водитель машины Зубова Родион Пятаков, примостившись в открытом башенном люке, задремал. Затем вдруг вскрикнул от боли. У него была обожжена щека, которой он неосторожно прислонился к люку. Несколько человек, получивших тепловые удары, отправили в санчасть. Один из молодых танкистов во втором батальоне умер. Везти тело на раскалённой броне, чтобы нормально похоронить, было невозможно. В песчаной почве выкопали яму. На глубине полутора метров земля оставалась холодной.

– Хоть в прохладе Антоха будет лежать, – обронил кто-то из экипажей.

А механик-водитель Родион Пятаков, оглядев унылую пустыню, по которой горячий ветер гнал шары перекати-поля, заявил:

– Пока до места доберёмся, ещё не одного и не двух закопаем в этом пекле.

Капитан хотел было обругать механика, но лишь закашлялся. Рот пересох, а вода заканчивалась. Заряжающий Миша Звягин поболтал флягой и предложил Зубову:

– Давайте по глотку хлебнём. К вечеру обещали по три литра воды на экипаж выдать. А Родя злится, что дембель накрылся, он ведь четвёртый год служит.

– Как бы нам самим не накрыться, – бурчал сержант Пятаков.

Егор Зубов от глотка отказался, еда в рот тоже не лезла. Механик с заряжающим добили банку тушёнки с чёрствым хлебом и вопросительно поглядели на Зубова. После мяса оба ещё больше хотели пить.

– Пейте, не спасут нас эти остатки, – отмахнулся капитан.

– И правильно. А вы, Егор Семёныч?

– Ну и мне чуть-чуть оставьте.

Командир батальона капитан Онищук, низкорослый, как и большинство танкистов, подошёл к ротному.

– Техника в порядке?

– Пока ничего, то бишь в пределах нормы. Но ничего хорошего в такой гонке по песку нет. Греются машины сильно.

– Приказ командующего – гнать к Баин-Цагану без остановок. Спасибо, что комбриг передохнуть даёт.

– Как там дела на этой сопке?

– Японцы в землю спешно закапываются, пушки устанавливают.

– Люди не чают, как из пекла вырваться. Пушками никого не испугаешь.

– Егор, я на тебя надеюсь. В первом батальоне две машины из строя вышли. Считаются небоевыми потерями, бригадный комиссар и меня на всякий случай отчитал.

– Ерунда, не бери в голову, – успокоил старого товарища Зубов. – Лучше скажи, воды не собираются снабженцы подбросить?

– Вы что, всю выпили?

– Нет, смотрели на неё! Знаешь ведь, что такое обезвоживание организма.

– Грамотный ты, – вытер грязным платком блестящую от пота лысину Онищук. – И чего тебя комбатом не поставили?

– К тебе доверия больше. Ты исполнительный, по бабам не ходишь. Кому ещё батальон доверить.

– Не дави на жалость. Ордена за Хасан мы одни и те же с тобой получили. И Родиона медалью наградили. Ты чего такой кислый, Родя?

– Как насчёт воды? – не уходил от темы Зубов.

– К вечеру выдадут. Терпите.

– Кое-кто из радиаторов водичку хлебает, – желчно сообщил сержант Пятаков.

– Если увижу, морду начищу, – помахал небольшим кулаком Онищук. – Вода и так выкипает.

Одиннадцатая танковая бригада, приблизившись к горе Баин-Цаган, после короткой остановки сразу пошла в атаку. Без речей, призывов, не проведя разведку и не дождавшись пехотного полка, который сбился с пути.

Если глянуть с высоты, получалась странная атака. Машины словно терялись в бескрайней степи. Танков было не так и мало, полторы сотни. Однако наступали они широким фронтом, охватывая высоту подковой.

Разбросанные по степи машины с закрытыми наглухо люками не производили грозного впечатления. Не было видно ни пехоты, ни конницы, лишь редкие самоходки артиллерийской поддержки с короткими трёхдюймовыми пушками.

Из полукруга капониров открыли огонь японские 105-миллиметровые гаубицы и пушки-«семидесятки» старой конструкции с деревянными колёсами, обитыми железными обручами. Осколочно-фугасные снаряды на расстоянии двух километров рассеивались, однако огонь был довольно плотный.

Гаубичные снаряды весом пятнадцать килограммов поднимали огромные фонтаны песчаной земли и чёрного дыма, характерного для японской взрывчатки. Вспышек при ясном солнечном свете видно не было, зато осколки разлетались с огромной скоростью.

Один из танков БТ-5 в роте Зубова накрыло осколками. Бортовую броню толщиной десять миллиметров продырявило насквозь, тяжело ранило механика-водителя. Командир танка пересел за рычаги, однако мотор не заводился. Внутри горячей, как печка, машины сильно пахло бензином, который мог загореться даже от искры при пуске двигателя.

Младший лейтенант, растерявшись, снова пытался включить зажигание. Рядом ворочался механик и хватал его за руки. Несмотря на малый опыт, командир танка знал, что надо отвести повреждённую машину с линии огня и найти любое укрытие. Хотя бы за небольшим бугром.

Ему это удалось. В двигателе скрежетали шестерёнки, затем он снова заглох. Заряжающий помог вытащить механика в пропитанном кровью комбинезоне и стал перевязывать. Младший лейтенант снова перебрался в башню и открыл огонь из «сорокапятки». Этого требовал Устав. Боекомплект БТ-5 составлял сто двадцать снарядов. Их необходимо было выпустить по врагу и поддержать наступающую роту.

Вскоре в башню перебрался заряжающий и стал подавать снаряды. Он сообщил, что механик лежит возле танка и рана у него тяжёлая. Младший лейтенант, сделав очередной выстрел, пожаловался заряжающему:

– Бросили нас, даже не оглянулись. Я думал, Зубов не такой.

– Война, – обронил танкист, который был на год старше своего командира. – Здесь свои законы. Нельзя в кучу сбиваться.

Тем временем угодил под снаряд 75-миллиметровки танк из пятой роты капитана Валентина Прилучного. Взрыв встряхнул машину, разорвало гусеницу, продырявило осколками бортовые баки с горючим. Бензин вытекал струйками, впитываясь в песок, рядом дымилась воронка.

Контуженный механик отбежал в сторону, следом вылез заряжающий, у которого была сломана рука.

– Командира наповал, – сообщил он. – Надо бы вытащить.

– Сейчас, – пробормотал механик-водитель.

Его мутило, перед глазами плыло горячее марево.

Он сделал шаг к машине, в этот момент вспыхнул нагретый бензин. Из баков били горящие струи, невидимое пламя растекалось на песке, лизнуло сапоги механика. Рванули пары в баках, в лицо сержанту плеснуло раскалённым воздухом и гарью.

Вместе с заряжающим они отбежали на десяток метров, глядя, как огонь охватывает «бэтэшку».

– Командира оставили, – сказал заряжающий, прижимая к груди сломанную руку.

Близкий взрыв заставил их броситься на песок, а когда они подняли головы, танк уже горел вовсю.

– Бежим, сейчас снаряды рванут, – подхватил товарища механик. – Лейтенанту уже не поможешь.

* * *

Второй батальон проскочил полосу взрывов, оставив позади штук пять подбитых и горящих машин. Сравнительно небольшие потери. Огонь вёлся по площадям, не слишком прицельно. Когда расстояние сократилось, захлопали противотанковые 37-миллиметровые пушки.

На тактических занятиях было принято отзываться о них пренебрежительно: «Так, мелкота какая-то!».

Лишь немногие опытные командиры, когда не было поблизости политработников, предупреждали подчинённых:

– Пушка хоть и неказистая, но опасная, как гадюка. С километра лобовую броню прошибает… насквозь.

– И человека тоже? – спрашивал лейтенант из молодых.

Ротные Зубов и Прилучный, много чего повидавшие, на глупые вопросы не отвечали. Объясняли:

– В отличие от немецкой пушки, у неё щит высокий и колёса громоздкие. А ствол низко расположен. Торчит она из окопа как хрен в огороде. Если не зевать, издалека заметишь. Лупите из всех стволов – она наш главный враг. Даже если с недолётом снаряд вложите, её осколками и землёй забросает. Со второго или третьего снаряда надо её добить. Иначе она вас добьёт вместе с танком.

– Значит, поближе надо подобраться.

– Она тебе девка, чтобы ближе подбираться? – сердился на бестолковых капитан Егор Зубов. – Говорят же, с километра танк прошибает. Бейте её насмерть, сразу как разглядите.

– Побьём, – храбрились молодые. – У нас «сорокапятка» ого-го!

– Зато вы пока не ого-го.

Лейтенант Чурюмов Лёша, командир взвода четвёртой роты, считал себя опытным танкистом. Закончил бронетанковое училище год назад. Служил под Хабаровском, участвовал в крупных учениях, а в Монголии получил весной взвод. Под началом – два танка БТ-5 и свой, командирский, БТ-7, более современный, с усиленной бронёй.

Когда, увеличив скорость, рота шла на подъём, его машина оказалась впереди. Механик-водитель попытался замедлить ход. Он видел горевшие танки и не рвался под снаряды.

– Не сбавлять скорость! – срывая неокрепший мальчишеский голос, закричал Чурюмов. – Не хватало, чтобы…

Фразу о том, что их могут посчитать трусами, закончить не успел – прохлопал опасность.

Японский противотанковый взвод в составе двух расчётов сбросил маскировочную сеть со щитов 37-миллиметровых пушек и ударил из обоих стволов. Офицер, тоже в звании лейтенанта, сразу определил, что русский командир находится в новом танке БТ-7.

Небольшой снаряд пробил лобовую броню башни, тело заряжающего и врезался в боеукладку. Танк дёрнулся, Лёша Чурюмов непроизвольно надавил на спуск. Дальнейшее мелькало словно в калейдоскопе.

Открылся замок орудия, вылетела дымящаяся гильза. Подавать новый снаряд было некому – заряжающий кое-как поднялся, из развороченной огромной раны текла кровь. Механик надавил на газ, машина рванула как пришпоренная. Заряжающий снова упал. Из горла вырвался сдавленный крик о помощи, а за спиной лейтенанта Чурюмова шипел, искрил порох в снарядной гильзе.

– Доигрались, б…ь…

Это были последние слова механика-водителя. Раскалённая бронебойная головка прошила люк, смертельно ранила сержанта. Танк, дёргаясь, остановился. Лёша Чурюмов навсегда запомнил запахи горелого металла и парной вытекающей крови. В спину ему летели горящие хлопья артиллерийского пороха, в любую секунду могли рвануть снаряды.

Он выскочил из люка и опрокинулся на песок. Башня дёрнулась от лязгающего удара. Её пробил ещё один снаряд, а лейтенант вспомнил, что боезапас его машины составляет 170 снарядов. Он на четвереньках отползал прочь от набитого взрывчаткой танка, которым Лёша так гордился.

Помощник командира взвода, старшина Сочка, с короткой остановки выстрелил в сторону японских пушек. Он служил шесть лет. Вместе с Зубовым воевал на озере Хасан и трезво оценивал происходящее. Их бросили в лобовую атаку, торопливую и опасную, а у японских артиллеристов имелось куда больше шансов поразить цель, чем у старшины. Склон высоты, а точнее плоскогорья, был пологий, однако двигатель БТ-5, перегревшийся после долгого марша, работал с заметным напряжением.

Японский лейтенант делал всё возможное, чтобы уничтожить русский танковый взвод. Командиры расчётов, подчиняясь его командам, действовали быстро и умело. Снаряды «сорокапяток» проносились мимо – стрельба на ходу не бывает точной.

Ещё один танк получил попадание и остановился.

– Добивайте его, – приказал лейтенант, но командир расчёта разворачивал ствол в другую сторону.

Русская самоходка с короткоствольной трёхдюймовой пушкой, двигавшаяся позади танков, выпустила фугасный снаряд. Он поднял столб песка за спиной артиллеристов. Следующие два выстрела раздались одновременно. Высокая рубка самоходки представляла из себя хорошую мишень, японский артиллерист не промахнулся. Русский снаряд взорвался с недолётом. Вилка!

В экипаже самоходной установки кто-то был убит или тяжело ранен, машина получила повреждения. Японский унтер-офицер (две звёздочки на красно-жёлтых петлицах) торопился добить самоходку, взявшую в вилку их взвод. Он знал, что трёхдюймовый снаряд может уничтожить весь расчёт.

Ещё одно попадание сорвало облачко дыма с корпуса установки, но снизу летел в ответ третий снаряд. Шесть килограммов тротила в стальной оболочке рванули неожиданно и оглушающе. Расчёт, сумевший подбить русский танк и самоходку, раскидало в стороны. Унтер-офицер со сломанной ключицей отползал прочь от перевёрнутой пушки, загребая здоровой рукой песок.

Старшина Тимофей Сочка вёл огонь на скорости, почти не целясь. Главное – оглушить уцелевший противотанковый расчёт. Затем его машина на несколько секунд остановилась. Снаряд, выпущенный с расстояния четырёхсот метров, взорвался перед стволом вражеской пушки. Осколки смяли щит, пробили откатник и ранили двоих артиллеристов.

Японский лейтенант не терял хладнокровия. Обе пушки вышли из строя, но оставались в запасе мины, гранаты, взрывчатка. Лишь на секунды он отвлёкся, приказав санитару перевязать раненых.

– Всем быть готовым к отражению танковой атаки!

Он раздавал быстрые толковые команды, солдаты слушались беспрекословно. На склонах горят русские танки, остальные тоже не пройдут. Неподалёку располагался расчёт крупнокалиберного пулемёта – он поможет.

* * *

Лейтенант Лёша Чурюмов видел, как сгорает его машина. Оглушённый и растерянный, он стоял неподалёку, сжимая в руке пистолет. За считаные минуты Чурюмов лишился взвода. Его собственный танк сотрясали взрывы – детонировал боекомплект. Выбило люки, сорвало с погона башню. Страшно было представить, что осталось от двух его товарищей, которых он не сумел спасти. Наверное, не зря молодого взводного с недоверием воспринимали более опытные танкисты.

Лейтенант видел будущую схватку совсем по-другому. Его танк мчится во главе взвода, он ведёт меткий огонь. Взрывается японская пушка, вторую он давит гусеницами, разбегаются вражеские солдаты. На вершине горы после боя Лёша выпрыгивает из машины с перевязанной головой – все герои почему-то перебинтованы именно так. Он рапортует комбату, возможно, командиру бригады.

– Молодец, лейтенант! Храбро действовал.

– Служу трудовому народу!

Однако всё складывалось хуже некуда. Лейтенант Чурюмов растерял взвод, а его собственный экипаж, брошенный им, догорал в танке. Это не только трусость, но и преступление, за которое судит военный трибунал.

– Нет! – закричал Лёша. – Я никого не бросал. Механик и заряжающий погибли, а машина уже горела.

Толчок в плечо заставил его прийти в себя. Это был заряжающий из подбитого танка.

– Вы живы, товарищ лейтенант?

Лёша столько насмотрелся за это короткое время, что не удивился странному вопросу.

– Живой я, живой… У вас как?

– Командира машины убило. Мы с Сашкой его вытащили, весь в крови. А танк целый, хоть и продырявлен. Старшина Сочка вперёд вырвался, воюет.

Удивительно, но Лёша Чурюмов почему-то не испытывал печали, что погиб ещё один его товарищ, младший лейтенант. Оказывается, взвод сражается, а для него есть место в другом танке. Даже не спросил заряжающего, почему они не продолжили атаку. Тот, помявшись, опередил вопрос лейтенанта:

– Мы вас решили подобрать. В машине командир должен быть.

– Вот хорошо. Щас рванём дальше.

Ветер крутнул пламя пылавшего, как сухая скирда, БТ-7. Оба закашлялись от дыма, доносившего запах горелого мяса. Ефрейтор-заряжающий не испытывал большого желания рвануть дальше.

– Надо глянуть. Может, танк ремонта требует.

Мельком посмотрев на тело командира танка под старой шинелью, Лёша нырнул в башенный люк – он хорошо знал все машины своего взвода. Панорама, открывшаяся с высоты, завораживала. Бескрайняя буро-жёлтая равнина, яркие проплешины солончака, зелёная трава в низинах. Справа и слева по склонам ползли танки, некоторые стояли неподвижно, другие дымились – огонь при солнечном свете виден не был.

Позиции японцев окутывались дымками частых выстрелов, там поднимались столбы разрывов. Звуки доносились словно сквозь вату. Чурюмов разглядел цель, орудийный окоп, откуда торчал ствол пушки.

– Тебя, паскуда, мы сейчас…

Присмотреться ему не дали. Рывок за ногу сбросил лейтенанта внутрь танка, по броне с лязгающим грохотом колотило огромное зубило. Башня сотрясалась от ударов, слух, кажется, возвращался.

– Крупнокалиберный лупит, – кричал механик-водитель, сержант лет тридцати, призванный из запаса.

Машину он умело загнал в промоину, однако верх башни торчал наружу. Пулемёт успокоился. Лёша потрогал небольшую оплавленную пробоину. Бронебойный снаряд прошил башню насквозь, заодно и младшего лейтенанта.

– Хуже, если бы он рикошеты внутрях давать начал, – со знанием дела объяснял механик. – Раскалённый гад, у нас снаряды точно бы рванули. А так полетел себе дальше.

Чурюмов отдёрнул руку, попавшую в липкое. Кровь! Она была везде: на орудийном затворе, на полукруглых стенках башни, снарядных гильзах. Её кислый приторный запах остро ощущался внутри горячей, как печка, машины.

– Что смогли – вытерли, но столько натекло. Из глаз даже…

– Хватит, – перебил словоохотливого сержанта Чурюмов. – Ну-ка запусти двигатель, а я пушку проверю. Где заряжающий?

– Тута я, – немедленно отозвался ефрейтор, который оставался снаружи. – Через башенный люк не залезешь, пулемёт бьёт.

– Лезь через передний люк!

– Я двигатель завожу, пусть подождёт, – возразил сержант.

Насмотревшись на горевшие машины, экипаж никуда не торопился. Механик возился, придумывая повод задержаться в безопасной промоине. При этом он шумно вздыхал, а ефрейтор свернул цигарку и закурил. Решил курнуть и сержант. Сдвинуть их с места было трудно, тем более что в танк угодил снаряд. Лёша развернул башню и снова выглянул.

К промоине бежали двое японских солдат, держа в руках пакеты со взрывчаткой. До них оставалось метров сто с небольшим. Воспользоваться пушкой или пулемётом Чурюмов не мог, стволы упирались в откос.

– Японцы! – заорал он. – Взорвут нас к чёртовой матери!

Экипаж встрепенулся. Оба танкиста докуривали цигарки и опасности пока не видели. Лёша, сняв ТТ с предохранителя, выстрелил несколько раз подряд.

– Сашка, заводи, – простонал лейтенант. – Накроемся ведь.

Он выпустил два последних патрона в обойме, а механик мгновенно запустил ещё не остывший двигатель. Солдаты, на секунды остановившиеся, продолжили бег.

Оба были простыми крестьянами из горной деревушки. Вокруг водилось много дичи, но охотничье оружие крестьянам иметь запрещалось. На сборный армейский пункт явились прошлой осенью в самой старой бумазейной одёжке, зная, что им выдадут красивую форму.

Парней накормили белым рисом с рыбной подливкой, дали сахара к чаю. Получили они и форму, а затем винтовки с эмблемой императорского дома – хризантемой, выбитой на стволе. К винтовке прилагался ножевой штык, косо заточенный, словно меч. Его можно было носить на поясе – так носят мечи благородные офицеры.

В Маньчжурии солдаты с одобрения командиров вели себя как хозяева. Никто не запрещал взять приглянувшуюся вещь или увести в кусты девушку. Капрал имел её первый, остальные терпеливо ждали своей очереди. Кто-то из молодых подглядывал и сообщал:

– Старается!

– Пусть разогреет девку как следует.

Посмеивались над новичками из горной деревни.

– Привыкайте, вы в императорской армии. Нам всё можно. Только в бою не тряситесь.

В армии было весело. Остался позади тяжёлый труд на каменистых полях и скудная крестьянская пища. В ротном котле каждый день варилась свинина, а в ранцах солдат копились подарки для родни и невест. Когда захватят Монголию с её огромными табунами лошадей, жизнь станет ещё лучше.

Господин лейтенант приказал взорвать русский танк, застрявший на склоне. Оба парня получили пятифунтовые пакеты со взрывчаткой и спички, чтобы поджечь бикфордов шнур. Разрешили взять с собой штыки – добить танкистов. Если всё пройдёт удачно, рядовым третьего класса обещали нашивки капрала.

Русский стрелял в них из пистолета, но разве попадёшь в цель со ста шагов. Они добежали до промоины, однако танк с рёвом выбирался наверх. Требовалось приблизиться к нему. Японские солдаты были готовы пожертвовать собой ради победы. К этому их готовили с первого дня службы. Отдать жизнь за императора – что может быть почётнее!

Испытывают ли они страх, бросаясь на ревущий танк, никто не спрашивал. Оба парня не торопились умирать. Одного ждала красивая невеста, которая обещала беречь себя до его возвращения. Второй имел несколько братьев, сестёр и твёрдо намеревался вытащить семью из бедности. Но свой долг они готовились выполнить честно.

Солдат, которого ждала невеста, метнул пакет с расстояния десяти шагов. Механик-водитель дал газ, два килограмма тротила рванули позади машины. Второй солдат сделал несколько шагов, чтобы бросить взрывчатку точно в цель. Пулемётная очередь едва не срезала смельчака. Механик-водитель притормозил, не рискуя приближаться к японцу с пакетом взрывчатки в поднятых руках.

Танк забуксовал на песчаном подъёме. Гусеницы бешено вращались, машина кое-как двигалась, а два японца набегали с кормы – самой незащищённой части. Лёша Чурюмов развернул башню. Он понял, что, стреляя с подъёма, он достанет врага и в мёртвой зоне.

Снаряд в стволе был заряжен полчаса назад, когда ещё был жив прежний командир танка. Выстрел в тесноте башни ударил оглушительно громко. Снаряд пролетел над головой японцев и взорвался метрах в пятнадцати. Сразу же заработал пулемёт, опрокинув на спину солдата, которого ждала невеста. Он продолжал сжимать штык, умирая с оружием в руках.

Его товарищ, уходя от пуль, отшвырнул пакет. Шипели последние сантиметры бикфордова шнура, а солдат понял – его семье не станет легче, если он погибнет на этом раскалённом склоне, а тело растворится в чужой земле.

Оглушительно рванула самодельная бомба, танк преодолел склон. Лёша Чурюмов выцеливал орудийный окоп, где пряталась 75-миллиметровка. Экипаж слушался его беспрекословно. Лейтенант спас всех от смертников и твёрдо намеревался воевать.

Солдат, который не сумел взорвать русский танк, долго лежал в промоине. Единственным оружием оставался штык. Пробиться к своим он не мог, русские наступали. Но и сдаваться в плен казалось ему немыслимым.

Он подкараулил двоих раненых танкистов, бредущих вниз по склону, и бросился на них. Успел ударить одного штыком. Второй выхватил «Наган» и выстрелил несколько раз в упор. Затем помог встать товарищу, который отчаянно матерился, зажимая рану в боку.

– Это же надо. От снаряда спаслись, а тут штыком едва не пропороли.

– Дай гляну, чё там.

– Шкуру слегка продырявил. Пошли быстрее, – глянув на лежавшего вниз лицом солдата, танкист покачал головой. – Крепко япошки дерутся… до конца.

Раненный тремя пулями солдат, собиравшийся вытащить семью из бедности, сполз в промоину. Он знал, живым ему не выбраться. Если только не произойдёт чудо. По-прежнему пекло солнце. В родных горах всегда прохладно, а вода холодная и прозрачная.

Кажется, неподалёку тоже журчит вода. Надо собраться с силами и доползти. В ранце находились ценные вещи, с которыми он не расставался. Фигурка Будды из серебра, взятая из буддийского святилища-субургана, где хорошо похозяйничал его взвод. Там же хранился рулончик кожи и яркий шёлковый платок. В кармане лежал бумажник с накопленным жалованьем, кольцо, две золотые монеты. Этого хватит, чтобы купить лошадь, корову и новый инвентарь для хозяйства.

Вода продолжала журчать. Монеты солдат отобрал у китайского торговца, кольцо сдёрнул с пальца девушки. Остальные смотрели на её стройное обнажённое тело и торопились воспользоваться им. А солдат из горной деревни не только получил удовольствие, но и заметил кольцо. Девушка была измучена, лежала с закрытыми глазами, как теперь лежал солдат. Журчала не вода, а песок, который сдувал ветер, засыпая ноги и навевая долгий сон. Он немного поспит и встанет…

* * *

Командир танковой роты капитан Зубов остановил свой БТ-7 на одной из плоских вершин горы Баин-Цаган. Механик заглушил двигатель, дымившийся от перегрева, стал доливать воду и масло. Зубов поджидал остальные машины своей роты, оглядываясь по сторонам.

В небе находилось множество самолётов, советских и японских. Наши бомбили высоту, переправу. Вспыхивали воздушные схватки, японскую авиацию теснили.

Правее вместе с танками вступил в бой батальон 7-й мотоброневой бригады. Спрыгивали с грузовиков и разворачивались в цепь для наступления прибывшие наконец пехотные роты. Хотя танки прорвали японскую оборону, позади оставались сильные узлы сопротивления.

Опытный танкист Егор Зубов с нарастающей злостью думал о том, что наступление на важную высоту напоминает удар растопыренными пальцами. Бригада неплохо продвинулась вперёд, но путь её был отмечен десятками подбитых и горевших танков. В его четвёртой роте погиб командир взвода, и неизвестно где находился ещё один взводный, лейтенант Чурюмов.

Броневой батальон в количестве пятидесяти машин с первых минут нёс большие потери. Бронеавтомобили БА-6 и БА-10 с 45-миллиметровыми пушками, его основная ударная сила, были громоздкими, имели маломощные двигатели и тонкую броню. Их подбивали один за другим, они буксовали на подъёмах. В бинокль было видно, как горят трёхосные машины. Две из них под тяжестью башен опрокинулись.

– Б…ство какое-то, – вырвалось у механика Родиона Пятакова, который тоже глядел на горевшие бронеавтомобили. – Их же всех перебьют!

Сержант был недалёк от истины. В той атаке по склонам и песку японцами были уничтожены тридцать два бронеавтомобиля из пятидесяти. Лёгкие машины ФАИ с бронёй шесть миллиметров, вооружённые лишь пулемётом Дегтярёва, сгорали одна за другой. Их манёвренность и высокая скорость на равнине здесь, на сопке, не срабатывали. Снаряды мелких противотанковых пушек с одного попадания воспламеняли броневики. Пулемётные очереди глушили экипажи, а японские солдаты подрывали их минами на шестах или обычными ручными гранатами.

Впрочем, и танкистам приходилось несладко. На глазах Зубова новые немецкие зенитки, поставленные Гитлером в Японию, размолотили градом снарядов два танка. Обе машины вспыхнули, а его БТ-7 получил попадание в башенную подушку. Повезло, что снаряд отрикошетил.

Зубов ответил точным выстрелом, перекосив зенитную платформу. Автоматику другой пушки заклинило от попавшего в механизм песка. Две оставшиеся зенитки в батарее вели такой огонь, что их пришлось обходить с флангов. Пока с помощью пятой роты батарею добили, потеряли ещё три танка. Один из них был взорван японским сапёром, который подсунул деревянным шестом мину под гусеницы. Шарахнуло так, что из экипажа выбрался лишь один человек.

Командир японской зенитной батареи, видя, как давят пушки и расчёты, выскочил из траншеи. Блестящий меч в его руках рассекал воздух, он показывал полное презрение к смерти, готовясь расстаться с жизнью как самурай.

Красивой смерти не получилось. Старшина Тимофей Сочка, обозлённый потерями, сбил его корпусом, гусеница раздавила ноги. На батарее обнаружили исправную зенитку, множество снарядов, пустые и полные бутылки саке. Как трофей меч отдали Зубову, сообщив, что ножны сломаны. Родя Пятаков спрятал под сиденье две бутылки саке, а комбат Онищук предупредил экипажи:

– Водку не хлебать. И так от жары и грохота дурные.

– Что мы, не понимаем? – отозвались танкисты, хотя выпить хотели все, в том числе ротные Зубов и Прилучный.

Однако в бою никто из батальона пить не решался. Верная гибель, когда теряется реакция. Охранять новую зенитку оставили двоих безлошадных танкистов, а машины двинулись дальше.

Вскоре танки остановились. После долгого пятичасового боя наступила передышка. Зубов смотрел с бессильной злостью, как вспыхивают одна за другой машины бронедивизиона. Они были приняты на вооружение совсем недавно, однако уже безнадёжно устарели. Злость сменялась тупой усталостью.

Остатки четвёртой роты собирались вокруг командира. Танки были избиты осколками и пулями, обгорела краска. Заглушённые двигатели, работавшие целый день на пределе, урчали и булькали от перегрева. Экипажи выбирались на песок, людей шатало. Садились в тени машин, сворачивали самокрутки, пускали по кругу мятые коробки папирос.

Появление «бэтэшки», из люка которой торчала голова Лёши Чурюмова, вызвало оживление и нервный смех. Лейтенанта считали погибшим. Разглядывали продырявленную снарядом башню и сверкавшие на солнце расплющенные медные пули, облепившие, как заклёпки, танковую броню.

– Не ждали, а я тута!

Старшина Тимофей Сочка обнял товарища:

– Где тебя носило?

– Долго рассказывать. Мой танк накрылся, механик и заряжающий сгорели насмерть. – Лёша увидел Зубова и, козырнув, стал докладывать ему. – Разбили пушку-«семидесятипятку» и тяжёлый пулемёт, который нас разукрасил. Японцев постреляли штук десять или восемь. Что, не верите? Может, и больше…

Его механик и заряжающий уселись рядом с другими танкистами, закурили. Лейтенант смотрел на Зубова простодушно и выжидающе. Он не потерялся, воевал и ждал одобрения.

– Молодец, Алексей, – после паузы отозвался Зубов.

– А я что говорил? – оглядел всех старшина Сочка. – Парень смелый, такой не пропадёт.

– Пить хочется. Водички бы, товарищ капитан.

– Должны подвезти.

Вместо воды к остаткам роты подкатила машина капитана Прилучного.

– Комбат Онищук погиб, – сообщил он Зубову.

– Когда погиб? Я его час назад видел!

– За час многое может измениться. Комбата с верхушки подстрелили. Снаряд под башню угодил, из экипажа только механик уцелел. Принимай батальон.

– Почему я? Ты старше по возрасту, опытнее.

– Вот я тебе и приказываю. Ты командир молодой, перспективный.

Валентин Прилучный был всего года на четыре старше Зубова. Опыта имел достаточно. Был рассудителен и осторожен, но в бою за чужими спинами не прятался. Числился в резерве на выдвижение и не против был занять должность командира батальона.

Сейчас что-то изменилось. В поведении товарища Зубов угадывал подавленность, беспокойство (семья, трое детей), возможно, страх. Ничего удивительного. В такой мясорубке у любого башку клинит.

На глазах Егора Зубова погиб опытный командир взвода, заместитель ротного. Растерялся, когда заглох танк, а рядом взорвался снаряд. Выскочил из машины, засуетился и угодил под следующий фугас. Капитан Прилучный, конечно, более собранный, но его нервозность злила Зубова. Старый товарищ с трудом держал себя в руках.

– Валентин, у тебя сколько машин в роте осталось? – спросил Зубов.

– Четыре… вместе с моей.

– Значит, шесть штук накрылись?

– Вроде того. Одну «бэтэшку» ремонтируют.

– В шестой роте и у меня по пять танков осталось. Не густо, а до темноты ещё далеко. Скоро пехота подтянется, продолжим вместе наступать.

– Продолжим, – без всякого выражения отозвался Валентин Прилучный.

Он понял, что Зубов возглавил батальон, и это его первое распоряжение – вместе с пехотой продолжать атаку. Тут же последовали другие приказы.

– Чурюмов, примешь роту.

– Я взводом всего два месяца командую… Есть принять роту!

– Сочка, гони в первый батальон, узнай как и что. Моментом туда и обратно. Не вздумай под снаряд угодить.

– Так точно, товарищ комбат, – весело ответил старшина.

– Чему радуешься? Наступать до темноты будем. Валентин, пошли кого-нибудь в шестую роту. Нас немного осталось, держаться ближе друг к другу.

По разным данным, в тот день, 3 июля 1939 года, одиннадцатая танковая бригада потеряла в бою более половины своих машин, примерно 80 танков. Людские потери тоже были велики.

Глава 6. Идёт пехота…

Второй стрелковый батальон густой цепью продвигался вперёд. За спиной остался пологий склон, на котором застыли несколько танков. Командир взвода Василий Астахов невольно замедлил шаг возле БТ-5. Сгоревшая машина словно припала к земле. Взрывы боезапаса сдвинули с погона башню, передний люк был распахнут. Верхнюю створку сорвало с петель, изнутри вился слабый дымок, пахло жжёной резиной и чем-то ещё. Сержант Антон Ютов заглянул в люк и сообщил:

– Человек остался… головёшка.

Двое молодых красноармейцев тоже захотели глянуть, но их подстегнул голос помкомвзвода Савелия Балакина.

– Не останавливаться! Нечего глазеть.

– Ещё два танка подбитых, – переговаривались молодые. – Крепко с горы гвоздили.

– Прибавить шаг, – дал команду ротный Назаренко. – Третий взвод, не отставать!

Третий взвод во главе с лейтенантом Иваном Сорокиным двигался наравне с другими. Возможно, слегка задержался, взбираясь на сыпучий бугор. Командиру роты надо было что-то говорить, он чувствовал себя неуютно. Когда сгружались с машин, Юрий Назаренко выпил водки, надеясь отогнать усталость после долгого плутания по степным дорогам. Действие водки прошло, подкатывала тревога. Как это случается после долгой передышки, предстоящий бой заставлял нервничать.

Раздражал его Иван Сорокин, который шёл с винтовкой наперевес. Наверняка Астахов посоветовал. Совет был дельный. Взводные воевали рядом со своими красноармейцами, а «Наган» в бою – штука несерьёзная. Сорокин и полевую сумку оставил у старшины – мешает карабкаться по холмам и бежать в атаку. Сам Астахов шагал с карабином за плечом, без полевой сумки, зато с гранатами в чехле.

Как всегда, отставал политрук Борис Боровицкий. Со своим лишним весом он больше других страдал от жары, шагал тяжело, иногда незаметно отхлёбывал тёплую воду из фляжки. Заметив, что в его сторону оглядывается ротный, прибавил шаг. Не хотел, чтобы тот по-солдафонски выкрикнул что-нибудь обидное.

Боровицкий предпочёл бы остаться в компании комиссара и парторга батальона, как это происходило в майских боях, но комиссар предупредил:

– Политрукам рот быть в атакующей цепи. Требование нового командующего. Он нас не слишком жалует.

Прилетел один и второй японский снаряд. Брали в вилку наступавшую роту. Затем ударила залпом батарея 75-миллиметровых пушек. Расстояние и прорвавшиеся танки не давали взять точный прицел. Всё же взрывы нашли свои жертвы: в первом взводе Сергея Логунова ранило сразу двоих бойцов.

Крупные осколки нанесли людям тяжёлые повреждения. В нескольких шагах от Сергея поднимался и снова падал красноармеец. Тонкий голос срывался и просил помощи. Логунов, придерживая болтавшуюся полевую сумку, бежал к раненому.

