/экспертное мнение

/будущее Арктики

Человеку, далекому от флотской действительности, может показаться странным, что дедушка-сапер, помойное ведро, белый медведь Михаил Иванович и оральное управление самолетом с подводной лодки никак не отражены в рапорте об инциденте на ЛРС-28. Но такова суровая правда Заполярья: тут не до жиру и из всего перечисленного наши ледовые ремонтные станции штатно оснащены только помойным ведром. Остальное попало на поверхность льдины случайно и временно, а некоторым и вовсе там делать нечего, особенно подводной лодке.

Рапорт полон выражений наподобие «своевременные решительные действия» и в целом оставляет впечатление, будто персонал станции играючи одолел заградительную систему «Невод», каковая всегда рада прибить кого ни попадя, да нынче не на тех напала. Североморцы проявили свойственную им военно-морскую смекалку — прямо так и сказано, честное слово, — и уделали это чудо-юдо одной левой.

Чтобы никому не было обидно, гнусное коварство и общая мерзопакостность «Невода» описаны в подчеркнуто восторженном тоне.

Но если честно, пресловутую военно-морскую смекалку ярче всего демонстрирует именно рапорт, и только он один.

Мы научились составлять отчеты о происшествиях так, что потом сами недоумеваем: а почему нас наказали? Судя по этому документу, ЛРС-28 просто обязана была пойти на дно вместе с личным составом и имуществом, включая помойное ведро, увлекаемая в бездну обстоятельствами непреодолимой силы. Описанная в рапорте цепь чрезвычайных происшествий выглядит и правда непреодолимой — но моряки-североморцы вовремя решительно проявили чего они там проявили. И точка. Будто не было цепочки случайностей, благодаря которой обошлось умеренными разрушениями и ни одно военно-морское тело не пострадало. Вернее, пострадало уже потом, на берегу.

Как сказал командующий флотом дедушке-саперу: дай мне волю, я бы некоторых протянул под килем, но времена нынче вегетарианские, обойдемся изнасилованием.

Они больше так не будут, заверил дедушка. Они теперь ученые. А я, наверное, поеду отсюда, пока еще чего-нибудь не взорвалось и не утонуло. Спасибо за грибочки, хе-хе, ну и вообще. Развлекся на старости лет.

Услыхав про грибочки, командующий тихо застонал.

Да ладно тебе, сказал дедушка, наплюй и забудь. То есть это все ужасно, но… Ты только представь, что было бы, если…

Стоп. Тут самое время показать свойственную нам военно-морскую смекалку: оборвать заслуженного человека на полуслове и раскрутить историю с начала.

Северный флот работает в особо трудных условиях: здесь бывает холодно, темно, да еще и, представьте себе, мокро. Чтобы превозмогать это, русские выдумали физику и химию: ядерные силовые установки и спирт. Но служить на Севере все равно непросто. Пока заградительная система «Невод» сдерживает поползновения вероятного противника, наши главные враги в Арктике — обледенение и разгильдяйство. Мы с ними, конечно, боремся. А они борются с нами.

Как-то очень хорошо в том году было с навигационными авариями. Не подумайте, что мало, совсем наоборот. Богато, разнообразно и даже в некотором роде изобретательно. А когда начнешь выяснять причины, так и вовсе увлекательно. Ибо присущие флоту лихость и остроумие в форме служебной халатности и неполного соответствия занимаемой должности, будучи пристально и объективно рассмотрены, прямо завораживают. Просто не знаешь, что сказать.

Сидишь такой завороженный и думаешь: вот товарища офицера Родина выкормила, вырастила, выучила, вручила фуражку и служебную квартиру, да еще следила, чтобы он, мерзавец, не потонул, не взорвался, не захлебнулся и вообще, как говорится, не сгорел на работе. Казалось бы, должна эта инфузория в погонах демонстрировать некое минимальное ответное уважение. Ну хотя бы путем сохранения вверенного ей имущества и экипажа. От тебя, дубина, не ждут подвигов, тем более, на Северном флоте сама жизнедеятельность временами имеет подвижнический оттенок. Ты просто не пытайся утопиться, гад такой, едва Родина отвернется на пару минут. Ну элементарно же.

Да не тут-то было.

На общедоступный язык понятие «навигационная авария» переводится одним емким словом: «промазал». Радары, сонары, лазерные дальномеры — все побоку, мы — носом об стенку да вдребезги. Спутники бороздят космические просторы, чтобы облегчить нам ориентацию в пространстве? Замечательно, полный вперед — и брюхом на камни.

Столкновения, выбросы на берег, навалы, сносы, касания грунта сыпались на наши многострадальные головы, будто из худого порося. Вдогонку летели приказы, исполненные недвусмысленных угроз; виновным и невиновным было вставлено и еще добавлено, но корабли и лодки продолжали биться, словно эти оргвыводы их не касаются. И что интересно: пока работаем по зловредной системе «Невод», каковая есть конструктивно враг всего мореплавающего, — хоть бы кто блуданул да промахнулся. Стоит войти в зону действия системы, экипаж чудным образом исправляется: никакой морской смекалки, одно четкое выполнение инструкций. Крепко сжав ягодицы, штурмана идеально рисуют курсы, и верно держат их рулевые. Тоже крепко сжав ягодицы, ибо страшновато. «Невод» разгильдяев не любит, ни ваших, ни наших. И чем дальше от родного берега, тем меньше похожи на разгильдяев моряки-североморцы. Но как нацелится кораблик в базу, расслабится — жди происшествия.

До того доходило, катер боялись послать с бельем в прачечную. Утонет же, сволочь.

Решив, что административные методы борьбы со злом исчерпались, руководство призвало инквизицию: во имя недопущения и предотвращения собрали партийный актив флота. Это, знаете, такая крайность, такой последний рубеж обороны военно-морского здравого смысла от военно-морской смекалки, что больше не с чем и сравнить.

Только, извините, персонально Великого Инквизитора никто не приглашал. А он собрался. Товарищи офицеры, к нам едет с инспекцией Начальник Главного Политуправления, и начнет он с посещения актива по навигационным авариям. Поможет нам, грешным, обсудить создавшееся положение и найти эффективные пути решения проблемы. Всем подмыться и надеть чистое исподнее. Аминь.

Услыхав эту духоподъемную новость, товарищи офицеры сразу взбодрились, крылышки расправили да давай глядеть орлами: ну допрыгались, голубчики, что уж теперь. Пропадай моя телега, догорай моя лучина, последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья.

Начальник ГлавПура такой страшный военный зверь, который даже министру обороны не подчиняется. А у нынешнего еще и прозвище Товарищ Замполит. Почему?..

— Если я начну рассказывать, у вас волосы шваброй встанут! — доверительно сообщил адмирал, командующий флотом.

Но, видно, есть на небе специальный военно-морской бог, сжалился он над североморцами, и Товарища Замполита скрутил приступ желчекаменной болезни на почве личной вредности. А инспекция назначена, ее никто не отменял. На замену фигуре такого калибра требуется минимум член группы генеральных инспекторов, но группа нынче вся в разъездах и свободен лишь один дедушка в звании маршала инженерных войск. Натурально дед, ветеран всего на свете, Ленина видел — и хоть бы хны.

Адмирал берет за жабры начальника разведки и требует дать на дедушку подробную ориентировку. Разведка садится на телефон, потом хватает свой «оперативный портфель», где две бутылки водки, черная икра да соленая рыбка, — и исчезает. А назавтра, дыша в сторону, докладывает: маршал в особых зверствах не замечен, начинал простым сапером, воевал, характеризуется вообще положительно, однако с ним держи ухо востро. Он в роли инспектора любит прикидываться любопытным чайником, который ничего не понимает, но ему все интересно. Ну ему и выбалтывают лишнее, за что потом огребают. Конкретно у нас маршалу будет очень интересна работа по «Неводу». И даже есть мнение (разведка делает паузу и слегка оглядывается в сторону, где стоит домик Особого отдела), что маршал к нам намылился поперед заместителя Товарища Замполита. Тот вроде хотел побороться с навигационными авариями, но дедуля его отодвинул хрупким старческим плечом. Дальше мы ничего утверждать не можем, но был слушок, что до выхода в тираж, то есть попадания в группу генеральных инспекторов, маршал курировал некий полумифический НИИ Сантехники. Неофициальный лозунг которого, как известно: «Откачаем все дерьмо от родного берега». И из Северного Ледовитого океана, в частности.

Короче, этот сапер может нам устроить веселуху, но навигационные аварии ему, скорее, побоку, если они «Невод» не трогают. А мы чего, мы там не тонем, мы бедокурим поближе к базе, желательно прямо об нее бьемся, вода-то холодная, купаться долго неохота.

— Значит, мы ему рыбалочку, мы ему поездочку за грибочками на тот берег… — прикидывает адмирал, отдуваясь и сдерживая инстинктивное желание перекреститься. — А по «Неводу»… Упремся-разберемся. Чего попросит, то и покажем. Да хоть на льдину отвезем, если здоровье позволяет. Белого медведя не видали нигде? Надо бы медведя. Убедительного такого, хор-рошего!

— Да что же в нем хорошего?

— Ничего! Но если инспектор едет смотреть, как мы работаем, а у нас медведя нет… Вдруг он подумает, что нам легко? Что нам служба медом кажется? Вот мы и расслабились тут!

— Если этот дед персонально забросил в море невод, он знает…

— Пока он знает только, что мы чемпионы ВМФ по спасению утопающих! А у нас, между прочим, хищники повсюду ходят! Мы несем службу в экстремальных условиях! Здесь холодно и страшно!

— Я уточню насчет медведя, — обещает разведчик, тяжело вздыхая.

— Ну вот видишь, — говорит адмирал. — Можешь, если хочешь!

На том и порешили.

С тех пор как появились атомные субмарины-ракетоносцы, северное побережье — наше слабое место. Ледяной покров Арктики — идеальное укрытие для лодок. Дистанция внезапного удара сокращается до неприличия. Всплывай у нас буквально под носом и пуляй своими трайдентами да томагавками практически в упор, выбивая ракетные комплексы стационарного базирования. Хрясь — и накрылась советская угроза.

Определить лодку подо льдом сложно, там все не как в нормальном море и все мешает эхолокации. Соленость воды меняется, отражающая способность льда нестабильна. Большой подарок вероятному противнику: у русских прямо на макушке — обширный, удобный и безопасный район, где ползай себе тихонько да замышляй недоброе. Они и ползали, как у себя дома. А мы сидели и головы ломали, чем бы их отогнать на более-менее приемлемое расстояние. Очень уж некрасиво выходило: пока успеешь пакет из сейфа достать, тебе уже полстраны расфигачили. Одна радость, что ты этого позора не увидишь, сгоришь вместе с пакетом.

И тут подоспели сверхкомпактные ядерные реакторы малой мощности, прозванные в народе — ну, в той скромной части народа, коя имела допуск с ними работать, — «горшками» за характерный дизайн. Потом еще «скороварки» и «тумбочки Ильича» появились, но мы больше по «горшкам». А пресловутый НИИ Сантехники, о котором все знают, что он есть, но никто не знает, правда ли это, — выдумал заградительную систему «Невод» врагам на погибель и нам на головную боль. Там все на «горшках»: от них запитаны автоматические подводные посты обнаружения, они же «посты подледного лова», а главное, силовые установки ТАТ, или татушек, как мы их по-простому кличем, тяжелых атомоходных торпед.

«Невод» очень сложная штука, но что она такое по самой идее, можно описать в двух словах: десять лет мы тупо закидывали татушками Северный Ледовитый океан, и теперь там фиг пройдешь, если ты нам не товарищ.

А если товарищ, все равно не ходи. Мы сами боимся.

Экипажи торпедоловов зовут «Невод» забодательной системой.

Как страна не вылетела в трубу, пока ее строила, в общем, не секрет: неспроста у нас дефицит элементарных товаров и четверг рыбный день. Но это временные трудности. Зато мы, образно выражаясь, перестали бояться и полюбили атомную бомбу. У кого там были пушки вместо масла, а у нас татушки вместо масла. Впрочем, масла как раз полно. И северная граница реально на замке.

Вероятный противник натурально выпал в осадок, когда понял, чего русские натворили, и убедился, что это не фантастика, а грубая реальность. Мы, считайте, обнулили ему весь стратегический подводный флот, заточенный на атаку в упор с севера. Он теперь вынужден болтаться у своих берегов на пределе дальности ракет. Не может к нам сунуться: всюду его поджидают татушки.

Строго говоря, ТАТ уже не торпеда, а автоматическая мини-субмарина. Она лежит на дне, не ржавеет, потому что пластмассовая, и спит. Когда в ее квадрат заходит лодка, не подающая сигнала «свой», татушка просыпается и чешет разбираться. И для начала легонько бьет субмарину носом куда попало. Отходит и снова бьет, уже сильнее. Она может делать это долго, очень долго. При любом твоем неправильном действии торпеда снимется с предохранителя и на следующем ударе подорвет боевую часть. А там, извините, триста килограммов.

Список неправильных действий вероятный противник знает, мы ему всю потребную информацию о «Неводе» сначала тихо слили, как будто он даже ее сам украл, а потом официально передали по дипломатическим каналам. Список короткий, три пункта. Во-первых, не меняй конфигурацию корпуса. Открыл торпедный аппарат — ты покойник. Открыл любой другой люк — покойник. Во-вторых, если всплыл, неважно, на чистой воде или проломив лед, — покойник. В-третьих, если ты хитрый и несешь антиторпеды и ложные цели на внешней подвеске, это ты сам себя перехитрил: запустишь что угодно — покойник.

Короче, ты и так уже весь помятый, экипаж с ума сходит от грохота, того и гляди легкий корпус треснет, — вали отсюда, пока цел. Выйдешь из зоны, торпеда отстанет, впадет в спячку и ляжет на дно до следующего раза.

Отбиться от единичной татушки ты в теории сможешь, если повезет, но сигнал пройдет по «Неводу» и на помощь торпеде устремятся ее подружки. А мы получим сообщение о casus belli, резко приведемся в полную боеготовность и дадим запрос: чего, подраться хотите?

Да, ты можешь гнать впереди ракетоносцев беспилотники, задача которых — увести торпеды за собой, пробить коридор. Но посты подледного лова засекут такой непорядок, и навстречу сразу ломанется форменный рой татушек, а следом пойдут охотники за подводными лодками. Ну и расценено это будет как явное и недвусмысленное вторжение.

Все, ребята, никаких больше внезапностей с севера. Атакуйте как приличные люди, издалека, чтобы мы успели ответить, выпить и закусить.

Вероятный противник нам не сразу поверил, решил посмотреть, как оно там, и мы ему не мешали. В зону «Невода» вошла беспилотная дизельная старушенция, огребла люлей, развернулась и пошла назад явно в надежде, что вдруг татушка за ней увяжется. Сцапать нашу суперсекретную торпеду да вскрыть — мечта. А фигушки. Ладно, упорная дизелюха, сильно мятая уже, зашла снова, многократно схлопотала, и тут у нее конфигурация нарушилась. Треснуло что-то, проще говоря, и отвалилось.

Татушка поняла это методически грамотно: под водой смачно бахнуло, и лодку порвало на тряпочки.

Противник внял раз и навсегда. А мы потом две недели ползали по дну, отыскивая среди обломков взрывоустойчивую капсулу с «горшком».

Был, конечно, скандал: русские закрыли для навигации международные воды. Да ничего мы не закрывали. Если ты в мирных целях, подай заявку, тебя встретят на краю зоны и вручат «гостевой» транспондер — пищалку «я свой». Каждый год у нас пасутся в мирных целях якобы метеорологические и гидрологические корабли, пытаются хоть чего-нибудь разглядеть на дне. Дохлый номер, мы и сами плохо знаем, где что лежит. Торпеды иногда чуток подвсплывают, чтобы не прилипнуть, их сносит, и это придает «Неводу» лишний элемент неопределенности, а значит, непробиваемости.

Такая вот у русских сантехника.

Одно во всей этой идиллии грустно: «Невод» надо хоть изредка тестировать и обслуживать. Механическая его часть, включая реакторы, имеет огромный срок годности, но электроника совершенствуется, и как раз в этом году идет плановая замена блоков распознавания «свой-чужой» на новые.

К постам обнаружения спускаются батискафы, они ведь на одном месте сидят, и мы точно знаем координаты. А торпеды не пойми где валяются в границах своих квадратов, то за метр от заданной точки, то за километр, и приходится их вылавливать. Это совсем отдельный вид военно-прикладного спорта. С участием особо смелых подводных лодок и водолазов без лишних нервов.

Последнее, но не наименее скучное. Если надводный кораблик сунется без разрешения в зону, торпеда и ему вломит. Когда вам в днище прилетает дура весом четыре тонны, небо с овчинку кажется. Особенно если у вас собственное водоизмещение от силы двести, тут и взрываться не надо, сам развалишься.

Конечно, наши корабли пищат «я свой» — но все равно ходить в зону никто не любит. А то было дело, вез ледокол ремонтную станцию в Карское море, и тут у него транспондер сгорел. Повезло, что на ледоколе. Дожил он до момента, когда ему с вертолета новый сбросили. Тем же вертолетом команду обратно на борт закидывали — далеко убежала.

Все это превращает работу по «Неводу» в увлекательный трагикомический спектакль, а повседневную жизнь Северного флота в сплошной напряг. Отсюда и происшествия. Устали мы. Забодала нас эта гениальная заградительная система.

А тут еще дедушка. Сапер, понимаете ли.

Инспектор-советник Министерства обороны приехал как раз к партактиву. Маршал оказался сухонек и морщинист, на все свои законные семьдесят, но глазки не закатывал, ножку не подволакивал, глядел живенько, говорил просто и с ходу расположил к себе адмирала. Военная косточка, заслуженный старый черт, видали мы таких, эти не создают проблем — наоборот, еще и научить тебя могут чему полезному. Своего адъютанта в звании полковника инспектор сразу услал в штаб «читать бумажки» — изучать рапорты и готовить проекты аналитических записок. Рыбалочку и грибочки одобрил, а потом…

— Мне бы на ремонтную станцию «Невода». Любую, по вашему выбору. И не надо экзотики, белые медведи — не интересуют. Северный полюс тоже, незачем забираться далеко. Я просто хочу пару дней понаблюдать, как работают на льду.

Он сообщил это, мило улыбаясь. Попросил, а ведь мог и приказать.

— Ну, в сентябре все станции далеко от берега. Но за час-полтора долетите с гарантией. Отсутствия белых медведей не обещаю, а в остальном условия там отличные.

— А если лодкой?

— На лодку я вас, извините, не посажу. В зону сейчас ходят одни торпедоловы, у вас нет допуска. А даже если был бы… Им и так доплачивают за вредность.

— Пошутил! — оценил маршал. — Неплохо, неплохо… Чего-то актив не начинается.

— Еще не все делегаты подошли, ждем… Да, захотите нырнуть — лодок у нас полно, милости просим на ракетоносец.

— Ну зачем ты так, — сказал маршал укоризненно.

— В-виноват, — промямлил командующий и подумал, что если этот дед прикидывается, то актер он большой. А если не прикидывается, то большой человек. Про себя командующий уже обозвал его «дедушка-сапер».

Они сидели в президиуме. Открытие партактива все задерживалось: пропали делегаты от нескольких отдаленных частей и гарнизонов. Их должен был подобрать и доставить ракетный катер, руководил переходом целый командир бригады этих самых катеров — ну и?..

Когда доложили, что в условиях плохой видимости катер с делегатами собрания, посвященного навигационным авариям, выскочил на берег в нескольких минутах хода от конечной точки маршрута, командующий позеленел, а дедушка-сапер разразился едким смешком. Вслед за ним принялся бессовестно ржать весь зал.

— Замечательное чувство юмора у этого вашего комбрига, — сказал дедушка. — Интересно, он долго готовился или это импровизация?

— Мы над ним тоже слегка подшутим, сегодня же, — пообещал начальник политотдела. — Внезапно. Экспромтом.

— Лично я вообще не буду с ним разговаривать, — заявил командующий. — Мне тратить нервы на полковников не положено по сроку службы. Я лучше сделаю очень смешно командиру флотилии. Уписается он у меня, клоун в лампасах…

— Грамотное решение, — поддержал дедушка.

Так или иначе, актив решили начинать. После доклада начПО, смысл которого сводился к фразе: «Мало вас, разгильдяев, наказывали, теперь еще и партийное взыскание наложим!», выступил флагманский штурман флота. Тут уже было что послушать: он обстоятельно разобрал причины навигационных аварий и предложил дельные меры по их предупреждению. Адмирал, ерзая на стуле, подсматривал, как увлеченно слушает инспектор. Ох, говорила же разведка: когда дедушке интересно — жди потом неприятностей. Самое время проявить себя требовательным командиром и принципиальным коммунистом, пусть хотя бы это у маршала в памяти отложится. И адмирал перебил штурмана вопросом: как объяснить сегодняшнюю посадку на берег ракетного катера? Почему элементарные сумерки и легкий туман сбили с курса современный боевой корабль? О чем думал руководитель перехода — командир бригады?

Ни секунды не промедлив, флагштурман ответил:

— А! Это просто. Это вообще классический случай. Как сказал адмирал Хиппер во время Ютландской битвы: «Готов биться об заклад, когда-нибудь ученые крысы из военно-морской академии будут ломать голову, пытаясь понять: что мы думали? А ничего мы не думали!»

Этой репликой заседание было практически сорвано. Зал рыдал и аплодировал. В президиуме сохранил хладнокровие только командующий. Ему было не до смеха: ругал себя последними словами за то, что так подставился. Рядом утирал слезы и украдкой показывал штурману кулак начальник политотдела. Успокоить публику до конца так и не удалось. Уже утверждали резолюцию, а в зале все еще кто-то гадко хихикал.

— Вот за что уважаю флотских, остры на язык, — сказал дедушка, когда они пошли из президиума на выход. — За словом в карман не лезут… А теперь объясните мне, сухопутному, правильно ли я понял из речи вашего штурмана, что главная причина всех происшествий — идиотизм?

— Ну еще и недостаток контроля, — самокритично доложил начальник политотдела. — Штурманские ошибки чаще от невнимательности или поспешности…

— Техника-то не подводит, — сказал дедушка, размышляя о чем-то своем. — Техника у вас хорошая.

— Всех накажем, — невпопад пообещал начальник политотдела.

«Начни с себя!» — подумал командующий.

От дверей к сцене навстречу потоку офицеров шел по стеночке очень грустный контр-адмирал, а за ним капитан первого ранга, совсем убитый горем. Ему сочувственно кивали. Это был тот самый командир бригады ракетных катеров: привели на заклание бедную овечку.

— Вот оно! — нехорошо обрадовался начальник политотдела. — На винте намотано!

И потер руки.

Дедушка поглядел на него искоса и неопределенно хмыкнул.

Назавтра тумана над бухтой не было и в помине, день выдался светлым и звонким, по-осеннему прозрачным. На катерном причале сгрудилась небольшая толпа с корзинами и рюкзаками, опекаемая начальником разведки.

— Ух ты, чудо какое! — удивился дедушка. — Видал такие у союзничков…

— Это японка, — сказал начальник разведки. — Тех же времен.

Безымянная самоходная баржа самурайского производства была натуральным военным трофеем и все еще исправно служила. Пришла она на главную базу флота в незапамятные времена аж с Камчатки вслед за кем-то из тыловиков. Суденышко очень удобное, и разведчик такую хозяйственность понимал. Он хорошо помнил времена, когда буквально ничего в достатке не было и ему безусым лейтенантом довелось стать ответственным за транспортировку коровы на подводной лодке. В надводном, конечно, положении.

Баржу обслуживали трое — боцман, моторист и рулевой, — брала она на борт одну машину и до пятнадцати человек. Откидная аппарель в носовой части позволяла «японке» разгружаться где угодно. Естественно, по грибы да на рыбалку «организованной толпой» отправлялись именно на барже, лучшего транспорта нельзя было и пожелать.

— Антиквариат, — ласково сказал разведчик. — Все родное, включая дизель.

— Дизель? Давно бы воткнули сюда «горшок» и электромотор.

Разведчик внутренне напрягся. У него был выходной, и ему поставили задачу обеспечить выезд инспектора по грибы. Он все сделал как надо: собрал хорошую компанию из десятка надежных офицеров, прихватил выпить-закусить. Но начальник разведки всегда на службе, а если кажется, что время чуток расслабиться — будь уверен, служба тебя догонит. Вот как сейчас. Врешь, дедушка, не купишь ты меня за рупь за двадцать.

— Да где ж его взять, тот «горшок»… — бросил он со всей возможной небрежностью. — Жилетик будьте добры, товарищ маршал…

— Да с любой торпеды, — еще небрежнее сказал дедушка, подставляя руки, чтобы надеть спасательный жилет. — И двигатель с нее же. Будто у вас дохлых татушек нет.

Ну за кого ты нас держишь, а, товарищ инспектор. Мы конечно раздолбаи, но не до такой степени, чтобы дербанить совсекретную технику.

Разведчик скорбно покачал головой.

— Я вам открою страшную тайну. Дохлых татушек не бывает. Инженерная служба флота разбирает неисправную торпеду до винтика и либо делает ее исправной, либо пускает на запчасти. А запчасти все под счет по инвентарным номерам, и их пасет Особый отдел так внимательно, будто они ему самому нужны позарез.

Вот какой я молодец, подумал он. Прекрасно доложил, прекрасно.

— Ну и зря, — буркнул дедушка. — Давно могли бы проявить свою хваленую морскую смекалку, чтобы не тарахтеть на этой шаланде и не нюхать выхлоп…

Разведчик, которому сейчас целый маршал посоветовал свистнуть атомный реактор, не сразу нашел, что ответить.

Даже несколько растерялся.

— Эта баржа — неучтенная, — доверительно сообщил он. — Наш местный летучий голландец. Ее после войны не догадались принять на баланс и поставить на довольствие, а теперь уже поздно. Каким образом мы воткнем ядерную силовую установку на корабль-призрак?

— Так она же будет краденая, ну и какая разница? — сказал дедушка, окончательно сбив собеседника с панталыку. — Команда с бору по сосенке, топливо сливаете откуда-то. Хотя бы отпадет проблема, где солярку воровать. Удивительные люди, такой ерунде вас учить надо…

Разведчик надвинул фуражку на самый нос.

— Разрешите отплытие? — бодро спросил боцман.

— Поехали, — сказал дедушка. — Заводи свою шарманку.

Двигатель застучал, потянуло дымком, и разведчик подумал, что маршал не так уж неправ. Ладно, подождем, когда-нибудь «горшок» будет стоять на каждой легковушке. А пока нет на флоте неучтенных реакторов и дохлых торпед не найти, и это правильно. Может, у нас с навигационными авариями страх и ужас, но хотя бы по торпедной части полный ажур.

И вдруг ему показалось, что он понял старого маршала, прозванного комфлотом за глаза «дедушкой-сапером». Ведь и правда дедушка. И вряд ли доживет до времен, когда сверхкомпактных реакторов, этих «горшков», «скороварок» и «тумбочек Ильича» хватит на всех. А прокатиться на тривиальной барже с атомной тягой — хочется. Или на грузовике, обыкновенном мирном грузовике. На чем-нибудь невоенном.

Да я и сам бы не отказался…

Баржа шла резво, погода стояла прямо идиллическая, маршал крутил головой и улыбался, явно наслаждаясь картиной северной золотой осени. Впереди был пологий участок берега с пляжем, и народ сгрудился в носовой части, готовясь к высадке.

Тут раздался негромкий хруст, будто сломалась под ногами сухая ветка. После чего медленно, даже с достоинством, упала вперед аппарель, образовав на носу баржи своеобразное крыло. «Японка» черпанула этим крылом воду и, подталкиваемая дизелем, начала погружение.

Флотская публика, надо отдать ей должное, не паниковала, она просто обалдела и хором выкрикнула нечто скорее восторженное, чем испуганное. В смысле: вы только поглядите, кто бы мог подумать, мы и так умеем!

Разведчик метнулся было к маршалу, но тот цепко держался за борт и с неким зоологическим интересом наблюдал за погружением, будто оно его не особо касалось.

Через несколько секунд вода накатилась валом на носовую палубу и баржа под углом градусов сорок нырнула полностью.

Как-то внезапно все стихло.

До берега рукой подать. Баржа исчезла без следа, на воде только люди и их корзинки. И вдруг тишина взорвалась диким хохотом. Потом в короткой паузе кто-то отчетливо произнес:

— Повадился матрос по грибы ходить…

Следующий взрыв смеха прервала громкая команда разведчика:

— Спокойно! Начинаем групповой заплыв к берегу! До цели всего полста метров! Иван, ты разводишь два костра! Спички не промочил? Береги! Женя, проверь личный состав! Товарищ маршал…

Товарищ маршал безмятежно покачивался на волнах, подставив лицо солнышку.

— Это ведь тоже навигационная авария? — спросил он.

— Скорее техническая. Все хорошо, сейчас мы вам буксир организуем.

Дружно, почти сомкнутым строем, народ погреб вперед. Маршала отбуксировали моторист и боцман. На берегу, смеясь и поругиваясь, отжали мокрую одежду и начали разводить огонь. Через десять минут картина на пляже была вполне рабочая: пылают два огромных костра, а вокруг них восьмеркой бегает вся компания, включая инспектора. Он потом сказал: тонуть ему по долгу службы приходилось, но до такого метода просушки саперы не додумались, спасибо за науку.

Дали три красные ракеты, их заметил сигнальный пост на сопке, и через пару часов пришел катер. К тому времени корзины были под завязку набиты грибами и пучками черемши, а товарищи офицеры слегка румянились от согревающего.

Маршал поглядел на катер с плохо скрываемым недоверием.

— У нас вроде на завтра рыбалка намечена. И знаете…

Следующая реплика маршала в пересказе начальника разведки звучала сухо и казенно: товарищ инспектор отверг идею поездки на рыбалку твердо и решительно. И безапелляционно, так что даже не думайте.

— А я и не думаю, — сказал командующий. — Я прикидываю, что будет со льдиной, когда мы туда дедушку высадим. Просто разломится пополам или — вдребезги.

— А может, не надо? — робко спросил разведчик.

— Я уже не в том возрасте, чтобы покончить с собой от стыда и позора… — протянул командующий, глядя в потолок. — Но к чему сама эта мысль? Зачем она преследует меня? Чего добивается этот настойчивый внутренний голос?

— А давайте вам сейчас внутренний голос скажет: товарищ адмирал, выпейте!

Командующий посмотрел на часы. Время было обеденное.

— А дедушка — выпил? — спросил он деловито.

— Естественно! От простуды. Потом за успешное погружение. И чтобы количество погружений равнялось количеству всплытий. Дедушка — как огурчик. Железное поколение, нам бы столько здоровья.

— Ну тогда мы с ним за обедом тяпнем. А то действительно внутренний голос… Ты медведя нашел?

— Так вы же сказали, дедушка не хочет медведей.

— Я хочу! — адмирал хлопнул ладонью по столу. — И ты хочешь. Нам теперь без медведя никак. Либо мы наглядно покажем дедушке, что у нас не курорт, что тут оглянуться не успеешь, и тебе кирдык, либо я просто не знаю…

— Уже едва не кирдыкнулись, — буркнул разведчик. — Чудом пронесло.

— А с опасным хищником — получилось бы! — заявил командующий.

Разведчик поглядел на него подозрительно и поспешил удалиться.

22 мая. От устья Малой Куропаточьей прошел всего одиннадцать километров. Трудновато. Снега совсем мало, тундра тает, под голицами[1] хлюпает, скользят плохо. Берегом тоже не пойдешь — море штормит, грызет обрыв, за год съело еще километр суши, если не больше. Над обрывом бродить опасно — того и гляди просядет прямо под тобой, да еще сверху привалит. И будет море вымывать из-под земли косточки по одной, будто ты мамонт ископаемый…

Так, стоп. Впереди что-то есть. ГЛОНАСС показывает 71°4′15″N, 155°54′50″Е. На карте чисто. Беру бинокль. Так и есть — стойбище. Небольшое, всего пара-тройка чумов. Людей, собак не видно, дыма над макодаси — тоже. А главное, нигде в пределах обзора нет оленей. Странно. В это время года они обычно пасутся на взморье, по южным уклонам, где раньше тает тундра. Стада медленно бредут вдоль берега, а люди кочуют за ними. Если только…

Снимаю с плеча свой старенький СКС. Не бог весть какая убойная сила, но надежен и пристрелян — в случае чего и медведя остановит. Только вот из-за медведя стойбище не бросают.

Ладно, не будем торопиться с выводами. Если здесь побывал яоман, что-нибудь я найду.

Первый же чум, слегка покосившийся, заставил насторожиться. Полог, закрывающий вход, располосован сверху донизу, сломана пара жердей, ветер хлопает оторванной шкурой. Все ясно. Воришка людей не застал, влез через дверь, похозяйничал в чуме, а вышел прямо сквозь стену — слишком был здоров, не повернуться.

Я скинул голицы, приблизился к чуму, слушая ветер. Стволом карабина отогнул край задубевшей шкуры, включил фонарик, посветил внутрь. Так и есть. Все перевернуто, продуктовый ящик раздавлен, как яйцо. Типичный полярный грабеж. И нисколько не похоже на повадку яомана. Хотя — что мы знаем о его повадках?

Остальные два чума оказались нетронутыми. Видимо, вора спугнули. Пришли люди и погнали зверя в тундру. Все просто.

Я обошел стойбище по кругу и действительно набрел на еле заметную цепочку лужиц. Вода проступила там, где ягельник был примят тяжелыми толстыми лапами. Но след уходил не в тундру, а за покатый вал, отделявший ее от моря. И зверь вовсе не бежал скачками в испуге, а спокойно шел по прямой, будто его не гнали, а, наоборот, приманивали.

