Стояли морозные ночи. Выпавший несколько дней назад снег лежал пушистым белым ковром, и лишь на узкой утоптанной тропе он уже успел почернеть от подошв солдатских сапог; тропа эта пересекала небольшую рощу из невысоких сухих деревцев, полукольцом окружавших заставу, потом ровно, как натянутая веревка, тянулась несколько километров по степи и, будто упершись в непреодолимую преграду, разветвлялась вправо и влево и шла рядом с контрольно-следовой полосой. В нескольких метрах от этой полосы — граница, за ней — такая же ровная степь.

Солдаты и радовались тому, что выпал снег, и досадовали. Сухая каменистая степь, где почти не растет трава, только ползают ящерицы да прыгают мохнатые черные и желтые фаланги и где летом почти невозможно определить следы нарушения, — сейчас эта сухая степь стала следовой полосой; но вместе со снегом пришел мороз, сковал большое озеро, и оно теперь перестало быть препятствием для нарушителей. Неприятным было и то, что в наряды солдатам приходилось надевать на себя всю, как они выражались, «арматурку» и теплое белье, и две пары обмундирования, и куртку, а иной раз и шубу. Одежда эта затрудняла движение, а если приходилось долго лежать на снегу, то пропускала холод. И все же это были мелочи, на которые солдаты не особенно обращали внимание, главное было в том, что на снегу хорошо видны следы, поэтому все хотели, чтобы как можно дольше не поднимался евгей, этот ураганный ветер, и не сдул снежного ковра.

До рассвета оставалось часа два, когда ефрейтор Федор Мыттев и рядовой Николай Сырецких проверили следовую полосу левого фланга. Прежде чем возвращаться на заставу, Мыттев, укрывшись за невысокие кустики чия, решил понаблюдать за местностью. Федор подал сигнал Николаю, и они легли недалеко друг от друга. Их белые маскировочные халаты слились со снегом. Для человека, который никогда не лежал морозной ночью на снегу, каждая минута показалась бы вечностью, но ефрейтор служил на заставе третий год. И душные летние ночи, и морозное безмолвие — все это было для Федора Мыттева уже привычным; он научился, несмотря ни на какую погоду, ориентироваться во времени без часов. Федора уважали на заставе за силу и рассудительность. По тридцать — сорок раз без отдыха подбрасывал и ловил он двухпудовую гирю и, казалось, не испытывал никакого напряжения, только его скуластое лицо и широкий мясистый нос розовели. Он был молчалив, оценки давал людям категоричные: «Хороший мужик» или «Ай, пустой орех». Почему «хороший» и почему «пустой орех» — никогда не пояснял.

Николай, как и многие солдаты, завидовал и силе Мыттева, и тому, с какой уверенностью действует он на границе, но ходить в наряд с ним не любил. Первый раз с ефрейтором Мыттевым Сырецких пошел на службу месяца два назад, вскоре после того, как прибыл на заставу с учебного пункта. Небо черное, степь черная — чернота всюду. Только если оглянешься назад, увидишь тусклый желтый квадрат. Это светится окно дежурного по заставе. Потом и этот квадрат исчез. Под ногами камни, лишь изредка вынырнут из темноты к самым ногам кустики чия, и земля станет мягче. Ефрейтор остановится, повернется, скажет шепотом: «Смотри» — и совсем медленно двинется вперед, как будто потерял какую-нибудь маленькую вещицу и хочет ее найти.

Кусты чия растворятся в ночи — ефрейтор прибавит шагу. Идет бесшумно, но быстро, словно светит ему впереди маяк. Николай все ждал, когда ефрейтор остановится и объяснит, как он ориентируется в такой темноте на этой ровной местности, ждал, когда тот объяснит, почему он ищет следы только там, где растет чий, но Мыттев шел и шел, тихо, будто плыл в этой безбрежной темноте. Николай тоже старался идти тихо, но нет-нет да и заденет носком камешек, один раз даже споткнулся и чуть не упал. Мыттев повернулся и вполголоса строго спросил:

— Ты что? Лось во время гона?

Сырецких не понял вопроса. Лося он видел только в зоопарке и, конечно, не знал, что весной лось, когда трубит в поисках самки, не особенно заботится об осторожности, но Мыттев и не думал о том, понятно или нет молодому солдату это сравнение.

Когда они вернулись на заставу и начали чистить автоматы, Сырецких спросил Мыттева, по каким признакам он определял в темноте верное направление.

— Наука это, Николай. Много знать нужно.

— Научи и меня. А то я как слепой котенок.

— Лекции не помогут. Пока сам не поймешь, никто не научит.

— Но тебе же рассказывали, наверное.

— Я в тайге вырос. Тайга молча учит. Сам поймешь — толк будет, а ждать, когда разжуют и в рот положат, — не дело. Всю жизнь на подпорках не проживешь.

Николай не согласился с таким выводом и сказал Мыттеву об этом, но тот не стал слушать. Он еще раз осмотрел вычищенные детали автомата, выковырнул спичкой какую-то соринку из паза выбрасывателя, смазал автомат и пошел спать.

После этого Сырецких еще несколько раз ходил в наряд с Мыттевым. Мыттев пояснял свои действия скупо, двумя-тремя словами, а больше молчал. Вот и сейчас Мыттев подал сигнал залечь, а ведь начальник заставы приказывал только осмотреть контрольно-следовую полосу. Уже пора возвращаться на заставу, а ефрейтор вроде и не собирается.

Мыттев действительно не спешил. Считал, что они наверстают время, когда пойдут от контрольной полосы, а здесь спешить нельзя. Он рассуждал так: когда проверяли следовую полосу, включали фонарь, значит, нарушитель, если он готовится перейти границу, заметив их, переждет немного, потом уже пойдет в наш тыл; если же повернуть назад сразу, то нарушитель вновь затаится, вновь пропустит наряд, а другой наряд может быть здесь через час или два — времени пройдет много.

Начали мерзнуть ноги, мороз пробрался через «арматурку», но Федор не давал сигнала. Неожиданно потянула поземка, вначале не сильно, но с каждой минутой ветер становился все порывистей. Федор не подавал сигнала. Николай Сырецких не выдержал:

— Евгей, кажется, начинается. Пора.

Федор ничего не ответил. Он понимал, что теперь нужно быть особенно внимательным. Если нарушитель мог до этого не решиться перейти границу, боясь оставить след на снегу, то сейчас, когда начинается евгей, пойдет смело, зная, что ветер сметет снег, а вместе с ним и следы.

«Еще пять минут, и можно идти», — решил Федор.

Ветер набирал силу. Прошло всего минут десять, как солдаты пошли назад по дозорной тропе к заставе, а контрольно-следовая полоса уже во многих местах была черной, как будто на ней никогда не было снега. Кое-где оголилась и степь. Мыттев прибавил шагу. По участкам, где был снег, он почти бежал, а на оголенных местах замедлял шаг, включал следовой фонарь и, защищая ладонью глаза от ветра и поземки, внимательно всматривался в полосу земли. Сырецких тоже смотрел туда, где скользил луч фонаря.

Следы они увидели вместе. Собственно, это не были хорошо видимые отпечатки следов, оставленных человеком или животным, — это были невысокие твердые снежные бугорки, которые ветер еще не в силах был оторвать от земли. Федор остановился и присел.

— Человек, Коля. К озеру пошел. Совсем недавно, — уверенно сказал Мыттев.

— Доложить на заставу?! — спросил Сырецких и стал расстегивать чехол телефонной трубки.

— Подожди. Сколько отсюда до розетки?

Сырецких не ответил, а про себя подумал: «Как раз узнаешь тут в степи, ночью, сколько до нее!»

— Семьсот метров. Много времени потратим. Если не догоним до озера, оттуда позвоним. — Федор встал, поправил автомат. — Не отставай.

Николай Сырецких вначале бежал легко, след в след с Федором. Сырецких был намного выше Мыттева, шаги делал широкие, но вскоре он уже напрягал все силы, чтобы не отставать, все ждал, когда ефрейтор хоть ненадолго остановится, чтобы проверить, не сбились ли они со следа. Но, ожидая остановки, Николай понимал, что сейчас никаких следов обнаружить уже нельзя — евгей, набирающий силу, сдул снег и с бешеной скоростью нес его через озеро. Федор и не искал следов, он бежал прямо по ветру к озеру, предполагая догнать нарушителя. Если же этого не удастся сделать, то, позвонив на заставу, можно будет разыскать след на берегу озера, который был не так крут, но на нем при любом ветре сохранялось немного снега. Что нарушитель сейчас идет к озеру, в этом Мыттев даже не сомневался.

Так, подгоняемые ветром, бежали пограничники по черной каменистой степи, мелкие камни больно били им в спину. Вот уже линия связи. Метрах в четырехстах — озеро. Нарушителя не видно.

— Дай трубку, — остановился Мыттев. — Отдохни, я доложу.

Сырецких вынул из чехла трубку, подал ее Федору, а сам повалился на камни. Он прикрыл лицо от мелких камней, летевших с ветром, и с наслаждением вытянул ноги. Через несколько минут вернулся ефрейтор.

— Начальник приказал берег осмотреть. Вставай.

Они побежали к озеру. Федор мысленно ругал себя за то, что слишком долго они пролежали на стыке и поэтому не смогли догнать нарушителя. «Теперь поднимется вся застава, поднимутся на том берегу рыбаки. В такой ветер. Эх, шляпа, шляпа!»

След они искали недолго, он был хорошо виден на снегу, сохранившемся у берега. Ветер даже не успел запорошить его, значит, прошло всего несколько минут, значит, нарушитель где-то рядом. Но на ровном и чистом, как стекло, льду не видно было никого, хотя уже начинало светать, и пограничники видели вокруг себя метров на двести.

С каждой секундой евгей дул все порывистей. Сейчас, Федор знал это, ветер сметал все на своем пути. Мыттев и Сырецких едва удерживались на ногах. «Где нарушитель? Куда пошел?» — мысленно задавал себе вопросы Мыттев.

У охотника одна дорога, у волка — десятки. Так и путь нарушителя. Отгадай его мысли, его планы, реши за него, как он поступит сейчас, через минуту, да если еще для решения у тебя считанные минуты: будешь медленно действовать — не догонишь, не задержишь. И Мыттев решал, обдумывал различные варианты действия, взвешивал все «за» и «против».

«Пошел через озеро! Легче идти, быстрей оторваться от границы!» — сделал твердое заключение Мыттев.

На том берегу есть поселок, и начальник заставы, видно, позвонил уже директору совхоза, а тот сейчас поднимает людей, и нарушителя встретят там. Но, может, евгей успел порвать провода, и связи с поселком нет? Несколько десятков километров по льду — этот путь должны сделать пограничники, пусть даже связь с поселком не испорчена: пограничники обязаны преследовать врага, пока он не будет в их руках.

Федор подал сигнал «Вперед» и стал спускаться к озеру; Сырецких последовал за ним, споткнулся о камень, скатился вниз и, как большой белый мячик, покатился по льду. От неожиданности Федор даже растерялся; он смотрел на быстро удалявшегося по льду товарища, ничего не понимая, потом крикнул: «Держись!» — сбежал на лед — его сразу же подхватило ветром и понесло вперед. Теперь Мыттев понял, почему они не увидели нарушителя: его вот так же, как и их, понес по льду ветер. Федор, чтобы устоять на ногах, принял стойку лыжника, спускающегося с горы; лед был гладкий, и Федор катился быстро, но расстояние до Николая не уменьшалось. Ефрейтор расставил руки, чтобы ветер сильнее нес его, но сделал это нерасчетливо: одну руку поднял немного раньше, евгей крутнул его и бросил на лед. Федор почувствовал, как оторвалась от ремня сумка с патронами, увидел ее, скользившую по льду совсем рядом, хотел развернуться, чтобы поднять, но ветер волчком закрутил его на льду. Нестерпимо больно вдавился в бок магазин автомата, Федор даже застонал.

Вот так же больно было, наверное, и тем деревьям, которые сейчас стоят мертвые вокруг заставы. Они погибли, не успев распустить листья.

…Посадить деревья в этой бесплодной степи предложил Федор. Все солдаты поддержали: «Хоть немного тени будет летом, а зимой небольшая защита от ветра». Начальник заставы, прослуживший здесь больше десяти лет, отговаривал, объяснял, что евгей не раз срывал с заставы крышу, как-то однажды перевернул легковую машину, так что с тех пор, когда дует евгей, выезжают только на грузовых; он убеждал солдат, что ветер переломает деревья, но пограничники стояли на своем, и начальник заставы разрешил им поехать к предгорью за деревьями.

Деревья посадили, провели от насосной трубу, раздобыли где-то резиновый шланг. Поливать, однако, не пришлось: мелкие камни и песок счистили кору с деревьев и отполировали стволы лучше, чем наждаком. Федор вспомнил сейчас, как грустны были лица солдат, увидевших содранную кору на деревьях после первого евгея. Потом евгей дул снова и снова, и лица солдат каждый раз были грустными и суровыми, когда после ветра они ходили смотреть на свою рощу. Деревья гибли, и помочь им было нельзя…

Федора вертело на льду и несло с непостижимой скоростью к другому берегу; от маскировочного халата остались одни лохмотья, из куртки и брюк во многих местах торчала вата; болел не только бок, но и колени, и локти, и плечи, а мысли путались, порой сознание терялось совсем, и отполированные стволы деревьев будто маячили перед глазами.

Федор врезался в тальниковый куст, пробил его, пробил метра на два сухой, жесткий камыш и остановился. Ветер шумел в камыше, а Федору казалось, что это шумит в голове — монотонно, надоедливо. Ему хотелось, чтобы шум этот прекратился, тогда бы он немного отдохнул, а потом уже снова поднялся. Но это было мимолетное желание, мысли сразу же сменились другими, тревожными: «Где нарушитель?.. Что с Николаем?.. Нельзя лежать — замерзнешь!»

Федор ухватился за камыш, чтобы, опершись на него, подняться, но камыш ломался. Тогда он, приминая снег, пополз к тальниковому кусту, ухватился за ветки и встал; ветер налетел на него, но Федор удержался на ногах. Покачиваясь, он стоял, не решаясь сделать первый шаг, а евгей трепал его одежду.

Наконец Федор сделал шаг, второй, третий… Он увидел примятый снег и неширокую полосу сломанного камыша — прополз кто-то. Сырецких или нарушитель?

Федор остановился. Он был уверен, что это след нарушителя, что Николай не уполз бы от озера, а стал бы искать его, Федора; может быть, он уже ищет, а может, сам ждет помощи. Идти по следу, искать ли Николая — ефрейтор не сразу решился, что предпринять.

«По следу! — приказал себе Федор. — Задержать. Николая найдут рыбаки».

Федор повернул в сторону поселка, идти старался быстрей; ему помогал ветер, подталкивая в спину. Показался дом Антона Соколенко — главного лодочника, как называли его рыбаки. Дом этот одиноко стоял метрах в двухстах от берега; до села от него было почти полкилометра. Следы вели к дому Соколенко.

«Тут тебе и крышка, — с радостью подумал Мыттев. — Далеко не уйдешь!»

Нарушителя Федор увидел на крыльце, когда обошел дом. Мыттев вскинул автомат, крикнул: «Стой!» — и только тут увидел, что магазина в автомате нет — его вырвало где-то на озере, в кустарнике или камыше. Нарушитель, взбиравшийся на крыльцо на четвереньках, лег на ступени, сунул руку за полу изодранной куртки и выхватил пистолет.

— А, гад! — крикнул Мыттев и швырнул в нарушителя автомат.

Прозвучал выстрел, пуля отбила от крыльца кусок доски — удар автомата пришелся по руке нарушителя. Федор кинулся на него, пытаясь скрутить руки.

Разбуженный криками и выстрелом, хозяин дома выскочил на крыльцо, вначале не понял, в чем дело, но, увидев Федора, хватил нарушителя кулаком по голове.

— Свяжи его, — едва слышно проговорил Федор. — На берегу Николай Сырецких остался… Найди…

И нарушителя, и Федора Антон Соколенко затащил в комнату. Связал веревкой руки задержанному, крикнул жене: «Оттирай их!» — накинул полушубок, выскочил из дому и торопливо зашагал к озеру, с трудом пробивая несущийся навстречу евгей.