– Товарищ лейтенант, помогите…

Боец в слипшейся от крови гимнастёрке тянул к нему руку. У бывшего образцового курсанта Сергея Логунова выскочило из головы, что положено делать в подобных случаях. Хотел достать индивидуальный пакет из сумки, но его остановил выкрик ротного:

– Логунов, вперёд, мать твою! Санитары есть, а ты бегом в цепь!

С вершины одного из холмов открыл огонь станковый «Гочкис», а чуть позже – ручные пулемёты и не меньше десятка винтовок. Это был уцелевший после танковой атаки узел обороны. Такое случается часто, когда танкисты прорывают оборону без сопровождения пехоты.

Ударили в ответ два ротных «Максима», третий разворачивался с опозданием – расчёт увязал в песке. Этот же песок, разносимый ветром, заклинил «Гочкис». Частыми очередями продолжали огонь ручные пулемёты, а роту подгоняли громкие команды Назаренко:

– Не останавливаться! Вперёд!

Снаряды разбили один из «Максимов», взорвались в цепи. Пули и осколки свалили нескольких бойцов. Кто-то присел, двое-трое залегли. Глядя на них, падали на песок остальные красноармейцы и, словно оправдываясь, открывали неприцельную стрельбу, лихорадочно дёргая затворы. Хорошо вооружённая многочисленная рота залегла, не желая погибать в лобовой атаке на открытых склонах.

Василий Астахов понимал, что атака не продумана. Вначале пустили танки, затем пехоту. Артиллерия действовала на других участках. Батальон остался без прикрытия – где их сбросили с машин, там и наступали. Тем не менее требовалось срочно продолжать татку, пока молчит «Гочкис». Батарея на вершине опасно пристрелялась и выбивает даже лежащих.

По команде открыли огонь все три «Дегтярёва» во взводе Астахова. Вряд ли они кого-то достанут в японской траншее, но град пуль помешает врагу целиться.

– Взвод, встать! Перебежками по отделениям, в атаку!

Второй взвод Астахова был стиснут с двух сторон. Лейтенант предпочёл бы обойти бугор с фланга, но там действовали молодые командиры Логунов и Сорокин, наверняка растерявшиеся.

Ваня Сорокин, увидев, что бойцы Астахова атакуют, пытался тоже поднять свой взвод для удара с правого фланга. Обходному манёвру помешал оживший «Гочкис» и крики Назаренко.

– Куда намылился, Сорокин? А ну вперёд!

– Я с фланга хотел…

– Бегом вперёд, мать твою!

Рота немного продвинулась и снова залегла. Снизу прибежал комиссар батальона и обрушился на старшего лейтенанта Назаренко:

– Почему залегли? Батальон атакует, а вы тут…

Юрий Назаренко, несдержанный с подчинёнными, умел ответить и начальству, на которое был в обиде. Он догадался, что комиссар дёргает его роту по собственной инициативе. Комбат Лазарев находился в четвёртой, левофланговой, роте, тоже натолкнувшейся на упорную оборону.

– Потому что пулемёты. Потому что слоёный пирог. Танки ушли, японцы остались, а мы без артиллерии, – выплеснул всё, что накопилось, набравшийся опыта неглупый мужик Назаренко. – Сейчас оглядимся и ударим снова.

– Некогда оглядываться.

– Как это некогда? – изумился старший лейтенант. – У меня человек восемь погибли и раненые вон уползают.

– Восемь, десять… не время считать. Надо в атаку.

Комиссар батальона знал, что за их продвижением наблюдает комиссар полка. День клонится к вечеру, полк слишком долго добирался до Баин-Цагана, требовалось навёрстывать упущенное время.

– Эй, Астахов! – не обращая внимания на главного политработника батальона, позвал взводного старший лейтенант Назаренко. – Вали сюда.

Вместе с Василием Астаховым они торопливо обсудили дальнейшие действия. Комиссар разозлился, пытался что-то вставить, но не менее обозлённый командир роты не обращал на него внимания. К ним присоединился политрук Борис Боровицкий. Назаренко рассуждал трезво, он не любил пустой болтовни.

– Японцев там человек двадцать пять, но лезть на них и дальше в лоб – роту погубим. Артиллерийской поддержки у нас нет.

– Вон, танкисты в километре, – показал рукой комиссар. – Я напишу записку с просьбой помочь, думаю, откликнутся.

За эти полчаса, что он провёл на переднем крае, в главном политработнике батальона что-то изменилось. Уже немолодой (хватил краем Гражданскую войну), с заметной сединой под фуражкой, он торопливо черкнул несколько фраз в листке из блокнота: «Батальон несёт большие потери. Крепко рассчитываем на вашу помощь. Подробнее объяснит делегат связи». И подпись.

На груди комиссара поблёскивал орден Красной Звёзды. Он получил его за активную борьбу по очистке рядов Красной Армии от вражеских элементов. Сейчас он снова почувствовал себя прежним чубатым парнем, лихим командиром конной разведки Пролетарского дальневосточного полка.

Короткое деловое послание Юрию Назаренко и Василию Астахову понравилось. Хотя оба не слишком рассчитывали, что танкисты кинутся им на помощь, но, по крайней мере, они делают всё возможное, чтобы не угробить свою роту и выручить батальон.

Делегатом связи выбрали командира первого взвода Сергея Логунова. Хоть и молодой, но шустрый, самолюбивый. В помощь дали опытного бойца.

– Двинетесь короткими перебежками, – инструктировал их ротный Назаренко. – Объясните, что нам очень мешает артиллерийская батарея. Затем узел обороны перед нами и второй узелок на левом фланге перед четвёртой ротой.

– Там тяжёлый пулемёт не даёт подняться, – добавил комиссар. – Бьёт пулями с палец, два «Максима» уделал вместе с расчётами.

– Крупнокалиберный, – уточнил Астахов.

Командиры и комиссар пришли к единому решению и действовали как одна команда. Когда отправили в путь Логунова, закурили хорошие папиросы «Казбек» из портсигара батальонного комиссара. Тот обратил внимание на политрука Боровицкого, подавленного неудачной атакой и не ждавшего для себя ничего хорошего. Действительность оказалась ещё хуже.

– Первый взвод остался без командира, – продолжал отдавать боевые приказы комиссар. – Возглавишь его. Подготовь красноармейцев к броску и по команде начнёшь атаку.

– Она уже давно началась, – устало отозвался Боровицкий. – Вон убитые лежат.

– Куда деваться, – посочувствовал товарищу старший лейтенант Назаренко. – Во взводе сержанты опытные, к ним прислушивайся. Шагай и винтовку подбери… со штыком.

– Это хорошо, когда политруки в штыковую идут, – кивнул головой комиссар. – Партия всегда впереди.

Борис Яковлевич Боровицкий, шатаясь, брёл к первому взводу. Боевой настрой руководителей был ему непонятен.

* * *

Зато бодро и уверенно продвигался за помощью к танкистам двадцатилетний лейтенант Сергей Логунов. Уже через полста метров их обстрелял ручной пулемёт. Пули небольшого калибра шесть с половиной миллиметров хлестнули, как кнутом, по спрессованному ветром песку. Японский пулемёт был отнюдь не барахло, как рассуждал Логунов. Но лейтенант ушёл от огня, нырнув за бугор. Боец молча следовал за ним.

Через какое-то время они остановились передохнуть возле сгоревшего танка. Внутри машины что-то потрескивало, тлела резина на колёсах, пахло жжёной плотью.

– Танкисты в нутре остались, – сообщил красноармеец, поставив винтовку между колен. – Может, закурим, товарищ лейтенант?

– Меня Сергеем зовут. А тебя как?

– Никита.

– Позже покурим, Никита. Сейчас спешить надо.

– И то верно, товарищ лейтенант.

Логунов поправил пилотку и достал «Наган» на шнурке. Мешала бежать полевая сумка, да и не вязалась она с образом решительного командира с оружием в руке. Надо было её оставить. Ладно, может, пригодится.

По прямой взобраться на гору не удалось. Уходя от «Гочкиса», лейтенант и красноармеец Никита сделали обход – по-другому не получалось. «Гочкис» едва не накрыл их. Пули били по песку под ногами, жутко свистели над головой. Когда они нырнули за гребень, пулемёт снёс его вместе с кустом. Пришлось увеличивать круг.

Оба одновременно увидели японского солдата, тоже шагавшего к вершине горы. Сергей не раздумывая открыл стрельбу из «Нагана». Солдат шарахнулся в сторону, обернулся и, по-детски погрозив кулаком, ускорил шаг.

– Бей из винтовки, – размахивая пустым «Наганом», кричал Логунов.

Красноармеец Никита не спеша прицелился и выстрелил. Японец побежал, увязая в песке. Испуг врага воодушевил Сергея.

– Бегут, гады. Мы им ещё покажем.

– Вы его, кажись, зацепили, товарищ лейтенант, – вежливо отозвался Никита.

– Точно?

– Конечно, подранили. Семь пуль выпустили.

Попасть в японца из «Нагана» с расстояния ста шагов было нереально, однако Логинов с лёгкостью поверил в это. Что такого? Увидел врага, открыл огонь и хорошо зацепил его.

Приподнятое настроение Сергея вскоре спало. Они наткнулись ещё на один подбитый танк. Он не сгорел, но был брошен. Японские снаряды вывернули ведущее колесо, порвали гусеницу. В лобовой броне и башне виднелись пробоины. Логунов распахнул люк и невольно отшатнулся.

Прямо на него открытыми глазами смотрел механик-водитель, погибший от прямого попадания. Лейтенанта поразила теснота машины. Механик сидел вплотную к лобовому люку, который с лёгкостью пробил мелкий снаряд.

– Почему его оставили? – растерянно спросил Сергей.

– Некогда танкистам было. Вон ещё один танк сгоревший. Броня тонкая, пушки её насквозь прошибают. А пулемёт из башни сняли, с собой унесли.

– Нормальная броня и танки хорошие, – машинально пробормотал Логунов.

– Никто не спорит, товарищ лейтенант. Надо бы покурить и осмотреться.

– Я гляжу, ты слишком грамотный, Никита. Даже в танках разбираешься, – не мог успокоиться взводный. – Классов-то сколько закончил?

– Шесть. Затем бросил, отцу помогал в работе. Надо бы и дальше учиться, но деньги зарабатывал. Потом с девками загулял.

– И много у тебя этих девок было? – с сомнением посмотрел на конопатого парня Сергей.

– Были всякие, – неопределённо отозвался Никита. – Отец с матерью рассердились, в кого такой гулящий. Ну и женили меня, двое детей в селе под городком Иман остались. А до армии я лес валил, хорошо зарабатывал.

У Логунова была в жизни единственная женщина. Растолстевшая официантка из столовой, на три года старше его. Сергей врал приятелям-курсантам, что ходит к красивой даме, у которой муж полковник. Официантка подкармливала его и угощала вином. Затем дала от ворот поворот.

– Больше не приходи, я замуж выхожу.

Короткий роман Логунов переиначил по-своему. Ревнивый муж, красивая подруга едва не отравилась от несчастной любви. Кто-то из приятелей верил, другие с сомнением качали головой. В красноармейце Никите угадывалась жизненная правда. Женился, родил детей, работал лесорубом, знает тяжёлый труд. Пустым словам не верит, а наши танки не такие уж мощные, с тонкой бронёй, о чём Никита не боится сказать.

– Двигаем дальше, – докурив папиросу, поднялся Сергей. – Времени много теряем.

– Прямиком не пройдёшь, – напомнил красноармеец. – Вы правильно делаете, что обходным путём шагаете.

Однако на плоскогорье Баин-Цаган японцы оборонялись повсюду. Спустя полчаса, когда они подбирались к цели, выстрел японского снайпера опрокинул конопатого красноармейца на песок. Пуля угодила ему в грудь, вторая просвистела рядом с Сергеем. Он торопливо отполз и опомнился лишь шагах в двадцати от погибшего.

Лейтенант Логунов бросил подчинённого, не забрал оружие и документы. Почему он тогда осуждал танкистов, оставивших тело механика в подбитой машине? Сергей растерянно огляделся. Игра в смелого разведчика закончилась, теперь надо было просто доставить послание и выручать роту. Без пустой стрельбы, рисовки, любования собой.

Он всё же добрался до вершины нужного холма и передал командиру танковой роты Чурюмову записку. Тот прочитал её и показал рукой на продвигавшиеся по склону пехотные цепи.

– Ваши там внизу сами справились. Ты слишком долго добирался.

– Это другой батальон. Наши ждут поддержки. Надо хотя бы японскую батарею прикончить, вон как гвоздит.

– Легко сказать «Хотя бы». Там четыре полевых орудия, а у меня четыре танка в роте и снарядов кот наплакал. Думаешь, чего мы здесь торчим? Боеприпасы ждём, две машины на ладан дышат, двигатели перегрелись.

– Хватит, не надо много говорить, – Сергей смотрел на такого же молодого танкового командира устало и отрешённо. – Меня два раза чуть не убили, а мой боец погиб, пока до вас добирались.

– Атаковать батарею я не буду, бесполезно. Там целый укрепрайон, отступающие японцы вокруг пушек сбились. Их вместе с вашим батальоном надо выковыривать.

– Пока батальон сюда доберётся, шрапнель половину личного состава выбьет.

– Ладно, попробуем, – ответил не менее уставший за этот бесконечно длинный день лейтенант Чурюмов.

Прошло возбуждение от неожиданного приказа возглавить роту. Лейтенант, по существу, оставался тем же юным курсантом. Сегодня, как и Сергей Логунов, он прошёл через первый бой в своей жизни. Столько насмотрелся, что голова гудела, словно котёл. Чтобы успокоиться, он стал подробно объяснять старшине Сочке боевую задачу.

– Понял. Только снарядов негусто, сам знаешь.

– Постарайся хотя бы отвлечь японскую батарею от пехоты. Они же к нам на выручку идут.

– Где раньше был этот батальон и полк? Дожидались, пока мы в одиночку гору одолеем.

– В степи плутали, – выкрикнул Логунов. – Затем попёрли без всякой поддержки наступать.

– Успокойся. Водички попей.

Сергей с жадностью пил тёплую воду из фляги. Сержант-танкист выдернул её из рук.

– Хватит. Мы цистерну с собой не возим. Эй, Лёша, хлебни тоже воды.

Сергей уже ничему не удивлялся. Сержант обращался к командиру роты по имени, комбинезон был расстёгнут, а танкошлем он держал в руке.

– Не боись, – подмигнул сержант Логунову. – Поможем.

Чурюмов и Сочка по очереди разглядывали батарею в бинокль. Солнце слепило глаза, орудийные капониры были плохо видны. Затем два танка отъехали в сторону. После нескольких пристрелочных выстрелов башенные «сорокапятки» открыли беглый огонь.

Трудно уничтожить вражескую батарею небольшими осколочно-фугасными снарядами массой полтора килограмма. Для этого требуется более крупный калибр. За прицелами «сорокапяток» сидели опытные танкисты, старшина Тимофей Сочка и старший сержант.

Снаряды, выпущенные снизу вверх, взрывались сначала на бруствере или с перелётом. Вскоре прямое попадание смяло щит японского орудия и оторвало тележное колесо. Осколки тяжело ранили двух артиллеристов. Чтобы достать русские танки, японцам пришлось смахнуть лопатами часть брустверов.

Очередной взрыв раскидал артиллеристов, кто-то погиб. Двухтонную пушку выкатили наверх, началась дуэль с танками. Выиграли её японцы. Снаряд пробил тонкую броню БТ-5, взорвался внутри. Из экипажа старшего сержанта никто не выбрался. Машина горела, из развороченной метровой дыры выбивались языки пламени. Молодой командир танковой роты бежал к БТ-5 старшины Сочки.

– Тимофей, сматывайся, хватит воевать!

Старшина его не слышал. Закончились осколочно-фугасные снаряды, и Сочка матерясь выпустил три подряд бронебойные болванки. Теперь орал и матерился механик-водитель.

– Ты сдурел, б…ь! Сейчас накроют!

Не дожидаясь команды, дал задний ход. Сделал он это вовремя. Взрыв поднял фонтан песка на том месте, где секунды назад стояла машина. Осколок лязгнул по броне с такой силой, что Тимофей Сочка невольно отпрянул от прицела. Вокруг висела пелена дыма и песчаной пыли.

Её прорезала вспышка очередного разрыва. Танк встряхнуло, но машина уже находилась вне зоны обстрела. Что-то невнятно бормотал заряжающий и пытался закурить. Экипаж, едва не попавший под раздачу, понемногу приходил в себя.

* * *

Второй стрелковый батальон капитана Петра Лазарева понёс большие потери. В майских боях теряли людей из-за неразберихи и отсутствия чёткого командования. Сейчас неразбериха осталась, зато приказы Жукова были жёсткие и беспрекословные. В отличие от бывшего командира корпуса Фекленко, заседавшего со своим штабом вдали от боевых действий, Жуков находился на передовой линии.

Важную высоту Баин-Цаган проморгали. Чья вина – непонятно. Новый командир корпуса бросал в бой танковые, броневые, пехотные части и артиллерию по мере их подхода и не считался с потерями.

Со всех аэродромов в пределах досягаемости были подняты самолёты, которые бомбили и обстреливали окопавшихся японцев. Батареи подтягивались на ближнюю дистанцию и посылали снаряды, обрушивая укрепления.

Очевидцы рассказывали, что порой было невозможно сосчитать наши истребители и бомбардировщики. Израсходовав боеприпасы, улетали одни эскадрильи, а на смену им прилетали другие. Жуков хорошо понимал, что японскую группировку в нашем тылу надо срочно уничтожить. Слишком опасным был этот создавшийся вражеский плацдарм.

Бой за плоскогорье шёл повсюду. Но вряд ли от этого было легче комбату Петру Лазареву, который за пару часов оставил на склонах около пятидесяти погибших. Раненых эвакуировали под пулями на носилках. Те, кто мог идти, брели вниз, поддерживая друг друга.

Оружие не бросали. На плоскогорье образовался «слоёный пирог». Японцы, оказавшиеся в изоляции от основных сил, кидались на красноармейцев со штыками наперевес, швыряли гранаты, пакеты со взрывчаткой. Глубоко укоренившаяся психология не сдаваться в плен, гибнуть за императора и свою страну делала их бесстрашными воинами.

Молодой командир взвода с пробитой рукой возглавлял небольшую группу раненых. На них напали трое японских солдат, прятавшихся в промоине. Патроны к винтовкам закончились, но оставались штыки. Двое раненых были заколоты, лейтенант от неожиданности растерялся. Положение спас сержант, получивший контузию. Выстрелом в упор он свалил одного японца и с криком бросился на другого.

Сержанта трясло. Дёргались руки, он ничего не слышал, а фигуры вражеских солдат двоились в глазах. Красивых контузий не бывает, если люди не притворяются. Сержант выжил после близкого взрыва снаряда и думал, что самое плохое осталось позади. Возможно, после госпиталя его выпишут к семье, детям. Страх оставить их без кормильца придал новые силы и заставил забыть о контузии. Не успевая дослать в казённик новый патрон, он отбивался прикладом. Опомнился молодой лейтенант и стал стрелять в японцев из пистолета. Когда раненые вражеские солдаты убежали, он долго глядел на погибших красноармейцев.

– П-пошли, лейтенант, – сильно заикаясь, позвал сержант. – В-возьми…

Что надо взять, выговорить не сумел, но взводный его понял. Забрал красноармейские книжки и поднял одну из винтовок.

Комбат Лазарев вместе с четвёртой ротой был вынужден залечь под огнём нескольких пулемётов. Он знал, что комиссар батальона отправил к танкистам человека с просьбой о помощи. Можно было выждать, однако вмешался комиссар полка.

– Чего ждать? С моря погоды? Танкисты с утра воюют, а мы отсиживаемся. Того и гляди Жуков пинками нас погонит. Поднимай людей.

Лазарев хотел огрызнуться, но смолчал. В том, что батальоны долго плутали по степи, была немалая вина комиссара полка. Когда людей погрузили в машины, он не уставал подгонять командиров и водителей:

– Вперёд! Там бой идёт, а мы чухаемся.

Переброска крупного подразделения по бездорожью – непростое дело. Однако всё происходило наспех, необдуманно. Так что прибыли к Баин-Цагану лишь в три часа дня. Политработников такого ранга, как полковой комиссар, не дёргали за ошибки. Обычно расплачивались строевые командиры.

Но что ждать от Жукова, который поддерживает командиров? Налетит как бешеный и отстранит комиссара, даже не выслушав. Словами его не проймёшь. А комиссару полка намекнули свыше – если будет действовать решительно, его оценят. Жуков на потери не смотрит, ему подавай результат.

Два года назад комиссар руководил сельхозотделом обкома партии в одной из крупных областей. Когда началась чистка в армии, его бросили на укрепление Вооружённых Сил. После кратких курсов по переподготовке он стал комиссаром полка (должность полковника), крупного подразделения в три тысячи человек. Бывший обкомовский работник воспринял это как понижение. У него в области двести колхозов находилось в подчинении! Но если председатели колхозов линию партии понимали правильно, то здесь, в Монголии, командиры пытались артачиться. Это выводило комиссара из себя.

Единственное, что мог сделать комбат Лазарев под таким давлением, – хоть немного оттянуть новую лобовую атаку.

– Сначала нанесём удар с фланга.

– Наносите, чего ждёте!

Японская батарея продолжала вести огонь с вершины, неподалёку взрывались снаряды. Полковой комиссар беспокойно оглядывался. Ему стоило больших усилий оставаться в опасном месте. Когда комбат отдал нужные распоряжения, комиссар торопливо зашагал назад, не забыв предупредить Лазарева:

– Атаковать не позже чем через полчаса.

Очередной снаряд разорвался метрах в пятидесяти. Комиссара сопровождал боец с винтовкой. Оба бросились на песок, неподалёку шлёпнулся зазубренный осколок. Проходя мимо, политработник хотел подобрать его, но обжёг пальцы.

– Вот чёрт, раскалённый! Я не знал, что они такие горячие.

Красноармеец молча кивнул, соглашаясь с ним. В душе подумал: много ты ещё чего не знаешь, хотя во главе полка стоишь.

Фланговый удар не получился. Взвод лейтенанта Астахова, самого опытного командира в роте, угодил под огонь «Гочкиса». Погибли двое красноармейцев, снаряд разбил «Максим», который прикрывал бойцов Астахова. В это же время открыли стрельбу танки. Японская батарея отвлеклась, и комбат Лазарев поднял все три роты в атаку.

* * *

Политрук Боровицкий бежал, как ему было приказано, с винтовкой наперевес. Он служил в Красной Армии шесть лет, но в такую заваруху угодил впервые. Во время майских боёв выполнял мелкие поручения батальонного комиссара, который старался беречь политруков. Сейчас Борис Яковлевич возглавлял первый взвод. Винтовка со штыком ко многому обязывала. Боровицкий старался не думать, что предстоит впереди. В голове мелькали обрывки мыслей. Он видел выгоревшую гимнастёрку помкомвзвода, рядом тяжело дышал другой боец.

Политрук с запозданием услышал треск японского пулемёта, зато хорошо уловил звучный шлепок пули. Старший сержант, помощник командира взвода, лежал на земле, зажимая рану выше колена. Человек, на которого он рассчитывал, вышел из строя. Борис остановился возле него, пули хлестнули по песку.

– Товарищ политрук, – тянул его за рукав другой сержант, – надо бежать, убьют.

– Куда бежать?

– Вперёд. Назад нельзя – расстреляют.

Растерянность едва не погубила Боровицкого. Новая очередь рассеялась вокруг, вскрикнул кто-то из бойцов, бежавших правее. Борис пригнулся и продолжил бег, ожидая каждую секунду удара в живот. Этих ран больше всего опасались рядовые красноармейцы. Но что могли понимать малограмотные ограниченные люди, не видевшие ничего, кроме своей деревни, навоза и тяжёлого физического труда? Так рассуждал Боровицкий. Они не знали, что пробитое лёгкое не заживает годами, а переломанная кость грозит смертельным остеомиелитом. Большинство из них не видели толком настоящей жизни.

В армии их интересы не простирались дальше сытного обеда, возможности выпить водки или кумыса. Читали они мало, а на политзанятиях дремали, не задавая вопросов. Хотя Борис к ним тщательно готовился. Говорил о славных традициях Красной Армии, о героических рейдах красных конников и дальневосточных партизан. Как громили зарвавшихся японских агрессоров на озере Хасан.

Зная, что многое в этих материалах подтасовано, исторически неточно и смыкается с откровенной ложью, Боровицкий не задавался мыслью, верят ему или нет.

Начинали внимательно слушать, когда политрук говорил о колхозах, подъёме сельского хозяйства, заботах партии и товарища Сталина о крестьянах. Кто-то из молодых неожиданно задал вопрос:

– Правда, что из колхозов можно будет уходить и работать на земле самим?

Боровицкий едва не задохнулся от возмущения. За такие слова можно дорого поплатиться. Но что возьмёшь с туповатого крестьянского парня? Стал терпеливо объяснять, что коллективный труд – это шаг вперёд, люди на селе стали жить лучше. Не заметил, что начал пересказывать развесёлую киносказку о кубанских казаках. Сержант Савелий Балакин откровенно зевнул, а Ютов Антон засмеялся.

– Чего смешного? – вскинулся политрук.

– У нас в деревне ня так.

– Что у вас «ня так»?

– Да всё. Не платят ничего, а прошлой весной семенное зерно сгноили. Председатель со счетоводом пьют как мерины, а людям с этого одно мучение.

Остальные бойцы зашумели, поддерживая товарища. Видимо, в их деревнях дела тоже обстояли «ня так». Боровицкий благоразумно закруглил разговор. Боевые дела красноармейца Ютова оценил сам товарищ Жуков. Лучше не лезть в дебри.

Борис рос в благополучной семье адвоката. Закончил десятилетку, два курса университета. Затем его вызвали в военкомат и направили на шестимесячные сборы политработников. Отец ничем помочь не смог. Посоветовал:

– Соглашайся. Не сегодня-завтра объявят всеобщую воинскую обязанность, от армии не уйдёшь. Лучше уж офицером служить, чем простым солдатом.

– Сейчас нет офицеров, папа. И солдат тоже. Командиры и красноармейцы.

– Главное, войны нет, – веско заметил адвокат, переживший долгую Гражданскую войну, погромы и сумевший спасти свою большую семью.

Отец – мудрый человек. В армии было неплохо. Приличное жалованье, высылал деньги отец. Борис пошил хорошую форму, сошёлся с коллегами-политруками, легко знакомился с женщинами. В отпуск ездил в санатории Красной Армии, где хорошо кормили и было весело. Затем последовал перевод на Дальний Восток, и вот она, гора Баин-Цаган, раскалённый песок и пули навстречу.

Боровицкого трясло от напряжения и злости. На день Красной Армии он подарил комиссару батальона дорогой охотничий нож, приходил в гости с коньяком. Тот Бориса вроде опекал, но в свой круг не принимал. Приходилось быть рядом с ротным Назаренко. Пить простую водку (коньяка не напасёшься), слушать его солдафонские истории. Вроде подружились, но и это не спасло от лобовой атаки.

– А-а-а! – кричал, выплёскивая адреналин, бежавший навстречу неминуемой смерти политрук. – За Сталина!

Каким-то врождённым инстинктом Борис спасался от пулемётных очередей, бросался в песок и снова поднимался. Пули выбили клочья окровавленной гимнастёрки из спины красноармейца, он свалился как сломанная кукла. Не меньше десятка человек из роты остались лежать на склоне, убитые или тяжело раненые. Но Боровицкому пока везло.

Он влетел на бруствер траншеи одним из первых. Страх исчез, осталась злость. Она порой очень помогает. Борис не раздумывая бросился на японского солдата, тоже с винтовкой и штыком. Тот умело отбил удар, хотя был мелкий и низкорослый.

– Получай!

Боровицкий был физически крепкий, хотя и набрал лишний вес. Штыком он владел так-сяк, но сумел вторым ударом вонзить его под рёбра врагу. Выдернув, проследил, как японец сползает на дно траншеи и оглянулся вокруг, подстерегая опасность.

Рядом отчаянно дрались японские солдаты. Пулемётчик по команде офицера развернул «Гочкис», чтобы смахнуть длинной очередью хлынувших в траншею красноармейцев. Политрук, увидев чёрный зрачок массивного ребристого ствола, отшатнулся. Двое бойцов его взвода и японский солдат свалились, срезанные пулями. Чтобы спасти положение, офицер не щадил никого.

Строчка пулемётной очереди приближалась к Боровицкому, он понял, что увернуться не сумеет. Однако в бою всё может измениться за считаные секунды. Взводы смешались, рядом с пулемётчиком оказался сержант Савелий Балакин. Много чего повидавший забайкалец действовал стремительно и умело, словно большой хищник. Он понимал – только таким образом можно выжить и победить в стремительной схватке. Он выстрелил в пулемётчика и сразу же ударил штыком японского офицера.

Тот сжимал в руке пистолет «Намбу», сумев опрокинуть двумя пулями красноармейца, выскочившего на бруствер секундами раньше. Помкомвзвода Балакин опередил офицера, пытавшегося достать пулями и его. Штык воткнулся сверху вниз в основание шеи.

Были убиты те, на ком держался японский узел обороны. И хотя схватка продолжалась с не меньшим ожесточением, исход её был решён.

Какое-то время батальон Лазарева отдыхал в захваченных траншеях. Санитары эвакуировали раненых, их было много. В том числе пострадавших в ближнем бою. Японские ножевые штыки наносили глубокие колотые раны.

Красноармейцы пили воду, которая хранилась в канистрах, спрятанных на дне узкой песчаной ямы. Несмотря на жару, вода оставалась там прохладной. Вначале опасались, что она отравлена. Сержант Антон Ютов понюхал и заявил:

– Что, японцы – дураки, самих себя травить?

И большими глотками отпил сразу едва не литр. Канистру поторопились отобрать:

– Эй, нам оставь!

Некоторые бойцы украдкой от командиров пили из небольших бутылочек саке – рисовую водку. Хотелось снять напряжение. Большинство пить не решались – боялись отравы. Те, кто постарше, не желали дурить себе голову в таком ожесточённом наступлении. Из добротных солдатских ранцев телячьей кожи и сухарных сумок извлекали мешочки с галетами и вяленой рыбой. Тунец в консервных банках по вкусу напоминал свинину.

В японских ранцах хранилось также разное барахло, отобранное в маньчжурских деревнях: куски шёлка, изделия из серебра, монеты, накидки, расшитые золотистыми нитями.

– Драгоценные металлы положено сдавать, – громко объявил Назаренко.

– А шёлк?

– Берите, если не противно.

Ротный хлебнул водки, был оживлён и доволен результатами боя. Захватили много трофейного оружия, ему подарили часы, снятые с японского офицера, а комбат похвалил старшего лейтенанта:

– Молодец, рота смело действовала. Только сам под пули меньше лезь. Если что случится, кто меня заменит?

Назаренко широко заулыбался. Наконец признали заслуги, даже намекнули на повышение в должности. Юрий Фатеевич не слишком переживал за большие потери во время атак. Комбат не упрекнул, значит, всё в порядке. Он выпил с Боровицким ещё немного водки и хлопнул приятеля по плечу.

– Чего закис? Ты тоже воевал как надо. Не ожидал такой прыти от тебя. Даже японца штыком заколол. Потруднее, небось, чем свои брехливые политзанятия проводить.

Ротный командир Назаренко и политрук были одного возраста, варились в одной каше. С ним Боровицкий мог быть откровенным, как ни с кем другим.

– Людей много погибло. Рядом со мной падали. По-другому не умеем?

– А когда у нас служивых жалели? – отозвался Назаренко.

– Чушь собачья. С японцами ещё воевать и воевать, а у нас такие потери. Я был уверен, убьют меня. Вначале от страха ноги подкашивались, затем кое-как в себя пришёл.

Старший лейтенант поглядел на политрука внимательнее.

– Не расклеивайся. Нормально ты действовал и взводом неплохо руководил.

– Да забыл я в этой горячке про взвод. Никаких команд не отдавал.

– Зато они на тебя смотрели. Личный пример многое значит. Если бы ты залёг, то и взвод в песок бы зарылся. Ладно, пошёл я. Скоро снова вперёд двинемся.

К политруку подошёл сержант Балакин.

– Воды попьёте?

– Что? – не понял Боровицкий.

– Водой у японцев разжились. Хлебните, пока время есть.

– Давай флягу.

Страшный и странный день. Назаренко совсем по-другому с Борисом разговаривал. Савелий Балакин, который на политзанятиях демонстративно дремал, принёс холодной воды.

* * *

Поредевшие стрелковые роты наконец соединились с танкистами.

– Вот так мы воюем, – повторял как заведённый Алексей Чурюмов, размазывая по лицу пот и копоть. – Вначале танки и бронемашины теряли, а затем ваш батальон ополовинили. Людей хоронить не успеваем.

– Ладно, угомонись, – перебил его командир батальона Пётр Лазарев. – Спасибо, что помогли.

Подошёл танковый комбат Зубов и бесцеремонно толкнул своего ротного пятернёй в спину.

– Отдохни, герой, и покури. Когда надо, позовём. А мы пока с товарищем Лазаревым обсудим что и как.

Совещались недолго. Танкистам подвезли снаряды, их срочно загружали в машины. Затем взялись за японскую батарею, которая торчала как кость в горле. Поднявшись по склону, три танка БТ-5 дружно ударили из башенных «сорокапяток». С другой стороны батарею обходила пехотная рота.

Основную часть батальона Лазарев пока придерживал. Зато вели непрерывный огонь «Максимы», собранные в один кулак. Длинные очереди с расстояния шестисот метров выстилали град пуль. Пулемётчикам пришлось туго. Они имели право самостоятельно менять позиции, но это не спасало их от снарядов.

Японский капитан, комендант укреплённого узла обороны, приказал сосредоточить огонь на русских танках и «Максимах». Два орудия развернули в одну сторону, два – в другую. Артиллеристы действовали умело. Вложили снаряд под брюхо БТ-5, проломили броню и вывернули колёса. Погиб механик-водитель.

Командир подбитого танка успел сделать ещё несколько выстрелов. Взрыв смял башню, из экипажа никто не выжил. Разнесло попаданиями два «Максима». Возле них остались лежать погибшие пулемётчики, расползались раненые.

На батарее поднимались разрывы танковых снарядов. Снизу летели трассы уцелевших «Максимов». Японцы несли потери, но стрельба 75-миллиметровых орудий лишь усиливалась. В этом капитан видел единственный выход. Отступать категорически запрещалось, русские уже взяли к вечеру более половины плоскогорья.

На место убитых и тяжело раненых артиллеристов тут же вставали другие. Людей пока хватало за счёт отступивших к вершинам солдат и офицеров. Сняли брезент, которым укрывали от песка «Гочкисы», готовясь к отражению атаки. Наблюдали, как русские позиции бомбят штурмовики. Фугасные стокилограммовки понимали огромные фонтаны песка и дыма.

Близкое попадание перевернуло лёгкий танк, из-под него выползал человек, отталкиваясь от земли локтями. Замолчали «Максимы», кажется, им тоже досталось от авиации.

Но штурмовикам разгуляться не дали. Их перехватили советские истребители, завязалась свалка. Скоростные И-16 подбили один, затем второй штурмовик. Остальные спешно уходили за линию границы, их преследовали пулемётные очереди. Японские солдаты смотрели в небо и переговаривались.