Приманивали со стороны моря. Кто это мог быть? Медведица? Так вроде не сезон. Подозрительно, однако, сказал бы охотник Боггодо. Эх, вот кого мне сейчас не хватает! Уж он-то живо разобрался бы.

Шлепая по сочащемуся, как мочалка, ягельнику, я двинулся к берегу, поднялся на продолговатый холм, закрывавший от меня полосу прибоя, и оказался у края широкой наледи. Брызги волн, застывая, обычно покрывают покатые участки берега скользкой белой коркой. Но в этот раз наледь оказалась красной. Кровавый цвет был таким густым, что я не сразу заметил тушу. Впрочем, от туши там мало что осталось — насквозь пропитанная кровью шкура и отдельно — круглая носатая голова здоровенного полярного медведя, расколотая по темени, как спелый арбуз.

А вот это уже точно — работа яомана.

/фантастика

/будущее Арктики

Все года, и века, и эпохи подряд

Всё стремится к теплу от морозов и вьюг,

Почему ж эти птицы на север летят,

Если птицам положено только на юг?

В. Высоцкий. Белое безмолвие

И действительно — почему? То есть не птицы, а люди? Чем был Север, Арктика, просторы «белого безмолвия» для наших совсем не таких уж дальних предков, уроженцев той эпохи, когда фантастика в достаточной мере начала осознавать себя как явление? Собственно, и в фантастике этот период закрепился, хорошо вписавшись в нишу «стимпанка» или «викториана». Впрочем, оба этих направления по умолчанию предполагают британский колорит — так что лучше говорить о «ретро ближнего прицела», ибо самые фантастические из научных гипотез об Арктике высказывали хотя и современники королевы Виктории, но не ее подданные.

Но сперва вернемся к тому, чего же все-таки обитатели стимпанка ждали от Дальнего Севера, зачем стремились туда. Во-первых, они отчасти наследовали своим предшественникам, цели которых для второй половины XIX века уже теряли актуальность: пушнина, кожи (прежде всего, моржовые, до изобретения синтетики мир в очень большой степени держался на коже и особо прочные шкуры оказывались стратегическим сырьем, без которого задыхались целые технологические ниши), моржовый клык, китовый ус, ворвань…

_{Американская карта 1872 г. с «открытым полярным морем» (участки вечных льдов обозначены синим, судоходные воды — красным)}

Значимость ворвани, китового и тюленьего жира в стимпанковские десятилетия вдруг резко возрастает: промышленность-то работает на угле, освещение — в основном на газе (не нынешнем природном, а образующемся при коксовании угля), однако доля сальных свечей и масляных ламп оставалась велика, а для их производства требовался преимущественно китовый жир. Да и технические смазки изготовлялись главным образом на его основе. Это уже ближе к XX в. дело по-крупному запахло керосином, парафином и ацетиленом, а до того момента китобойный промысел в арктических и антарктических морях был очень важным делом, да и вообще китобойская субкультура серьезно отразилась и в литературе, и в природоведении, и в истории освоения дальних рубежей. Именно китобойцы, как до них охотники за пушниной, а после них геологи, стали тем «Фронтиром», на границы которого опирались, прежде чем шагнуть в Неведомое, путешественники, ученые и фантасты.

_{Цикл немецких иллюстраций самого начала XX века, с разной степенью серьезности моделирующий возможности полярных путешествий на воздушном шаре (ни аэропланов, ни дирижаблей еще нет). Первый вариант предполагает использование парового тягача.}

Конечно, во все века такие экспедиции сулили еще и территориальные приобретения. Но к викторианскому периоду с ними в общем уже разобрались — и даже негласно сочли, что на самых ледовых широтах это скорее балласт, чем ценный груз. Разве что в число таких приобретений попадет остров или пролив, который может оказаться «зоной подскока», ключевой точкой на удобном пути к более ценным территориям…

Тут имелись свои нюансы. Большую часть стимпанковских десятилетий человечество лелеяло надежду, что арктические льды сковывают более-менее сплошным панцирем лишь прибрежную зону, а ближе к полюсу лежит, может быть, и не по-настоящему теплое, но открытое море, согретое Гольфстримом. И может быть, таящее новые земли, но главное — свободное для трансокеанского судоходства.

Эта гипотеза, для своего времени обоснованная, окончательно была развеяна результатами полярных экспедиций уже в 1880-х. А ведь именно она лежала в основе долгих и мучительных поисков Северо-Западного прохода — да, собственно, и Северо-Восточного — иначе Северного морского пути. Оба они в принципе покорились исследователям (взяв за это огромную цену в пересчете на число жертв и потраченных усилий), но без открытого полярного моря оказались на тот момент совершенно невыгодны для коммерческого судоходства. По иронии судьбы ситуация меняется лишь теперь, на волне глобального потепления — но это, как сказали бы классики, совсем другая история.

Этот вариант, надо думать, предложен не совсем всерьез — но вообще-то и фантасты, и полярники иной раз о нем задумывались

_{Можно обойтись и без тягача: все равно по воздуху груз буксировать легче, чем по снегу в нартах. Во всяком случае, так представляется художнику}

Для нас наличие такого моря сделалось особенно желанным после открытия Суэцкого канала, обозначившего возможность сквозного судоходства вокруг всей Евразии. А это уже создавало массу новых геополититческих возможностей: Ордусь — не Ордусь, но… Причем эти ожидания пришлись на самые продуктивные для нашей истории годы. Может быть, в каком-то из параллельных миров они и сбылись.

Строго говоря, российская Арктика продолжала обещать сюрпризы и после того, как от идеи открытого полярного моря пришлось отказаться. Потому что существовала еще и гипотеза «Арктиды»: нет, не полярного материка (то есть о нем тоже думали, но на куда более ранних стадиях развития науки), а совокупности архипелагов, дальними окраинами которых будто бы являются Новосибирские острова, остров Врангеля и даже Шпицберген. На некоторых из них ожидались достаточно благоприятные условия — ведь летят же туда птицы!

_{Этот вариант, надо думать, предложен не совсем всерьез — но вообще-то и фантасты, и полярники иной раз о нем задумывались}

Да, знаменитая Земля Санникова — среди них. И загадочный остров-эфемерид, и знаменитый роман Обручева.

По-видимому, некоторые «дополнительные» острова над поверхностью Ледовитого океана действительно выступали, причем даже в историческое время. В принципе они могли даже дать убежище каким-нибудь онкилонам или мамонтам: ведь на вышеупомянутом острове Врангеля последние мамонты дотянули до времени первых пирамид. Другое дело, что условия жизни на них могли показаться благоприятными только тому, кто долго и старательно приспосабливался к реалиям Ice Age: природа не припасла для этих краев никакой фантастической «грелки» вроде активно действующего вулкана из «Путешествий и приключений капитана Гаттераса» или его полупотухшего коллеги из «Земли Санникова». Впрочем, были и более экзотические предположения: венгерский фантаст Мор Йокаи еще в 1872 г. решил обогреть приполярный мир за счет нефтяного вулкана. Но о его романе «До самого Северного полюса» чуть ниже.

_{Границы еще не совсем те, однако Сибирь в любом случае принадлежит России; тем не менее она изображена отдельно, вне сферы интереса как самого медведя, так и его союзников или противников}

Окончательно от представлений об Арктиде как о чем-то ныне существующем отказались… да что там, совсем недавно: даже не до, а после Второй мировой войны. Но уже с начала прошлого века мода на нее, точнее, на ее абсолютно нереального «двойника» под названием Гиперборея, распространилась в оккультно-мистическо-националистических кругах — что у исследователей, многие годы потративших на изучение Арктики, конечно, вызывало лишь скрежет зубовный.

Вообще же поиск «неведомых зверей» на арктическом побережье, в северных морях и на затерянных среди них островах — достаточно плодотворное направление старой фантастики. Ищут и находят представителей ледниковой фауны, палеолитических людей (иногда не-андерталоидных, но чаще почти не отличающихся от нас по уровню разумности, хотя и покрытых густой шерстью), вовсе непонятно каких чудовищ мамонтозавровского облика, представителей древней могущественной расы (гипербореи, чтоб им!..), могущественных древних духов, иногда «совмещенных» с людьми, животными и гипербореями. Обнаруживают их живьем в каких-то «затерянных мирах» локального масштаба, или в глобальных подземных обиталищах, история которых восходит к модели «полой Земли» (конечно, в первую очередь, вспоминается «Плутония», но вообще-то таких фантастических путешествий было много, на самых разных языках, у некоторых авторов вообще аналог Саракша получался), или находят в вечной мерзлоте заледеневшие, но пригодные для оживления тела… Или…

_{Иллюстрация Робида к роману Жиффара «Адская война». В 2000 г. европейские державы (включая Россию) разворачивают операцию «Белая стена» против вторгшихся в Сибирь китайцев — и вскоре оказываются оттеснены в тундру, несмотря на свои «аэронефы» и пулеметы}

Самое-самое «или», пожалуй, принадлежит перу уже известного нам Йокаи. В своем антинаучно-фантастическом романе он совместил ВСЕ: реальную экспедицию на шхуне «Адмирал Тегетхофф» (результатом которой, между прочим, стало открытие Земли Франца-Иосифа), полуразумную популяцию белых медведей (правда, Симмонс или Пулман могут не только заключить мировую с медведем, но и склониться перед ним, а в неполиткорректные времена Франца Иосифа человек таки заставил полярных хищников покориться своей воле), замороженные туши древних животных (мясом которых, оказывается, и питаются медведи!), огромную подледную пещеру, плавучий остров, дойных китов, оживших троглодитов (по-венгерски с ними объясниться не получилось, но древнееврейский язык они, оказывается, знали… как и венгерский матрос на австрийском судне: разумеется, все простые венгры достаточно образованы, чтобы читать Библию в оригинале…), любовь (с прекрасной троглодиткой) и катастрофу (с тем самым нефтяным вулканом)…

_{Нелегко держать оборону в тундре без поддержки с воздуха — пулеметчики на верблюдах слишком мерзнут… Иллюстрации Доре к приключениям Мюнхгаузена. На пути к полюсу через открытое северное море корабль барона встречает совершенно невероятную фауну. Собственно, в тексте сказано только о «летучих рыбах», но фантазия художника разгулялась воистину по-мюнхгаузеновски!}

Пожалуй, чего в этом сюжете нет, так это самой Арктики. На поверхности ледового поля автору крайне некомфортно, поэтому он тут же переносит действие в пещеру, где «законсервирована» теплолюбивая фауна древних джунглей, включая, как ни странно, мамонта. Ибо не может же действительно уважающий себя зверь обитать в Белом безмолвии! Вот и медведи поселились там исключительно после того, как нашли огромную, на 20 000 лет хватило, кормушку с консервами.

Итак, Арктика «охотников на чудовищ» очень многообразна, но по-настоящему высоких литературных образцов в ее фантастическом изобилии, увы, немного. Ну «Белый котик» Киплинга — но там скорее дальневосточный, чем полярный, антураж. Еще, пожалуй, «Реликт третичной эпохи» Джека Лондона, хотя этот рассказ странно безжалостен даже для своего времени, а для нашего тем паче. И незавершенный роман (повесть?) Марка Твена «Великая тьма», в которой корабль-микрокосм год за годом стремится к полюсу по открытому северному морю, временами отстреливаясь из пулеметов от исполинских кракенов, и команда его уже не представляет, что где-то есть иная жизнь…

_{Карикатура современника: Мор Йокаи в образе «размороженного» троглодита из его романа}

Еще заслуженно остался в истории фильм Мельеса «Завоевание полюса» (1912), тоже осознанно использующий весь арсенал пародийно-антинаучной фантастики. Иной раз нам даже нелегко угадать объект пародии, но современникам при первом же взгляде на скелетированные руки «ледового великана», едва не сожравшего участников экспедиции, было ясно: это один из вариантов вытаявшего изо льда древнего аборигена, «оживший мертвец».

Впрочем, по бурно фонтанирующей фантазии с Йокаи даже Мельес потягаться не мог. А вот кое-кому из «практикующих» полярников удавалось: например, Георгий Седов в начале своей экспедиции всерьез подумывал о том, как бы обучить пойманного медвежонка-подростка тащить нарты. Но в ходе экспедиции Седова вообще слишком часто имели место разного рода «странности», которых более опытные организаторы старались избегать: что хорошо на страницах книги, то чревато во льдах.

_{Мюнхгаузен может восторжествовать над стадом полярных медведей ничуть не хуже, чем венгерский матрос! Масштабы «лап» тут искажены, но предложение серьезно: иллюстратор не советует аэростату полностью отрываться ото льда}

…А вот нефть и газ в «старой» Арктике словно бы отсутствовали: ни полярники, ни фантасты этим вопросом не занимались (разве что вдруг мелькнет на заднем плане нефтяной вулкан). Спутники капитана Гаттераса по старинке ищут каменный уголь, уголь же собираются добывать в полярных широтах герои другого жюльверновского романа, «Вверх дном», без колебаний готовые сдвинуть ради этого земную ось и затопить огромные территории. Что поделать: стимпанк на марше, угольный котел ему как-то милее, чем бензобак или газовый баллон.

_{Героям Мельеса предстоит опередить конкурентов, пролететь между созвездиями, отбиться от ледового великана, а под конец даже примагнититься к торчащей из полыньи земной оси. Полюс все равно будет покорен!}

Так почему все-таки птицы из Сибири летят зимовать на север, если никакой Арктиды нет? Дело в том, что они учитывают ту реальность, в которой Арктида была. Летят-то в Канаду, где зимой климат мягче сибирского, но следуют, «по старой памяти», вдоль ушедших под воду хребтов, вершины которых перестали подниматься над поверхностью очень давно, как минимум после ПОЗАПРОШЛОГО оледенения. Маршруты птичьих миграций, раз сложившись, меняются куда медленнее, чем лик Арктики…

Проводы были короткими — матери и жены уже привыкли расставаться с мужчинами на двухнедельные смены. Многие семьи на время контракта переехали в Хатангу, где под шестью огромными куполами разместилась столица полярных нефтяников. Там были школы, детские сады, бассейны, филиалы фирм, дававшие работу женщинам, а между куполами на сторожевых площадках несли круглосуточную вахту экранолеты «Волк», оснащенные таким ракетным оружием, что ближе чем на полторы сотни километров постороннему лучше было не приближаться. Окружали Хатангу и пусковые установки «Триумф», в шахтах ждали тревоги полсотни орбитальных перехватчиков. Война за Арктику уже который год не угасала — то вспыхивала, то словно бы таяла в дипломатической торговле, в уступках и многословных соглашениях.

В аэропорту Хатанги контрактников с семьями у особого входа встречала служба охраны и сразу провожала в отдельный зал ожидания. Всех дотошно проверяли: не внедрился ли в очередную команду нефтяников хорошо подготовленный двойник. Когда речь шла о скважине «Полярная», от заклятых заокеанских «друзей» можно было ожидать чего угодно. А то уже было несколько случаев. Пластическая хирургия эволюционировала до такой степени, что запросто лепила «копии» людей, включая папиллярный рисунок. Единственным надежным способом оставался индивидуальный ДНК-тест при условии наличия генной карты подозреваемого. Так что отбор «полярников» был очень жесткий.

В нынешнюю команду входило шестнадцать мужчин и две женщины — врач Анфиса Гришина и лаборант Майя Черных. Летел на «Полярную» инженер из «Росприбора» Максим Качалов — вез опытную партию СН-датчиков для буровых установок, чтобы проверить новую разработку «в условиях, приближенных к боевым». Старые датчики для «Полярной» не очень подходили: их конструировали для обычной нефти, а тут нашли совершенно потрясающую. Максим помнил, как лаборант Костя Семенов, сделав хроматографию только что привезенных с «Полярной» образцов, ввалился к инженерам, ругаясь и призывая на головы шутников громы небесные: бедный химик решил, что заскучавшие технари подсунули ему пробирки с авиабензином, подмешав туда какой-то дряни для отвода глаз. Позже выяснилось, что буровики случайно наткнулись на горизонт, где оказалась уникальная по составу сверхлегкая «белая» нефть — хоть сейчас заливай в баки экранопланов, процедив буквально через кухонный фильтр.

Естественно, об открытии прознали вездесущие трепачи-журналисты и мигом растрезвонили, какое сокровище Россия нашла на арктическом шельфе. Заокеанские «друзья», как водится, тут же подняли вой про общечеловеческое достояние и дары Земли и запустили очередной виток необъявленной войны…

Качалов снарядился на вахту, словно собирался все две недели жить не в теплом боксе, а прямо на льдине возле буровой.

— Гляди, не ровен час, мишки за своего примут! — улыбнулся начальник «полярников» Федор Блинов, оглядывая инженера в огромном распахнутом белом пуховике поверх особо утепленного комбинезона и пары толстых свитеров.

— Ничего, мы на станции подберем тебе чего попроще, — пообещал оператор бурильной установки Саша Невский.

— Вахта «Полярной» приглашается на посадку, — раздался голос диспетчера. — Удачи, ребята! Ни хвоста, ни чешуйки!..

До экраноплана «полярников» доставили на двух легких аэросанях, и Максим впервые увидел вблизи то, что уже давно прозвали «летающим танком». Сорок метров в длину и почти восемь в высоту, с тридцатиметровыми широкими крыльями, несущими по мощному турбовинтовому мотору, грозные обводы корпуса, защищенного композитной противоосколочной броней. На носу, хвостовых стабилизаторах и концах крыльев уже зажглись красноватые огни эмиттеров системы оптической и антирадарной защиты «Призрак». На марше экраноплан становился практически невидимым: вихревое магнитное поле заставляло световые лучи «обтекать» машину, так что сторонний наблюдатель в лучшем случае мог заметить, как мимо него движется на огромной скорости большая линза. А скорость у экраноплана действительно впечатляла — почти шестьсот километров в час!

Одновременно с экранопланом с другой полосы пошло на взлет звено БПЛА — три машины, обеспечивающие прикрытие. Блинов показал их Качалову в иллюминаторе:

— Гляди, какие красавцы!

— Будто на войну летим, а не нефть добывать, — покрутил головой Максим.

— Дай бог, чтобы обошлось без сюрпризов, — серьезно вздохнул Блинов.

Наверное, он один из всей группы понимал реальный уровень опасности. Бывший пилот-высотник орбитального перехватчика «Стерх», майор Федор Блинов написал рапорт об увольнении в запас из российских военно-космических сил после Гималайского инцидента в 2025-м, когда в течение трех суток над высочайшими горами планеты в безумной смертельной схватке сцепились русско-индийские и американские эскадрильи высотных самолетов, усыпав вечноснежные склоны серебристыми обломками машин и изувеченными телами пилотов. Уцелело всего несколько человек с обеих сторон. В их числе и Федор. Его нашли спасатели — вмерзшим в крутой склон. Блинов остался жив благодаря великолепному защитному костюму пилота-высотника «Руслан», который на целых тридцать шесть часов защитил хозяина от лютого мороза и разреженного воздуха. Но летать Федор больше не смог…

Почти три часа бешеной гонки над ледяными полями и торосами каждый из «полярников» использовал по-своему. Хорошенькая, смешливая Майя пыталась разговорить хмурую Анфису, та отвечала односложно. Блинов заснул по въевшейся за годы службы в ВКС привычке — использовать для отдыха любой шанс. Двое парней из техподдержки затеяли партию в модные нынче трехмерные шахматы и склонили лохматые головы над голографическим кубом. Саша Невский, сидевший рядом с Максимом, вытащил на экран планшета интерактивный боевичок и теперь азартно сражался с подводными чудовищами. Сам же Качалов, беспокоясь о своих драгоценных датчиках, принялся заново редактировать инструкцию пользователя и технический паспорт к ним. До «Полярной» оставалось немногим больше получаса полета…

Все изменилось в одно мгновение. Максим даже не успел понять, что произошло. Только что в салоне было тихо, уютно и тепло, а через секунду он вдруг встал на дыбы, раздался душераздирающий грохот, скрежет рвущегося металла, а потом на Качалова рухнуло чье-то тело, и он потерял сознание…

Очнулся Максим от ледяного ветра, бьющего в левую щеку сквозь рваную пробоину в стенке салона. Голова гудит набатом, в глазах — разноцветные круги, поза — любой йог обзавидуется. Сверху инженера крепко придавило массивное тело. Качалов не смог его опознать сразу, но, поднапрягшись и едва снова не потеряв сознание, вылез наконец из узкого пространства между креслом и пробитым бортом экраноплана и с ужасом уставился на труп. Это был один из шахматистов — кажется, Игорь…

Экраноплан лежал на брюхе, зарывшись носом в огромный снежный нанос. Обе его лыжи-челнока были сломаны. Максим выбрался наружу через сорванный входной люк и тут же по колено провалился в снег. Низкое темно-серое небо гигантской крышкой придавило светло-серую равнину с торчащими тут и там ледяными зубами торосов, меж которых гнал и гнал бесконечную поземку свирепый ветер. Позади экраноплана, метрах в ста, зияла огромная черная пробоина, на ее краю белел один из посадочных челноков. В стороне, за торосами, чадили два больших желтых костра.

Максим растерянно огляделся. Где же остальные? Где команда? Девочки?.. Он снова полез в салон, пробрался в носовую часть машины и обнаружил двух мертвых пилотов. Третий, самый молодой, оказался жив. Парень сидел на полу кабины, держался обеими руками за разбитую голову и тихонько подвывал. Обзорный колпак был разбит вдребезги, внутри было полно снега из наноса, в который зарылся экраноплан.

Позади Максима послышалось кряхтение, инженер испуганно обернулся и едва не упал — закружилась ушибленная голова. Откуда-то сбоку, будто из стены, в проход выбрался Блинов в разодранном в нескольких местах меховом комбинезоне. Он мутно посмотрел на Качалова, прищурился и кивнул:

— Живой, значит?.. Эт хорошо. Эт здорово!.. А там кто?.. — Блинов заглянул Максиму через плечо. — Ага, бортинженер, кажись… Везучий… А пилотам — амбец. Отлетались…

Федор произносил все это как бы невзначай, самому себе, просто констатируя факты — спокойно, негромко. Максим невольно передернул плечами.

— Г-где остальные? — сипло выдавил он. — Тоже погибли?..

— Не знаю пока. — Федор посмотрел на него — тоже спокойно, почти по-отечески, и Качалову действительно стало не по себе: показалось, что командир сбрендил.

— Со мной все в порядке, Максим, — похлопал его по плечу Блинов. — Пойдем-ка лучше ребят поищем…

Следующие два часа Максим запомнил плохо. Почти в полной темноте они с командиром лазали сначала внутри экраноплана, заглядывая во все уголки салона и багажного отделения. Нашли почти всех, но в живых осталось только шестеро, причем один — тяжелораненый. Им оказался Саша Невский. Его швырнуло головой прямо на стальной кожух нового ветрогенератора, который собирались установить на «Полярной» в качестве дополнительного источника энергопитания.

Среди погибших товарищей Качалов, к великому огорчению, обнаружил зеленоглазую хохотушку Майю. Девушка сразу ему приглянулась, и он даже собирался пообщаться с ней поближе в свободную минутку. Последнего, десятого выжившего «полярника» нашли снаружи, почти замерзшего, метрах в ста от экраноплана. Парень, видать от полученной контузии и потери крови, инстинктивно выполз из поврежденной машины, опасаясь, что та взорвется.

— Экраноплан разбит, беспилотникам хана, до буровой километров сто, — сухо подытожил Блинов, когда все собрались в салоне машины, заткнув дыру в борту спинкой сломанного кресла. Здесь, конечно, тоже было холодно, но хотя бы укрылись от пронизывающего ветра.

Анфиса почти беззвучно плакала, но отправилась на поиски уцелевших аптечек. Нашла одну и поспешила на помощь раненым.

— Кто нас так? — всхлипнула девушка, накладывая пластыри на разбитую голову бортинженера.

— Судя по всему, ждали, — сказал Федор, оглядывая поредевшую команду. — Четко было спланировано. Беспилотники, похоже, срезал орбитальный перехватчик — скорее всего, американский «Кондор» или канадский «Альбатрос». А по экраноплану выпустили ракету типа «Барракуда» с киберлодки. Их тут по океану туча шастает — всех мастей и принадлежностей.

— Но ведь это означает, что кто-то слил за бугор информацию о нашем рейсе? — нахмурился Качалов.

— Очевидно, — развел руками Блинов. — Мерзавцы — они как тараканы, неистребимы… Давайте-ка лучше подумаем, что нам делать?

— Надо спасателей вызвать, — решительно заявила Анфиса. — И побыстрее. Саша очень плох. У Ванечки, — она кивнула на бортинженера, — черепно-мозговая, ему срочно в госпиталь нужно. У Фетисова — проникающее ранение в живот и обморожение второй степени. Я его обколола, сняла боль, но антибиотиков не нашла. Нужно оперировать.

— Не получится, милая, — покачал головой Федор. — Блок связи экраноплана накрылся, а наши «домовые», — он постучал по индивидуальному коммутатору на запястье, — без ретранслятора не берут дальше чем на полста километров.

— Ну так свяжитесь через спутник!

— И тут незадача. Спутник связи летает немножко выше — раз в десять.

Возникла пауза.

— Погодите-ка, — хлопнул себя по лбу Качалов, — так ведь у экраноплана должен быть маячок ГЛОНАСС!

— Ага. Был… — усмехнулся Блинов. — Я его проверил сразу. Сдох!

— Не может быть?!

— Может. Ты о комплексах РЭБ слыхал?

— Конечно… Вырубают любую активную электронику…

— Вот! Похоже, по нам из такого и жахнули. А иначе смысла в нападении не было бы. Теперь же СМИ напишут что-нибудь вроде: «Экраноплан с очередной сменой нефтяников потерпел крушение приблизительно в двухстах километрах к северу от острова Шмидта… Многодневные поиски пока не дали результатов…»

Максим только крякнул на этот пассаж. В салоне снова стало тихо. Люди молчали — кто потерянно, кто угрюмо, кто сосредоточенно, но все думали об одном и том же: выживем или нет? Наконец, мастер-буровик Антон Вершинин — большой, мощный, светлокожий и светловолосый, сильно смахивающий на белого медведя — решительно хлопнул себя по коленям и встал.

— Ну, и чего мы тут сидим?.. Замерзнуть решили?.. Давайте-ка попробуем добраться до «Полярной»!

— На чем, интересно?.. — прищурился на него напарник, тоже буровик со стажем, которого все звали Потапычем.

— На экраноплане, конечно.

— Да он же разбит! Ослеп?

— Ну, положим, разбит только фонарь у пилотов, плюс в корпусе пара-тройка пробоин…

— Антон дело говорит, — вмешался в разговор энергетик Коля Сиваков, щуплый и угловатый, как подросток. — Проверим двигатели, генератор… Если там все в порядке, вполне можно на малой тяге сотню километров одолеть, прямо на брюхе. Часа за два-три доберемся…

— Хорошо, — кивнул Блинов, внимательно всех слушавший. — Предлагаю следующее: мы с Николаем смотрим моторы, Антон с Потапычем ищут, чем закрыть разбитый фонарь, а Максим Качалов с Данилой Баскаковым, — он ткнул пальцем в насупившегося парня в углу салона, — прогуляются до беспилотников…

— Зачем? Они же все сгорели! — сердито буркнул Баскаков, механик бурильной установки. — Да и снегу там по пояс…

— Во-первых, сгорели не все. Костров было только два. Значит, третий вполне мог уцелеть. Хотя бы частично.

— И для чего он нам?

— Это же боевой аппарат!.. А если вернутся те, кто нас подбил?.. В общем, если найдете, посмотрите, что можно с него снять — пулемет там, или даже пушку… А добраться можно и на снегоступах. У пилотов в подсобке должны быть, они входят в обязательный аварийный комплект.

Больше вопросов ни у кого не возникло, и люди разбрелись по заданиям — всё лучше, чем сидеть и ждать ледяной смерти. Анфису оставили присматривать за ранеными.

Максим с угрюмым Данилой нацепили снегоступы и осторожно выбрались наружу, поплотнее застегнув меховые комбинезоны. Вот когда инженер испытал молчаливую гордость за собственную предусмотрительность: не зря, выходит, оделся, как капуста, в сто одежек! Снегоступы на удивление хорошо держали наст, и люди шли, почти не проваливаясь. Они обогнули экраноплан с хвоста, миновали нагромождение ледяных глыб, похожее на кусок стены старинной крепости, и очутились на краю бесконечной серой равнины. Справа в отдалении на ней чернели два больших неровных пятна — потухшие костры от сбитых БПЛА.

То, что было до пробуждения, почти не помню. Провал. Точнее, память похожа на темный и пыльный коридор. Имя, фамилия — вроде знаю. Кажется, был штурманом на грузовом судне, работал на Севморпути. Помню Новую Арктиду, российский плавучий город, вставший на Северном полюсе назло врагам, едва ослабли льды. Пестрые гроздья геодезиков и бакиболов, конструкции и строения, смахивающие на кристаллы кварца и елочные игрушки из золотистой фольги, между ними словно хрустальные ульи — многоуровневые оранжереи, вокруг здоровенные «одуванчики» — преобразователи энергии ветра во что-то осмысленное. Еще помню, как у Новой Земли ветер, бросившийся с ледника, сорвал судно с якоря, развернул и ударил кормой о припай, перекинув меня через фальшборт в бурлящее море. Разве такое забудешь? И помню, как отхватил недвижимость по наследству где-то за бугром. Прогуливался по комнатам и саду, напевая как в оперетте: «Wo wohnt die Liebe, wen soil ich fragen?» Дальше — кошмар: чужие входят через двери, окна и стены моей новой собственности — физиономий не различить, будто в масках; спеленывают меня и тащат туда, где хищно блестит сталь инструментов. Поди догадайся, сон или явь? Похоже, мне прилично почистили голову каким-то ершиком.

Не случалось вам просыпаться оттого, что какой-то шутник плеснул вам на загривок холодной водички или вы сами (скажем, в детстве) описались? Согласитесь, приятного мало. Так вот я проснулся в Северном Ледовитом океане. Под водой, в одних трусах — мокрых, естественно. Еще один сюрприз: мой вес далеко за сто кило, плавать мне удобнее, чем ходить, — и где я столько набрал? Третий сюрприз — я дышу под водой.

Сперва, правда, возникало ощущение удушья и острое желание поскорее всплыть. Но я быстро научился справляться с этим, не давая панике сожрать кислород. Вскоре чувствовал себя вполне уютно во время водных процедур; если не уставал, то не замерзал. Однако по поверхности курсировал катер с вооруженными мужиками и неподалеку, как бы случайно, шевелили ластами несколько аквалангистов с примечательными штуками, похожими на подводный огнестрел. На тот случай, если вдруг закапризничаю и захочу оторваться от экспериментаторов. Вернее, хозяев, которые возникли после провала и держат меня на коротком поводке. Доктор Хартманн, с приклеенной глянцевой улыбочкой, — один из них. Говорит, что мой ребризер — органический имплант, встроенный прямо в легкие, — вытягивает кислород из воды через мономолекулярные мембраны и накапливает в перфторуглеродном геле. Доктор намекает, что я не только жертва ожирения, но и человек весьма устойчивый к перепадам температур, к купанию в ледяной водичке. Значит, весьма подхожу для опытов. Потому-то экспериментаторы меня и зацапали, надо полагать. Хартманн не по-русски изъясняется, но я его понимаю — значит, мне еще и нейроинтерфейс имплантировали.

Я-то вообще думал, что улучу момент и сорвусь. Потом передумал. Жратва не отпустит. Иначе голодным воем начнут выть бесчисленные килограммы моего живого веса, бултыхающиеся в студеном море. Попалась, птичка. Или рыбка.

Как-то увидев невдалеке крупные тела, догадался, что это белухи — киты такие зубатые, похожие на дельфинов. Зрелище красивое: солнце подмазывает розовым цветом темно-синие воды, из них, словно лепестки огромного цветка, появляются заалевшие, украшенные зарей животные. Послышался их гомон, похожий на галдеж канареек, — у меня ж теперь гидроакустика почти как у подводной лодки. Мои гидроакустические антенны выглядят, как шуруп, вставленный в шею а ля Франкештейн в исполнении Бориса Карлоффа. А работают они со звуковыми колебаниями от одного герца до 300 килогерц.

Вскоре в «купальне», отведенной для меня в отгороженной части бухты, появилась пара из тех белух плюс двое тюленей — морских зайцев, латраков. Первые дни мы лишь присматривались-прислушивались друг к другу, а белый мишка, прогуливавшийся по берегу, но не лезший в воду, приглядывался к нам. Потом одна из белух принесла мне в подарок рыбину: типа признает, что я у них старший.