Тепло сразу вдруг как-то разморило Мыттева. Он сел на лавку и с полным безразличием посмотрел на нарушителя. Он слышал шум ветра, не понимая, где и что так неприятно свистит и завывает, почему вздрагивает дом. Мыттеву снова, как и на озере, в камыше, хотелось, чтобы наступила тишина. Но труба выла, ставни стучали торопливо и громко, дом вздрагивал, и Мыттев постепенно начал сознавать, где он и что произошло. Евгей, озеро, нарушитель… А Николай на озере! Даже если с ним ничего не случится, он может двинуться в другую сторону, обессилеть вконец и замерзнуть. Мыттев вспомнил слова Николая: «Как слепой котенок» — и подумал, что прав он был тогда, сравнивая себя с котенком. Но и сейчас, через два месяца, не слишком он прозрел. Здесь нет неоновых светильников, нет ни красных, ни зеленых огней с надписями: «Стойте», «Идите». Даже он, Мыттев, не сразу пришел в себя. А Николай? Молодцом он себя держал до озера, не отставал, а теперь, наверное, растерялся. Спасать его нужно. Антон Соколенко долго может проискать… Мысли, сменяя одна другую, пронеслись в голове Федора и заставили его пересилить усталость.

Когда хозяйка вышла из кухни с гусиным жиром, чтобы натереть лицо и руки Федору, а потом уж «бандиту связанному», Мыттев стягивал нарушителю веревкой ноги.

— Чего ты его так? Аль боишься, что не сладим?

— Смотрите за ним, я на озеро, — ответил Мыттев и, схватив автомат, выбежал за дверь.

…Николая и Антона Соколенко Мыттев встретил на берегу озера. Лодочник поддерживал солдата.

— Где нашел? — спросил Мыттев.

— Тебя искал. У следа стоит, пошатывается.

Мыттев тоже взял Николая под руку.

— Крепись. Вообще-то ты хороший парень. Научу тебя быть таежником.

Поддерживая друг друга, они устало зашагали к дому лодочника.

Кирилла Нефедовича Поддубного, колхозного пасечника, я навещал часто.

Нефедыч, как звали его все, жил в предгорье, в небольшом доме у берега озера. Рядом с домом рос развесистый дуб. Дед, с уважением поглядывая на него, любил говорить:

— Фамилия моя Поддубный — под дубом мне и жить, — и, помолчав немного, добавлял: — В силу входит, а я, того, восьмой десяток доскребаю.

Скажет и — вздохнет. Вообще-то Нефедыч вздыхал редко; он был весел, немного суетлив, с утра до вечера возился возле ульев, рядком стоявших на опушке рощи, и сам был похож на трудолюбивую пчелу. Рощу: карагачи, ивы, ясень — гектаров двадцать — Нефедыч посадил и вырастил сам. Люди назвали эту рощу по фамилии хозяина, чуть переделав окончание — Поддубник.

Подружились мы с Нефедычем давно, еще в те годы, когда я командовал заставой, которая стояла километрах в восьми от пасеки, за небольшим перевалом. Хозяин Поддубника часто, особенно зимой, приходил к нам в гости. Зайдет, снимет солдатскую шапку, куртку, тоже солдатскую, одернет и поправит гимнастерку, расчешет обломком расчески негустую белую бороду и сразу:

— Где тут Витяка, внук мой?

А Витяка (наш четырехлетний сын) уже бежит к нему. Радостный. Заберется на плечи, запустит розовые ручонки в бороду и допытывает:

— Почему, деда, у тебя борода?

— Пчел из меда вызволять. Какая залипнет — я ей бороду и подам. Лапками она хвать за волосинку, я ее в озеро несу. Пополоскаю, значит, ее в озере, она и полетит за медом. Я другую тащу. Рукой-то нельзя — ужалит.

— Обманываешь, обманываешь, обманываешь!

— Правда, сущая правда, — смеется Нефедыч.

Пили мы однажды вечером чай, Витя мой медом выпачкал пальцы и говорит: «Фу, какой липкий. У пчелы лапки залипнут и крылышки». Улыбнулся пасечник: «Бывает, Витяк», — и рассказал о назначении своей бороды. Мы посмеялись, и Витя понял, что над ним шутят и стал с тех пор допытываться у деда, для чего борода «взаправду». Дед отшучивался, иной раз доходило до обид.

Вечером, за чаем, Нефедыч рассказывал о себе, о своих родных, о колхозе. Читали мы вместе письма от сына — сын у него полковник, окончил академию. Когда меня вызывали на заставу (а бывало это часто), он бурчал:

— Ну и служба у вас! Белка в колесе, и только. Мой-то тоже, видать, так.

Нефедыч доставал трубку, набивал ее ароматным табаком (сын посылками баловал) и начинал дымить. Не спит, дожидается, пока я вернусь, и обязательно спросит, все ли в порядке.

Перед Новым годом случилось у нас несчастье: заболел сын. Играл с дедом, веселый такой, и вдруг — температура. Раскис совсем. Задыхается. Я к телефону, звоню в санчасть врачам. А чем они помогут? Советом только лишь. Приехать бы им, да где там! Такая пурга, что не пробиться к нам на заставу ни машиной, ни тем более вертолетом. Аспирин, стрептоцид — все, что врачи советовали и что было в заставской аптечке, давали, но ему все хуже и хуже. День, два — ребенок тает, а метель и не собирается утихать, конца не видно. На третий день утром Нефедыч надел шапку, затянул потуже ремнем куртку.

— Спасать, — говорит, — Витяку надо. Давай, Митрич, коня.

Нина, жена моя, отговаривает, вот, может, стихнет чуть и прилетят врачи. А он на своем.

— Жди. Под лежачий камень вода не течет. Давай, Митрич, коня!

Куда ездил Нефедыч — к себе ли на пасеку или к другим старикам охотникам и пчеловодам, что в горах живут, мы по сей день не знаем. Вернулся к вечеру. В снегу весь, ну настоящий дед мороз, только ростом пониже тех, которые на картинках. Достал из-за пазухи бутылочку с какой-то коричнево-зеленоватой жидкостью.

— Сто лет теперь ему жить!

Отходил: натирал, поил. В Новый год Витя скакал вокруг елки.

Потом меня перевели в штаб отряда. Как в командировку еду, обязательно загляну к Нефедычу. Гостили у него и Нина с Витей.

Этот же раз я проводил в Поддубнике свой отпуск. Осенью тут много всего: и дичи, и рыбы, и ягод, и солнца. На заре я покидал дом пасечника и уходил, прихватив с собой зажаренного кеклика или утку, то в горную глухомань, то переправлялся на лодке через озеро и пробивал застарелый камыш, буйно разросшийся на разливах, начинавшихся сразу же за озером, выискивал удобное для охоты место. Утки, атайки, кабаны любят такие места — нехоженые. Налетали частенько и гуси.

Раздольная охота, но я, признаться, в азарт не входил. Выбью несколько уток, гуся или атайку, если на озере, пяток кекликов, если в горах, и довольно. К пасечнику, однако, возвращался только к вечеру. То собираю малину и ежевику, то просто лежу на траве у берега ручейка. Солнце яркое, горячее, а воздух прохладный. Лежу, смотрю в небо и ни о чем не думаю.

Вечером с Нефедычем готовили ужин, разговаривали о жизни. Так дни и шли.

Один раз (дней уже десять отпуска прошло) вернулся я в Поддубник позже обычного. Нефедыч хлопотал около плиты, стоявшей под навесом. У топки парень лет восемнадцати подкладывал хворост. На скамейке, врытой в землю у крыльца дома, сидел, подперев ладонью подборок, еще один гость — молодой мужчина в коричневой с засученными рукавами рубашке; мускулы рук будто врезались в ситец и, казалось, рукава разлезутся по швам, стоит только пошевелиться. Перед навесом, именуемым Нефедычем летней кухней, лежал вислоухий пес Петька. «Это, — говорит дед, — чтобы было, кого по имени называть. Все не один».

Петька, не поднимая морды с передних лап, посмотрел на меня фиолетовым глазом и вновь закрыл его. Набегался, видно, за день и сейчас дремал.

Нефедыч, помешивая ложкой в большой кастрюле, из которой шел пар, разносивший аромат варившейся дичи, глянул в мою сторону и кивнул головой.

— Вишь, гости. Алеха пожаловал.

— Добрый вечер! — поздоровался я.

Тот, что сидел на скамейке, подошел ко мне. Он был высок и мог бы показаться худым, если бы не сильно развитая грудь и мускулистые, толстые руки. Шея у него, как и ноги, была тонкая, длинная. Русый, волнистый чуб, широкое приятное лицо, темное от загара, глаза серые с голубизной, а в них — любопытство: «Кто ты такой?» Протянул мне руку. Ладонь шершавая, с трещинами и мозолями.

— Павел. Скворцов.

Оглядел меня и вернулся на скамейку.

Алеха пробурчал что-то похожее на «здрасти», глянул из-под низко опущенного козырька кепки на мою добычу — два кеклика и коршун, брезгливо скривил губы, взял толстую палку, переломил ее на колене и толкнул в печку.

Про Алеху, сына своего двоюродного брата, Нефедыч рассказывал мне уже несколько раз.

— Пропадает парень в баптистах. Так закрутили его, хочь в петлю. Девка приглянулась, мать артачится: «Не возьму снохи без крещения, и все тут».

Дед возмущался: «Кто-то ее подзызыкивает!» Приглашал Нефедыч племянника работать к себе на пасеку, но тот почему-то не соглашался.

«Приехал все же», — подумал я.

Снимая свои охотничьи доспехи и развешивая их на столбах, я наблюдал за парнем. Он машинально ломал палку за палкой и так же машинально толкал их в печь. Огонь освещал его длинное со впалыми щеками лицо.

Плита уже раскалилась до малиновой прозрачности, а парень все подкладывал и подкладывал. Нефедыч морщился от жары, то и дело мешал в кастрюле суп, чтобы не пригорел, но молчал. Наконец не выдержал.

— Ты что, Алеха, аль меня поджарить на закуску захотел?

Алексей улыбнулся. Улыбка получилась грустной.

— Я бы, Кирилл Нефедович, сам себя спалил на огне.

Алексей сказал это с отчаянием, искренне. Нефедыч облизал деревянную ложку, которой мешал суп, вытер ладонью бороду и выругался:

— Я те, ядрена корень, все космы повыдеру!

Это, видно, было продолжением какого-то большого разговора, начавшегося до моего прихода, и мне стало неловко оттого, что помешал людям объясниться до конца; я хотел уйти в дом, но Нефедыч, поняв, видно, мое намерение, сообщил, что ужин готов. Потом, зажигая «летучую мышь» и приспосабливая ее на столбе, чтобы лучше освещался сбитый из досок обеденный стол, он снова заговорил с племянником.

— Обтерпится, Алеха. У меня здесь такие харчи, что всякая душевная хворь сгинет. Вот смотри на меня. Сто лет проживу. А что? Кость у меня крепкая.

Старик приосанился, одернул гимнастерку, перетянутую солдатским ремнем, выпятил живот. В этот момент он, видно, казался себе молодым и стройным.

Мы сели за стол. Нефедыч, налив суп и положив в чашку кеклика, поставил ее перед Алексеем.

— Тут у меня благодать. Лучше всякого курорта.

— Куда, деда, столько. Не хочу я.

— Ешь.

Мы со Скворцовым не возражали против любой порции, и Нефедыч налил нам тоже полные чашки. Лицо Алексея посерьезнело, оно, и без того длинное, будто вытянулось еще; он, прежде чем взять ложку, помолился и выжидающе посмотрел на Павла. А тот вроде бы не заметил ничего, молча принялся за суп. В глазах Алексея появилось недоумение, обида. Он хотел что-то сказать, но дед нахмурился.

— Ешь, ешь, Алеха!

Суп пришелся по вкусу всем, даже Алехе, только что желавшему сгореть в огне. Лицо его раскраснелось, подобрело. Нефедыч достал еще по кеклику.

— В твои годы, Алеха, — заговорил он снова, — я зубами пятак гнул. Возьму половину в рот, давну пальцами покрепче и на те — уголок. И сейчас еще зуб крепко держится. А от чего? Силу от природы имею. Опять же духом не падаю, а это перво-наперво во всем.

Я уже предугадывал дальнейший ход мысли Нефедыча, потому что не раз слышал от него этот разговор. Любил старик, когда разоткровенничается, похвалить себя: «Я тут настоящую целину обжил. Для людей парк вырастил. А что? Быть здесь городу. Вон геологи летось напали на что-то. Выходит, Поддубник мой не только для пчел сгодится», — но на сей раз он повернул разговор в иную сторону. Он с сожалением и болью спросил Алексея:

— Откуда у тебя трусость такая взялась? Убег из дому!

Алексей отодвинул чашку с супом:

— Никакой я не трус. Нету мне в деревне житья, и все!

Он отвернулся и встретился взглядом с Петькой, стоявшим у стола в ожидании ужина.

— Вот так, Петька! — со вздохом проговорил Алексей, взял со стола свою чашку и вылил остаток супа в петькину посудину. — Ешь, дружок.

Он хотел погладить собаку, но она зарычала.

— Зря, Алеха, стараешься, — довольно усмехнулся Нефедыч. — Петька не всякому доверится. Вот он — собака, животина — и то разбор в людях имеет. То-то! Приглядится, потом сдружится. А ты? Каждому душу раскроешь. И с девкой тоже. Сначала, выходит, полюбил, а теперь в бега от нее.

— Не от нее! Мать поперек дороги встала. А Павла зря обижать не стоит. Он — человек. Все у него по-божески.

— По-божески, говоришь. Ну пусть.

Скворцов весь ужин молчал и, даже когда Нефедыч с Алексеем заговорили о нем, продолжал старательно обгладывать крылышко. А Нефедыч нахмурился, побарабанил пальцами по столу и продолжал:

— Мало матери твоей калачей по нужде есть приходилось. Я-то всякого на веку хлебнул и разуверился в божьей милости. У меня на счет этого свой резон имеется.

Старик встал из-за стола, вылил из кастрюли остатки супа в чашку, положил в нее кеклика и отнес все это собаке.

— У Петьки равная со мной норма. Заработанная.

Я принялся мыть посуду, Павел стал помогать мне и тихо, чтобы не слышал пасечник, пробормотал, обращаясь ко мне: «Зря старина о боге так. Верующих понимать надо!» Я хотел спросить, верит ли он сам в бога, но передумал — хотелось узнать дедовский «резон», о котором он мне никогда не рассказывал.

— Когда Колька мой народился на свет божий, крестить понесли. А батюшка страшный любитель хмельного был. На крестины звать и пришлось. Жили мы бедно, батрачили оба с матерью. Угостили, значит, попа, как смогли, а его, холеру, не прохватило. Пошмыгал носом, погладил бороду и говорит: «Не скупись на радостях, тебе бог даст!» Тут мне в голову-то и стукнуло: «Ведь он ближе к богу стоит, а у нас, сирых, просит. Неужто у всевышнего жадность такая, что для своих слуг житье вольготное не желает устроить? Он ведь все может».

Нефедыч достал из кармана трубку, набил ее табаком, раскурил, затянулся поглубже и продолжал:

— Как ни гнал я от себя эту думку, а она сверлит в мозгу, и баста. Проводил батюшку и давай богохульство замаливать. Думал, сатана в меня вселился. Никому не сказал о своей грешности. Что ты! Проклянут! А житье все хуже и хуже, хворь пришла в деревню и начала косить. Молились всем миром, а на кладбище — новые кресты. Тогда-то и схоронил я свою жену. За панихиду отдал последний полтинник. Кольку кормить надо, а в доме кусочка хлеба нет. Куда податься? И поклоны бил, и в грехах каялся, а толку-то? Посмотрел я на деревянную икону и бросил в печку. Пусть, думаю, разорвет меня бог, ежели он есть. Мне тогда все одно было. Вишь вот, живехонек, и Колька в люди вышел, меня старика не забывает.

Алексей задумчиво слушал рассказ деда.

— Понял, Алеша? — вмешался я в разговор.

— А что не понять-то? — ответил он вопросом на вопрос. — Все вы мастера агитировать, прошлое захаивать. И деда туда же.

— Что, что?! — возмутился Нефедыч. — Я те, сукин сын, всю душу нараспашку, а ты, жеребец стоялый! Хают, вишь ли, прошлое. Да ты бы погнул спину-то за кусок хлеба!

— А что, не гнул? И сейчас за тот же хлеб насущный спину гнем.

Споря, Алексей все время поглядывал на Павла, ожидая, видимо, его поддержки, но тот молча вытирал посуду.

— Не знаешь ты, Алексей, жизни, — попытался убедить я парня.

— Вам-то какое дело до моей жизни? — перебил он меня. — Думаете, все глупенькие. Да что с вами говорить!

Он махнул рукой и ушел в рощу. Петька, лежавший у печки, посмотрел ему вслед, встал и повернул голову к Нефедычу.

— Лежи, Петя, лежи. Свой парень, — объяснил ему старик и, уже обращаясь ко мне, заговорил с упреком. — А он-то, видать, прав. Мимо Алешек вы смотрите, речи держать мастера.

— Верующих понимать нужно, — многозначительно посмотрев на меня, проговорил Скворцов.

— А вы сами верите?

— Как вам сказать? Верю. В человека, в правду верю! — Помолчав немного, он сказал, что пойдет разыщет Алексея и успокоит его.