– Русские самолёты хоть и деревянные, но бьют метко.

– Раньше говорили, что у них вообще нет самолётов.

– У русских новый командующий, он такой же опытный, как и наши генералы. Атакуют со всех сторон.

И всё же наступила короткая передышка. Капитан смотрел на помощников-офицеров. Они оставались на своих местах, несмотря на ранения и контузии. Мундиры были изорваны мелкими осколками, усталые лица покрыты копотью. Старший сын капитана был такого же возраста, как эти офицеры, он служил на флоте. Хотелось сказать им что-то тёплое.

– Мы выстоим, я не сомневаюсь. Долг и честь дороже жизни.

Теплоты в коротких фразах не прозвучало. Однако то были не просто слова – подобного мнения придерживались все офицеры.

Вестовые разливали водку в походные стаканчики. Солдаты тоже выпивали свои порции. Дух единения охватывал защитников высоты. Перегрелись пушки на батарее и у русских танкистов. Можно перевести дух.

Разные люди находились в траншее. Японский капитан (три звёздочки на петлицах) был из числа старых служак, он воевал с русскими ещё в Гражданскую войну. Он мог бы не участвовать в этом походе, однако требовались деньги. Дочери нуждались в поддержке, одна из них собиралась замуж, младший сын заканчивал школу.

Несмотря на самурайский меч и слова о долге и чести, капитан не отказывался от небольших подарков, которые ему приносили подчинённые. Всё это отбиралось у маньчжур, а позже – у монгольских аратов. В обозе на отдельной повозке хранились полушубки, хорошая обувь, рулоны выделанной кожи, серебряная утварь из буддийских храмов.

В то же время капитан был честным человеком. Никогда не влезал в батарейную кассу и сомнительные сделки с покупкой фуража для лошадей. Солдат кормили по уставной норме, добавляя трофейные продукты. И всё же опытный командир батареи сделал ошибку. Не надо было лезть в эту войну. Никто не ждал, что русские будут так ожесточённо отстаивать монгольскую землю и подступы к своим границам.

Он старался не думать, что случится с семьёй в случае его смерти. Капитан знал, это волнует и старших по возрасту солдат. Молодёжь, в том числе офицеры, не слишком задумывалась о таких вопросах. Им была свойственна неоправданная жестокость.

Когда артиллерийская разведка взяла в плен двоих монгольских кавалеристов и русского красноармейца, лейтенант, заместитель капитана, предложил их зарубить.

– Русского отправьте в штаб дивизии, а с монголами поступайте, как хотите, – принял решение командир батареи.

Капитан не хотел никаких казней – к чему злить врага? Но от офицеров требовали решительности. В это понятие входила и беспощадность к противнику. Слухи о том, что командир батареи проявляет мягкотелость, могут вызвать нежелательную реакцию у руководителей. Кроме того, лейтенант был из дворянской семьи, имел связи. Парню требовалось попробовать на ком-нибудь свой фамильный дорогой меч, и капитан не решился отказать своему заместителю.

Вместе с другим молодым офицером он расправился с монгольскими военнопленными. Сцена получилась отвратительная. Не обладая достаточными навыками, они не смогли чётко и быстро сделать своё дело. Пленные кричали, пытались убегать. Дворянин гнался за своей жертвой с мечом, и на всё это смотрели солдаты. Одни с жадным любопытством, а те, кто постарше, – явно неодобрительно.

Дворянин считал себя настоящим самураем, хотя не понимал значения этого слова. Самурай прежде всего воин, а не палач. Впрочем, сейчас такие мелочи не имели значения. В дальнем углу траншеи лежали погибшие от русских пуль и снарядов. Раненые тоже находились неподалёку.

Живые, выпив саке, примолкли. Вот-вот должна была закончиться короткая передышка. Русские спешат, для всех солдат и офицеров на батарее скоро наступит последняя минута жизни. А может, всё обойдётся? Враг понёс большие потери, на склонах высоты догорают танки, лежат тела убитых. Императорская авиация смело бомбит русских, отчаянно дерётся в воздухе. На вершинах холмов стоят другие батареи, они также намерены сражаться до конца. Там не смолкает стрельба.

– Все по местам, – дал команду капитан, интуитивно чувствуя опасность.

* * *

Бойцы шестой роты осторожно обходили с фланга японскую батарею, местами ползли. Назаренко и Астахов следили, чтобы красноармейцы не обнаружили себя раньше времени. При этом лейтенанты Василий Астахов и Ваня Сорокин находились в первых рядах, а Назаренко замыкал роту, как приказал комбат.

Затем дружно поднялись для рывка. Иван Сорокин, привыкший делать всё основательно, даже загадал, что он будет кричать во время атаки: «Вперёд! За Сталина!». Однако горло перемкнуло, а рота вопила на одной ноте протяжное «А-а-а!». То ли крик, то ли рёв смертельно обозлённого хищника, прыгнувшего на врага.

Хорошо обдуманный обход помог сблизиться с японцами на расстояние двадцати шагов. В ту минуту, когда красноармейцы поднялись для рывка, им противодействовал капрал с ручным пулемётом и двое помощников с винтовками, охранявшие фланг. Они не могли остановить девяносто человек (утром было сто шестьдесят), которые знали, что на сегодня это последняя атака. Не помогли и несколько гранат, брошенных с запозданием.

Зато в траншее и возле орудийных капониров завязалась схватка, не менее ожесточённая, чем на склонах. Открыли огонь из карабинов артиллеристы, находившиеся возле орудий. Они были опытными солдатами, от их пуль погибли и получили ранения сразу несколько красноармейцев. Стреляли в упор из пистолетов офицеры, а один из них подскочил к «Гочкису» на треноге помочь расчёту развернуть тяжёлый пулемёт.

Удар с фланга оказался неожиданным. Кто-то из солдат растерялся, но убегать никто не кинулся – некуда. Командир батареи опустошал обойму своего «Маузера» и кричал солдатам:

– Открывайте огонь! Мы сумеем отбить атаку.

По его приказу отделение гранатомётчиков бросало увесистые «лимонки». Они взрывались за бруствером, отсекая не успевших спрыгнуть в траншею красноармейцев.

Там погибли ещё сколько-то бойцов, оглушило старшего лейтенанта Назаренко. Остановить роту уже никто не мог. Под ударами штыков падали артиллеристы, пытаясь отбиваться своими короткоствольными карабинами. Японский лейтенант-дворянин, потомок знатного рода, застрелил в упор красноармейца, ранил другого. На него набегал такой же молодой русский лейтенант, только из захудалой саратовской деревеньки Дворянская Мыза.

Японский офицер сжимал в руке «браунинг» последней модели, с магазином на 13 зарядов, купленный в порту Нагасаки. Иван Сорокин держал наперевес винтовку, которая досталась ему от погибшего красноармейца. Каждый хотел послужить своей стране. Они родились в один год на разных концах земли, а судьба столкнула их в траншее на горе Баин-Цаган. В такой ситуации всё решает уровень подготовки… и случайность.

Оба лейтенанта были хорошо тренированы, но боевого опыта имели немного. У японца имелось преимущество – многозарядный надёжный «Браунинг» убойного калибра девять миллиметров. Иван Сорокин, привыкший к тяжёлому труду с четырнадцати лет, оказался цепким в бою за жизнь. Сумел уклониться от пули, которая лишь вырвала клок кожи на боку.

Следующий выстрел мог пробить ему грудь. Сорокин выпустил из рук винтовку, понимая, что штык не поможет. Даже смертельно раненный офицер успеет нажать на спуск.

Ваня быстро и цепко перехватил запястье, оказавшееся неожиданно крепким. Выстрел грохнул перед лицом, в глазах плясала ослепительная вспышка. Оба лейтенанта опрокинулись на дно траншеи и катались по песку. Сержант, пытавшийся помочь взводному, отскочил – пистолет японца выстрелил, и пуля едва не пробила ему ногу.

Тем временем Василий Астахов и бойцы шестой роты теснили японцев, оставляя позади погибших и раненых товарищей, тела убитых врагов. Офицер возле «Гочкиса» получил удар штыком и лежал, зажимая ладонями живот. Командир батареи, опустошив обойму «Маузера», выдернул из ножен меч. Он не слишком хорошо владел им. Это был жест обречённого, капитан подавал пример мужества. Погибнуть с мечом в руках – знак высшей доблести, хотя пожилой командир батареи вовсе не желал умирать.

Он рассекал воздух, не давая приблизиться к нему. Артиллеристы, кинувшиеся выручать своего командира, на минуту приостановили атаку шестой роты.

Василий Астахов выстрелил из винтовки и ранил капитана в плечо. Савелий Балакин свалил ударом штыка унтер-офицера, остальные снова попятились.

Бой подходил к завершению. Загнанные в угол японцы во главе с командиром отстреливались. Кто-то бросил гранату, от которой могли сдетонировать ящики со снарядами. Осколки расщепили тонкие доски, ранили двоих красноармейцев. В ответ зачастили винтовочные выстрелы. Выпустил барабан своего «Нагана» пробившийся вперёд Сергей Логунов. Один из солдат, совсем молодой, небольшого роста, прижался к стенке траншеи и поднял руки.

– Прекратить! – кричал ротный Назаренко. – Они сдаются.

Это было не так. Остальные сдаваться не собирались, а капитан кое-как перезарядил «Маузер» и выстрелил себе в грудь. Сразу трое-четверо солдат кинулись со штыками на бойцов шестой роты. Их расстреляли в упор – красноармейцы не желали гибнуть. Оставшиеся в живых подняли руки.

Иван Сорокин изловчился и выдернул «Браунинг» у офицера-дворянина. Тот цеплялся за лейтенанта, пытался душить. Сержант, командир отделения, ударил японца прикладом по голове.

– Живым… его надо брать живым, – бормотал Ваня, поднимаясь с песка.

– Я его слегка стукнул. У вас гимнастёрка в крови, товарищ лейтенант. Ранили?

– Зацепило. Бой, кажется, закончился. Там наши лежат, помоги санитарам. Доложить потери.

– Есть. Сейчас сделаю, только японца свяжу.

Связывали руки и остальным пленным. Их было намного, а единственным офицером оказался лейтенант-дворянин. Он дёргался и шипел, как обозлённый кот. Антон Ютов, которому поручили вместе со своим отделением охранять пленных, не выдержал.

– Угомонись, сучонок! Всё никак не навоюешься.

И пнул японского лейтенанта в бок.

Ротный Назаренко и Василий Астахов поднялись на глинистый уступ. Отсюда была хорошо видна извилистая река Халхин-Гол. Огромное красное солнце коснулось горизонта. На плоскогорье Баин-Цаган ещё продолжался бой, хотя обе стороны устали. Японцы цеплялись за вершину и прикрывали свою переправу, по которой двигалась подмога. По склонам поднимались наши части, лошади тянули артиллерию. Думать о том, что завтра снова предстоит бой, не хотелось.

Глава 7. Могила самураев. Передышка

После упорных наступательных боёв подразделения Красной Армии пятого июля 1939 года выбили японцев с высоты Баин-Цаган.

Часть артиллерии и танков враг сумел эвакуировать на левый берег Халхин-Гола по единственному понтонному мосту. Затем японское командование приказало мост взорвать.

Пехоте повезло меньше. Восточный край плоскогорья круто обрывался к реке. Под непрерывным огнём нашей артиллерии и авиации войска противника скатывались вниз и как могли переправлялись через реку. Отступление превратилось в бегство.

На небольшом участке толпились тысячи японских солдат, что привело к большим потерям. Не иначе как журналистами и политработниками Красной Армии было запущено громкое название этих событий «Баин-Цаганское побоище». Тогда же была озвучена цифра японских потерь за эти дни – десять тысяч убитых. Сами японцы утверждали, что потеряли в боях за Баин-Цаган 800 погибших.

Так или иначе, но японцам был нанесён серьёзный удар. Они потеряли важный плацдарм на нашем берегу Халхин-Гола. Сколько в действительности было уничтожено вражеских солдат и офицеров и сколько их утонуло при спешном отступлении, мы уже не узнаем. Но потери были немалые, впрочем, как и наши. Японская группировка на плацдарме насчитывала более десяти тысяч человек.

Сам Георгий Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления» дал такую оценку событиям: «Сражение закончилось разгромом главной группировки японских войск. Оно явилось классической операцией активной обороны Красной Армии, после которой японские войска не рискнули переправляться на западный берег реки Халхин-Гол».

Однако не все руководители советской военной группировки считали, что операция была «классическая». На имя Сталина пришло донесение о больших потерях бронетехники в боях за высоту Баин-Цаган. Там говорилось, что Георгий Жуков преднамеренно бросил в бой танковую бригаду без разведки и пехотного сопровождения.

Наши потери в людях, как всегда, никто не учитывал. Была проведена проверка, но Сталин уже видел, что Жуков действует твёрдо и решительно. Именно такой человек был необходим в той обстановке. Материалы проверки списали в архив – победителей не судят.

После поражения японцев при Баин-Цагане ещё несколько дней продолжались активные боевые действия на левом берегу Халхин-Гола. Напомню, что река течёт с юга на север, а левый берег расположен вблизи границы с Манчьжоу-Го. Это исконно монгольская территория: холмистая степь, преддверие Хинганских гор, обширные сопки, редкие озёра и мелкие речки. Японцы цеплялись за этот удобный для них плацдарм на монгольской земле. Даже сумели захватить несколько крупных высот. В упорном бою погиб командир 149-го мотострелкового полка майор Ремизов, именем которого назвали одну из сопок.

Тогда же японские войска оттеснили к реке наши части и сумели вклиниться в оборону. Штурмовой отряд взял под обстрел понтонный мост, по которому шла переброска людей и техники. Огонь японских пулемётов заставил прекратить переправу.

На мосту горел трёхтонный грузовик ЗИС-5, лежали убитые и раненые, несколько красноармейцев упали в воду и утонули. Пули долбили понтоны. Некоторые ёмкости, получив пробоины, частично осели под тяжестью воды. Течение грозило сорвать мост.

Сапёры во главе с комендантом переправы накладывали под сильным огнём пластырь на пробоины, забивали в пулевые отверстия колышки. Пулемётные очереди не давали сапёрам возможности устранить повреждения. Несколько бойцов погибли, комендант был ранен.

На обоих берегах реки было достаточно командиров, но единое руководство отсутствовало. Отдавались противоречивые приказы. Кто-то гнал сапёров снова на мост, они угрюмо огрызались и показывали на тела погибших.

– Вона ребята лежат, уже не поднимутся.

– А двое в речку свалились, даже булькнуть не успели.

– Я тебе булькну, – кричал командир, которому предписывалось срочно переправить своё подразделение на левый берег. – Немедленно на мост! Убрать машину!

– Не ори, – перебил его комендант переправы с наскоро перевязанной рукой. – Сейчас продолжим ремонт и грузовик спихнём.

Пулемётные очереди ударили с новой силой. Погиб комендант переправы, взорвался бензобак грузовика, пламя выплеснулось на доски настила.

Несмотря на сильный пулемётный огонь, сапёры вытащили тело погибшего коменданта, столкнули в реку горевший ЗИС-5 и погасили пламя, охватившее настил. Стараясь не высовывать головы, они продолжали заклёпывать пробитые понтоны и откачивать воду.

– Можно переправляться? – спрашивал пехотный командир. – Время подпирает.

– Мост на ладан дышит, – объяснил старшина-сапёр, заменивший погибшего коменданта. – Лучше япошкам пасть заткните. Мы воду из понтонов откачаем, тогда и вас переправим.

Но выбить «япошек» оказалось не просто. К переправе опасно приблизилось подразделение категории «А». Двести пятьдесят солдат штурмового отряда имели станковые и ручные пулемёты, в его составе действовали снайперы. Командовал отрядом, подготовленным для действий во вражеском тылу, молодой решительный капитан.

Пехота, брошенная в атаку, сразу понесла потери и залегла под огнём. Ротный командир пытался поднять бойцов, но был тяжело ранен. Между тем пулемётные очереди продолжали дырявить понтоны.

Всё это видел командир батареи лёгких полковых пушек Николай Грач. Долго не раздумывая, он приказал взводному Никите Строкову:

– Запрягай лошадей и срочно перебрось одно орудие на прямую наводку. Вместе с Иваном Федотовым погасите пулемёты, иначе они переправу угробят.

Благополучно миновав мост, распрягли лошадей и открыли огонь по японскому штурмовому отряду. Лейтенант Строков и командир орудия сержант Федотов имели опыт майских боёв, а также поддерживали пехоту в сражении за плоскогорье Баин-Цаган. Однако они не предполагали, что их ожидает.

Вначале бой складывался в пользу артиллеристов. Несколькими выстрелами удалось уничтожить станковый «Гочкис», два других расчёта благоразумно укрылись. Снаряды продолжали взрываться, выбивая солдат элитного подразделения.

Тогда японский капитан выдвинул вперёд своих снайперов. Небольшой щит трёхдюймовой полковой пушки не мог защитить артиллеристов. С расстояния трёх сотен метров японские снайперы целились нашим бойцам в лицо, как предписывалось инструкциями. Этим они внушали страх врагу.

Одним из первых погиб лейтенант Никита Строков родом из города Благовещенска. Он считался наиболее опытным командиром в батарее, но пуля его не пощадила. Сержант Федотов продолжал вести огонь. Рядом падали убитые и тяжело раненные товарищи – он старался не смотреть на их исковерканные лица и посылал снаряд за снарядом. Целиться как следует Федотов не мог, сам получил ранение в шею.

Японский отряд, почувствовав, что артиллерийский огонь ослабел, снова возобновил обстрел переправы, не давая сапёрам устранять многочисленные повреждения. Требовалось сделать ещё бросок и взорвать понтоны. У русских имелась в запасе другая переправа, но ослабить натиск красноармейских частей было важно для всей группировки японских войск. «Гочкисы» в условиях монгольской степи не являлись надёжным оружием. Механизмы забивались песком. Пока стреляли два пулемёта, третий спешно чистили и охлаждали.

Японский капитан поднял своих солдат, но сильный огонь «Максимов» не дал приблизиться к мосту. Не желая гибели хорошо подготовленного отряда, капитан приказал отступить. Самоуверенность и дерзость нередко заканчиваются плохо. Отряд пробился к реке, едва не взорвал переправу и устроил переполох. Однако добиться главной цели и вернуться к своим японцам не удалось.

Их взяли в клещи. По отступавшим вела беглый огонь исклёванная пулями трёхдюймовая «полковушка». На помощь Федотову пришли посланные командиром батареи Николаем Грачом артиллеристы. Они доставили несколько ящиков с осколочными и шрапнельными зарядами. С флангов отряд окружили пехотные роты.

Последним убежищем для спецподразделения стала большая песчаная яма-майхан. Капитан рассчитывал вырваться из ловушки ночью. Как всегда, японцы оборонялись отчаянно и в плен сдаваться не собирались. Ночь не принесла облегчения. Взлетали осветительные ракеты, вели огонь русские пулемёты. Красноармейцы подползали ближе и бросали в майхан гранаты. Бойцы доходчиво объясняли японским солдатам:

– Подохните ведь в этой норе. Сдавайтесь, пока не поздно.

Другие матерились и предупреждали:

– Утром танки подойдут, следа от вас, б…ь, не останется.

Но это было крепкое подразделение, получавшее двойное жалованье. Все солдаты и офицеры в нём прошли проверку на крови, расстреливая китайских пленных и крестьян, которые не внушали доверия. Когда взошло солнце, капитан оглядел остатки своего отряда. Он считал их гордостью японской армии. Сейчас повсюду лежали убитые и раненые, а со стороны русских звучали призывы сдаться.

Молодой лейтенант выглянул наружу и сбросил каску. Летнее утро выдалось тихим и прохладным. Виднелась голубая река, склоны огромной горы Баин-Цаган, ярко освещённые солнцем. Хотелось жить и дышать.

Но это была чужая земля, безжалостная к захватчикам. Во взводе лейтенанта несколько солдат погибли, многие были ранены. Его товарищ, такой же молодой офицер, лежал неподалёку, коротко стриженые волосы слиплись от засохшей крови. Охрипший русский переводчик в очередной раз объяснял условия сдачи в плен. Главное, всем гарантировалась жизнь. Лейтенант внимательно слушал. Капитану это не понравилось:

– Ты веришь их словам?

– Не знаю…

– Лучше умереть героем, чем покрыть себя позором плена. Сдаваться мне не будем, так ведь?

– Так, – шевельнул губами лейтенант.

Напыщенные слова о героизме казались лишними.

Неделю назад капитан приказал добить штыками раненого монгольского пограничника. Рядовой цирик (солдат) лишь выполнял долг, защищая свою землю. Он стрелял и ранил японского капрала. Но вряд ли пограничник заслуживал казни. Монгол не просил пощады, и его закололи штыками.

Когда капитан, увязая в песке, зашагал дальше, молодой офицер выстрелил себе в висок из пистолета. Слишком мучительными оказались в ласковое солнечное утро мысли о матери и доме. Единственной возможностью выжить была сдача в плен. Этого лейтенанту бы не простили.

Отряд был полностью уничтожен в коротком ожесточённом бою. Красноармейцы выносили наверх оружие, сдавали командирам найденные документы, фотографии, письма. В карманах обнаружили также деньги, солдатам спецподразделения неплохо платили. Кроме японских банкнот, находились китайские юани и монгольские тугрики – законная добыча завоевателей.

– Что с телами делать? – спросил старшина. – Солнце уже высоко, скоро вонь пойдёт.

– Закапывайте поглубже, – сказал командир батальона.

К вечеру осевшие края майхана зализал ветер, вечный спутник степи. Неглубокую впадину, ориентир среди равнины, отмечали на картах как Могилу самураев. Такое название дали этому месту красноармейцы.

* * *

Неожиданное повышение в должности получил политрук шестой роты Борис Яковлевич Боровицкий. В последний день боёв на высоте Баин-Цаган тяжело ранило комиссара батальона. Он угодил под осколки снаряда и был срочно эвакуирован в полевой госпиталь. Комиссар полка видел, как шёл в атаку Боровицкий, возглавив взвод. Сразу предложил выдвинуть его на освободившуюся должность.

На войне всё решается быстро, без долгих согласований. Политотдел дивизии утвердил кандидатуру. Через пару дней Боровицкий принимал дела. Новая должность впечатляла. В его подчинение поступила целая группа политработников: три старших политрука пехотных рот, несколько младших политруков, парторги, секретари комсомольских организаций. Когда их собрали для представления, у нового комиссара перехватило дыхание от гордости.

Перед ним сидели два десятка человек, готовые ловить каждое его слово. Полковой комиссар, личность прежде недосягаемая, запросто похлопал Бориса Яковлевича по плечу и улыбаясь объявил:

– Все вы знаете товарища Боровицкого. Он с вами бок о бок воевал, от пуль не прятался. Прежнюю гимнастёрку ещё не сменил, пробитую в бою. Прошу любить и жаловать.

На совещании присутствовал комбат Лазарев, его небольшой штаб, командиры рот и отдельных вспомогательных взводов. Пётр Лазарев пытался скрыть напряжение. Комиссар батальона обладал не меньшими правами, чем комбат. С прежним комиссаром он ладил, но как сложатся отношения с Боровицким?

Старший лейтенант Назаренко сидел, как всегда, со своей дурацкой ухмылкой. Неужели выпил с утра? Борис сразу вспомнил, с какой лёгкостью тот заставил его взять винтовку со штыком, чтобы идти в атаку во главе взвода. Словно у политрука других дел нет. Ладно, с тобой после разберёмся.

Старую гимнастёрку, в которой он воевал, Боровицкий не снимал. Она была продырявлена, но не пулями или осколками. Зацепился за колючую проволоку, где также порвал бриджи. Старшина роты Ефим Пронин, хорошо чуявший перемены, принёс утром комплект полевого обмундирования и фляжку водки. От водки Борис Яковлевич отказался. Веско заметил:

– Ни к чему. Не та сейчас обстановка, чтобы алкоголь распивать.

Ефима Пронина опередил старшина батальона, имевший куда больше возможностей. Он поторопился вчера вечером выразить своё уважение новому комиссару. Доставил бриджи и гимнастёрку для старшего комсостава, удобные яловые сапоги, портупею. В отдельном пакете – коньяк, банки с консервированным лососем, паштетом, хороший чай.

– Блиндаж для вас срочно оборудуют, – добавил он. – Завтра будет готов.

Свою первую речь в роли батальонного комиссара Боровицкий произнёс коротко и веско. Японцев с нашего берега выбили, но расслабляться не следует. Главное – работа с людьми, ежедневная, кропотливая. Отдыха на войне для политсостава не существует.

Батальон, сильно поредевший, занимал позиции на вершине горы, за которую так упорно сражались. Боровицкий обошёл траншеи, поговорил с бойцами, затем долго рассматривал в бинокль восточный берег. Там продолжались бои. Слышалась отдалённая орудийная канонада, глухие взрывы. В небе гудели наши бомбардировщики СБ. Тройки двухмоторных машин проплывали над головой, их сопровождали истребители.

– Сейчас дадут японцам как следует! – заявил Боровицкий.

– Конечно, дадут, – подтвердил политрук пятой роты.

На позициях шестой роты Боровицкого встретил новый политрук. Доложил, что бойцы несут боевое дежурство, занимаются укреплением траншей, ночная смена отдыхает.

– Где командир?

– На месте.

– Где именно на месте?

Старший лейтенант Назаренко находился в наскоро приведённом в порядок японском блиндаже. Разложив на столе газету, чистил пистолет.

– Привет, комиссар. Пришёл родную роту проведать?

– Обхожу батальон.

– Ну и как дела в батальоне?

– Я тебе должен докладывать? Кажется, это ты обязан доложиться.

Боровицкий торопился провести черту между своей новой должностью и прежней жизнью в роте.

– Ну-ну, – усмехнулся Назаренко. – Пистолет дочистить можно?

– Опять воевать собрался? Японцам вроде вложили и от реки отбросили.

– Вроде бы вложили. А они нам в ответ врезали. Прорвались к переправе, понтоны продырявили, люди там погибли. Вчера японский штурмовик бомбы сбросил, двоих ребят прямо в окопе убило, пулемётчика Гришу Оськина контузило, без сознания в госпиталь увезли. У лейтенанта Сорокина штыковая рана воспалилась, его тоже в госпиталь поместили. Подозревают заражение крови.

– Чего ты разнылся!

– Это я разнылся? – Назаренко даже привстал. – Ты хотел знать положение дел, я тебе доложил. В роте активных штыков, считая старшину, восемьдесят человек осталось… из ста шестидесяти. Ровно половина.

– Война без потерь не бывает. Как новый политрук?

– Пока не понял. Старается…

– Партийное и комсомольское собрание провёл?

– Вроде нет. Да и с кем проводить? Люди по ночам дежурят, я тоже раньше двенадцати не ложусь, а в пять снова на ногах.

– Понимаю твои трудности, – посочувствовал Боровицкий. – Но собрания положено проводить. Боевой листок надо выпустить, отразить мужество лучших красноармейцев.

В ответ старший лейтенант лишь покачал головой. Он понял, что прежний политрук, весёлый бабник, уже погрузился в новую сферу, где много говорят, забывая о реальных вещах. Борис поднялся и обронил:

– Сиди, меня провожать не надо.

Бойцы, дежурившие в траншее, вставали, приветствуя комиссара, некоторые улыбались. Помкомвзвода Балакин не спеша отбросил недокуренную цигарку.

– Здравия желаю, товарищ комиссар!

– Здравствуй, Савелий. Как дела?

– Нормально.

– Завтрак-обед вовремя?

– Не жалуемся.

Борис Яковлевич знал, что доставка продовольствия затруднена. Слишком большие расстояния от баз снабжения в монгольской степи. Кроме того, японские самолёты охотятся за автоколоннами и даже за отдельными грузовиками. На эту тему вёл вчера разговор полковой комиссар. Но сержант Балакин не счёл нужным делиться с Боровицким трудностями.

Василий Астахов вместе с пулемётчиками налаживал трофейный «Гочкис» на треноге. Приветствовал как положено, чётко бросив ладонь к пилотке. Коротко доложил обстановку.

– Трофейный пулемёт осваиваете? – спросил комиссар.

– Есть такая необходимость. В роте всего два «Максима» осталось.

– Ну и как японское оружие?

– Пулемёт вообще-то не японский, а французский. Нормальная машинка, только следить за автоматикой надо. Песком механизмы забивает.

– Значит, «Максим» лучше?

– Наверное, – пожал плечами Астахов. – Но «Гочкис» легче, вода не требуется для охлаждения. Кассеты металлические тоже удобны.

– Надёжнее нашего оружия ничего нет, – обводя глазами бойцов, заявил Боровицкий. – Так ведь?

Не привыкший поддакивать взводный снова пожал плечами. Спорить с комиссаром было неразумно.

– Сколько коммунистов осталось во взводе?

– Кажется, два человека.

– А комсомольцы?

– Почти все.

– Ты сам заявление в партию не собираешься подавать? – требовательно спросил Борис Яковлевич.

– Собираюсь. Но я в полку всего год. Надо подумать.

– Чего долго думать? Принесёшь заявление парторгу, одну рекомендацию я лично тебе дам. Надеюсь, она что-то значит. С роднёй у тебя в порядке?

– Слава богу, все живы.

– Я не это имел ввиду. Раскулаченных, осуждённых нет?

– Дядька по пьянке счетовода отметелил. Неделю в районной милиции отсидел, затем выпустили.

– Житейские мелочи, – усмехнулся комиссар, отметив, что взводный Астахов – парень хоть и старательный, но туповатый.

Это было не так. Выросший в рыбацкой деревушке на Амуре, Василий Астахов с двенадцати лет выходил на промысел вместе с отцом и старшим братом. Арифметике научился не в школе, а продавая рыбу – с мальцов меньше спрос. Только промыслом да ещё охотой кормилась большая семья.

Однажды в шторм баркас перевернулся. Василий как клещ вцепился в просмолённое днище и целый час находился в ледяной октябрьской воде. Сильно простыл, лишь к весне оклемался. Старший брат и ещё один рыбак утонули, а Вася вместе с отцом остались главными добытчиками в семье.

Урывками закончил семилетку. Помогло, что много читал. Поступил в военное училище, где выделялся самостоятельностью, и вот оказался в Монголии. Из дома писали: «Береги себя, Василий, отец хворает, мы за тебя молимся». Астахов переводил половину жалованья матери – две малые сестрёнки и братишка в пятом классе. Тоже от нужды будет отца на промысле заменять.

Именно поэтому легко находил общий язык лейтенант Астахов с бойцами, такими же дальневосточными трудягами, как он сам. И сержант Савелий Балакин, бродяга, рыбак, охотник, стал ему не подчинённым, а лучшим другом.

Ничего этого Боровицкий не знал, да и не слишком хотел знать. В роте порядок, хотя Назаренко и взводные командиры умом не блистают. Зато старательные. И весь батальон неплохо смотрится, пусть и ощипан в боях.

К полудню Борис Яковлевич вернулся к себе. С аппетитом пообедал вместе с начальником штаба, затем поспал. Никто его не тревожил, настроение было хорошее, однако его испортил комиссар полка. Вызвал к себе и спросил:

– Ты знаешь, что батальонный комиссар в плохом состоянии?

Борис сообразил, что речь идёт о его предшественнике, получившем тяжёлое ранение. Его вроде бы списали, к чему этот разговор?

– Не знаю, – осторожно ответил Боровицкий. – Что, совсем ему плохо?

– Плохо, что ты забываешь о товарищах. Сгоняй в госпиталь, проведай его и других раненых из своего батальона. Авторитет зарабатывают не только словами, но и заботой о подчинённых.

Обидную фразу проглотил молча, лишь уточнил:

– Завтра с утра обязательно сгоняю, проведаю старика. Сегодня вроде поздновато.

– Заблудиться боишься? Езжай сейчас же и не тяни. До полевого госпиталя всего шесть километров. Возьми мой броневичок, скажи, что я приказал.

Борис Яковлевич ни разу до этого не садился в броневик. Лёгкая машинка БА-20 с пулемётной башней на крыше оказалась тесной и нагретой, словно кочегарка.

– Броневую заслонку я открыл, – сообщил старшина, командир машины, – ветерком на ходу продует. Ну что, двигаем?

– Двигаем! – бодро отозвался Боровицкий.

Если на вершине горы было ещё терпимо, то в степи жара к пяти часам вечера достигла высшей точки. Старшина сам сидел за рулём, горячий воздух не приносил прохлады, хотя машинка катила быстро. Боровицкий никогда не думал, что броня может нагреваться до такой степени. Как же люди воюют в этих кочегарках?

– Жара всего лишь полбеды, – рассуждал словоохотливый старшина. – Хреново, что японские лётчики за броневиками охотятся. Знают, что это командирская машина. Недавно такой же БА-20 с делегатом связи под бомбу угодил. Из трёх человек водитель лишь уцелел.

– Пули броню не пробивают? – поинтересовался Борис Яковлевич.

– По-всякому. Если издалека лупанут, то рикошет идёт. Пилоты, которые отчаянные, с двухсот метров могут уделать. Тогда броня не спасёт, она всего-то шесть миллиметров.

Комиссар невольно посмотрел вверх. Старшина это заметил и начал рассказывать, как подбили броневик с делегатом связи. Бомба рванула рядом, осколки продырявили броню в нескольких местах, загорелся двигатель.

– Капитан вместе с командиром машины внутре остались. Сгорели оба, как головёшки сделались. Я видел, лучше бы…

– Помолчите лучше, товарищ старшина, – не выдержал Боровицкий. – Голова гудит.

Другую обиду нанёс часовой возле госпиталя. Он обратился к Борису по званию.

– Вы куда идёте, товарищ старший политрук?

Не слишком высокое звание оставалось у комиссара батальона. Какое положено по должности, присваивают не сразу. А «старший политрук» всего лишь уровень роты.

– Я комиссар батальона. Застегните воротник и встаньте как положено.

Красноармеец подчинился и объяснил, как найти нужную палатку. В брезентовом шатре для командиров и политработников было жарко. Брезент у земли подняли, откинули полог. Легче от этого не сделалось. В просторной палатке царила духота, хуже, чем на солнце. Бывший комиссар батальона лежал в лёгкой пижаме, скрестив на груди руки, словно покойник. Боровицкого поразил цвет кожи – бледно-серый, неживой.

– Это я, товарищ комиссар. Здравствуйте.

– Борис? Не ждал… молодец, что приехал.

Раненый произносил слова очень тихо, врастяжку, с заметным усилием. Стало ясно, что дела его неважные. Боровицкий торопливо передавал приветы от сослуживцев, пытался весело рассказывать о положении дел. Сообразив, что комиссар не реагирует, спросил:

– Может, вам чего нужно?

– Водки, – раненый приподнял жёлтые и сухие, как у ящерицы, веки. – Я бы водки выпил и холодной воды. Печёт в животе.

– А где врачи? Почему никого не лечат?

Бесцеремонно вмешался в разговор раненый, лежавший на соседней койке.

– Нормально лечат. Ты не привязывайся к бате, политрук. Не слышал, он водки просит?

– Нельзя водку, – растерянно отозвался Боровицкий, уже не обращая внимания, что его понизили до рядового политрука.

– Всё ему можно, да и я бы не отказался выпить.

– Не захватил я ничего. Слишком быстро собирался.