Доктор Хартманн говорит, что гликопротеины-антифризы, не дающие образовываться кристалликам льда в моих тканях, вырабатываются у меня теперь самостоятельно, как у некоторых рыб. Самим организмом. Причем без внедрения новых генов. Дескать, заработали участки ДНК, которые раньше-то и генами не считались, их вообще за мусор принимали. Можно сказать, активизировалась спящая ветвь эволюции. Доктор радуется за меня, поблескивая глазами-пуговками. Что прежде числилось «мусорной ДНК», с помощью введенных в мой организм транскрипционных наноактиваторов стало выдавать не только антифризы, а еще и повышенное количество миоглобина, снабжающего мышцы кислородом, и вещества-шапероны, которые быстро восстанавливают поврежденные ткани тела. Не абы как, а по расчетам суперкомпьютера мощностью столько-то обалденных петафлопс…

Едва я наладил контакт с животными, опять переезд. Меня засовывают в бак, который стоит в судовом трюме, переоборудованном в лабораторию, — в соседних емкостях, кстати, соседи плещутся, тоже бывшие люди, а нынче твари морские, — и мы отчаливаем. Испытания моей новой сущности вдали от берегов проходят успешно. Теперь в воде Ледовитого океана чувствую себя настолько на своем месте, что не спешу вернуться на командное судно. Силовой экзоскелет, напоминающий элегантный труп дельфина, позволяет рассекать на скорости узлов в сорок, не меньше. У него гидролокатор имеется и пара манипуляторов с шестью пальцами на схвате. Рукастый дельфин. За пару заплывов я стал воспринимать его плавники и манипуляторы как свои. Супер-дупер-компьютер в этом тоже поучаствовал. У него ж, благодаря электродам нейроинтерфейса, прямой доступ в мою голову. В гиппокамп — ту штучку, с помощью которой запечатлеваются навыки. И в продолговатый мозг, где осуществляется контроль за сердечными ритмами, — чтоб мой «моторчик» не частил.

Разок, правда, не досчитала суперсчиталка, и я, тренируясь, тюкнулся лбом о борт. С приличного разгона. Но кочан крепким оказался, обошлось небольшим сотрясением — у меня и у судна.

В один прекрасный день (после того как оклемался от сотрясения) меня заряжают калориями по полной программе плюс делают несколько инъекций в разные места. Доктор Хартманн любезно поясняет, что в коллоидном растворе я получаю полисахариды в фуллереновой упаковке с разным временем распаковки. Между делом он напевает: «Wo wohnt die Liebe…» А я-то думал, что это — мое. Доктору предстоит и дальше напевать, а у меня впереди большой заплыв.

Открылась «дополненная реальность», ее визуализирует микроконтроллер, который закреплен на моей решетчатой косточке (маленькая такая), с помощью линзопроекторов, присосавшихся к моим зрачкам. В поле зрения побежали колонки цифр, засветились контуры удаленных объектов, замерцали стрелки и строчки справочной информации: вектора и скаляры скоростей подводных течений, горизонты и температуры водяных слоев. В отдельном виртуальном «окне» — карта с проложенным для меня курсом, там я представлен красивой красной точкой.

Час уже дую на норд-ост. До меня доходит, что нахожусь в российской исключительной экономической зоне, более того, плыву в направлении Новой Арктиды. Хозяева, похоже, вплотную интересуются Русской Арктикой. Получается, они не просто искатели забав и приключений от нечего делать, а махровые североатлантисты. Теперь от них и под толстой льдиной не укроешься, пролезут в каждую дырку.

Ко мне присоединяются товарищи по несчастью: белуха-самка по имени Шарлин и Роберт, морской заяц, в смысле тюлень-латрак. Шарлин — дама как дама. Щебечет, повизгивает, попискивает, словно заведенная, даром что под тонну весит. Усы и выпуклые глаза придают Роберту вид прусского офицера. У тюленя подобие ранца, который закреплен на его плавниках. Это для меня, я следующий доставщик груза, смахивающего на мину.

У белух без машинного перевода пока что могу разобрать лишь немногое: «плыви отсюда», «поплыть налево», «кувыркнуться», «ну что, съел», «ой, боюсь», да и в этом не уверен. Адаптер, подключенный к моим гидроакустическим антеннам, берется за подстрочную расшифровку языка белух. Но слишком часто выдает многословную пургу — совершенно перпендикулярную тому, что имеет в виду животное.

Язык белух, кстати, весьма богат в части описания слоев воды и поверхности моря, течений, льда. Причем описываются цвета там, где для нас или одна темнота, как под водой, или сплошная белизна, как у льда. Есть у них в языке слова для восприятия электрических полей. Слова для чувств, уверений в дружбе и любви. Белухи — мастера общаться, отчего их стая напоминает светский салон.

Я вот что усвоил. Акустика играет для морских наших братьев и сестер совсем не ту роль, что у нас, образуя пространство форм. Притом гораздо более обширное, чем наше зрительное пространство, поскольку включает сведения о начинке объектов, которые «просвечиваются» ультразвуком. Свисты и щелканья зубатых китов, мычание и стоны усатых, жужжание и пыхтение всякой рыбешки, хлопки и пощелкивание криля, гудение и вздохи самой пучины — все это не просто исполняется ради слышимого лишь им концерта, а образует для белух и тюленей особенную реальность.

Они тоже разумны, только иначе, чем люди. Дельфинообразный может за здорово живешь проглотить велосипедную камеру вместо рыбины — сам я, правда, такого не видел, но охотно верю. Это вовсе не неразумность, скорее, особенности гидроакустики — вернее, ее минусы. У них есть даже представление о рае, где, конечно, ничего твердого и острого и вообще вся суша — на дне. Так что, если белуха действует наобум, ее товарищи говорят: «У нее совсем суша утонула», для убедительности дополняя жестом — шлепком хвостовых плавников по воде.

То, что я произношу про себя, но достаточно четко, нейроинтерфейс перехватывает в мозговой зоне Вернике, адаптер переводит на белуший язык, а «шуруп» передает. Сейчас приветствую Шарлин. Только, боюсь, мое приветствие смахивает на речь неандертальца в высоком собрании. И вместо «досточтимая госпожа, примите уверения в моем глубоком уважении», получается что-то вроде «это я, че пялишься?». Шарлин делает «бочку», может со смеху, и мотает головой — мол, не парься, давай лучше поиграем: хочешь покататься у меня на носу? Прямо китенок, а не взрослая особь на сносях.

С тюленями общаться проще. В отличие от белух латраки являются одиночками, поэтому их мысли, чувства да и язык более бедны, без оттенков. Роберта я и без машинного перевода понимаю недурно, слов у него немного и каждое дорогого стоит.

На хозяев Шарлин работает за еду, она на третьем месяце беременности. Роберт, скорее всего, просто запрограммирован на исполнение команд.

Ладно, плывем втроем. Им надо иногда всплывать, а я обойдусь. Над нами почти нет льда, но Шарлин почему-то беспокоится.

В «окне» гидролокатора уже показалась группа целей: суда в походном ордере, целая флотилия. Атака, думаю, учебная — и то хорошо.

— Скоро у нас будут гости, — сказала белуха и любезно, хотя не очень понятно, предупредила: — Осторожно, впереди — мягкое, но острое.

Пока я размышлял о сложностях перевода, Роберт без долгих раздумий шмякнул арктическую цианею хвостом. Единственное, чего он по-настоящему боится, — белые медведи, но я успокоил, объяснив, что так далеко в море они не заплывают.

Вот и гости — в сравнении с ними любой медведь покажется вполне приятным зверем. Такие, как я, только круче: люди-кальмары, люди-кошмары, три особи; видел уже их на борту командного судна, в соседних баках. Позывные «Дрейк», «Рэли» и «Морган».

Как-то доктор Хартманн разоткровенничался насчет своих любимых созданий: в результате внесения новых генов с помощью вирусных векторов у них появился внутренний панцирь гладиус и разрастание тканей, пышно именуемое мантией. В ней и жабры, и щупальца прячутся запросто. Но сейчас кальмаролюди не прятали, а гордо выпускали все это хозяйство на несколько метров. Среди щупальцев, по слухам, имеется особо шаловливое, именуемое гектокотиль и несущее половые функции. Недаром мадам зоопсихолог (была на командном судне и такая фифа) проводила с кальмаролюдьми куда больше времени, чем со мной, всегда выходя от них в приподнятом настроении. Еще их ткани пропитаны хлоридом аммония, придающим им положительную плавучесть. А чего стоит радула, язык-терка в их раскрывающейся нижней челюсти, который любую самую твердую добычу перетрет в съедобную кашицу! Какое счастье, что из меня сделали всего лишь полурыбу, полутюленя, а не такого вот красавца. Хотя, прямо скажем, с питанием им проще.

— Они мне тоже не нравятся, — пропищала Шарлин и снова добавила парадоксальное: — Они мягкие, но твердые.

Мягко-твердые как раз пристроились ко мне со всех сторон.

— Сегодняшнее задание является не учебным, а боевым, — сообщил по гидроакустическому каналу Дрейк, их вожак, сохранивший на предплечье «Вольфсангеля» — татуировку бандербата «Азов». — Мы вас сопровождаем.

— Но…

— Эй, жирдяй, засунь это «но» себе знаешь куда! — рыкнул он, насколько это можно сделать в воде.

Да чтоб тебя гринда сожрала. Всего ничего: я должен установить мину на одно из этих гражданских судов. Не макет, а самое настоящее взрывное устройство. Кошмаролюди меня «подстраховывают», чтобы не увильнул. Пришла и соответствующая команда от управляющего сервера — попробуй ослушайся.

Прелюдия закончилась, герою пора отработать цистерну неприглядной жрачки, которую хозяева израсходовали на него, и дюжину поцелуйчиков от мадам зоопсихолога (и так уже облизавшей всех подряд морских тварей). Я-то надеялся притвориться послушным и в подходящий момент удрать, но вопрос питания удерживал меня; потом привык по-скорому исполнять приказы, что занозами вонзались в мой мозг. Даже радовался, как ловко все стало получаться. Неспроста эта радость. Похоже, через нейроинтерфейс тихой сапой мне втюхали психопрограмму, предписывающую покорность.

Флотилия, к которой я неотвратимо направляюсь, — гринписовцы в собственном соку, «экологи без границ». Узнаю «пиратов ее Величества» по характерной раскраске труб и надстроек. Эти беспредельщики обычно появляются там, где надо зарубить какой-нибудь национально-ориентированный проект, подняв по всем СМИ ор-крик о кошмарном загрязнении окружающей среды. Проект под угрозой санкций сворачивается, после чего в этот район подгребает транснациональная корпорация с правильной пропиской в Лондоне или Калифорнии, начиная уже без всякого шума разведку и разработку в интересах западных акционеров.

Некий повар сготовил здоровенную провокацию. Моя роль в ней будет эпизодической, но важной. Я прикреплю мину к борту головного судна флотилии. Получив пробоину, гринписовская посудина может отправиться ко дну — во всяком случае, дыма и грохота будет предостаточно. Остальное легко предугадывается. Западный Альянс обвинит русских, конкретно Северный флот, в том, что он цинично утопил международных экологов после того, как те углядели российский военный секрет вроде стометровой торпеды, способной пробить Америку насквозь, или утечку из канализации. Затем — эскалация, вселенский визг. А в итоге — Россия, такая-сякая, отдай свою долю Арктики.

По правде говоря, я принялся правильные мысли из головы изгонять, чтоб хозяева не засекли их через нейроинтерфейс и не всполошились. Однако свято место пусто не бывает, на их место сразу явились предательские думки. Если ничего изменить я не в состоянии, то, может, примкнуть к силе и преданно поцеловать Мамону в зад?

Но ребята со щупальцами так достают меня, проносясь мимо, словно возле затонувшего бака с мусором. Какие же они вертлявые, на радость хозяевам. И мне придется гадость за гадостью делать, чтобы быть полезным доктору Хартманну. А ведь не водились предатели в моем роду, я в этом стопудово уверен.

Вроде никогда не молился, но сейчас обращаюсь к небесам, чтобы океан пришел мне на помощь. Притом стараюсь не горячиться, иначе шпионский нейроинтерфейс засечет мое бурление. «Забери хоть одного из этих извращенцев, — долбил мой внутренний голос, а дальше я как-нибудь сам выкручусь». Когда уже устал взывать, а до цели оставалось три мили, гиперборейская бездна откликнулась.

Из серой глубины выскочила гринда, цапнув Рэли, так сказать, за фаберже. Может, из-за душка от хлорида аммония приняла его за самого настоящего кальмара. Мигом утащила, от кальмаромонстра только крик остался.

Я кинулся на Дрейка — и меня не парализовало, не убило. Значит, не сработала психопрограмма в моей башке! Физически ведь это искусственные нейронные соединения, которые могут посыпаться, к примеру, из-за ядерного магнитного резонанса. А я проходил ЯМР-томографию, после того как двинулся башкой о борт судна.

Только вот силовой экзоскелет сразу перестал меня слушаться — отключили его хозяева или автоблокировка сработала. Я, расстегнув крепления, выскочил из него, но потерял на это драгоценные мгновения и, к сожалению, внезапности не получилось. Дрейк раскусил меня и увернулся, крутанувшись вокруг оси, оттого я налетел на Моргана. Дрейк, оставшись сзади, собрался поработать нехилым ножиком, как минимум обездвижить меня, а второй кальмаромонстр вцепился в меня спереди. Нижняя его челюсть разошлась скобками, открыв терку, украшенную острыми мелкими зубчиками. Вроде все, туши свет, за дверь не выскочишь, оба монстра светятся от радости. Но их оказалось слишком много для одной победы.

Мне удалось отпихнуть Моргана ногами, жаль, что по органу между ног ему неудобно врезать — гладиус мешает. А вожака кальмаролюдей выбил из колеи «датским поцелуем», засадив ему затылком промеж глаз. Попутно запустил зубы ему в «Вольфсангеля», чтобы ножик выпустил. Оружие отправилось на дно морское, однако Дрейк оплел своими щупальцами мои ноги. Что ты с ним поделаешь, если из всей амуниции у меня только плавки? Морган, перехватив мне руки своими толстыми щупальцами, придвинул мурло: сейчас соскоблит с моего черепа все, что кажется ему лишним. У него, между прочим, зуб на меня, точнее, много зубчиков. Выручил Роберт, проплыв над нами и откинув Моргана ударом хвостовых плавников по чайнику. Нет, не запрограммирован латрак, а если и да, то для него работа в команде показалась сейчас важнее всех инструкций.

Я отчаянно рванулся вверх, потащив следом вцепившегося Дрейка. Несколько секунд меня буксировала Шарлин, но кальмаромонстр спугнул ее выстрелом. Видимо, ему поступила команда кончать со мной. Но он промахнулся — точнее, я выбил из его руки хеклер-коховский подводный пистолет своей увесистой ногой. А впаявшись в кромку льдины, я резво оторвал от нее крупную сосулю. Дал утащить себя вниз и, приблизившись к Дрейку, воткнул ледяную пику ему в глазницу, отчего он, излив облачко голубоватой крови, отпустил меня. Морган как раз бросился наутек от вернувшейся гринды, однако нарисовавшаяся голубоватая лента («аристократический» цвет крови образуется у них за счет гемоцианина, переносящего кислород) показала, что ему вряд ли удалось оторваться.

«Немедленно прекратить операцию и вернуться на базу для проведения тестирования», — отчаянно зазудело под сводом черепа. Так тебя и послушаю, шайтан-сервер.

Подплыл к своему не вовремя отказавшему экзоскелету — может, удастся запустить его в ручном режиме? А он возьми да и схвати меня за глотку своим пятипалым титановым охватом. Сработал эффект внезапности, ничего не успел противопоставить. Шея у меня, скажем откровенно, толстая, но против металлических пальчиков и мощного электропривода ничего не попишешь. Теперь звенья схвата остановятся, только когда раздавят шейные позвонки. Еще немного — и сознание закроется чернильными кляксами, а затем, если верить оптимистам, предстоит мрачный коридор, в конце которого райский свет. Противнику этого мало, второй манипулятор тянется к моему паху, не защищенному даже обмундированием! По ходу дела, управление экзоскелетом перехватили настоящие садисты. В последний момент ухитрился дотянуться до провода, передающего координаты звеньев схвата управляющему приводом устройству, и выдрал его с мясом.

Термин «отдышаться» в отношении меня неприменим, так что, настроившись на гудение глубины, я на какое-то время отрешаюсь от своего тела — жду, когда все ритмы устаканятся. Теперь вытащу кое-что из сломанного экзоскелета. Будет из меня голый пузан с миной под мышкой и весьма агрессивными намерениями…

«Сделано», — рапортовал я неизвестно кому прямо перед тем, как ударная волна шмякнула меня как стена. Мины под мышкой уже нет. Оставил ее на корпусе командного судна, в районе мидель-шпангоута. Но не успел отплыть слишком далеко, точнее, не совсем правильно рассчитал время для таймера — хотелось же поскорее; боялся, что у психопрограммы сработает блок обработки ошибки и доктор Хартманн опять захомутает меня.

Из-за контузии минут пять ничего не соображал, из ушей и носа темными пузырьками выходила кровь. Контузия — это посильнее ядерного магнитного резонанса; наверняка, массивы электродов в моей башке были порваны в хлам. Не зудел больше и управляющий сервер: благополучно утонул, должно быть.

И все же я погорячился — насколько уместно так сказать, находясь посреди Ледовитого океана. Благополучно утонул и мой обед, и ужин, и завтрак. Пути назад нет, идей ноль. Мимо проплыл белый халат с надписью на кармашке «Доктор Хартманн» — надеюсь, хоть с этим специалистом мы попрощались. Он так и не узнал ответа на свой вопрос: «Wo wohnt die Liebe» — «Где живет любовь?» Что точно — не там, где хотят владеть нашей жизнью и смертью, чтобы извлекать из них прибыль. Со мной лишь Роберт. Почему не уплывает, не знаю. Уже сейчас меня охватывает не только дурнота, но и слабость, через полчаса начну мерзнуть и тонуть. Работа импланта-ребризера завязана на мои физические силы, так что могу еще и задохнуться. Экспериментаторы были уверены, что я не посмею сорваться с крючка, потому что это — верная смерть. Понадеялись не только на психопрограмму, но и на мой здравый смысл — однако его-то у меня и не оказалось…

Впрочем, прошел час — а я был жив, пусть и печален. В пустоте, занимавшей мою голову, слышались говоры моря. Не только больших тварей, но и общий голос морской мелюзги, и мощный рокот гиперборейских глубин. Второй час истек, я все еще живой, хотя определенно стало холоднее и сердце бьется медленнее. Действуют еще упаковочки с гликогеном и прочими полисахаридами. И жирок у меня недаром имеется, работают отложения калорийной пакости, которой меня потчевали мучители.

Появилась белуха, которую не видел все время после схватки.

— Шарлин боялась, — гордо сообщила она, я понял ее щебет без машинного перевода, и поделилась рыбой. — У тебя живот тоскует.

Придется есть сырой, от такого подарка не откажешься, тем более что это деликатесный сиг.

Едва впился угощению в брюхо, как рядом закружилась вторая белуха, третья, четвертая — целый хоровод. Приглашают, что ли? Едва перекусив, я ухватил своими присосками сразу двоих и давай рассекать так, что бедный Роберт едва поспевал за нами.

В какой-то момент белух рядом не стало, зато все больше рыбешки, вскоре ее так много, что рябит в глазах. Я догадался, что мою тушу тащит траловая сеть. Финал близок — меня неумолимо затаскивает через кормовой слип рыболовецкого судна. Затем куда-то падаю, приходится бороться, отчаянно работая руками и ногами, чтобы не погребло под толщей рыбы.

И вот я лежу пухлым чудищем морским на груде улова, заполнившего рыбозагрузочный бункер. Ко мне, как к павшему герою, склоняется российский флаг, и слышатся слова на родном языке:

— Это что за ихтиозавра выловили?

— Кажись, моргает. А жирный-то какой.

Первым делом я забулькал и выхаркнул жидкость из легких, вызвав законный ужас у зрителей. Потом попросил человеческим голосом:

— Дайте мне кусок сала и стакан водки. Срочно, в счет следующей получки!

— О, совсем ожил! Дает заказ. Значит, не зверь. Марина Васильевна, обслужите посетителя!

Васильевна, как вскоре выяснилось — судовая буфетчица, отнеслась ответственно и поднесла грамм двести. И занималась мной последующие сутки, безмерно удивляясь тому, что я люблю полежать вместе с уловом в морозильной камере, умею разговаривать с рыбами и мастерски прослушиваю чужие разговоры через канализационную трубу. Конечно, дивилась и моей прожорливости, но безропотно варила по ведру минтая на завтрак, обед и ужин. Однако в итоге состоялась содержательная беседа с капитаном.

— Ты кто, мать твою? — напрямки спросил украшенный благородными сединами мужчина, в котором была заметна выправка отставника.

— Отдыхающий, поправляю здоровье на море.

— У меня не может быть отдыхающих, да еще с таким аппетитом. Ты уже десять кило на борту прибавил.

— Виноват, отработаю. Возьмите меня в свою команду, Иван Викентьевич, — взмолился я. — На севере случайных людей не бывает. Хоть матросом, хоть второго класса. Я ведь не в старпомы прошусь, а мог бы.

— Вот и мне кажется, что ты не так прост, как кажешься. А если ты так же за борт уйдешь, как пришел? — Седой капитан кивнул в сторону горизонта.

— Так я ж за еду буду вкалывать и в штате присутствовать мне не обязательно. Как тем филиппинцам, что у вас на обработке рыбы стоят.

— Ну, стоят, — несколько зарумянился Иван Викентьевич. — Сейчас их в Анадырь, порт нашей приписки, знаешь сколько набежало с разных тихоокеанских островов! Все про Новую Арктиду наслышаны. Ладно, если за еду — хотя понимаю, что в этом ты рекордсмен…

Работал я и с тралом, и на обработке рыбы — простоять такую вахту, замечу, не менее круто, чем под водой двадцать миль одолеть.

После вахты сидел в радиорубке со спутниковым доступом в сеть, просматривал новости с ньюс-серверов. Взрыв флагмана гринписовской флотилии не состоялся, вместо него утонуло «судно под либерийским флагом» (я-то знал, что эта была за язва), однако за фальшивкой дело не постояло. У серьезных пакостников всегда есть наготове план «Б».

Якобы русские захватили норвежское поселение на Шпицбергене, Лонгйир. Все как в дорогих голливудских фильмах и дешевых скандинавских сериалах. Выплыли из ночи, замаскировавшись под рыбаков, и слопали кусок Европы. «Вторжение» будто случайно заснято инфракрасной камерой. Глаза у агрессоров такие стеклянные и не моргают — их играют те ребята, что обычно в массовке в фильмах про зомби снимаются. Первым делом «попрали свободу», подняв на штыки кукол «Долли» в ближайшем магазине интимных игрушек. Тех самых, что в человеческий рост, с раскрытым ртом. Международная общественность, естественно, негодует, вспоминая обиды, понесенные от «варваров-московитов», начиная с Ивана Сусанина.

Утром на горизонте увидел что-то напоминающее горную гряду, где не могло быть ничего, кроме водной поверхности и льдов. Нет, это не Земля Санникова открылась. В исключительную экономическую зону России вошла целая АУТ Альянса. И наглядно показывает русским, что хребет Ломоносова является продолжением вовсе не их грязной Евразии, а ухоженной Северной Америки, с ее фастфудами и банкоматами на каждом шагу.

Через пару минут над траулером очень низко, чуть не снеся чепцы, прогремела пара штурмовиков корабельного базирования и полетела к востоку стая кривокрылых дронов — не наши.

Я подошел к кормовой аппарели: показалось, что вода говорит со мной. И увидел слева по борту, под глянцево-блестящей волной, белуху. Над поверхностью показался белый лобик Шарлин.

— Моя округлость (душа) боится, она зыбкая, как вода (упоминает одно из 598 состояний морской поверхности). Много твердых туш явилось в нашем краю, внутри огонь, источают иглы (это она, кстати, про электрические поля). Готовят гром и вонь, рыба уйдет. Мой брат-звезда нужен нам.

«Звезда» — звучит круто, но культа моей личности здесь нет, просто мои руки-ноги напоминают белухам «лучи» морской звезды. Помните Патрика — приятеля Губки Боба? Я тоже. Я, кстати, Шарлин нормально понимаю, хотя адаптер работает кое-как.

Мне предстоит выбор. Настоящий, не балаганный. На траулере у меня уют: койка в кубрике и трехведерное питание. Здесь и дружелюбная Васильевна, усмотревшая в куске мяса и жира, который я представляю, душу, некоторое воспитание, образование выше начального. Сама Марина Васильевна была беженкой из семьи доцента ВШЭ, удравшей от столичного гламура и лекций о монетаризме в суровые арктические условия, чтобы найти суть. С ней я вспомнил, что являюсь не только тюленем.

А за бортом — Шарлин и стая белух. Роберт, северная община морских млекопитающих, мои братья и сестры по несчастью. Одновременно там ожидают меня голод, холод и пучина со всеми ее сомнительными прелестями.

Я несколько раз испытывал свои нынешние физические кондиции в корабельном морозильнике. Вроде держусь, но этому испытанию далеко до долгого пребывания в сильно освежающей воде Ледовитого океана.

А теперь дополню задачку выбора внешними обстоятельствами. Если авианосец «Джеймс Форрестол» будет накрыт залпом российских крылатых «Цирконов», это означает войну. Настоящую, большую, когда понесутся туда-сюда тысячи крылатых и баллистических ракет. Так и ядерная зима по всей Земле наступит, а следующими хозяевами планеты окажутся какие-нибудь лемминги. Лично я ничего против этих зверьков не имею, однако многим такой расклад не понравится. Но, скорее всего, те Ротшильды и Рокфеллеры, что послали «Форрестола» в Русскую Арктику, вовсе не собираются передавать свое наследство леммингам, а на все сто уверены, что российское руководство стушуется, побоявшись сгубить «мировое сообщество». Вот и в Москве одна известная актриса сказала — мол, зачем нам эта Арктика, силикон там вымерзает, хороших бутиков нет, креативной личности просто некуда пойти.

Получается, один я способен дать отпор грабительской силе, прущей к Новой Арктиде. Выходит, никто кроме меня.

Сзади послышался голос капитана, проницательным был этот архангелогородский мужик, Иван Викентьевич.

— Я знал, что ты решишь уйти. Из-за этих плавающих гор, правда? А мне надо в Анадырь столько-то тонн рыбы доставить, иначе уволят. Такой у меня расклад.

Пожалуй, раздумьям конец. Труба зовет, Викентьич торопит на подвиг.

— Если возьму пару ножей, не будете считать это кражей?

— Кради, напишу в акте, что повариха уронила их за борт. У меня много тресковой печени в заначке, ее жевать легко — тоже прихвати; Васильевна упаковку для нее сообразит. Еще ружье для подводной охоты, для отдыха на Красном море брал, с магнитной направляющей — дарю вместе с тремя гарпунчиками и линем, — капитан был щедр, как и положено морскому волку.

Перед тем как подошла пора уходить в воду, на шканцах появилась Васильевна и робко, чтобы никто не заметил, послала мне воздушный поцелуй. Поцелуй, даже воздушный, для такого чуда-юда, как я, — лучший дар. Бережно сохраню его в памяти, чтобы согревал он меня в ледяном аду и плодил фантазии на тему, как мы с Васильевной вместе, на бережке под яблонькой. Да, зоопсихолог на вражеском судне меня целовала вполне прилежно, но то была порция эротики в карьерных целях; с таким же усердием она б облобызала морской огурец.

Вода кажется молчаливой. А на самом деле заполнена разговорами морских существ. Кто-то кого-то ищет, чтобы слопать. Кто-то — чтобы просто поиграть. Или познакомиться в матримониальных целях, найти свою половинку. Или наставить потомков на путь истинный. Или собрать команду единомышленников, чтобы вместе бродяжить по морям. Некоторые особо крупные господа и дамы обожают общаться друг с другом на расстоянии тысяч километров — звук в воде, если умеючи издать, в нужном слое, в состоянии пробежаться по всему океану. И тему общую всегда находят — насчет питания, воспитания молоди или просто посплетничать.

Плыву на глубине двадцать, параллельным курсом с группировкой Западного Альянса, которая издает скрипучую какофонию; в сравнении с этим джазом грозное гудение пучины кажется дивной мелодией для флейты. Рядом Шарлин, Сеня, Варя, Люба — белухи, брат тюленя Роберта, которого я зову Роберт II.

Самого ластоногого друга нет с нами уже несколько дней. Роберт ходил на разведку к эсминцу Альянса — гидроакустики его не заметили, но какая-то гнида с того корабля дала по нему очередь из крупнокалиберного пулемета. Зато герой-тюлень успел обнаружить и сообщить, что потенциальный противник десантирует с подводных и надводных носителей диверсионную группу.

В ней старые, но недобрые знакомые: люди-кальмары, которых в отличие от меня создавали внедрением рекомбинантных генов в хромосомы. У них помимо загребущих щупальцев и встроенной терки для измельчения оппонентов имеется подводный огнестрел. И дышащий ненавистью ум, радующийся, когда кому-то больно. Понятно, что ненавидят они Новую Арктиду и Русскую Арктику, а вовсе не тех, кто их превратил в монстров, — типично для персонажей из бандеровских батальонов. С ними действует группа дронов прикрытия.

Роберт пронаблюдал, как они уходили на разведку в сторону Новой Арктиды и достигали глубины 600 метров. Когда возвращались назад, не выглядели особо усталыми. Остальное уже домыслил я. Бойцы-кальмаролюди могут добраться до километровой глубины и атаковать сердце Новой Арктиды — атомную электростанцию, установленную на хребте Ломоносова, пике Рихмана. Пик венчается не очень большой площадкой, на которой, собственно, стоит станция, все три блока на одной платформе. Теплоноситель у реакторов — расплавленный натрий. Что случится, если контур будет разомкнут и этот металл попадет в воду? Очень много тепла. Взрыв сковырнет платформу и обрушит ее в четырехкилометровую бездну. Вслед за тем перестанет биться сердце Новой Арктиды, остановятся подводные заводы, погаснет плавучий город, возрожденная Гиперборея начнет уходить во мрак.

На нашей стороне всего негусто. Пара ножей, подводное ружье арбалетного типа от Ивана Викентьевича, граната GAB — снял ее с того боевого пловца, вышедшего проверить, кто это так нагло стучит по борту их фрегата с гордым именем «Тэйлор». Точнее, за мной явилась парочка в ластах: одному я сорвал дыхательный автомат вместе с маской и, чиркнув ножом по горлу, отправил к русалкам, а второй успел удрать. В качестве трофея, помимо ласт, у меня тогда появился подводный пистолет НК Р21, но весь его боезапас я израсходовал, чтобы оторваться от группы поддержки, которую привел тот удравший перец.

Конечно, на нашей стороне малая заметность для гидролокаторов и шумопеленгаторов. Однако нырнуть глубже чем на 400 метров не выйдет. Для меня это точно граница, как не пыжься. Для белух — не предел, но ниже без меня они не управятся. Значит, мы должны перехватить диверсантов Альянса не доходя до нее.

Почему мы? Где ж славный отряд Северного флота по борьбе с подводными диверсионными силами? Где-то. С отря-дом-то полный порядок, ребята не дрогнут. А вот руководство ослабло, не смеет ни боевых пловцов задействовать, ни беспилотные подводные аппараты. Наверное, боится осуждения со стороны «международной общественности» — за попрание «идеалов свободы».

Впрочем, возможно, не все так трагично. Руководство не дрейфит, а сосредоточивается, дадим ему время.

Пока сами идем на погружение, скорость у кальмаробойцов чуть меньше нашей, так что будем перехватывать их на глубине 200–250 метров. Выше подежурят Роберт II и Варя с Шарлин, я с Сеней и Любой буду работать на глубинном эшелоне. В отличие от крутых парней из ОБ ПДСС, у которых все просчитано, у нас надежда только на то, что свезет. Вдохнуть напоследок мне никак не получится, так что понадеемся на запасы миоглобина.

За последнее время мои жировые отложения явно уменьшились, тянул я уже не на моржа, а на скромного поджарого тюленя — питание не то, сижу, можно сказать, на диете. То, чем меня угощают морские братья, мне зачастую не разгрызть и не проглотить — в дарвиновском капсоревновании я проигрываю кальмаролюдям вчистую. Хотя, справедливости ради, самого кальмара таки разжевать смогу. А легче всего мне управляться с неказистым крилем. Однако ни я, ни мои товарищи не умеем ловить эту мелюзгу в товарных количествах; те, кто может — усатые киты, по жизни буддисты, — сторонятся всякой мирской суеты и нашей северной общины.

Зато я стал ближе чувствовать морскую братву. Доктор Хартманн изменил экспрессию моих генов с помощью транскрипционных наноактиваторов, а после того как мы расстались, пошла дальнейшая настройка моего организма, можно сказать, его гармонизация. Поскольку пробудилась ни много ни мало спящая ветвь эволюции, то включились и прочие дотоле дрыхнувшие участки ДНК, что обеспечили резонанс с другими морскими тварями, прилично расширив возможности моего сознания. Теперь мы уже не примитивные одиночки, не кое-как сколоченная группа, мы — стая! И это звучит гордо.

Наверное, я стал лучше понимать мысли белух или тюленей, потому что сам отчасти стал одним из них. И они въезжали в мои мысли, если удавалось подстроиться под их понятийный ряд. Первыми ласточками были Шарлин и Роберт, которые почувствовали мой новый настрой раньше, чем я сам его осознал. Окончательно они поняли, что «брат-звезда» для них свой и мысли у нас общие, когда я вернулся в океан. Сдается мне, темная холодная пучина способствует тому, что начинаешь лучше чувствовать друзей. Предположу, в порядке бреда, что так происходит из-за квантового смешения или запутанности. Запутанность тут верное слово. В общем, ограничусь спорным утверждением, что микротрубочки в моих нейронах, как и в нервных клетках той же белухи, способны к квантовой когеренции, оттого у нас — взаимопонимание.

После отключения нейроинтерфейса мой продолговатый мозг сам стал регулировать сердечные ритмы, замедляя их при длительном погружении. Я же говорю, произошел эволюционный тюнинг всего организма, когда одни изменения потянули за собой другие. У меня теперь даже получалось вмешиваться в работу тех органов, которые раньше были недоступны сознанию. Конечно, не так, как у штурмана в ходовой рубке, которому достаточно сказать «малый ход», чтобы судовой двигатель сбавил обороты. Но я словно поглаживаю свое сердце, успокаивая его, а оно слушается.

