Лев Овалов известен как автор многих детективных повестей: «Приключения майора Пронина», «Букет алых роз», «Медная пуговица» и др.

В новой остросюжетной повести «Утренняя смена» автор рассматривает многие нравственные проблемы, волнующие современную молодежь.

Весна в этом году началась рано. Снег быстро сошел, и обветренная земля сразу сделалась упругой и плотной. Везде топорщились светло-зеленые травинки, шуршала сметенная погожим ветром прошлогодняя сухая листва, на проталинах росли некрасивые коричневые сморчки, на березах распускались клейкие листочки, пахло перегноем, почками и водой.

Протоптанная в прошлом году широкая тропа тянулась вдоль опушки, окаймляя густой смешанный лес, обрывавшийся пологим спуском к озеру.

Еще утром Груз ушел из дому. Всякий раз, перед тем как взяться за осуществление трудного задания, он испытывал потребность уединиться. Во время одиноких и продолжительных прогулок забывались всякие повседневные мелочи, хорошо мыслилось и как-то легко и безошибочно принимались решения. Весенний пробуждающийся лес нисколько не мешал Грузу сосредоточиться. Он рассеянно поглядывал на застенчивые лиловые фиалки и все отчетливее и отчетливее представлял себе распорядок новой работы.

Больше всего на свете нравилось ему превращать чертежи в машины. Поэтому он предпочел стать технологом, а не конструктором. Работа конструктора казалась ему слишком отвлеченной. «Если конструктор — отец машины, технолог — ее мать», — часто говорил Груз. На заводе Груза считали едва ли не лучшим инженером, ни один крупный заказ не миновал его рук, каждую новую машину, выпускаемую цехом, он ощущал как сгусток своих творческих усилий.

Груз долго ходил по лесу, но вкрадчивый лесной холодок почувствовал только тогда, когда ему стало ясным все, что он должен сделать в течение ближайших месяцев.

Вот когда он стал замечать и молодые побеги на пушистых елях, своей светлой зеленью резко выделявшиеся на синеватой хвое, и фиалки, которые лень было собирать, и хитро притулившиеся к земле морщинистые грибы, которые он небрежно сбивал тростью, украшенной серебряной монограммой.

Деревья затеняли тропу, но рядом пологий склон был залит солнцем, и Груз сошел с тропы на пригорок.

Спокойно расстилалось пустынное озеро. Вода его возле белых прибрежных камней была тихой, прозрачной и лишь вдалеке казалась темно-зеленой, густой и неприветливой.

Груз засмотрелся в даль, где четко желтели выдававшиеся в воду и заросшие тростником песчаные мысочки.

Внезапно он услышал плеск, подумал, что это играет рыба, и оглянулся.

Внизу, наискось от Груза, какая-то девушка в ярком красном платье, присев на корточки на одном из больших прибрежных камней, изо всех сил шлепала рукой по воде.

Груз прищурился, пытаясь се разглядеть. Знакома ли она ему? Так и есть, Зина Демина! Груз удивился: что может делать эта девушка на берегу озера в такое раннее время года? Она разулась, сунула в туфли чулки, выпрямилась и осторожно потрогала ногой воду.

В это мгновение Груз поймал себя на мысли о том, что Зина ему нравится. Она не была красива: широкий открытый лоб, серые продолговатые глаза, чуть приплюснутый нос, чуть выдающиеся скулы, пухлые крепкие губы. В очертаниях ее глаз и носа было что-то монгольское. Обычное лицо сибирячки. Но все движения ее были так спокойны и непосредственны, что Груз, невольно залюбовался девушкой, удивляясь тому, как это он до сих пор не обращал на нее внимания.

Эти размышления были прерваны самым неожиданным образом. Груз едва не вскрикнул. Зина порывисто сбросила с себя платье, разделась, стремглав кинулась в воду, тут же выскочила обратно и, дрожа и пританцовывая на камне от холода, принялась быстро вытираться только что скинутой рубашкой.

Груз пожал плечами и двинулся вверх. Сумасшедшая! Он не хотел за ней подсматривать и пошел наперерез по опушке, чтобы встретить Зину на повороте.