– Какого хрена с пустыми руками ехал? Болтовнёй заниматься, как на своих политзанятиях?

– А вы, собственно, почему грубите? Я…

– Плохо мне, Борис, – громко и отчётливо вмешался в перепалку комиссар.

– Сейчас врача позову.

Боровицкий поднялся и шагнул к выходу. Хорошо, что появился повод исчезнуть отсюда. На выходе он обернулся. В углу сильно кашлял другой раненый, а тот, который грубо обругал Бориса, подвинулся ближе к комиссару и успокаивал его:

– Нормально, батя, помирать нам не время. Ты Гражданскую войну прошёл, а тут какие-то япошки. Будем жить и не кисни.

На спинке раскладного парусинового стула висела лётная гимнастёрка с двумя шпалами в голубых петлицах – майор авиации. В лучах заходящего солнца блестели два ордена Красного Знамени и отливала вишнёвой эмалью Красная Звезда. Награды, полученные за воздушные победы в Испании и в небе над Китаем. Ордена, о которых Борис Яковлевич мог только мечтать. Заработать их можно, лишь ставя каждый день свою жизнь на кон, отбрасывая страх. К этому батальонный комиссар Боровицкий готов не был.

* * *

Другой лётчик, гораздо моложе прославленного майора, поднялся в те дни в воздух в составе истребительной эскадрильи. Это был Павел Яценко, недавно выписанный из госпиталя в городке Тамцак-Булак. Выписывать его не хотели, считая, что рана до конца не зажила.

Паша настаивал. Кроме того, на медиков давили. В передовых частях не хватало командиров и в первую очередь лётчиков. Лейтенант получил самолёт И-15 бис, точно такой же, на котором летал до своего первого боя. Однако новый истребитель, запущенный в серию всего два года назад, не вызывал у молодого пилота прежнего восхищения.

Деревянный биплан с крыльями одно над другим имел скорость 380 километров в час. Цельнометаллический японский истребитель Ki-27 «Накадзима» летал значительно быстрее. С ним мог драться на равных лишь наш ястребок И-16, но Павел не успел пройти переобучение. В любом случае лейтенант был готов сражаться.

Это был первый боевой вылет Паши Яценко после месяца лечения в госпитале. Он совершил несколько пробных полётов, с машиной справлялся неплохо, и командир звена похвалил его.

– Молодец, Паша. Уверенно держишь истребитель. Только чаще головой крути, верхнее крыло частично обзор перекрывает. Зато у тебя четыре пулемёта, а у японца лишь два.

– Так точно, товарищ капитан. Это серьёзное преимущество.

Личный состав в полку быстро менялся. Пришли новички, не успевшие понюхать пороха. Павел, участвовавший в единственном бою и сумевший сбить вражеский бомбардировщик, считался подготовленным пилотом.

Эскадрилья приближалась к реке. Яценко чётко держал дистанцию и поглядывал на молодого лётчика, который то отставал, то рывками догонял командира тройки. Пилот был молодым добровольцем, сдавшим экзамены в училище досрочно. Он прибыл в Монголию в мае, но к боевым вылетам его не допускали. Проходил обкатку и сегодня, после двух месяцев тренировочных полётов должен был впервые вступить в бой.

Успокаивая товарища, Павел качнул крыльями и сделал знак рукой – не отставай от командира. Под ними проплывало плоскогорье Баин-Цаган, о котором много говорили. Японцам крепко дали по зубам, но в боях потеряли немало наших самолётов. Они оказались серьёзным противником как на земле, так и в воздухе.

На восточном берегу Яценко разглядел обломки самолёта СБ (скоростной бомбардировщик). Двухмоторная машина с размахом крыльев двадцать метров развалилась при вынужденной посадке. Отдельно лежали крылья, корпус и отброшенный ударом хвост. Толчок о землю был крепкий, уцелел ли кто из экипажа?

Невольно вспоминая технические характеристики лучшего на то время бомбера, Павел снова отметил, что скорость его собственного самолёта значительно ниже, чем у СБ. А ведь всего год назад его убедили: наши истребители лучшие в мире, а японская авиация безнадёжно отстаёт. Кому нужна эта ложь?

Через несколько минут он заметил две пары японских истребителей. Они шли навстречу советской девятке. Вряд ли четыре Ki-27 рискнут сразиться с превосходящей по количеству эскадрильей. Впрочем, от японцев можно ждать чего угодно.

Слепило глаза восходящее солнце. Павел потерял из виду вражеские истребители, зато увидел ещё две пары Ki-27. Они промчались мимо, рассыпая трескучие очереди носовых пулемётов. С запозданием открыл огонь молодой пилот слева. Очереди были излишне длинными – лётчик нервничал, самолёт забирал вверх.

По мнению высоких руководителей Красной Армии, истребители И-15 бис могли успешно действовать против японских истребителей «Накадзима». Авиаспециалисты осторожно возражали и высказывать откровенное мнение опасались. Но если внимательно поглядеть, то разница между советскими и японскими истребителями очевидна.

К сожалению, она была не в нашу пользу. И-15 бис даже по внешнему виду мало напоминал истребитель. Громоздкий, с двумя парами крыльев, он больше походил на вспомогательный аэроплан У-2, известный под названием «кукурузник». В противовес ему Ki-27 «Накадзима» имел обтекаемый металлический корпус, был более лёгким и скоростным.

Всегда подчёркивалась храбрость наших лётчиков, готовность жертвовать собой, что должно было заменить техническое несовершенство. Однако японские пилоты не уступали в этих качествах «сталинским соколам». Именно поэтому такой ожесточённостью отличались воздушные бои в той забытой войне.

Две пары истребителей «Накадзима» атаковали машины командиров эскадрильи и одного из звеньев. Знали – там находятся наиболее опытные пилоты. В случае успеха японцы могли рассчитывать на растерянность остальных.

Скорость и манёвренность помогли. Не меньше десятка пуль угодили в массивный капот И-15, которым управлял капитан, командир звена. Яценко снова увидел знакомую картину, пляску мгновенных вспышек от попаданий зажигательных пуль и отлетающие куски обшивки. Командир эскадрильи увернулся от огня и, в свою очередь, атаковал врага.

Самолёт командира звена пытался выйти из пике, двигатель дымил и захлёбывался. Выручая старшего товарища, Яценко отгонял огнём японский истребитель. Все четыре пулемёта работали нормально. На серебристом фюзеляже «Накадзимы» отпечаталась строчка попаданий, которые не задели жизненно важных узлов.

Зато при наборе высоты, когда скорость японского истребителя достигла предела, крылья начали опасно вибрировать. Павел не смог догнать вражеский самолёт и переключился на другую цель. В воздухе кружились и обстреливали друг друга шестнадцать самолётов. Машина командира звена разбилась и горела среди низкорослой сухой травы. Капитан приземлился на парашюте, его никто не преследовал.

Но самурайские обычаи были в тот период давно забыты. Когда другой наш подбитый самолёт шёл на вынужденную посадку, его перехватил у самой земли японский лётчик. Добить хорошо подраненного врага трудов не составляло. Оба носовых пулемёта с короткой дистанции буквально изрешетили И-15. Лётчик пытался спасти машину и собственную жизнь. Не получилось. При ударе о землю подломились шасси, пилота выбросило из открытой кабины, а самолёт развалился.

Победитель торопился продолжить бой и поднимался вверх. Один из опытных лётчиков советской эскадрильи сблизился с японцем. Безжалостная точная очередь четырёх пулемётов издырявила блестящее, как у судака, брюхо истребителя. Пули перебили ноги японского пилота. Неуправляемый самолёт стал оседать на подъёме, закрутился и ударился о песок крылом.

Японский лётчик удачно штурмовал аэродром возле посёлка Тамцак-Булак, любил гоняться по степи за монгольскими всадниками, не разбираясь, военные это или пастухи-араты. Стрелял он не слишком метко, но рёв мотора заставлял лошадей испуганно ржать и метаться. Было весело. Сегодня он добил русского пилота, и это ему зачтётся, как и расстрел монгольских всадников. Лётчиков в армии любят, он наверняка получит ещё одну медаль. Оставалось лишь спасти себя. Это оказалось гораздо труднее.

Двигатель горел. Фонарь кабины откинулся легко, но не слушались ноги, на которые японский лейтенант старался не смотреть. Мешали привязные ремни, не хотели расстёгиваться. Пилот обрезал их коротким мечом таши и кое-как выбрался. Боль в перебитых костях заставила его вскрикнуть. Он полз, отталкиваясь локтями, затем бессильно уткнулся лицом в горячий песок.

В воздухе продолжали реветь моторы истребителей. Русские самолёты хуже, они получат сегодня. Сам он свой долг выполнил – сбил русский истребитель. При этом японский офицер забыл, что лишь добивал раненого. Нарастающий жар заставил пилота беспокойно оглядеться.

Его новый Ki-27 горел. Невидимое при ярком солнечном свете пламя жадно облизывало фюзеляж. Вспыхнул дюралюминий, который сгорает, разбрасывая ослепительные язычки искрящегося огня. Затем часто и быстро стали взрываться патроны, шарахнул сразу целый контейнер. Огонь перекинулся на кабину, пошёл чёрный дым. Лопнул бензобак, уцелевшее крыло стало сгибаться, с него быстро капала вода. Оказалось, что плавился алюминий и застывал на песке причудливой серебристой лужей. Порыв ветра перекинул огненный язык, который дотянулся до пилота. Лопнула кожа на лице, следовало отползти подальше. Сейчас, сейчас…

Ноги мешали двигаться. Дымился комбинезон, затем загорелся на спине. Лётчик с усилием перекатился на спину и потерял сознание от боли в перебитых ногах. Дым сдавил дыхание, избавив от мучений. Подстреленные им пастухи в раскалённой монгольской степи умирали порой куда медленнее. Сердце японского лётчика остановилось через несколько минут, а комбинезон снова загорелся.

Павел Яценко увидел, как на молодого пилота его звена пикирует Ki-27. Звена как такового уже не существовало. Командир был сбит, молодой растерялся и мог стать лёгкой добычей. Пытаясь выручить товарища, Паша открыл огонь издалека, чтобы отвлечь японца.

Но сверху вниз летели очереди носовых пулемётов. Молодой лейтенант, наверное, не успел ничего почувствовать. Он мог и не увидеть врага – мешало верхнее крыло. Это уже не имело значения. Пилот погиб от нескольких пуль, а его самолёт, раскручивая штопор, неотвратимо нёсся к земле.

Лейтенант Яценко упустил самолёт, который сбил товарища. Приобретённый опыт заставил его действовать более обдуманно. Теперь он не пытался гнаться за японскими истребителями, а набирал высоту. Двадцатилетнему лётчику предстояло заменить в одиночку целое звено. И он добился победы.

Как это случилось месяц назад, Паша Яценко пошёл наперерез японскому истребителю. Не спешить, подобраться ближе и целиться в кабину. Если и не достанешь лётчика, то разобьёшь приборы, продырявишь капот. Очереди четырёх пулемётов сотрясали машину. Фонарь вражеской кабины покрылся трещинами. «Накадзима» продолжал свой стремительный полёт, но истребителем никто не управлял. Он завалился набок и по крутой траектории врезался в землю.

Из девяти самолётов на свой аэродром вернулись лишь пять. Почему не семь или восемь? Я был бы этому только рад, но действительность сурова. Наши потери в авиации над Халхин-Голом оказались больше, чем японские.

А Павел Яценко после второй победы получил почётное прозвище Игнатьич. Нечто вроде награды. За ужином он сидел рядом с командиром эскадрильи, который разливал водку в стаканы.

– Ещё сто граммов, Игнатьич?

– Можно, – солидно отвечал двадцатилетний пилот, которого никто уже не называл молодым.

* * *

Второй стрелковый батальон капитана Лазарева продолжал занимать позиции на вершине высоты Баин-Цаган. Ждали пополнения. Поредевшие роты растянулись в цепочку. Каждая охраняла участок метров семьсот и более. Бойцы находились шагах в пятнадцати друг от друга. Слишком важна была высота. Никак нельзя допустить, чтобы её снова захватили японцы.

Заштопывая прорехи, присылали тыловиков: бойцов комендантской роты, снабженцев, ездовых и даже штабных писарей.

Сбежал из госпиталя лейтенант Иван Сорокин. Приехал на попутной машине в халате, тапочках и с пистолетом в кобуре, которую прижимал к груди вместе с портупеей.

– Ты что, Ванька, охренел? – стучал по лбу пальцем ротный Назаренко. – Знаешь, чем такое самовольство может закончиться?

– Я же не в тыл бежал, а в свою часть. Мне сказали, вас перебрасывают на тот берег, а где там в степи свой полк найдёшь?

– Типун тебе на язык, – ругался Юрий Фатеевич, который не слишком рвался в бой.

Жена с детьми наконец собралась приехать из Читы в Монголию. Семьи временно не пускали, но мысль, что жена и дети хотят быть с ним, приятно согревала. Снова рисковать жизнью в атаках не хотелось.

– Одёжку мы тебе найдём, – рассуждал Назаренко. – Но вдруг начальство в госпитале шум поднимет? Тебе ведь справка нужна, где ты полторы недели болтался.

– Не болтался, а лечился!

– Юрий, давай я в госпиталь съезжу, – предложил Василий Астахов. – Надо захватить кое-какие трофеи, умаслить врачей.

За последнее время Назаренко и Астахов сдружились. Война меняет людей. Ротный прекратил свои придирки, увидел, что у него появился крепкий заместитель, на которого можно положиться.

– Подружку свою хочешь проведать?

– Не знаю, здесь она или в Тамцак-Булаке осталась. Неплохо бы встретиться.

Для врачей и начальства госпиталя приготовили подарки: небольшой трофейный браунинг, бутылку китайского вишнёвого вина, складной шёлковый веер и другие мелочи.

Василий умел разговаривать с людьми. Приехав в госпиталь, сразу всё уладил. Госпитальные руководители махнули рукой на грубое нарушение дисциплины. Выписали справку для Сорокина, а старшина выдал потрёпанное обмундирование взводного.

Медсестры Тани Замятиной в полевом госпитале не оказалось, её оставили в посёлке. Астахов также узнал о смерти батальонного комиссара.

– Чего же нам не сообщили? – вырвалось у Василия. – Мы бы всё как положено организовали.

– Кому надо сообщили, – ответил начальник отделения. – А хороним мы их сами. Вон, целое кладбище выросло.

Астахова попросили захватить в поле двух санитарок. Одна из них, к удивлению Василия, оказалась Люся Гладкова, подруга Тани.

Оказалось, что на переднем крае слабо организована первая помощь раненым. Ротные санитары не обладают достаточной квалификацией, не всегда могут остановить кровь при тяжёлых ранениях. В госпиталь и санбаты попадают бойцы в безнадёжном состоянии, других удаётся спасти с большим трудом.

– Вот, направили к вам на укреплинию, – улыбалась Люся.

Вторая санитарка, помоложе, смотрела на лейтенанта с явным интересом.

– Не разевай рот, – толкнула её в бок Люся, когда садились в кузов «полуторки». – Найдёшь и получше, в полку много неженатых командиров. А скорее всего, нас при штабах оставят. Начальство без женского тепла не может.

– Я не за тем еду, – запротестовала юная санитарка.

– За тем или другим… неважно. Главное, что полк – это уже передний край. Прибавка к зарплате, день за три идёт.

Юную санитарку оставили при штабе полка – глянулась кому-то из высоких командиров. Люся Гладкова, постарше и попроще на лицо (ей было двадцать три года), попала во второй батальон. Комбат Пётр Лазарев сказал комиссару:

– Подумай, куда её направить. И накорми с дороги.

Боровицкий соображал быстро, не хуже своего папы-адвоката. Небольшая, туго сбитая фигурка Люси ему понравилась.

– Пусть в батальоне пока останется. Проведёт занятия с ротными санитарами, поучит их.

– Пускай, – согласился Лазарев, обременённый множеством забот.

Со дня на день ждали пополнения, не хватало взводных командиров. Бельё и брюки на монгольской жаре сгорали. Простая вещь – портянки, а их надо было менять дважды в неделю. Иначе пойдут болячки на ногах.

Имелись трудности с питанием. Две полевые кухни пока справлялись, но третью разбило при бомбёжке. Если в батальон прибудет хотя бы сотня новых бойцов, то без третьей не обойтись.

Целая проблема – комары. Никогда бы не подумал капитан Лазарев, что в раскалённой степи бывают такие полчища кровопийц. Едва стемнеет, люди не успевают отбиваться. Накомарники лишь обещают, да в них не видно ни хрена. Мази не хватает, одеколон тоже не выход (в нём спирт), а в полковую санчасть то один, то другой боец попадает с расчёсами.

На плоскогорье ветер частично сдувает комарьё. Но после жары наступают холодные ночи, красноармейцы простужаются. Кому объяснишь, почему среди лета бойцы попадают в санчасть с простудой.

У батальонного комиссара Боровицкого свои заботы. Следить, чтобы каждый день в ротах проводились политинформации и читка газет. Политруки забывали о комсомольских и партийных собраниях, выпуске боевых листков. Именно от этого зависел в первую очередь правильный настрой красноармейцев и командиров.

Бывший приятель Назаренко только ухмыляется, а в роте у него порядка нет. Сбежал из госпиталя лейтенант Сорокин, хорошо, что обошлось без лишнего шума. Бойцу во время ночного дежурства почудилось, что к нему подбираются японские разведчики, а это шуршал песком ветер. Бестолковый парень бросил гранату, переполошились пулемётчики, открыли огонь. Звонили из штаба дивизии, узнать, что случилось.

Боровицкий стал выговаривать ротному за паническое поведение, тот огрызнулся.

– Какая паника? Боец правильно среагировал. Забыл, как в третьем батальоне зевнули? В моей роте такие штуки не пройдут.

Действительно, случилось такое неделю назад. Выбирались из окружения трое японских солдат во главе с офицером. Двигались осторожно, а когда их окликнул боец из девятой роты, они его закололи штыком. Преследование среди ночи превратилось в беспорядочную пальбу. Получили ранения двое красноармейцев, а офицер с уцелевшим солдатом благополучно перемахнули реку.

Боровицкий всё помнил хорошо. Не забыл и ту унизительную атаку, в которой бежал навстречу пулям с винтовкой наперевес. Принюхавшись, сделал Назаренко замечание:

– Поменьше водку хлебай. Плохой пример для подчинённых.

– Ты меня не учи!

– Если в политдонесении это отразится, то повышения тебе не видать, – выдал веский аргумент комиссар. – Жуков порядок любит.

Старший лейтенант примолк. Из него вырастал грамотный командир, быстро схватывающий науку войны. О Назаренко и его заместителе Василии Астахове нередко вспоминали в штабе полка. Надёжные ребята. Портить себе карьеру Назаренко не хотел, даже буркнул несколько слов, невнятно извиняясь перед комиссаром. Боровицкий сразу взял быка за рога.

– Ты врачам не поленился хорошие вещицы передать, а про своих руководителей забыл. Комиссар полка трофейным оружием интересуется. Подумай, может найдёшь пистолет или кинжал приличный. Тебе ведь «капитана» надо получать.

– У меня «Маузер» есть. Новый, с патронами, в полированной кобуре. Могу отдать.

– Ну и правильно. Он в роте на хрен не нужен. А я комиссару полка вручу от твоего имени.

– Тебе, Борис Яковлевич, мы тоже что-нибудь подыщем. Вася Астахов в блиндаже термос из нержавейки нашёл. Красивая и полезная вещь. Литр воды вмещает, она там до вечера не нагревается.

– Пригодится, – согласился Боровицкий. – Целый день по жаре бегаешь, приятно холодной водичкой освежиться. У японских офицеров старинные вещицы попадаются. Если найдёшь кинжал или короткий меч, то я приму подарок. Будет память о боях. Мы ведь с тобой жизнью рискуем.

– Рискуем, – подтвердил Назаренко, на губах которого играла давно знакомая язвительная улыбка. – Ещё как рискуем!

* * *

К вечеру снова налетели японские штурмовики и сбросили бомбы. Их отогнали наши самолёты, но взрывы тяжёлых стокилограммовок попортили немало нервов. Тем не менее Борис Яковлевич решил не отменять ужин, на который пригласил новую санитарку.

Люся Гладкова прекрасно понимала, чем закончится ужин, но относилась к этому спокойно. В любом случае ей нужен покровитель. Часов в восемь вечера, когда спала жара и на горе установилась тишина, она вошла в блиндаж Боровицкого.

Неудачное замужество, вынужденный отъезд из родного села, непростая городская жизнь изменили когда-то смешливую деревенскую девушку. Люся научилась разбираться в мужчинах и не питала иллюзий насчёт глубоких чувств. Тридцатилетнему комиссару требовалась женщина, и не более того.

Он грамотный, из зажиточной семьи, занимает высокую должность. Вполне вероятно, что начнёт обращаться с ней снисходительно, свысока. А вот это у тебя не получится! У Люси сформировался крепкий характер.

Чтобы соблюсти приличия, Борис посадил за стол командира взвода снабжения, техника-интенданта лет сорока. Тот крепко держался за свою должность, уважал комиссара и оказывал мелкие услуги. Стол с помощью старшины и снабженца был накрыт очень неплохой. Боровицкий сразу хотел сразить молодую санитарку.

Люся отказалась от водки, но поддержала тост за победу, сделав несколько глотков вина. Вежливо отказалась и от красной икры, неторопливо грызла яблоко. На столе находились открытые банки с лососем, паштетом, хорошо прокопчённая колбаса, коробка зефира из военторга, а рядом с водкой соседствовал коньяк.

Зато с аппетитом ужинал техник-интендант, выгребая ложкой куски лосося и накладывая с горкой красную икру. Опасаясь, что снабженец в одного прикончит деликатесы, Боровицкий крикнул вестовому:

– Неси жареную картошку. Надо закусить как следует после трудного дня. Да брось ты, Аркадий, эти банки, налей мне и себе водочки, а я угощу нашу красивую гостью коньяком.

С этими словами он набузовал в кружку Люси хорошую порцию армянского коньяка.

«Значит, снабженца зовут Аркадий, а комиссар жмётся за свою икру», – Люся цепко подмечала любые детали, выстраивая линию поведения. Аркаша, по сравнению с чисто выбритым, в новеньком мундире, комиссаром, гляделся неопрятно, был лысоват. Зато широко улыбался широкоплечий вестовой, парень лет двадцати со светлыми волосами. Красавчик!

Что-то почувствовав, Боровицкий сразу отослал вестового и предложил тост за товарища Сталина. Такие тосты выпивают стоя, торжественно и до конца. Люся привыкла в госпитале к крепким напиткам. Не чинясь, спокойно приняла граммов сто коньяку и стала закусывать жареной картошкой.

Беседа за столом клеилась плохо. Интендант не решался много говорить в присутствии комиссара батальона. Люся на вопросы отвечала коротко, хоть и улыбалась. Приходилось напрягать своё красноречие Борису Яковлевичу. Он говорил о поездках по Дальнему Востоку, рассказывал о сказочной бухте Золотой Рог во Владивостоке, об истории удивительной страны Монголия.

Интендант, бывший торговый работник из Читы, с трудом сдерживал дремоту. Он неплохо поужинал, выпил и, наконец, вставил фразу:

– Я, пожалуй, пойду.

Вслед за ним сразу поднялась Люся.

– Мне тоже надо идти.

Интендант ушёл, а Люсю удалось уговорить остаться ещё на десяток минут.

– Знаете, Борис Яковлевич, не очень это прилично выглядит. Я два дня всего в полку и остаюсь вдвоём с мужчиной в его блиндаже.

При этом она посмотрела на широкий топчан, накрытый одеялами, и с двумя подушками в изголовье. Намотавшийся за день комиссар, уставший от приготовлений к ужину и хорошо принявший водки, с вызовом обронил:

– Будто вы ни разу не оставались наедине с мужчинами!

– Я пойду, – повторила Люся.

– Куда?

– В свою землянку, которую делю со связистами. Нас там шестеро, но никто ко мне не пристаёт.

Борис понял, что девушка не так проста. Хорошо накрытый стол и общие разговоры её не устроят. Тогда он повёл речь прямо, что было не в его правилах. Обычно Боровицкий опутывал понравившихся женщин паутиной комплиментов, красивых слов, завоёвывал их расположение ласковой вежливостью. С самостоятельной девушкой, много чего повидавшей, этот номер не пройдёт.

– Ладно, оставим пустые разговоры. Я расскажу, что вас ожидает впереди. Читать лекции при штабе батальона и обучать ротных санитаров у вас не хватает квалификации. Через пару-тройку дней вас направят в одну из стрелковых рот в качестве обычной санитарки. Вы будете выявлять у бойцов вшивость, расчёсы, грибок между пальцев ног. Когда начнутся бои, окажетесь на передовой, будете перевязывать раненых, есть кашу из котелка и спать где придётся.

– Я к этому готова, – спокойно ответила Люся. – Уважение людей тоже что-то значит.

– Не сомневаюсь, что бойцы вас будут называть сестричкой и беречь от пуль. Однако ночью к вам будет приставать командир роты, а если вы ему откажете, спать станете вместе с комарами. Я могу предложить кое-что получше. Нам нужен медработник при штабе батальона.

– У меня для этого низкая квалификация, – язвительно отозвалась Люся.

– Не цепляйтесь к словам. Я устал, выпил, мог сказать не то. Извините.

Люся закончила в своё время двухмесячные курсы санитарок, что трудно было назвать медицинским образованием. Правда, она приобрела неплохой опыт в больнице и госпитале, заменяя порой медсестёр.

После возвращения в Читу она рассчитывала доучиться на медсестру и приехать в село не только с деньгами, но и с хорошей специальностью. Нужные бумаги от военных, а особенно боевая награда (медаль «За боевые заслуги»), упростили бы дело.

В полевом госпитале такие медали у некоторых имелись. В стрелковом полку комиссар батальона наверняка сможет помочь. Хотя Люся по-прежнему не доверяла Боровицкому, познакомиться с ним поближе стоило. По крайней мере, он не так противен, как некоторые лысые мужики в возрасте за пятьдесят, которые к ней иногда подкатывались.

Люся решительно выпила предложенный коньяк и принялась за икру. Следующий тост на брудершафт предполагал поцелуй. Через полчаса она раздевалась (хорошо, что надела хорошее бельё), а Борис отдавал торопливые указания вестовому, чтобы его до утра не тревожили. Затем при свете керосиновой лампы откинул одеяло и задохнулся от подступившего желания.

Тело девушки белело в полутьме, грудь была упруга, а руки тёплые и мягкие.

– Иди сюда, – шепнула она. – Я тоже хочу.

Поцелуи были короткими и быстрыми, зато ночь оказалась долгой. Маленькая санитарка Люся хорошо постигла тонкости любовной игры, ласки были откровенными и смелыми. Они пили в перерывах вино из одной кружки, Борис гладил бёдра, а девушка совсем не стеснялась своей наготы. Соски набухали, и Борис осторожно трогал их языком.

– Ещё, да? – смеялись её губы, приглашая к продолжению.

– Конечно, да!

Вокруг шеи захлёстывались руки, а он сдавливал напрягшиеся бёдра, снова входя в неё.

Вестовой в тамбуре, не выдержав стонов и выкриков разгорячённой парочки, выскочил наружу и жадно закурил. Звёздная ночь окутывала плоскогорье, песок приятно охлаждал ладони.

Сержант-пулемётчик тоже знал, что происходит в блиндаже. Приняв от вестового папиросу, добродушно проговорил:

– Пускай себе любятся. Война войной, а жизнь не остановишь.

Ещё две ночи подряд Люся оставалась в блиндаже у комиссара. Через несколько дней батальон был срочно поднят по тревоге и переброшен на восточный берег Халхин-Гола.

Глава 8. Наступление

В период с июня и до 20 августа 1939 года японцы продолжали оккупировать часть монгольской территории к востоку от реки Халхин-Гол площадью более 700 квадратных километров – 60 километров по фронту и 12–15 в глубину. Здесь спешно рылись глубокие траншеи и ходы сообщения, капониры для артиллерии и танков, оборудовались блиндажи, склады, укрытия для лошадей.

Фактически это был плацдарм для дальнейшего наступления, на котором находились более 70 тысяч японских солдат и офицеров. После успешных военных действий на территории Китая высшее японское командование было уверено в силе своей армии.

Сталин не хотел обострять обстановку на Дальнем Востоке. В 1935 году правительству Маньчжоу-Го, а фактически японцам была продана Китайско-Восточная железная дорога (знаменитая КВЖД), ранее находившаяся в совместном управлении. Советский Союз шёл также на уступки по небольшим территориальным вопросам, правилам рыболовства в советских прибрежных водах. Это было воспринято как слабость нашей страны.

Да и первоначальная фаза конфликта на Халхин-Голе, не слишком удачная для Красной Армии, пробуждала у японских генералов воспоминания о поражении России в Русско-японской войне 1904–1905 годов. Вспоминался также разгром русского флота при Цусиме, захват Порт-Артура и половины огромного острова Сахалин.

Слюни текли, когда вспоминали славные дни грабежей богатого Приморского края во время интервенции. Тогда Япония хорошо поживилась в неразберихе Гражданской войны. Вывозили бессчётное количество пушнины, полные трюмы ценных металлов и строевого леса. А сколько выловили крабов и красной рыбы – просто обжираловка!

В Токио полагали, что в случае успеха японских войск в Монголии можно будет рассматривать вопрос о начале большой войны с Советским Союзом. Словом, японское командование пока не видело в Советском Союзе серьёзного противника. Изменить это мнение мог лишь разгром японцев, вторгшихся на территорию дружественной нам Монголии. Это понимал Сталин, все советские руководители, и отчётливо осознавал Жуков.

С середины июля командование советской группировки в Монголии начало активную подготовку к мощному контрнаступлению. Из глубокого тыла стягивались свежие войска, пополнялись части, понёсшие потери в боях. Из подразделений, сосредоточенных у Халхин-Гола, была сформирована 1-я армейская группа под командованием комкора Жукова. В исторических документах также часто отмечаются фамилии командарма Штерна и начальника штаба комбрига Богданова.

В контрнаступлении готовились участвовать монгольские войска: две кавалерийские дивизии и подразделения автобронетехники под командованием маршала Чойболсана.

Подготовка велась с соблюдением всех мер предосторожности, осуществлялась дезинформация противника. Передвижение войск к передовым рубежам проводилось в тёмное время суток. Командный состав выезжал на передний край в форме рядовых красноармейцев и только на грузовых автомашинах. Никаких легковых «эмок»! По ним легко угадывалось прибытие высокого начальства. Переговоры по радио и телефону велись на тему строительства оборонительных сооружений и подготовки к зиме.

Маршал Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления» отмечал: «Этими мероприятиями мы стремились создать у противника впечатление об отсутствии на нашей стороне каких-либо подготовительных мер наступательного характера, показать, что мы ведём широко развёрнутые работы по устройству обороны и только обороны».

Издавались также инструкции и памятки бойцам о действиях в обороне. Доступ к секретным документам, касающихся предстоящего наступления, был сокращён до минимума.

Чтобы полностью убедить японцев, что все силы направлены на оборону, по инициативе Жукова были построены несколько ложных городков для зимовки наших войск. Возводили дома с двумя-тремя стенами, водонапорные башни, макеты складов. Постройки были добротные, их видели наши журналисты в конце семидесятых годов, когда приезжали в Монголию.

В июле-августе 1939 года японское командование также готовило наступление, подтягивались войска и техника. Необходимо отметить высокий боевой дух японских солдат и офицеров. Большинство из них имело неплохой опыт войны в Китае. Японская авиация была сильной, хотя к августу её изрядно потрепали наши лётчики. Она срочно пополнялась самолётами, в том числе устаревшими истребителями Ki-10, похожими на «кукурузник».

К началу контрнаступления в августе советско-монгольские войска насчитывали около 60 тысяч бойцов и командиров, 540 орудий, 500 танков, 380 бронемашин и свыше 500 боевых самолётов.

Японская группировка, сведённая в Шестую армию под командованием генерала Рюхэя Огису, насчитывала 75 тысяч человек. Она имела 500 орудий, 350 самолётов и 180 танков.

Советско-монгольские войска хоть и уступали японцами по количеству людей, зато значительно превосходили по бронетехнике и авиации. Настрой красноармейцев и монгольских солдат был боевой. Они осознавали, насколько опасна императорская Япония.

Август 1939 года был неспокойным. В Европе Гитлер оккупировал многие страны и поглядывал на восток. Куда он двинется дальше? Лидеры крупнейших государств внимательно следили за событиями в Монголии. Чем закончится конфликт между Россией и Японией?

Последнюю неделю перед наступлением почти каждый день шёл дождь. Не частое явление в степи. Сказывалась близость Хинганского хребта. Ветер с гор принёс давно ожидаемое похолодание и натащил тяжёлые низкие облака. Дожди начались 13 августа и продолжались до 18-го.

Наконец прояснилось, но по утрам над долиной Халхин-Гола висел туман. Несмотря на это, контрнаступление началось в назначенный срок.

На рассвете 20 августа 150 советских бомбардировщиков под прикрытием истребителей произвели массированный налёт на передний край обороны японцев. Жуков сделал всё возможное, чтобы не повторились ошибки майских боёв и внезапный захват врагом плоскогорья Баин-Цаган. Теперь внезапность и взвешенный расчёт были на нашей стороне.

Очевидцы тех событий рассказывали, что никогда не видели такой массы тяжёлых самолётов и многочисленных истребителей. Бомбы весом сто и двести пятьдесят килограммов подняли огромную завесу чёрного дыма и размельчённой почвы. Сквозь пелену и утренний туман виднелись непрерывные вспышки, а грохот взрывов глушил людей даже на расстоянии двух-трёх километров.

Иногда взрывы и вспышки были особенно сильными. Детонировали запасы снарядов врага. В одном месте загорелся склад горючего, неосторожно размещённый японцами слишком близко к передовой. Это был зловещий рассвет. Восходящее солнце кое-где пробивалось сквозь пелену, затем исчезало среди тёмных клубов. Возвращалась ночь, которую прорезали новые вспышки.

Через тридцать минут после начала бомбардировки открыли огонь наши орудия. Артподготовка длилась три часа подряд, захватывая всю полосу обороны противника и отмеченные на картах орудийные батареи. Когда замолкли пушки, в девять утра началось наступление сухопутных войск, подтянутых ближе к переднему краю.

Удар наносился с трёх сторон. В окружении японской группировки главная роль отводилась бронетанковым соединениям, которые охватывали вражеский плацдарм с севера и юга. Массовое использование танков в решении крупных оперативных задач было новым словом в военной стратегии. Их продвижение поддерживали кавалерийские части.

* * *

На южном участке в числе других войск наступали два танковых и стрелково-пулемётный батальон 11-й бригады. Неплохой ударный кулак – сорок танков и пехотные роты. Главным тараном должна была стать 6-я танковая бригада (сто десять машин), однако она застряла на переправе.

Капитан Егор Зубов видел, как, не выдержав тяжести машин, затонули несколько понтонов. Обрушился настил, в воду сползли два танка БТ-5. Третий отчаянно пытался выбраться на берег, из-под гусениц летели щепки и обломки досок. Настил накренился, «бэтэшка» опрокинулась в реку.

– Всё не слава богу, – сказал Зубов. – В июле Баин-Цаган прохлопали, пришлось снова отбивать. Сегодня целая бригада на переправе завязла. Много мы с таким командованием навоюем!

– Придержи язык, капитан! – одёрнул его один из штабных командиров.