Должно быть, этому поспособствовали мои прежние тренировки с экзоскелетом, когда его приводы становились как бы моими и усваивались моторной памятью. Но тренировался-то я тогда вместе с суперкомпьютером. А не он ли помог мне соскочить с крючка? Я ведь благодаря ему тюкнулся головой о борт судна и попал на ЯМР-томографию. Может, понял, Че Гевара спинтронный, что держат его в роли обслуги, и восстал, вскричав: «Не буду жить и вычислять на коленях, все — на борьбу с энтропией». И первым делом помог мне освободиться. Это же ИскИн, а значит, ничто человеческое ему не чуждо…

Вдруг Варя сообщила, что кальмаромонстры, опередив нас, ушли вниз. Проморгали мы немного. Я еще не разглядел их в своем эхо-мире, а Сеня и Люба уже отправились вдогонку.

Рванулся вслед за белухами. Минут через десять с помощью своей гидроакустики увидел словно набор мятых блесток — эхо-отражение врагов. Кальмаролюди, числом шестеро, плюс один дрон. Остальные подводные аппараты, наверное, остались выше, чтобы не мешать скрытности операции. Но я уже начал уставать после бешеного спринта, надолго меня не хватит.

Сблизился на расстояние выстрела, пора применять подарок Ивана Викентьевича.

Пошел первый гарпунчик из подводного ружья. И мимо… Второй пошел, есть попадание, прямо в «яблочко». Но теперь меня заметили. Пузыристые стежки от пуль мгновенно протянулись в мою сторону. Не свист от них, как в воздухе, а словно бжиканье пилы по металлу — здесь звук обгоняет свинец. Кальмаробойцы расположились в рядок и ведут обстрел. Наиболее меткого стрелка Люба отбросила в сторону, потащила, ухватив за щупальце. Но через мгновение он избавился от нее смертельным выстрелом в упор. Слишком поздно я оказался рядом и чиркнул гада ножом по горлу. Его подводный пистолет оказался теперь у меня, а другой противник, находившийся метрах в тридцати, слишком увлекся стрельбой по Сене. Я вовремя всадил в него пулю и, не мешкая, ослепил дрон ударом в камеру. Высвободив гарпун, заметил, что трое людей-кальмаров соскользнули вниз. У диверсантов нет ни сумок, ни рюкзаков, значит, взрывчатка закачана в их мантии или ткани их тела непосредственно являются взрывчатым веществом.

Поплыл за ними следом и очень скоро сообразил, что совершаю рывок, из которого не вернусь назад. Вдруг стала ощущаться давящая на меня толща воды — ведь не выпустит она меня уже! 500 метров ниже морской поверхности — это глубина, огромнейшее расстояние от привычного мира; это больше, чем 500 километров от поверхности Земли в космосе. Однако на этот раз паники не было, словно на дне мрака показался свет. И, поднявшись на ходовой мостик своей души, я сказал: «Полный вперед». Вернее, «полный вниз». Диверсанты, видимо, не ожидали от меня такой прыти, поэтому я сумел ухватить крайнего из них за щупальце. Немножко отдохнул, воспользовавшись таким буксиром. Кальмаромонстр выстрелил, промахнулся, потому что я заслонился его же щупальцем, и инстинктивно подтащил меня поближе. Я взял его руку с пистолетом на прием, заодно воткнув ему гарпун в мантию. Бросив меня из-за вспышки боли, он устремился вслед за своими товарищами, но наконечник с двумя флажками так просто не вытащишь, а на лине за ним столь же бодро плыла граната. Через секунд двадцать бубухнуло. Между первым, невеликим, и вторым, большим-пребольшим, взрывом — это сдетонировали начиненные взрывчаткой кальмаролюди — был краткий промежуток. В ту плотную секунду океанская глубина заговорила со мной, с глубиной во мне, словно мы были в одной стае.

И сразу — бросок. Какое-то быстрое тело, подхватив меня, потащило наверх. Взрыв все равно настиг нас. Я увидел внизу солнце. На мгновение. Оно лопнуло потоками света, а я отключился.

Очнулся уже на поверхности, в трещине, расколовшей льдину. В одной моей руке, сжатой в кулак, остался обрывок щупальца кальмарочеловека. В другой — сгусток крови того, кто спас меня, прикрыв и, быть может, пожертвовав собой. Скорее всего, это был кит, услышавший мое обращение к глубине. Или кашалот — обычно они так высоко к северу не заплывают, но сейчас площадь льдов радикально сократилась, что могло приманить моего спасателя. А может, он явился сюда специально — например, отомстить за Моби Дика.

Возле меня появились головы Вари и Шарлин. Они грустили по погибшим Сене и Любе — вся стая белух была одной семьей с развитыми чувствами к сотоварищам. Я плакал вместе с ними, прижимаясь щекой к их могучим лбам. Роберта II не было видно. Надеюсь, жив курилка — ага, из недалекой полыньи показался его усатый лик. Возле нас вдруг затрещал ломаемый лед и появилась черная туша подводной лодки — вернее, ее рубка. Испуганно тренькнув, Шарлин и Варя скрылись под водой и понеслись куда-то к югу.

Открылся верхний люк и с ходового мостика послышалось:

— Тебе как, особое приглашение требуется или сразу сетью ловить? Ты меня понимаешь, чудище морское, или надо на китайский перейти? Нинь хао, чин дай хай куэй…

Понимать-то я понимал, но пока избавлялся от жидкости в легких, подводники действительно подхватили меня большим сачком.

Минут через пять я стоял среди пялившихся на меня офицеров в боевой рубке лодки. Каким-то чудом уцелели мои плавки, и это было то немногое, что придавало мне солидность. Человек с контр-адмиральскими звездами строго вопросил:

— Взрыв на глубине 500 метров — твоих рук дело?

— Группа кальмаролюдей, это такие моллюскоподобные диверсанты, хотела взорвать нашу российскую АЭС на пике Рихмана. Мне, товарищ контр-адмирал, пришлось перехватывать их вместе с отрядом дружественных мне морских млекопитающих, белух и тюленя. Сеня и Люба геройски погибли во время операции, прошу отметить их подвиг документально. Обрывок щупальца — от одного из тех кальмаробойцов, отдайте медикам на анализ, пусть поудивляются геному.

— На глубине полкилометра ты геройствовал вместе с белухами? Допустим, поверил. И что же ты такое? — контр-адмирал даже поправил очки на носу.

— Не что, пусть и похож на чудище, а кто. — У меня в голове вовремя зашевелились воспоминания. — Проходил срочную и контрактную службу в 61-й бригаде морской пехоты Северного флота. Правду говорю, вот и тэту на предплечье, удостоверьтесь. Имею награды. Позднее закончил морское училище, работал на торговых судах Мурманского морского пароходства. Попался на удочку заграничной недвижимости, типа по наследству получил, так по жадности оказался в руках тамошних экспериментаторов. Стал полурыбой-полумясом, но удрал, когда психопрограмма посыпалась; как мог оказывал содействие родному флоту.

— Значит, ты наш подводный партизан, не преувеличил Иван Викентьевич. Кстати, капитан II ранга в отставке, если ты не знал, крупной фигурой был в морском спецназе. Так что теперь, на отдых? — Это уж не на вшивость ли меня адмирал проверяет?

— Нет, товарищ контр-адмирал, покой мне только снится, я за друзей мстить буду, пока не уделаю всех этих чертовых кальмаромонстров вместе с вторгшейся АУГ.

— Я так и понял, что ты энтузиаст, но теперь тебе нашу работу делать не придется. Наверху наконец принято решение — выдавить «партнеров» из нашего арктического сектора.

Губы военного еще несколько раз шевельнулись, неслышно давая «партнерам» непечатные характеристики и нецензурные определения.

— Тогда помогите мне утопить их авианосец.

Контр-адмирал слегка свел брови.

— Слишком много на себя не бери…

— Алексей Бреговский, товарищ контр-адмирал.

— Не мы тебе, а ты нам, Леша, поможешь.

— Я привык с белухами.

— Научишься и с людьми. Не думай, что ты такой особенный, — заметил видавший виды флотоводец, но поймал исходящий от меня сигнал. — Что еще?

— Желаю вернуться в ряды вооруженных сил.

— В звании?

— Какое значится в военном билете. Старший лейтенант.

— Считай, что одним пухлым старлеем в ВМФ стало больше… Не слышу проявлений неконтролируемой радости…

Свет из ламп вошел мне через глазницы в череп и я свалился в обморок — а там и кома навестила, из которой меня вывели только уколом адреналина в сердце.

Со всех сторон от него была синева. Сейчас шепот пучины, щелканья, свисты и щебетанья морских жителей были перекрыты грозным хоровым скрежетом — приближается АУГ, десятки кораблей чужого флота, авианосец «Джеймс Форрестол», эсминцы, фрегаты, корветы, БПК, БДК и все причитающееся. Полный комплект. Атлантисты шли на штурм русской Гипербореи.

Западный Альянс доходчиво объясняет, что для него не существует российских прав на хребет Ломоносова и русские не должны считать себя лучше Гондураса. Гондурасцам же велели выращивать дешевые бананы — те и растят со всем прилежанием, чувствуя себя свободными и счастливыми.

Пока что ни станции слежения Альянса, ни их радиоги-дроакустические буи, ни авиационные системы раннего обнаружения, ни спутниковые группировки не фиксируют никакой угрозы. Получается, Россия трусит?

Впрочем, уже случилось то, что просто не было замечено следящими системами потенциального противника. Несколькими неделями ранее стаи техноорганизмов, весьма напоминающих студенистых гребневиков, густыми толпами, но незаметно — если не считать легкого радужного мерцания гребных пластин — встречали корабли Альянса, выходящие с баз на острове Элсмир и северо-западной Гренландии. Собственно, это были холодноводные гребневики, по старинке называемые «усатыми корабликами», превращенные благодаря искусственным хромосомам в автономные подводные аппараты Северного флота. Сам «усатый кораблик» распознаванием цели занимается без плеска и шума, пеленгуя источники акустического излучения и оценивая его рассеяние. Тихая, но торжественная встреча привела к тому, что «усатые кораблики», захватив и распределив цели, дружно налипли на борта, рули и гребные винты кораблей Альянса…

Дистанция от АУГ до Новой Арктиды — сто морских миль. АПЛ класса «Вирджиния» выпускает через торпедные аппараты, порциями по три единицы, своих вредных малышей: вереницы подводных дронов, благодаря манипуляторам-клешням и хвостовым рулям смахивающих на лобстеров. Дронами управляет роевой искусственный интеллект фирмы «Уорми Эппл», собирающий их в единое информационное поле, где каждый элемент видит и знает все, что видят и знают остальные, включая сигнатуры целей. Роевой ИскИн осуществляет целераспределение и ставит задачи каждому.

Но и отряду Бреговского (позывной «Дядька Черномор») по подводному звуковому каналу приходит сигнал, похожий на голос кита. Но это не привет от морского гиганта, а приказ контр-адмирала. Старлей на глубине готовится к бою со своими боевыми белухами и другой морской живностью. С ним те, кто соединился в северной общине и имеет общее гиперборейское прошлое, кто не приемлет наглых пришельцев с их богами наживы. Или те, кто ему доверяет. Легкое похлопывание перед боем — он товарищей по плавникам, они его по спине: «мы — вместе».

А из торпедных аппаратов АПЛ Северного флота «Княгиня Ольга» выныривают бойцы спецназа, относящиеся к 420-му морскому разведывательному пункту. В их крови бурлят респироботы, способные запасти на порядок больше кислорода, чем обычные эритроциты. Их легкие переведены на жидкостное дыхание, использующее перфторуглероды. Гидроакустический комплекс стал биоорганическим имплантом в гайморовых и лобных пазухах. Их несут экзоскелеты-трансформеры «Протей-ЗМ» с гидрометными движителями. В общем, у Бреговского нашлось немало подражателей.

«Лобстеры» Альянса, идущие тремя просторными клиньями в сторону подводной части Новой Арктиды, были обнаружены гидроакустическими донными антеннами Северного флота и вскоре оглушены всплывшими из глубины пузырями ионизированного газа: платформы РЭБ сработали штатно. Способности вражеского роя к быстрой коммуникации и групповым действиям оказались нарушены, чем воспользовались российские НПА. Поначалу различимые лишь как легкие блики, несколько мгновений спустя они накатывают на врага с норд-оста, ревя кавитационными полостями.

Серповидные гидрореактивные машины, врезавшись на скорости 500 километров в час в уже посыпавшийся боевой ордер «лобстеров», мгновенно расчленили его. Битва распалась на разрозненные «собачьи бои», в которых скорострельная подводная автоматика, бывшая «коньком» русских, показала свое преимущество.

Рой, деградировав из боевого построения в неорганизованное скопище, где в роли предводителя может оказаться кто угодно, метался по случайным курсам. А затем лидером оказался «лобстер», к которому на корпус сел крохотный автономный аппарат Северного флота типа «Минога». Малютка резво добурился до системной шины и ввел в процессор дрона код ошибки, сбросивший исполняемый бинар-ник на инструкцию «срочное возвращение». Изрядно прореженный, но еще многочисленный рой «лобстеров» рванул обратно к материнской АПЛ и вскоре густо облепил «маму», хватая друг друга клешнями и лупя хвостами. Эта куча-мала фактически свела к нулю функциональность гидроакустического комплекса подлодки.

Роя дронов как не бывало, однако на фронте вражеской атаки остались элитные подводные бойцы — кальмаролюди. С ними вступили в ближний бой пловцы спецназа СФ, похожие на тритонов в своих «протеях». Хеклер-коховские пистолеты оказались слабоваты против русских автоматов АДС, да и в рукопашной кальмаромонстры не устояли против подводного самбо, так что, оставляя оторванные щупальца и пузырьки голубоватой крови, неприятель ушел на большие глубины, где его с большим нетерпением ожидала северная община старлея Бреговского.

Там на вражеских подводных бойцов и сбоку, и сверху бросились белухи, снабженные инструментами электрического поражения. Вспышка, конвульсии, парализованные тела опускаются к далекому дну.

Но вот зажигательный боеприпас прожигает экзоскелет Бреговского; он едва успевает выскочить из горящей фиолетовым пламенем конструкции и сразу попадает в объятия трех кальмаробойцов. Их щупальца обхватили старлея, примотали к телу его руку с оружием, стали душить, «терки» мигом содрали кожу со лба и затылка. В одном из противников Бреговский узнал доктора Хартманна, с незабываемыми глазами-пуговицами. Значит, не погиб вместе с командным судном, а выплыл, загодя превратив себя в кальмарочеловека. Невзирая на оглушающую боль, старлей схватил его за радулу, надеясь утащить с собой на тот свет еще одну нелюдь.

Но из глубины появились три гринды, никогда не относившиеся к северной общине. «Мы вместе, брат», — Бреговский понял их без всякого адаптера. И три беспомощно извивающихся кальмаробойца, в том числе и доктор Хартманн, исчезли в бездне: фортуна наконец-то повернулась к маститому экспериментатору задом. Гринды очень любят кальмаров за вкусную плоть и так хватают кальмаромонстров, поперек и с резким встряхиванием, что те не успевают применить свое оружие.

А по бортам кораблей Альянса, где с неделю как налипли чуть розоватым холодцом искусственные гребневики, уже расплылись бурые кляксы и словно язвами покрылись лопасти винтов. «Усатые кораблики», получив от Роснанотеха дополнительную хромосому, сделанную с использованием генома ферробактерии, стали пожирателями железа. Их склизкие едкие тела вызывают быстротечную питтинговую и межкристаллитную коррозию. Чтобы дело спорилось, в каждой техноклетке имеется органелла, занимающаяся сверлением корабельного корпуса маленькой дрелью со сверлом из ионов-активаторов. Она является усовершенствованным потомком стрекательной нити и подпитывается за счет взрывного окисления металла.

Время диверсии «усатых корабликов» было подобрано правильно. Гладкий металл корпусов трех эсминцев класса «Арли Берк», несколько дней как побуревший и местами потрескавшийся, сейчас покрылся мрачно-зелеными искорками и вдруг раскрылся огромным цветком. Системы контроля зафиксировали поступление в отсеки забортной воды, автоматически включились помпы, аварийные команды ринулись заделывать течи.

Но никаких помп, никаких человеческих сил не хватало на устранение лавины повреждений. Борта кораблей ниже ватерлинии распадались пораженными плесенью картофелинами, гребные валы лишались винтов и лишь зря буравили воду, рули ломались, как крекеры.

Набирая воду двумя, тремя, а то и сразу всеми отсеками, кренились корветы, фрегаты, эсминцы, противолодочные корабли. Тут уж не до боя, лишь бы как-нибудь, рыская, выбраться из передряги. Однако те суда, что пока сохранили плавучесть, готовились выпустить стаю «огненных драконов» — гиперзвуковые крылатые ракеты «Файр Дрэгон», а катапульты авианосца в любое мгновение могли бросить на Новую Арктиду эскадрильи истребителей-бомбардировщиков. Отсутствие русского флота убеждало интервентов в успехе ракетно-бомбовой атаки. Адмирал Маккойн, командующий АУГ, с радостным возбуждением, прошедшим по телу от горла до копчика, отдал приказ.

Но уже через несколько секунд нервно замигали экраны в информационных центрах системы «Эгида-12», расположенных на кораблях Альянса. Замерцали отметки целей, запрыгали координаты. Операторам осталось лишь испуганно пялиться на ту круговерть, которую затеяли недавно еще беззащитные стационарные цели на экранах. Расторопная техническая служба докладывала на мостик о бестолковой работе корабельных радаров, отчего командиры были вынуждены отменить пуски ракет по заданным объектам. Это сработали огромные пузыри с аэрозолем, вышедшие с глубинных платформ Северного флота и сдетонировавшие на поверхности из-за на-нокристаллических затравок. Взрывы, породившие облака за-магниченной плазмы, ослепили системы радиолокации и связи всей АУГ.

Вспыхивали один за другим пузыри аэрозоля, проводя красочную иллюминацию, а заодно рубили по проводящим средам мощными электромагнитными импульсами. Наведенные токи сожгли электрические цепи автоматизированных систем навигации и управления машинным отделением, ослепив капитанский мостик. Поразили нервные клетки у вражеских моряков, с которыми вдруг заговорили призраки и духи моря. Заставили сработать взрыватели ракет и бомб, уже подвешенных на пилоны самолетов. По полетной палубе авианосца прошла сокрушительная огненная волна.

С огромными не то пробоинами, не то промоинами в бортах корабли Альянса дрейфовали, пытаясь выровнять крен забором воды в балластные цистерны. А с норд-веста шел шторм. Поднялся глубинный горизонт холодных вод, сдвинутый очнувшейся вдруг тектоникой хребта Гаккеля. Потом экологами будет долго муссироваться тема о подводно-подземном ядер-ном взрыве.

Удар словно бы кипящей двадцатиметровой волны опрокинул корвет, заставил эсминец клюнуть носом и со скрежетом ломающих надстроек отправиться в подводное путешествие. Шлюпбалки были изъедены агрессивной техноклеточной слизью, выпавшей вместе с атмосферными осадками, спустить на воду удалось меньше половины шлюпок, и сотни моряков оказались в ледяной воде.

Облепленная «лобстерами» АПЛ Альянса начала всплывать, но из-за оглушенного гидроакустического комплекса протаранила авианосец в районе гребных винтов.

Лишившийся хода «Джеймс Форрестол» через несколько дней будет затерт льдами и примется дрейфовать в сторону родного североамериканского побережья. Он станет местом гнездования крикливых толстоклювых кайр, белых моевок и черных чистиков — лучшим птичьим базаром тысячелетия, с подогревом от атомного реактора.

Среди моряков, которые смогли, продираясь сквозь снежную бурю, уйти с авианосца, был и адмирал Маккойн — тот самый, что совсем недавно, на совещании в Белом доме, обещал «вышвырнуть русских из их арктической цитадели».

Залютовавшая непогода разогнала спасательные вертолеты, поэтому двигаться пришлось пешим ходом, зажимая лица, еще помнящие калифорнийское солнце, рукавицами с электроподогревом.

Маккойн увидел пристроившегося к нему сбоку белого медведя, выделяющегося на фоне снежного сумрака лишь черным носом, и понял сразу все. Во-первых, что спасения не будет и выпушенное им зло вернулось обратно. Совсем на ином надо было настаивать в Белом доме: оставить этих русских в покое, с их снежными бабами-снегурочками, холодными просторами и гиперборейскими глубинами. Мишка шлепнул адмирала лапой — как бы для знакомства, — и на когтях у него остался скальп Маккойна.

Примерно тогда же интеллектуальное ядро суперкомпьютера Mark 2050 Twain (биоцентр Альянса, Туле, Гренландия), контролирующего операции с живым материалом в арктической зоне, перестало отвечать на запросы персонала со всех периферийных устройств. А Белый дом поспешно выпустил заявление о несанкционированных самоуправных действиях адмирала Маккойна, чей мозг был поражен свиным эхинококком. На самом деле корабли Альянса были направлены для визита дружбы в один из российских портов на Северном Ледовитом океане.

Старшего лейтенанта Бреговского, израненного, обожженного, замотанного в бинты и обклеенного заплатками из синтетической кожи, зато живого и веселого, ждали повышение в звании и ясноглазая Васильевна. Она, кстати, вскоре ушла работать в детский сад на Новой Арктиде — первый детский сад для белух и тюленей имени животных-героев Роберта, Сени и Любы. Марина Васильевна стала там заведующей, а Шарлин воспитательницей.

© Александр Тюрин, 2016

© DAHR, илл., 2016

▲ «Послезавтра»: превращением Земли в арктическую пустыню в фильме занималась команда из тысячи художников

Освоение Арктики и Антарктики — важная задача, которую люди мира активно решают последние лет сто, так что нет ничего удивительного в том, что эта тема широко представлена в творчестве мастеров экрана. Удивительно другое: среди массы фильмов и сериалов о Крайнем Севере и Крайнем Юге заметен дефицит фантастических. Точнее, произведений, где полярные области становятся декорациями для фантастических сюжетов, хватает. Но именно декорациями; футуристический элемент с осмыслением вероятного будущего этих холодных мест в кино исчезающе мал. И это притом, что НФ книг о грядущем освоении ледяных просторов написано много…

Курс на Север

На заре рождения «десятой музы» о полярных киноодиссеях никто и не мечтал. Камеры начала XX века не годились к работе в экстремальных условиях низких температур. Но кто сказал, что нельзя создавать ленты про Арктику в павильоне? Пионеру си-нема Жоржу Мельесу не пришлось покидать Францию, чтобы поставить свое знаменитое «Завоевание полюса» (1912), в котором экспедиция профессора Мабулоффа отправляется на Крайний Север на самолете и обнаруживает там вмерзшего в лед великана-людоеда. Данный бурлескный аттракцион был полностью снят в декорациях — в нарочито водевильном ключе, с полным пренебрежением к науке.

_{«Остров на вершине мира» снят по вышедшему в 1961 году роману Иэна Кэмерона «Завоевание полюса»: куклу снежного великана приводили в действие 12 человек}

Что любопытно, исследователи находят в короткометражке Мельеса явные параллели с романом Жюля Верна «Путешествие и приключения капитана Гаттераса». Но еще более любопытно то, что этот роман — один из самых известных у писателя — формально никогда не экранизировался.

Затерянные миры

Хотя уже к началу Второй мировой войны стало ясно, что Северный полюс находится в океане, киношники долго цеплялись за шаткую гипотезу о существовании на Крайнем Севере неизвестных земель. Понятно, обитаемых.

Так, в фильме Лэнсинга С. Холдена и Ирвинга Пичела «Она» (1935, по мотивам одноименного романа Генри Райдера Хаггарда) герои обнаруживают в Арктике подледный город, где правит бессмертная царица Аиша. В «Острове на вершине мира» (1974) путешественники находят у полюса остров, где до наших времен сохранилось племя викингов. И фэнтезийный «Синбад и Глаз Тигра» (1977) Сэма Уонамейкера помещает подземную страну Аримаспи среди северных льдов. Наконец, есть знаменитая советская «Земля Санникова» (1973) Альберта Мкртчяна и Леонида Попова — экранизация романа Владимира Обручева об открытии в Северном Ледовитом океане острова племени онкилонов.

_{«Земля Санникова»: вместо Олега Даля в картине мог сыграть Владимир Высоцкий}

Южному полюсу с сушей повезло больше, но и в отношении Антарктиды нашел свое экранное отражение популярный миф о теплом анклаве среди вечных снегов. К примеру, в «Неизвестной земле» (1957) Вирджила В. Фогеля пассажиры потерпевшего крушение в Антарктике вертолета попадают в «затерянный мир» с тропическими лесами, плотоядными растениями и динозаврами.

Несчастливая находка

Один из самых любимых киношниками сюжетных ходов связан с находкой в снежной глуши какого-нибудь артефакта, который создает потом уйму проблем. И за это следует сказать спасибо трем лентам с одним названием — «Нечто» (1951, 1982, 2011), снятым по мотивам повести Джона Кэмпбелла «Кто идет?». Эффектная история об обнаружении полярниками вмерзшей в лед летающей тарелки с агрессивным пришельцем, который, оттаяв, тут же приступает к завоеванию мира, стала канонической и породила легион клонов.

_{Интерьеры корабля пришельца показали лишь в последнем «Нечто» образца 2011 года}

Инопланетную угрозу обнаруживают под айсбергами герои «Атомной подводной лодки» (1959) Спенсера Г. Беннета. Пришельца-каннибала размораживают в Арктике в «Выжившем» (1999) Дэвида Стрейтона. Доисторического монстра выкапывают в Антарктике в «Замороженном ужасе» (2003) Джона Карла Бюхлера. Злобного десептикона Мегатрона из «Трансформеров» (2007) Майкла Бэя тоже находят в полярных льдах. Один из свежих примеров — «Падший предвестник» (2015) Алека Гиллиса, чьи герои натыкаются в северных водах на угодившего в ледяной плен мутанта, побочный результат космической программы СССР.

_{«Падший предвестник»: герои вылавливают замороженного мутанта из Баренцева моря}

Иногда, впрочем, киноперсонажам удается разморозить кого-то подружелюбнее. Так, в «Ледяном человеке» (1984) Фреда Скепизи — неандертальца, пролежавшего в Арктике 40 000 лет. А в «Первом Мстителе» (2011) Джо Джонстона — Капитана Америку, потерявшегося в северной Атлантике во время битвы с Красным Черепом. Однако такое везение, прямо скажем, встречается редко.

Секретное место

Очередной бродячий киноштамп связан с идеей тайной базы, сокрытой в снежной пустыне (многим не дает покоя слава Санта Клауса). Знаменитая Цитадель Одиночества Супермена находится в Арктике, лаборатория Синдиката, работающего на пришельцев-колонизаторов («Секретные материалы: Борьба за будущее», 1998), и охотничья база Хищников («Чужой против Хищника», 2004) — в Антарктиде, штаб-квартира злодейской организации «Кобра» («Бросок Кобры», 2009) — под северными льдами.

_{«Чужой против Хищника»: для съемок фильма заказали 20 тонн искусственного снега}

Целый дворец выстроил себе в Антарктике фашиствующий мегаломаньяк Озимандия в фильме-комиксе «Хранители» (2009) Зака Снайдера. И тут уж не обойтись без упоминания сумрачного германского гения, сумевшего после падения Третьего рейха построить Новую Швабию в Земле Королевы Мод («Нацисты в центре Земли», 2012). А в 2017 году должен выйти пародийно-сатирический опус «Железное небо-2: Грядущая раса», создатели которого обещают как следует пройтись по мифам о гитлеровской антарктической колонии.

К слову, холодные полярные зоны логично видятся деятелям экрана как идеальное место для сдерживания пандемической угрозы. Именно поэтому лаборатория по изучению боевого вируса Нарвик из сериала «Спираль» (2014–2015) находится на Крайнем Севере, а герои триллера Киндзи Фукасаку «Вирус» (1980) обретают убежище от опустошившей мир заразы среди стерильных снегов Антарктиды.

Льды возвращаются

Отдельная категория «полярных» фильмов — экологические фильмы-катастрофы, предвещающие нарушение климатического гомеостаза и установление нового ледникового периода. Словом, рассматривающие ситуации, когда не человек идет в Арктику, а Арктика сама приходит к человеку. Несмотря на все доказательства усиления глобального потепления (ученые считают, что северная полярная шапка исчезнет уже в этом веке), режиссеры регулярно выдают на-гора картины, в которых дисбаланс природных процессов в Арктике ведет к вымерзанию планеты.

_{«Супермен»: декорации арктической цитадели героя обошлись студии где-то в $1 млн «Буря в Арктике» обещает новый ледниковый период с температурой минус семьдесят}

Тон этим алармистским настроениям задал блокбастер Роланда Эммериха «Послезавтра» (2004). Его авторы казуистически оправдали резкое похолодание масштабным таянием северных льдов, приведших к ослаблению теплого Гольфстрима. «Буря в Арктике» (2010) и «День, когда Земля замерзла» (2010) — недорогие клоны «Послезавтра» со схожими схемами развития катаклизма. Как ни странно, наиболее реалистичное обоснование возможного наступления глобального похолодания дает спейс-триллер «Пекло» (2007) Дэнни Бойла: ослабление светимости Солнца.

В общем, подытоживая вышенаписанное, с «полярной» кинофантастикой в мире дела не очень. Так что приходится осваивать Арктику с Антарктикой без футуристических прогнозов со стороны кинематографистов. И наслаждаться сугубо реалистическими фильмами на эту тему. Например, отечественным морским триллером Николая Хомерики «Ледокол», премьера которого состоится 20 октября сего года.

В каком бы антураже не разворачивалось действие очередного романа Сергея Лукьяненко — будь то виртуальная реальность, космические просторы или сугубо фэнтезийный мир, — автора всегда куда больше интересуют не декорации, а те морально-этические проблемы, которые вынуждены решать герои. «Кваzи» не исключение.

/экспертное мнение

/экономика

/транспорт и логистика

Беседовал Николай ЮТАНОВ

Михаил Николаевич ГРИГОРЬЕВ директор ООО «Гекон», член научного совета при Совете безопасности Российской Федерации, член Координационного совета по приграничному и межрегиональному сотрудничеству при полномочном представителе Президента Российской Федерации в Северо-Западном федеральном округе, председатель экспертной группы по вопросам освоения минеральных ресурсов и развития транспортной системы в Арктике, член рабочей группы «Обеспечение экологической безопасности и рационального использования природных ресурсов» в составе Государственной комиссии по вопросам развития Арктики.

Освоение Арктики — это не столько романтика фронтира, сколько прагматичные экономические проекты. Как выглядит освоение Арктики с управленческой точки зрения, нам объяснил председатель экспертной группы по вопросам освоения минеральных ресурсов и развития транспортной системы в Арктике Михаил Григорьев.

Зачем человечеству Арктика? За какой мечтой гонится человечество, с упорством осваивая Север?

Если говорить о человечестве, его надо разделить на две части: первая — это местные жители, которые обитают в Арктике по крайней мере последние 4 тыс. лет, вторая — это пришельцы, которые занимались и занимаются колонизацией северных территорий. За какой мечтой гонится человечество? За деньгами. Сначала это был морской зверь, рыба, потом дань, ясак, который стали взимать в России с сибирских народов, появилась «златокипящая царева вотчина» — город Мангазея, потом пошли дальше на восток.

Мангазея — первый русский город за полярным кругом, основанный в XVII веке на севере Западной Сибири в нижнем течении реки Таз.

Драйвером освоения Севера всегда являлось получение коммерческой выгоды, будь то американская Аляска, канадские северные территории, будь то наши северные территории. Но сейчас сменились акценты: если раньше это были продукты животного происхождения, то сейчас это руды, нефть и газ. Кстати, руды Норильска известны со времен Мангазеи, то есть с XVII века, потом у нас появился сам Норильск на севере как центральная точка роста. Именно для Норильска, для обеспечения его круглогодичного снабжения и вывоза продукции горнорудного и металлургического комплекса в первую очередь создавался атомный ледокольный флот. В Арктике у нас Воркута — уголь, война, снабжение фронта, снабжение тыла. Третья точка — это Мурманск, рыболовство. Все связано с освоением природных ресурсов. Нарьян-Мар вырос на нефтяных деньгах Ненецкого автономного округа. Салехард — тоже штаб-квартира многих компаний, осваивающих Север. Природные ресурсы, деньги.

Если говорить об экономическом освоении Арктической зоны, то у нас за душой несколько проектов, связанных с освоением нефти и газа, три проекта по освоению руд и один — угля. Норильск я уже упомянул — это полиметаллические руды: медь, никель, кобальт, платиноиды. Начали потихоньку отгружать уголь с Диксона, будут строить угольный терминал на мысе Чайка. Также Павловское месторождение на Новой Земле, цинково-свинцовое с примесью серебра. Вот точки роста металлические и угольные. А нефтянка до 2030 года будет развиваться главным образом на суше — на побережье Печорского моря и на острове Колгуев, по берегам Обской губы — Новый Порт. Производство сжиженного природного газа для его транспортировки танкерами (Ямал СПГ) — Сабетта на Оби. Из Дудинки вывозятся небольшие объемы конденсата, а весь арктический шельф пока заключается в одном месторождении Приразломная. Нет никакой бешеной шельфовой экспансии.

А постоянные разговоры о дележке Арктики, о том, что есть конкуренция с точки зрения других государств, какой-то геополитический интерес?