Она шла быстрой, мужской походкой. Крепкое и здоровое ее тело угадывалось по стремительным и уверенным движениям. В такт шагам она помахивала сорванной веткой.

Зина издали заметила Груза. Его нельзя было спутать с кем бы то ни было. Тщательно и добротно одетый, он естественнее выглядел бы на улицах большого города, чем на берегу лесного озера.

Груз неторопливо поднял трость и преградил девушке дорогу.

— Доброе утро, Зина!

— Товарищ Груз!

В ее голосе послышались и легкая досада, и нетерпение, и слабое кокетство.

Своей веткой она отвела в сторону его тросточку и, не задерживаясь, продолжала по-прежнему идти все теми же быстрыми шагами, так что Груз вынужден был поторопиться, чтобы от нее не отстать.

Они пошли рядом, небрежно разговаривая, и, хотя говорили друг с другом о пустяках, небрежность эта была нарочитой.

— Рано еще купаться, — осудил Груз девушку.

— А если хочется? — задорно возразила она.

— Неужели не холодно?

— Холодно! — От одного воспоминания о воде озноб пробежал по ее телу, и она передернула плечами. — Ужасно холодно.

— Так зачем же...

— А я люблю воду.

— Но ведь ты рискуешь...

Груз обращался к Зине на «ты», она к нему на «вы», но, пожалуй, именно в ее тоне проскальзывало некоторое превосходство над своим собеседником, хотя ей льстило неожиданное внимание инженера.

— Рискую,— слегка вызывающе согласилась она и в оправдание уверенно повторила много раз слышанное выражение: — Риск — благородное дело.

— Не всегда и не везде — возразил Груз.— А если заболеешь?

— Больна буду, — просто ответила она. — Вот беда!

— Тот, кто действительно любит свою работу, бережет себя.

Зина искренне не понимала Груза и насмешливо ткнула себя в грудь пальцем:

— Незаменимый человек?

— Заменимый, да менять незачем...

Они пошли молча. Зина задумалась.

Лес поредел, тропа постепенно превратилась в широкую аллею, за деревьями начали мелькать бурые крыши домов.

— А если вы влюбитесь? — спросила вдруг Зина, доискиваясь до точного смысла, заключенного в словах инженера.

— Ну и что же?

— Вот влюбитесь в какую-нибудь женщину, а она, допустим, в каком-нибудь другом городе работает, — уйдете вы с завода? — попыталась объяснить Зина.

Груз покачал головой.

— Нет, я не влюблюсь так, — ответил он вполне серьезно.

— Почему?

— Потому, что я люблю свое дело.

Она возразила ему угасающим голосом:

— А если все-таки...

Груз оборвал девушку:

— Между людьми отношения должны быть проще. Вот ты мне нравишься...

Он сказал то, что ему хотелось сказать, из-за чего главным образом он и ждал ее на повороте.

Зина догадалась, что дальше мог сказать Груз, и ей не захотелось, чтобы это было сказано.

Она оживленно перебила своего спутника:

— А Тамара вам нравится?

Груз неуверенно согласился:

— Нравится.

— А Таня?

Груз обозлился:

— Очень!

— Шура тоже?

— Тоже!

— А Женя? Катя? Маруся? — называла Зина подруг по цеху, насмешливо поблескивая глазами. — Как хорошо, что все мы вам нравимся! Сразу видно, что вы любите свой цех...

Они шли по улице заводского поселка. Зина была преувеличенно оживлена. Груз молчал, подавляя раздражение. Просторная мостовая была испещрена выбоинами и поросла травой. Перед двухэтажными бревенчатыми домами зеленели палисадники. Посреди улицы играли дети. В раскрытых окнах виднелись женщины, занятые домашними делами, — они смахивали пыль, вытирали посуду, мыли окна и одновременно следили за играющими детьми.

Зина остановилась.

— Вы куда? — спросила она инженера.

— Я провожу тебя,— сумрачно ответил Груз.

Он не мог не заметить, что Зина уклонялась от разговора с ним, но ему не хотелось с ней расставаться.

— А я не домой, — объяснила Зина. — Я к портнихе.

Груз недовольно хмыкнул:

— Все равно...