Мы с Нефедычем остались одни. Я поинтересовался, не родня ли ему Павел Скворцов.

— Какой родня?! С Алтая, говорит. Год назад приехал к нам по вербовке. У Федосии, Лешкиной матери, комнату снял. Одинок, говорит. Мутит, кажись, он парня. И Федосию подзызыкивает. Знаю одно, лучше Лешка с матерью до его приезда жили. Мать иногда даже в кино его пускала, против Нюрки-трактористки ничего не имела. А теперь — куда там! Молись, и все тут. Хошь Нюрку взять — пусть крещение примет в стаде овец божьих. Сам Павел-то, не поймешь, верит или нет. Ходит в молельный дом не часто. Не поймешь. Пришел Лешка: «Примай, — говорит, — нас к себе в помощники». Припас я ему тут все! Да ведь не прогонишь — Лешку жаль. Без него не хочет оставаться. Павел-то вроде загодя знал, что соглашусь, прямо с чемоданом пожаловал. Ну да ладно. Давай, Митрич, спать.

Я забрался на чердак, где ждала меня постель из лугового сена, с наслаждением вытянул уставшие ноги, укрылся до самого подбородка и заложил руки за голову. Люблю я эти минуты. В ногах — приятная истома. Запах сухой травы, вкусный до приторности — не надышишься! Природа готовится ко сну, но еще не успокоилась. Прокуковала кукушка и смолкла. Вечером не загадывай, сколько лет жизни осталось — подведет кукушка. Устала за день порхать по роще, ленится лишний год прибавить. Робко подала свой голосок синица, словно ей страшно одной; ее подбодрили дрозды и чижи, и снова затихла роща, только за озером, в камыше, отрывисто и пронзительно стонут атайки, будто не поделили илистый берег разлива и ругаются; оттуда же доносятся спокойный говорок гусей и призывные крики крякух.

Взошла луна. Через открытую чердачную дверку я видел ее отражение в озере.

Смотрел я на эту луну, слушал вечернюю перекличку птиц, а сам думал о разговоре с Алексеем, о Павле. Нефедыч говорил о нем с явной неприязнью, обвинял в том, что он якобы вносит разлад в семью Алексея. Для чего? А может, это просто необоснованное предположение деда? Из рассказа Нефедыча можно было сделать вывод, что Скворцов специально приехал на пасеку. Чтобы быть поближе к границе? Но так ли это? И если даже этот вывод и правилен, я не мог вот так сразу что-либо предпринять. У меня нет ни одного доказательства. Меня смущала именно эта двойственность. О своих подозрениях я все же решил сообщить на заставу, а за то время, пока нахожусь у Нефедыча, повнимательней присмотреться к Скворцову, изучить его, перед отъездом же поговорить с пасечником, чтобы он тоже присматривал за своим помощником и, в случае чего, сразу же дал знать пограничникам.

Мысли эти, хотя и не мешали мне слушать голоса засыпающей природы, чувствовать свежесть горного воздуха, смешанного с терпким запахом сена, и все же такого блаженства, какое было вчера, позавчера — все вечерние минуты перед сном, проведенные на чердаке у Нефедыча, я уже не испытывал. Я понял, что отдыха, такого отдыха, о каком я мечтал и какой был в первые дни пребывания на пасеке, — такого отдыха уже не будет. Я прекрасно понимал, что теперь буду, по своей пограничной привычке, анализировать, сравнивать, предполагать.

Внизу заговорили — вернулся Алексей с Павлом. Нефедыч бурчал о несдержанности молодежи, советовал «коники выкидывать» с Нюркой. Алексей что-то тихо отвечал. Скворцова не было слышно.

Разбудила меня, как всегда, кукушка. Радостно и неутомимо она встречала солнце, ее звонкое кукование летело над рощей, озером, над невысокими вершинами предгорий и там смешивалось с первыми лучами солнца.

— Сегодня, Митрич, недолго — дичь вчерась всю съели, с собой хлеба только что возьми, — напутствовал меня Нефедыч, наблюдая, как я затягиваюсь патронташем. — А то все троем сбегайте на озеро да постреляйте. Я к тому времени ушицы заварю.

— Мы бы за кекликами. Можно всем, можно с Алексеем, — перебил Нефедыча Павел, который тоже встал, но еще не оделся. Он потянулся, громко зевнул и вопросительно посмотрел на пасечника, желая подчеркнуть этим, что слово хозяина Поддубника для него закон и что свое желание он только высказывает, а поступит так, как ему скажет Нефедыч.

— Идите с Алехой в горы, а я на зорьку в камыши, — ответил я за пасечника, вскинул ружье и пошел к лодке. Мне не хотелось сейчас встречаться с Алексеем, я был уверен, что он обижен на меня за вчерашний разговор, а охота без улыбки и искренней радости за удачный выстрел товарища — это не охота.

Однако я ошибался в своем предположении. Когда я с гусем в удавке вернулся с зорьки, Алексей и Павел помогали Нефедычу чистить рыбу и растапливали печь.

— Ого, славно! — улыбнулся Алексей. — Вот это охота!

И он, и Павел были приветливы. Скворцов разговаривал больше, чем вчера. За завтраком, когда я заметил, что рука у него крепкая, а если еще хороший глаз, то он стреляет без промаха, Павел с гордостью ответил:

— Да уж не промажу. Ружье только легкое, так я для тяжести в приклад свинца залил, — и, помолчав немного, добавил. — А руки? В роду нашем все крепкую руку имеют. Хлеборобы! Алтаец я. Горы, как здесь. Хорошо. Никогда бы не уехал.

Скворцов снова замолчал, лицо стало грустным.

— Семья небольшая была у нас, — вздохнув, продолжал он. — Четверо. Мать с отцом и мы с братом. Погиб брат на войне. Три года назад умерла мать, а через год после нее — отец. Остался я один. Девушку полюбил, она вроде тоже полюбила. А потом городские ребята приехали поднимать целину, она и переметнулась к одному из них. Видный парень. Кудрявый, гитарист. Свет не мил стал. Продал дом и подался в город, но так и не смог в городе жить, к земле потянуло, к горам. Приехал сюда, Алексея встретил. Смотрю на него — жалко. Кудрявого гитариста нет, так мать поперек дороги встала. Я ему и толкую; давай на пасеку махнем, пусть мать почувствует, как жить одной. Глядишь, и согласится на Нюрке женить, — закончил Скворцов свой рассказ.

Мы молчали. Каждый по-своему оценивал исповедь Павла.

— Когда, Митрич, домой собираешься? — первым заговорил, обращаясь ко мне, Нефедыч.

— С недельку еще…

— Тогда так. Завтра и послезавтра я с пчелками повожусь, а после все позорюем с ружьями. Сведу вас в отменное место.

Алексей обрадовался этому предложению, я же подумал: «Конец неприязни». Нефедыч ходил на охоту редко и только с теми, кого уважал. Собственно, и наша дружба началась с предложения Нефедыча «позоревать в камышке».

Два дня прошли быстро. Алексей с Павлом помогали деду «возиться с пчелками», я, как обычно, с рассветом уходил из Поддубника. В один из выходов заглянул на заставу, рассказал начальнику о новом помощнике пасечника и попросил сделать о нем запрос.

Разбудил нас Нефедыч рано, часа в три ночи. Дед торопил — до «отменного места» далеко, а успеть нужно к самой зорьке. Собирались при свете лампы. Павел открыл чемодан, в котором, как я заметил, была пара сменного белья и мешочки с дробью, баночки с порохом, стреляные металлические гильзы и другая охотничья принадлежность. У него оказалось два патронташа, один почти совсем новый, набитый папковыми патронами, другой, тоже нестарый, — металлическими.

— Чего это ты в чемодане-то хранишь, детей-то нет, — недовольно заметил Нефедыч, тоже обративший внимание, что в чемодане два патронташа. — А два-то зачем?

— Здесь у меня особый заряд — усиленный. Посоветовали мне, да боюсь что-то стрелять ими. Разорвет еще. Заряд почти под восьмой, а у меня шестнадцатый.

— Бери, спробуем!

— Пусть лежат.

— Бери, бери! А мне дай другой, я этой штукой все не обзавелся, в карманах ношу патроны.

Нефедыч взял патронташ, набитый металлическими патронами, и затянул его поверх куртки.

— Боюсь, Кирилла Нефедович, что-то.

— Ну дай я спробую.

— Да уж ладно, рискну сам, — неохотно согласился Скворцов и вынул из чемодана патронташ.

Повел нас дед в противоположную от озера сторону, через рощу, на мокрые луга. Я видел за рощей редкие пятна камыша среди невысокой травы, но никогда не ходил туда, даже не предполагал, что там может быть хорошая охота, хотя Нефедыч несколько раз советовал мне поохотиться в тех местах, объясняя, что туда и утка и гусь летают кормиться; мне не верилось, думал, на убранные поля, которые были километрах в семи от Поддубника, больше дичь тянет. Все туда собирался сходить, полежать в копие, да откладывал «на завтра».

Когда мы подошли к мокрому лугу, начало светать.

— Разбиться по парам нужно, — вполголоса заговорил Нефедыч. — Кто с кем?

— Я с Алексеем, — сразу же предложил Павел.

— А мне с тобой хотелось. Ну да ладно. Вон в том месте скрадок делайте, — махнул рукой дед в сторону небольшого камышового островка и, уже на ходу, добавил: — Да живо только.

Я пошел за Нефедычем.

Охота была чудесной. Через полчаса я опустошил весь патронташ. Была добыча и у Нефедыча. Стрелял, правда, он мало, но ни разу не промахнулся. Утка еще продолжала тянуть на луг и на поля, а дед разрядил ружье.

— Шабаш. Будет и того. Всю не возьмешь.

У рощи мы подождали Алексея с Павлом. Они несли всего двух чирков. Патронташ Павла был полон.

— Что так?! — удивился Нефедыч.

— Да не налетало! — с сожалением и досадой ответил Скворцов.

— Не ври! Зевал бы меньше! — зло, так же, как и мне в первый вечер на пасеке, бросил Алексей.

Лицо его было хмурым. Алексей явно был чем-то недоволен, чем-то раздражен.

— А ты? — спросил его дед.

— Да ну!

Мы с Нефедычем переглянулись.

До самой пасеки я думал о том, почему Алексей, который за эти дни свыкся, казалось, со своим новым положением и который иногда даже шутил и смеялся, почему он снова настолько чем-то встревожен, что даже резко одернул своего друга. Ведь перед Павлом, как я заметил, он благоговел и не перечил ему ни в чем. Снова «почему». Но догадки есть догадки. Нужно было по душам поговорить с Алексеем, узнать все.

Видно, об этом же думал и Нефедыч, молчавший до самого дома.

За весь день так и не удалось расспросить Алексея о том, что произошло в скрадке, — мешал Павел. Делал он это, казалось, без всякого умысла. Варили обед — он работал вместе со всеми, дед позвал Алексея к ульям — он тоже предложил свою помощь; послал Нефедыч нас мордушки потрясти — и он с нами, в общем, вел себя, как обычно, услужливо. Это меня все же не успокоило.

«Завтра с Алексеем пойду на охоту», — решил я и во время осмотра мордушек договорился с ним об этом.

В тот день на пасеку пришел пограничный наряд. Дед угостил солдат медом, а они, выбрав подходящий момент, сообщили мне, что начальник заставы получил предварительный ответ. Все совпадает. Жил в деревне, уехал. Я поблагодарил их за информацию и попросил передать, что подозрений своих не снимаю.

После ужина, пожелав всем спокойной ночи, забрался я на чердак и стал слушать перекличку дроздов, крякух и сердитую ругань атаек. Не спалось. Внизу о чем-то разговаривали. Потом все стихло, и я заснул.

Разбудил меня громкий разговор, доносившийся из комнаты. Я различал голоса, не понимая слов. Особенно выделялся голос Нефедыча. Чувствовалось, что Нефедыч сильно рассержен. Что-то глухо стукнуло, резко распахнулась дверь. Я решил спуститься вниз и узнать, в чем дело, но когда подошел к дверке, то увидел, что лестница убрана, а кто-то торопливо идет к озеру. Потом слышно было, как устанавливают весла. Скрипнула уключина.

Я спрыгнул на землю, быстро вошел в комнату и услышал тихий, но непривычно строгий голос Нефедыча.

— Завтра чтобы здесь его ноги не было. Понял? Не останешься без него — мотай и ты. Иди к своим баптистам. Привел…

Я чиркнул спичку и зажег лампу. Дед стоял возле Алексея, запустив пятерню в бороду. Лицо у него было злое. Алексей сидел с опущенной головой и теребил пальцами полу рубахи.

— Что случилось, Нефедыч? Где Скворцов?

— Взбрыкнул, видишь ли, Скворцов этот. Как намедни Алеха. Ни скажи слова супротив.

— Да где же он?!

— Что о нем думать. Прийдет, не съедят волки.

Я ничего не мог понять из ответов пасечника и попросил объяснить поподробней, что все-таки произошло между ними. Оказывается, в скрадке, во время охоты, Скворцов рассказывал Алексею о том, как хорошо жить за границей, особенно тем, кто верит в бога. Молись — никто тебе слова не скажет. Не первый раз вел разговор Скворцов с Алексеем на эту тему, и Алексей всегда слушал его внимательно, но в скрадке, как считал Алексей, разговаривать некогда, нужно ждать утку. Он нервничал, вскидывал ружье с запозданием и все время мазал. Но там, в скрадке, он ничего не говорил Скворцову. Лишь когда увидел у нас хорошую добычу, охотничья гордость его была задета, и он грубо оборвал приятеля. Сегодня дед вновь предложил пойти постоять зорьку в камышах. Сказал, что Алексея возьмет с собой и научит стрелять не только по тем уткам, которые садятся на голову. Задетый несправедливым обвинением, Алексей ответил, что в ту охоту показал бы себя, если бы Скворцов не отвлекал его разговорами. Нефедыч начал стыдить Скворцова, тот сделал вид, что его обижают слова пасечника, но спорить с ним не стал, а вышел из комнаты. Все это я понял из сбивчивого рассказа Нефедыча.

— Но ведь он, деда, по-божески говорит…

— Я те дам по-божески! Я те…

— Вот что, — прервал я воинственную речь старика. — По-божески или нет, мы потом разберемся, а сейчас давай, Алексей, на заставу. Только бегом. Сколько силы хватит. Передай: Скворцов может сегодня попытаться уйти за границу.

— Куда-а?!

— За границу! Некогда мне сейчас объяснять. Сам поймешь потом. Сейчас — бегом давай!

Я и сам не был вполне уверен, действительно ли Скворцов попытается сегодня уйти за кордон, может, он вовсе и не собирается делать этого, может, я неправильно оценил человека, но если у него такие намерения есть, то осуществить их он попытается именно сегодня. Вывод этот я сделал потому, что Нефедыч, когда отчитывал Скворцова, сказал, видимо, ему, чтобы уезжал с пасеки. Наверняка сказал. А это разрушало все его планы, поэтому он обязательно ускорит их осуществление. Очень сильно насторожило меня и то, что Скворцов убрал лестницу от чердака. Случайно сбить ее он не мог. И, кроме него, сделать это тоже никто не мог. «Нет, медлить нельзя», — думал я, пока слушал Нефедыча.

Мы с Нефедычем осмотрели чемодан Скворцова. Набитого папковыми патронами патронташа, который он после охоты положил в чемодан, не было. Это еще больше подтвердило мое предположение.

Из-за рощи поднялась луна. Когда мы вышли на крыльцо, Петька кинулся к деду и начал скулить, будто оправдываясь за свою оплошность.

— Ничего, Петя! Кто ж его знал.

Ружья наши висели на столбах летней кухни, но моего патронташа, приготовленного к завтрашней охоте, не оказалось. В темноте Скворцов перепутал свой с моим. Мое ружье было двенадцатого калибра, у Скворцова — шестнадцатого.

«Значит, двадцать четыре патрона у него, — подумал я. — Не сорок восемь».

Но и мне стрелять было нечем. Нефедыч, однако, предложил мне свою «дедовскую» одностволку, которая, по его словам, бьет без промаха, а сам взял ружье Алексея, тоже одноствольное. Посоветовавшись, мы решили идти в обход озера — по чистому месту можно двигаться быстрее, чем через камыш. Нефедыч пошел с тыла, я — от границы.

Проверив берег озера, я шел по краю разливов, вглядываясь в редкий камыш и осматривая илистые берега и траву между озерцами. Луна светила хорошо, но иногда все же приходилось зажигать фонарик. Прошло около двух часов, Алексей, видно, уже добрался до заставы, рассказал обо всем; пограничники, должно быть, перекрыли границу и скоро прибудут сюда с розыскной собакой. Уйти Скворцов не уйдет, в этом я был уверен, но обнаружить след нужно здесь, у выхода из камыша, — в горах это сделать трудно, почти невозможно — и потом пустить по следу собаку. Я внимательно изучал каждый клочок земли, шел медленно, стараясь не вспугивать уток, а сам слушал, не взлетит ли где, тревожно крича, крякуха, не загалдят ли гуси. Было тихо.