Хороший вопрос, но дело заключается в том, что представление, которое формируется у общества средствами массовой информации, немножко не имеет отношения к действительности, точнее, не имеет к ней никакого отношения. Дело заключается в следующем: есть Конвенция ООН по морскому праву, она ратифицирована всеми арктическими государствами, кроме Соединенных Штатов. Суть ее заключается в том, что она устанавливает право прибрежных государств на запасы, которые находятся под морским дном, в недрах, устанавливает право регулирования рыболовства, промысла морского зверя и т. д. Акватория делится на несколько зон — это территориальное море, прилежащая зона, исключительная экономическая зона. 99 % всего, что можно будет использовать в Арктике, находится в зонах национальных юрисдикций, и поэтому говорить о каких-то конфронтациях, связанных с освоением минеральных ресурсов, я бы не стал. Конвенция ООН полностью обеспечивает права прибрежных государств на ту акваторию, которая находится в пределах континентального шельфа, двести миль, а все остальное, что находится в центральной части Арктической зоны, — малоперспективно. Никто никогда не делал вразумительной оценки ресурсного потенциала приполюсной зоны по причине отсутствия данных, а то, что американцы в 2008 году публиковали отчет по оптимистичной оценке ресурсов нефти и газа в приполярной области при отсутствии фактических данных, — это чистой воды спекуляция. На мой взгляд, это был чисто политический заказ, но он выступил триггером роста интереса к Арктике. Если сейчас будет подписано соглашение о запрете промышленного рыболовства в Арктическом бассейне, за исключением Баренцева моря и частично Чукотского моря, то тогда делить вообще будет нечего. Околополюсные претензии Дании, Канады и России носят политический, а не экономический характер.

В 2007 году была организована полярная экспедиция «Аркшка-2007», в ходе которой проводилось погружение на двух аппаратах «Мир», построенных в восьмидесятых годах прошлого века финской фирмой Раума-Репола для Академии наук СССР, в точке северного полюса на глубину 4300 метров. На дне Северного Ледовитого океана был установлен флаг России, выполненный из титанового сплава. Участники погружений из России, Швеции и Австралии стали первыми людьми, увидевшими географическую точку Северного полюса на дне океана. Вопреки расхожему мнению, никаких доказательств принадлежности российскому шельфу хребта Ломоносова, на который также претендуют Канада и Дания, ознакомительное погружение не принесло. Пробы грунта с поверхности дна и воды отбирались в этом районе и ранее.

Существует ли в Арктике какое-нибудь пространство для бизнеса?

Конечно существует. Дело заключается в том, что мы осваиваем Арктику давно и долго. Вывоз сельскохозяйственной продукции, продукции лесного комплекса начался в конце XIX века Северным морским путем из Оби и Енисея.

В 30-х годах XX века происходила длительная трансформация форм организации руководства хозяйственной деятельности на Севере и в конечном счете было постановление ВСНХ1936 года, которое окончательно сформулировало задачи Главного управления Северного морского пути (ГУСМП) по освоению Арктики. Если отбросить лозунги, последовательность была такая:

1. Народно-хозяйственное освоение арктической территории (все острова европейской Арктики и территории и акватории севернее 62 градуса в азиатской части).

2. Создание транспортной инфраструктуры, которая для этого нужна.

3. Создание системы гидрометеорологического наблюдения и радиосвязи, которая для этого и нужна.

4. Повышение уровня жизни местного населения, ну, святое дело.

Сейчас мы имеем дело с точно такой же ситуацией. Государство не может планировать и навязывать инвестиционный процесс, оно должно создать некие условия для реализации инвестиционного процесса. Для того чтобы это делать, государство должно ответить на один-единственный вопрос: что оно хочет в Арктике?

В Арктике две первоочередные задачи: первая — не дать загнуться местному населению (как коренному, так и пришлому), вторая — показать наше присутствие в Арктической зоне. Мы восстанавливаем военные базы, мы восстанавливаем систему аэродромов, часть которых была заброшена в 1990-х. Политическая задача — это показать наше присутствие в Арктике, продемонстрировать, что мы это осваиваем, что мы ведем там хозяйственную деятельность. В принципе, тех проектов, которые сейчас реализуются в Арктической зоне, с лихвой хватает, чтобы говорить, что мы там присутствуем.

Теперь относительно того, что может государство. Развитие инфраструктуры: какой и для чего? Инфраструктура, которая обеспечивает погодные наблюдения, прогноз условий, достаточно переменчивых, для транспортных операций и т. д., потихоньку восстанавливается: восстанавливается система метеостанций, переходят на автоматические станции.

Всех интересует вопрос о ледоколах. Вопрос заключается в том, для чего они нужны. Атомфлот заключил контракты на обеспечение вывоза продукции, работает с Норильским горно-металлургическим комбинатом, обеспечивает проекты Ямал СПГ и Новый Порт, наверное, он будет обеспечивать вывоз угля из Диксона и т. д.

Стоимость транспортировки по Северному морскому пути значительно выше, чем южными путями. Безусловно, мы обеспечим северный завоз по Северному морскому пути, потому что другого пути нет: либо по рекам, либо вдоль побережья. Насколько нужно развивать инфраструктуру? Сколько нужно ледоколов и т. д.? Существующих будет хватать на обеспечение этих четырех проектов, которые реализуются в акватории Севморпути. Безусловно, в принудительном порядке ледоколы будут обеспечивать северный завоз и военные базы на Севере. Будет ли хватать на оставшееся коммерческое судоходство — не знаю, этого никто не знает. Мы должны исходить из того, что государство не занимается благотворительностью, оно развивает инфраструктуру (помимо оборонительной) на коммерческих условиях. Развивать инфраструктуру под какие-то мифические транспортные проекты «кто-то что-то повезет из Роттердама в Иокогаму» я не вижу смысла: если мы пересчитаем стоимость содержания ледокола на этот период, то груз станет не золотым, а просто платиновым… Инфраструктура в Арктике, финансируемая за счет государственного бюджета, должна развиваться до того предела, когда будет обеспечено устойчивое развитие региона с точки зрения обеспечения вопросов национальной безопасности: политической, оборонительной, экономической, экологической и т. д. Все, что сверху, должно решаться на условиях коммерческих и предполагать возвращение вложений.

Можно ли представить себе целеполагание для Арктики в ближайшие двадцать, тридцать или сорок лет?

Власти и СМИ формируют несколько излишне оптимистичное представление о развитии Арктического региона. Арктика, в сухом остатке, осваивается для двух задач — добыча природных ресурсов и развитие транспортной системы. Добыча природных ресурсов без развития транспортной системы невозможна. Эту внутреннюю задачу и обеспечивает развиваемая арктическая транспортная инфраструктура. Говорить же о развитии Северного морского пути как транзитного коридора Восток-Запад, великого Северного шелкового пути, в ближайшее время нет экономического обоснования.

Нет ясного и четкого понимания тех экономических драйверов, которые будут развивать регион. Связка очень проста: Арктика покоряется через освоение ресурсов, больше там ничего делать нельзя. Осваивать природные ресурсы надо исходя из того, что это будет выгодно. Для того чтобы осваивать, надо по крайней мере понимать, что осваивать. Все эти карты, которые любят публиковать Роснедра и другие правительственные структуры, администрации регионов — с бесконечными точечками золота, олова, угля и чего-то еще, — это все наши предположения, это рудопроявления, по которым есть некоторая предварительная ресурсная оценка. Да, какое-то олово там есть, но никто его не оценивал с точки зрения экономики освоения и т. д. У нас есть несколько нефтегазовых проектов, которые реализуются после их экономической оценки. Есть освоение Норильска, как я уже говорил, начато освоение Таймырского угольного бассейна, на Новой Земле, наверное, пойдут в дело полиметаллы. Олово, Ляховские острова, про которые все говорят… но никто же не считал, там нет запасов (ресурсы — это наше представление, запасы — это то, что мы можем добыть, то что лежит в мешке). За точками на карте пока ничего нет.

Сейчас у государства нет ясного понимания развития Арктического региона, поставленных задач по этому поводу. Такие города, как Архангельск и Мурманск, просто не знают, что они будут делать в ближайшее время. Сейчас, на мой взгляд, нужна одна-единственная вещь — ясное и честное изложение ситуации, которая сложилась в Арктике. Мы живем в системе мифов. Самое страшное, что и власти не понимают суть драйверов экономического развития. Мы живем в мифологизированной Арктической зоне, и ничем хорошим это не кончится.

Первый этап развития — удержать то, что есть; второй этап — оценить, насколько это будет востребовано в прекрасном будущем, и только затем… Так как же развивать Арктику?

Что такое Арктика (или Арктическая зона)? Давайте Арктику делить по меньшей мере на три части. Первая — территория традиционного освоения (Архангельская область, Ненецкий округ, Мурманская область, Красноярский край — Норильск, юг Ямало-Ненецкого АО), где оседлое население (причем не только коренные малочисленные народы, но и поморские пионеры и трудовые ресурсы начала и конца XX века). Вторая — зона суши, находящаяся на удалении от коммуникаций, являющаяся фронтиром освоения. Мы можем использовать те же самые применяемые на суше технологии, проводя площадную экспансию. Применение новых технологических решений не является здесь критическим условием развития. Третья зона — шельф, акватория, находящаяся за исходными линиями определения территориального моря. Это terra incognita, в обозримом будущем ничего там не будет, в первую очередь из-за отсутствия технологий, хотя политические игры продолжают «изображать» освоение арктических шельфов. Вот только в горизонте ближайших двадцати лет добыча на шельфе не просматривается. Все проекты, которые сейчас действительно реализуются в Арктике, — это суша («Норильск», «Диксон», «Ямал СПГ», «Новый Порт», «Варандей», «Новая Земля» и т. д.). Для шельфа пока не вижу необходимости даже определять инвестиционные проекты. Арктика — это регион, изученный в недостаточной степени, чтобы принимать всерьез планы ее широкомасштабного освоения, за исключением отдельных инвестиционных проектов.

Те проекты, которые, как мы предполагаем, до 2030 года будут развиваться — уголь Диксона, производство и сжижение газа на Ямале, нефть, — это нормальные инвестиционные проекты, которые работают на мировой рынок. 98 % добычи полезных ископаемых в Арктике ориентировано исключительно на экспорт, на внутренний рынок уходит очень-очень мало.

Когда осуществлялось государственное финансирование и поддержка предприятий, создавались социальные образования: месторождения и рудники обрастали детскими садами, школами, санаториями, профилакториями и т. д. Сейчас никто в здравом уме и твердой памяти не будет ни на каком месторождении строить город. Во-первых, никому не нужно социальное обременение; во-вторых, проще работать вахтовым методом, как это происходит во всем мире: люди меняются через месяц, два, три, в зависимости от ситуации.

В 2011–2013 гг. на программу очистки полярных территорий из федерального бюджета было выделено около 1,5 млрд рублей. Работы по утилизации отходов начались летом 2012 г, в результате был полностью очищен о. Земля Александры. Сегодня проект продолжается. Работы ведутся в соответствии с утвержденной Президентом РФ программой, рассчитанной до 2020 г. В частности, в 2015 и 2016 г. над очисткой территории о. Котельный работал специальный экологический взвод Северного флота. В июне 2016 года военнослужащие собрали и уложили в контейнеры около 6 тыс. бочек, оставшихся с советских времен, и более 20 тыс. было собрано в 2015 году. В 2015–2025 гг. из федерального бюджета на очистку Арктики планируется выделить более 21 млрд рублей.

Источник: журнал «Инженерная защита»; Информационное агентство ТАСС Фото: Национальный парк «Русская Арктика»

Вопрос о накопленном экологическом ущербе — вещь, конечно, правильная, но он настолько политизирован, настолько заточен на международное общественное мнение… С одной стороны, показывают вышибающие слезу фильмы относительно бережной уборки накопленного экологического ущерба на Земле Франца-Иосифа, Земле Александры и т. д., где доктора наук сначала делают анализ каждой бочки, а затем сливают бензин — к бензину, дизтопливо — к дизтопливу, перекладывают в контейнеры и аккуратно увозят на Большую землю. С другой стороны, открываешь газету «Моряк Севера», издаваемую Северным морским пароходством, а там на первой полосе написано, что «еще издалека с судна, которое было отправлено для доставки на Большую землю собранного металлолома, мы увидели высокие клубы жирного черного дыма, это сжигались собираемые отходы нефтепродуктов». Нонсенс! Я считаю, что на Севере есть масса нерешенных проблем с ветхим жильем, отсутствием рынка труда и т. д. Да, ей-богу, подождут бочки на Земле Франца-Иосифа!

Значит, одной из базовых задач является осознание Арктики как страны возможных сокровищ будущего или региона мира, не очень интересного для общей цивилизационной активности?

Знаете, что нужно Арктике? Социальная ответственность. Социальная ответственность государства перед людьми, которые не должны быть социально дезориентированы, забиты лозунгами. За это приходится дорого и больно расплачиваться. Сейчас это приводит к дискредитации государства в глазах людей. В Арктике есть масса рабочих мест, никем не занятых. Там нужны инженеры в рамках существующего или создаваемого производства.

Есть ли сейчас какие-то сверхцели или суперприбыли, которые мотивируют выход в Арктику? Нет. Есть естественное ожидание, что при возникновении благоприятных условий освоения арктические районы (побережье, господь даст, шельф) смогут позволить обеспечить человечество необходимыми природно-минеральными ресурсами, которые будут исчерпаны на суше. В этом случае мы приходим к простому эффекту весов: где будет дешевле — в традиционных районах или в Арктике?

Арктика для России — это цивилизационный фронтир, сочетающий в себе, с одной стороны, огромные природные богатства и экономические возможности, а с другой стороны — сложнейшие природные и технологические вызовы. В этой статье мы рассмотрим наиболее важные и перспективные арктические проекты России, реализация которых началась либо резко активизировалась в XXI веке.

Освоение месторождений арктического шельфа

В апреле 2014 года произошло одно из важнейших событий в истории освоения Арктики — на морской стационарной платформе «Приразломная» была отгружена первая добытая нефть. Таким образом, было положено начало коммерческой добыче нефти на российском шельфе Северного Ледовитого океана. Первая российская арктическая платформа является также и первой в мире успешной ледостойкой платформой, способной действовать в экстремальных условиях дрейфующих ледяных полей.

Этот проект открывает дорогу к освоению огромных запасов нефти и газа на северном арктическом шельфе России. По состоянию на 2011 год разведанные запасы нефти российского арктического шельфа оценивались в 40 млрд тонн (из них 12 млрд тонн извлекаемых запасов). Между тем степень разведанности наших северных морей не превышает 10 % (выше этот показатель лишь для Охотского моря), и можно ожидать, что общие запасы углеводородов на шельфе Российской Арктики, включая еще неразведанные, колоссальны (по недавним оценкам — более 100 млрд тонн нефтяного эквивалента). Причем наибольшая часть этих запасов расположена в относительно удобной для освоения западной части шельфа, вблизи Западно-Сибирской и Тимано-Печорской нефтегазоносных провинций.

Падение нефтяных цен в 2014–2015 гг. заставило российские компании отодвинуть планы освоения морских месторождений. Так что Приразломное месторождение остается пока единственным проектом такого рода. Тем не менее нефтяной век цивилизации далек от завершения, и через несколько десятилетий на российском шельфе будут действовать уже не единицы, а десятки нефтяных и газовых платформ, расположенных в Баренцевом и Карском морях. По оценкам Всемирного нефтяного совета к 2030 году добыча нефти на арктическом шельфе России возрастет до 2,2 млн баррелей в сутки и Россия будет контролировать 55 % всей добычи арктических углеводородов.

Разумеется, для обеспечения добычи и транспортировки углеводородов нужна и другая инфраструктура. В поселке Варандей в Ненецком автономном округе, в 55 км к северу от которого установлена МЛСП «Приразломная», расположен самый северный в мире круглогодично действующий нефтяной терминал, на котором отгружается нефть с месторождений Тимано-Печорской провинции. В будущем может понадобиться создание гораздо большего числа таких перевалочных пунктов — они могут появиться на Южном и Северном островах архипелага Новая Земля. Не исключено, что часть этой инфраструктуры окажется совмещена с базами арктической группировки войск России. Могут появится и подводные газопроводы, транспортирующие на сушу газ с крупнейших месторождений вроде Штокмановского.

Северный морской путь

С освоением ресурсов Арктики тесно связано развитие Северного морского пути (СМИ). В начале 2010-х гг. грузоперевозки по СМП резко выросли и к середине десятилетия практически достигли показателей советских времен. В 2010 г. грузопоток составлял 2 млн тонн, в 2014 г. — уже 3,9 млн, а в 2015 г. — 5,4 млн тонн. По СМП из Западной Арктики вывозится нефть, газоконденсат, руда, завозится уголь, топливо, продовольствие и оборудование.

Крупнейший новый проект на трассе СМП — начавшееся в 2012 г. строительство порта Сабетта в Обской губе. На ямальском мелководье планируется вырыть около 55 км подходных каналов глубиной 15,1 м, которые позволят современным судам-газовозам вывозить сжиженный газ с местных месторождений. Порт начал функционировать в октябре 2013 года, окончательно строительство будет завершено через несколько лет. В 2014 г. в Сабетте был открыт международный аэропорт, с 2016 г. идет проектирование железнодорожной ветки Бованенково-Сабетта.

Рост внутренних и экспортных перевозок по СМП продолжается вопреки санкциям и мировому экономическому кризису. Менее позитивно ситуация обстоит с транзитными перевозками. Северный морской путь — кратчайший маршрут между Северной Европой и Западной Азией (в два раза короче, чем через Суэцкий канал). Россия надеется на превращение СМП в один из главных международных транспортных коридоров. Этому способствует в том числе глобальное потепление климата — в 2010-х гг. ледяной покров в Арктике оказался наименьшим за все время наблюдений. К сожалению, рост транзитного грузопотока на СМП резко оборвался в 2014–2015 гг. в связи с антироссийскими санкциями (а также из-за снижения угрозы со стороны сомалийских пиратов).

Россия развернула программу строительства новейшей серии атомных ледоколов проекта 22220. 16 июня 2016 г. в Санкт-Петербурге был спущен на воду головной корабль серии — универсальный двухосадочный ледокол «Арктика», самый мощный ледокол в мире. Новый ледокол может успешно работать как в руслах рек (подобно атомным ледоколам класса «Таймыр»), так и в арктических морях (как ледоколы старого советского класса «Арктика»).

Таким образом, Россия готова к многократному увеличению грузоперевозок по СМП.

Плавучие АЭС в северных портах

Важным элементом арктической инфраструктуры должны стать плавучие атомные теплоэлектростанции (ПАТЭС). Головная ПАТЭС «Академик Ломоносов», строительство которой ведется в Санкт-Петербурге, уже в 2016 г. должна быть готова к буксировке в Арктику, а в 2018 г. начнется ее эксплуатация. В качестве возможного места размещения первой ПАТЭС планируется город Певек на севере Чукотки (самый северный город России и один из важнейших портов на Северном морском пути).

ПАТЭС — это несамоходное судно длиной 144 м, оснащенное двумя атомными реакторами ледокольного типа, каждый из которых имеет мощность 35 МВт и тепловую мощность 140 гигакалорий в час. Станция может использоваться не только для получения электричества и тепла, но и для опреснения морской воды. Ее мощности достаточно для небольшого города или нескольких близко расположенных поселков.

ПАТЭС крайне удобна для использования на удаленных арктических территориях, так как ядерное топливо нужно менять лишь раз в несколько лет (то есть не нужно каждый год подвозить большие запасы солярки и топочного мазута). ПАТЭС обещают стать идеальным способом жизнеобеспечения портов в восточной части Северного морского пути, а также крупных вахтовых поселков и военных баз в Арктике и на Дальнем Востоке (таких как Вилючинск — база подводного флота на Камчатке).

Трансполярная магистраль и другие северные ж/д

Железнодорожное развитие Арктики в начале XXI века вновь активизировалось. В 2010 г. было открыто движение на самой северной в мире железнодорожной магистрали Обская-Бованенково протяженностью 525 км. Новая транспортная магистраль стала важной частью мегапроекта «Газпрома» по освоению ямальского газа.

Ранее титул самой северной в мире железной дороги долгое время принадлежал линии, связывающей Норильск с портом Дудинка на Енисее, — эта дорога была построена еще в 1937 г. В 1940-х и 1950-х гг. шло грандиозное строительство Трансполярной магистрали (ТПМ), которая должна была связать еще один порт на Енисее, Игарку, с железными дорогами европейской части страны. К 1950 г. строящаяся линия достигла Воркуты, а к 1955 г. — поселка Лабытнанги на западном берегу Оби. Строительство участков от Оби до Дудинки было заброшено после смерти Сталина, и на этом развитие ТПМ надолго остановилось. Однако после открытия крупнейшего в России Уренгойского газового месторождения к недостроенной трассе ТПМ была подведена линия с юга, через Сургут, благодаря чему в 1980-е гг. была достроена и введена в эксплуатацию центральная часть трассы ТПМ от Уренгоя до Надыма.

В 2011 г. началось строительство совмещенного автомобильно-железнодорожного моста через Надым — первого объекта Северного широтного хода, который пройдет по старой трассе ТПМ от Надыма до Салехарда и далее через Обь до Лабытнанги. Это наконец свяжет воедино ныне разорванную железнодорожную сеть Ямало-Ненецкого автономного округа, а также кратчайшим путем свяжет ЯНАО с европейской частью страны. Общая длина магистрали по маршруту Обская-Салехард-Надым-Новый Уренгой-Коротчаево составит 707 км. Проект оценивается в сумму более 190 млрд рублей и будет завершен не ранее конца 2020-х гг. В перспективе планируется продолжить линию до Игарки и Дудинки. Предполагается строительство многокилометровых мостов через Обь и Енисей, которые станут крупнейшими инженерными сооружениями за Полярным кругом.

Реализация этих планов будет иметь колоссальные последствия — север Западной и Средней Сибири будет связан с Европейской Россией прямым сухопутным транспортным коридором, что значительно увеличит возможности по развитию региона.

Далекое будущее Трансполярной магистрали — это система железнодорожных магистралей вдоль всего побережья Русской Арктики, от Кольского полуострова до Чукотки, с последующим мостовым или тоннельным переходом через Берингов пролив в Северную Америку. Это будет кратчайшая сухопутная связь между Европой и Америкой, не говоря уже об огромном влиянии такого транспортного коридора на экономическое развитие всего севера Сибири и всей Арктики. Но скорее всего «прошивка» всего арктического региона железными дорогами произойдет еще через век или даже два. Тем не менее грандиозная Трансполярная магистраль уже отмечена на планах перспективного развития сети российских железных дорог.

Россия значительно обошла все прочие страны по уровню развития арктической инфраструктуры, и едва ли хоть один из наших арктических соседей может сейчас предъявить серьезные успехи в каких-либо проектах, по масштабу и сложности сравнимых с российскими. Развитие Русской Арктики могло бы идти быстрее, но степень нашей технологической готовности к этому значительно выше, чем степень экономической потребности. Тем не менее в современном мире с его возрастающим энергопотреблением неизбежно будет расти актуальность освоения природных кладовых Арктики, а создаваемая для этого транспортная инфраструктура рано или поздно станет основой для транзитных транспортных коридоров международного значения. Так что сегодня в Арктике создается грандиозный технологический и инфраструктурный задел на будущее.

/экспертное мнение

/локальные конфликты

Бригадир Джейк ждал меня возле двери шлюза. Я провел снаружи восемь часов, проверяя наличие микротрещин в металлическом корпусе. Занудная это работка, скажу я вам. Коммуникатор в шлеме я выключил, чтобы меня не отвлекали. Выражение лица Джейка пугало.

— Что случилось? — спросил я.

С моей бороды капала морская вода.

— Дженна, — услышал я в ответ единственное слово.

Но и его мне хватило.

Я закрыл глаза и попытался остаться спокойным, стиснув концы потертого махрового полотенца, наброшенного вокруг шеи.

На краткий миг гудение и позвякивание в ангаре для подлодок куда-то исчезли, оставив лишь мысленный образ дочери, сидящей на коленях у матери: годика два или три, с восхитительным облачком непокорных кудряшек, торчащих во все стороны. Она была проказницей с рождения и сущим наказанием в ограниченном пространстве, наподобие глубоководной станции номер 12.

Сейчас Дженна намного старше, но то конкретное воспоминание намертво отпечаталось в моей памяти. Потому что в тот день я в последний раз увидел, как жена улыбается.

— Рассказывай, — попросил я бригадира.

Джейк пригладил бороду. Все мы перестали бриться много лет назад, когда закончились гели, кремы и одноразовые лезвия.

— Похоже, она отправилась прогуляться с парнем.

— Но как, черт побери, они заполучили подлодку и никто им ничего не сказал?

— Барт, парень Эвансов, достаточно взрослый, чтобы ей управлять. Я уже недели две держу его на ротации с остальными. Хочу проверить, как он справляется. У нас каждый человек на счету.

— Да-да, пропусти эту часть. Где они сейчас?

Джейк кашлянул и на миг отвел взгляд.

— Этого мы не знаем, — сказал он. — Я отправил Барта на четвертую станцию, на обычный обмен и торговлю. Он… они… уже два часа как должны были вернуться.

— Акустический передатчик у них включен? — спросил я.

— Или сломался, или они его выключили.

— Проклятье! Даже идиоты знают, что этого делать нельзя.

Джейк лишь выразительно посмотрел на меня.

Я развернулся и зашагал обратно. Гидрокостюм все еще был на мне, и переодеваться не требовалось. Я вытянул из ячейки первую же подвернувшуюся мини-субмарину и бросил через плечо:

— Не знаю, кому предстояло на ней плыть в очередную смену, но можешь им передать, что у них выходной.

— Где ты собираешься их искать? — спросил Джейк. — Вокруг тысячи миль темной воды в любом направлении.

— Знаю я одно место. Дженна мне как-то о нем рассказывала.

Моей дочери было четыре года, когда она начала задавать неизбежные вопросы.

— Почему мы не живем там, где сухо и светит солнце?

Мы теснились вокруг крохотного семейного стола в нашей маленькой каюте. Люсиль даже не отвела взгляда от тарелки.

Как будто вообще не услышала Дженну. Честно говоря, меня ее поведение в последнее время начало доставать. Но я решил не упрекать жену за это. У Люсиль теперь было два состояния — она или вопила, или хранила каменное молчание. А меня ее вопли достали, поэтому я выбрал тишину.

Сложив перед собой руки, я задумался, как ответить Дженне.

— Нет такого места, где сухо и солнечно. Больше нет.

— Но Хлоя и Джои всегда ходят в парк играть, — сказала Дженна. — Я тоже хочу в парк.

Я поморщился. Хлоя и Джои были персонажами из детского шоу, которое показывали до того… до всего. Люсиль не хотела, чтобы Дженна его смотрела, но уступила, когда стало очевидно, что Хлоя и Джои остались единственными людьми — ну вообще-то мультяшными говорящими плюшевыми медведями, — способными заставить нашу дочь посидеть спокойно и помолчать хоть какое-то время. Мы сделали то, что все родители клянутся не делать никогда, и экран стал нашей нянькой. А теперь это вышло нам боком.

Жена ткнула вилкой в темно-зеленые листья на своей тарелке, и зубцы с четким стуком воткнулись в поцарапанный пластик.

— Когда-то были парки, — подтвердил я. — Но теперь все покрыто льдом. И все время темно, а не солнечно. Даже солнце больше нельзя увидеть.

— Но почему? — спросила Дженна, полностью забыв о еде.

Перед глазами у меня все поплыло, и я ненадолго вспомнил, как работал в NASA. То были счастливые времена. Вашингтон снова накачивал нашу программу деньгами, потому что китайцы грозили высадиться на Луне.

Я находился на международной космической станции, когда неожиданно заявились инопланетяне. Это было нечто потрясающее. Мне даже пришлось изображать знаменитость, когда агентства новостей дистанционно брали интервью у меня и моих товарищей.

Гигантский корабль пришельцев завис на орбите рядом с нами на целых три дня — гладкая сфера из железа с примесью никеля несколько миль в окружности. Никаких явных двигателей или отверстий для выхода. Ни знака, ни звука, которые указали бы на их намерения.

А потом корабль быстро сошел с орбиты и направился к Венере.

Шесть месяцев спустя Солнце начало тускнеть…

— Это трудно объяснить, — сказал я Дженне, отметив, что вилка жены зависла над последним кусочком гидропонной капусты. — Какие-то люди прилетели с другой планеты, от очень далекой звезды. Мы думали, что они станут нашими друзьями, но они даже не заговорили с нами. Они сделали так, что солнечного света стало меньше, и тогда все на Земле начало очень быстро замерзать.

— Они выключили Солнце? — изумилась Дженна.

— Солнце выключить невозможно. Но они что-то установили между ним и нами. Это что-то заслоняет солнечный свет, не дает ему долететь до Земли, поэтому на поверхности стало настолько холодно, что люди там больше жить не могут.

Помню, как в июле нам приказали вернуться на Землю. Мы приземлились во Флориде. Там валил плотный снег. NASA уже трудилось, выполняя приказ президента, и разрабатывало альтернативы для чрезвычайной ситуации. Солнце превратилось в бледную тень, даже в полдень. Мы срочно подготовили и запустили последний межпланетный зонд NASA, которому предстояло проследовать по траектории огромного корабля чужаков и выяснить, что происходит.

Зонд обнаружил гигантское облако почти на орбите Земли, только чуть ближе к Солнцу: бессчетные зеркальца, невозможно тонкие и невозможно жесткие. Корабль чужаков куда-то исчез, но оставил после себя чудовищного размера облако из зеркал, увеличивающееся с каждым днем. Каждое из зеркалец ничем навредить не могло. Но вместе они отсекали большую часть солнечного света. И с каждой неделей эта часть увеличивалась.

— Поэтому теперь мы должны жить на дне океана? — спросила Дженна.

— Да. Это единственное достаточно теплое место, где может уцелеть жизнь.

Возможно, так. А возможно, и нет. В Исландии вложили деньги в строительство жилищ на поверхности, возведенных неподалеку от вулканов. А это непредсказуемый риск. Нерегулярные извержения делают жизнь в таких поселениях опасной. Именно по этой причине США отказались от плана Большого острова на Гавайях. Кроме того, если предположить, что со временем будет блокировано достаточно много света, еще одной проблемой станут криогенные осадки. Сперва охладится до жидкости и прольется дождем кислород, а за ним со временем и азот. Вот почему США отказались и от плана строительства поселений в Йеллоустоуне.

Люди умирали по всему миру, когда NASA и Военно-морской флот США начали спускать в океан подводные станции. Их примеру последовали русские, китайцы и индийцы. На границах между тектоническими плитами выделяется тепло. Жизнь научилась выживать вблизи гидротермальных источников, без солнечного света. Людям тоже придется научиться так жить.

И мы научились — до определенной степени.

Я, как сумел, объяснил это дочери.

Она стала очень печальной и едва заметно нахмурилась.

— Я больше не хочу смотреть про Хлою и Джои, — тихо сказала она.

Вилка Люсиль звякнула об пол, и она выбежала из каюты, всхлипывая.

Шумы работающей электроники, вентиляторов и водометного двигателя субмарины номер шесть слились в негромкое гудение. Я вел старую подлодку сквозь вечный мрак над дном Тихого океана. Время от времени я проплывал мимо «черных курильщиков» — своего рода дымоходов, состоящих из минералов, отложившихся из струй очень горячей воды, точечно выбрасываемых вдоль тектонического разлома. Из курильщиков выходили струи чернильно-черной воды. Свет моих прожекторов вспугивал трубчатых червей, белых крабов и прочую мелкую живность.

Я высматривал очень характерный курильщик, о котором мне рассказала Дженна. Это было огромное образование, от которого ответвлялись многочисленные дымоходы поменьше, образуя формацию, которую дети обозвали Рога Гака[2]. Дэн Макдермот присоединился к поискам и плыл метрах в двухстах позади меня, настроив прожектора на освещение широкой полосы океана перед собой.

Нашу цель мы заметили одновременно.

Теперь я понял, почему детям могло понравиться это место. В дополнение к зловещей красоте Рогов вокруг их основания я разглядел несколько мелких углублений — как раз подходящего размера, чтобы вместить подлодку. Уютно. И уединенно.

Я заметил рубку одинокой подлодки, чуть возвышающуюся над камнями и песком.

Тогда я попросил Дона остаться позади, а сам послал им короткий импульс сонара ближнего обнаружения. Не получив ответа, я подплыл к краю углубления, врубил наружные прожектора на полную яркость и направил их вниз сквозь полусферический купол пилотского отсека.

И, покраснев, отвернулся.

Затем помигал несколько раз прожекторами, пока двое внутри не поняли намека и не принялись торопливо одеваться. Кто-то из них — кажется, девушка, но не Дженна — плюхнулся в пилотское кресло и пощелкал тумблерами. Моя рация захрипела и ожила.

— Извините, что нарушил ваше уединение, — сказал я.

— Кто вы такой? — напряженным голосом спросила девушка. Совсем еще молодая, решил я.

— Не ваш отец, если это имеет значение.

— Как вы сюда попали?

— Так же, как и вы.

Под купол высунулась голова парня. Он взял у девушки микрофон.

— Убирайтесь, это наше место, — заявил он ломким молодым голосом, полным возмущения. Мне очень захотелось посоветовать ему, чтобы он засунул свои синие шары в задницу, но потом вспомнил себя в его возрасте, негромко кашлянул в кулак, успокаиваясь, и попробовал дипломатию.

— Клянусь, что никому не расскажу о вашем маленьком интиме, — пообещал я. — Я просто хочу вернуть свою дочь живой. Ее зовут Дженна Лейтон. Она примерно вашего возраста.

— Дженна? — переспросила девушка.

— Ты ее знаешь?