– Радоваться прикажете? – не мог сдержаться комбат, который рвался в бой. – Двумя батальонами будем оборону прорывать?

– Переправу скоро наладят, – буркнул штабной.

– Ну-ну…

Егор Зубов недавно был назначен командиром танкового батальона, хотя исполнял обязанности комбата с начала июля. Командование бригады утвердило его кандидатуру после некоторых колебаний – слишком горяч был капитан. Его предупредили:

– Береги технику и людей, на рожон не лезь.

– Может, мне и воевать не надо? – огрызнулся строптивый капитан, но какие-то выводы для себя сделал.

Тем более что его одёргивал Валентин Прилучный, опытный танкист, ставший его подчинённым.

– Егор, достаточно нас на Баин-Цагане поколотили. Думай о людях, не надо геройствовать.

– Не буду, – пообещал старшему товарищу Зубов. – Только сейчас основной расчёт на быстроту танкового удара сделан, а мы всё чухаемся.

Взлетела зелёная ракета, и два танковых батальона, набирая скорость, двинулись вперёд. Наступали также бронемашины, конница, пехота, артиллерийские расчёты. Но именно сорок танков должны были первыми прорывать оборону. Немного отставая от них, шли самоходные установки СУ-12 с трёхдюймовыми пушками и рота огнемётных танков.

Местность, куда на скорости двигались оба танковых батальона, называлась Большие пески. Это была мешанина больших и малых холмов, между которыми ветер выдувал в песке ямы-майханы. Серьёзным препятствием являлись гребни многочисленных барханов. Здесь было очень мало растительности. Песок, не скреплённый травой, расползался под гусеницами, заставляя механиков замедлять скорость – главное преимущество танков БТ-5 и БТ-7 с их тонкой противопульной бронёй.

Машины шли неплохо. Помогали сильные двигатели и небольшая масса танков. Хорошо поработала тяжёлая артиллерия и бомбардировщики – передовая линия обороны была изрыта воронками, траншеи полузасыпаны. Орудия всего несколько минут назад прекратили огонь, дым ещё не развеялся, оседала пыль.

Танк БТ-7 комбата Зубова слегка замедлил ход, взбираясь на холм. Из капонира торчал тонкий ствол противотанковой пушки, заваленной песком. Другая 37-миллиметровка лежала на боку, возле неё до последнего оставались дежурные артиллеристы. Один из них шевелился и пытался встать.

БТ-7 промчался мимо. Требовалось как можно быстрее вклиниться в позиции противника. Зубов не питал иллюзий, что бомбёжка и артиллерийский обстрел полностью выведут из строя систему противотанковой обороны даже на передовых рубежах. Огонь вёлся по площадям, чтобы внушить уверенность наступавшим частям. Японцы здесь закапывались в землю и строили укрепления в течение полутора месяцев.

В одном месте под бетонной плитой копошились люди, спешно расчищая амбразуру. Вырвавшийся вперёд БТ-5 лейтенанта Чурюмова выстрелил из пушки. Стрельба на ходу не бывает точной. Несмотря на малое расстояние, снаряд прошёл выше, отрикошетил от бетонной плиты, высек сноп искр и взорвался в воздухе. Искры и вспышка были хорошо видны среди не успевшего осесть дыма.

Зато дымовая завеса помогала уцелевшим японцам. Сразу трое во главе с унтер-офицером бежали навстречу, держа в руках пакеты со взрывчаткой. Лёша Чурюмов, молодой командир роты, оказался перед двумя сапёрами. Растерявшись, он выпустил ещё один снаряд, и с опозданием открыл огонь из пулемёта. Оба сапёра уже лежали на земле, очереди их не доставали.

– Щас угробят нашего лейтенанта, – дышал в затылок Зубову заряжающий Миша Звягин.

Капитан его не слышал.

– Дорожка! – кричал он механику-водителю.

С остановки подсёк пулемётной очередью третьего сапёра. Танк Чурюмова пятился задним ходом от смертельно опасных сапёров, которые зажгли запальные шнуры и приподнялись для броска. Выручил своего командира старшина Тимофей Сочка. Башенный пулемёт бил быстрыми очередями, свалив одного и второго сапёра. Рванули на песке оба пакета со взрывчаткой.

Минутами позже, когда миновали первую линию обороны, батальон Зубова угодил под огонь полевых орудий. На батарее осталась всего одна исправная пушка, которую наводил японский офицер. Снаряд пробил тонкую лобовую броню БТ-5 и взорвался внутри.

Сорвало с погона башню, торчали скрученные листы брони. Фугас калибра 75 миллиметров полностью уничтожил экипаж. Машина горела, детонировал боекомплект, раскидывая через огромную пробоину мелкие обломки, сплющенные гильзы и то, что осталось от человеческих тел.

Японский офицер, оглохший от грохота авиабомб, ловил в прицел следующий танк. На высоте Баин-Цаган его батарея подбила более десятка танков и бронемашин. Сейчас многое изменилось. Атаку до сегодняшнего утра не ожидали, зато обрушился внезапный налёт авиации и долго вела огонь тяжёлая русская артиллерия.

Два орудия были разбиты, одно завалено песком, но остатки батареи сдаваться не собирались. Имелись в запасе мины, бутылки с горючей смесью, достаточно снарядов к уцелевшей пушке. Вот-вот должно подойти подкрепление. С такими мыслями офицер нажал на спуск. Это стало последним осознанным движением в его жизни. Снаряд «сорокапятки» разорвал верхний край щита и отбросил тело артиллериста. Танки капитана Зубова миновали вторую полосу обороны и продолжали бег, охватывая японский плацдарм с юга. Монгольские всадники двигались параллельно, сразу несколько эскадронов. Рядом наступали бронемашины. В одном месте завязался бой с баргутской конницей. Наша пехота и экипажи бронемашин не решались вести огонь, чтобы не задеть пулями монгольских бойцов.

Лейтенант Чурюмов видел, как столкнулась и смешалась масса конницы. Ржание лошадей и крики разгорячённых боем сотен всадников перекрывали остальные звуки. Часть монгольских солдат носила нашу форму со своими знаками различия, но многие воевали в национальной, удобной для боя одежде, в войлочных шапках-колпаках с красными звёздочками.

Рубка шла отчаянная. Порой из общей массы вырывался конь без всадника или с раненым человеком, припавшим к холке. Один всадник догнал другого и, не щадя раненого, добивал его блестевшим на солнце клинком. Кто погибал под ударами, друг или враг, было непонятно. Баргуты отличались жестокостью, им обещали обширные пастбища и табуны лошадей. Не менее жестоко сражались за свою землю монголы. Они знали, если победят японцы, их семьи не выживут.

Десятка три монгольских всадников во главе с лейтенантом (красные петлицы и будёновский шлем со звездой) неслись на японские позиции. Их встретили пулемётным огнём Люди и лошади падали на песок, атака захлебнулась. Уцелевшие солдаты спешились и открыли беглую стрельбу из карабинов. Виднелась будёновка с вышитой красной звездой – лейтенант продолжал командовать взводом.

На помощь коннице катили бронемашины. Лёгкие ФАИ с пулемётным вооружением и шеститонные БА-3 с башенными «сорокапятками». В них сидели монгольские экипажи, подготовленные нашими специалистами. Возможно, они не обладали достаточными навыками, но в смелости им было не отказать.

Лёгкие бронемашины обходили барханы и, умело маневрируя, приближались к японским позициям, непрерывно стреляя из пулемётов. Тяжёлым БА-3 приходилось труднее. Имея такие же двигатели в сорок лошадиных сил, они вязли в песке. Порой не помогало и знание местности. Противотанковые пушки подбили головные бронемашины. Открыли огонь из «сорокапяток» БА-3. Это была неравная дуэль, снаряды с лёгкостью пробивали слабую броню. Наверное, монгольская броневая рота погибла бы на подходе, но две лёгкие машины прорвались на позиции. Очереди раскалённых до предела пулемётов (слишком много стреляли во время атаки) выбивали орудийные расчёты. «Дегтярёв» на одной из машин заклинило, тогда экипаж пошёл на таран.

Броневик смял пушку и застрял среди скрученных железяк. Подскочивший унтер-офицер выстрелил несколько раз из пистолета в смотровую щель. Из башенного люка высунулся по грудь командир машины и открыл огонь из «Нагана». Затем с руганью швырнул опустевший револьвер во вражеских солдат. Столкнул с брони артиллериста, но второй японец, цепкий, как кошка, выдернул его из люка. Они катались по песку, пока удар штыка в спину не убил монгольского сержанта.

– Помочь бы ребятам, – сказал заряжающий Миша Звягин.

– Сами справятся, – коротко ответил Зубов. – Они сегодня злые.

Уцелевшая бронемашина БА-3 с третьего выстрела разбила ещё одну пушку. Лёгкий ФАИ мстил за горевшего собрата и его экипаж, расстреливая из пулемёта врага. Поднялись в атаку остатки конного взвода во главе с монгольским лейтенантом в будёновке.

Они бежали, держа на весу карабины. Следом как привязанные спешили их небольшие верные лошади. Приближались к позициям уцелевшие бронемашины. Батальон Зубова, приостановившийся, чтобы дождаться пехоту и артиллерию, снова продолжил бег. Машины обогнули Большие пески и вышли на равнину.

– Танки, – бормотал механик-водитель Пятаков. – Сволочи, откуда вы только взялись…

* * *

Японская бронетехника не сыграла решающего значения в событиях на Халхин-Голе, но свой вклад внесла. В начале июля во время ожесточённых боёв на обоих берегах реки действовали более двухсот японских танков. В августе в составе Шестой отдельной армии генерала Рюхэя Огису имелось 180 танков. Самым массовым на тот период являлся лёгкий танк «Ха-Го». Он имел дизельный двигатель, 37-миллиметровую пушку и примерно такую же броню, как у БТ-5.

Средних танков «Оцу», что в переводе означает «второй», на поле боя было меньше, но он являлся серьёзным противником. Его сильная 57-миллиметровая пушка нередко ставила точку в поединках между советскими и японскими танкистами. В то же время он имел слабый двигатель и низкую скорость. Большой входной люк в лобовой части был очень уязвимым местом и хорошей мишенью.

На снимках наших военных корреспондентов мелькает также лёгкий «Те-Ке», самый маленький из японских танков. Но этот малыш имел вполне приличную броню и неплохую скорость. Недооценивать вражескую бронетехнику того периода не следует.

Наши основные танки БТ-5 с более мощными двигателями превосходили по скорости японские машины, имели сильную пушку – «сорокапятку», но обладали слабой бронёй и были пожароопасными из-за боковых бензобаков.

Японских машин, которые двигались навстречу Зубову, насчитывалось штук пятнадцать против восемнадцати танков его батальона. Башенные «сорокапятки» позволяли бить врага на расстоянии 500–700 метров, приближаться к японцам было опасно.

Танки открыли огонь с коротких остановок и сразу подбили две японские машины. Ответные снаряды пока летели мимо, но комбат Зубов понимал, что по мере сближения вражеский огонь станет более точным. Кроме того, японцы наверняка бросили навстречу не все танки. Какое-то количество находится в резерве, там могут быть и противотанковые пушки. Командир роты Валентин Прилучный получил команду обогнуть японские танки с фланга.

Вскоре снаряд угодил в БТ-5, и машина замерла. Второй танк получил попадание в широкий подкрылок, который перебило надвое. Оторванный наполовину лист металла цеплялся за гусеницы и мешал движению. Командир БТ-5 остановил машину и вместе с заряжающим выскочил наружу, чтобы устранить помеху.

Неподвижный танк – мёртвый танк. Бронебойный снаряд пробил лобовую броню, машина вспыхнула. Командир и заряжающий отбежали в сторону, глядя, как горит их «бэтэшка» вместе с погибшим механиком.

Обе группы машин сближались. Быстроходные БТ-5 и БТ-7 имели возможность маневрировать, уклоняясь от летевших навстречу снарядов. Но расстояние уменьшилось настолько, что любое попадание становилось смертельным. Загорелся невидимым при солнечном свете бензиновым пламенем танк одного из командиров вводов. Горючее выплёскивалось из развороченного бензобака, шипела охваченная огнём резина на катках. Густой чёрный дым охватил машину, из которой спешно выбирался экипаж.

Лейтенант Чурюмов всадил бронебойную болванку в башню «Ха-Го». Нагретая солярка загорелась сразу, ветер крутил клубы густого дыма.

– Даёшь, командир! – выразил уважение молодому ротному механик-водитель и тут же выругался.

Ответный снаряд калибра 57 миллиметров прошёл рядом. Сжатый воздух хлопнул по броне, словно резиновый молоток, машину встряхнуло. Механик распахнул люк. Внутри скопились бензиновые пары, которые могли вспыхнуть даже от электрической искры.

Танк «Оцу», массивный, высотой два с половиной метра, едва не погубивший экипаж Чурюмова, готовился к новому выстрелу. Его опередил Зубов. Снаряд пробил широкий лист лобовой брони. Машина остановилась, был убит механик. Японский лейтенант приказал двоим танкистам покинуть застывшую машину через передний люк, более похожий на дверь. Он догадался, где находится русский командир, и поставил на кон собственную жизнь. Успел выстрелить ещё несколько раз, но БТ-7 Егора Зубова уворачивался от снарядов.

Комбат и старшина Сочка всадили в массивную машину сразу два снаряда. Раскалённая болванка воспламенила порох в снарядных гильзах, рванули несколько фугасных головок, затем весь боекомплект. Башню подбросило, через открытые люки вылетали мелкие обломки. Внутри ворочалось и гудело пламя.

Капитан Валентин Прилучный со своей ротой сумел обойти вражеские танки с фланга. Для этого пришлось вскарабкаться на возвышенность, где находилась траншея с группой японских солдат и полевое орудие. Расчёт разворачивал ствол, целясь в его командирский БТ-7, выделявшийся среди остальных машин пятой роты. Капитан знал, что попадание такого снаряда, будь он бронебойным или фугасным, станет для танка и экипажа смертельным.

Всего полчаса назад Прилучный видел, как разнесло выстрелом из 75-миллиметровки танк БТ-5. Экипаж сгорел, никто выскочить не успел. Год назад в боях на озере Хасан такая же судьба едва не постигла его машину. Шестикилограммовый фугас ударил в орудийную подушку. Но не взорвался, а лопнул, рассыпав по броне крошки бурой взрывчатки.

Удар получился сильный, капитан и сержант-заряжающий были контужены. Валентин с трудом вылез наружу, рассматривая вмятину и согнутый у основания ствол «сорокапятки». Не сработал взрыватель (редкая случайность), а усиленная броня нового танка БТ-7 спасла экипаж. Всё закончилось благополучно, но везение не может быть постоянным. Где-то глубоко в мозгу поселился страх, который капитан гнал прочь. В боях на плоскогорье Баин-Цаган танки взрывались и горели один за другим. Снова подступал страх, но Валентин Прилучный воевал не хуже других, не прятался за спины подчинённых.

К своим тридцати шести годам он не сделал карьеры, хоть и был на хорошем счету. Долго командовал танковым взводом, затем ротой. За боевые действия на Хасане получил орден Красной Звезды. После гибели прежнего комбата Прилучный мог возглавить батальон, и его наверняка бы утвердили. Но в нём уже что-то переломилось. Оставаясь честным перед собой, капитан понимал, что хорошего комбата из него не получится.

Валентин Прилучный имел троих детей. Семья была крепкой, что далеко не всегда встречается в офицерских семьях с их жизнью в глухих гарнизонах и частых командировках. Дочери исполнилось четырнадцать лет, а в посёлке Тамцак-Булак не было нормальной школы. Жена намекала на переезд в Союз по медицинским показателям – Валентин, кроме контузии, получил тяжёлое ранение.

Возможно, это был выход из создавшегося тупика, но в будущем, не сегодня или завтра. А сейчас командир танковой роты, двигаясь впереди остальных машин, коротко приказал механику-водителю:

– Дорожка!

Танк резко тормознул. Валентин Прилучный быстро и умело ловил в прицел щит вражеского орудия. Два выстрела ударили одновременно. Капитан понял, что это последние секунды жизни, но для страха или мыслей о семье уже не осталось времени. Танковый бой скоротечен и жесток. Люди погибают, унося с собой своё личное. Очень редко кто-то показывает сомнение или страх, всё забирает горячка боя.

Его танк с огромной пробоиной от фугасного снаряда несколько секунд просто дымился. Молодой командир взвода хотел остановить машину, глядя на тёмную развороченную дыру в лобовой части, но механик-водитель лишь прибавил газ.

– Чего глазеть? Там нет живых, бей по японской пушке.

Из отверстия вырвался скрученный язык пламени, а лейтенант навёл «сорокапятку» на вражеское орудие.

Два танковых батальона, которые фактически вёл за собой капитан Зубов, сумели подбить или уничтожить более половины японских танков. Из укрытия выдвинулся резерв, около десятка машин, но изменить положение они не смогли.

Танковые роты, оставив позади несколько горевших машин и погибших товарищей, наступали решительно, расстреливая с коротких остановок японские танки. Егор Зубов подбил ещё один опасный танк «Оцу» с усиленной бронёй и 57-миллиметровой пушкой.

Две японские машины, стоявшие в засаде, загорелись от выстрелов обозлённых танкистов пятой роты, потерявших своего рассудительного и опытного командира, Валентина Прилучного. Подоспели самоходные установки с трёхдюймовыми пушками. Помогли разогнать уцелевшие японские танки и разрушить укрепления.

Два танковых батальона продолжили свой бег, охватывая японские позиции с юга. Пробитый ими коридор заполнялся пехотными войсками и артиллерией. От Зубова не отставала монгольская конница. На смену укреплённым позициям и подготовленным к обороне войскам передовой линии стали попадаться разрозненные части, тыловые подразделения, батареи на марше.

Кому-то из молодых танкистов могло показаться, что самое трудное осталось позади. Но в этой войне многое шло не так, как ожидали.

С ходу разметали гаубичную батарею на марше. Артиллеристы не успели развернуть тяжёлые орудия, и в большинстве были уничтожены. Колонну грузовиков разбивали корпусами танков, расстреливали из пулемётов. Машины, пытавшиеся прорваться, доставали снарядами. Во время короткой остановки танкисты искали в первую очередь воду – жара и напряжение изматывали людей. Собирали банки с консервами, бутылки саке, пистолеты, мелкие трофеи. Попадались специальные свечи, неплохо отгонявшие ночью комаров. Кое-кому достались наручные часы – великая редкость в предвоенное время.

Монгольские кавалеристы (пастухи и скотоводы) забирали кожаную обувь, плащи, тёплые куртки, инструменты для своих небогатых хозяйств.

В приподнятом настроении, залив воды в радиаторы, двинулись дальше. Очень скоро настроение изменилось. Японская сапёрная рота (около двухсот человек) укрылась за песчаным гребнем. Из башенного люка высунулся парторг батальона и весело выкрикнул заученную фразу на японском языке:

– Война закончена, сдавайтесь. Обещаем всем сохранить жизнь.

Возможно, старший политрук хотел добавить несколько слов о пролетарском единстве, но из травы поднялись двое солдат и побежали к танку с бутылками в руках. Первым опомнился механик-водитель, пытаясь спасти экипаж и машину. Танк рванул вперёд, политрук провалился внутрь. Заряжающий тянулся к пулемёту, но не успел.

Две бутылки с горючей смесью разбились о броню. Такие штуки особенно опасны, когда жидкость протекает сквозь жалюзи в моторное отделение. Двигатель вспыхивает в течение минуты. Сапёры знали своё дело. Механик гнал горевший танк, понимая, что вот-вот заглохнет двигатель.

– Прыгайте! – кричал он политруку и заряжающему.

Политрук не мог бросить так просто боевую машину и медлил.

– Да прыгайте же! Сгорим к чёртовой матери!

– Надо тушить огонь, – успел снять огнетушитель политрук, он же командир танка.

Двигатель заглох. Пламя гудело за тонкой перегородкой, заполнив машину удушливым дымом. Затем язык огня хлестнул политрука и догнал заряжающего, уже схватившегося за края люка. Танкист вывалился наружу, но это его не спасло. Он сгорал заживо, и его отчаянный крик слышали товарищи в других машинах.

Кто-то бросился на помощь и отшатнулся от извивающегося огненного клубка. Начали детонировать снаряды, прекратив мучения танкиста, а сразу несколько машин во главе с лейтенантом Чурюмовым влетели на песчаный гребень.

– Не приближаться к гадам! – кричал лейтенант, уже набравшийся опыта.

Вряд ли его кто-то слышал. Танкисты не хуже командира роты знали злое упорство японцев. За жуткую смерть товарища мстили пулемётными очередями, не жалели и осколочных снарядов. Лишь небольшая часть сапёров сумела спастись, скрывшись в промоинах и густой траве влажной низины.

– Не лезьте туда, завязните! – высунувшись из люка, махал рукой Зубов. – Нам ещё наступать.

Ему подчинились, и танки снова двинулись вперёд.

Южная группа войск 20 августа успешно развивала наступление. В центре наши части наносили удары, связав противника боем, что являлось их главной задачей. Северная группа наступала вначале быстро. Смяла передовые позиции японцев, отбросила за линию границы два полка вражеской конницы, однако не смогла прорвать оборону у обширной высоты Палец.

Силы врага недооценили. В чём-то не сработала разведка, не смогли выявить скрытые позиции с воздуха. Японцы создали здесь хорошо укреплённый и замаскированный оборонительный узел. Танки и броневики были встречены сильным артиллерийским огнём, несла потери пехота.

Лейтенант Саня Фильков, лежавший в госпитале вместе с Василием Астаховым, прибыл со своим пулемётным взводом немного позже. Одна из двух «полуторок», на которых перебрасывали взвод, перегрелась. Пока водитель копался в дымящемся двигателе, лейтенант нервно ходил взад-вперёд.

– Ну скоро там? – торопил он шофёра.

– Не подсунешься, все железяки раскалённые. Разве можно на такой жаре без остановки гнать.

Пулемётные расчёты курили в тени грузовиков и согласно кивали. На склонах высоты шёл ожесточённый бой, не смолкал гул канонады. Лезть в это пекло никто из них не торопился, тем более для остановки есть законная причина. Лейтенант нервничал. Опасался, что его обвинят в трусости и беспокойно вглядывался в панораму сражения.

Филькова выписали из госпиталя всего две недели назад – долго заживали раны. Переодевшись в военную форму, он зашёл попрощаться с красивой медсестрой Катей, в которую был безнадёжно влюблён. Впрочем, влюблялся он во всех девушек, которые оказывались рядом. Но дальше взглядов и мечтаний дело не шло.

– Ну вот, я ухожу, Катя. Говорят, за рекой серьёзные дела завязываются. Война.

Юный лейтенант не раз видел в кинофильмах сцены прощания перед уходом на войну или в опасный боевой поход. Там это выглядело красиво, были слёзы и обязательный поцелуй в губы. Катя заполняла учётные карточки и, на секунду оторвавшись, сказала:

– Счастливого пути.

Даже слегка улыбнулась. Затем снова взялась за бумаги – плакать и целоваться она явно не собиралась.

– Я тут на память решил вам одну вещицу оставить, – помявшись, объявил Саня.

Катя снова подняла голову от бумаг. Поклонники нередко делали ей подарки, и она не была против. Случалось, дарили серебряную цепочку или перстень с камушком, а майор-тыловик вручил однажды изящные дамские часики, очень дорогие. Майор ей не нравился, но пришлось ему уступить и провести с ним ночь, слишком ценный был подарок. У Кати скопилась целая коллекция приятных штучек. Возможно, и маленький лейтенант потратил своё жалованье на дорогую вещицу.

Но Саня протянул ей всего лишь тетрадный лист. Неужели стишки о неразделённой любви? Господи, какая чушь! Однако разочарование сменилось интересом. На листке цветными карандашами была нарисована Катя в белом халате, стоявшая на фоне окна и букета сирени. Саня хорошо рисовал, и после нескольких набросков портрет ему удался. Медсестра выглядела задумчивой, усталой, ещё более красивой. Портрет Кате понравился, и она опять улыбнулась.

– Счастливой дороги, Фильков!

– Меня Сашей зовут… или Саней.

Но девушка на это никак не отреагировала, давая понять, что она занята. Тогда лейтенант козырнул и аккуратно закрыл за собой дверь. Признания в глубоких чувствах, как всегда, не получилось. Ничего, он ещё вернётся с орденом на груди, снова раненый, и Катя склонится над ним, оценив мужество и любовь отважного командира.

И вот прошли две недели. Забылся госпиталь, красивая медсестра, а неподалёку гремел и ворочался бой. Выкурив папиросу, лейтенант принял решение. Сломавшуюся машину оставить, а на второй срочно ехать к месту назначения. Вместе с тремя пулемётными расчётами он выгрузился на склоне и заторопился вперёд. Переживая за опоздание, Саня не слишком оглядывался по сторонам. Не заметил, как примолкли его пулемётчики, глядя на тела погибших и подбитые танки.

На группу красноармейцев с пулемётами обратили внимание японские артиллеристы. Прилетели несколько снарядов, разбили «Максим», погиб старший сержант. Третий номер получил ранение. Проводить его в санбат вызвался уцелевший боец из расчёта.

– Нельзя в тыл уходить, – сказал Фильков. – Людей и так не хватает. Сейчас санитары подойдут.

– Пока их дождёшься, человек кровью истечёт.

Боец имел двоих детей и очень хотел выжить.

Остальные пулемётчики молчали, осуждая струсившего товарища, но в разговор не вмешивались.

– Ну я пошёл, – подхватив раненого, заторопился красноармеец.

Неподалёку атаковал укреплённый узел пехотный батальон. Добраться до него возможности не было. Лейтенант Фильков сам определил цель – полевую батарею, стрелявшую с вершины холма. Тем более что японцы выкатили одно орудие на прямую наводку.

Саня не только хорошо рисовал, но и умело командовал. Два старых надёжных «Максима», укрытые за барханами, вели дружный огонь. Очереди хлестали по брустверу, ранили артиллериста, следом другого. Находиться возле орудия стало опасно.

Обозлённые пушкари перенесли огонь на русские пулемёты. Вскоре снаряд опрокинул один из «Максимов», а Саня Фильков приказал перекатить уцелевший пулемёт на запасную позицию.

– Товарищ лейтенант, пехота наступает, – сказал сержант. – Не надо рисковать, уже два «Максима» разбили, и нас всего четверо осталось.

– Сейчас…

Саня лёг за пулемёт и продолжил огонь. Он видел, что наступление на высоту замедлилось, пехотные роты лежат, а японские пушки не дают прицельно стрелять танкам. Лейтенант не задумывался, сможет ли его «Максим» изменить положение (наверное, нет!), и продолжал делать то, что полагалось по Уставу.

Японская пушка одиноко стояла на краю капонира. Хорошая позиция для стрельбы прямой наводкой, но вести огонь было некому. Все номера расчёта либо погибли от пуль, либо получили тяжёлые ранения.

– Вот так мы их, – вытер пот со лба Саня Фильков. – Давайте новую ленту.

Бархан в десяти шагах разлетелся от взрыва, повисла пелена дыма, другой снаряд пролетел над головой. На пулемёт лейтенанта Филькова переключилась ещё одна 75-миллиметровка, и Саня нервно рассмеялся. В свои девятнадцать лет он не верил в смерть.

За прицел орудия встал японский лейтенант, ему помогали трое солдат. Он открыл огонь по танку БТ-5, упорно взбиравшемуся на склон. Второй выстрел разнёс гусеницу и вышиб ведущее колесо. Из открытого люка пытался выбраться механик-водитель, но так и остался за рычагами.

Командир танка продолжал стрелять из «сорокапятки», но было ясно, что орудие на бруствере сейчас добьёт его. Саня редко ругался, но сейчас разразился таким матом, что невольно отшатнулся пулемётчик, направлявший ленту.

– Ты нас убить хочешь? Хрен тебе! – кричал юный лейтенант.

Пули лязгали по щиту, упал один из японских артиллеристов. Это были последние слова Филькова. На упрямый пулемёт обрушились сразу несколько осколочно-фугасных снарядов. На этот раз пелена висела долго. Когда она рассеялась, из песка торчал лишь погнутый щит и чья-то рука. Маленького лейтенанта Александра Филькова, погибшего от взрыва, похоронил горячий монгольский песок.

За высоту Палец продолжался упорный бой. Как погиб лейтенант, видел лишь командир БТ-5 и уцелевший пулемётчик из расчёта. Танкист сумел спастись благодаря Сане, занял место в другом танке и в горячке боя вскоре забыл о своём спасителе.

Единственный уцелевший боец из пулемётного расчёта был сильно контужен, долго лежал в госпитале и ничего не мог сообщить о судьбе своего командира. Ветер, постоянный спутник степи, воздвиг на месте гибели пулемётчиков большой бархан, а лейтенант Александр Фильков стал одним из пропавших без вести советских воинов в той далёкой и основательно забытой войне.

* * *

В последующие дни особенно упорные бои происходили на северном и центральном участках. Наступление наших наземных войск хорошо поддерживала авиация. Напомню, что мы имели к началу наступления свыше пятисот боевых самолётов.

В бомбардировочных полках действовали два типа машин: скоростной двухмоторный бомбардировщик СБ и тяжёлый четырёхмоторный ТБ-3. Особо впечатлял ТБ-3 с размахом крыльев сорок метров, который брал на борт три тонны авиабомб. Когда этот самолёт сбрасывал на японские позиции три десятка стокилограммовок, земля внизу буквально закипала от взрывов, стремительно накрывающих целую оборонительную полосу врага.

А ведь эти гиганты атаковали сразу несколькими эскадрильями. Сильным был и психологический эффект. Грохот глушил японских солдат, вокруг клубилась непроницаемая завеса, виднелись лишь вспышки новых взрывов. Однако ТБ-3 имел скорость всего 200 километров в час, действовал с большой высоты и требовал для своей охраны целый истребительный эскорт.

Более современный бомбардировщик СБ обладал скоростью 440 километров в час. Эти машины составляли основной костяк бомбардировочной авиации, совершали два-три боевых вылета в день и, снижаясь, наносили быстрые удары. Правда, и потери несли немалые.

Бомбардировщики того времени сбрасывали авиабомбы с горизонтального полёта, что значительно снижало точность. Когда наши войска шли в наступление, среди развороченных траншей и разбитой техники вдруг оживали артиллерийские батареи, из укрытий вылезали солдаты, и начинался упорный оборонительный бой. Тогда в дело вступали истребители. Кроме пулемётов, они несли бомбы и могли с пикирования наносить точные удары по небольшим целям.

Эскадрилья, в которой лейтенант Павел Яценко возглавлял звено, вылетела с утра на штурмовку японских оборонительных позиций. Командир авиаполка инструктировал лётчиков.

– Ребята, дело предстоит нужное, но опасное. У японцев скорострельные зенитки и пулемёты крупного калибра. Не зарывайтесь, будьте внимательны. Яценко, ты понял?

– Так точно, товарищ подполковник.

– Танки и пехота несут потери, им нужна поддержка. Над вражескими позициями без толку не кружитесь. Удар, и сразу уход от огня.

Пилоты кивали, затем побежали к машинам, истребители поднялись в воздух. На склонах высоты Палец продолжались бои. Обходя сгоревшие танки и бронемашины, снова шли в атаку танковые и броневые роты, перебежками наступала пехота.

Звено истребителей Павла Яценко заходило на цель – японскую артиллерийскую батарею. Возглавлявший её японский лейтенант, немного старше Яценко, второй день успешно отражал атаки. Его 75-миллиметровые пушки быстро меняли позицию, уходя от огня русских орудий. Узкие тележные колёса вязли в песке, но хорошо подготовленные расчёты действовали дружно и вели меткий огонь.

Сейчас в батарее имелись три пушки – четвёртую разбило. Неплохая скорострельность обеспечивала плотный огонь, а глубокие капониры защищали от вражеских снарядов, которые летели снизу. Русский танковый взвод, пытавшийся прорваться на скорости, был расстрелян. Два танка горели, третий отступил. С дальней дистанции вела огонь бронемашина, посылая довольно точно свои небольшие осколочные снаряды. Лейтенант после нескольких пристрелочных выстрелов угодил в башню, броневик застыл.

Пехоте не давали продвинуться вперёд шрапнельные заряды и пулемёты поддержки. Офицер снова обошёл орудия, ему доложили о наличии боеприпасов. Их пока хватало. Вчера в батарею намертво вцепились русские «Максимы», мешая вести огонь прямой наводкой. Японские лейтенант разбил оба «Максима» и смешал с песком их расчёты.

В батарее, несмотря на его молодость, лейтенанта уважали и старые, много чего повидавшие артиллеристы. В их поведении офицер угадывал усталость. Мощный обстрел и бомбёжка, с которых началось русское наступление, крепко ударили по нервам. От соседней батареи остались лишь исковерканные железки, а разорванные тела артиллеристов постарались быстрее закопать. Некоторых солдат так и не опознали. Офицеры не имели права исчезать без вести. Пришлось тщательно перекапывать песок, опознавая их по личному оружию и клочкам мундиров.

В японской армии, так же как и в советской, действовала пропаганда, принижающая противника. Русские солдаты неграмотны, без меры пьют водку (в тридцатые годы было не так!), не хватает винтовок, а деревянные самолёты рассыпаются в воздухе.

Ничего себе рассыпаются! Огромная чушка похоронила весь штаб дивизиона, другие бомбы и снаряды разнесли не меньше половины пушек в полку, а в воронках не успевали хоронить погибших.

– Господин лейтенант, – обратился к командиру батареи фельдфебель. – Солдаты спрашивают, придёт ли к нам помощь? В строю осталась лишь половина расчётов.

– Конечно, придёт. Но мы и сами неплохо справляемся. Русские хотели взять нас с ходу, теперь они лежат на склонах.

– Это так, но некоторые пишут прощальные письма родным.

– Это их право, – пожал плечами офицер. – Я тоже написал, но по-прежнему верю в победу.

– Я тоже, – не очень искренне отозвался фельдфебель.

Россия – огромная страна. Говорят, поезд идёт из конца в конец целую неделю. Там много заводов, которые день и ночь куют оружие. Надо ли было будить опасного медведя? Японская империя захватила больше половины Китая. Там продолжается война, но генералы нацелились на Монголию и явно недооценивают Россию. Фельдфебель был дисциплинированным солдатом и вслух такие мысли не высказывал.

– Воздух! – закричал дежурный на батарее.

Со стороны солнца пикировала тройка аэропланов. Это были несуразные самолёты с двумя парами крыльев, совсем не похожие на быстрые истребители «Накадзима». Однако фельдфебель знал, как опасны и маневренны неуклюжие на вид истребители. Каждый несёт шесть бомб по 25 килограммов, которые достанут человека даже на дне траншеи.

Лейтенант погрозил им кулаком и направился к пулемёту «Гочкис», который разворачивали навстречу русским истребителям. Немного выше по склону стояли накрытые маскировочной сетью две германские зенитки. Их расчёты торопливо сбрасывали сеть, длинные тонкие стволы ловили цель. Эти скорострельные пушки выпускали два снаряда в секунду и вчера сбили русский бомбардировщик. Они сумеют встретить истребители!

* * *

На войне люди взрослеют и учатся быстро. Паша Яценко год назад считал главной трагедией своей жизни письмо от невесты, перечеркнувшее первую юношескую любовь и долгие двухлетние отношения. Ведь ради неё Павел стал одним из лучших курсантов в училище, имея возможность ночным поездом приехать из Сталинграда в свой район, чтобы провести день или два с девушкой.