Но вот впереди, из глубины разливов, вылетела кряковая. Кто это? Нефедыч или Скворцов? Фонарик я перестал включать и еще внимательнее всматривался в камыш и слушал. Вдруг, совсем недалеко, злобно залаял Петька, потом глухо взвизгнул и умолк. Я побежал. Неожиданно, метрах в десяти от себя, увидел я распластавшегося Петьку, рядом с Петькой Скворцова и, особенно ясно, направленные на меня стволы. Я упал на землю, прижался к ней, но выстрела не последовало — Скворцов вместо того, чтобы стрелять, стал отползать к камышам. Нужно было отрезать ему путь и остановить. Я поднялся и побежал вправо. Бежал и смотрел за Скворцовым, но он не стрелял, даже не поднял ружья, а продолжал ползти. Я крикнул: «Стой!» — и выстрелил, немного завысив. Скворцов не ответил на выстрел, но ползти перестал.

«Почему не стреляет?» — думал я и снова не мог ответить на это «почему».

Мы лежали недалеко друг от друга, и мне не составляло трудности всадить в него заряд, но я не делал этого, зная, что вот-вот должны прибежать с заставы. Я лишь время от времени стрелял поверх головы Скворцова, не давая ему подняться или уползти. Начинало светать. Вдруг Скворцов поднялся и, пригнувшись, побежал в камыш. Я вскочил и кинулся ему наперерез, но в это время выстрелил Нефедыч. Скворцов вздрогнул, остановился и, выпрямившись во весь рост, упал в камыш.

Когда я подбежал к нему, он, опираясь на ружье, пытался подняться. Пришлось выбить у него ружье. Скворцов негромко, но зло выругался и застонал. Подошел Нефедыч. В одной руке он держал одностволку Алексея, другой — прижимал к груди Петьку. Мне было жаль его, по-стариковски сгорбившегося, дрожащего от холода.

— Зачем, Нефедыч, в него стрелял? Куда он ушел бы?

— Ишь ты, сжалился. Он — не сжалится! — буркнул Нефедыч, посмотрел на Скворцова, помолчал немного и добавил: — Не сдохнет. А Петьки нет, готов Петька мой. Задушил, сволочь. Увидел, что я-то отстал. Убечь хотел, сволочь. Правильно ты его, Митрич, раскусил. А я… Жисть прожил, а как слепой кошак. Жаль, мало зацепил.

Я хотел объяснить старику, что не только из-за гуманности пограничники стремятся взять живыми нарушителей, порой рискуя ради этой цели своей жизнью, но услышал приближающийся наряд.

Раненного в плечо и ногу Скворцова (Нефедыч попал двумя картечинами) перебинтовали и увезли на заставу. Я уехал с ними.

К хозяину Поддубника вернулся я через два дня. Нефедыч с Алексеем пили чай и о чем-то разговаривали. По серьезному, задумчивому взгляду Алексея я догадался, что дед снова вел речь о жизни, но что теперь Алексей воспринимает этот разговор по-иному.

— Ну что? — поздоровавшись, спросил Нефедыч.

— Действительно усиленный заряд, только золотой.

И я рассказал все, что успел узнать о нарушителе. Фамилия — Савин. Из тайги. Там, вместе с отцом, тайно мыл золото на заброшенных рудниках. Нашли несколько крупных самородков. Вместе зарядили патроны, засыпая вместо пороха по полторы мерки золотого песка и делая тоньше пыжи. В приклад ружья упрятали самородки и оставшиеся от прошлых лет червонцы. Отца бросил в тайге одного. Встретился с Павлом Скворцовым, узнал все о нем, а потом убил. По его метрике получил паспорт.

Все время, пока я рассказывал о том, как подбирался Савин поближе к границе, как он задался целью сорвать женитьбу Алексея и, обиженного жизнью, уговорить его убежать от матери и невесты на пасеку, а здесь использовать его как прикрытие (местный, вне подозрения), а после перехода через границу убрать с дороги, — пока я говорил об этом, дед то и дело перебивал меня: «Мотай на ус, Алеха. Мотай», а потом, когда я закончил, он вздохнул:

— Жаль, Алешкино ружье сильно разбрасывает. Только и влепил, что две картечины. Жаль… — помолчал немного, расчесал пальцами бороду и вновь заговорил, обращаясь к Алексею требовательным, хозяйским тоном: — Смени ты ружье. Заработаешь вот здесь у меня, купи новое.

Алексей согласно кивнул головой, мне же показалось, что сделано это машинально, что, слушая Нефедыч а, он думает о чем-то своем. Но Нефедыч не замечал этого, он вслух размечтался о том, каким будет Поддубник через «пяток лет, когда геологов строители сменят».

— А как же Нюра? — прервал вдруг Нефедыча Алексей.

— Что Нюрка? — недоуменно переспросил Нефедыч. — Куда же ей еще, как не к тебе.

Застава, на которую я собирался поехать, стояла в центре довольно широкой высокогорной долины, на берегу речки с символическим названием Токты (место для остановок и привалов); название это дали, видимо, купцы, водившие здесь караваны верблюдов с парчой, шелком и опиумом. Долина действительно была хорошим местом для отдыха: в рост человека травы, холодная и чистая вода, деревья на берегу речки — это был уютный уголок, окруженный хмурыми, скалистыми горами, снег на вершинах которых не таял даже летом. По старой караванной тропе, немного расширив ее, доставляли и сейчас доставляют на заставу людей и грузы. До перевала Куш-даван (Орлиный перевал) машинами, а оттуда лошадьми. Но иногда, если горы не были закрыты грозовыми тучами или туманом, на заставу летал самолет или вертолет.

Поездка намечалась на завтра, а перевал для самолета был закрыт. Значит, — на машинах. Я уже рисовал в своем воображении пыльную стокилометровую дорогу по утомительно однообразной степи; представлял, как шофер, когда подъедем к горам, выйдет из машины, постучит носком сапога по скатам, откроет капот и внимательно осмотрит мотор, потом мы будем медленно подниматься все выше и выше по узкой дороге, с одной стороны будут нависать гранитные скалы, с другой — зиять пропасти. Шофер останется ночевать в избушке, окутанной туманом, а мы сядем на сырые, холодные седла и осторожно, тихим шагом, ни на минуту не ослабляя поводьев, чтобы не споткнулась лошадь, станем спускаться по узкой тропе вниз — все это я представлял, потому что бывал уже на той заставе. Я даже заранее чувствовал ту усталость, которая будет в конце пути: полное безразличие к окружающему и только одно желание: спать, спать, спать.

Едва лишь начало светать, меня разбудил телефонный звонок.

— Куш-даван чистый, — сообщил мне дежурный по отряду. — Синоптики предсказывают хорошую погоду дня на три. Через сорок минут на заставу летит самолет.

К аэродрому я подъезжал перед восходом солнца. Восток розовел узкой полоской облаков, и на их фоне чернели вертолеты, похожие на больших головастиков, у которых уже начали расти ноги, но еще не отпал хвост; самолет стоял на взлетной дорожке.

Встретил меня командир экипажа майор Ивченко. Широкоплечий, кряжистый мужчина с черной, коротко подстриженной бородой. Взгляд его черных глаз был пронизывающим, неприятным, и, казалось, он был сильно на что-то рассержен.

— Считайте, вам повезло. Доставим за два часа, — сказал майор Ивченко.

Голос его был тоже сердитым.

Самолет набирал высоту, а я смотрел через иллюминатор на розовую полоску облаков; облака все ширились и приближались; теперь они были сбоку, на уровне нашего самолета, и стали похожими на огромное розовое море с неподвижными вспененными волнами, а берег этого моря был изрезан бухтами самой невероятной формы. Наблюдал я за этой удивительной игрой красок до тех пор, пока не взошло солнце и облака не стали серыми, обычными.

Степь постепенно изменяла свой вид, бугрилась, зеленела, все чаще начали попадаться стога сена. Вот впереди, между стогов, показался невысокий конусообразный холм. Чья это могила: полководца или почетного воина, захватчика или защитника родных степей, а может, богатого купца, так и не доехавшего до дома из дальней страны? Часто встречаются в степи такие холмы, и о многих из них рассказывают интересные легенды. Быть может, есть легенда и о том, как появился этот холм и кто покоится под ним?

Самолет вдруг плавно опустился на крыло, сделал круг, помахал крыльями и пошел круто вверх. Для кого этот круг почета, кого приветствовал летчик? Я не заметил ни одного живого существа, не увидел каких-либо построек. Под нами бугрились все те же стога сена и возвышался могильный холм.

Самолет летел уже над горами совсем низко; таинственные и величественные ледники, глубокие ущелья с клочками спрятавшегося от солнца тумана, и скалы — коричневые, острые, как зубы чудовища. Между этими скалами медленно ползла грузовая машина, похожая на черепаху. Дико и красиво. Красиво своей неприступной суровостью. Началась болтанка.

Не отрывая взгляда от иллюминатора, я старался рассмотреть и запомнить все, что можно было увидеть через небольшое круглое стекло, но мысли мои все же были там, в степи, где самолет сделал круг почета; меня интересовал вопрос: кого приветствовал летчик? Ответить на него мог майор Ивченко. Я хотел было встать и пройти в кабину летчиков, чтобы расспросить майора, но передумал и решил задать интересующий меня вопрос после посадки, в спокойной обстановке. Самолет наконец развернулся и пошел на снижение. Вот под колесами и земля.

Через несколько минут мы уже сидели в столовой и пили чай. Я попросил майора рассказать, ради чего сделан круг почета. Ивченко улыбнулся. А глаза остались все такими же сердитыми.

— Могилу приветствую. Какого-то тамерлановского вояки, своего самолета и почти свою.

Я ничего не понял: сердитый голос, сердитые глаза и улыбка. Улыбка человека, понимающего, что своим ответом он ничего не пояснил.

— А если немного поподробней? — спросил я его и тоже улыбнулся.

— Подробней я еще никому не рассказывал. Только те и знают, кто здесь тогда служил.

— Что ж, придется разыскивать их.

— Настырный вы народ.

Ивченко неторопливо отхлебнул несколько глотков из кружки и неохотно поставил ее на стол.

— Молод я был тогда, а авиация и того моложе. У-2 — лучший самолет на границе. Летал и я на двукрылом тихоходе. Всего один самолет был в отряде. Когда сильные морозы, старались в воздух не подниматься — замерзал мотор, и приходилось делать вынужденную посадку.

Застава здесь и тогда стояла. В отряде получили данные, что на заставу готовится нападение. Какая-то недобитая банда намеревалась пройти по ущелью. А связь тогда какая была? Рвалась то и дело. Стояла зима. Куш-даван в снегу, в степи снег. Суток трое на конях ехать от отряда, от силы двое с половиной. А если на машинах до гор, а через перевал пешком, то суток за двое. Дороги-то в степи были едва проходимы для тех машин. А банда могла и не дождаться, пока предупредят заставу.

Вызвал меня начальник отряда и спрашивает, готов ли самолет к вылету. Конечно, готов, отвечаю, только мороз сильный. Помню, что около тридцати было, да еще ветерок. А он говорит: «Надо!»

Над степью ничего летели, а как перед горами стал я высоту набирать — чих, чих мотор. Потом ничего, Снова — чих, чих, чих. Мерзнет мотор, и все тут. Почихал-почихал и — заглох. Тихо стало, только ветер шуршит по крыльям. Повел на посадку. Степь, что не сесть? А вот не рассчитал — в холм врезались. Хвост в стороне, крылья переломаны. Щепки на растопку, а не самолет. Помяло и нас немножко, но ничего — живы.

Вторым пилотом был у меня Семен Ярмышенко.

Здоровенный парень, как ломовая лошадь. Веселый, шутник. Все спрашивал меня, как я живу с такими сердитыми глазами. Что ответишь? Что бог дал. А то начнет донимать, почему голос у меня, как у злой тещи. Ему, наверное, хотелось увидеть меня возмущенным — какой тогда буду, если разозлюсь на его шутки. Увидел наконец. В степи, у того холма.

Заматываю я ремнем штанину и голенище: разорвало и икру задело. Руки тоже побиты. Ничего не получается, а он, ему меньше досталось, обтирает кровь с лица и смеется. Давай, говорит, костер из самолета разведем, а потом думать будем, что дальше делать. Не попремся же, говорит, в эти горы пешком. Зло меня взяло такое, какого никогда в жизни не бывало. Может, оттого, что так глупо разбился, может, что кровь идет из ноги и тело мерзнет, а я не могу хорошо штанину затянуть, но, скорей всего, потому озлился, что и у самого были мысли двойные: идти на заставу или зарыться в стоге сена и дождаться, пока машины подойдут. Людей на усиление начальник отряда готовил. Тут Семен под руку со своим: «Сутки на морозе — не беда. Отогреемся потом спиртиком!»

Глянул я на него да как крикну: «А застава кровью умоется за твой спиртик!»

Кажется, ничего он мне больше не говорил. Помог мне ногу привести в порядок и пошел следом. Вижу, не хочет, а идет. Оробел, видно. Потом, правда, когда уж высоко в горы поднялись и снег стал почти по колено, пошел первым пробивать. Увидел, что я стал из сил выбиваться. А перед перевалом, когда километра два осталось, помогали друг другу. Снег почти по пояс, дорогу не различишь, того и гляди в обрыв загремишь.

Майор рассказывал, а я представлял себе, как два человека, чудом уцелевших при катастрофе, упрямо лезли все выше и выше; они, среди бесконечных нагромождений скал, беспомощны и жалки, но их ведет вперед цель, и они, наверное, не замечали своей беспомощности, они не чувствовали страха, не чувствовали своего одиночества, ибо шли к людям, чтобы спасти их от смерти, ежеминутно рискуя ради этого своей жизнью. И так просто, будто о самом обыденном, вспоминает обо всем этом майор, может быть, потому, что уже прошло много времени, а с годами все сделанное кажется проще и незначительней, а может, и тогда он не видел в этом ничего геройского — просто он выполнял приказ и беспокоился о судьбе почти незнакомых ему людей чуть больше, чем о своей.

Так хотелось на перевале отдохнуть, но разве можно — замерзнешь, стоит только лечь. Пошли вниз. Вроде бы легче стало. Если бы не нога, можно кое-где даже бегом. На заставе с вышки увидели нас, послали лошадей, а я сесть на коня не могу. Солдаты едва посадили. В общем, мы успели. Банда подошла на рассвете, и встретили ее хорошо. Мы-то не слышали боя — спали как убитые. Только потом видели пленных. Человек двадцать. А начальник заставы сказал, что никто из бандитов назад не ушел, разгромлена банда.

Меня и Ярмышенко наградили. Одно только нехорошо получилось… Когда машины, которые начальник отряда послал с людьми, подошли к горам, увидели разбитый самолет. Погрузили солдаты самолет на машины, сами — на заставу. Самолет же в отряд, на аэродром. Прямо мимо моей квартиры. С женой плохо. Врачи, начальство — все утешают, что все, мол, в порядке, да разве поверит… А мы дней пятнадцать на заставе отлеживались.

Ивченко замолчал, поправил упавшую на лоб прядку волос и посмотрел на меня вопросительно: «Ну что? Все, наверное?» Но у меня был вопрос. Собственно, не вопрос, а недоумение: неужели все эти годы он прослужил здесь, в небольшом городишке, затерявшемся в степи?

— Предлагали, — немного помедлив, ответил Ивченко. — Хорошие места предлагали, в штаб. Отказался. А почему, собственно, я должен уезжать отсюда?! — голос майора стал еще сердитей, и я почувствовал, что задал бестактный вопрос. А майор продолжал: — Почему, скажите?! Чтобы еще кто голову сломал?! Здесь маршруты с горы да в ущелье, из ущелья — на перевал. Сейчас солнце, а через минуту — туман. Смотри да смотри. А я уже — тертый калач. Вот Ярмышенко, тот перевелся. Звеном сейчас командует. Теперь-то я себе, можно сказать, подготовил смену, теперь можно и на пенсию.

Ивченко встал из-за стола, крикнул повару: «Спасибо, кок!» — и направился к выходу.

Я увидел, что он чуть-чуть хромает.

Начальник заставы капитан Юдин еще раз прочитал сообщение синоптиков: «Ветер два-три метра в секунду, днем незначительное усиление» — вложил пистолет в кобуру и вышел из канцелярии.

— Наряд, товарищ капитан, на катере, — доложил дежурный.