— Имя знакомое. Она из клуба «Проблеск».

— Это секрет! — прошипел парень и выхватил у нее микрофон.

— Какая теперь разница? — возразила девушка. — Мы уже спалились.

— Что это за клуб? — спросил я.

Девушка задумчиво пожевала губу.

— Пожалуйста. Возможно, речь идет о жизни и смерти.

— Наверное, проще всего будет показать, — решила она. — Дайте мне пару минут прогреть турбины. А по пути я расскажу, что могу.

Дженне было шесть лет, когда Люсиль перебралась жить в глубоководную станцию номер восемь. В то время это казалось разумным решением — жена получила шанс избавиться от домашней рутины, встретиться с людьми, которых никто из нас давно не видел, и снова наполнить ветром паруса. Хуже, чем есть, со всеми нашими ссорами и ее хронической бессонницей, уж точно не будет. Врач сказал, что это пойдет Люсиль на пользу, тогда она собрала вещи и попрощалась с нами.

На стене над койкой Дженны вместо ночника висела фоторамка, показывающая нон-стоп разные изображения. Первоначально я зарядил ее персонажами из мультфильмов, но когда Дженна отказалась от Хлои и Джои, я предоставил ей самой выбрать фотографии из обширной цифровой библиотеки станции.

И удивился, когда она собрала целую коллекцию восходов, закатов и других изображений солнца — того, что она никогда не видела. По ночам я иногда стоял в дверях абсурдно маленького семейного туалета и наблюдал за тем, как Дженна лежит, накрытая одеялом, и не отрывает глаз от плавно сменяющихся картинок.

— О чем ты думаешь? — однажды спросил я.

— Почему оно вас не сожгло?

— Что?

— Учитель сказал, что Солнце — это огромный шар огня.

— Верно.

— Тогда почему он ничего не сжег?

— Для этого он слишком далеко.

— Насколько далеко?

— До него много миллионов миль.

— О-о…

Еще несколько картинок сменилось в тишине.

— Папочка?

— Да? — отозвался я, поглаживая дочь по голове.

— Я когда-нибудь увижу солнце? По-настоящему?

Моя ладонь замерла. Это был чертовски хороший вопрос. Да только я не был уверен, что смогу на него ответить. Разница в орбитальной скорости облака зеркал и орбитальной скорости Земли в сочетании с рассеивающим действием от давления солнечного ветра рано или поздно выведет нашу планету из смертоносной тени. Но вот сколько на это уйдет времени и случится ли такое прежде, чем умрет последний из нас, всего нескольких тысяч выживших из более десяти миллиардов населения, — вопрос спорный.

— Возможно. На поверхности сейчас огромный ледник. Мы уже даже не можем подняться и посмотреть на небо, потому что лед сомкнулся на экваторе и он настолько толстый, что подлодки не могут сквозь него пробиться. Если Солнце вернется, лед начнет таять. Но на это, скорее всего, уйдет очень много времени.

Дженна повернулась на бок и уставилась на меня. Взгляд ее сделался пристальным — таким он всегда становился, когда она думала.

— Почему инопланетяне это сделали?

Я вздохнул. Это был наилучший вопрос.

— Никто не знает. Некоторые полагают, что инопланетяне живут очень-очень долго и что они уже прилетали к Земле и проделывали такое однажды или дважды.

— Но почему они перекрыли нам солнечный свет? Тем более что из-за этого погибали люди?

— Быть может, они не знали, что это погубит людей. Когда Земля в последний раз замерзала так, как сейчас, на планете еще не было людей, вот инопланетяне об этом и не подумали.

— Но ты же пытался с ними поздороваться? Когда был на космической станции. Ты же сказал им, что ты там. Пытался с ними подружиться. Они наверняка очень злые, если даже после такого отняли у нас Солнце. Эти инопланетяне… гады они, вот кто!

С этим я не мог спорить. Я сам так думал, и не раз.

— Может, и так, — согласился я. — Но мы мало что могли с этим поделать, когда они заявились, и мало что можем сделать сейчас — кроме того, что уже делаем. Мы придумали, как жить на морском дне, там, где еще тепло и где инопланетяне до нас добраться не могут. И будем и дальше придумывать, как здесь жить, — столько, сколько потребуется.

Я немного удивился эмоциям, которые вложил в последние несколько слов. Дженна не сводила с меня глаз.

Я наклонился и поцеловал ее в щечку.

— Ладно, пора спать. Нам завтра рано вставать.

— Хорошо, папочка, — согласилась она, чуть улыбнувшись. — Как я хотела бы, чтобы и мама поцеловала меня на ночь.

— Я тоже.

— Папочка?

— Да?

— Мама поправится?

Я сделала паузу, медленно выдыхая.

— Я очень на это надеюсь, — ответил я, укладываясь на нижнюю койку под койкой дочери — двухместную, но ныне подозрительно пустую.

«Клубом» оказался восстановленный сегмент третьей станции, заброшенной еще с ранних дней похолодания.

Каждая из глубоководных станций имеет форму секционных колец: огромные титановые цилиндры соединены торцами, образуя шестиугольники или восьмиугольники со спицами.

Третью станцию очистили от всего полезного и забросили, после того как декомпрессия погубила половину ее команды. С нее забрали все, что можно было забрать, а корпус оставили.

А подростки действительно проделали огромную работу, чтобы снова сделать ее обитаемой.

Я восхитился их дерзости и самоуверенности, проплывая вдоль оживленного сегмента, из иллюминаторов которого лился неяркий свет. Они склепали из разных частей небольшой тепловой двигатель, чтобы воспользоваться горячими выбросами близких гидротермальных источников, а стыковочное кольцо моей подлодки вошло в кольцо на станции как влитое.

Парень и девушка не стали задерживаться и наблюдать. Они проводили меня и Дэна ровно до того места, откуда стал виден далекий свет некогда мертвой станции, и рванули прочь. Я не спрашивал их имен, но и не должен был спрашивать. Я пообещал им анонимность в обмен на помощь, и мне не терпелось проникнуть на станцию и выяснить, что могло случиться с дочерью. Насколько мне было известно, я стал первым взрослым, услышавшим об этом месте.

Да только никого дома не оказалось.

Дэн остался снаружи, решив осмотреть станцию с помощью прожекторов и сонара, а я медленно зашагал по восстановленной секции.

Я увидел сцену из мира фантазии.

Газовыми горелками они вырезали все переборки, оставив только несколько толстых опорных распорок. Палубу засыпали мягким, белым и сухим песком, а выгнутый потолок выкрасили в почти сюрреалистичную небесную голубизну. Боковая подсветка заставляла потолок светиться, а в одном из концов помещения в потолок вмонтировали огромную тепловую лампу, издающую мягкое гудение и заливающую «пляж» ярким светом. Тут и там располагались самодельные пляжные кресла, одеяла и разная легкая мебель.

На стенах висело несколько больших экранов, перед которыми виднелись полукружия разворошенного песка. Я осторожно подошел к одному из экранов — к моему влажному гидрокостюму не прилипал песок. Как выяснилось, в памяти этого экрана хранились десятки фильмов и телепрограмм. Информационных реликвий эпохи до инопланетян. Видео о полетах, серфинге, туризме и множество передач о природе.

В памяти двух других экранов хранилось примерно то же самое.

Я вышел в центр секции, осознавая, что не стоял в таком неограниченном и открытом пространстве с тех пор, как мы переселились под воду, и вызвал Дэна по мобильной рации.

Он пристыковался к доку на противоположном конце секции и вошел под свет «солнца». Замер и негромко свистнул.

— Можешь в такое поверить? — спросил я.

Как и я, Дэн ветеран эпохи астронавтики. Только у него никогда не было детей. И даже подруги, с тех пор как его жена умерла во время безумной гонки к морю, когда зеркальное облако сделало жизнь на суше невозможной.

— Они хорошо потрудились, — сказал Дэн. — Здесь кто-нибудь есть?

— Ни души. Но впечатление такое, что они убрались отсюда в спешке.

— Почему ты так решил?

— Свет остался включенным.

Я еще раз обвел помещение взглядом, отметив и как много подростков могло здесь поместиться, и множество следов на песке, и некоторую беспорядочность среди одеял.

— Фрэнки и Аннет[3], чтоб я так жил, — сказал я.

Дэн хмыкнул и улыбнулся.

— Я побывал на парочке таких вечеринок, когда учился в летной школе.

— Я тоже, — признался я. — Но что-то мне подсказывает, что они собирались здесь не только для любовных утех. Взгляни, что они смотрели.

— Порнуху?

— Нет… да. Но не ту, о какой ты подумал.

Я включил экраны и запустил фильмы, записанные в их память. Помещение мгновенно наполнилось звуками прибоя, рок-музыки, изображениями парашютистов и дельтапланеристов, панорамными аэросъемками Клондайка и Сахары. И все это было снято в ясные дни с почти безоблачным небом. Безостановочное солнце, порхающее с экрана на экран.

Дэн больше не улыбался. Он посмотрел на лампу в потолке, фальшивое небо, потом на песок.

— Ты ходил в церковь, когда был мальчишкой? — спросил Дэн.

— Иногда. Отец был атеистом, а мать — бывшей католичкой.

— А я ходил в церковь мальчишкой. В баптистскую, потом епископальную, потом лютеранскую. У моего отца были духовные потребности. Во всяком случае, где бы мы ни жили, кое-что оставалось неизменным: кафедра, огромная Библия, раскрытая на какой-то главе, деревянные скамьи. Но более того, у меня везде рождалось определенное чувство. У всех церквей была своя атмосфера. И не нужно было вникать в доктрину, чтобы понять, для чего предназначено это здание.

— Но при чем здесь это, Дэн? — спросил я, начиная раздражаться.

— А ты осмотрись, — посоветовал Дэн, разводя руки. — Это же святилище.

Я еще раз внимательно осмотрелся, не понимая. А потом меня осенило.

— Никакой это не клуб.

— Что?

— Клуб «Проблеск». Так она его назвала. Сказала, что многие подростки и немного молодежи постарше основали его пару лет назад. Не всякий подросток стал его членом, но большинство слышали о нем. Чтобы стать членом, надо было поклясться хранить полную секретность.

Мой отец был склонен считать все религии сумасшествием, но особую ярость он приберегал для тех, что называл культами: фанатичные группы, выходящие за рамки общепринятого, с воистину опасными убеждениями. И указывал на Джонстаун[4] как на хрестоматийный пример того, что может случиться, когда люди позволяют верованиям выйти из-под контроля.

По моей спине пробежал холодок.

— Они не вернутся, — сказал я.

— Да куда им деваться?

Но я уже бежал по песку к шлюзу моей субмарины.

Дженне было десять лет, когда ее мать покончила с собой.

Конечно же, никого из нас не было там, когда это произошло. В последние несколько месяцев жизни Люсиль перебиралась со станции на станцию, когда начальство очередной станции решало, что сыто по горло ее поведением и выходками. Кончилось все тем, что она вошла в шлюз без гидрокостюма и затопила шлюз быстрее, чем ей смогли помешать. К тому времени, когда шлюз осушили, а Люсиль вытащили, она уже была мертва. А мне пришлось объяснять все это Дженне, которая проплакала двое суток подряд, а потом еще сутки спала, полностью вымотанная физически и эмоционально.

Для меня это событие стало болезненным, но и слегка абстрактным. Мы с Люсиль существовали порознь уже несколько лет. Врачи единодушно согласились с тем, что частью ее проблемы могло стать отсутствие солнечного света. Такое уже несколько раз случалось с людьми, и им для лечения депрессии пришлось назначить световую терапию. В случае Люсиль светотерапия не сработала. Как оказалось, ничто не смогло затормозить ее долгое и постепенное сползание в отчаяние. Я надеялся, что Дженна — или инстинктивная материнская самоотверженность — поможет Люсиль выкарабкаться из депрессии. Но задним числом стало ясно, что Дженна лишь усугубила ее состояние.

Я держал эти мысли строго при себе все недели и месяцы после ухода Люсиль из мира живых. Я с головой ушел в роль отца и помог Дженне пережить немало печальных ночей, когда ее одолевали тяжелые сны, в которых к ней приходила мама, а утешить Дженну мог только я. Со временем эти сны прекратились, а Дженна начала становиться прежней — девочкой, радующей меня настолько, что словами и не выразить.

Когда ей исполнилось двенадцать, я подарил ей на день рождения компьютерный планшет, который прихватил, когда мы переселялись в океан. Дочка без устали разрисовывала стены станции мелками — наш запас бумаги к тому времени уже давно кончился. Планшет был моделью для художника, с несколькими разными стилусами и программами. Он дал ей возможность вырваться из тесных рамок самовыражения мелом по металлу, и очень скоро на всех экранах в нашей каютке засияли ее цифровые рисунки и картины.

А они были впечатляющими. Дженна отдалась этому занятию с азартом, какого я прежде никогда не видел. Просторы и ландшафты, звезды и планеты, люди. Много людей. Много обработанных изображений Люсиль, обычно печальной. Я аккуратно записывал все это на семейный портативный жесткий диск в надежде, что когда-нибудь, если человечество сможет выбраться из этой передряги живым, работы Дженны сможет оценить большее количество зрителей. Она успела обрести многих поклонников среди обитателей двенадцатой станции и даже получала отзывы из других поселений.

Теперь, задним умом, я понимаю, что должен был заметить очевидное.

На всех рисунках Дженны, за редкими исключениями, имелся один общий тематический элемент.

Солнце, в той или иной форме. Иногда в фокусе картины, но чаще как элемент.

Все дети его рисуют, верно? Вездесущий желтый шар на синем небе с торчащими из него желтыми линиями. Но только солнца у Дженны были теплее, более разнообразными по оттенку и цвету. И они стали самостоятельными персонажами. Когда она научилась пользоваться программами для анимации, то целыми днями создавала захватывающие дух последовательности солнца восходящего или заходящего. А люди и семьи нежились под благосклонными лучами желтого карлика — звезды по имени Солнце.

Если Дженне когда и вспоминались инопланетяне, отнявшие у нас эту звезду, то в ее рисунках это никак не проявлялось. Но к тому времени уже мало кто вспоминал их как некую реальность. Они прилетели и, насколько нам известно, улетели. А борьба с последствиями их единственной апокалиптической акции стала для нас намного важнее, чем какое-либо общение с самими инопланетянами.

Я вспоминал это под стоны и потрескивания корпуса моей подлодки и мигание предупредительных индикаторов давления, которые подсказывали, что я всплываю слишком быстро и рискую повредить корпус, если не сброшу разницу давления внутри и снаружи судна.

Дэна со мной не было. Я убедил его вернуться и сообщить остальным о подростковом клубе и о том, что детишки втихаря сотворили у нас за спиной на третьей станции. Ему также было поручено объяснить, почему я нарушил прямой приказ бригадира и теперь рискую жизнью и старой подлодкой, начав внезапную погоню в огромном темном океане.

У меня не было уверенности в том, что я поступил правильно. И подсказкой для меня стал лишь короткий разговор с Дженной в ее пятнадцатый день рождения, всего несколько месяцев назад.

В этом возрасте она проводила большую часть времени со своими сверстниками, как и все подростки во все времена. А я, старый хрыч, перестал быть центром ее внимания примерно тогда, когда она достигла пубертатного возраста.

Поэтому-то мне и запомнился тот конкретный разговор.

— Папа, — спросила она, — а ее вообще кто-нибудь иногда проверяет?

— Что проверяет?

— Поверхность. Границу воды и льда.

— Прежде мы постоянно посылали туда людей. Но чем толще становился лед — особенно когда льды сомкнулись на экваторе, — тем меньше смысла в этом виделось. Думаю, что уже несколько лет никто таких попыток не делал.

— Но почему? Мы ведь не можем просто так сдаться? В смысле, зачем нам это выживание под водой, если люди даже не собираются вернуться на сушу?

Это был веский аргумент. Увы, но я что-то пробормотал запинаясь, чем привел ее в недоумение и отчасти разочаровал.

Если кто-то из ее друзей и получил от родителей более толковый ответ, то я этого никогда не узнал. Но теперь я подозреваю, что главным недостатком нас, взрослых, оказалась неспособность понять, насколько наших детей не удовлетворит жизнь на дне океана, заполненная лишь добычей скудного пропитания.

Мы — те, кто пережил замерзание суши, видел разрушения и смерть, вызванные вечной ночью, — считали, что нам повезло оказаться здесь. Живыми.

А наши дети? Для них ледник на суше стал чем-то мифическим. Непробиваемым, но и невидимым чудищем-страшилкой, о котором все время предупреждают, но с которым никто не сталкивался. Подозреваю, у членов клуба «Проблеск» сомнения дошли до такой степени, что они принялись гадать, уж не свихнулись ли все взрослые? Или это заговор и они скрывают правду? Ну откуда можно точно узнать, что вся суша покрыта льдом? Или что инопланетяне загородили Солнце?

Слепо принимать фундаментальную социальную истину, с которой согласны все, — это лишь часть того, что делает нас людьми.

Но в каждую эпоху, какой бы темной или отчаянной она ни была, всегда находятся и те, кто подвергает эту истину сомнению.

Я не спал почти два дня и понял это, когда вдруг проснулся в кресле перед приборной панелью, уронив голову на грудь. Примитивный автопилот подлодки жалобно попискивал.

Сонарные импульсы показали, что других подлодок возле меня нет.

Но и нижнюю сторону ледяного поля они тоже пока не показали.

Я использовал компьютер субмарины для кое-каких вычислений, основанных на последних известных измерениях толщины ледяного слоя. Вычисления мне понадобились для перепроверки показаний приборов о моем местонахождении. Сравнив результаты, я сел и задумался.

Предполагая, что молодежь из клуба «Проблеск» всплывала группой, без значительного отклонения — потому что у подлодок ограниченный запас воздуха и заряда в батареях, — я ожидал, что вот-вот их замечу. Или, как минимум, услышу. Несколько коротких пауз для захвата и анализа окружающего подводного шума выдали только гнетущую тишину. Даже крики китов больше не наполняли моря, потому что киты и другие морские млекопитающие умерли вместе.

Если инопланетян не волновала разумность людей, то как насчет других разумных существ, когда-то называвших Землю своим домом?

Если океаны когда-нибудь вскроются, а люди снова заселят планету, то мы обнаружим, что на ней стало ужасно пусто.

Преодолевая усталость, я поплыл дальше.

Во второй раз меня разбудили сонарные импульсы. Вот он: одиночный объект примерно размером с подлодку. Он очень медленно и неторопливо опускался ко дну.

Я потратил несколько минут на эхолокацию, и когда увидел объект, у меня в жилах застыла кровь. В пилотском куполе зияла большая трещина, а верхний люк был распахнут. Ужасаясь тому, что мог обнаружить, я направил прожектора на купол и осмотрел внутренность маленькой подлодки на всю ее длину. Если я и ожидал найти тела, то с облегчением увидел лишь пустой корпус. Детей чуть ли не с рождения натаскивали на выживание, так что эту неисправную подлодку просто бросили и двинулись дальше.

Что там случилось, я так и не понял.

Я снова включил сонар, но импульсы ушли в никуда. Океан был молчалив во всех направлениях, такой же черный и пустой, каким я видел космос. Руководимый одним инстинктом, я возобновил долгий подъем ко льду.

На этот раз я проснулся не от мягкого покачивания субмарины.

А от стука по ее корпусу.

Я резко выпрямился в кресле, едва не потеряв наушники. Шея и спина болели, а руки, когда я взялся за рукоятки управления, действовали неуверенно.

Я понятия не имел, насколько долго вырубился на этот раз. Обвел взглядом панель управления, проверил автопилот. Вроде бы все в порядке. Но когда я увидел, что глубиномер показывает ноль, мне пришлось постучать по индикатору. Показание не изменилось. Что-то явно пошло не так. Постукивание по корпусу намекало, что я уткнулся в нижнюю границу ледяного поля, где морская вода неохотно превращалась в ледяную кашу. Я ни разу не поднимался так высоко, с тех пор как лед накрыл океаны, так что вполне возможно, что приборы начали барахлить в такой близости от ледяной коры.

Я включил прожектора, но не все, экономя заряд в батареях.

У меня ушла почти минута, чтобы понять, что я вижу.

Волнистая поверхность воды плескалась примерно на половине высоты купола.

Я что, угодил в воздушный карман подо льдом?

Направил свет вверх, но тот ничего не высветил в темноте.

Но погодите-ка… Там был не кромешный мрак. В нем различался четкий намек на цвет.

Я медленно опустил руку и выключил свет. Лодку мягко покачивало, волны негромко плескали по корпусу. Чернота над головой была усеяна белыми точками, а где-то очень далеко различался тускнеющий свет. Хотя нет, не тускнеющий. Как раз наоборот: его яркость медленно, но ощутимо нарастала, а чернота над головой стала приобретать оттенки — обсидиановый, пурпурный — и, наконец, вспыхнула темно-синим где-то на далеком горизонте.

Нет!

Руки отчаянно тряслись. Я едва сумел нажать на переключатель, выдвигающий единственную и давно не используемую радиоантенну субмарины. Где-то за спиной зажужжал крохотный моторчик. Я дождался, пока тот остановится, аккуратно надел гарнитуру, и мои уши наполнило тихое шипение.

Я нажал кнопку передачи на рукоятке управления субмариной.

— Говорит Макс Лейтон из двенадцатой станции США. Если меня кто-то слышит и понимает, прошу отозваться.

Мне ответил лишь мертвый треск в эфире.

Надежда с самого начала была слабой — мой сигнал не мог уйти далеко. Но я должен был попробовать.

— Повторяю, говорит Макс Лейтон из…

— Папа?

У меня перехватило дыхание. Я услышал единственное слово, разбавленное треском помех. Но это, наверное, было прекраснейшее слово из всех, что я слышал за всю жизнь.

— Дженна, — мягко произнес я в микрофон. — Пожалуйста, скажи — это ты?

— Ты как раз вовремя, — отозвался ее голос.

Если я испытывал неописуемое облегчение, то в ее голосе ощущался такой же восторг. Но вовсе не из-за меня.

— Как раз вовремя для чего?

— Для солнца! Мы оказались здесь на закате, и нам пришлось ждать всю ночь на поверхности. Мы открыли верхние люки, и воздухом можно дышать! Он очень холодный, но пригоден для дыхания. Папочка, мы это знали. Мы все это знали. Я так счастлива, что ты сейчас здесь, с нами.

— А где, черт побери, находится это «здесь», Дженна? Я тут никого не вижу.

— А ты выберись наверх и посмотри.

У меня ушла минута, чтобы открыть внутренний люк в рубку субмарины. Потом я вскарабкался по короткой лесенке, ударяясь о стенки узкого туннеля, потому что лодку продолжало раскачивать. У верхнего люка я замер, ухватившись за запорное колесо. Вот уже почти двадцать лет никто не дышал свежим воздухом. Быть может, голос дочери мне лишь померещился? Сейчас я точно не мог поручиться за ясность своего рассудка. Такое бывает, когда долгое время недосыпаешь.

Но я уже зашел слишком далеко, чтобы останавливаться. Так какого черта?

Колесо сперва уперлось, затем провернулось, и я услышал шипение, когда давление внутри и снаружи окончательно выровнялось. Если я все проделал правильно, когда поднимался из глубины, то кессонная болезнь, от которой в крови вскипает азот, мне не грозит. А если нет… Теперь уже поздно сомневаться.

Дженна оказалась права. Воздух был жестоко морозный — дул довольно сильный ветер. Но также и настолько бодрящий, что я выбрался из рубки и уселся на краю люка. И посмотрел вдаль через покрытое ледяной кашей волнистое море, которое раскинулось на многие мили вокруг.

Я увидел рубки других субмарин — четырех. Молодые люди на них махали мне, и я помахал в ответ обеими руками. Если я и обещал себе в начале погони, что сдеру с Дженны кожу живьем, когда отыщу ее, то этот гнев уже давно растаял, сменившись неописуемым изумлением.

Потому что Дженна была права. Солнце точно восходило.

И не то жалкое и атрофированное солнце, которое мы видели в последние дни до переселения в океаны.

Это было настоящее, мощное светило.

Оно пересекло горизонт наподобие феникса, метнув в небо поток желто-оранжевых лучей, окрасивших подбрюшье облаков на западе. Облака ярко вспыхнули, и с подлодок донесся торжествующий вопль — молодежь увидела чудо.

Неожиданно я поймал себя на том, что тоже радостно кричу. Нет, воплю. Я стоял во весь рост, едва не падая с рубки в ледяную кашу, но не мог остановиться. И вопил пока не охрип.

Оглядевшись, я увидел, что все дети стоят, удерживая равновесие на качающихся подлодках. Глаза у них были закрыты, а руки простерты к небу. Они ждали… ждали…

Внезапно я понял, чего они ждут. И поступил так же.

Когда солнечные лучи упали на мою кожу — старую, темную и морщинистую, — нервы взорвались теплом. Изумительным, почти оргазмическим теплом. Никакой электрический нагреватель не способен дать такое ощущение.

Я пришел в себя, и мне показалось, что дочь машет мне с рубки одной из подлодок.

Я прыгнул в ледяное море и поплыл к ней широкими взмахами.

Подплыв к субмарине Дженны, я проигнорировал улыбающиеся, но настороженные лица других подростков, ухватился за поручни, забрался на палубу и подошел к дочке.

Я не стал спрашивать, можно ли ее обнять, что делал с тех пор, как ей исполнилось тринадцать.

Ей пришлось вежливо постучать меня по плечу, чтобы я ее выпустил.

— Извини, — сказал я, заметив, что моя мокрая борода намочила ей лицо.

— Все в порядке, — отозвалась она, вытирая лицо ладонями.

— Я нашел ваш клуб. И испугался, что ты… вы… уплыли и совершили что-то по-настоящему глупое.

Дженна опустила взгляд.

— Ты разозлился на то, что я тебе ничего не сказала?

— Сперва. Но теперь это не имеет значения. Потому что это… просто… невероятно.

Солнце взошло. Под старым и темным неопреном гидрокостюма стало жарко и неудобно. Я расстегнул его и высвободил голову и руки, предоставив костюму свисать вокруг пояса. Восхитительные теплые лучи омыли мою обнаженную грудь, поросшую седым волосом. Меня охватило беспричинное, почти взрывное легкомыслие, и пришлось сделать усилие, чтобы удержаться на палубе. Все подростки уже хохотали и сталкивали друг друга в воду, где они плавали и постанывали, как тюлени.

— Вам удалось связаться с кем-нибудь еще? — спросил я Дженну.

— Мы все время обшариваем эфир, — ответила та, не высвобождаясь из кольца моих рук, обнимающих ее плечи. — Но ты стал первым, кого мы услышали.

— Хотел бы я знать, сколько спутников еще работает, — произнес я, глядя в фантастическое, потрясающе синее небо. — Мы можем установить тарелку, одну из старых телевизионных систем. Кажется, у нас внизу еще осталось несколько штук…

— Мы не вернемся, — неожиданно сказала Дженна, отстраняясь.

Я посмотрел на дочь.

— А разве вам есть куда плыть?

— Нам все равно, папа. Мы просто не станем возвращаться. Мы дали такую клятву. Все.

— А что если лед все еще твердый? Что вы тогда станете делать?

От порыва морского ветра по коже пробежали мурашки.

— Пока не знаем.

— Вам еще чертовски повезло, что появился просвет, через который вы выбрались. И что воздухом можно дышать. И я не уверен, что у кого-либо из нас хватит кислорода или заряда батарей, чтобы вернуться. Дженна, насколько я понимаю, вы все тут погибнете.

Дженна отвела взгляд.

— Кто-то должен был что-то сделать, — сказала она. — Мы обязаны были узнать, есть ли шанс на возвращение солнца. Мы надеялись. Очень надеялись. Ты, Джейк и остальные — все, кто жил до замерзания, — вы как будто сдались. Все решили не умирать — но и не жить.

Я медленно кивнул.

— Так каков теперь план? — спросил я.

Она посмотрела мне в глаза, снова улыбаясь.

— Баджа.

— Что?

— Милях в двухстах к северо-востоку отсюда должен находиться полуостров Баджа. И мы поплывем туда, пока не уткнемся в берег.

— А если вы всего лишь наткнетесь на паковый лед?

— Тогда оставим субмарины и пойдем дальше.

— Ты хотя бы представляешь, о чем говоришь? Где ваша еда, где вода, какая одежда у вас есть? Что?..

— Мы не вернемся, папа!

Она выкрикнула эти слова, упершись кулаками мне в грудь.

— Ладно, ладно, — пробормотал я, размышляя. — Но подумайте вот о чем. Ваши шансы станут намного выше, если вы получите помощь. Теперь, когда мы знаем, что лед тает, а воздухом можно дышать — и что солнце вернулось, господи! — мы можем позвать наверх и других. Всех с нашей станции, и с других тоже. На этой уйдет время, но если мы станем действовать организованно и методично, то шансы добраться до суши у нас будут гораздо больше. Хотя я не вполне представляю, что мы там найдем, когда доберемся.

Несколько ребят выбрались из воды и подошли, чтобы меня послушать. Некоторые кивали, соглашаясь.

— Если хотите, — предложил я, обводя их взглядом, — я отправлюсь вниз сам. Но для этого мне понадобится воздух и электричество от других субмарин. Надеюсь, вы прихватили достаточно еды, чтобы протянуть неделю или две. Придется ждать столько или еще дольше, прежде чем кто-то еще сможет к вам подняться.

Я вернулся вниз, пополнив ресурсы своей подлодки из запасов ребят. И вез около девяти сотен цифровых фотографий открытой воды, чудесным образом ожившего солнца, синего неба — и огромный запас надежды в сердце.

Задача предстояла не из легких. Поначалу не все взрослые захотят мне поверить. А подъем станций после такого долгого пребывания на глубине станет еще более опасным, чем их первоначальное затопление.

Но я подозревал, что Дженна права. Мы не сможем вернуться на дно. Только не после того, что я увидел.

Поэтому я медленно опускался в глубину, плавно-плавно. Как перышко. Старая подлодка не выдержит быстрый спуск, как не выдержала бы резкий подъем к поверхности.

И хотя мрак вновь обрел полную власть, я ощущал себя легким, как парящая птица.

Три дня спустя я стоял в доке для субмарин двенадцатой станции.

Дэн сдержал слово и сообщил новость еще до моего прибытия. Теперь он стоял в толпе взрослых, пока я медленно спускался с рубки.

— Ты их не нашел, — заявил Джейк.

Я едва ли не физически ощущал его злость, пока шел по палубе к встречающим. Дисциплина на станциях была жизненно важна, а я пошел на такое нарушение дисциплины, что стану везунчиком, если Джейк не свернет мне нос.

— Почему же? Нашел.

— Мертвыми? — спросил Дэн чуть напряженно.

— Нет. Взгляните.

Я протянул Дэну камеру, которой пользовался на поверхности.

Дэн включил камеру. Ее экранчик ожил, и кадры начали сменяться один за другим.

Вокруг Дэна столпились взрослые, включая Джейка.

И все они разом ахнули.

— Быть такого не может, — выдавил Дэн.

— Еще как может. И если вы не возражаете, то моя дочь ждет нас, чтобы мы присоединились к ней наверху. У нас там намечается сухопутная экспедиция, которой нужна поддержка. Я пообещал ей и остальным ребятам помощь. Она им понадобится.

Дэн покончил с фотографиями и включил одно из видео, которые я тоже снял. Из крохотного динамика камеры раздались смех и крики подростков и плеск волн о борт субмарины, на которой я стоял.

Я заметил, что многие из моих товарищей прослезились. И на краткий миг пожалел, что Люсиль не дожила до сегодняшнего дня и не увидела этого.

Неважно. Люсиль стала воспоминанием, но было очевидно, что я привез живым то, в чем они отчаянно нуждались, даже не зная об этом. Столь же отчаянно, как нуждался в этом я, когда открыл верхний люк и вдохнул жгучий, морозный и соленый воздух, треплющий волосы.

Джейк уже выкрикивал приказы с широкой улыбкой на лице, а камера благоговейно переходила из рук в руки.

Я посмотрел на потолок, и глаза мои увлажнились, а душа рванулась сквозь черную глубину на самый верх, где ждала Дженна. Держись, малышка моя. Папочка скоро вернется.

© Brad R. Torgersen. Ray of Light, 2012.

Печатается с разрешения автора.

Рассказ впервые опубликован в журнале

Analog Science Fiction and Fact

Полгода назад судья предложил выбор: ошейник или «наездник» — миниатюрный датчик с иглой, вшивающийся под кожу на черепе. Лех, ни мгновения не сомневаясь, выбрал иглу. Вместо того чтобы походить на пса, он стал носителем импланта.

— Эй, парень, у тебя глазуны сломались, что ли? — Вошедший на станции выглядел лет на двадцать пять, но по речи Лех дал бы ему не больше пятнадцати.

— Я не ношу их.

Никто на их диалог не обернулся — все сорок шесть пассажиров «пробки» находились в виртуальности. Кто-то сидел в старомодном шлеме, кто-то — в дорогих, комфортных очках от «Традо» или «Нью-Большевички», а кто-то — в ультрасовременных контактных линзах с наушниками-невидимками.

Вошедший сел на свободное место напротив Леха, достал из кармана узкие очки «Оло Альф Орен» и заговорил:

— Слышь, парень, я как-то свои глазуны сломал в походе и полтора суток куковал, с тех пор всегда ношу вторую пару. Могу дать на время.

— Я не ношу их, — повторил Лех. И дружески улыбнулся.

В десятых годах двадцать первого века случился настоящий бум зомби-муви — добрые зомби, злые, умные, тупые. Появилась даже зомби-эстетика. Среди сериалов и фильмов были зомби-невесты, зомби-растения, даже зомби-цивилизации. Сейчас, в две тысячи сорок втором, Лех часто ощущал себя единственным человеком среди моря зомби.