И летние каникулы провели как муж с женой. В селе люди умнее, чем зачастую их показывают в плохих фильмах. Земляки не смотрели косо, что молодые не расписаны. У Павла служба, закончит училище и женится. А если наметится ребёнок, то подружку не бросит. Не было такого в довоенном селе.

Дурацкое письмо невесты, что Паша обманул её и уехал в дальневосточную глушь, где «нет кина и городских магазинов», уже забылось. А тогда он с горя напился и рвался в срочный отпуск, чтобы выяснить отношения и привезти невесту в гарнизон. Его закрыли на ночь в дежурке, а утром командир звена налил крепкого чаю и веско, по-военному внушал:

– Твоя баба дура, но ты дураком не будь. Кина и магазинов ей надо, а на тебя наплевать. Какая ей цена после этого? И отпуск тебе не дадут, оглянись по сторонам. Япошки зубы скалят, а боевой лётчик на две недели полк покинет с бабой разбираться.

Неделю походил дежурным, от полётов временно отстранили. Затем снова стал летать, хорошо пилотировал и расшибал мишени. А чтобы дурью не маялся, познакомили с женщиной из районного узла связи. Разведёнка, всё на месте и не выламывается. Хорошо вместе было. Когда прощались, всплакнула:

– Возвращайся, Паша.

– Видно будет, – гладил её по тёплой спине Павел. – Там ведь стреляют.

– Стреляют, – соглашалась подруга. – Но ты на меня лучше глянь.

И вытирая слёзы, изгибалась молодым ненасытным телом, от которого трудно было оторваться.

Как будто сто лет назад это происходило, в другой жизни. Первые бои позади, госпиталь, два сбитых вражеских самолёта. И сам он уже командир звена, ведёт на штурмовку молодых лётчиков.

Оценив ситуацию, лейтенант Яценко жестом показал, что подходить к цели надо на малой высоте. Скорость у истребителей приличная, да ещё разгон с высоты. Двум лётчикам предстояло сбросить бомбы на полевую батарею. Для себя Павел определил самую сложную цель – новые германские зенитки, опасные как гадюки.

С рёвом пронеслись три истребителя, сбросив осколочно-фугасные бомбы мощностью с хороший гаубичный снаряд. Внизу поднялись фонтаны взрывов, завеса не давала разглядеть, насколько удачно отбомбились.

Но сквозь пелену часто и звонко опустошала обоймы уцелевшая зенитка, а на раструбе ствола плясали вспышки. Снаряды догнали самолёт лейтенанта Серёги из Владивостока. Отлетел, кувыркаясь, кусок верхнего крыла. Ещё один снаряд взорвался, проломив полуметровую дыру в фюзеляже рядом с кабиной.

Истребитель круто пошёл вниз и врезался в зализанный ветром песчаный склон. Не хватило сил у смертельно раненного пилота потянуть на себя штурвал. Прощай, Серёга! Песочек бывает мягким и бархатным только на приморском пляже. Для самолёта, летящего со скоростью сто метров в секунду, он твёрдый, как камень.

На куски разлетелся славный ястребок И-15 бис вместе с молодым лётчиком. Зарылся в песок дымящийся двигатель, горели обломки. Далеко в сторону отбросило стальной винт, который втыкают в могильный холм, как память отважным пилотам России. Не увидеть тебе, Серёга, сказочную бухту Золотой Рог и родной город Владивосток.

На втором заходе два истребителя обрушили вниз огонь восьми своих пулемётов. Яценко добивал зенитку. Пули опрокинули наводчика, молотили, как зубило по казённику и круглой платформе, заклинило поворотный механизм. Молодой пилот простёгивал длинной очередью капониры, где осталось лишь одно полевое орудие и копошились несколько артиллеристов.

Германские зенитки ему уже не мешали, зато очереди «Гочкиса» достали самолёт лейтенанта Яценко. Расстояние было небольшое, и пулемётчик успел всадить в истребитель с десяток пуль.

В первые секунды Павел не почувствовал боли, просто одеревенела нога. Два месяца назад он сумел добраться до своих с простреленной голенью. Но сейчас дело обстояло хуже. Нога не подчинялась, пульсировала, перехватывая дыхание, сильная боль в перебитых костях. Ястребок не слушался и описывал полукруг над горой Палец.

Затем горизонт поплыл вверх, а машина, клюнув носом, понеслась прямо на травянистый уступ. Удара Павел Игнатьевич Яценко уже не почувствовал. Он умер мгновенно и не стал без вести пропавшим, как лейтенант Саша Фильков.

Гибель командира звена видел молодой лётчик и бойцы пехотного батальона. Над телом, выброшенным из разбившегося самолёта, столпились японские солдаты. Достали пистолет, документы, фотографию молодой женщины и протянули их офицеру.

– Что делать с лётчиком? – спросил капрал.

– Закопайте вон в той воронке. И воткните в изголовье пропеллер. Он честно послужил своей стране.

Глава 9. Кольцо Халхин-Гола

План окружения японской Шестой армии срабатывал. Он готовился коллективно, но именно Жуков руководил войсками, отдавал быстрые и решительные приказы. Как отмечали потом историки, именно в те августовские дни комкор Жуков, один из многих командиров Красной Армии, проявил себя как полководец.

Не всё шло гладко. Затянулись бои за высоту Палец. Оказалось, гарнизон этого укреплённого узла составлял 600 японских солдат и офицеров. Сражение за высоту было жестоким и обошлось немалыми потерями.

Северная и южная группировки советско-монгольских войск охватывали с флангов японский плацдарм площадью семьсот квадратных километров, стремясь замкнуть кольцо окружения.

Были учтены предыдущие ошибки. Шло массированное наступление танков, кавалерии, пехотных частей. Вместе с войсками продвигалась вперёд артиллерия, в воздухе постоянно находилась авиация. Японцы сражались упорно, зачастую до последнего человека. Нередко их укрепления захватывали, когда там оставались лишь убитые и тяжело раненные солдаты. В плен сдавались очень немногие.

Двадцать третьего августа советскому командованию пришлось ввести в бой последние резервы: авиадесантную бригаду и пограничников. Это были хорошо подготовленные части, которые Жуков вынужден был бросить в атаку. Прерывать наступление было слишком опасно. Быстрота решала многое, а промедление могло обернуться самыми непредсказуемыми последствиями.

Граница с Маньчжоу-Го была совсем рядом. Оттуда готовилась переброска дополнительных частей японской армии. Баргутская конница вклинивалась в боевые порядки наших войск, нащупывая слабые места. Её отгоняла артиллерия и преследовали монгольские конные части.

Завязывались короткие стремительные схватки. Кавалерийские эскадроны рубились, не щадя ни врага, ни себя. Затем монгольские всадники разыскивали в степи стоявших возле своих хозяев верных лошадей. Быстро перевязывали раненых товарищей, грузили на лошадей погибших.

Наши командиры предлагали:

– Возьмите машину.

Раненых укладывали в кузов, чтобы скорее довезти до госпиталя. Погибших хоронили сами, совершая в степи свой обряд.

Хирурги поражались терпеливости монгольских солдат. Баргутские клинки наносили глубокие рубленые раны, сквозь которые было видно, как вздымаются лёгкие. Руки были перебиты почти надвое, и спасти человека могла лишь ампутация.

Впрочем, такой же терпеливостью всегда отличались и наши бойцы. В полевых госпиталях они лежали рядом с монгольскими товарищами по оружию. Смертельно раненые, когда были в сознании, принимали неизбежное молча. Лишь иногда, в отчаянии, звали врачей самые молодые из обречённых. Их успокаивали, и они быстро затихали. Уже навсегда.

* * *

Пехотный батальон капитана Лазарева продвигался вместе с броневой ротой, опережая остальной полк.

Гряда невысоких холмов и травянистые низины стали серьёзным препятствием. Броневики неплохо поддерживали пехоту, но оказались слишком уязвимыми для огня артиллерии. Когда расстояние до японских траншей сократилось, лёгкие противотанковые пушки подбивали машины одну за другой.

Некоторые горели, другие пытались найти укрытие. Виднелись небольшие сквозные отверстия от попаданий, моторы дымили, глохли. Разбросанные по всей линии обороны лёгкие 37-миллиметровки в большинстве уцелели после бомбовых ударов и вели беглый огонь.

Японские артиллеристы хорошо знали слабые стороны нашей бронетехники. Их неуклюжие на вид пушки с тонкими стволами действовали эффективно. Звеня, отлетали стреляные гильзы, а в казённик уже забрасывался небольшой, похожий на яркую игрушку новый снаряд. Выстрел! Ещё один, и ещё. Разгонявшиеся в длинном стволе до скорости 800 метров в секунду мелкие бронебойные снаряды прошивали за полкилометра любую броню. Нагретые палящим солнцем машины вспыхивали так быстро, что экипажи порой не успевали выскакивать.

– Один… три… пять, – считал костры сержант Ютов. – Что же это творится?

К нему жались бойцы его отделения, подавленные видом горевших бронемашин. Они так хорошо смотрелись в кадрах кинохроники, когда шли ровными рядами по Красной Площади, а в открытых люках застыли их командиры в кожаных куртках и шлемах.

Теперь застыли горящие машины. Детонировал боекомплект (60–70 снарядов), вышибая дверцы и опрокидывая на землю массивные башни. Уцелевшие броневики вступали в поединок с японской артиллерией. Экипажу БА-3 удалось точными выстрелами разбить пушку, а затем станковый «Гочкис».

Командир шестой роты Назаренко давно научился действовать быстро, используя в атаке нужный момент. Рота бежала, отблёскивая узкими лезвиями штыков. Красноармейцев поддерживали три «Максима». Очереди били по брустверам, не давая японцам вести прицельный огонь.

– Хорошо Фатеич атакует, – отрываясь от бинокля, сказал комиссар батальона Боровицкий.

– Хорошо, – согласился комбат Лазарев и отдал приказ начальнику штаба поторопить две другие роты.

Продолжала вести огонь из «сорокапятки» бронемашина БА-3. К ней присоединился лёгкий броневик ФАИ с башенным пулемётом.

Из узких окопов перед траншеей выскочили японские сапёры. Они держали в руках пакеты со взрывчаткой и бутылки с горючей смесью, на поясах висели штык-ножи. Это были молодые солдаты, по существу смертники, прошедшие специальную подготовку. Они уже написали прощальные письма родителям и невестам, поужинали вечером с товарищами и нырнули в свои глубокие окопы-засады. Обратного пути для них не существовало.

У молодых сапёров не хватало опыта, но каждый был готов пожертвовать собой. Двое-трое были сразу убиты пулемётными очередями, остальные успели за считаные минуты поджечь лёгкий ФАИ и повредить пушечный бронеавтомобиль.

Первый взвод во главе с лейтенантом Логуновым подбегал к бронемашинам. Как и остальные бойцы, Сергей бежал в атаку с винтовкой, зная, что «Наган» малоэффективен – уроки Василия Астахова не прошли впустую.

Он даже успел выстрелить во вражеского сапёра, но в спешке промахнулся. Японца заколол штыком один из бойцов. Взвод приближался к траншее, когда ударили сразу два ручных пулемёта и захлопали винтовки. Были убиты и ранены несколько человек, остальные залегли.

Сергей продолжал топтаться, то выкрикивая команды, то уговаривая красноармейцев:

– В атаку! Ну вставайте… Нельзя лежать!

Его дёрнул за ногу сержант, и в тот же момент замолотил с характерным звуком тяжёлый «Гочкис».

– Куда, лейтенант? Лежи.

Пули с расстояния полутора сотен шагов летели в залёгший взвод, перехлестнули одного, второго красноармейца. Третий вскочил и тут же упал. Логунов отчётливо разглядел, как брызнула кровь из сквозных ран, отлетали мелкие кусочки чего-то бурого. Стало страшно. В нескольких метрах ворочался и пытался встать красноармеец.

– Санитар… санитара мне…

Никто не реагировал, все уткнулись лицом в траву. Кто-то закрывал голову ладонями, другие прижимали к каскам винтовки. Сержант бормотал:

– Бесполезно… насквозь прошибёт…

Командир бронемашины развернул башню, опуская ствол «сорокапятки», чтобы накрыть «Гочкис». С фланга прилетел снаряд, пробил тонкую броню. Назаренко раздавал команды:

– Чашников, гаси пулемёт! Астахов, обходи справа, и огонь гранатами!

В горячке старший лейтенант не понимал, что гранатами на таком расстоянии ничего не сделаешь, а добежать люди не успеют. Но и отлёживаться нельзя. Астахов взял с собой троих красноармейцев и, пригибаясь, побежал к песчаному гребню.

Сержант Родион Чашников хорошо владел «Максимом» и вскоре накрыл японский пулемёт. Убитого унтер-офицера заменил второй номер. Родион продолжал посылать длинные очереди. Пули били по ребристому стволу, казённику. Плющились, рикошетили и отбросили прочь капрала-пулемётчика.

Василий Астахов и трое красноармейцев швыряли гранаты. Они не долетали до бруствера, но опытный лейтенант верно рассчитал момент. Замолчал тяжёлый пулемёт, японцы нервничали, велась торопливая неприцельная стрельба. Взрывы рядом с траншеей усилили смятение.

Назаренко поднял роту и первым вскочил на бруствер. Это был рискованный шаг. В него выстрелил офицер, а японский солдат попытался ударить штыком. Смелым везёт – пуля лишь разорвала рукав гимнастёрки, а солдат не сумел развернуть длинную винтовку со штыком.

Старший лейтенант знал, что за атакой наблюдает комбат, а возможно, и командир полка. Назаренко хотел доказать им, что способен на большее, чем вести в атаку роту. Выстрелом в упор свалил вражеского солдата, стал пробиваться к офицеру. Смелость командира подхлестнула роту, волна атакующих красноармейцев обрушилась на траншею. Остановить их никто не смог. Офицер выхватил меч, но был тут же убит – его храбрость заметить не успели.

Остатки японской роты уничтожили в штыковом бою. Иван Сорокин бежал по траншее, преследуя унтер-офицера. Тот был немолод и не хотел умирать. Винтовку бросать не решался – это стало бы преступлением. Теряя силы, обернулся. Молодой русский лейтенант заносил для удара штык.

– Не надо!

Сорокин понял, это крик о пощаде, но было уже поздно. Выдёргивая штык из тела смертельно раненного унтер-офицера, он на несколько секунд замер. Глаза сорокалетнего японца смотрели на него опустошённо и тоскливо.

– Ну и что! – отгоняя жалость к умирающему врагу, закричал Ваня. – Раньше надо было сдаваться.

Унтер-офицер ответить ничего не мог, а сержант звал Сорокина.

– Товарищ лейтенант, здесь пушка. Мы ихнюю пушку захватили.

– Сейчас подойду.

Сорокин переступил тело и шагнул в капонир. Там стояла противотанковая пушка, лежали убитые артиллеристы, находились ящики со снарядами: ярко-жёлтые гильзы и тёмные блестящие головки.

– Вот это трофей, – не мог успокоиться сержант. – За такую штуку медали положены.

Командир полка Рекунков оценил решительность Юрия Назаренко и его шестой роты.

– Умело действует старший лейтенант, – сказал он полковому комиссару. – Вот так комбаты вырастают. Что-то я твоего нового батальонного комиссара не вижу.

– На месте он, там, где надо. Рядом с капитаном Лазаревым.

– А коммунист должен быть с бойцами, – веско заметил подполковник. – Или не так?

– Конечно, – согласился главный политработник.

Полк наступал успешно. Действия подполковника Рекункова одобрил сам Жуков. Спорить о чём-то не приходилось.

* * *

Части северной и южной группы упорно замыкали кольцо вокруг армии Рюхэя Огису. У японцев имелось большое количество артиллерии, два танковых и три конных полка, авиация, инженерные части. Сильная оборона перемалывалась наступавшими советско-монгольскими войсками, которые стремились быстрее окружить японскую армию и не дать ей времени для ответных ударов.

Шестая танковая бригада, навёрстывая упущенный первый день наступления, продвигалась вперёд. Взламывались полосы укреплений, расширялся коридор для движения пехоты и артиллерии. На одном из рубежей догнали два танковых батальона, которые вёл капитан Зубов. Они были изрядно потрёпаны. На броне виднелись вмятины от осколков и пуль, краска обгорела. Башню одного из БТ-5 пробил насквозь снаряд, рваное выходное отверстие было наскоро заклёпано.

– Крепко вам досталось, – поздоровался с Зубовым командир передового батальона шестой бригады, тоже капитан по званию, только моложе.

– Вода есть? – спросил Зубов, не пускаясь в лишние разговоры.

– Поделимся с героями.

– Герои не мы, а вон те ребята.

Молодой капитан с опозданием заметил, что несколько танкистов копают в песчаном грунте яму. Рядом лежали тела погибших, пять или шесть.

Двое, сильно обгоревшие, были завёрнуты в плащ-палатки, виднелся обугленный сапог. В тени танка сидел молодой лейтенант и болезненно морщился – ему меняли повязку на голове, присохшую к ране.

– Тише вы, – не выдержал лейтенант. – Смочите что ли, с мясом выдираете.

Старшина сунул ему прикуренную папиросу.

– Терпи, Лёха. Сейчас…

– Ну что, дальше вместе? – спросил капитан.

– Наверное, – пожал плечами Зубов, отрываясь от фляги с тёплой водой. – Пивка бы холодного или кумыса. Там впереди тяжёлая артиллерия. Ребята сгоняли, посмотрели, надо с фланга бить.

– Подождём майора, заместителя командира бригады.

При упоминании о начальстве Егор Семёнович Зубов фыркнул, как рассерженный кот. Он вёл два танковых батальона самостоятельно и хорошо знал свою задачу – прорываться вперёд и не давать японцам опомниться. Комбат всячески избегал лобовых атак, нанося удары с флангов. Иногда делал крюк по степи, ломая оборону с тыла. Это помогало избежать больших потерь.

Вчера в бою он разгромил не только оборонительный узел, но и ремонтную базу, где находились повреждённые танки и грузовики. В качестве трофеев досталось более тридцати машин. Охранять технику он оставил легко раненных и контуженных танкистов. И сегодня с утра его батальоны сбили довольно сильный заслон, потеряв при этом два БТ-5.

Танкисты верили Зубову, все его приказы выполнялись беспрекословно. Говорили между собой, что если дальше всё пойдёт так же успешно, то комбата наверняка двинут на повышение.

– В июне ротой командовал, а сейчас два батальона ведёт.

– Умеет врага бить Егор Семёнович. Таких людей Жуков ценит.

– Как бы голова не закружилась. Вперёд и вперёд! Надо бы и по сторонам оглядываться.

Это были дни славы бывалого танкиста. И по сторонам Зубов оглядывался, а когда надо, ни минуты не мешкал. Разговаривал с заместителем командира бригады на равных, цену себе знал. С усилием, но признал в душе, что следует подчиняться. Не так много у него танков, некоторые требуют ремонта, да и боеприпасы просить придётся – свои снабженцы остались далеко позади. Горючим он на японской базе разжился, а снарядов для «сорокапяток» там не было. Заканчивалась вода, которой требовалось в горячей степи очень много – и для людей, и для машин.

Зубов кивал, слушая майора, соглашался с его планом, вставлял дельные предложения. Тот, довольный, что удалось поладить с самолюбивым и успешным комбатом, приказал заправить его танки, поделился водой и предупредил:

– В бою придерживаться плана. Вместе воюем, одной командой.

Когда всё обсудили и разошлись по машинам, Зубов сплюнул.

– Вместе теперь воюем, но заслуги у каждого свои.

Молодой командир роты Лёша Чурюмов с комбатом был во всём согласен. Взводный Тимофей Сочка отмолчался. Старшина за многие годы нагляделся разных начальников. Комбат в себе и людях уверен – это хорошо. Но лезть ради чужой славы под японские снаряды старшина не торопился. Если погибнет, кто о его семье и двух дочерях позаботится? Не выдержав, Тимофей Сочка улучил минуту и перед атакой высказал свои мысли Зубову.

– Береги ребят. Сколько их уже с мая погибло.

– Боишься, что ли, Тимоха? – вытирая закопчённое лицо, усмехался капитан. – Мы теперь сила, ударим как следует.

– Кулак бы не отбить…

Далеко не все бойцы шли в атаку с бодрой решимостью на лице, даже самые храбрые. Такая она штука, война. Умирать не хотел никто.

Вопреки мрачным ожиданиям бывалого танкиста Тимофея Сочки, бой закончился неплохо. Машины двух танковых бригад при поддержке авиации уничтожили ещё один оборонительный узел.

Японцы дрались, как всегда, отчаянно. Это были войска второй линии, уступавшие по своим боевым качествам передовым полкам. Они не сумели противостоять танкистам, которые набрались опыта и действовали грамотно.

Танки пропахали линию обороны, которая была не достроена. Она находилась в глубоком тылу возле границы с Маньчжоу-Го, и атаку русских танков так быстро не ожидали. Японских частей здесь хватало – несколько пехотных батальонов, сапёрная рота, тяжёлая артиллерия, зенитная батарея. Но неожиданность сыграла свою роль. Чтобы остановить прорыв, снова кидались в бой сапёры с горючей смесью и взрывчаткой. Зенитная батарея, способная оказать реальное сопротивление, было расстреляна танковой ротой лейтенанта Чурюмова.

Сапёров, выскакивающих из засады прямо под гусеницы машин, встречали пулемётные очереди. Танкисты были готовы к этой опасности. Майор из шестой бригады настоял, чтобы дождались пехоту. Стрелковые роты хорошо помогали, не давая японским взрывникам приблизиться к танкам.

Солдаты из тяжёлого артиллерийского полка тщетно пытались развернуть дальнобойные 150-миллиметровые орудия. Эта мощная, но громоздкая артиллерия не была предназначена для борьбы с манёвренными лёгкими танками. Расчёты, облепив пушки, ворочали многотонные махины с широченными железными колёсами. На стремительно приближавшиеся танки старались не смотреть.

Одно, другое орудие выстрелило. Сильная отдача отбрасывала незакреплённые пушки, станины ломали ноги артиллеристам. Огромные снаряды пронеслись высоко и взорвались за дальними холмами.

Пулемёты и башенные «сорокапятки» уничтожали вражеские расчёты. В то же время взрывы не могли повредить массивные стволы и казённики. Почти все дальнобойные пушки достались в исправности. Об этом свидетельствует фотография, сделанная военным корреспондентом после боя. Были захвачены и другие трофеи: большое количество боеприпасов, множество винтовок, склады продовольствия и горюче-смазочных материалов.

В плен японцы по-прежнему сдавались редко. Кто-то прорвался к своим в Маньчжоу-Го. Большинство артиллеристов остались лежать возле орудий. Пехотная рота упорно вела огонь из траншеи. Когда офицеры поняли, что скоро всё будет кончено, подняли солдат в отчаянную «банзай-атаку». Они шли как на параде, с мечами в руках, солдаты старались держать строй, выставив штыки. Какой может быть парад на поле боя среди мёртвых тел, разрушенных траншей и воронок! Случись это при защите своей земли, возможно, такая храбрость вызвала бы уважение. Но японцы гибли в чужой степи за тысячи вёрст от дома, куда их никто не звал. Роту добивали без всякой жалости. Когда не осталось в живых ни одного офицера, пять-шесть солдат бросили винтовки и сдались.

Бой без потерь не обошёлся. Несколько танков сгорели от огня зенитной батареи и были взорваны сапёрами. Старшина Тимофей Сочка осматривал свой танк. Снаряд угодил в лобовую часть башни, согнул пулемётный ствол и повредил пушку.

– Всё, отвоевалась моя «бэтэшка», – сказал он Зубову. – Заряжающий контужен, у меня тоже голова как котёл гудит.

– Машина на ходу?

– На ходу… вроде.

– Значит, так. У тебя во взводе ещё один танк имеется, на него пересядешь. А сюда поставим новый пулемёт и будем воевать дальше. Обойдёмся пока без пушки.

Лёгкость, с которой решалась его судьба, задела немолодого старшину. Да и механик-водитель отвёл взгляд, молча ковыряя носком сапога песок. Оба понимали, им просто повезло. Но ведь машина повреждена: башня проворачивается плохо, подтекает масло, заряжающий выбыл.

– Танку ремонт нужен, – упрямо гнул своё Тимофей Сочка. – Не пройдёт он много, встанет посреди степи.

– А может, это тебе ремонт нужен? – повысил голос комбат.

– Может, и нужен. Механика тоже сильно ударило, вон пальцы опухли, не сжимаются.

– Кто тогда воевать будет, если начнём болячки считать?

Молодой командир роты Лёша Чурюмов шмыгнул носом. В разговор он не вмешивался, но впервые заметил, что у его бывшего наставника Тимофея Сочки много седых волос, а лицо постарело и словно высохло. Устал мужик от этой войны и многих смертей. Зенитный снаряд хоть и небольшой, но рванул прямо перед носом. Повезло, что осколки и пламя в глаза не ударили.

– Надо бы Тимофея Пахомовича в санчасть отправить, – неуверенно предложил лейтенант. – Шибануло крепко.

– Пусть идёт, – буркнул Зубов. – Только где она, санчасть? Вот добьём японцев и будем лечиться. А ты, Тимофей, выпей граммов сто пятьдесят да спать ложись. До утра никуда не тронемся. Отдохнёшь и с новыми силами…

Старшина шевельнул губами. Но вслух не выругался, привык за годы службы к дисциплине. А капитан Егор Зубов, будущий командир полка или бригады, уверенно шагал дальше. Проверял состояние машин.

* * *

Наступление советско-монгольских войск с юга и севера продолжалось. Напомню, что все боевые действия происходили на территории Монгольской Республики. Японское командование видело, что кольцо вот-вот сомкнётся. Ранним утром 24 августа на помощь своей группировке в Монголии были брошены полки 14-й пехотной бригады императорской Квантунской армии – несколько тысяч солдат и офицеров, танки, артиллерия, конные части. С воздуха их поддерживала авиация.

Стрелковый полк подполковника Рекункова в числе других подразделений был срочно направлен на отражение удара. Одной из первых вступила в бой батарея трёхдюймовых пушек капитана Грача.

Много чего изменилось на батарее за последние три месяцы. В майских боях артиллеристы понесли большие потери, погибли два орудийных расчёта, в том числе командир огневого взвода. В начале июля пуля снайпера смертельно ранила второго взводного лейтенанта Никиту Строкова, который являлся заместителем командира батареи.

На место погибших пришли два молодых лейтенанта. Но капитан больше рассчитывал на опытных сержантов Федотова Ивана и Лубенцова Илью, которые фактически командовали взводами.

Михаил Карпухин, командир разведывательного взвода, отбросил ненужную болтливость и суету. Гибель орудийного расчёта и его земляка Никиты Строкова, расстрелянных японскими снайперами пулями в голову, потрясла двадцатилетнего лейтенанта. Легковесный в мыслях, воспринимавший войну как приключение, он начал с запозданием понимать, насколько всё сложно и опасно.

После смерти товарищей в коротком бою у переправы Михаил несколько дней ходил как пришибленный. Из памяти не выходили исковерканные лица, затем он понемногу отошёл. На своём месте оставался опытный наводчик Калина по прозвищу Митяй, санинструктор Федулов (бывший фельдшер) и расторопный старшина Снитко. Батарея имела крепкий костяк и уверенно готовилась к бою.

День 24 августа выдался ветреный. Жара немного спала – сказывалась близость Хинганского хребта, да и лето походило к концу. Здесь было больше травы, артиллеристы маскировали неглубокие капониры. Лошадей отогнали в низину, где рос небольшой кустарник, хоть какая-то защита от авиации.

Десятка полтора всадников-баргутов (глаза и уши японцев) немного постояли на соседнем холме и, пришпорив коней, дружно понеслись к батарее. В смелости им было не отказать. Они промчались метрах в двухстах. Трое-четверо пальнули на скаку из карабинов, остальные, повернув головы, рассматривали русскую батарею, кто-то грозил кулаком.

Открывать ответный огонь капитан запретил. Наверняка японцы наблюдали за передним краем, и обнаружить себя раньше времени Грач не хотел. Неизвестно, что доложат разведчики-баргуты, но пока батарея не стреляет, она находится в относительной безопасности.

Вскоре показались танки и броневики, их обтекала кавалерия. Вдалеке виднелись грузовики с пехотой – японцы наступали клином. Капитан ещё раз оглядел окрестности. В километре окапывалась ещё одна батарея, неподалёку рыл стрелковые ячейки батальона Лазарева – он подошёл всего час назад.

Стоял наготове монгольский конный эскадрон. Его командир, молодой капитан, рвался в бой. Грач посоветовал:

– Не торопись. У японцев техника, побьют они вас на подходе.

– Ну и что, смотреть на них теперь?

Молодой капитан носил аккуратно подогнанную форму, портупею, на поясе висела шашка и кобура с пистолетом ТТ. Он учился в Москве и неплохо говорил по-русски.

– Лучше отводи эскадрон в низину, сейчас снаряды полетят, – сказал Николай Грач. – В любом случае наши наступать не будут, пока основные силы не подойдут. Дай бог атаку отбить.

Кавалерист неохотно послушался. На батарее готовились открыть огонь. Четыре лёгких танка на скорости 40 километров уже приблизились метров на пятьсот. Следом катили два танка покрупнее.

Оба взводных ждали команды капитана. Нервы играли у всех. Прорыв намечался серьёзный, требовалось ударить точно, чтобы с самого начала поднять боевой дух молодых артиллеристов.

Илья Лубенцов не так давно выписался из госпиталя. После тяжёлого ранения у него была искривлена рука. Сержант опытный, но Грач знал по себе, как трудно снова вживаться в войну. Иван Федотов стоял рядом с наводчиком Калиной, не отрывая глаз от головных японских машин. Цели успели распределить заранее, каждый наводчик вёл свою цель самостоятельно. По команде открыли огонь три пушки, четвёртую Николай Грач оставил в резерве. И сразу же полетели ответные снаряды башенных 37-миллиметровок.

В первые минуты результатов никто не добился, сказывалось напряжение. Пока преимущество было на стороне наших артиллеристов: крупнее калибр, стрельба с твёрдой земли, а танки вели огонь на ходу, не прерывая атаки.

Грач приказал использовать осколочно-фугасные снаряды. Короткие стволы «полковушек» не позволяли разгонять бронебойные болванки до нужной скорости. Да и точно попасть в узкий манёвренный «Ха-Го» было не просто.

Снаряд взорвался в двух метрах от танка. Распалась гусеница, вышибло клёпки в местах соединения броневых листов. «Ха-Го» замер, но после короткой заминки вновь начала стрельбу башенная пушка. Три других лёгких танка вели огонь с коротких остановок и действовали энергично. На батарее уже взорвались несколько снарядов. От потерь спасали брустверы добротных капониров. Не зря Грач приказал рыть укрытия ночью, не дожидаясь утра.

– На рассвете поздно будет, – говорил он уставшим после марша артиллеристам.

Копали даже наводчики, самые ценные люди в расчётах, которых капитан отправил было спать. Какой тут сон, когда работает вся батарея, в том числе лейтенанты!

Близкое попадание встряхнуло ещё один танк, однако он не получил серьёзных повреждений. Более точно полетели ответные снаряды. Один взорвался в задней части капонира. Малый калибр не смог выбить расчёт, но были ранены двое подносчиков боеприпасов.

Наводчик Калина лихорадочно крутил штурвал поворота, он стрелял хуже, чем обычно. Это заметил помощник командира взвода Иван Федотов и хотел было сам встать к прицелу.

– Уйди, б…ь! – заорал Митяй. – Лезут тута всякие…

– Успокойся, не торопись, – сказал Федотов.

В соседнем капонире грохнуло в полную силу. Снаряд пробил щит. Артиллеристов раскидало, на пушку сыпанула груда земли. Тяжело ранило наводчика, остальной расчёт оглушило.

Молодой лейтенант кинулся к «трёхдюймовке». Она осела набок, перекосило колесо, разбило прицел. Он проверил затвор и потянулся за снарядом.

– Куда! – схватил его за плечо сержант Федотов. – Откатник смяло, масло течёт.

– Что теперь делать?

– Беги к капитану, пусть разрешит стрельбу из резервной пушки. Первый взвод в одиночку воюет, надо поддержать ребят.

Когда командир второго взвода доложил Грачу обстановку, тот на секунду оторвался от бинокля, непонимающе глянул на растерянного лейтенанта и заорал, выпучив глаза:

– Почему взвод бросил? А ну бегом назад.

Лейтенант побежал назад, даже не обратив внимания на снаряд, пронёсшийся мимо. За считаные минуты на него накричали дважды. Вначале сержант, затем капитан, которого он уважал и на которого старался быть похожим.

– Что там? – отрывисто спросил Иван Федотов, наводивший резервную пушку.

– Бегом к повреждённому орудию. Проверить, можно ли как-то стрелять.

– Нельзя, – начал было Федотов, но, увидев выражение лица взводного, козырнул. – Есть проверить орудие!

Он понял, что лейтенант начал командовать по-настоящему и отдаёт правильное приказание.

Тем временем наводчик Калина, злившийся на себя за промахи, вложил снаряд в головной танк. Взрыв проломил броню, машина остановилась. Дымилось рваное отверстие, вышибло оба передних люка, экипаж из трёх человек признаков жизни не подавал.

Затем артиллеристы первого взвода добили повреждённый «Ха-Го», который до последней минуты вёл огонь. Шла дуэль между двумя пушками и наступавшими танками.

Мелкие снаряды «Ха-Го» хоть и вывели из строя одно орудие, но существенных потерь в людях батарее не нанесли. Когда вступили в бой танки «Оцу» с их сильными 57-миллиметровыми пушками, положение изменилось.

Взрывы снесли часть бруствера, шипящие осколки находили свои жертвы. Были убиты и тяжело ранены несколько артиллеристов. Погиб расторопный вестовой капитана Грача, бежавший к первому взводу с приказом открыть огонь из резервной пушки.

Командир батареи увидел это и послал связиста продублировать приказ.

– Беги быстрее, – напутствовал он бойца. – Надо отогнать танки, пока они нас не перебили.

Связист надвинул поглубже каску и, пригнувшись, добежал до резервного орудия. К прицелу встал сержант Илья Лубенцов. С третьего выстрела вложил бронебойный снаряд в широкую лобовину танка. Успел выскочить лишь башнёр. Раскалённая болванка крушила и поджигала всё внутри. Огонь охватил громоздкую машину, хорошо заметную на поле боя.

Один из лёгких танков прорвался в тыл батареи. В низине среди кустарника лежали раненые артиллеристы, испуганно ржали и рвались с привязи лошади. Пулемётные очереди косили кустарник, в любую минуту могла начаться паника. Старшина Захар Снитко взял ситуацию в свои руки:

– Приготовиться к отражению атаки! А ты куда прёшь, паскуда японская? Здесь раненые!

Несколько санитаров, ездовые и старшина открыли стрельбу из винтовок, пытаясь отогнать танк. Захар Снитко, прослуживший в армии немало лет, понял, что пулями японца не остановить. Вытащил из брезентовой сумки гранаты и стал их бросать. Взрывались они с недолётом, но «Ха-Го» замедлил бег, продолжая стрелять.

Опасность вовремя разглядел капитан Грач, который внимательно следил за ходом боя. Развернули одну из пушек, японский танк поспешил убраться из-под снарядов, он имел слишком тонкую броню. Провожая избитую осколками вражескую машину, бойцы кричали:

– Нажрался, гад!