Море было на редкость спокойным. У песчаного берега, который начинался сразу же от заставы, оно голубело, как утреннее небо; а уже в полмиле от берега цвет его напоминал нежную зелень весенней травы; зелень эта, удаляясь от берега, постепенно темнела, становилась почти черной. Милях в пяти от заставы, среди неподвижного, будто уснувшего моря, возвышались пять скалистых островов; над самым высоким островом, который стоял прямо против заставы, медленно двигалось по-северному тусклое, огромное и холодное солнце, цепляясь своим лохматым краем за острые вершины скал. Юдин посмотрел на часы — три ночи. Начался прилив. Вода в устье реки, где находился заставский причал, уже поднялась, и катер мог свободно выйти в море.

За четыре года, которые прослужил Юдин здесь, на Кольском полуострове, он привык к тому, что летом солнце кружит по горизонту, не поднимаясь вверх и не прячась за мшистые гранитные гребни, а зимой не показывается вообще; он знал, когда начнется прилив, и всегда безошибочно планировал выход катера на осмотр островов или береговой кромки; он и по лоции, и практически изучил, на какой воде в какую губу можно заходить, знал каждую банку по всему берегу на участке заставы — за четыре года Юдин приобрел репутацию опытного начальника заставы.

Первый год его раздражал шум моря: то монотонный накат прибоя, то глухие, со стоном, удары волн о берег; но потом Юдин привык к этому шуму, и, когда Баренцево море успокаивалось, ему будто чего-то не хватало, он становился раздражительным, а в душе его невольно появлялась тревога.

Беспокойство Юдина возникало, конечно, не потому, что не шумел привычно прибой. Причина была иная, которую он даже не осознавал. Если море не штормило, то по нему один за другим шли иностранные торговые суда — но не все торговые суда безобидны. На одном из островов стоял маяк, на другом работала научно-исследовательская экспедиция — вот и мотался заставский катер днем и ночью осматривать то острова, то берег. А что представлял из себя катер? Он был не очень быстроходный, но устойчивый на волне. Но Баренцево море обманчиво. Ветер здесь может налететь неожиданно, и редко сила его бывает меньше девяти-десяти баллов. Высылая катер, Юдин всякий раз переживал за солдат, боялся, не случилось бы с ними беды, да и сам он в погожие дни старался чаще выходить в море, сильно уставал, поэтому становился раздражительным.

Море уже шестой день нежилось под скользящими лучами солнца, шестой день капитан Юдин спал всего по нескольку часов. Сейчас ему вновь предстоял выход в море: с поста наблюдения сообщили, что «купец», проходя курсом за островами, дважды стопорил ход. Могло у иностранного судна что-либо случиться с двигателями, но могло быть иное — за борт спущен аквалангист или контейнер с опасным грузом. Юдин выслал пограничные наряды в те места, где могла произойти высадка на берег, а сам решил осмотреть все острова.

Юдин подошел к причалу. Мотор катера работал на малых оборотах; старший моторист, как официально назывался командир катера, ефрейтор Верховцев стоял у штурвала, за фанерной будкой; будку эту сделали сами мотористы, чтобы предохранить мотор от дождя, снега и брызг во время шторма; а Верховцев переоборудовал штурвал так, чтобы управлять катером можно было стоя в будке, высунув из нее лишь голову.

Моторист рядовой Лавренин доканчивал протирать паёлу[1]. До армии он работал трактористом в совхозе и никогда не видел моря, но за полтора года службы привык к нему, гордился тем, что он не просто солдат-пограничник, а еще и моряк. Даже ходить стал Лавренин, копируя рыбаков-поморов, вразвалку, а письма домой писал только на катере, чтобы, как он говорил, пахло от конвертов соленой морской волной и соляркой. На заставе подшучивали над Лаврениным, но он не обижался и даже, казалось, испытывал от этого удовольствие. А катер он содержал в идеальной чистоте.

Солдаты, назначенные в наряд, тоже были на катере. Рядовой Захарченко, молодой солдат, удерживал катер у причала за трос, который уже был отвязан, а ефрейтор Федосеев курил сигарету, полуразвалившись на скамье, и время от времени небрежно сплевывал за борт.

— Курс на Дальний, — скомандовал капитан, спрыгнув с причала на катер, и встал на свое любимое место — к носу.

Катер вышел из реки и развернулся вправо, держась вначале у самого берега; берег здесь был высокий, скалистый, на выступах скал сидели плотно друг к другу чайки-глупыши, и казалось, что весь берег обсыпан грязным снегом; а как только катер приближался к этим снежным комьям, они, будто брошенные сильной рукой, взмывали вверх, рассыпались и с тоскливым криком кружились над пограничниками; но стоило катеру отойти подальше, чайки вновь возвращались на свои места, усаживались плотно друг к другу и снова становились похожими на комки снега — с новой силой взлетал новый комок, рассыпался и тоскливо стонал.

— Загорланили! — недовольно проговорил Юдин, потом повернулся к ефрейтору Верховцеву и громко крикнул: — Самый полный!

Эта команда была вызвана не простым желанием поскорее отойти от чаечного базара — чайки раздражали его своим криком, но из-за этого он не стал бы торопить моториста, не стал бы давать максимальную нагрузку на мотор. Вчера, позавчера — все дни штиля — чайки плавали большими стаями на воде, а сегодня перебрались на скалы; а если чайка ушла с воды — жди шторма. Заметил Юдин, что нет на море ни уток, ни кайр, ни атаек; не вынырнул еще ни один тюлень — они всегда в хорошую погоду, высунув из воды свою черную голову, с любопытством разглядывали катер и людей, — притаилось море, насторожилось, хотя для неопытного глаза оно оставалось дремлющим, ласковым. Юдин понимал, что нужно спешить, чтобы успеть осмотреть остров.

Через полчаса катер подошел к острову Дальний и высадил капитана Юдина, ефрейтора Федосеева и рядового Захарченко на берег.

Остров был небольшой, но высокий, издали он напоминал огромный кувшин; на макушке острова поляна — почти круглая, метров двести в диаметре; а если обойти эту поляну по краю, то можно рассмотреть сверху все расщелины и губы — туда, вверх, сейчас и карабкались офицер и солдаты. Катер тем временем зашел в небольшую губу с отвесными и высокими, как стены старинной башни, берегами. Мотористы решили, пока наряд осматривает остров, половить на поддев треску.

Верховцев, житель Уральских гор, поначалу не верил тому, что треска такая глупая рыба, что ее можно зацепить якорьком за бок, за жабры или даже за хвост; когда ему первый раз показали снасти для ловли на поддев, он недоверчиво ухмыльнулся:

— Без наживки как ты ее, рыбу, возьмешь?!

Но потом он сам увидел, как ловят. Небольшой якорек с грузилом (гирька от ходиков), метров пятнадцать тонкой веревочки — вот и вся снасть. Опускают в море якорек, почти к самому дну, и начинают ритмично дергать веревку вверх и опускать вниз до тех пор, пока не вопьется зуб якорька в мягкий рыбий бок. Верховцев пристрастился к такой рыбалке и всякий раз, когда выходил к островам, брал с собой снасть, и, пока наряд осматривал острова, Верховцев успевал надергать на уху — он уже знал, какие места больше любит треска. Сейчас Верховцев, опустив снасть в воду, стал дергать, но прошло уже много времени, уже устали руки, а рыба не попадалась. Верховцева сменил Лавренин, вновь взял снасть Верховцев — все бесполезно. Мотористы вывели катер из бухты и подошли к тому месту, куда должен был спуститься наряд после осмотра острова.

Капитан Юдин спрыгнул на катер последним, и Верховцев, передав управление катером Лавренину, перешел к капитану.

— Товарищ капитан, рыба ушла. Попряталась. Похоже, шторм идет.

Капитан промолчал.

Небо чистое, море спокойное, синоптики обещали хорошую погоду, но Юдин по поведению птиц уже определил, что шторм приближается, а теперь выяснилось, что ушла и рыба; Юдин верил синоптикам, однако знал и то, что птица и рыба чувствуют изменение погоды, — об этом говорили ему поморы, это же подтверждали и ученые, работающие здесь, на островах. Когда начнется шторм — через час или через пять — Юдин не мог предугадать, но, что начнется обязательно, в этом теперь он был уверен. Он, однако, надеялся, что успеет осмотреть острова, прежде чем шторм начнется и наберет силу. А ефрейтор Верховцев, подождав немного, заговорил вновь:

— Вернуться бы надо, товарищ капитан. Треска хоть и дурная, да чует опасность.

— А если что с маяком или с экспедицией случится? Ты об этом подумал? — спокойно спросил его капитан Юдин.

— О чем речь?! — вмешался в разговор ефрейтор Федосеев. — Будет или нет — бабушка надвое гадала. Риск — благородное дело.

Юдин повернулся к Федосееву:

— Знаешь, дорогой, мы не бабушки, нам думать следует.

Капитан немного помолчал, потом сказал, обращаясь к Верховцеву:

— Мотор сильно не перегружай, но давай побыстрей. Может, действительно успеем.

Осмотрели второй остров — ни тучки на небе, и полный штиль. Впереди — третий, на котором располагалась гидрологическая экспедиция.

Гидрологи встретили катер на берегу, в бухточке, где он обычно останавливался.

— Мы приняли штормовое предупреждение. Ветер северо-западный, девять-десять баллов. На заставу передали, — сразу же после приветствия сообщил пограничникам профессор Воскобойников, высокий, уже начинающий полнеть мужчина с черной густой, как у староверов, бородой. — На вашем вельботе нельзя в такую погоду, к причалу надо бы.

— Можно бы и уйти, да вот «иностранец» ход дважды стопорил — не выбросил бы чего.

— Было такое, мы тоже в бинокль за ним наблюдали. Первый раз, когда ход сбросил, по палубе человек пять пробежали, второй раз — ни души. Будто замерла жизнь на судне. Пока было видно, так никто и не появился. Говорил я с заставой, ответили, что вы сюда выехали.

— Подозрительно, — будто про себя проговорил Юдин. — Почему притихли? Почему бегом?

Обычно, когда проходили торговые суда, на палубах всегда находились люди, но никто не спешил — для чего спешить на море, когда впереди путь в несколько недель; если бы подходили к причалу — тогда другое дело. Юдин знал это, потому сообщение профессора вызвало у него еще большее беспокойство. «Что-то они спустили на воду!» — решил он.

Пока ефрейтор Федосеев и рядовой Захарченко осматривали остров, Юдин расспрашивал гидрологов, успешно ли идет работа, не нужна ли какая помощь, и под конец напомнил, что они должны быть всегда готовы к любым неожиданностям. Он попросил обо всем подозрительном сразу же, не дожидаясь очередного сеанса связи, передавать на заставу.

Из-за мыса вышел наряд. Федосеев неторопливо двигался у самой кромки воды, внимательно осматривал берег; немного поотстав от ефрейтора, шел Захарченко — он нес что-то большое, голубовато-зеленое.

— Товарищ капитан, — доложил ефрейтор Федосеев, — на острове обнаружен контейнер с листовками.

Контейнер перенесли на катер. Верховцев завел мотор и ждал команды, куда идти дальше. Юдин махнул рукой в сторону острова Маячного.

— А что там делать? Домой бы нужно. Листовки забрали, а больше ничего не будет, — вполголоса проговорил Федосеев, но капитан Юдин, услышав эти слова, удивился: как мог опытный пограничник заявить категорично, что больше «ничего не будет»? Так можно сказать лишь тогда, когда все проверишь, осмотришь и убедишься, что действительно ничего нет.

«Испугался, видно, узнав о штормовом предупреждении», — подумал капитан, но тут же отогнал эту мысль: вся застава считала ефрейтора смелым, этого же мнения был о нем и сам капитан. Оно особенно укрепилось у Юдина и у всех солдат после той зимней штормовой ночи.

Ветер тогда налетел, как всегда, неожиданно — сильный, со снегом, северный ветер, от которого прячется все живое. По установившимся в Заполярье правилам наряды, несущие на границе службу, как только начинается пурга, выходят на связь с заставой, чтобы получить новые указания начальника. В ту ночь Юдин дал команду всем нарядам вернуться на заставу. Но наряд, который нес службу недалеко от поста наблюдения, почему-то на связь не выходил.

Уже один за другим стали возвращаться с границы солдаты, замерзшие, облепленные снегом, а те, чьего звонка ждал Юдин, молчали.

Капитан поднял заставу: старшину Патрикеева с солдатом послал на пост наблюдения, чтобы они периодически взрывали гранаты, пускали ракеты и давали очереди из автоматов; всех остальных, определив каждому маршрут, Юдин повел искать пропавших пограничников, наметив пунктом сбора для всех пост наблюдения. Решение рискованное: могли и те, кто шел на поиск, сбиться с пути, но другого выхода не было — те двое, быть может, нуждаются в немедленной помощи.

Когда пограничники, принимавшие участие в поиске, никого не обнаружив, стали сходиться к посту наблюдения, их встретил старшина: «Нашли пропавших. Ефрейтор Федосеев заметил следы, догнал наряд и привел его на заставу».

Виновники ночного переполоха рассказали, что, когда начался шторм, они решили выйти к посту и оттуда позвонить на заставу, но потеряли ориентировку, попали в какую-то лощину, пошли по ней, надеясь, что она выведет их или к морю, или к реке. Они действительно вышли по лощине к речке, однако не заметили этого и могли уйти далеко в глубь тундры, но тут их нагнал ефрейтор Федосеев.

Ефрейтор Федосеев ходил в героях, да и как же иначе: он в такую погоду заметил следы («хороший следопыт»), не побоялся отклониться от определенного маршрута, не побоялся, что заблудится сам («отлично знает участок»), не думал Федосеев о себе, он думал о товарищах — такого мнения были все на заставе, об этом говорили вслух. Юдин объявил ефрейтору благодарность. Федосеев принял благодарность как должное.

Не только в ту ночь отличился Федосеев, он всегда был на виду — выступал на собраниях с предложениями о том, куда и когда целесообразней высылать наряды, чтобы охрана границы была надежней: он критиковал даже своих друзей за промахи в службе.

И такой человек вдруг высказался явно легкомысленно.

Юдин удивился бы еще сильней, если бы знал мысли Федосеева. Тот был уверен, что больше ничего с судна не выпустили и что рисковать сейчас просто бессмысленно. Он, основываясь на опыте службы, считал свой вывод верным, а капитана обвинял в чрезмерной подозрительности.

Поддержал его и рядовой Захарченко. Часто начальник заставы поднимал по тревоге кого-либо из пограничников, сообщал данные по обстановке. Солдаты после этого или бежали по тропе к месту, указанному капитаном Юдиным, либо спешно выходили в море на катере, но всегда тревога оказывалась ложной. Молодому солдату рассказывали о том, как задерживали нарушителей, находили листовки, но он не видел этого сам, поэтому, хотя и верил, все же, когда возвращался усталый на заставу, не обнаружив никого и ничего, думал: «Зря капитан гоняет!»

У Юдина сейчас и не было возможности вдумываться в причины, побудившие Федосеева высказать неприемлемый вариант действия, присмотреться, как остальные солдаты реагируют на это предложение, — слова ефрейтора не только удивили Юдина, но заставили задуматься и о другом: правильно ли поступил он, Юдин, приняв решение продолжать осмотр островов. Теперь Юдин точно знал, что до начала шторма осмотреть два оставшихся острова они не смогут; и, хотя он принял решение продолжать идти по намеченному маршруту, сомнение у него все же было; теперь он стал взвешивать все «за» и «против». Юдин хорошо осознавал, что необходимо возвращаться к причалу и также необходимо убедиться, нет ли кого на оставшихся без осмотра островах. Первые подозрения после доклада поста наблюдения подтвердились: в катере лежит контейнер с листовками; а может, листовки только для отвода глаз, может, главный объект — маяк? Он, начальник заставы, обязан убедиться, что никто не высажен. Для этого он послал по берегу наряды, а сам вышел в море. Он обязан осмотреть все острова! Вместе с тем Юдин знал, что на малом катере запрещается выходить в море, если волнение его больше четырех баллов. Оправдан ли риск? Кто ответит на такой вопрос, кто определит меру того, когда риск необходим, а когда бесцелен.

При северо-западном ветре нечего и думать о заходе в реку, к причалу, — очень опасно. Левый берег пологий, и волны беспрепятственно катятся с моря и разбиваются о правый — отвесный, гладкий и высокий. Катеру придется идти вразрез ничем не сдерживаемых волн, мотору может оказаться не под силу перебороть их, и катер разобьет о гранит. Однажды такое несчастье едва не случилось.

…Прошло месяца два, как Юдин принял заставу. Он часто выходил в море, чтобы изучить участок, несколько раз ему уже приходилось укрываться от шторма в губах, и Юдин уже начал считать себя настоящим моряком. Как-то раз, во время одного из выходов, их застал в море шторм. Ветер подул с северо-запада, поднял волну баллов на шесть, и старший моторист (катер тогда водил ефрейтор Лоненко) предложил уйти по волне в губу Крестовую, которая находилась за рифовым мысом, но Юдин посчитал это предложение недостойным моряка и приказал идти к причалу. Лоненко подчинился.