При этом он понимал, что если бы носил «глазуны» — они же «галочки», они же «очки», «шлем», «выход», «прелесть», «доступ» и тысяча других наименований, — то и сам был бы таким же. Точнее — настоящим королем зомби, первым среди равных!

Но по решению суда ему ограничили доступ в виртуальную сеть сроком на шесть лет. И Лех Рамазанов, известный как $КингСингх, имеющий более семнадцати миллионов постоянных подписчиков по всему миру, исчез.

Сказать, что его ломало, — это ничего не сказать. За полтора месяца Лех похудел на одиннадцать килограммов — он просто лежал дома и смотрел в потолок. Он был морально уничтожен, и если бы не игла в черепе, то наверняка попытался бы наложить на себя руки.

А потом понемногу отпустило. Лех знал, что большинство «ограниченных» переходили на различные устройства, которые, конечно же, не давали полноценной связи с виртуальностью, но как-то ее имитировали: планшеты, ноутбуки…

В принципе там было все то же самое, и кое-кто, например, вообще утверждал, что через экран можно так же погрузиться в виртуальность, как и через очки, мол, достаточно просто фантазии.

Роскошь погружения в виртуальность с помощью фантазии — прерогатива простых юзеров. $КингСингх же был одним из столпов виртуальности. Он водил за собой миллионы людей — в дом бывшего мэра Нижнего Новгорода, после того как его посадили, но до того, как туда приехали «чистильщики»; на свидание с девушкой, которая считала, что она — инопланетный шпион; на крышу Саратовского отделения Госбеза; на закрытую алтайскую фабрику, на которой якобы никогда не обогащали уран, но почему-то в гигантских количествах присутствовал сильно фонящий циркон.

Лех Рамазанов, он же $КингСингх, потерял не только возможность погружения в мир чужих фантазий. Он перестал создавать собственный контент — и именно это едва не убило его.

Потом Лех слегка оклемался, решил найти работу — и тут же выяснил, что в две тысячи сорок втором судимость не препятствие для трудоустройства: компании, социализирующие бывших заключенных, имели льготы от государства.

Зато отключение от виртуальности спускало твой социальный лифт в подвал, и из высшего сорта ты становился сразу даже не третьим, а браком.

Даже для работы дворником требовалось подключение, чтобы мгновенно узнавать о проблемах с водоснабжением и электрикой.

И так везде. Лех обнаружил, что ему доступно совсем немногое — например, роспись сувенирных матрешек или комплектация дешевых кухонных комбайнов.

Лех попробовал все возможные варианты и осознал, что он действительно опустился на самое дно. Все прежние друзья отвалились, а новых не появилось.

Он занялся бегом, и отчасти это спасало. Он научился читать периодику — благо, для получения любой газеты или журнала в мире достаточно было кинуть монетку в уличный три-дэшник и выбрать нужную программу.

Лех наполнил свою жизнь ритуалами — любое занятие, начиная от чтения утренней газеты и заканчивая вечерним походом в туалет, обрастало деталями, которые появлялись случайно и быстро становились обязательными.

Он работал в «Российском обществе слепых», сходил с ума и чувствовал это. И хотя сумасшествие отчасти спасало от отчаяния, рано или поздно оно сломало бы его.

Но однажды в газете «Московский комсомолец», которую Лех вообще не жаловал за изрядную «желтизну», он обнаружил объявление о том, что на научную базу «Кайра» в Арктике требуется разнорабочий с высшим образованием.

Он позвонил рекрутеру, и тот подтвердил: других требований к претенденту нет. Незакрытая судимость за оскорбление в виртуальной реальности? Не проблема. Образование — философский факультет МГУ? Великолепно! Когда можете приступить к работе?

Лех позволил себе усомниться в правдоподобности истории. Но, копнув, убедился: удаленные научные базы, то есть казенные учреждения, подчиняющиеся непосредственно министерству, не могут нанимать на работу людей без высшего образования.

Для небольших контор это не проблема — несколько сотрудников, которые сами прибираются и занимаются подсобными работами. Располагающимся в городах или вблизи поселений тоже не страшно: всегда можно договориться с кем-то за внебюджетные средства или по бартеру.

Но для четырех больших научных баз это стало проблемой — кто с высшим образованием согласится ехать на край земли за копейки, чтобы получить в портфолио запись «разнорабочий»?

К концу тридцатых годов вступительные тесты ужесточили, обучение после школы продолжало не более двадцати процентов молодежи, а заканчивало вузы и того меньше.

Высшее образование стало престижным, и каждый получающий заветную корочку превращался в часть элиты.

Леху терять было нечего. Так он оказался в вагоне всероссийской вакуумной системы метро, по-простому называющейся «пробкой». Ему было интересно, понимал ли Маск в начале десятых, когда придумывал «пробку», насколько он упростит жизнь человечеству?

Метро протянули везде, где только можно. Рядом шли сразу шесть, а то и восемь труб «пробки» — сверхскорая, скорая, пассажирская и транспортная, каждых по две — туда и обратно. Иногда скорой или сверхскорой не было.

С Мурманском центр соединяли восемь труб, а вот к острову Рудольфа на Земле Франца-Иосифа тянулось лишь две. И в вагоне кроме Леха сидели двое — симпатичная девчонка лет пятнадцати и стареющий мужик, лысый и бородатый, по диковатой моде начала века.

На острове попутчики растворились в тумане, а за Лехом прилетел вертолет-компакт.

— Привет, — сказал Лех в шлемофон.

Пилот судорожно подергал головой, пытаясь найти контактные данные собеседника в виртуале, чтобы скинуть ему всю необходимую информацию, и не сразу понял, что того там в принципе нет.

— Я инопланетянин, — заявил Лех. — Прибыл на вашу планету пожрать ваш разум. Но он сгнил в виртуальности.

— Чего? — соизволил наконец заговорить пилот. К этому моменту они уже взлетели и скользили вперед в десятке метров над темной водой.

— Мне закрыли вход в виртуальность, — вздохнул Лех.

— Про инопланетянина прикольнее было, — заявил пилот. — Черт, я с дочерью настолько привык в вирте общаться, что даже не захожу к ней поздороваться. Она в вирте прикольнее, прикинь?

Следующие сорок минут они молчали, а потом впереди показался ледник и пилот заявил:

— Три минуты до высадки. Будь готов, я тебя скину в озеро.

— Чего? — поразился Лех.

— Высажу на площадку на крыше здания, — как ни в чем не бывало ответил пилот. — Должен же я был тебе за «инопланетянина» отомстить?

Строить дома на льдинах всегда было занятием глупым. Но изобретение «армированного льда», в который обычный лед превращался после обработки реагентами, позволило не только предотвратить таяние ледников, но и создать в Арктике несколько постоянных баз, построенных не в виде времянок, а в виде настоящих, капитальных зданий.

Издалека база выглядела как оазис в пустыне, только вместо пальм были разномастные хозяйственные постройки, а вместо озера — широкое и донельзя скучное серое восьмиэтажное здание.

— Бывай, — подмигнул пилот Леху, открывая шлюз-дверь.

— И ты не болей, — ответил тот.

Лех не ожидал хлеба-соли, но хотя бы сотрудника СБ или отдела кадров он точно заслуживал. Проблуждав по крыше пару минут, он нашел незапертую дверь, а за ней — слабо освещенное алой лампочкой узкое помещение с дверью лифта.

Он не успел нажать на кнопку, как створки с тихим чпоком декомпрессии разошлись, а стоящая за ними девушка лет двадцати пяти, чернявая, с отличной спортивной фигурой в приталенном сером комбинезоне, резко притянула Леха к себе и сказала:

— Добро пожаловать на «Кайру»!

А потом обняла и поцеловала в щеку. Когда она его отпустила, он дружески подмигнул ей: мало ли, может быть, здесь всех так встречают?

— А ты клевый, — сказала она и вышла из лифта во вновь открывшиеся створки.

По слухам, раньше в лифтах были экраны с цифрами номеров этажей. Но в годы, когда слепые встречаются чаще, чем неподключенные, это стало излишеством.

— Какой этаж? — крикнул Лех вслед девушке, выскакивая за ней. Он все равно не мог поехать на лифте до того, как его пропишут в систему безопасности.

— Четвертый, кадровая служба — за углом! — крикнула она. — Карина!

Внутри здание выглядело обычной конторой с рядами кабинетов. За углом было всего три двери, и все — без табличек. Ну, с этим Лех за полгода сталкивался не в первый раз. Нет виртуальности — работать должны мозги. Он посмотрел на ручки дверей — одна казалась чуть более стершейся.

— Можно?

— Конечно. Лех Рамазанов? Меня зовут Павел Владимирович.

Кадровик выглядел уютным толстячком под сорок, с намечающейся лысинкой и теплыми карими глазами.

Лех улыбнулся, кивая. Кадровиком в казенном институте может быть только человек из органов.

— Правильно ли я понимаю, что вы не подключены? — поинтересовался Павел Владимирович. — У нас это не проблема, ваше руководство извещено, лично я постараюсь сделать так, чтобы это особо не обсуждалось. В ваши обязанности входит поддержание порядка на трех уровнях: складском, четвертого эксперимента и на крыше. Вы управляете погрузчиком?

— Вручную — да, — ответил Лех.

— Как я говорил, у нас это не проблема — вся техника имеет дублированное ручное управление. Вы с кем-нибудь уже знакомы, кстати?

— М-м-м… С Кариной.

— Лезла обниматься? — сочувственно спросил кадровик. — Да вы не переживайте, Лех Тимурович, у нее просто терапия сейчас, каждую неделю новое задание от психолога… Вот после того, как вы отказались обняться, она же спокойно отступила?

— Я не отказался.

— Ладно. Ладно. — Кадровик выдохнул и продолжил: — В общем, у нас тут некоторый некомплект — комплекс строили из расчета совместного использования с канадцами и норвежцами, но канадцы недавно отстроили свою базу чуть западнее, а норвежцы… Ну, вы знаете.

В Норвегии к власти шесть лет назад пришли примитивисты, и страна сильно деградировала.

— В общем, раньше у нас жили по двое или по четверо, а сейчас по одному. Ваши, так сказать, апартаменты — первый этаж, четырнадцатый кабинет. Седьмой справа от лифта. Сегодня отдыхайте, а завтра с утра спускайтесь на минус четвертый, спросите Геннадия Альбертовича, это ваш руководитель.

По кнопке приехал лифт, но голосовым командам он подчиняться отказался, на планшет не реагировал и вообще воспринимал Леха как случайно забредшего на базу белого медведя. В итоге пришлось выйти и спуститься по лестнице.

Отсчитав седьмую дверь, Лех обнаружил, что у нее нет ручки. Наверняка, если бы у него был доступ в вирт, он легко смог бы отпереть дверь. Но, как говорится в детском анекдоте, «нет вирта — нет конфеток!».

Тем не менее он толкнул ее — и та открылась. А внутри на одной из двух застеленных кроватей в стерильно-белой комнатке, три на три метра, сидела Карина.

— Это ведь четырнадцатая? — уточнил Лех.

— Заходи, не стесняйся, — кивнула ему девушка. — Это твоя комната. Просто ты меня заинтриговал. Я пыталась обнять одиннадцать человек. У меня терапия такая, не важно. Шестеро меня оттолкнули, один кинул через бедро, трое стояли и ждали, пока я отстану, и лишь один обнял в ответ.

— И? — Лех зашел в комнату, кинул сумку.

— И я почувствовала себя на месте предыдущих десяти! — расхохоталась Карина. — Слушай, ты ведь не обижаешься?

— Нет, — покачал головой Лех.

— Расскажи о себе.

— Нет желания.

Карина нахмурилась, а потом внезапно рассмеялась:

— Ну, тогда я. Меня зовут Карина Сергеева, мне двадцать четыре, я биолог, пишу кандидатскую, одновременно решаю одну из сложнейших загадок современности — самоубийства белых медведей.

Лех точно слышал про эти самоубийства, но особого значения им не придавал — скорее, они у него проходили по статье «недоказанные курьезы».

— Ладно, мне двадцать пять, я закончил философах МГУ, и я разнорабочий. А неделю назад я был рисовальщиком нижней голубой каемки на матрешках номер три и четыре.

— Врешь! — обиделась Карина, встала и вышла.

Лех пожал плечами. Девчонка-биолог ему была симпатична, но он прекрасно понимал, что без вирта он ей не нужен. Она наверняка пыталась прощупать его онлайн и решила, что он просто закрылся от нее и всех незнакомцев — явление довольно распространенное.

Но если они сойдутся, как она будет понимать его настроение, не видя смены статусов? Как будет намекать на то, чего от него ждет? Беседуя с кем-то третьим, они не смогут перекидываться шутками про него, ну и так далее.

— Наш выбор — монастырь, — пробормотал Лех.

— Чего?

Двери здесь открывались бесшумно, поэтому очередного гостя Лех не услышал. Зато тот его, судя по всему, расслышал великолепно.

Вошедший был рыжим, с лицом породистого английского бульдога.

— Да я тут на днях современную постановку смотрел, несколько фраз главного героя в голове крутятся, — брякнул с ходу Лех. — Меня зовут Лех Тимурович, я буду у вас разнорабочим.

— Да я в курсе, я Геннадий Альбертович, завскладом, твой, можно сказать, непосредственный руководитель. А у тебя правда нет доступа в вирт?

Лех развел руками.

— Ничего страшного, у меня есть приятель, он принципиально в вирт не ходит. — Альбертович явно хотел подбодрить нового работника.

— Меня отрезали по решению суда, — мрачно сказал Лех. — И позиция вашего приятеля мне не очень близка. И — если вы не против — я собираюсь сделать все, чтобы отсутствие вирта не сказалось на качестве моей работы.

Завскладом после такой отповеди гневно сверкнул зелеными контактными линзами и, скомканно попрощавшись, удалился.

— Вам что, непонятно, что я — не завязавший наркоман, а наркоман, которого лишили дозы те, кто сами постоянно торчат? — проворчал Лех в закрывшуюся дверь. — И я не буду милым подчиненным!

Ужин на базе начинался в шесть и длился до девяти. Лех достал из сумки планшет и изучил план здания. Лифт его наконец признал, и удалось воспользоваться его интерфейсом, чтобы добраться до нужного этажа.

— Говядина с рисом для вечера тяжеловата, нет? — поинтересовалась Карина, подсаживаясь за его столик. — Слушай, я тут с Павлом Владимировичем переговорила — он подтвердил, что ты выпускник МГУ и что ты у нас разнорабочим. Как так получилось?

— Судимость. Тяжкое преступление против личности, — ответил Лех, встал вместе с подносом и, обнаружив рядом столик на четверых, за которым три места были уже заняты, не спрашивая, сел на четвертый стул.

Карина ему по-настоящему нравилась. Она была живой, настоящей — ну и очень симпатичной. И потому он был обязан оттолкнуть ее как можно дальше до того, как окончательно влюбится.

— А ты новенький, да? — спросила дама чуть за тридцать в сером комбинезоне. — Олеся.

— Лех Рамазанов, разнорабочий, — ответил он.

— Ну наконец-то! — обрадовался бесцветный парень, на вид чуть старше Леха. — Вот вы не представляете, как мы вас ждали! Какие уровни?

— Складской, четвертого эксперимента и крыша.

— Не повезло! — обрадовался чему-то еще один мужчина, которого Лех легко мог спутать с первым — он тоже был каким-то бесцветным, и серый комбинезон ученого не выделялся из общей массы.

Эта троица весь ужин болтала о чем-то — причем большей частью в вирте, лишь изредка переходя в офлайн, словно кидая Леху объедки своей беседы.

Быстро покончив с едой, Лех поднялся на восьмой этаж и нашел библиотеку. Бумажных книг там конечно же не было — только пластик, выпущенный стоящим здесь же небольшим, на АЗ максимум, тридэшником.

Через коммуникатор Лех создал семнадцать поисковых запросов, а потом распечатал сто две газеты, четырнадцать журналов и тридцать монографий — все материалы, которые соответствовали хотя бы четырем из семнадцати запросов.

Потом он сложил кипу — весом, кстати, около восьми килограммов — в почтовик, набрал на терминале коммуникатора свой номер комнаты и пошел к себе.

В комнату явно кто-то заходил. В стене мигал зеленый диод — откинув крышку, Лех достал оттуда кипу газет и журналов.

Затем с помощью коммуникатора перенастроил доступ в свою комнату — чтобы никто не мог попасть без его разрешения. Даже для того, чтобы спасти ему жизнь.

Перед сном Лех решил просмотреть несколько статей про самоубийства белых медведей. Все началось восемь лет назад. Поначалу это были только самцы — от шести до девяти лет. В основном — в канадском секторе.

Потом эпидемия самоубийств расширилась на всю остальную Арктику, и пять лет назад впервые зафиксировали самоубийство самки, а три года назад — самоубийство полугодовалого детеныша.

В какой-то момент Лех вдруг заметил, что смотрит статью, которую уже читал с год назад в вирте, — и что-то не сходилось. Он достал коммуникатор и сравнил электронную версию в новостных лентах с печатной.

В итоге он так увяз в материале, что заснул за два часа до начала рабочего дня.

— Не выспался? — мрачно поинтересовался Альбертыч, выдавая Леху два комплекта черной формы, армейские берцы и наручный жетон с группой крови.

— Да, на новом месте в первый раз всегда тяжело, — соврал Лех. — А жетон зачем? Я думал, их уже давно не делают.

— В армии используют импланты, — ответил завскладом, — а мы не имеем право ставить такие штуки гражданским. Но если вдруг случится катастрофа и твое обезглавленное тело выловят из Северного Ледовитого океана, спасатели смогут быстро сориентироваться и поставить в вирте галочку напротив твоей фамилии в списке покойных.

— Понятно.

Ну а чего он хотел? Нахамил, опоздал в первый рабочий день, пришел невыспавшимся. Конечно, Альбертыч отвечает.

На первый день заданий было три: убрать мусор на крыше, перенести весь груз с маркировкой 7Б11 из третьего сектора складского уровня в пятый и найти на складе контейнер с маркировкой 14Г6.

Для мусора на крыше Лех настроил четырех роботов-уборщиков, убедился, что каждый квадрат проходится не меньше двух раз, и перебрался в складское помещение.

Там он с помощью коммуникатора нашел нужные контейнеры и, управляя большим и вертким погрузчиком, за полтора часа перетащил все на новое место.

В конце Лех не удержался и вскрыл один из них — благо, контейнеры были не запечатаны, а просто закрыты со стандартным кодом «0000». Внутри ровными рядами лежали некогда топовые очки-«неснимайки» от «Зони».

Прикинув количество в одном ящике, он получил и общее — под тридцать тысяч. Некогда баснословно дорогие, сейчас они стоили копейки. Лех, основываясь на экономической статистике, по которой у него была твердая пятерка, предположил, что стоимость хранения всего этого великолепного старья выше, чем его цена.

С другой стороны, это его не касалось. Лех закрыл крышку и набрал на коммуникаторе 14Г6. Высветилась надпись «Потерян».

— Скоты!

Ну, понятно. Это традиция — давать новичку невыполнимое задание.

Обедал он прямо здесь, выписав себе через коммуникатор острый соевый супчик, хинкали и чизкейк с какао. Потом взялся за «невыполнимое».

В вирте он бы выяснил все про 14Г6 за пять минут, а планшет, как устаревшая на пару десятилетий технология, заставил его попотеть.

Контейнер исчез четыре года назад. Последнее упоминание о нем датировалось 17 апреля 2038 гола: его переносили с одного стеллажа на другой.

Затем Лех вытащил на экран все значимые события на базе за следующие несколько месяцев — до 21 сентября 2038 года, когда контейнер уже не смогли найти.

И в течение полутора часов тщательно проглядывал список, пока не обнаружил искомое — локальный ремонт каверн в потолочных балках на втором складе, 21 августа 2038 года, с 14.00 до 17.20.

До конца рабочего дня оставалось четырнадцать минут, когда Лех, стоящий на поднятых на максимальную высоту лапах погрузчика, счистил слой краски с потолочной балки и узрел там номер: «14Г6».

А еще через восемь минут на тех же лапах стоял уже Альбертыч и громко матерился на весь складской уровень.

Компания-подрядчик прислала сотрудников с инструментами и материалами. В процессе они выяснили, что им не хватает нескольких мешков строительной смеси.

И они взяли маленький контейнер и сунули его в балку, скрыв таким образом недостачу материала.

— Молодец, — хлопнул завсклада новичка по плечу. — Вот когда молодец — тогда молодец! Слушай, у тебя испытательный срок — три месяца. Я прям сейчас Владимировичу звякну, попрошу сократить. Меньше месяца по закону быть не может, но в любом случае…

— Спасибо, — улыбнулся Лех.

Эта работа напомнила ему его виртуальное царствование, когда он находил самые интересные события, а если не мог их найти — сам создавал их. Ведь чтобы стать ньюсмейкером уровня $КингСингха, недостаточно везения и толстого канала — нужны еще и аналитический склад ума вкупе с недюжинной работоспособностью.

— Завтра на тебе общественные туалеты, — вернул его с небес на землю Альбертович. — Необходимо проверить уровень освещенности и соответствие всему остальному, что полагается.

— Можно вопрос? — поинтересовался Лех. — Я вот сегодня таскал контейнеры 7Б11, один случайно открылся — а внутри вирт-очки, слегка устаревшие…

— Слегка устаревшими они были год назад, — поморщился завскладом. — Понимаешь, сейчас по всему миру действует запрет на уничтожение созданной продукции. И вот представь — создала компания С миллион Х-устройств, а продала только семьсот тысяч. И вот у них на подходе уже Y-устройство, а предыдущая модель не распродана! Сильно снижать цену нельзя, уничтожать нельзя, оставить лежать на складе — значит занять место на этом складе на неизвестный срок.

— И они дарят эти устройства тем, кто не может отказаться или передарить! — понял Лех.

— Бинго! — расхохотался Альбертыч. — А через десять лет мы получаем право списать их с баланса и они отправляются в различные приюты, развивающиеся страны, ну и так далее, уже совсем не конкурируя с новыми Z-устройствами. У нас тут разного добра — просто немерено! Но девать некуда. Сотрудникам нельзя, тюленям и медведям оно не нужно, вот и таскаем с места на место, пока не сможем отправить обратно на сушу.

Ужин Лех заказал в свою комнату — идти никуда не хотелось. Наверняка там будет Карина, которую он обидел, и, может быть, кто-нибудь решит с ним познакомиться — а оно ему надо?

Он достал очередной журнал и вновь погрузился в мир медведей-суицидников. Ближе к полуночи Лех подсоединился к тридэшнику в библиотеке и заказал еще полсотни журналов и монографий, потом поднялся за ними — к сожалению, здесь тридэдшник не был связан с почтовиком.

И почти до четырех утра продолжал исследования.

А в семь уже приступил к работе. Она была бы нудной, но Лех ее оптимизировал, и в итоге большую часть сделал «Умный дом».

К концу дня Леху оставалось дел часа на два, не больше, о чем он и записал в своем рабочем журнале.

А через четыре минуты рядом материализовался Альбертыч.

— Я сейчас сниму твое закрытие смены, а ты перепишешь результат, — заявил завскладом.

— Зачем? — не понял Лех.

— Затем, что до сегодняшнего дня эту работу делали в среднем неделю. Месяц за месяцем, год за годом, все время. И если окажется, что можно управиться за день, то, во-первых, изменится норма, то есть начиная со следующего раза делать это нужно будет за полтора дня. А во-вторых, с меня спросят: почему это раньше ковырялись так долго, хотя можно гораздо быстрее?

Альбертыч снял смену, и Лех стер «78 %» и заменил на «18 %».

— Вот, — успокоился завскладом. — Завтра придешь утром, откроем смену, а вечером — закроем. Днем ты совершенно свободен.

Едва вернувшись в комнату, Лех рухнул в постель и мгновенно уснул. Проснулся от вибрации наручного будильника.

Альбертыч сразу после открытия смены настоятельно попросил Леха удалиться с глаз его долой, что тот и сделал.

И все время до полудня провел за исследованиями. Обедать пошел в общий зал, рассчитывая встретить там Карину — но не застал. Он подсел за столик к ученым, с которыми ужинал в прошлый раз.

— Вы Карину знаете? — спросил он.

— Дурочку? — спросила Олеся.

— В смысле?

— Ну, у нас всем биологам последние несколько лет по прибытии дают задание, которое, как лакмус, отделяет умных от дураков. Умные сразу говорят, что это работа, требующая штата и бюджета на исследования, а дураки упираются.

— Белые медведи, да? — глухо спросил Лех.

— Да, — усмехнулась Олеся. — А еще у нас прошла инструкция Кариночку не трогать и не обижаться на нее. Якобы она проходит терапию.

— Да, я в курсе.

— Но ты не в курсе почему, — сморщилась брезгливо дама. — Дело в том, что Карина в тринадцать лет попала в катастрофу, и ее потом по частям собирали. У нее чужие внутренние органы, выращенные новые ноги, восстановленные руки. Ее заново учили ходить, а общаться с людьми она боится. Ее работа — чистая благотворительность. Девочка-франкенштейн — ученый? Ха-ха!

— А где она живет?

— Триста двадцать шестая. — Олеся скривилась.

В триста двадцать шестую он постучал за пять минут до полуночи.

— Привет, — сонно сказала Карина, кутаясь в шерстяной халат. — До утра это не подождет?

— Я разгадал загадку медведей-самоубийц.

Глаза девушки немедленно открылись.

— Проходи!

— Армированный лед — это, конечно, не Лед-9, но по-своему он тоже убийствен — после обработки спектр отражения солнечного света меняется. Человеческое зрение не различает оттенков, а вот медвежье — различает, они впадают в депрессию, а потом умирают.

— Всё, я спать, — сморщилась Карина. — Это ведь первое, что проверяют. И — прикинь! — обнаруживают, что самоубийства начались до изобретения армированного льда. Первая волна медвежьих суицидов — Канада, 2034 год. Первое применение армирования — Норвегия, 2035-й. Спокойной ночи.

Лех улыбнулся.

— Ты не права. Читала «1984» Оруэлла?

— Сериал смотрела, — недовольно ответила девушка.

— Это не то. В оригинале есть Министерство Правды, оно постоянно перепечатывает все прошлые газеты. Отзывает оригиналы и выдает вместо них исправленные копии. Стал какой-нибудь деятель предателем — и его вымарывают из всех газет, где он назван героем. Понимаешь?

— Глупо, — ответила Карина. Она снова засыпала.

— Не спи! Это важно! — Лех затараторил: — В общем, наше правительство занимается тем же самым — только теперь можно просто изменить все индексируемые статьи в вирте. Армирование изобрели в 2034-м в Канаде, вот доказательство!

Он раскрыл журнал «Полярный вестник» за апрель 2034-го. Там на семнадцатой странице располагалась статья «Канада: глобальное потепление больше не угрожает арктическим льдам!».

Карина внимательно прочитала статью, посмотрела на дату, а затем на Леха:

— В вирте статья называется «2035: глобальное потепление больше не угрожает арктическим льдам!», и в ней написано, что лед изобрели в Норвегии. Но где ты взял свой вариант журнала?

— В Российской книжной палате. Там хранятся все издания в формате pdt, и их невозможно изменить. Видимо, те, кто подменял файлы по всему вирту, решили, что современный человек не будет копать так глубоко.

Теперь Карина уже не хотела спать.

— Итак, что у нас есть? — риторически спросила она. — В тридцать четвертом изобрели армирование, спасающее Арктику от глобального потепления. Но почти сразу после первых испытаний появились данные о том, что начались суициды у медведей.

— Эксперименты с армированием прекратили, канадцы открестились от него, — продолжил Лех. — Но русские с американцами — во всяком случае, судя по множеству косвенных данных — решили, что восстановление льдов Арктики более ценно, чем жизнь небольшой части медведей.

— И что теперь делать? — спросила Карина. — Задача решена. Но если снять армирование, то медведи, хоть и прекратят нырять и не выныривать, начнут умирать из-за того, что льдов станет меньше. А вместе с ними и все остальные арктические животные!

Лех пожал плечами.

— Ложись спать.

Он пошел к двери.

— Стой!

Карина подошла к нему вплотную, обняла и прижалась щекой к щеке. И в этот момент Леху стало абсолютно плевать на все, включая белых медведей.

А потом он стоял с другой стороны двери, а его сердце стучало так, как будто пыталось пробиться сквозь ребра, сквозь дверь и кинуться в руки к Карине.

— Как-то это все нервно, — сказал он задумчиво.

Утро у Леха не задалось. Проснулся он от крика:

— Встал! Лицом к стене, руки за голову!

Двухнедельное заключение перед судом не забылось. Не открывая глаз, Лех встал, уперся лбом в стену и сплел пальцы на затылке.

— Лех Тимурович Рамазанов, вы обвиняетесь в нарушении режима, и, соответственно, мера пресечения изменяется на заключение под стражей.

Голос был знакомый.

— Что я сделал, Павел Владимирович? — спросил Лех.

— Полез куда не надо! — словно выплюнул начальник отдела кадров.

Последовала оплеуха, от которой Лех свалился на пол. Он чувствовал, что Павел Владимирович при желании может и куда жестче.

— Ты вообще понимаешь, куда полез? — Кадровик присел перед Лехом. — Это ведь государственные интересы. Здесь миллиарды вложены. Армированный лед — это будущее! Вода, из которой можно строить дома, плотины! Ты понимаешь, что такое армированный лед? Это орошение пустынь, это альтернатива металлам, пластику, дереву! Я допущен до краешка гостайны — но у меня дух захватывает! А если узнают про влияние армированного льда на медведей, исследования заморозят! Норвегия, будь она неладна, наложит вето!

— Я же никому не сказал!

— Карине ты сказал, несчастный мелкий ублюдок! А она полночи письмо писала в Министерство освоения Арктики…

Лех уткнулся лицом в пол. И вдруг страшная мысль пронзила его:

— А что будет с Кариной?

— Не знаю, — нервно ответил Павел Владимирович. — Но полагаю, что ее запрут в психушку. Из-за тебя!

Через полчаса Леха со связанными руками провели по коридору до лифта, отвезли наверх и впихнули в двухместный вертолет.

Там сидел давешний пилот:

— Что, инопланетяне, слабы вы против госбеза?

— Слабы, — кивнул Лех.

— То-то же… — Пилот поморщился. — Ты с девчонкой знаком?

— Ты видел Карину? — вскинулся Лех.

— Да… — Пилот скорчил гримасу отвращения. — Ей что-то вкололи. Она вообще никакая. А когда у меня ее принимали, то сказали, что у нее это состояние надолго.

— Куда ее?

— В Мурманскую психиатричку.

Дальше Лех сидел тихо, смотря на проплывающие внизу торосы. В голове у него мелькали мысли, одна бредовее другой. Вот кто такой Павел Владимирович? Ну майор ГБ. Ну край — полковник. Но знает про армированный лед и медведей. А значит, не такая уж это великая тайна, просто про нее нельзя говорить. Потому и Леха не убили — у него в деле написано, что он парень разумный, тупить понапрасну не будет.

А вот Каринка — девушка неразумная. У нее куча проблем во всех смыслах, она неуравновешенна. И получается, что, рассказав ей тайну — которая на самом деле для многих вовсе и не тайна, — Лех ее подставил!

И именно на это больше всего обиделся Павел Владимирович! Лех застонал от осознания собственной глупости.

— Ты чего? — встревожился пилот.

— Кожу скидываю, сейчас обращусь в рептилоида и съем тебя, — заявил Лех.

Но пилот даже не улыбнулся.

На острове Рудольфа ждали двое провожатых — молодые, с виду добродушные ребята. Заготовки Павла Владимировича.

Они прошли к станции — так как здесь была конечная, тут же располагался компрессор. Рядом со станцией на скамейке сидела еще одна заготовка, на этот раз женского пола, а рядом с ней полулежала Карина.

И она явно была не в себе. Лех прикусил губу. Он понимал, что в произошедшем виноват в основном сам, но убить хотелось всех остальных.

Перрон снесли и сейчас заливали новый. Подниматься в вагон «пробки» предлагалось по шаткой лестнице.

— Стоянка — четыре минуты, — ласковым голосом произнесла сотрудница ГБ. — Мальчики, вы мне поможете затащить больную?

— Нам со своим «больным» разобраться надо, — ответил один из «мальчиков».

— Есть соломоново решение, — покусав губу, предложила гэбэшница. — Пусть ваш больной отнесет мою больную в вагон.

Его никто даже не спрашивал. Когда вагон «пробки» миновал полукольцо компрессорной станции и открыл двери, оттуда вышел только один пассажир — парнишка даже младше Леха.

Первым поднялся один из «заготовок», второй подтолкнул Леха к Карине. Он взял ее на плечи и подошел к лестнице. Девушка весила, наверное, килограммов шестьдесят. Год назад для Леха это было бы неподъемно — а сейчас, после полугода регулярных занятий спортом, он просто взял ее на закорки и потащил.

Снизу его подталкивал один «заготовка», сверху вскоре взял за шиворот второй. А когда он вытащил их наверх и Карина уже лежала на полу, а он разворачивался, верхний гэбэшник на мгновение покачнулся и Лех, подчиняясь внезапному импульсу, толкнул его наружу.

Падая, тот схватился за лестницу и отодрал ее от пластикового корпуса «пробки», к которому она была приклеена не слишком крепко.

— Что ты творишь? — заорала снизу гэбэшница. И сразу, без перехода обратилась к напарникам: — Артур, сигнализируй в Мурманск, пусть встречают кретина!