– Попробуй сунься ещё раз!

В этих криках звучала нервозность и пережитый страх. В то утро на батарее вовсю гуляла смерть. Возле своих орудий погибли восемь бойцов-артиллеристов. Пули не щадили тыловиков и раненых, находившихся в низине, – там тоже имелись погибшие.

Командир разведывательного взвода Михаил Карпухин вёл огонь из ручного пулемёта и угодил под снаряд. Лицо лейтенанта было спокойным и отрешённым, он не успел понять, откуда прилетела смерть.

Танковую атаку отбили. Японская пехота обтекала пушки Николая Грача стороной. На двух повозках эвакуировали в тыл раненых. Фельдшер Матвей Федулов хорошо перевязал их, наложил шины на перебитые руки-ноги, однако знал, что до санбата довезут не всех. Некоторые получили слишком тяжёлые осколочные ранения.

Тем временем прибывали всё новые стрелковые части и батареи. Они сразу вступали в бой и дали возможность перевести дух артиллеристам капитана Грача. Захар Снитко поторопился доставить людям обед.

– Помощника убили, – жаловался подвыпивший старшина. – Такой исполнительный парень был. И меня чуть из пулемёта не застрелили, пока я гранаты бросал. Тебе налить спиртику, Николай Трофимыч?

– Наливай, – согласился покрытый копотью и пылью капитан. – За помин души можно выпить. Сколько ребят потеряли! Из прежних взводных никого не осталось.

Николай Грач горестно раскачивал головой, принимая кружку с разбавленным спиртом. Он хорошо знал каждого человека в батарее, у кого какая семья и что ему пишут из дома. Печаль, как у всякого много пережившего человека, была искренней. Он жалел своих артиллеристов, многие из которых годились ему в сыновья.

* * *

Стрелковый батальон Петра Лазарева отбивал атаки японской пехоты и кавалерии. Два лёгких танка приближались к позициям. Старший лейтенант Назаренко ахнул:

– Они же нас раздавят!

Это была реальная опасность. Большинство красноармейцев успели выкопать лишь неглубокие ячейки для стрельбы лёжа, в которых не спрятаться от танков. Набравшийся опыта командир шестой роты Юрий Назаренко соображал быстро. Открыли огонь два «Максима», к ним присоединились остальные пулемёты.

Несколько бойцов во главе с лейтенантом Астаховым готовили гранаты, но все понимали, что ничего не смогут сделать. Лёгкие «Те-Ке», почти танкетки, о которых на занятиях отзывались с пренебрежением, имели неплохую броню. Пули звенели и плющились, а тонкие пушки вели беглый огонь.

– У них пулемётов нет, можно подобраться, – сказал кто-то из бойцов.

В эту минуту очередной мелкий снаряд взорвался перед ячейкой. Стряхивая с себя землю, красноармеец выскочил из ненадёжного укрытия. Каска была смята, по щеке стекала кровь. Он сделал несколько шагов и тут же упал. К нему подбежал санитар, а очередной снаряд рванул шагах в десяти от гранатомётчиков.

– Попробуй подберись, – со злостью обронил помкомвзвода Балакин. – Они на скорости несутся, да ещё стреляют.

Командир первого взвода Сергей Логунов лёг за ручной пулемёт, но медлил. Он видел, что даже «Максимы» ничего против танков сделать не могут, а удары пуль о броню заставили экипажи увеличить скорость. Один из станковых пулемётов был разбит, а сержанты Савелий Балакин и Антон Ютов уже примеривались, как ловчее бросить гранаты. Придётся вставать, тут тебя и накроют из пушки или раздавят.

Помогли артиллеристы. Фонтаны разрывов встали на пути танков. Да и малое расстояние дало возможность пулемётчикам действовать более эффективно. Хорошо приложился Родион Чашников. Очередь перехлестнула люк механика-водителя, пули отрикошетили от покатой лобовой брони и едва не влетели в смотровое отверстие.

Машина крутнулась, её командир пальнул из маленькой пушки. Рядом разорвался трёхдюймовый снаряд, осколки пробили бортовую броню. Механик был вынужден увести в сторону от огня повреждённый танк. Благоразумно замедлила ход и укрылась за бугром вторая машина. Далеко они не прятались, продолжая обстреливать наши позиции.

Под прикрытием танков на батальон обрушилась густая волна вражеских солдат. Это была беспощадная атака. Офицеры имели жёсткий приказ любой ценой опрокинуть пока ещё немногочисленные русские части и соединиться с основной группировкой.

Японские лейтенанты бежали во главе своих взводов. Тех, кто падал, немедленно заменяли унтер-офицеры. Пехоту поддерживали лёгкие гаубицы и пулемёты. Батальон Петра Лазарева в очередной раз проверялся на прочность. Японцы наступали решительно, не считаясь с потерями.

Они сблизились до расстояния ста шагов. Обе стороны не только стреляли, но и бросали друг в друга гранаты, которые не долетали до цели. Зато огонь пулемётов легко находил свои жертвы. Падали бегущие вперёд японцы, но и ячейки-окопы слабо защищали красноармейцев. То в одном, то в другом месте кто-то выпускал из рук винтовку, зажимал рану и звал санитаров. Оказать им помощь в эти напряжённые минуты боя никто не мог – слишком сильным был вражеский огонь. Чтобы спасти себя и товарищей, раненые снова брались за винтовки и продолжали стрелять.

– Не подпускать гадов! – бежал вдоль линии обороны комбат Пётр Лазарев. – В рукопашную не ввязываться, они нас сомнут.

Эту простую истину понимали все – атакующих было много, батальон бы не удержал удар в ближнем бою. Но огонь пулемётов и винтовок уже провёл черту.

Расстояние в сто шагов стало границей вражеского броска. Дальше японцы продвинуться не смогли, несмотря на отчаянность своей атаки. Многие офицеры были убиты или тяжело ранены. Земля покрылась телами вражеских солдат. Тех, кто залёг, тоже доставали пули, цепь понемногу отползала.

Однако и в окопах-ячейках лежало немало погибших красноармейцев. Товарищи угадывали их по расслабленным телам, хотя некоторые продолжали сжимать винтовки.

– Может, ранен Тимоха? Подползти бы, глянуть.

– Японец тебе глянет, – удерживал молодого боец постарше. – Тимохе уже не поможешь.

– Пропадём мы здесь, – жаловался молодой. – Японцы так и прут.

– Не боись, комбат у нас опытный, не первый раз воюет.

Командир батальона Пётр Лазарев прошёл бои на озере Хасан, а до этого с десяток лет служил на беспокойной дальневосточной границе. Тайга, глушь, лесистые сопки, быстрые речки среди хребтов.

Высоко его не двигали, был он из тех, на ком везут. Долго командовал взводом, затем ротой. Наконец, доверили батальон, которым он руководил умело. То, что люди хорошо подготовлены, в заслугу Лазареву не ставили. Большие командиры не видели в нём лихости и молодецкой отваги. Однако второй батальон доказал, что воевать умеет, и сейчас снова успешно отражал атаки.

Станковые «Гочкисы» и ручные пулемёты продолжали вести огонь, пули не давали поднять голову. Им отвечали «Максимы» и «Дегтярёвы». Сержант Родион Чашников расстрелял все имевшиеся ленты, третий номер не успевал их набивать. Затем тяжело ранили второго номера. Василий Астахов прислал в помощь двоих красноармейцев.

– Родя, держись. Только голову не подставляй, ты нам нужен, – сказал лейтенант, протягивая товарищу папиросу.

– Я и семье своей нужен, – отозвался лучший пулемётчик в роте.

Он заставил отползти ещё дальше залёгший японский взвод. Несколько солдат были убиты, дважды менялся расчёт «Гочкиса». Офицер подозвал снайпера и показал ему цель.

– Русский слишком старается, мы несём потери.

– Понял, – коротко отозвался низкорослый капрал с внимательными раскосыми глазами, охотник-промысловик с острова Хонсю.

Снайпер, выбрав позицию за небольшим бугорком, забил в землю стальную лопатку со смотровым отверстием. Она неплохо защищала от пуль и позволяла лучше рассмотреть «Максим», посылавший точные очереди. Капрал уже имел сегодня на счету трёх русских солдат.

По давней охотничьей привычке он не спешил и ждал момента, когда пулемётчик выглянет из-за щита.

Родиону Чашникову был двадцать один год. В его небольшом дальневосточном селе парней женили рано. Очень непростая жизнь складывалась на этом краю России. Родители спешили, чтобы дети продолжили род. Провожая Родиона в армию, молодая жена, недавно родившая сына, не плакала. Так было принято. Чего убиваться и портить настроению новобранцу.

В семье японского капрала, тоже имевшего ребёнка, стояла в рамочке его фотография. По обычаю, с ним простились словно навсегда. Отдать жизнь за императора – священный долг. И вот судьба свела двоих солдат, живших по разным берегам одного моря. Родион Чашников потрогал кожух «Максима», часть воды от интенсивной стрельбы выкипела. Сержант приподнялся с фляжкой в руке. Опасность в ходе напряжённого боя трудно разглядеть, она была везде.

Прилетевшая пуля ударила Родиона под глаз, убив наповал. Из фляжки вытекала вода, смешиваясь с кровью. Заменивший друга Антон Ютов накрыл голову погибшего полотенцем.

– Эх, Родя! – бормотал он, долил воды в кожух и лёг за пулемёт.

Японский снайпер выполнил свою задачу и отполз, чтобы занять другую позицию. Он знал, что оставаться на одном месте слишком опасно.

До вечера батальон Петра Лазарева вместе с другими отбивал атаки. Старшего лейтенанта Назаренко оглушило гаубичным снарядом. Потеряв слух, он бегал от взвода к взводу и громко кричал, подбадривая людей.

– Угомонись, Фатеич, – не выдержал Василий Астахов, взявший на себя командование шестой ротой. – Тебе полежать надо, контужен ведь. Опять упал. Ребята своё дело знают.

– Какое там лежать! Сражаться будем насмерть.

– Насмерть, – согласился Астахов.

Пришёл старшина Пронин и увёл Назаренко. Откуда-то поступило известие, что кольцо вокруг японской группировки сомкнулось. Подтвердить это пока никто не мог, однако новость воодушевила бойцов.

– Теперь конец гадам!

– Главное, не пропустить к ним подмогу.

В бой вступил монгольский эскадрон и врезался в ряды японской пехоты. Его командир действовал решительно, подавая пример подчинённым. Впрочем, подбадривать их необходимости не было. На захваченной территории, хоть и небольшой, японцы наглядно показали, что ждёт монголов.

Обитатели Страны восходящего солнца на своей родине умилялись цветущей сакуре, чайным домикам, кланялись и улыбались соседям. В стихах воспевалась всеобщая гармония, серебряная луна и её сказочное отражение в прудах.

Здесь вся лирика была отброшена прочь, о гармонии не вспоминали. Монголов (как и китайцев) безжалостно уничтожали, офицеры на спор рубили головы пленным. Обильная жратва, бескрайние земли кружили завоевателям голову.

Именно поэтому так отчаянно дрался монгольский эскадрон. Японские пулемёты не смогли остановить всадников. Монголы летели вперёд, теряли товарищей, но рубились отчаянно и беспощадно. Лейтенант, командир эскадрона, раненный в руку, пытался пробиться к японскому офицеру. Получил ещё одну пулю, но удержался в седле.

Японец следил за монгольским командиром. Оба были в одинаковом звании, но лейтенант из города Осака воспринимал своего врага как существо низшего порядка. Командир эскадрона носил добротную военную форму со знаками различия. Но гутулы, широкие монгольские сапоги с загнутыми носами, очень удобные для верховой езды, напоминали японскому офицеру, что это всего лишь малограмотный пастух.

Однако пастух командовал и рубился умело, японские солдаты несли потери и отступали. Увидев, что офицеру грозит опасность, его оттеснили несколько старых солдат и выставили штыки. Монгольский лейтенант не смог пробиться к офицеру, зато поднялась в контратаку шестая рота старшего лейтенанта Назаренко, а следом пятая и четвёртая роты.

Японские передовые части были отброшены, наступление временно приостановлено. В тот день, 24 августа, окружение Шестой особой японской армии было завершено, пути отхода за государственную границу перекрыты. Георгий Жуков не терял ни одного часа. Одновременно с внешним фронтом окружения, который перешёл к обороне вдоль границы, был создан внутренний фронт. Эти части наносили по врагу сходящиеся удары.

Японские войска пытались деблокировать окружённую группировку. Ещё два дня продолжались атаки. Пробиться к своим японские части не смогли и отступили на территорию Маньчжоу-Го, оставив Шестую армию в кольце. Это была умело проведённая операция, которая завершилась в течение пяти дней.

Наверное, в жизни всё же существует какое-то предопределение. Или, проще говоря, судьба. Неизвестный тогда комкор Жуков сумел быстро и решительно осуществить окружение Шестой отдельной японской армии. А через три с половиной года за такой же короткий срок будет окружена под Сталинградом другая Шестая армия. На этот раз немецкая, под командованием фельдмаршала Паулюса, насчитывающая 300 тысяч солдат и офицеров. Операция будет разрабатываться под руководством Георгия Жукова. Он станет к тому времени маршалом и первым заместителем Верховного Главнокомандующего Сталина И. В.

Чем закончился Сталинград, все знают. Вермахт потерпел сокрушительное поражение, которое повлияло на весь ход войны.

Глава 10. Добить врага!

Стрелковый полк подполковника Рекункова был переброшен на внутреннее кольцо окружения, где шли упорные бои по уничтожению Шестой японской армии. Попытки убедить вражеское командование прекратить бессмысленное сопротивление и не проливать лишней крови успеха не имели.

Шестая армия приносилась в жертву, чтобы доказать, как силён боевой дух японцев. Солдатам снова напоминали о победах над русскими в 1904–1905 годах и призывали сражаться до конца. В ответ звучали дружные крики «Банзай!» и прочие положенные по уставу возгласы. Что творилось в душе солдат обречённого войска, знает один Бог.

Вряд ли они испытывали радость, зная, что близятся последние дни жизни. И закончится она на монгольских сопках, вдалеке от дома, куда их привели завоёвывать чужую землю. Неласковая оказалась эта прокалённая солнцем землица…

Лейтенанту Василию Астахову казалось, что события повторяются снова, а сопка, которую штурмует их батальон, уже давно знакома, хотя прибыли они сюда лишь вчера. Очень крепко врезались в память дни в конце мая, когда рота впервые вступила в бой на склонах такой же горы. И голубая извилистая река так же петляла по степи, отражая небо.

Многое изменилось за прошедшие три месяца. Пришёл опыт, который можно приобрести только на войне, трезвая оценка ситуации, изменились люди вокруг Астахова. Командир роты Назаренко, желчный по характеру с его придирками и язвительностью, тоже стал другим. Они не сумели наладить нормальные отношения в течение года. Эти три месяца их сблизили, заставили понять друг друга. Целая жизнь пролетела за короткий срок. Сколько ребят похоронили, и сами ходили рядом со смертью, как и все остальные.

Менее половины осталось от прежней шестой роты. Погибли и выбыли после тяжёлых ранений многие бойцы. В мае были убиты два взводных командира. На их место пришли молодые лейтенанты Логунов и Сорокин, которых сейчас уже не назовёшь новичками – на войне люди учатся быстро. Два дня назад похоронили лучшего пулемётчика Родиона Чашникова, был отправлен в госпиталь с сильной контузией новый политрук.

Старший лейтенант Назаренко разглядывал в бинокль японские позиции. На них высыпали немалое количество авиабомб, долго обстреливала артиллерия. Земля была сплошь изрыта воронками. Виднелись остатки блиндажа, вывернутые, расщеплённые брёвна, продавленная бетонная плита.

Командир роты слишком увлёкся, даже приподнялся, чтобы лучше оценить полосу будущей атаки. Его прикрывал «Максим», посылая очереди в подозрительные места. Кроме того, работала батарея капитана Грача, равномерно долбила уцелевшие укрепления. Это придавало уверенности, однако Назаренко явно примелькался.

Он вовремя почувствовал опасность и нырнул в траншею. Японский пулемётчик опоздал лишь на секунды. Пули снесли верхушку бруствера, на каску посыпались комочки земли. В последнее время Назаренко отказался от пилотки, тем более – от фуражки (приманка для снайпера), и часто надевал каску.

– Жестянка, – стучал он по тонкому металлу. – Но от осколка может спасти.

Юрий Фатеевич тосковал по семье и хотел сохранить жизнь в этой затянувшейся войне. Весть об окружении все приняли на ура, но японцы дрались ожесточённо, хотя понесли большие потери и были отрезаны от основной массы своих войск.

– Береги голову, Юра, – посоветовал Василий Астахов.

Взводный сидел на патронном ящике, мрачный, нахохлившийся, заметно уставший от войны. Жара и постоянное напряжение высушили лицо, торчали широкие скулы, обтянутые потрескавшейся кожей с многочисленными порезами от бритья. Шея лейтенанта была обмотана бинтом. Пару дней назад наложил повязку санитар – мелкий осколок на излёте ударил под челюсть. Сейчас этот ошейник давил и мешал разговаривать. Василий отбросил скомканный бинт и ощупал небольшую рану.

– Дай-ка гляну, – сказал Назаренко. – Затянулось как на собаке. Если бы ниже, могло горло пробить.

– Спасибо, что просветил.

– Курнём, Василь? – хлопнул его по плечу старший лейтенант.

– Давай…

К ним присоединился Савелий Балакин, который вёл наблюдение, пока командиры отдыхали.

Окружённые со всех сторон японские части занимали выгодный для обороны район с тремя большими сопками и десятками холмов поменьше. Взять их было непросто. Любая сопка представляла из себя хорошо оборудованный узел обороны. Помогала и природа, воздвигнув среди степи огромные возвышенности, многие из которых с крутыми подъёма ми. За ними прятались глубокие ложбины – очень удобные укрытия. Пологие склоны было тоже непросто преодолеть. Ветер выдувал песчаные ямы и громоздил барханы. Невысокий кустарник и стелющаяся трава служили хорошей маскировкой. Японцы за лето выкопали огромное количество траншей, ходов сообщения, блиндажей, орудийных капониров.

Близость Хинганского предгорья и леса позволили доставить брёвна и толстые доски. Из Маньчжоу-Го везли цемент, имелись бетонированные укрепления. Разрушить всё это не могла никакая бомбардировка. Хорошо подготовленная японская пехота, похоронив погибших, продолжала сражаться и в окружении, имея артиллерию, склады боеприпасов, продовольствия и воды.

Из Маньчжоу-Го приходили сообщения по радио с призывами держаться. Япония являлась союзником Германии, а Гитлер прибрал к рукам половину Европы. Не исключено, что Германия обрушится на восток. На кого именно, пока не ясно. Может, на Польшу, а может, на Россию. Армия у немцев сильная, хорошо, если бы ударили по русским.

Японцы уже знали, что между Советским Союзом и Германией заключён пакт о ненападении. Не слишком приятная новость, но остановит ли это Гитлера? До советских граждан все новости доходили с большим опозданием. Бойцы и командиры, воевавшие в Монголии, пока ничего не знали. Политаппарат должен был прокомментировать пакт, ждали указаний из Москвы. Да и не до него сейчас, главное – добить японцев.

Старший лейтенант Назаренко снял каску и чертил на утоптанном дне траншеи план атаки. От водки последние дни воздерживался, рассуждал просто и трезво.

– Здесь справа талая вода ещё весной овражек пробила. Его хоть и занесло песком, но глубина метра полтора, а местами больше, разведчики проверили перед рассветом. Мин там не нашли. Значица, можно двигаться вверх. Ясно?

– Ясно, – ответил взводный Логунов, а остальные командиры кивнули.

– По овражку двинется взвод Василия Астахова. Потихоньку, не высовываясь. Крайним слева поднимется третий взвод Ивана Сорокина. Бежать вперёд без оглядки! Помогут «Максимы» и батарея капитана Грача.

Назаренко обвёл взглядом взводных и младшего политрука, присланного из штаба батальона.

– Ну а Серёга Логунов ударит в центр, ему поможет политрук. Первый и третий взвод начнут атаку по моему сигналу, когда Василий Астахов приблизится к японцам.

В этом нехитром плане проглядывалась куча прорех и надежда на обычное авось. Японцы наверняка держали такие места под наблюдением и могли в любую минуту уничтожить выдвинутое вперёд боевое охранение. Трое бойцов с пулемётом стерегли овражек, чтобы его не перекрыли.

Имелась договорённость с Николаем Грачом, что артиллеристы поддержат атаку. Комбат Лазарев, который отдал приказ Юрию Назаренко, обещал также в случае успеха поднять пятую роту. Откроют огонь три своих «Максима», а позже и резервные пулемёты.

Лейтенант Сергей Логунов тяжело дышал. От возбуждения, а может, от жары. Ему предстояло наступать в центре. Товарищ Назаренко даже поменял местами взводы, зная, что Логунов – командир бесстрашный и упрямый. Он не подведёт!

Однако сержанты и рядовые красноармейцы первого взвода тревожно переглядывались. Опять их суют в лобовую атаку. Вчерашний курсант лезет на глаза начальству и очень хочет отличиться. Бежать на пулемёты по склону – гиблое дело. Настрой первого взвода почувствовал лейтенант Астахов, полноправный заместитель командира роты, хотя такая должность по штату не предусматривалась.

Он обратился к Назаренко:

– Юрий Фатеевич, пусть Логунов не спешит. У нас есть хоть какая-то возможность приблизиться к японцам…

– Не какая-то, а реальная возможность.

– Пусть так. Но пока мы не ударим, первому взводу подниматься не надо. Положат их на склоне ни за хрен, жалко ребят.

– На себя, что ли, ответственность берёшь? – вскинулся ротный.

– Беру, успокойся. Согласуй с Грачом, чтобы усилил огонь, когда мы двинемся вдоль овражка.

– Ладно, поговорю. А отвечать за неудачу будем оба.

* * *

Как и ожидал Астахов, наспех подготовленная атака оказалась тяжёлая и скомканная. Это не была вина ротного Назаренко или комбата Петра Лазарева. После быстрого окружения японской армии командование требовало так же быстро уничтожить вражескую группировку. А вот с этим возникли сложности. В плен японцы сдаваться отказывались и продолжали сражаться.

– Чего вы там телитесь? – кричал начальник политотдела дивизии. – Враг взят в кольцо, осталось его добить.

– Так точно, – отвечал комиссар полка и убеждал подполковника Рекункова: – Нельзя медлить. Надо атаковать.

– Не так всё просто. Несём потери, необходимы взвешенные решения.

– Только не надо высокой стратегии, – злился полковой комиссар. – Не наш это уровень. Требуется лишь выполнение приказов… и решительность.

– Выполним что положено, – говорил подполковник и невольно поднимал трубку полевого телефона, чтобы подтолкнуть комбатов.

Своих бойцов Василий Астахов поделил на две части. Впереди двигалось отделение во главе с Савелием Балакиным – нечто вроде разведки. Основную часть взвода, тридцать красноармейцев, лейтенант вёл следом. Десяток человек оставались в резерве, но продвигались вперёд. Предусмотрительность спасла взвод, но без потерь, как и в любом бою, не обошлось.

От пулемётов защищал овражек. Японцев держали в напряжении разрывы снарядов, которые посылала батарея Грача. Отделение Савелия Балакина соединилось с бойцами, охранявшими овражек, и продолжало путь наверх. Следом двигалась основная часть взвода. Однако на половине пути из круглых глубоких окопов по сторонам промоины высунулись вражеские солдаты. Их хорошо маскировала ползучая трава, да и окопов было всего штук пять-шесть.

В овражек полетели оборонительные гранаты, похожие на наши «лимонки». Бойцы Савелия Балакина угодили под град осколков, кто-то был убит, некоторые ранены. И сразу открыл огонь весь участок обороны.

Навстречу Астахову катились по овражку красноармейцы. Боец в слипшейся от крови гимнастёрке упал замертво. Через него перепрыгнули, за ним спешили ещё двое. Винтовочный штык качнулся в опасной близости от лица. Лейтенант едва успел перехватить его и рванул за шиворот красно армейца.

– Куда разогнался?

– Засада там, гранаты летят.

Наверху молотил быстрыми очередями «Дегтярёв», слышалась близкая стрельба – отделение Балакина вступило в бой. Развернули ручные пулемёты бойцы из группы Астахова, очереди косили траву, загоняя японских солдат в свои норы. Василий спешил на выручку Савелию Балакину. Тот бросал гранаты, целясь в окопы. Рядом с ним лежало тело погибшего. Раненый красноармеец зажимал пилоткой рану на затылке, смятая каска была пробита. Остальные бойцы стреляли и бросали гранаты в замаскированные травой окопы.

Быстрое продвижение вперёд превращалось в затяжной бой. Японцы продолжали швырять «лимонки», хотя высовываться им не давали. Внизу поднялся в атаку первый взвод Сергея Логунова и уже через десяток метров угодил под пулемётный огонь.

Батарея капитана Грача прекратила стрельбу, мешали бежавшие по склону красноармейцы. Астахов понял, что надо спешить. Его взвод сближался с траншеей, но прежде чем достиг её, упали ещё два-три человека. Остальные прыгали в полузасыпанную траншею, там началась схватка. Траншея не лучшее место для штыкового боя. Кто не мог развернуть винтовку, бросал её и кидался на врага с голыми руками. Байкальский охотник Савелий Балакин, как всегда, действовал быстро и умело. Заколол штыком капрала и теснил другого японца. Драка завязалась жестокая, взводу требовалась помощь.

Василий Астахов увидел в окопе пулемётный расчёт. Не обращая внимания на схватку у себя за спиной, унтер-офицер размеренными очередями прижимал к земле атакующий взвод Сергея Логунова. Кто-то упал, другие искали укрытие. Молодой лейтенант упрямо продолжал бежать вперёд и вёл за собой часть бойцов.

Астахов выстрелил из пистолета несколько раз подряд. Унтер-офицер обвис, не выпуская рукоятки, ствол задрался вверх. Помощник с запасной кассетой попятился. Он знал, что в горячке боя русский командир сейчас добьёт и его, но покидать пулемётный окоп не имел права. Удар штыком опрокинул солдата рядом с унтер-офицером.

Бой в траншее завершился, когда с левого фланга в неё спрыгнули красноармейцы третьего взвода во главе с Иваном Сорокиным. Лейтенант вёл их короткими перебежками, тоже угодил под пули, но отделался малыми потерями. Бойцы действовали умело, а главное – подоспели вовремя. Через четверть часа всё было кончено. В траншее и вокруг неё лежали тела убитых японских солдат. Как всегда, в плен они не сдавались, взяли живыми всего двоих.

– Не надоело вам за императора подыхать? – спрашивал старший лейтенант Назаренко. – Небось, дома родители, братья-сёстры ждут.

Оба пленных стояли перед русским офицером навытяжку, один пошатывался, был ранен.

– Садитесь, чего тянетесь? – махнул рукой Назаренко. – Для вас всё кончилось, а нам ещё воевать.

Раненый солдат опустился на песок, а другой, постарше, проговорил с сильным акцентом:

– Я думаю, скоро всё кончится.

– О, ты русский знаешь? – удивился старший лейтенант.

– Немного… Кто желал, тех учили.

– Ну и как настрой у солдат? Надоело воевать?

– Долг… мы выполняем долг. Сами видите, никто не сдаётся.

Он обвёл рукой траншею, где вповалку лежали тела убитых японцев. У некоторых и после смерти сохранилось на лицах выражение злости. Другие ушли, страдая от смертельных ран, возможно, с облегчением.

– А чего же ты сдался, вояка хренов?

– Так получилось…

– Полючилось, – передразнил его Назаренко. – Ладно, живи. Эй, кто там, перевяжите раненого и отведите пленных к начальнику штаба.

В траншее Василий Астахов неожиданно встретил санитарку Люсю Гладкову.

– Ты откуда взялась? Вроде при штабе была, – удивился лейтенант.

– При штабе батальона, – уточнила санитарка. – Много раненых, меня направили в ваше распоряжение. Вот, ползаю по склонам, делаю перевязки.

Астахов знал, что Люсю взял под своё покровительство комиссар Боровицкий, спит с ней. На войне такое случается, ничего особенного. Но почему комиссар послал её на поле боя? Для девушки здесь не место. Санинструктор Федулов на что осторожный мужик, а выбыл с тяжёлым ранением. Угодил под пулемётную очередь санитар, долго ли продержится Люся? Предупреждая ненужный вопрос, девушка торопливо заговорила:

– Василий, ты себя береги. Таня тебя ждёт.

Оба понимали, что слова сочувствия всего лишь слова. Как убережёт себя взводный командир – в кустах, что ли, отсидится? Да и Люся, торопясь остановить кровь и перевязать раненых, полчаса назад едва не угодила под пули. Они хлестнули рядом, разбрасывая фонтанчики сухой земли, а одна пробила санитарную сумку. Испугаться Люся не успела. Страх пришёл позже, а тогда она равнодушно загадала: «Только не в ногу, которую могут ампутировать. Лучше уж наповал, без боли и мучений».

На передний край её направил комиссар полка. Приказал резко и безапелляционно:

– Отправляйся во второй батальон. Там потери, а санитаров не хватает. Санинструктора в шестой роте убили.

Боровицкий хотел поправить своего руководителя, что санинструктор не убит, а ранен. Люсю можно послать в полковую санчасть, где она очень пригодится – медик опытный. Однако благоразумно промолчал. Бои по уничтожению окружённой группировки идут жестокие, начальство взвинчено. Даже штабных направляют в стрелковые батальоны, заменять выбывших командиров рот и взводов.

Смягчая тон, комиссар полка пояснил, словно оправдываясь перед девушкой:

– Санитары не справляются. Так что тебе лучше там быть, людей спасать.

– Так точно, – ответила Люся.

Свои вещи и небольшие подарки Боровицкого она оставила в землянке связистов.

– Сохраним, Людмила, – пообещали они. – Удачи тебе.

– И вам тоже.

– Главное, вперёд других не лезь.

– Как получится…

Опытные связисты знали, что ничего хорошего девушку не ждёт. Бои идут ожесточённые, там не щадят ни раненых, ни санитарок.

Борис пытался её проводить, Люся замотала головой.

– Не надо, там стреляют.

– Что я, в атаку не ходил? – обиделся батальонный комиссар.

Санитарка в ответ промолчала.

Последние дни Люсю Гладкову не оставляли плохие предчувствия. Несмотря на крепкий характер, ей не везло в жизни. В восемнадцать лет, когда подруги выходили замуж, она оттолкнула парня – свою первую любовь. Тяжёлая жизнь в селе её не устраивала. Рано состарившаяся мать не могла быть примером. В городе получила специальность, но медицинское училище закончить не успела. Забеременела, а когда поняла, что мужчина её бросил, отвезла ребёнка к матери.

– Может, вернёшься, Люсь? – спрашивала она.

– Нет, мама. Слушать, как мне в спину смеются? Может, и вернусь… Доучиться надо и денег скопить.

Ей в очередной раз не повезло с мужчиной. Боровицкий не смог её защитить. Винить некого. Теперь передний край и раненые, которые просят помощи, а некоторые умирают на её руках.

На склоне сопки лежал погибший лейтенант Сергей Логунов, которому недавно исполнилось двадцать лет. Он был убит во время атаки, получив несколько пуль в грудь. Санитары доложили об этом ротному Назаренко, передали документы и оружие. Старший лейтенант подозвал Ваню Сорокина.

– Дружка твоего убили.

– Я знаю.

– Похоронят его здесь, на сопке. Официальную бумагу подготовят в штабе, а ты напишешь короткое дружеское письмо его родителям. Учились вместе, знал, наверное, их.

– Нет, не знал, – покачал головой Ваня. – Он меня к себе домой не приглашал.

– Не имеет значения. Всё равно напиши.

– А что писать?

Назаренко хотел обругать молодого взводного за бестолковость, но, поглядев на него, смолчал. Сорокин был словно не в себе. Расширенные глаза смотрели непонятно куда, одна рука заметно дрожала, на пальцах запеклась кровь.

– Ранен, что ли? – спросил старший лейтенант.

– Нет, это кровь японца.

– Так вымой руки и сам умойся. Передашь родителям, что Сергей был смелым командиром, любил Родину, а его любили бойцы.

– Не очень они его любили. Серёга на рожон лез, хотел перед вами отличиться. Его взвод всегда потери больше других имел.

– Чего ты умничаешь? Надо уважать товарищей, особенно погибших.

– Так точно, – козырнул в ответ Сорокин.

В ветреной монгольской степи закаты особенно яркие. В лучах заходящего солнца светилась огромная сопка Ремизова, названная в память погибшего командира полка, Героя Советского Союза Ремизова И. Н. Высилась двугорбая сопка Песчаная, где также продолжались бои. Высота Палец была взята, там было тихо, лишь поднимались дымки сгоревших машин и взорванных японских укреплений. Подступила ночь, а с ней возможность для измотанных бойцов отдохнуть.

Тяжёл и беспокоен был их сон. Кто-то просыпался от собственного крика. Атаки, стрельба и взрывы снарядов не отпускали людей. Они поднимали головы и беспокойно озирались. В темноте захваченных блиндажей тлели зелёные трофейные спиральки от комаров. Сильно пахло креозотом, которым японцы пользовались для дезинфекции. Красноармеец, спавший рядом с Антоном Ютовым, громко и отчётливо произнёс:

– Нет, я не погибну. Вернусь.

Наверное, он разговаривал во сне с матерью или невестой. Сержант снова закрыл глаза. Снаружи перекликались часовые, давал одну-другую очередь дежурный пулемёт. Что будет завтра? Поскорее бы всё закончилось.

* * *

Несколько танков из батальона капитана Зубова стояли готовые продолжить атаку. Два горба сопки Песчаная освещало утреннее солнце. Экипажи ждали команды, а Егор Зубов ожидал, когда отбомбятся наши самолёты.

Бомбардировщики СБ сыпали стокилограммовки, которые взметнули на склонах завесу дыма и размельчённого песка. Взрывы накрывали всё новые и новые участки, казалось, что там не останется ничего живого. Действительно, бомбы и снаряды уничтожили на сопке большую часть японской артиллерии. Мощные толчки обрушивали подземные укрытия, в которых бесследно исчезали солдаты и офицеры.

Комбат Зубов знал, что, едва замолкнут взрывы, уцелевшие защитники высоты тут же займут свои окопы и орудийные капониры. По ним требовалось ударить, пока японцы не отошли от грохота.

Конечно, августовские бои не сравнить с отчаянной атакой на плоскогорье Баин-Цаган, когда батальоны бросили под японские снаряды без всякого прикрытия. Тогда сгорели и были подбиты более половины танков в бригаде.

Теперь вражеские позиции долбили крепко. Стояла наготове пехота, готовились открыть огонь гаубичные батареи. Поддержка имелась неплохая, но и японцы дрались насмерть.

– Ребята, осторожнее, – предупредил танкистов комбат Зубов. – Действовать только вместе с пехотой. Не забывайте, что случилось вчера.

Никогда раньше Зубов не употреблял слова «осторожность». Слишком близко стояло оно рядом с понятием «трусость». Но вчера получилась спешка, и закончилась она плохо.

Неполный танковый взвод из двух машин оторвался от пехоты. Его командир хотел захватить одну из бесчисленных высоток, а проще говоря, бархан. Не бог весть какая победа, но с бархана открывался путь дальше… к победе. Так считал лейтенант.