Во время захода в устье Лоненко вел катер как можно ближе, насколько позволяла глубина, к пологому берегу, и только это спасло их от гибели. В самом устье крутая волна развернула катер и понесла на каменную стену правого берега, но не швырнула о гранит — Лоненко успел включить задний ход, и катер остановился метрах в десяти от скалы. Мотор работал на предельных оборотах, катер дрожал как в лихорадке, но выйти из устья реки не мог. Сколько времени коричневая стена стояла перед глазами капитана Юдина: то, когда набегала волна, приближаясь совсем близко, то, когда волна спадала, немного удалясь, — сколько времени десяток метров отделяли и катер, и команду от гибели, Юдин ни тогда, ни после сказать не мог. Он хорошо запомнил лишь высокую, отполированную волнами, без единой трещины коричневую скалу, запомнил напряженную дрожь катера и тот момент, когда, наконец, катер пересилил ветер и волны и медленно-медленно начал отходить от берега в открытое море. Они прошли тогда мимо Вторых песков, большой участок пологого берега на правом фланге заставы, обогнули рифовый мыс, который начинался сразу же за Вторыми песками, и зашли в губу.

Тогда было шесть баллов, сейчас ожидается девять, поэтому Юдин сразу же отбросил мысль о том, что можно будет вернуться к причалу. Он решил: если начнется шторм, то — в Крестовую. По волне, с попутным ветром. Правда, пока они от Крестовой дошагают до заставы, пройдет много времени, задержится донесение о найденных листовках, но это не такая уж большая беда, ибо «иностранцу» все равно не предъявишь обвинения — капитаны торговых судов отвергают любое обвинение, если их не задерживают, как говорится, «с понятыми».

Осмотр острова Маячный занял около двух часов, и, как только Юдин и солдаты вернулись на катер, он сразу же, набрав полный ход, пошел к последнему острову. И тут произошло то, чего никто не ожидал. Ни Юдин, стоявший на носу, ни Верховцев, управляющий катером, ни остальные пограничники не заметили, как под катер попал топляк.

На море топляки не редкость. То шторм сорвет бревна с палубы лесовоза, то вынесет в море плот из реки, по которой сплавляют лес, — блуждают эти бревна по воле волн и течений, а когда намокнут, то скрываются под водой сантиметров на двадцать-тридцать. Много неприятностей приносят топляки судам, особенно небольшим: катерам, малым рыболовецким тральщикам.

Юдин первым почувствовал, как киль катера стукнулся о топляк. Капитан резко повернулся к Верховцеву и крикнул:

— Выключай! Топляк!

Ефрейтор Верховцев тоже почувствовал легкий удар, услышал команду Юдина и быстро нагнулся в будку, к мотору, но опоздал — на слишком большой скорости шел катер, и винт уже ударился о топляк и затянул его под руль.

Ветер будто ждал этого момента. Он шаловливо пронесся над морем и стих; море вздрогнуло, покрылось мелкими барашками, потускнело и только начало успокаиваться, как один за другим налетели порывы ветра; потемнело небо, заволоклось откуда-то неожиданно появившимися тучами: шторм начинался сразу, сильный, безжалостный.

Юдин приказал Федосееву и Захарченко сесть за весла (в катере их было два) и грести обратно к острову Маячный, до которого на полмили ближе, чем до того, куда они шли, а сам взял багор и перешел на корму. Верховцев и Лавренин уже пытались вытолкнуть баграми топляк из-под руля.

Катер неуклюже и медленно разворачивался — что для шестиметровой тяжелой посудины два весла, хотя и большие, морские. Мешал развернуться ветер, мешало бревно, да еще неумело работал веслом Захарченко. Силы у этого невысокого широкоплечего парня хоть отбавляй, а за веслом сидел только на лодке, когда возил по вечерам свою дивчину по тихому лесному озеру за кувшинками. Юдин почувствовал, что он нужней там, на веслах, и, дав несколько советов мотористам, сел за весло к рядовому Захарченко. Удары весел стали ровней, и катер, развернувшись, медленно пошел к острову.

Минут двадцать шли курсом на остров, но ветер все усиливался, а пограничники все больше уставали, особенно ефрейтор Федосеев. Греб он старательно, всем корпусом и даже помогал ногами, упираясь ими в паёлы, но Федосеев не отличался физической силой. Он ненавидел свою узкую «петушиную» грудь, всегда старался работать наравне со всеми, хотя быстро уставал. Солдаты обычно подшучивают над «слабаками»; только ефрейтора Федосеева никто никогда не обижал — его жалели и делали это незаметно, боясь, что он не примет нетактичной помощи. Уважали Федосеева за смелость и ум.

Капитан понимал, что нужно перейти к Федосееву, он видел: ефрейтор работает с большим трудом, напрягает все силы, чтобы удержать катер на курсе, чтобы его не сносило ветром; но капитан боялся оставить и одного Захарченко — не сможет один справиться с веслом.

— Я, товарищ капитан, один смогу. Помогите Федосееву, — будто поняв мысли капитана, тихо проговорил Захарченко.

Юдин пересел к Федосееву.

Верховцев и Лавренин вытолкнули наконец топляк, но это не принесло успокоения — винт был погнут, погнут и вал. Верховцев доложил об этом капитану и сел за весло к рядовому Захарченко. Катер пошел быстрей.

Вот уже совсем близко остров — всего кабельтов, вот уже сто метров; в это время налетела очень высокая волна, и весло, которым гребли Верховцев и Захарченко, переломилось, как спичка; волна обдала сидящих в катере холодными брызгами и покатилась дальше, чтобы с тяжелым стоном разбиться о скалы берега; новая волна подняла катер — все выше и выше становились волны, вспенились их гребни, волны будто стремились догнать друг друга и со злостью били в борт катера, который стоял на пути и мешал их неудержимому бегу.

Всего сто метров. Сто метров и — одно весло. Нет, до острова они не дотянут, оставшимся веслом они должны поставить катер носом по ветру, иначе их может перевернуть. Теперь все зависело от умения и быстроты действий Юдина и Федосеева, а Юдин почувствовал, что Федосеев перестал грести.

— Ты что, тюленей кормить хочешь?! — сколько было силы крикнул капитан Юдин ефрейтору. Тот вздрогнул, рванул весло, а Юдин, теперь уже спокойным тоном, проговорил: — Не дергай. Ритмично давай.

Крикнул Юдин не только на Федосеева — капитан увидел, что растерялись все, а растерянность и паника в эти минуты может стоить жизни. Он поступил правильно: голос его взбудоражил людей. Верховцев кинулся к штурвалу, чтобы хоть немного помочь капитану и ефрейтору развернуть катер; Лавренин перебрался к ручной помпе и принялся выкачивать из катера воду, которой уже набралось столько, что всплыли паёлы, а Захарченко, откинув одну паёлу, присел на корточки и начал вычерпывать воду ведром.

Удар, еще удар, еще — вот катер наконец развернулся по ветру. Теперь волны не били его, только поднимали, и тогда был виден берег, а позади — острова, и опускали вниз, и тогда казалось, что, кроме ядовито-зеленых волн, нет больше ничего на свете. В эти минуты Юдину становилось страшно, страшно за себя и за солдат — что будет с ними через час, когда волна, вот эта, зеленая, бросит их на скалу?! А солдаты сосредоточенно работали.

Медленно сносило катер к берегу. Юдин и Федосеев уже устали, на их ладонях кровоточили мозоли. Верховцев предложил сменить гребцов, но Юдин отказался.

— Помогай рулем. Нужно на пески выйти.

После того как поломало весло и едва их не перевернуло, а остров, где они могли переждать шторм, все удалялся, лучшим исходом капитан Юдин считал, если они выгребут на Вторые пески. Юдин с Федосеевым и направляли туда катер, помогая веслом волне и ветру. Доверить весло Лавренину и Захарченко капитан не хотел — не справятся, молодые еще.

Когда катер поднимало на гребень волны, капитан смотрел на берег и каждый раз все больше и больше убеждался, что их проносит мимо Вторых песков прямо на рифовый мыс; рифы сразу же за песками густой цепью выходили далеко в море; во время полного отлива они совсем оголялись, образуя зубчатый мыс, а полная вода, как сейчас, закрывала их всего лишь на несколько сантиметров — это было страшное место, здесь море кипело белым ключом.

Капитан Юдин понимал, что, если катер снесет на банки, не соберешь от него даже щепок, а людям не помогут и спасательные жилеты — побьет о подводные камни. Понимал он и то, что обойти банки они не смогут; для этого нужно поставить катер бортом к волне, а волна уже достигла баллов шести — что для нее этот небольшой вельбот! — перевернет играючи. Теперь Юдин все время старался держать катер не прямо по ветру, а так, чтобы волна била в корму сбоку, подталкивала к берегу. Это им с ефрейтором удавалось, но этого было явно недостаточно, чтобы подтянуть катер к пескам. Одно весло. Всего одно! Нужно было что-то предпринять, предпринять быстро, и Юдин не переставал думать, не переставал искать нужное решение.

«Парус!» — наконец осенила мысль. Юдин крикнул ефрейтору Верховцеву, чтобы тот сел за весло, а за штурвал стал Лавренин, сам же отстегнул и снял спасательный жилет и запрыгнул на будку; ветер ударил ему в лицо и грудь, сбросил фуражку, хотя подбородный ремешок был опущен, и Юдину, чтобы не вылететь вслед за фуражкой за борт, пришлось упасть на крышу будки и крепко ухватиться за шершавые фанерные края.

— Захарченко! Держи меня!

Солдат бросился к капитану и ухватил его за ноги; Юдин сел спиной к ветру, расстегнул куртку и распахнул ее. Ветер ударил в образовавшийся парус и сбил капитана на дно катера.

— Давай подпорку. Руками в грудь.

Юдин вновь залез на крышу будки, пересиливая ветер, раскинул куртку. Ветер бил в спину, а в грудь и живот упирались руки солдата. Регулируя корпусом, Юдин поставил «парус» так, чтобы ветер сносил катер прямо к берегу.

Берег совсем близко — пологий, песчаный. Огромными белыми жгутами накатываются волны на берег, опадают, теряют силу и лижут ласковыми пузырчатыми языками серый песок. А слева море то щетинится черными зубьями камней, то пенится и бурлит, разбиваясь волнами об эти зубы, — на песке жизнь, среди банок — смерть. Пока еще непонятно, куда вынесет катер, что ждет его через несколько минут. Люди боролись за жизнь, каждый с опаской поглядывал на подводный мыс и с надеждой — на песчаный берег.

В катере набиралось все больше и больше воды, а никто не выкачивал ее: двое гребли веслом, один стоял у штурвала, один держал капитана. Юдин понимал, что воду необходимо выкачивать, но он боялся дать кому-либо из солдат такую команду. Сейчас, когда исход борьбы со стихией решали считанные минуты, а «парус», руль и весло, хотя и с большим трудом, все же направляли катер на песок, Юдин боялся рисковать, рискуя в то же время слишком утяжелить катер; а тяжелый катер не сможет проскочить к берегу на волне, его, как только станет мелко, захлестнет обязательно. Но люди в спасательных жилетах смогут легко выбраться на берег. Только жилет самого Юдина плавал поверх паёл, капитан один мог оказаться в тяжелом положении. Но Юдин не думал об этом, он напрягал все силы, чтобы удержать растянутую куртку. Руки будто налились свинцом, в грудь сильно давили солдатские кулаки. «Пусть захлестнет катер, но нужно к пескам! Нужно к пескам!»

Катер не выбросило на песчаный берег, хотя и не швырнуло в зубастую пасть подводных рифов, — его занесло в угол между Вторыми песками и рифовым мысом, подняло на волне и опустило между двумя валунами. Корпус затрещал, но не сломался. Мшистые камни, как тиски, сдавили борта. Произошло это в двадцати метрах от берега.

Только успел капитан Юдин спрыгнуть с крыши будки и крикнуть: «Держись!» — как следующая волна перекатилась через них, вырвала из гнезда весло, подхватила спасательный жилет Юдина и забурлила между камнями, переломив весло на части. Вслед за ней уже катилась другая волна. Солдаты не растерялись и удержались в катере, но Юдин понимал, что это еще не спасение, — сколько таких волн перекатится через них, выдержит ли корпус катера, хватит ли сил у солдат, да и у него самого, терпеливо ждать, пока ледяная вода отступит? Отлив только начался. Ждать нужно не менее двух часов. Два часа. Миг — и вечность. Юдин наблюдал за всеми. Верховцев, как только отступила первая волна, перебежал по колено в воде к ящику, который находился в самом носу и в котором хранились запасные части к мотору и спасательные жилеты, переждал вторую волну, откинул крышку, достал жилет и стал перебираться к нему, Юдину, и Юдин мысленно поблагодарил Верховцева. Захарченко и Лавренин прижались к будке, съежились. А Федосеев как сидел на скамье, когда греб веслом, так и остался сидеть, прямо в воде, которая уже наполнила катер. Федосеев настолько устал, что ко всему был безразличен.

И то, что Федосеев сидел неподвижно, и то, что уже замерзли Захарченко и Лавренин, беспокоило капитана.

«Нужно расшевелить солдат! Расшевелить! Но как?!»

Еще не зная, что он скажет Федосееву, капитан направился к нему. Налетела волна, сбила с ног капитана, сбросила со скамьи Федосеева, а как только она перекатилась через катер, Федосеев вновь сел на скамью. С куртки его сбегали струйки воды. Капитан разозлился на волну, на Федосеева, на Лавренина и Захарченко, разозлился на себя, что не может сказать людям нужное сейчас слово.

«Замерзнем ведь за два часа!»

Юдин шагнул к Федосееву, схватил его за руку:

— Марш к будке! Выкачивай воду! Всем выкачивать воду! Руками выплескивать! Работать! Работать!

Солдаты никогда не видели капитана таким возбужденным. Он начал с ожесточением выплескивать руками за борт воду и еще раз приказал: «Работать!» Никто не посмел ослушаться его, хотя все понимали, что работа эта абсолютно бесполезна: затонуть катер не затонет — с боков подперли камни, а вычерпать море пяти человекам просто невозможно.

Юдин постепенно успокоился. Теперь он видел, что правильно поступил, заставив работать всех и самого себя. Быстрей проходит время, не так тоскливо ожидание развязки, но главное — работа согревает людей. Капитан, не переставая выплескивать воду в промежутках между накатом волн, внимательно наблюдал за солдатами, готовый, если нужно, прийти на помощь.

— Товарищ капитан! — крикнул ефрейтор Верховцев. — Наряд! К нам идет!

Юдин повернулся к берегу. По тропе, которая петляла между зеленых от мха камней, на Вторые пески быстро спускалось пять пограничников. Шли согнувшись, чтобы меньше мешал ветер. Один из пограничников нес веревку. Капитан ждал, когда они подойдут.

— Нас старшина прислал. Помощь оказать! — крикнул ефрейтор Кононов, старший пограничного наряда, приблизившись к берегу. — Сейчас две упряжки подъедут. Нам что делать?!

Капитан из-за шума волн и ветра едва разобрал, что кричал Кононов, хотя и без слов понял, что они посланы на помощь. Юдин одобрил действие старшины (все могло с катером и людьми случиться), но не видел сейчас никакой возможности воспользоваться помощью солдат. Ждать, только ждать отлива — иного выхода не было. Вода уже отходила, берег все приближался. До него оставалось метров пятнадцать. Теперь Юдин, да и все солдаты верили тому, что жизнь их вне опасности. Юдин решил прибывшую группу вернуть.

— Осмотреть берег до реки и — на заставу! — крикнул Юдин ефрейтору Кононову.

— Есть наряд уже, осматривают! — ответил Кононов. — От вас мы не уйдем!

— Выполняйте приказ!

Капитану Юдину следовало бы объяснить солдатам, что нет смысла бесцельно мерзнуть на ветру здесь, ибо помочь они ничем не смогут, а берег необходимо осматривать еще и еще, — «купец» дважды стопорил ход, а нашли только один контейнер; но разве мог Юдин сделать это сейчас, среди хаоса волн и ветра? Сейчас он только приказывал, не считаясь с тем, что могут подумать солдаты. Приказ они все равно выполнят.

Юдин дождался, когда наряд цепочкой двинулся по берегу к заставе, и повернулся к Верховцеву, Федосееву, Лавренину и Захарченко, прекратившим, как и он сам, вычерпывать воду и дрожащим от холода.

— Работать!