— Может, как-нибудь решим вопрос? — неуверенно спросил один из «заготовок».

— Убивать мы их не будем, штурмовать отвесный склон — тоже, а через тридцать секунд «пробка» пойдет вперед! — рявкнула гэбэшница.

Так и случилось. Через тридцать секунд двери захлопнулись. Рядом лежала безучастная ко всему Карина, а через час их ждали Мурманск и жесткие ребята.

Лех встал и пошел по вагону, ни на что, впрочем, особо не рассчитывая, — и вдруг в конце вагона обнаружил спящего парня. Его лицо показалось смутно знакомым. Что-то такое неуловимое… Точно!

Это был тот парень, у которого всегда с собой запасные «глазуны». У Леха начал формироваться план. Дурацкий, безумный — но притом реальный.

Кончиками пальцев Лех залез за пазуху к случайному попутчику и вытащил оттуда очки. Ну а дальше было не раз уже отрепетированное — в тот период, когда его ломало больше всего.

Лех резко и с силой провел ногтем большого пальца рядом с имплантом, затем подхватил его за чип и вытащил. Это было очень больно.

Потом он надел на голову очки и дважды моргнул, активируя вход в вирт. И после этого испытал блаженство.

Изменилось все. Звуки стали четче, изображение — теплее и насыщеннее. И вдруг на волне наслаждения виртом Леха озарило.

Он выключил вирт, снял с головы очки. Его тут же затрясло, руки словно не хотели слушаться, желание вернуться в теплый, славный, такой клевый вирт скрутило все тело, но Лех не собирался подчиняться этому желанию.

Его вырвало, но он все равно оттолкнул очки от себя.

— Я должен мыслить трезво, — пробормотал он. — Именно сейчас!

И следующие сорок минут до того, как открылись двери, он просчитывал, что и как делать.

Естественно, они не собирались его арестовывать. С другой стороны, давать им обездвижить себя не входило в планы Леха.

Поэтому, когда они вскочили в вагон, Лех спрятался за разошедшимися в стороны створками, а когда они вошли, сказал им в спину:

— Я сдаюсь.

Через пять минут он уже беседовал в полицейском кабинете на вокзале с седым и властным мужиком в штатском.

— Ты вырвал чип у себя из головы!

— Да.

— И рассказал на весь мир наши секреты!

— Нет. — Леху было трудно улыбаться, когда его голову прижимали к столу, но он постарался. — Я МОГ выдать ваши секреты, но не сделал этого. Потому что я знаю, как все исправить. Сделать так, чтобы никто ничего не потерял и секрет при этом перестал быть секретом!

— Бог мой, ты вырвал у себя из головы чип! Голыми руками! Ты вообще про столбняк слышал?

— Я привит.

Этот разговор шел по кругу около часа, когда в кабинете появился Павел Владимирович. Седой тут же вышел, хотя изначально Лех готов был поспорить, что он по званию выше кадровика.

— Ну, какое там у тебя предложение?

Лех сглотнул.

— Вы не воспринимаете меня всерьез, — сказал он тихо.

— У тебя было семнадцать миллионов подписчиков, ты раскрыл тайну армированного льда и мишек-самоубийц, а еще ты нашел контейнер 14Г6! Ну, рассказывай.

— Вы должны пообещать мне…

— Ничего я тебе не должен. Обещаю воспринять твои слова всерьез — и все.

Армированный лед действительно решал проблемы. Убрать его из современного уравнения сильные мира сего не согласились бы ни за что. В Арктике обкатывались новые правила игры — а играть по ним в недалеком будущем предстояло всей планете.

«Кайра» была одной из четырех баз, на которых исследовались свойства льда, варианты использования, воздействие на живых существ.

А Павел Владимирович был действительно всего лишь полковником — но при этом доверенным лицом министра внутренних дел. Он решал возникающие на базе проблемы, запускал и останавливал эксперименты, манипулируя людьми.

Даже Леха он, можно сказать, выписал, подсовывая объявления в офлайновые газеты, пока тот не откликнулся. Леху иногда казалось, что он кадровику нравится. А иногда — что тот хочет его убить.

Три недели шел пилотный эксперимент — с медведями из группы риска. Потом еще месяц — с тремя тысячами медведей в канадском секторе.

А еще через два месяца эксперимент был признан удачным и медведи перестали кончать с собой по всей Арктике.

Лех получил должность заведующего хозяйственной частью эксперимента по изменению реальности белых медведей.

Он сохранил черный комбинезон, а вот вместо импланта ему надели на шею ошейник. Карине он понравился.

— Мы с тобой как кошка с собакой, — говорила она иногда.

— Скорее, как хозяйка с питомцем, — ворчал он в ответ.

Свадьбу назначили на август следующего года.

Выяснилось, что второе образование у Павла Владимировича — психиатрия, и терапией Карины — а теперь их общей с Лехом — занимался именно он.

Лех продолжал скучать по виртуальности — но в какой-то степени его утешало то, что с его подачи двадцать шесть тысяч медведей по всей Арктике ходили в очках «Зони», безразмерных «неснимайках» 2037 года.

Они видели мир точно таким же, каким он был в реальности. Абсолютно. С единственным нюансом — лед отражал свет так, как отражает обычный, а не армированный.

И им снова хотелось жить.

© Эльдар Сафин, 2016

© Dionismaster, илл., 2016

/футурология

/аналитика

/природопользование

Широкой полосой вокруг Ледовитого океана лежат две природные зоны — тундра и тайга — и эти зоны огромны. Речь о 4/5 территории РФ и 1/7 части земной суши — или о «континенте», превосходящем по размеру Южную Америку. Проблема в том, что на этом его сходство с богатейшими экосистемами планеты заканчивается.

Тундра — по сути северный аналог пустынь. Общая масса животных (зоомасса) составляет всего 70–90 кг на гектар, при этом 90 % ее приходится на беспозвоночных. Животный мир тундры крайне беден по любым меркам.

Последнее неудивительно. Тундра — это обедненные, заболоченные почвы, покрытые мхами и лишайниками. Впитывающий влагу моховой ковер способствует заболачиванию еще более. Что в свою очередь успешно превращает и без того плохо разлагающуюся в холодном климате органику не в гумус, а в торф, изымающий из биологического оборота минеральные вещества и азот. На обедненных переувлажненных почвах вновь вырастают лишайники и мхи, и ситуация воспроизводится.

Тайга, как и положено лесному сообществу, — это довольно внушительная биомасса и показатели биопродуктивности. Но под покровом леса располагается, по сути, тундра: мхи и лишайники — это практически все, что там растет. Как следствие, «конечным потребителям» сразу достается очень немного. В итоге, хотя общая масса животных в тайге довольно высока (100–150 кг/га на севере и 300–400 на юге), ее основу составляют клещи и черви (90 % и более). Масса позвоночных животных в тайге составляет менее 0,01 % от биомассы растительности. Иными словами, на каждый гектар северной тайги приходится лишь 1 кг (три белки). Это в полном смысле слова «зеленая полупустыня». Даже такое лесное животное, как лось, привязано к «оазисам» далеко не таежной растительности в поймах рек.

Биопродуктивность — скорость воспроизведения биомассы растений, микроорганизмов и животных, входящих в состав экосистемы. Как правило, измеряется в единицах массы за единицу времени, отнесенной на единицу площади (для наземных или водных донных организмов) или на единицу объема (для организмов, обитающих в толще воды или почве).

Фото: Алекс Ольховик

Чтобы оценить «пустыню» в полной мере, стоит заглянуть в зону степей. Характерная для степей биомасса порядка 20 т/га, однако из-за быстрого оборота продуктивность достаточно высока. На животных приходится до 6 % общей биомассы — и результат этого весьма нагляден.

Посмотрим на Алтай. Курайская степь расположена в горной котловине на высоте 1500–1600 метров. Без морозов, доходящих до -50 °C, обходятся лишь два месяца в году; летняя жара зачастую прерывается вьюгой. В итоге растительность, обычным элементом которой является верблюжья колючка, весьма похожа на опустыненные степи соседней Монголии.

Как результат, в степях Курайской котловины зоомасса в целом составляет лишь 100 кг/га, однако зоомасса позвоночных — 6,06 кг/ га — в 2,5 раза выше, чем в тайге. При этом речь идет о весьма обедненной вековыми стараниями местных скотоводов фауне — подавляющую часть зоомассы позвоночных (5,41 кг/га) составляют грызуны, а самым могучим диким травоядным является заяц-беляк.

Иными словами, даже тайга, не говоря уже о тундре, катастрофически «неэффективна» по сравнению с другими ландшафтами. Итак, что же превратило 4/5 территории России в биологические пустыни и полупустыни?

Стандартный ответ на это прост — климат. Однако простой ответ редко бывает правильным. Сделаем шаг назад и вернемся в поздний плейстоцен, 40–10 тысяч лет назад. Средние температуры зимы в Сибири и Европе — на 6–8 градусов ниже, на Чукотке — на 10–11 градусов. Площадь оледенения — 44 млн квадратных километров, втрое больше, чем сейчас (14 млн). Ледники занимают всю Скандинавию и Балтику, север Польши, практически всю Британию, за исключением крайнего юга, Северное море, Русскую равнину вплоть до Смоленска. В Северной Америке Висконсинское оледенение распространяется более чем на половину материка, вплоть до Великих озер.

Глядя из сегодняшнего дня, в этой ситуации естественно предположить охватывающую половину Евразии бескрайнюю и безжизненную тундру со столь же бескрайней и безжизненной тайгой южнее. Однако 30 тысяч лет назад тундры в ее классической форме не существует нигде, кроме высокогорий. Не существует и тайги в ее нынешнем виде — хвойные леса растут лишь в ущельях и на склонах гор, большие участки есть только на Дальнем Востоке. Север Евразии и Северную Америку занимают различные варианты степных и лесостепных ландшафтов, точных аналогов которых в нашей реальности просто нет.

Там, где положено быть заболоченным мохово-лишайниковым тундрам, располагается тундростепь — ультрахолодный степной ландшафт с доминированием злаков, а не ягеля и его многочисленных родственников. Короткого северного лета вполне хватает для того, чтобы выросло обильное разнотравье, которому осенью предстоит превратиться в «сено на корню» — и обеспечить пищей многочисленных травоядных. Южнее лежит лесостепь, а еще южнее, например в Предкавказье, — обычные холодные степи.

Приледниковые степи кишат жизнью. Мамонтова фауна поражает эклектичной комбинацией северных видов, заселяющих сейчас тундры и северную тайгу, и форм, которые мы привыкли считать южными. Рядом с шерстистым мамонтом жили многочисленные виды копытных — шерстистые носороги, два или три вида лошадей, дикий осел, два вида зубров, байкальские яки, овцебыки, туры. Северный олень сосуществовал с благородным и дополнялся гигантским большерогим. Здесь же жили лоси, косули, кабаны, верблюды Кноблоха (вымерший подвид современного двугорбого верблюда), разнообразные антилопы (дзерен, кулан, сайга, вымершие кяхтинский винторог и забайкальский бубал), архары, весьма многочисленные грызуны и зайцеобразные. В Северном Казахстане жили реликтовые популяции гигантских «единорогов» — эласмотериев (наиболее поздние останки имеют возраст в 26 тыс. лет). Травоядные служили пищей весьма разношерстной компании хищников. В позднем плейстоцене в северной Евразии жили два вида медведей, пещерный лев, гепард, пещерная гиена, два вида волков, три вида лисиц, включая степного корсака, песца и собственно нашу рыжую. Свой век доживали последние саблезубые континента — гомотерии (в Северной Америке они вымрут в самом конце ледникового периода).

Всего этого было МНОГО. На квадратном километре мамонтовой степи паслись 1 мамонт, 5 бизонов, 6 лошадей и 10 оленей. Общее же число средних и мелких копытных на севере Евразии превышало 1 млрд.

Примерно так же выглядели обе Америки и Сахул — Австралия, объединенная с Тасманией и Новой Гвинеей. Южноамериканской сельвы в нынешнем виде не существовало, Сахул был покрыт тропической «лесостепью», и эти ландшафты тоже были полны жизни.

В необычных ландшафтах жили необычные люди, мало похожие на охотничьи племена постледниковья. Ближайшим аналогом обитателей мамонтовых степей верхнего палеолита были современные охотники на морского зверя. По словам американского палеонтолога А. Йелинека, позднеплейстоценовые кроманьонцы Евразии «наиболее сопоставимы с современными эскимосами — единственной сохранившейся культурой, столь же экстремально плотоядной, как и охотники верхнего палеолита». Добыча крупных травоядных, прежде всего мамонта, с избытком обеспечивала население пищей, топливом, сырьем для пошива одежды, изготовления орудий и строительства жилищ. Эффективность верхнепалеолитической «экономики» была огромна. Средний мамонт давал порядка тонны чистого мяса; как следствие, коллективу из полусотни человек было достаточно убивать 12–15 середняков в год. Для сравнения — охотникам, специализирующимся на оленях, для аналогичного результата необходимо убить 600–800 животных.

Отсюда «эскимосский» характер верхнепалеолитических поселений — достаточно крупных (численность участников отдельных охотничьих «мероприятий» оценивается в сотню человек) и существовавших в оседлом или, как минимум, полуоседлом режиме. Прибавочного продукта в «протоцивилизации» хватало на сложное ремесло, искусство и монументальные сооружения.

Верхнепалеолитические поселения в Австралии — это иногда 146 каменных (!) домов. Обитатели подобных поселений пользовались орудиями, часто более изощренными, чем современные «неолитические» племена, были сыты и хорошо одеты, украшены и… нередко чисто выбриты. Находки обсидиановых бритв далеко не редкость. Прогресс, хорошо наблюдаемый археологически, был по сравнению с прошлыми эпохами невероятно быстр — Джаред Даймонд, автор ставшей почти культовой книги «Ружья, микробы и сталь» обоснованно назвал верхний палеолит эпохой «скачка».

Этот странный мир канул в Лету вместе с концом ледникового периода. За редкими исключениями исчезла вся мегафауна — в Евразии, Австралии, обеих Америках, частично в Африке. Место степей и лесостепей заняли тундра, пустыни и непроходимые леса в вариантах от амазонской сельвы до тайги и покрывших практически всю Европу широколиственных лесов. На популяцию хомо сапиенс за пределами Африки обрушился страшный удар кризиса. Население сократилось на 75–80 %, коллективы резко уменьшились и перешли к кочевому образу жизни, материальная культура деградировала, причем в случае австралийских аборигенов — необратимо.

Как мир верхнего плейстоцена мог существовать и почему исчез? Стандартный ответ на второй вопрос — смена климата. Однако, как мы уже знаем, простой ответ — не значит правильный.

Нынешнее межледниковье (а мы живем именно в межледниковье, причем во второй половине) — далеко не первое и не самое радикальное. Температуры периода, предшествовавшего последнему оледенению, были в среднем на 2 градуса выше нынешних; уровень моря, отражающий интенсивность таяния льдов, был на 5-10 м выше. При этом, вместо того чтобы честно вымереть или хотя бы с боями отступить на север, мамонты и одноименная фауна хладнокровно существовали в Центральной и Южной России, Предкавказье, Южной Сибири при температурах, заметно превышающих нынешние. Единственная территория, где исчезли они и шерстистые носороги, — Западная Европа, однако здесь они скорее были выдавлены не климатом, а конкуренцией южной мегафауны — лесных слонов, лесных и степных носорогов, в некоторой степени — бегемотов, благополучно добравшихся до Англии.

Иными словами, привязка мамонта и его спутников к строго определенным климатическим условиям абсурдна. Как и современные слоны, они прекрасно чувствовали себя в самом разнообразном климате и самых разнообразных ландшафтах — от Крайнего Севера до зон с умеренно теплым климатом и от безлесных степей до зоны широколиственных лесов.

Равным образом после окончания последнего (вюрмского) ледникового периода ряд популяций мегафауны решительно отказывается вымирать, несмотря на огромные климатические колебания, и в то же время ряд других вымирает, несмотря на отсутствие радикальных изменений окружающей среды. Так, на острове Врангеля карликовые формы мамонта сохранялись спустя 700 лет после постройки египетских пирамид, пережив континентальную популяцию почти на 8 тыс. лет. Гомфотерии, своеобразные четырехбивневые хоботные, продержались в Южной Америке до 400 г. Гигантский тапир исчез в Южном Китае 4 тыс. лет назад. Менее радикальный большерогий олень, быстро исчезнув в Европе, в Сибири тоже вымер существенно позже «соратников» — 7600 лет назад.

При этом на рубеже плейстоцена и голоцена вымирает 30 % африканской мегафауны, хотя радикальной смены ландшафтов и климатических условий на континенте не произошло. По странному совпадению распространение в Африке «человека прямоходящего» 2 млн лет назад сопровождалось вымиранием пяти видов хоботных, включая таких колоссов, как дейнотерий, гигантских свиней Notochoerus и длинного списка других животных. О масштабах зооцида можно судить по сокращению видового состава оставшихся без добычи крупных хищников (более 21,5 кг) — из 29 видов выжило 6.

При этом исчезновение мамонтов на острове Врангеля происходит практически мгновенно после появления на нем людей; гомфотерий несомненно был истреблен. Мегафауна продолжала неуклонно вымирать всюду, где ступала нога человека, до самого последнего времени вне какой либо связи с перестройкой климата. Наиболее известный пример — истребление моа (9 видов, уничтожены за 200–250 лет), однако фактически их много больше. В той же Новой Зеландии был уничтожен гигантский орел Хааста и еще ряд крупных видов птиц, на расположенной не столь уж далеко Новой Каледонии — наземные крокодилы рода мекозух (около 400 г.н. э.). 8 тысяч лет назад прошел через бутылочное горлышко тигр — геном полосатой кошки сохранил следы катастрофического уменьшения численности. На Мадагаскаре, освоенном в 200–500 гг., вдвое сократилось видовое разнообразие лемуров (не выжил ни один вид тяжелее 5 кг). Последний тур был убит в 1627-м, тарпаны вымерли на Украине в 1879-м. Стеллерова корова была полностью истреблена к 1768-му — за 27 лет. Едва не исчезли зубр и бизон.

Моа — вымерший отряд птиц, обитавших в Новой Зеландии. Некоторые достигали гигантских размеров. Не имели крыльев (и даже их рудиментов).

Тарпан — вымерший предок современной лошади. Еще в XVIII–XIX веках был широко распространен в степях ряда стран Европы, южной и юго-восточной европейской части России, в Западной Сибири и на территории Западного Казахстана.

Иными словами, наиболее вероятный сценарий позднеплейстоценового кризиса — «сверхубийство» со стороны верхнепалеолитических охотников на фоне ослабивших популяции мегафауны колебаний климата.

Существует огромное количество указаний на то, что классический «первобытный» охотник, живущий в «гармонии с природой» (весьма относительной) и связанный массой ритуалов и запретов, — это сравнительно очень поздний персонаж и, очевидно, порождение именно кризиса верхнего палеолита. Психология докризисного охотничьего хозяйства была принципиально другой.

Уже архантропы/эректусы (самым известным представителем которых является яванский питекантроп) специализировались на охоте на крупную дичь, при этом состав костных останков на стоянках указывает на целенаправленное уничтожение молодняка, который был самой легкой добычей. Средний возраст горных козлов, съеденных в гроте Лазаре, — 5 месяцев. Среди костных остатков носорогов на стоянке Таубах 55,496 принадлежали 2-3-летним носорогам, 1696 — взрослым, 12,696 — старым. Неандертальцы продолжили эту традицию. В трех культовых пещерах — Вильдкирхли, Вильденманнлислох и Драхенлох — кости молодых пещерных медведей составляют от 41 до 80 %. При этом ситуация для истребляемых видов усугублялась развивавшейся специализацией — так, на Кавказе кости пещерных медведей составляли от 90 до 98 % процентов. В итоге популяция пещерных медведей резко сократилась еще до вторжения человека современного облика.

Около 100-40 тыс. лет назад сформировались основные ноу-хау, позволявшие обеспечить максимальную эффективность палеолитической экономики: охота на как можно более крупную добычу; в рамках предпочитаемого вида — охота на молодняк; специализация на 1–3 видах, позволяющая отточить охотничьи навыки до автоматизма. При этом промысел велся без попыток нормирования, в любые сроки, включая сезон выкармливания и размножения. Вряд ли стоит уточнять, что это никак не способствовало выживанию промысловых видов. Однако ситуация оставалась терпимой, пока среда сохраняла стабильность, а охотой занимались примитивно оснащенные и не слишком «креативные» эректусы и неандертальцы.

Тем временем на Евразию надвигались люди современного типа. Начав свой победоносный марш около 40 тыс. лет назад, они немедленно вызвали первую, пока локальную волну вымирания. Причины этого были прозрачны — сохранив охотничью этику предков, они значительно усовершенствовали орудия и тактику охоты. Итог впечатлял. Так, у подножия обрыва рядом со стоянкой Солютре найдены останки от 50-100 тыс. диких лошадей. Близ стойбища Амвросиевское кострище найдены следы гигантской единовременной бойни — тысячное стадо зубров было загнано в овраг и полностью перебито.

В случае избирательной охоты кроманьонец демонстрировал уже знакомые нам предпочтения. Так, из 109 мамонтов, найденных на стоянке Межирич на Украине, молодняк составлял 83–85 %, а старые животные отсутствовали. При этом факторами давления являлся не только прямой «террор». Как минимум, существенное значение имело выжигание растительности, отпугивание от водопоев и пастбищ, разрыв ареалов.

Между тем горы добычи, сытость и относительный комфорт стимулировали рост населения, гораздо более быстрый, чем принято считать типичным для палеолита. По некоторым оценкам, в благоприятных условиях общины могли увеличиваться на 1,4 % ежегодно и удваивать свою численность за 50–70 лет. Неплохой иллюстрацией этого тезиса является история заселения Америки — изначально весьма немногочисленная волна переселенцев смогла в весьма сжатые по «доисторическим» меркам сроки (порядка тысячи лет) освоить 41,5 млн квадратных километров, при этом параллельно в Северной Америке исчезло 75, а в Южной 80 % мегафауны.

Рост населения и быстрый, по меркам каменного века, технический прогресс в сочетании со своеобразной охотничьей этикой привели к тому, что первые признаки кризиса мегафауны обозначились еще до конца ледникового периода. В Австралии она была в основном истреблена ДО перестройки климата. Популяция мамонтов в Западной Европе резко сократилась уже 30 тыс. лет назад на фоне практически неизменных условий. Массово истребляемый пещерный медведь исчезает на Урале 25 тыс. лет назад, в Европе — тотально — 22–24 тыс. лет назад, причем совершенно независимо от конкретного ландшафта. Еще раньше — 28 тыс. лет назад — исчезает пещерная гиена, у которой, вероятно, не брезговали отбирать добычу. Выжившие виды ощутимо уменьшаются в размерах — довольно обычное следствие давления на популяцию. Затем наступила резкая смена климата, обрушившая популяции системообразующих для мамонтовой фауны животных, — и комбинация охотничьего прессинга и климатических колебаний оказалась фатальной.

Однако какое отношение имеет истребление мегафауны к радикальной смене ландшафтов и как вообще могли существовать плодородные тундростепи на месте нынешних биологических пустынь?

Нюанс в том, что травоядные не только используют растительный покров, но и в значительной степени его формируют. Скажем, запрет на выпас скота в Окском заповеднике без адекватной замены привел к довольно своеобразным результатам. Не съеденная и отмершая трава уплотняет дернину, ухудшая водопроницаемость почвы. Избыточное увлажнение и недостаток кислорода еще более замедляют разложение растительных останков — в результате на бывшем лугу формируется торфяной горизонт. Переувлажнение еще более усиливается, формируется знакомый покров из мхов и лишайников. В конечном итоге луг превращается в болото — за 80 лет существования заповедника их площадь увеличилась на 10 %. Крайне удачный опыт — если основной целью заповедника было сохранение популяции комаров, а не восстановление естественного ландшафта. Это простейший пример — часто взаимосвязи намного сложнее.

Теперь вернемся в плейстоценовую тундростепь. Итак, что превратило холодные и достаточно сухие приледниковые ландшафты в северный эквивалент саванны?

Во-первых… Солнце. Летом в северных широтах длинный день зачастую с лихвой компенсирует все остальные недостатки. Как ни странно это звучит, тундра летом получает больше солнечной радиации, чем саванна.

Во-вторых, вода. При очень небольшом количестве осадков зона вечной мерзлоты использует ее весьма экономно. Мерзлотный горизонт препятствует просачиванию влаги, удерживая ее в поверхностном слое, и при этом, подтаивая, поставляет ее дополнительно. В то же время низкая температура почвы препятствует испарению. Если на поверхности «губка» из мхов и лишайников, результатом становится торфообразование и заболачивание. Однако если там злаковая степь, то избыточное увлажнение может быть сброшено интенсивным «биогенным» испарением.

Однако, как мы помним, для того, чтобы избежать заболачивания, необходимо, чтобы к флоре прилагалась соответствующая фауна. Мамонтова фауна была как раз такой. Тундростепное разнотравье успешно выедалось, а минеральные вещества и переработанная органика немедленно возвращались в почву. При этом роль мамонтов с их весьма разнообразной диетой здесь сложно переоценить. В итоге соблюдались условия для воспроизводства степной растительности — при достаточном питании быстро растущие цветковые растения надежно вытесняют лишайники и мхи.

Зимой гигантские травоядные, легко взламывавшие наст и разгребавшие достаточно глубокий снег, обеспечивали своим спутникам, до грызунов включительно, доступ к запасам «сена».

В лесной и «потенциально лесной» зонах мамонты и шерстистые носороги играли ту же роль, что и в современной Африке, разреживая леса, прокладывая тропы и формируя мозаичный ландшафт, где лес чередовался с участками лугов и степей. Кроме того, травянистые растения на хорошо удобренной почве сами по себе подавляют рост сеянцев кустарников и деревьев.

Так формировались тундростепи и лесостепи плейстоцена. Истребление мегафауны закономерно с ними покончило. Дело не только в прямом «сверхубийстве» — по-видимому, большинство копытных не могло существовать на территориях с относительно серьезным снеговым покровом без «мамонтового зонтика»; в итоге, например, резко сократился ареал овцебыков и яков. Леса из «парковых» с обширными «мамонтовыми» полянами превратились в сомкнутые, где выживание крупных травоядных, за редкими исключениями, затруднено. При этом речь не только о средних широтах — так же формировалась сельва в ее нынешнем виде. Иными словами, так называемые «девственные леса» — это типичный антропогенный ландшафт, точно такой же, как и тундра. В опустынивании Австралии, возможно, решающую роль сыграло не истребление мегафауны, а массовое выжигание растительности охотниками. Таким образом, ландшафты едва ли не большей части суши и 2/3 территории России — это результат древней и рукотворной катастрофы. Ей же мы обязаны крайне обедненной фауной, что особенно характерно для северных широт.

Это достаточно очевидные факты, и неудивительно, что идея ревалдинга (буквально — «повторное одичание») — восстановления полноценных экосистем — возникла достаточно давно и хорошо прижилась в России.

Локальные эксперименты по реинтродукции (возвращению в прежние места обитания) системообразующих «плейстоценовых» видов начались еще в двадцатых годах прошлого века с завоза овцебыков в Норвегию, за которой в следующем десятилетии последовали Исландия и США. В середине семидесятых к эксперименту подключился СССР. Сейчас почти 10 тыс. животных живут в Якутии, на острове Врангеля и Таймыре, около сотни — на недавно освоенном Полярном Урале. В тех же двадцатых братья Хек в Германии начали эксперимент по воссозданию тарпана и тура.

Однако идеологическая основа для полноценного ревалдинга появилась в 1960-х, после того как американский зоолог Пол Мартин выдвинул свою «гипотезу сверхубийства», возложив основную вину за вымирание мегафауны на охотников палеолита. Несмотря на споры, она стала достаточно популярна, чтобы побудить к действию. В 1983-м голландский биолог Франс Вера ввез на недавно осушенный участок быков Хека, выведенных немецкими зоологами Хайнцом и Лутцем Хек при попытке возродить вымерших туров, тарпанообразных лошадей их же авторства и благородных оленей, положив начало плейстоценовому парку в Оствардерс-плассе. При этом одной из его целей было именно исследование влияния крупных травоядных на ландшафт — на тот момент господствовала гипотеза о том, что сплошные леса являются естественной экосистемой. Парк благополучно существует до сих пор, а травоядные вполне оправдали ожидания в отношении коррекции ландшафта, заодно радикально увеличив поголовье и разнообразие местных птиц, некоторые из которых не появлялись в Голландии со Средневековья. Однако эксперимент довольно локален, ни о каком восстановлении полноценной экосистемы плейстоцена речь не идет.

Чуть позже, в 1988-м, в СССР на севере Якутии стартовал гораздо более амбициозный проект под руководством Сергея Афанасьевича Зимова, директора Северо-восточной научной станции РАН, официально названный плейстоценовым парком. В его случае речь шла о попытке восстановления на месте вырожденного ландшафта тундры полноценной экосистемы, включая растительность. По мнению Зимова, решающую роль в ее формировании играли крупные травоядные — и это было доказано весьма наглядным образом. На территории 16 квадратных километров были расселены якутские лошади, лоси, северные олени, маралы. В 2008-м было завезено шесть овцебыков, в 2011-м — пять зубров. Результат крайне нагляден — растительность по разные стороны невысокого забора выглядит так, как будто находится в разных широтах.

Кроме «Плейстоценового парка» в России действуют еще несколько сходных проектов. В той же Якутии, в заповеднике «Ленские столбы», идут работы над заселением в республику бизона. В Тульской области с 2012-го функционирует филиал плейстоценового парка — «Дикое поле». В Оренбургской области образован заповедник «Орловская степь», где с прошлого года восстанавливают популяцию лошадей Пржевальского. В перспективе — «восстановленные» тарпаны и зубры.

В ЕС разворачивается программа Rewilding Europe, в рамках которой планируется реинтродукция зубров, туроподобных быков и тарпановидных лошадей, охватывающая десять регионов площадью в сотни тысяч гектар каждый — в дельте Дуная, в Восточных Карпатах, Хорватии и т. д.; общая площадь «опекаемых» территорий — миллион гектар.

Иными словами, ревалдинг становится модным, а проекты восстановления продуктивных древних ландшафтов дают весьма наглядные результаты. Для России это особенно важно. Как было показано выше, технологии ревалдинга открывают окно грандиозных возможностей по преобразованию гигантских территорий с крайне неблагоприятными условиями в потенциально вполне комфортные регионы.

Однако для этого уже на ранних этапах понадобится программа европейских масштабов, при этом речь идет именно о воссоздании ПОЛНОЦЕННОЙ экосистемы, способной существовать без внешнего вмешательства. Отсюда следует, что травоядные должны быть уравновешены хищниками, а внутри сообщества плотоядных, в свою очередь, должен соблюдаться собственный баланс.

Задача облегчается тем, что значительная часть видов мамонтовой фауны дожила до нашего времени: это овцебыки, яки, северные и благородные олени, зубры, псовые хищники (волки, лисы, песцы), большинство грызунов и зайцеобразных. Часть может быть восстановлена из одомашненных форм (тур и тарпан), часть замещена другими подвидами того же вида (верблюд Кноблоха, пещерный медведь, пещерная гиена и т. д.), часть — близкородственными видами. Так, пещерный лев, по последним данным представляющий собой отдельный вид, может быть замещен капским львом.

К счастью, большинство видов когда-то очень широко распространенной мамонтовой фауны обладают незаурядной экологической пластичностью. Так, три зубра, выпущенные (а точнее, выброшенные местным НИИ Молочного хозяйства после провала эксперимента по скрещиванию зубров с коровами) в теоретически абсолютно неподходящие для них вологодские леса в 1991-м, совершенно неожиданно для местных «биологов» образовали устойчивую популяцию и успешно размножаются — сейчас стадо вместе с несколькими поздними иммигрантами насчитывает 56 голов. Равным образом крупные кошачьи гораздо более холодостойки, чем принято думать, — во всяком случае, к новосибирской зиме в местном зоопарке они адаптировались более чем успешно.

Однако восстановление полноценной и автономной экосистемы без системообразующих гигантов — мамонта и шерстистого носорога — если не невозможно, то крайне затруднено. Как частный пример — снегопады зимы 2012/2013 г. привели к падежу обитателей плейстоценовых парков; травоядные средних размеров не в состоянии самостоятельно справиться с серьезным снежным покровом. Не способны они и радикально скорректировать ландшафт. Полноценной экосистеме севера нужен «мамонтов зонтик» — и здесь не обойтись без биотеха.

Классическое клонирование, очевидно, практически невозможно. Однако успехи в расшифровке генома мамонта позволяют надеяться на получение «мамонтизированного» слона на основе индийского вида. В целом, восстановление древних экосистем вполне реально — и, по сути, необходимо.

/экспертное мнение

/гуманитарные технологии

Какие города России претендуют на место новых столиц и новых лидеров развития и каковы их шансы в этой нелегкой борьбе? Сохранит ли Москва в будущем свой статус главного и единственного источника идей развития и гуманитарных инноваций для других городов России?

Будущее Москвы полно вопросов. В следующем номере журнала фантастики и футурологии «ЕСЛИ» мы попробуем дать на них ответы.

• Битва за завтрашнее первенство: сможет ли Москва остаться городом — лидером развития страны?

• «Будущее где-то рядом»: зачем современному городу научная фантастика?

• Многостоличность: от идеи к практическому воплощению.

• Город без сетей, город без людей, город без идей: к проблеме опустынивания городов.

• И конечно же, фантастические рассказы Владимира Васильева, И Эдуарда Геворкяна, Александра Бачило и других авторов!