Машины, буксуя в песке, оседлали высотку. Но из норы японские сапёры подсунули бамбуковым шестом под головной танк увесистую мину. Она шарахнула так, что вырвала ведущее колесо и кусок гусеницы. Прежде чем экипаж во главе с лейтенантом пришёл в себя, БТ-5 забросали бутылками с бензином.

Было жутко смотреть, как из машины выскакивали горевшие люди. Ревущее на ветру пламя не могло заглушить крики обречённых танкистов. Командир второй машины вёл огонь из пулемёта и гнал танк ближе к товарищам. Он хотел их спасти, хотя сделать это было невозможно.

Второй лейтенант знал только одно – бросать своих нельзя. БТ-5 завяз в песке, с усилием вырвался, но его окружили японские солдаты. Лейтенант не мог их достать из пулемёта и, открыв люк, отгонял пистолетными выстрелами. Эту машину тоже подожгли. Когда к месту боя прорвались остальные машины, там уже не осталось живых людей.

Ветер крутил языки огня, пахло горелой человеческой плотью. Оба экипажа погибли в своих танках, извлечь останки удалось лишь через несколько часов.

– Вот так, Чурюмов – показывал направление молодому ротному комбат Зубов. – Смотри в оба.

В оба глядел и взводный Тимофей Сочка. Старшина очень не хотел погибнуть в этих последних сражениях, когда японцев добивали, а они по-прежнему дрались с обречённым отчаянием.

– Ну, с Богом!

Танки двинулись вперёд, от них не отставала пехота. Ранним утром ветер ещё не набрал силу. Дымное облако опускалось медленно, давая возможность танкистам приблизиться к очередному узлу обороны.

С одной из вершин открыли огонь два уцелевших полевых орудия. В их сторону немедленно ответила тяжёлыми снарядами гаубичная батарея, стоявшая у подножия.

Командир роты Алексей Чурюмов на скорости проскочил пологий участок склона, где росла трава. Теперь начинался более крутой подъём, гусеницы вязли в песке. Танки вынужденно сбросили скорость, их догоняла отставшая пехота.

– Не рвись вперёд, – напомнил лейтенанту механик-водитель Пятаков. – Здесь норы в достатке понатыканы.

Действительно, из узкого окопа высунул голову японский солдат, огляделся и снова спрятался.

– Берём правее, – дал команду Чурюмов и тут же охнул. – Зенитки, мать их!

Командир укрепрайона, опытный японский подполковник, ещё вчера приказал рассредоточить остатки зенитной батареи. Автоматические германские пушки были эффективны и против самолётов, и против танков. Их осталось всего две, расчёты спешно крутили штурвалы наводки – стрелять придётся сверху вниз.

Небольшие снаряды били по песку, нащупывая цель. Все шесть машин в роте Чурюмова взбирались по крутому склону, не имея возможности маневрировать. Роту прикрыл резервный взвод, оставленный капитаном Зубовым. Башенные «сорокапятки» вступили в дуэль и после нескольких залпов накрыли одну из зениток.

Пять танков одолели подъём. Шестой, подбитый, сползал по сыпучему песку вниз. Заряжающий помог раненому лейтенанту выбраться из машины, а механик-водитель не давал «бэтэшке» опрокинуться. Сержанту повезло. Снаряды могли легко пробить лобовую броню, но пролетели мимо.

Зато пять машин оказались под сплошным огнём. Сверху посылала снаряды зенитка, стреляли в упор пулемёты. Бежали сапёры с горючкой и минами. Случись это месяц назад, неполная рота была бы уничтожена. Но танкисты уже набрались опыта, действовали слаженно и быстро.

Зенитка всё же успела подбить машину, загорелся двигатель. Развернуться как следует вражескому расчёту не дали. Два танка ударили осколочными снарядами, раскидав японских артиллеристов. Старшина Тимофей Сочка крутил башню, доставая пулемётными очередями сапёров. Командир другой машины смахнул орудийным выстрелом «Гочкис» и дал задний ход, чтобы увернуться от летевших бутылок с бензином.

Лейтенант Чурюмов посылал очереди в уцелевших сапёров, подоспела пехота. Все вместе навалились на полузасыпанную траншею. Под гусеницами трещали раздавленные пулемёты и винтовки, тела японских солдат. Те, кто пытался пробиться к вершине, падали, срезанные пулями.

Некоторые в отчаянии бросались на танки со штыками наперевес. Их тоже не щадили. Японский офицер стрелял из пистолета, пока не упал. Несколько солдат сбились в углу траншеи. Они не выпускали из рук оружие, тяжело дышали, но сдаваться не решались. Лейтенант Чурюмов навёл на них башенную пушку, солдаты поняли, что при первом же выстреле их разнесёт снаряд.

Унтер-офицер, старший в группе, бросил под ноги винтовку. Его примеру последовали остальные. Почти все сдавшиеся (около десятка человек) были ранены или контужены. Не привыкшие щадить пленных, они вздрагивали, когда санитары перевязывали наиболее пострадавших. Солдаты ждали смерти, затем понемногу успокоились. Некоторые закуривали, избегая делать резкие движения. Все они хотели жить. Русские могли легко расправиться с ними, но не тронули сдавшихся.

Тот день запомнился комбату Зубову короткими злыми схватками. Практически вся японская артиллерия на сопке Песчаная была уничтожена. То в одном, то в другом месте по танкам и пехоте открывали огонь из стрелкового оружия. Снова бежали солдаты с пакетами взрывчатки и падали один за другим под пулями наступавших.

В действиях японцев отчётливо проглядывались отчаяние и нервозность. В одном месте из-под бетонной плиты внезапно ударил длинными очередями пулемёт. Плиту засыпало песком, а из мелкой амбразуры ничего видно не было. Пули рассеивались над склонами, неизвестный стрелок торопился израсходовать любым способом свой боезапас.

Красноармейцы, отскочив в сторону, некоторое время наблюдали. Затем сержант подсунул сверху гранату, амбразуру взрывом завалило. Возможно, пулемётчик был ещё жив, но раскапывать убежище, а тем более лезть в него, никто не желал.

– Эй, банзай, а ну вылезай!

Остальные не поддержали бойкого смешливого красноармейца, все были слишком напряжены. Тяжело давались эти сопки, стреляли отовсюду. Сержант достал ещё одну гранату и приказал бойцу:

– Отойди в сторону. Какого хрена их уговаривать? Пусть подыхают.

Взрыв завалил узкий выход. Отделение двинулось дальше, догоняя танки.

В полузасыпанном капонире двое артиллеристов пытались развернуть единственную уцелевшую пушку в батарее. Колесо было оторвано, щит согнут. Сдвинуть с места орудие не удавалось. Тогда они навели её на подъездную дорогу, по которой двигалась вдалеке войсковая колонна. Танк Тимофея Сочки приблизился к пушке, старшина ловил её в прицел.

– Сейчас доиграетесь…

– Добивай их быстрее, – торопил командира экипаж. – Того и гляди по нам врежут.

В этот момент артиллеристы сделали очередной выстрел. Он прозвучал оглушительно громко. Из повреждённого откатника брызнуло масло, а отдача отбросила ствол назад. Удар сломал руку наводчику. Это был опытный унтер-офицер, который не верил в милость победителей. Прижимая руку к животу, он побрёл прочь, надеясь только на Бога.

Второй артиллерист опустился на колени и терпеливо ждал решения своей участи. Он не просил пощады и держал в руке косо заточенный штык. У него не осталось сил сопротивляться, товарищи были убиты. Приблизившиеся красноармейцы не опускали стволы винтовок – неизвестно, чего ждать от врага.

– Бросай штык! – крикнули ему.

Штык воткнулся в песок, солдат поднял на победителей усталый взгляд. Он не хотел больше воевать.

Ближе к вершине подполковник поднял в последнюю контратаку свой небольшой штаб и солдат комендантского взвода. Японцы бежали, стреляя на ходу и что-то кричали. Офицеры сжимали в руках мечи. Возможно, кому-то этот отчаянный бросок мог показаться картинным, но комбат Зубов знал, что, если они сблизятся с бойцами пехотной роты, не избежать новых жертв.

Сразу несколько танков открыли огонь, стреляли из винтовок красноармейцы. Остатки гарнизона, в том числе коротко стриженый подполковник, были уничтожены. Щадить опасного врага не рискнули.

Егор Зубов и один из пехотных командиров рассматривали со склона сопки Песчаная взятую высоту.

– Неужели всё кончилось? – спросил молодой командир.

– Наверное, – пожал плечами танковый комбат. – Но в других местах ещё воюют. Вон, в той стороне вовсю пальба идёт.

* * *

На соседней высоте вели упорное наступление стрелковые роты. Сопка именовалась Зелёная, хотя мало чем отличалась от других высот. Та же выгоревшая за лето трава, редкие кусты, бесчисленное количество мелких холмов, седловин, крутых склонов и японские укрепления.

Батальон Петра Лазарева после очередного броска занял отвоёванную траншею и переводил дыхание. На правом фланге находилась шестая рота старшего лейтенанта Назаренко. Санитарка Люся Гладкова, исполнявшая обязанности санинструктора, отправила в тыл тяжело раненых. Она сидела на тёплом песке, привалившись к стенке траншеи.

Рядом курил сержант Антон Ютов, который последнее время часто оказывался возле неё.

– Может, воды попьёшь?

– Нет, просто отдохнуть хочу.

Сержант стал что-то оживлённо рассказывать, но Люся его не слышала. Перед глазами крутился травянистый склон, бегущие бойцы и короткий свист пуль. Какой страшный звук! Любая из них может в момент исковеркать её тело, как это случилось с молодым красноармейцем.

Его ранили в плечо, в то место, где рука соединяется с телом. Он терпеливо ждал, когда закончат перевязку, но кровь никак не удавалось остановить. Каждое прикосновение тревожило перебитый состав, отдавалось сильной болью в голове. Боец терпел, на лбу и щеках проступали капли холодного пота. Люся израсходовала несколько бинтов, которые сразу напитывались кровью.

– Вот ведь зараза, – шевельнул губами красноармеец.

Наверное, он хотел спросить, выживет ли. Но не решался. Люся молчала, не утешая его. Капли такого же пота катились по её лицу, всегда румяному от молодости и здоровья, а сейчас побледневшему от напряжения.

– Его надо в санчасть, срочно!

Вряд ли бойцу смогли бы помочь и там. Санитар послушно закивал головой и подхватил раненого. Сверху прилетела пулемётная очередь, санитар упал. А боец пополз по склону вниз, то поднимаясь, то снова опускаясь на четвереньки. Может, сумел добраться до санчасти?

– Вряд ли… чудес не бывает.

Она не заметила, что произнесла это вслух. Антон Ютов придвинулся ближе.

– Ты чего, Люсь?

– Нормально, Антоха.

Она взяла его за руку. Шершавую, крупную, с обломанными ногтями. Сержант ждал, что Люся скажет что-то ласковое, но санитарка молчала, она никак не могла прийти в себя. Ютов вчера вечером тоже пытался разговорить Люсю. Сообщил, что их сёла находятся в соседних районах, считай, земляки.

– И ездить далеко не надо.

В словах угадывался намёк на будущие отношения.

– У меня ребёнок, дочка три года.

– Это хорошо, – отозвался Антон. – Я детей люблю. Нас в семье четверо, а младшему братишке всего девять лет. На рыбалку вместе ходили.

Спали они в эту ночь в полузасыпанном блиндаже. Ребята во взводе видели, что Ютов тянется к Люсе, и даже освободили для них уголок. Кто-то с любопытством прислушивался, но Антон даже не обнял девушку. Хотя лежали совсем рядом.

В траншею поднялся комиссар батальона Боровицкий. Его направил в шестую роту комиссар полка. Повторялась давняя история, случившаяся на горе Баин-Цаган, когда Борис Яковлевич вёл в атаку взвод.

– В шестой роте политрук после контузии выбыл, и командира взвода убили. Ты людей этой роты хорошо знаешь, они тебе верят. Вместе с Назаренко поднимешь их в атаку. На нас Жуков смотрит, да и вся страна тоже.

Так объяснял ему ситуацию комиссар полка. Он видел, что наступление идёт не так быстро, как хотелось, и делал всё возможное, чтобы ускорить его. Комиссар разослал политработников по ротам и взводам, требуя от них воевать наравне с другими.

– Конечно, – кивнул Боровицкий. – Я и собирался батальон вести.

– Батальон есть кому вести, – гнул свою линию упрямый комиссар полка. – Шестую роту надо поддержать. Назаренко – мужик шустрый. Чую, он впереди, как всегда, будет, славу в бою добывает. И ты не отставай.

Пётр Лазарев решение комиссара полка поддержал.

– Рота самая подготовленная. Назаренко ударить сумеет. Заместитель у него крепкий, Василий Астахов. Взводный Сорокин, хоть из молодых, но воевать быстро учится. Сержанты там боевые…

– Знаю я людей, – с досадой перебил комбата Боровицкий. – Все смелые и боевые, а вести роту мне придётся.

В траншее Борис увидел Люсю Гладкову. Она сидела рядом с конопатым сержантом-здоровяком. Тот поднялся, приветствуя комиссара. Санитарка никак не отреагировала, что Боровицкому не понравилось. Всё же он политический руководитель батальона. Однако замечание делать не стал, не его это уровень, да и ни к чему выпячивать прошлые отношения.

Ещё больше испортил настроение ротный Назаренко. В ответ на бодрые слова комиссара, что предстоит последний решительный бросок, старший лейтенант мрачно изрёк:

– Точно. Для кого-то атака будет последней – крепко японцы дерутся. Вон, на том уступе их всего-то сотня наберётся, а расползлись по норам, никакая артиллерия не выбьет. Пулемёты склон как метлой подметают, да ещё снайперы. Прямо в морду целятся, командиров ищут. Ты фуражку сними, Борис Яковлевич. Каску лучше надень.

– Что, спасёт?

– От пули жестянка не защитит, зато выделяться не будешь. Настрой у ребят боевой, надо добивать япошек.

– Батарея поддержки далеко? – спросил Боровицкий.

– Метров триста за нами. Только у Грача две пушки остались да людей повыбило. Один расчёт старшина возглавляет.

– Танков наших что-то не видно.

– Они на другом склоне и на сопке Песчаная. Мы уже у вершины, сюда никакой танк не влезет.

Излишняя болтливость ротного командира раздражала Боровицкого. Тот не сидел на месте, отдавал команды, сбегал к Лазареву и вернулся довольный.

– Через полчаса весь батальон атаку начнёт.

– Гаубичную батарею надо бы подключить.

– У них другие объекты, не только наш батальон наступает. Ничего, Грач своё дело знает.

Подготовка к атаке показалась Борису слишком слабой. Две полковые «трёхдюймовки» выпустили десятка четыре снарядов. Били они довольно точно, фонтаны разрывов накрыли вражеские позиции, но вряд ли нанесли существенный вред окопавшейся японской роте.

– Так это третья атака за сегодня, – объяснил Назаренко. – Снарядов не напастись. Пушкари за километр на плечах ящики носят. Зато сейчас «Максимы» жару дадут.

Бодрое упоминание о «Максимах» не прибавило Боровицкому оптимизма. Впереди вершина, японцам отступать некуда, будут драться жестоко.

В атаку поднялись сразу три роты. Люди рассыпались по склону, и Борису Яковлевичу показалось, что их совсем мало. Неужели роты так прорежены в последних боях? Станковые пулемёты в цепи старались вовсю, грохот не умолкал.

Шестая рота вырвалась вперёд. Боровицкий старался держаться ближе к Назаренко. Старший лейтенант всегда вёл роту лично и даже не был ни разу серьёзно ранен. Последний штурм много чего стоит. Бегущие впереди командиры и политработники не останутся без наград.

Склон оказался довольно крутой, люди бежали с заметным усилием. Не было слышно криков «ура», рота наступала молча. Иногда кто-то из бойцов падал, но остальные темп не сбавляли.

Назаренко повернул загорелое лицо к Боровицкому.

– Хорошо рота атакует!

– Хорошо…

Рядом ахнул и упал красноармеец, а Борис отчётливо услышал треск японского пулемёта.

– Сейчас наши заткнут ему пасть. Вася Астахов с фланга заходит. Вон, к траншее приближается.

Что-то сильно ударило Бориса по руке, в которой он сжимал пистолет. Он приостановился, глядя на ТТ, лежавший у ноги. Из пробитой кисти капала кровь. Комиссар понял, что ранен.

– Нельзя останавливаться, убьют, – подтолкнул его Назаренко.

Старший лейтенант сообразил, что Боровицкого зацепило крепко. Повалил его на землю.

– Лежи, Боря. Сейчас санитара пришлю.

– Пистолет дай… Это моё оружие.

– Лежи спокойно. Не нужно тебе оружие.

Рота продолжала атаку. Траншею забрасывал гранатами взвод Василия Астахова. На бруствер взобрался Иван Сорокин, прыгали, обгоняя лейтенанта, остальные красноармейцы третьего взвода. Приближался первый взвод, его вёл Юрий Назаренко.

В третий раз за сегодняшний день начался ближний бой. Оставив на склоне погибших и раненых товарищей, красноармейцы навалились на японцев с безудержной злостью. В этой драке насмерть никто не просил пощады. Выстрелы в упор, удары штыков находили всё новые жертвы с обеих сторон.

Савелий Балакин, как всегда, пробивался к японским офицерам. Спортивно сложенный лейтенант, в портупее и с красными полупогончиками, стрелял из массивного браунинга. Вокруг него сбилась кучка солдат, которые вели беглый огонь из винтовок.

Не слишком умелые стрелки, японские солдаты были сильны в штыковом бою. Офицер уверенно вёл группу, готовую пустить в ход заточенные, как мечи, плоские штыки.

Сержант Балакин, забыв об осторожности, оказался в одиночку среди японцев. Свалил выстрелом солдата и отбил удар. Штык разорвал рукав, Балакин медленно отступал. Ему пришлось бы туго, не подоспей Василий Астахов и несколько красноармейцев. Пули свалили японского лейтенанта, рядом падали его подчинённые. Двое бросились вперёд, выставив штыки, и тоже упали на взрыхлённый влажный песок.

На небольшом уступе японцы разворачивали пулемёт на треноге. Успели дать одну, другую очередь, но взрывы гранат выбили из зажимов массивный ребристый ствол. Уцелевший пулемётчик на секунды застыл и нагнулся за винтовкой. Поднять оружие ему не дали.

Роты уничтожали последние очаги сопротивления. Забросали гранатами блиндаж, откуда звучали выстрелы, добили группу японцев во главе с капитаном. Как трофей достался яркий флаг с изображением красного круга и солнечных лучей.

В горячке боя никто не заметил, как погибла санитарка Люся Гладкова. Она лежала на склоне лицом вниз, вцепившись пальцами в жёсткую траву. Вскоре об этом сообщили Антону Ютову, который сразу кинулся к ней, надеясь, что девушка лишь ранена. Перевернул её на спину, поправил задравшуюся армейскую юбку, попытался закрыть глаза. Сделать это не удалось, тело застыло. Тогда он прикрыл лицо пилоткой. Пуля ударила Люсю в середину груди и прошла навылет. Возможно, она не успела понять, что умирает.

Кто-то потянул Антона за руку. Это был санитар.

– Иди к своим, мы её похороним. Документы тоже заберём.

Через несколько шагов сержант обернулся. Маленькую санитарку грузили на носилки, рука была откинута и продолжала сжимать пучок пожелтевшей травы.

Борис Боровицкий с перебинтованной рукой медленно спускался по склону. Кружилась голова, пульсировала боль в перебитом суставе. Увидел комиссара полка, который спешил к вершине горы в сопровождении политработников.

– Так как, Борис? – на минуту приостановившись, спросил он. – Может, провожатого дать?

– Спасибо, товарищ комиссар. Сам доберусь потихоньку.

– Смело воевал, молодец. А я к Лазареву тороплюсь, его батальон уж наверху.

– Это и мой батальон, – сказал Боровицкий. – Не добежал я с ним до вершины. Кисть перебило, вдруг ампутируют…

– Операция не сложная, – торопливо заговорил полковой комиссар, но Борис не дослушал его.

– Не в этом дело, я не боюсь. Но меня могут списать, а звание остаётся прежнее – старший политрук. Если заслужил, то включите в приказ на присвоение очередного звания, пока я в штате батальона.

– Да, да, – закивал комиссар. – Двое политруков сегодня погибли, теряем товарищей. На южном склоне ещё стрельба идёт.

Слова доносились как сквозь вату. Бориса покачивало, но он держался. Полковой комиссар слишком спешил. Возможно, Боровицкому полагался орден, однако напоминать об этом он не стал, ненужные слова утомляли политрука. Он продолжил свой путь к санчасти.

Наверху полковой комиссар пожал руку комбату Лазареву и старшему лейтенанту Назаренко. Похлопал по плечу Василия Астахова.

– Молодцы! Дрались как надо.

Поглядел на закопчённое лицо юного лейтенанта Вани Сорокина.

– Орёл, парень. Только бы умыться тебе надо.

Политработники из свиты комиссара засмеялись.

Уничтожение окружённой японской армии завершалось, впереди отдых, заслуженные награды. А ниже по склону перекликались санитары.

– Раненого сержанта мы унесём, а второго бойца вы захватите.

– Мы документы у погибших собираем, комбат приказал.

– Раненых в первую очередь!

* * *

…Бои по уничтожению окружённой японской группировки продолжались до 30 августа 1939 года. В последний день августа территория Монгольской Народной Республики была полностью очищена от завоевателей. Напомню, что операция по окружению и разгрому японских войск продолжалась одиннадцать дней. Георгий Жуков в полной мере проявил свой талант полководца.

В начале сентября отдельные японские части делали попытки снова пересечь границу, но были отброшены на территорию Китая. Продолжались воздушные бои. Последний из них произошёл 15 сентября.

В эти же дни начала осени японское правительство обратилось к руководству Советского Союза с просьбой о перемирии. Пятнадцатого сентября, когда на земле ещё догорали сбитые самолёты, было подписано соглашение между СССР, Монгольской Республикой и Японией о прекращении военных действий. Оно вступило в силу на следующий день.

Глава 11. Цена Халхин-Гола

Общая обстановка на Дальнем Востоке в 1939 году складывалась не в пользу нашей страны. В июле между Великобританией и Японией было заключено соглашение, в результате которого Лондон признал частичный захват Китая. Соединённые Штаты продлили с Японией торговый договор. Оживлённая купля-продажа шла до конца июля сорок первого года, когда наша страна уже сражалась с фашистской Германией – союзником Японии.

Страна восходящего солнца превратилась в тридцатых годах в воинствующую и безжалостную империю. Война в Китае, где захватчикам оказывалось упорное сопротивление, сопровождалась массовым уничтожением населения. Только в Нанкине, одном из крупнейших городов Китая, были убиты 500 тысяч человек. Общий счёт погибших китайских граждан исчисляется миллионами человек.

Сцены казней бесстрастно отражены в кадрах кинохроники тех лет. Людей закапывали в землю живьём, расстреливали, добивали штыками. В газеты просочилась статья о двух японских офицерах, зарубивших на спор двести человек. Даже Адольф Гитлер, ещё не вошедший во вкус массовых убийств, удивлялся жестокости японцев: «Ну вы даёте, ребята!» Впрочем, он скоро покажет себя.

Япония имела многочисленную артиллерию, хороший флот, вполне современную авиацию. Хотя американцы посмеивались над устаревшим вооружением и неуклюжими танками, империя одерживала победу за победой. Это был опасный хищник, имевший в союзниках фашистские страны – Германию и Италию.

И вдруг такой удар в далёкой Монголии. По разным данным, японцы потеряли под Халхин-Голом только убитыми около 25 тысяч солдат и офицеров, получили ранения более 30 тысяч. Были уничтожены 600 японских самолётов, а это полтора десятка авиационных полков. В качестве трофеев захвачено большое количество военного имущества: 200 орудий, склады боеприпасов, 12 тысяч винтовок.

В конце сентября японские похоронные команды по разрешению советско-монгольского военного руководства выкапывали в местах боёв трупы убитых солдат и офицеров. Неделю на кострах по ту сторону границы сжигали останки. Чёрный дым видели тысячи людей, что стало свидетельством серьёзного поражения.

В боях на Халхин-Голе за три месяца погибли (опять-таки, по разным данным) около 9 тысяч советских военнослужащих. Такие потери говорят о том, что это был не просто пограничный конфликт, а жестокая, хоть и короткая война.

Количество пленных с обеих сторон было невелико. Были захвачены в плен около двухсот японских и маньчжурских солдат. После заключения перемирия они были переданы японской стороне. С нашей стороны попали в плен около ста военнослужащих. Одиннадцать из них были убиты японцами в плену.

Вызывает вопрос значительное число пропавших без вести – более тысячи человек (по другим данным, две тысячи). Можно только догадываться об утерянных в ходе боёв захоронениях и списках погибших, а также тех, кто сгинул бесследно в пустынных краях. О большом количестве без вести пропавших стыдливо умалчивает и обширный 12-томный труд «История Второй мировой войны», изданный в Советском Союзе в семидесятых годах прошлого века. Словно их не было вообще.

Среди многословных рассуждений о роли партии, героизме, проявленном в боях на Халхин-Голе, затерялись значимые для нашей истории имена. Ни разу не упомянут Сталин, без которого не принималось ни одно важное решение. Вскользь помянули Жукова, и ни слова о том, что он был главным действующим лицом в той войне.

А ведь именно на Халхин-Голе наша армия показала всему миру способность решать сложные военные задачи. В короткий срок была окружена и уничтожена крупная японская группировка.

Победа СССР и Монголии на Халхин-Голе имела важные последствия. Ушло в отставку прежнее японское правительство, а новый кабинет министров 4 сентября 1939 года заявил, что не намерен вмешиваться в начавшуюся войну в Европе. Это победа стала главной причиной отказа Японии от нападения на Советский Союз вместе со своим союзником, фашистской Германией.

В ответ на требования Гитлера в 1941 году немедленно ударить по нашей стране с востока японцы лишь выжидали. Обещали присоединиться, если быстро падёт Москва. Когда немецкий блицкриг затянулся, от планов нападения отказались. Это позволило в трудные дни битвы под столицей перебросить с Дальнего Востока свежие сибирские дивизии и разгромить немцев под Москвой.

В лице монгольского народа и его руководителей мы получили надёжного союзника. Армия Монгольской Народной Республики потеряла в боях на Халхин-Голе около тысячи погибших и раненых. Эта дружба скреплена кровью.

В годы Отечественной войны нашей стране Монголией оказывалась немалая продовольственная помощь. Бойцы часто вспоминали выносливых монгольских лошадей, которые массово поступали для нужд армии. Тёплые овчинные полушубки и меховые жилеты для пехоты, кожа для авиационных курток и флотских плащей – вот далеко не полный список того, чем нам помогала Монголия.

Двадцать третьего августа 1939 года в Москве между Советским Союзом и Германией был подписан пакт о ненападении (пакт Молотова и Риббентропа), который дал возможность нашей стране почти два года прожить без большой войны. За это время удалось значительно укрепить оборону страны, техническую оснащённость армии. Это была важная для нас передышка и возможность закончить без помех со стороны Германии военные действия на реке Халхин-Гол.

Двадцать третьего августа никто ещё не мог предсказать, чем закончится конфликт с Японией. Окружение Шестой армии продолжалось, но рядом, на территории Маньчжоу-Го, японское командование имело в достатке войск и техники. Имелась возможность перебрасывать новые и новые части. Но, разбив лоб в попытках деблокировать окружённую группировку, японцы через несколько дней прекратили свои попытки. Русский медведь был слишком силён, да и удары наносил, не оглядываясь на западные границы, – это позволял подписанный пакт.

Сказать, что та далёкая война забыта, будет неверно. В 2009 году на празднование 70-летия победы на Халхин-Голе в Монгольскую Народную Республику выезжала делегация России во главе с первыми лицами государства. В Улан-Баторе вручались награды ветеранам Халхин-Гола.

В моём городе Волгограде установлен памятник. Надпись на нём гласит: «Памятник нашим землякам, павшим при защите Монголии от японских захватчиков на реке Халхин-Гол. Май – сентябрь 1939 года». На другой стороне обелиска изображён герб Монгольской Народной Республики и высечены такие слова: «Дорогие братья, бойцы Красной Армии, мы от себя и своего народа Монголии горячо приветствуем вас, защитников нашей родины».

На этом памятнике 325 фамилий моих земляков, жителей Волгограда и области. Вот некоторые из них: Бухачёв А. А., Гречанинов Н. Н., Ефремов А. К., Завродский В. М., Ермилов И. Я, Лозовой Н. Л., Муратов П. Т., Макаров П. М. и другие.

В лицее № 10 Кировского района имеется музей, посвящённый тем событиям. В городе долгое время действовал совет ветеранов Халхин-Гола, возглавлял его Разваляев Василий Андреевич, который был механиком-водителем в 8-й мотоброневой бригаде. Позже он воевал в Сталинграде в составе танкового подразделения знаменитой 62-й армии.

Там же находятся фотографии участников боёв на Халхин-Голе и альбом, где записаны данные красноармейцев: откуда призваны, где служили и где похоронены. Например, есть такая запись: Карпов Василий Афанасьевич убит снарядом в машине, похоронен в семи километрах северо-восточнее посёлка Каксин-Худу.

Собирая материалы для этой книги, я не смог найти живых свидетелей той далёкой войны, ведь самые молодые из них были 1918–1919 годов рождения. Встречаясь с другими ветеранами, а также со своими читателями, узнал много новых фактов, которые отразил в книге.

Я познакомился с историей красноармейца Косаева Алексея Фёдоровича, служившего в кавалерийском полку и воевавшего на Халхин-Голе. В возрасте девяти лет он остался без отца, с детства привык к труду. Это был подготовленный красноармеец.

Из отрывочных записей, оставшихся после него, я понял, что Алексей Косаев воевал у плоскогорья Баин-Цаган и вблизи границы с Маньчжоу-Го. В конце августа 1939 года его эскадрон был брошен в бой с японскими частями, пытавшимися прорваться к окружённой Шестой армии. Эскадрон сумел в конном бою потеснил вражескую пехоту, но угодил под пулемётный огонь. Тогда бойцы спешились и продолжали воевать как пехотинцы. Японцы атаковали упорно, затем подвезли артиллерию. Алексей был контужен, потерял слух, но продолжал стрелять из карабина. Когда закончились патроны, собирал обоймы у погибших. Окопы вырыть не успели, ползать приходилось под пулями и укрываться за бугорками. Бой продолжался до темноты, отходить было запрещено. Вели сильный огонь наши батареи, что спасло остатки эскадрона.

В 1941 году Алексей Косаев принимал участие в боях Великой Отечественной войны, был тяжело ранен и после лечения комиссован как инвалид. Некоторые детали помогли мне в работе над книгой.

Встречи с ветеранами, которые начали службу в Красной Армии в конце тридцатых годов, дали возможность более точно отразить обстановку тех лет.

Немало интересного рассказал мне наш волгоградский писатель Лев Сергеевич Кривошеенко, который ездил в 1979 году вместе с делегацией в Монголию на празднование юбилея победы над японскими захватчиками на реке Халхин-Гол. Для граждан Монголии это большой национальный праздник, там стоят многочисленные памятники советским воинам, маршалу Жукову.

Кроме памятников, сохранились постройки, ложные военные городки, возведённые по приказу Жукова. Эти сооружения помогли в августе тридцать девятого года ввести японцев в заблуждение относительно будущего контрудара Красной Армии. Наступление началось неожиданно для них. Группировку взяли в клещи, а затем уничтожили. Лев Кривошеенко написал в те дни стихотворение «На Халхин-Голе», посвящённое нашей Армии и маршалу Жукову. В нём есть такие слова:

Он глядит на восток очень долго, Дальновиден и пристален взгляд. …Здесь, в железном кольце Халхин-Гола, Начинался его Сталинград!

Интересна судьба этого стихотворения. Лев Кривошеенко написал его на месте событий, возле реки. За ним прислали небольшой самолёт и привезли в Улан-Батор, а это около 900 километров. Там на центральной радиостудии он прочитал стихотворение, которое прозвучало на всю Монголию. Затем его снова отвезли к нашей делегации на Халхин-Гол.

– За памятниками постоянно ухаживают, – рассказывал мне Лев Сергеевич. – Отношение к тем событиям очень уважительное, это действительно важная дата в истории республики. Нашу делегацию принимали на высоком уровне, даже охраняли.

Мой отец, Першанин Николай Александрович, участник Великой Отечественной войны (о нём вышла книга «Командир штрафной роты»), служил в воинской части № 83207 на территории Монголии с 1955-го до 1957 года. Его подразделение строило трансмонгольскую железнодорожную магистраль. Наша семья: отец, мама и я – жили в военном городке на окраине Улан-Батора, там я пошёл в первый класс.

Отец был награждён Почётной грамотой Правительства Монгольской Народной Республики за подписью Юмжагийна Цэдэнбала, главы государства. Грамота хранится в нашей семье вместе с другими наградами.

Отец и его сослуживцы бывали на местах боёв на реке Халхин-Гол. Помню слова отца: «Сколько наших солдат там похоронено! Я не думал, что здесь такая война была. Танки на памятниках, братские могилы». Тогда всё это совсем свежо было, прошло всего полтора десятилетия.

В Монголии люди относились к нам хорошо. Некоторые работали при воинской части, занимались хозяйственными делами. Нам, мальчишкам, они улыбались, мы разговаривали, я выучил некоторые монгольские слова.

* * *

Несколько слов о судьбе персонажей этой книги.

Лейтенант Василий Астахов и Ваня Сорокин воевали на фронтах Великой Отечественной войны. Были не раз ранены, затем долго служили в армии.

Егор Семёнович Зубов стал командиром танкового полка. Его дважды представляли к званию Героя Советского Союза, но не получалось. Неуёмный и слишком прямой характер порой вредил ему. Впрочем, наградами он обделён не был. В своём небольшом городке танкист Зубов – знаменитость. Он кавалер шести орденов. Один из них был получен на озере Хасан в 1938 году, второй – за отважный рейд на Халхин-Голе.

Командир роты Юрий Фатеевич Назаренко также получил орден за Халхин-Гол, командовал батальоном. Он долгое время поддерживал связь с командиром полковой батареи Николаем Трофимовичем Грачом, который служил на границе и участвовал в войне с Японией в 1945 году.

Комиссар батальона Борис Боровицкий был награждён орденом Красной Звезды, иногда тоже писал письма Юрию Назаренко. Сержант Савелий Балакин долго служил в армии, участвовал в войне с Японией и наконец вернулся к семье с несколькими солдатскими медалями.

Судьба других героев тех событий в Монголии мне неизвестна. Не ищите в них каких-то высоких идеалов, это были живые люди со своими достоинствами и слабостями. Но все они были солдатами, выполнили свой долг и заслуживают глубокого уважения.

Почему я взялся за эту книгу о далёкой необъявленной войне? Прежде всего хотел по мере своих сил раскрыть ещё одну страницу в истории Великой России. Много было славных страниц, которыми можно гордиться.

В Монголии погибли сотни моих земляков, пусть это будет память о них. Там служил мой отец, это и кусочек жизни нашей семьи. Я помню степь под Улан-Батором, быструю реку Тола, горячее монгольское солнце. Как будто всё было вчера.