Слева, по болотистой, с толстым слоем ягеля низине, ко Вторым пескам, подъехали две оленьи упряжки. С нарт спрыгнули каюры, поспешно отвели оленей на сухое место и быстро зашагали к катеру, но до берега не дошли, остановились метрах в ста от него, молча постояли минуты две и так же молча вернулись к нартам, набили под малицами (шуба из оленьих шкур, похожая на колокол, надетый через голову) свои трубки. Олени, будто поняв, что хозяева теперь будут долго сидеть на нартах и курить, легли на сухой ягель.

Юдин узнал каюров-колхозников Алексея Сергеева и Ивана Семенова — пожилых, с темно-коричневыми, словно дублеными, лицами, изрезанными глубокими морщинами; Юдин не удивился тому, что они сразу все поняли; он уже привык к тому, что саами быстро и, главное, очень верно принимают решения; если они видят, что борьба со стихией принесет пользу, то вступают в борьбу без колебания, если не видят пользы — ждут. Саами-поморы привыкли и бороться, и ждать. Суровый Север научил их этому.

Вода отливала. Не все уже волны перекатывались через катер, все чаще и чаще они разбивались о камни еще впереди и обдавали людей только холодными брызгами, но и сил у людей тоже становилось все меньше и меньше, особенно у Федосеева и молодых солдат. Они то и дело переставали вычерпывать воду и засовывали замерзшие руки под полы курток; Юдин, однако, не давал им передышки, он сразу же говорил солдатам охрипшим голосом;

— Не прекращать работу!

Лицо Федосеева было спокойным, он без передышки выплескивал воду, но видно было, что устал окончательно, что стоит ему остановиться, и он упадет в воду. Упадет и не встанет.

Еще пять минут, еще десять… А капитан подбадривал всех и самого себя тоже. Все дрожали от сильного холода и усталости. Время шло очень медленно, еще медленней отливала вода.

Алексей Сергеев и Иван Семенов набили еще по одной трубке, выкурили их и, взяв с собой пять малиц, лежавших на нартах, пошли к катеру — они точно определили момент, когда пограничники могут покинуть судно.

— Давай, начальник, пускай по одному!

Юдин считал, что еще рано, до берега еще метров пять, глубина полметра, а иные волны еще перехлестывают катер. Юдин боялся рисковать, поэтому ответил:

— Опасно. Еще минут десять.

— Не опасно. По одному через большую волну. Давай, мы встречать будем.

Большая волна — восьмая, девятая или десятая; за ней волны меньше, спокойней, и солдат успеет добежать до берега в промежутке между двумя большими волнами — на это рассчитывали поморы. Но Юдин колебался. Слишком устали солдаты.

— Разрешите мне первому? — попросил ефрейтор Федосеев капитана.

— Нет! — ответил Юдин. — Воду вычерпывай. Первым — Верховцев. За ним — Захарченко, потом — Лавренин.

Верховцев пробежал по воде и упал, обессиленный, на песок. Сергеев и Семенов подняли его, натянули малицу.

— Не ложись. Нельзя! Погибнешь! — строго предупредил Верховцева Семенов, но Верховцев не послушал совета и лег. Семенов схватил его, поднял, встряхнул:

— Погибнуть хочешь?!

«Молодцы! — мысленно похвалил поморов Юдин. — Возьмут нас в руки». Он не был уверен в себе, он тоже, выбравшись на берег, мог лишиться самоконтроля и лечь на песок.

В малицах пограничники согрелись, но ноги в пропитавшихся соленой водой сапогах мерзли, хотя старшина прислал новые байковые портянки, и Юдин время от времени приказывал всем слезать с нарт и бежать за ними. А как не хотелось ему самому подавать эту команду — сидел бы вот так, спиной к ветру, в теплом оленьем меху, не шевелясь, ни о чем не думая: ни о листовках, ни о шторме, ни о катере, — но нужно приказывать, нужно обдумывать донесение в отряд.

Вот наконец десятикилометровый путь позади. Показалось село. Его объехали стороной, по ягелю, и остановились у «чертова моста» через реку. На противоположном берегу, на крыльце дома, в котором были квартиры Юдина и старшины, стояли Оля, жена Юдина, в накинутом на плечи пуховом платке и старшина Патрикеев. Всего пятьдесят метров разделяло их, последние пятьдесят метров опасности — мост из дощечек, закрепленных на двух тросах, раскачивало ветром.

В такой же последовательности, как покидали катер, пограничники по одному перешли мост. Оля встречала каждого и уводила в дом. Последним перешел Юдин.

— Товарищ капитан, — начал докладывать старшина Патрикеев, — листовки…

— Потом, потом! — перебила Оля и потянула мужа за руку к дому. — Никуда ваши листовки не денутся.

Юдин и старшина не стали пререкаться, тем более что Юдину хотелось поскорее сбросить с себя малицу, снять мокрую одежду, облепившую теплым компрессом тело. Все трое вошли в квартиру.

В зале, в углу, лежали мокрые куртки, гимнастерки и брюки, возле них на полу образовалась лужа. Печка гудела, и от нее по всей комнате растекался теплый воздух. Трое солдат уже переоделись в сухое обмундирование, а ефрейтору Федосееву Верховцев натирал грудь и спину спиртом. На столе стояла бутылка спирта с аптечной пробкой.

«Неужели Оля ходила в село, в медпункт, за спиртом? — подумал Юдин. — По такому мосту? Наверное, все же старшина или кто из солдат».

Ходила Оля. Она боялась перебираться через реку по раскачивающемуся мосту, и обычно в село в таких случаях направлялся старшина или кто-либо из сержантов, но сегодня старшина то и дело звонил, что-то приказывал, кого-то о чем-то просил, а на заставе больше никого не было, кроме дежурного и повара. Тогда Оля пошла сама. А когда вернулась, растопила печь и попросила старшину принести для солдат белье и одежду.

Оля немного гордилась своей смелостью — одна, через «чертов мост», в шторм! — но, когда Юдин стянул с себя мокрую гимнастерку и майку, огорчилась. У нее невольно вырвалось восклицание, похожее на упрек:

— Тот раз тело, как у гуся было — синее, а сейчас…

Юдин улыбнулся:

— Мы на сей раз королями. В малицах, на оленях.

Слова жены напомнили Юдину о другом случае только на какое-то мгновение — сейчас ему было не до воспоминаний. Поворачиваясь к Оле то спиной, то грудью, чтобы ей было удобней натирать его спиртом, он слушал старшину Патрикеева, который докладывал, что на берегу нашли еще два контейнера с листовками, что один целый, второй разбился, что часть листовок ветер разнес по тундре, и теперь их собирают дружинники и пограничники, и что второй контейнер обнаружили те солдаты, которых Юдин отправил осматривать берег от Вторых песков, — Юдин слушал и думал о том, что не зря он тревожился и правильно разгадал действие «иностранца». Юдин мысленно составлял текст донесения в отряд и даже предчувствовал, что упрека ему как начальнику заставы не будет. Вместе с тем Юдин думал о катере: стоит между камней, не исправен. А кончится шторм, вновь может возникнуть обстановка, снова пойдут «купцы», да и не осмотрен еще последний остров. Если не исправить, придется выходить на лодке или просить катер в отряде. Юдину этого делать не хотелось.

«Послать бы мотористов к катеру, но они устали», — думал капитан.

Солдаты тоже слушали доклад старшины, и этот доклад каждый осмысливал по-своему. Ефрейтор Федосеев ругал себя за те неосторожные мысли, которые возникли у него на катере; но он не только упрекал себя мысленно, но и думал, как исправить свою оплошность. Вполголоса, чтобы не мешать разговору старших, он предложил Верховцеву пойти к катеру сейчас же и отремонтировать, пока малая вода.

— Шторм пройдет, нужно последний остров осмотреть!

— И я пойду, — предложил Захарченко.

Здесь, в квартире начальника заставы, Захарченко впервые серьезно задумался над тем, почему капитан не щадит ни себя, ни солдат, — задумался и сделал нелестный для себя вывод: «Салага еще давать оценки начальнику».

— Теперь на кухню. Все. Вместе мерзли, вместе отогревайтесь, — пригласила солдат Оля.

— Нам, Ольга Васильевна, некогда, — ответил за всех ефрейтор Верховцев. — Катер нужно исправить, пока малая вода. Мы все вчетвером. Разрешите, товарищ капитан?

— Хорошо, разрешаю, — сказал Юдин. — Часа через два подошлю еще людей, чтобы расшевелить катер. А то не снимет полной водой.

Сказал и повернулся к жене:

— Мне, Олечка, тоже доложить в отряд нужно.

— Вот так всегда. Старалась, старалась, а вы…

— Через полчаса, Оля, вернусь. Не позже, — с улыбкой ответил Юдин.

Оля махнула рукой: «Знаю я твои полчаса».

В четырех километрах от заставы, за пшеничным полем, начинается ущелье. Глубокое, узкое, как коридор, оно пересекает гору и выходит к реке. В ущелье даже днем полумрак и тишина, только негромкий шум водопада доносится от речки да каркает воронье.

Хозяйничают вороны в ущелье с тридцать третьего года, после той страшной ночи, когда банда Шакирбая, бывшего владельца приграничной долины, тихо пробралась в село Подгорново, перерезала всех колхозных коров, разграбила магазин и увела в ущелье председателя сельского Совета Семена Капалина, его жену Марину, сына Илью и малолетнюю дочь Ганю.

Утром подгорновцы и пограничники нашли истерзанные тела. Илья был еще жив. Односельчане осторожно, на шинели, снятой с себя кем-то из солдат, отнесли его к сельскому фельдшеру. Потом вырыли в ущелье широкую братскую могилу и похоронили в ней Семена Капалина с женой и дочерью. На могиле поставили звезду, наспех сделанную сельским кузнецом и им же выкрашенную в красный цвет. Пограничники вскинули винтовки — глухо прогремел залп, второй, третий. Тогда впервые кто-то из сельчан и заметил пугливо заметавшихся ворон.

Вороны остались в ущелье. Старики видели в этом примету. «Будет здесь еще кровь. Ждет воронье», — поговаривали они. Молодые смеялись над суеверием стариков, но так же, как и они, ходить в ущелье перестали.

Пограничники не задержали тогда бандитов и даже не смогли разобраться, в каком месте прошла банда. Это и по сей день остается загадкой, но ущелье с тех пор считается местом, где вероятней всего может пройти нарушитель.

В три часа ночи к ущелью подошли двое: заместитель начальника заставы Подгорновка старший лейтенант Вениамин Малыгин и приехавший на заставу из политотдела части лейтенант Сергей Борисов. Перед входом в ущелье офицеры остановились, вслушиваясь в ночные звуки. За горой шумит водопад, но этот однообразный шум не мешает слушать тишину. Стрекотнул кузнечик, прошуршала в траве змея, возвращавшаяся с ночной охоты под свой камень, где-то вдали тоскливо крикнула цапля. И снова ни звука.

Постояв несколько минут у входа, Малыгин и Борисов вошли в ущелье, чтобы проверить службу пограничного наряда. И почти сразу же, как вошли, услышали хриплое карканье ворон.

— Орут, — проговорил старший лейтенант. — Особенно когда к могиле подходишь.

— Здесь и похоронили председателя?

— Здесь.

Борисов уже слышал об убийстве Капалина и о загадочном исчезновении банды от инструктора политотдела майора Данченко, когда собирался в командировку. Майор предупредил тогда: «Всякий, кто впервые попадает в Подгорновку, пытается распутать клубок. Смотри, затянет и тебя Шакирбай».

Действительно, лейтенанта заинтересовала эта история, и вчера он сам попросил начальника заставы назначить его на проверку наряда в ущелье, чтобы и выполнить задание начальника политотдела — проверить службу на отдаленном участке, — и побывать в ущелье, о котором так много говорят.

Когда офицеры, проверив наряд, возвращались, уже светало. Солнца еще не было видно, но лучи его серебрили дальние снеговые вершины гор, полукольцом окружавшие долину.

Лейтенанта Борисова недавно назначили помощником начальника политотдела по комсомольской работе; приехал он с дальневосточной границы и не знал еще этого участка. А участок отсюда, у выхода из ущелья, был как на ладони. Лейтенант стал рассматривать его, запоминая тропы, дороги, ориентиры.

Слева — полоса тальника. Это речка Подгорновка, огибающая единственную гору на участке заставы. От речки доносится шум водопада. Дальше начинаются горы — вначале низкие, с густой порослью кустарника и редкими деревьями, затем горы поднимаются все выше и выше, на многих вершинах лежит снег. Из лощины, разрезающей горы, змеится дорога, у дороги — кустарник, за ним — речка Шалая, по которой проходит граница. Речка Подгорновка впадает в Шалую. Справа, у подошвы горы, белеют беспорядочно раскиданные домики села Подгорново.

На окраине села, почти под самой горой, — крытый соломой ток с буграми желтой пшеницы. Немного левее тока большим четырехугольником чернеет развалившийся глинобитный дувал, обросший кустами татарника и лебедой.

— Что это? — показывая на развалины, спросил Борисов у Малыгина.

— Кошары Шакирбая. Хозяином этой долины был.

— Кошары Шакирбая, — задумчиво повторил лейтенант, вспомнив о той загадочной истории, что рассказал ему майор Данченко. — Так и не узнали, как банда ушла?

— Нет. Никому это не нужно…

Борисов внимательно посмотрел на Малыгина. Невысокий, широкоплечий. Шинель как влита в фигуру, а на шинели — зеленые, от полевого обмундирования, пуговицы. Борисов вспомнил, что и на кителе у Малыгина тоже зеленые пуговицы, он видел вчера, а сейчас подумал: «Обленился. Пришил, чтобы не чистить».

— Нравятся, что ли, зеленые?

Этот вопрос для старшего лейтенанта был неожиданным. Он удивленно посмотрел на Борисова, потом на свои пуговицы и усмехнулся.

— Сойдут. А в штаб ехать — у меня другая шинель есть, — ответил Малыгин и сразу же добавил: — Пора на заставу.

Немного помолчав, Малыгин еще раз повторил: «Пора» — и, не ожидая, что скажет на это Борисов, пошел по тропе.

«Что ж, на этой заставе сделано вроде бы все, — думал Борисов, шагая за старшим лейтенантом. — Комсомольское собрание проведено, секретарь проинструктирован, лекция прочитана, служба нарядов проверена, ну и… все. А любопытно, почему не задержали банду? Даже следов не обнаружили. Майор Данченко говорил, что многие пытались распутать клубок. Да, загадка…»

— Кто ни приедет — сразу в ущелье, — как будто угадав мысли Борисова, заговорил Малыгин. — Каждый со своей версией: потайной ход, пещера. Искали многие.

— Ну и что?

— А-а-а! — старший лейтенант махнул рукой. — Ерунда все это. Делом заниматься надо.

Но Борисов продолжал расспрашивать о том, кто пытался узнать о банде, каким путем шли поиски. Малыгин отвечал неохотно, но подробно. В ущелье, по его словам, был изучен каждый камень.

— А что за водопад под горой?

— Валун поперек реки.

— Наряд, товарищ майор, проверили. Нарушений нет, — доложил старший лейтенант начальнику заставы майору Рудкову, когда они с Борисовым вошли в канцелярию.

— Хорошо, иди, Вениамин, отдыхай. После обеда проведешь занятия и будешь высылать наряды, — выслушав Малыгина, сказал начальник заставы.

Когда старший лейтенант вышел, Рудков, поглаживая зеленое с чернильными пятнами сукно, обратился к Борисову;

— И вам, лейтенант, тоже кровать приготовлена. Дежурный покажет.

— Хорошо. Да, а заместитель ваш не по форме одет — пуговицы зеленые. Солдаты смотрят. Личный пример — важный фактор. Поговорили бы с ним.

— Говорил.

— Приказать можно.

— Можно и приказать… Человека знать надо. Я с ним не первый год. Хороший офицер. Но вот в одном не повезло: девушка не поехала с ним. Вначале: «Университет закончу». Теперь: «Не знаю». Пишет, а не едет. Переживает он. А ведь спортсмен: самбо, конный, гимнастика… В училищной самодеятельности пел. — Майор улыбнулся, вспомнив, как впервые после училища Малыгин прибыл на заставу. — Горяч был вначале, подавай ему нарушителей — и все тут. А их нет. Так он легенду о нашем озере записал. Любопытная. Хотите, в трех словах расскажу?

«Хозяин этой долины, богатый, уважаемый всеми бай Биндет, был в дружбе со своим соседом, не менее именитым и богатым Курукбаем. Биндет не кочевал, зимой и летом люди его рода пасли скот в долине и в ущельях гор. Курукбай зимой уходил в степь, летом пригонял скот в эти горы. Тогда начинались празднества. То бай Биндет режет барана в честь дорогого гостя, устраивает состязание певцов, то барана режет Курукбай и проводит скачки, состязание богатырей-борцов.

Когда у Курукбая родился сын, а у бая Биндета — дочь, они нарекли их женихом и невестой. Таков был обычай у казахов — девочку сватали, когда она была еще в колыбели. Отец жениха платил за невесту выкуп — калым.

Дамеш, дочь Биндета, была нежна, как ягненок, стройна, как ветка тальника, прекрасна, как эти горы. Сын Курукбая, Кенжебулат, рос крепышом. Смелость его восхваляли все. Когда ему было десять лет, он уже объезжал строптивых жеребцов из отцовского табуна, смирил даже пойманного охотниками кулана. Кенжебулат вырос надменным, любящим только себя и свою смелость юношей.

Настал день смотрин. Это тоже обычай — за год до свадьбы жених знакомится с невестой и проводит у нее несколько дней. Но Дамеш любила другого юношу — джигита-табунщика — и в день приезда жениха убежала с джигитом в горы. Их искали и люди Биндета, и джигиты, приехавшие с Кенжебулатом, но найти не смогли. Оскорбленный, разгневанный Кенжебулат бросил все привезенные невесте и ее родным подарки — коримдик — в озеро. С тех пор озеро и называется Коримдик-Куль.

Курукбай и Кенжебулат начали мстить. Они грабили аулы бая Биндета, захватывали его земли… Это было много лет назад».

— Так бы подробно о Шакирбае знать, — заметил Борисов, когда майор закончил читать.

— О нем легенд нет, — улыбнулся Рудков.

— Но есть факт, есть живые люди, которые могут помочь.

— Да, есть. Сын Семена Капалина — Илья Семенович. Линейный надсмотрщик отделения связи. В селе живет. Дом его рядом с правлением колхоза.

Илья Семенович Капалин налил чай из кипящего на столе пузатого самовара в большие, ярко раскрашенные фаянсовые кружки.

— Все помню. Мне тогда двенадцать лет было. Особенно запомнились глаза и редкая черная бородка. Как сейчас вижу, — Капалин подал Борисову чай, пододвинул ближе к нему сахар. — Крепким мужиком отец был. Не совладали бы с ним. Сонного оглушили. На сеновале любил спать. Кто-то сказал бандитам.

Говорил Капалин неторопливо. Лицо его было хмурым. Когда он замолкал, упругие желваки вздувались на скулах. Большими узловатыми руками он бесцельно передвигал кружку с чаем.

— Насиловать начали мать и сестренку, — говорил он. — Отец веревки силился разорвать — не мог. Стонал, а бандиты смеялись. Я тоже пытался вырваться. Подскочил ко мне один. Глаза блестят, лицо красное. Прошипел сквозь зубы: «Лежи, щенок!» — и нож в бок. Когда в себя пришел, слышу — спорят. Один говорит: пора уходить за реку, другие настаивают переждать несколько дней, пока успокоятся пограничники, доказывают, что кто-нибудь уже на пост сообщил и пограничники выставят заслоны. Вот и все.

— А где эти несколько дней могли пережидать бандиты?

— Ума не приложу. Давайте чай пить.

Но в этот вечер им так и не удалось попить чаю: на току кто-то сильно и часто начал бить в рельс. Удары звучали, как набат. У колхозного правления тоже ударили в рельс. Капалин выскочил на крыльцо.

— Лейтенант, хлеб горит! — закричал он.

Но Борисов и сам с крыльца видел взметнувшийся в небо яркий факел, от которого в темноту пучками летели искры. Горела соломенная крыша тока.

Борисов вместе с Капалиным побежал к току. Их обогнали две пожарные брички с наполненными водой бочками. На току уже были люди. Никто не тушил пожара, все понимали: бесполезно. Кто-то откатывал подальше от огня бочки с бензином, лежавшие метрах в пятидесяти от тока, кто-то прямо из-под горящей крыши, облившись водой, выкатывал зернопогрузчик. Женщины подносили воду из ближних колодцев, обливали водой пшеницу и тех, кто спасал технику. Все работали молча, только председатель колхоза громко выкрикивал приказания.

Борисов стал помогать двум колхозникам, толкавшим веялку. Горячий воздух затруднял дыхание, на китель и голову (фуражка осталась у Капалина) сыпались искры, какая-то женщина опрокинула на него ведро воды.

— Еще — взяли! — натужно прохрипел за спиной Борисова знакомый голос. Он оглянулся и узнал старшину заставы Исаева. «Успели с заставы. Молодцы!» — подумал лейтенант. Веялка пошла быстрее, и вот, наконец, стало легче дышать — горящая крыша позади. Но они продолжали катить веялку подальше от огня.

Кто-то громко крикнул: «Берегись!» Часть крыши рухнула. Все кинулись растаскивать горящие стропила, тлевшее кое-где зерно раскидали и залили. Пожар затихал. Все ближе и ближе к току подбиралась темнота, вот она охватила весь ток, и в этой темноте чернели, как клыки огромного хищника, каменные столбы, а чуть в стороне темнел похожий на жирафа зернопогрузчик. У зернопогрузчика старший лейтенант Малыгин в кителе, прожженном в нескольких местах, в фуражке, сдвинутой на затылок, тоже прожженной, разговаривал с председателем колхоза Петром Григорьевичем Тереховым.

— На трудодни раздадим, а семян нет — покупать придется, — сокрушался председатель. — Стукнет по карману.

— Почему загорелось, не выяснили? — прервал Терехова Малыгин.

— Думаю, подожгли. Крыша загорелась. Сторож ужинать уходил. Он первым и увидел, когда возвращался. Тревогу поднял.

— Кто же мог? — недоуменно спросил Малыгин.

— А кто его знает. Вы границу покрепче перекройте.

— Начальник всех на ноги поднял. Сам следовую полосу проверяет.

— Если надо, мы поможем.

— Хорошо, Петр Григорьевич. А сейчас нам пора.

Борисов сидел на небольшом валуне у обложенной камнем могилы и смотрел на заржавевшую звезду. В ущелье было сыро и сумрачно. Над головой, каркая, кружили вороны. Лейтенанта раздражало это карканье, разочаровался он и осмотром ущелья. Но Борисов собирался внимательно осмотреть еще подножие горы там, где его огибала речка.

Вчера, после пожара, когда он вернулся с Малыгиным, Исаевым и солдатами на заставу, майор Рудков сразу же послал и его, и всех приехавших с ним на границу. До самого рассвета застава была на ногах. Инструкторы с собаками беспрерывно проверяли следовую полосу.

А утром, когда наряды вернулись с границы и доложили, что никаких признаков нарушения не замечено, когда вернулся инструктор с собакой, посланный к току после пожара, и тоже доложил, что вокруг тока все истоптано и никаких подозрительных следов там определить не удалось, майор Рудков вызвал дежурного по заставе.

— Вышлите наблюдателя на вышку, остальным — отбой!

— Есть.

Подождав, пока дежурный выйдет из канцелярии, Рудков обратился к Малыгину и Борисову.

— Зря шум подняли. И председатель ошибается, что поджог. Какой-нибудь разиня окурок бросил — вот и пожар.

— Я Другое предполагаю, — возразил Борисов майору. — Следов банды тоже не могли обнаружить. Но где-то ведь она прошла, где-то пережидала? Может быть…

— Все может быть, лейтенант, но я верю фактам. А факты таковы: следов нарушения границы нет. Не было их вчера, не было позавчера, нет и сегодня.

— Я все же пойду в ущелье. Позавтракаю и пойду.

— Стоит ли?

Сейчас Борисов смотрел на заржавевшую звезду, вспоминал события минувшей ночи, слова Рудкова: «Стоит ли?» — и начинал уже сомневаться в правильности своего предположения. «Но где-то ведь прятались бандиты. Нужно найти то место и проверить его», — как бы убеждая себя, проговорил лейтенант и встал.

Нахоженной тропы к водопаду не было. Весь склон горы покрыт мягкой травой, перевитой длинными, тонкими и твердыми, как проволока, колючими побегами ежевики. Ближе к речке — редко разбросанные невысокие, чем-то напоминающие перекати поле, только красно-сизые от созревшей ягоды, кусты барбариса. За этими кустами — густой тальник. Борисов излазил весь склон горы, внимательно осмотрел каждый камень, обошел каждый барбарисовый шар, но ничего не нашел. Он проголодался и жалел, что не взял с собой ничего закусить, однако идти на заставу, не закончив осмотра берега реки, не собирался. Пробившись через густой тальник, Борисов вышел к водопаду.

Большой черный камень перегородил почти всю реку. Между камнем и противоположным берегом, тоже каменистым, образовалась узкая щель, в которую врывалась струя воды. Часть же реки спокойно перекатывалась через камень и тонкой пеленой, образуя навес над камнем, падала с метровой высоты в глубокую тихую заводь. Мелкие брызги водопада вспыхивали в лучах солнца разноцветными огоньками; солнце, пробив тонкую пелену воды, кусочками радуги лежало на мокром черном камне.

Напившись воды, лейтенант принялся осматривать прилегающую к водопаду местность. Никаких следов. Только за пеленой падающей воды, метрах в двух от берега, у самого камня, на зеленой плесени, покрывающей гальку, он заметил нечто, похожее на отпечаток босой ноги. Отпечаток был нечеткий, и Борисов, чтобы рассмотреть его, вплотную подошел к водопаду и пронырнул через тонкие струи воды.

Перед ним был действительно след — след взрослого человека. Борисов пытался ответить на заданный себе же вопрос: «Кто этот человек, что он здесь делал?» Сидя на корточках, он внимательно изучал каждый сантиметр мокрого дна, а вода падала на полы его шинели, и холодные брызги, попадая на шею, скатывались за воротник. Не замечая этого, Борисов взглядом прощупывал дно воздушного мешка. Вот он увидел, ближе к берегу, еще один след и передвинулся к нему. Здесь воздушное пространство стало уже, и струя воды начала падать на спину. Борисов прижался к камню и на четвереньках пополз к берегу. В метре от берега он увидел на толстом слое ила еще один след — четкий след босой ноги человека, а рядом такой же четкий отпечаток руки. Заметил он и то, что основание камня неплотно подходит к берегу, образуя узкий треугольник.

Вода здесь почти не создавала воздушного мешка, она скатывалась между камнем и скалой, выдвинувшейся от берега, и, чтобы вплотную подобраться к берегу, нужно было проползти метр под самой струей. Вода была холодна, и Борисов знал, что промокнет насквозь, но все же пополз вперед.

Когда он добрался до того места, где черный камень образовывал треугольник, и заглянул туда, то увидел черную пустоту. «Пещера?!» — мелькнула догадка, и Борисов пополз в эту черную пустоту.

Пещера круто уходила вверх и, чем дальше от реки, тем становилась шире и выше. Борисов уже мог встать почти во весь рост. Глаза его начали привыкать к темноте, различая острые камни, торчавшие с боков и с потолка. Медленно, почти бесшумно, он поднимался по неровному каменному дну. Далеко впереди мелькнула узкая полоска света. «Еще один выход, но в каком месте? — подумал Борисов и тут же усмехнулся. — Наверняка в ущелье. Но зачем гадать, зачем отвлекаться? Сейчас нужно смотреть и слушать. Тот, кто оставил след под водопадом, может быть, здесь. Нельзя, чтобы он увидел или услышал первым».

Вынув пистолет из кобуры и держа его перед собой, лейтенант снова тихо двинулся вперед.

Шум водопада сюда уже не проникал. Теперь в пещере была непривычная, какая-то мертвая тишина. Только звуки осторожных шагов нарушали ее. Вдруг оттуда, где светилась полоска, донесся звук, похожий на стон. Лейтенант остановился и замер. Тихо. Решив, что стон ему померещился, он вновь стал подниматься вверх. Но снова услышал стон и снова замер. Минута, вторая, третья… Борисову казалось, что он очень долго вслушивается в мертвую тишину, но он терпеливо ждал, чтобы еще раз услышать стон и определить, откуда он. Теперь лейтенант был почти уверен, что в пещере человек. Может быть, даже тот, кто поджег колхозный ток. Стон, наконец, повторился.

Борисов, прижимаясь к стене и еще внимательнее всматриваясь вперед, начал двигаться еще осторожней.

Показался грот. Посередине грота на разостланном чапане лежал человек. Борисов, все так же держа пистолет перед собой, остановился у входа. По чалме на голове спящего лейтенант определил, что это был человек из-за реки…

7

Лейтенанта, тащившего на спине нарушителя, увидели с вышки, и начальник заставы сам на «газике» выехал ему навстречу.

— Вот вам, товарищ майор, и факты, — сняв со спины связанного человека и облегченно вздохнув, проговорил Борисов.

На земле лежал старик и стонал; редкая седая борода его вздрагивала. Чапан из грубой шерсти, какие обычно носили в прошлом бедняки-казахи, был мокрый и топорщился на тощем теле старика.

— Где ты его взял?

— В пещере. Под водопадом начинается и выходит в ущелье. Выход не виден, скалой закрыт. Там, наверное, и Дамеш с пастухом укрывались от жениха, там и Шакирбай со своими головорезами прятался. А уходили за границу по реке. По ней же и возвращались. Видите, не высохла еще одежда. Но уж годы не те, принял холодную ванну — и богу душу отдает.

— Легенда с продолжением, — задумчиво проговорил майор Рудков. — И, нужно предполагать, еще не конец. Теперь наряды в ущелье надо высылать к выходу из пещеры. Не унесут свою тайну в могилу бандиты, заработать захотят на этом.

— Давайте Капалина вызовем, он, может, определит, кто это такой.

— Всех стариков пригласим. Они помнят бандитов. Много крови здесь пролилось в тридцатые годы.

Илья Семенович Капалин и другие старожилы, приглашенные начальником заставы, узнали в изможденном старике самого Шакирбая. Почти каждый из тех, кто стоял сейчас в комнате, в свое время был обижен Шакирбаем. У одного банда увела корову или овец, у другого изнасиловала жену, у третьего и по сей день заметны еще шрамы от сабельных и ножевых ран, и попадись Шакирбай лет тридцать назад в руки этих людей, его бы судили безжалостно. Но сейчас старики смотрели на метавшегося в жару бандита скорее с сожалением, чем с ненавистью.

— Уж спокойно бы и помирал, раз дорогу не ту выбрал. И так греха на душе сколько. Дак нет, все лютует, норовит пакость устроить, — проговорил один из стариков.

— И то подумать — хозяином был. Теперь небось нищенствует. Как не лютовать?! — как бы оправдывая Шакирбая, ответил другой.

Как только лейтенант Борисов узнал, что задержал Шакирбая, сразу же решил позвонить в штаб части, чтобы доложить своему начальнику и о том, почему не выехал своевременно на другую заставу, и о задержанном бандите. Начальника политотдела не оказалось на месте, и Борисов попросил вызвать майора Данченко.

— Лейтенант Борисов говорит.

— A-а, Сергей, ты еще в Подгорновке? Ну, что я говорил. Застрял?!

— Не зря застрял. Шакирбая я задержал. Лежит на кровати и стонет. Завтра утром выезжаю дальше. Доложите, прошу, начальнику политотдела…

Детство и отрочество Геннадия Ананьева не назовешь безмятежными. Любимым головным убором была испанка, любимой игрой — игра в войну. А потом тревожное слово «война» вошло в быт. Мальчишка бегал на вокзал встречать эшелоны с эвакуированными, помогал обессиленным от горя, длинной дороги и голода людям выносить из вагонов их тощие узелки и полупустые чемоданы. Почти каждый день часами простаивал в очередях за хлебом, читая Фенимора Купера, Жюля Верна или слушая грустный разговор женщин о похоронках. Не ложился спать, не послушав сообщения Совинформбюро о положении на фронте. По нескольку раз в день заглядывал в почтовый ящик: нет ли письма с фронта.

В сорок шестом, через год после окончания войны, надел гимнастерку с погонами. Нужно было заменить тех, кто стосковался по дому.

Алма-атинское пограничное кавалерийское училище, затем — граница. Забайкалье. Шутники говорят с грустным юмором, что в Забайкалье двенадцать месяцев зима, остальное — лето, лето и лето. После Забайкалья — Кольский полуостров, застава на берегу беспокойного Баренцева моря, где в январе может пойти проливной дождь, а в августе завьюжить. Но ни от кого из пограничников никогда не услышишь жалобы на то, что суров климат, что сотни километров до ближайшего городка, что в сутках только двадцать четыре часа. Пограничники не замечают своего будничного героизма.

Почти десять лет прошагал Геннадий Ананьев по дозорным тропам, затем сменил штык на перо, стал журналистом. Окончил Казахский государственный университет имени С. М. Кирова. Встречался со многими интересными людьми, писал о них, неутомимых тружениках заводов, колхозов, строек.

Но главной темой его творчества стала тема границы, ратный труд ее защитников, скромных, немного суровых людей в зеленых фуражках. О них и его первый рассказ «Заряды», опубликованный в журнале «Простор» в 1965 году, и его последующие произведения, о них и эта первая его книжка.