Зина вприпрыжку побежала по высокому дощатому тротуару, и Груз с трудом поспевал за девушкой.

— Подождите меня здесь, — сказала она, останавливаясь на углу перед крохотным палисадником. — Заскочу на минутку, за выкройкой.

Груз прошелся до угла и вернулся обратно, перегнулся через забор, посмотрел на какие-то растеньица, робко выбивавшиеся из-под земли. Весеннее солнце припекало. Грузу сделалось жарко, он посмотрел на часы, еще раз прошелся по тротуару. Как глупо так терять время! Лучше всего было бы уйти, но уходить не хотелось.

Зина вернулась, складывая на ходу какие-то газетные обрезки.

— Мировое платье! — похвасталась она, искоса поглядывая на Груза. Она чувствовала, что нравится ему, и ощущение своей женской власти над Грузом заставляло ее злоупотреблять его терпением, ее забавляло раздражать своего нечаянного поклонника.

Они пошли дальше. Деревянные коттеджи сменились каменными четырехэтажными домами, дощатые тротуары — асфальтовыми. Поселок превращался в город.

— Одну минуточку! — вдруг воскликнула Зина и юркнула в какую-то дверь.

Груз недоуменно остановился, колеблясь, ждать ее или не ждать, но Зина так же быстро появилась, как и исчезла.

Она прищурила один глаз:

— А теперь...

— А теперь ты зайдешь ко мне, — досказал Груз.

— Николай Семенович! — запальчиво воскликнула Зина.— Отношения между людьми должны быть простыми. Стоит ли вам терять из-за меня время? Вы любите свое дело, и дело ваше к тому же, я знаю, важное...

Она торопливо отстранилась от своего спутника и вдруг побежала, побежала изо всех сил и так быстро скрылась, что Груз ничего не успел ей сказать.

В парткоме Груз бывал не часто и заходил преимущественно к одному Григорьеву. Инженер и сейчас, не задерживаясь ни в коридоре, ни в соседних комнатах, прямо прошел к его кабинету и, распахнув дверь, выжидательно остановился на пороге, по привычке окинув быстрым взглядом небольшую, просто обставленную комнату. Она имела очень обжитой, домашний вид, заметно было, что владелец кабинета проводит здесь много времени. Тут находились разбросанные повсюду книги, старый диван, на котором частенько ночевал секретарь парткома, на столе остывал недопитый стакан чаю, — вся эта обстановка была хорошо знакома инженеру.

Хозяин комнаты, коренастый и невысокий человек с резкими чертами лица, приветливо посмотрел на инженера.

— Как раз ты мне и нужен, — обрадованно сказал он.

У письменного стола, на фоне громадной карты Советского Союза, сидел китаец. Вид его был подчеркнуто официален. В своем сером, хорошо сшитом костюме, в накрахмаленном воротничке, с аккуратно завязанным темным галстуком он напоминал восточных дипломатов. На его круглом лице с приплюснутым носом, блестящими черными глазами и черными, подстриженными ежиком волосами застыло выражение вежливого внимания.

— Товарищ Чжоу, — назвал его Григорьев. — Знакомьтесь.

Груз протянул китайцу руку.

— Здравствуйте, — произнес тот, стараясь как можно тщательнее выговорить это длинное и трудное слово.

— Товарищ Чжоу — объяснил Григорьев, — приехал к нам закончить свое образование. Его интересует организация нашего производства. Он недавно из Китая.

— Не совсем недавно, — поправил Чжоу Григорьева, — Я нахожусь в России около года.

— Вы хорошо говорите по-русски, — заметил Груз.

Чжоу вежливо улыбнулся:

— В Китае интересуются новой Россией. Я изучал русский язык еще в Пекине.

— Обстоятельства вынудили товарища Чжоу покинуть Китай, — добавил Григорьев, но подробнее ничего не объяснил. — В общем... он приехал к нам. — Григорьев подошел к Чжоу и, меняя предмет разговора, указал на Груза: — А Николай Семенович один из самых талантливых наших инженеров. — Он поощрительно похлопал Груза по плечу. — Николай Семенович лучше всех сумеет познакомить вас с заводом.

Груз с утра водил Чжоу из цеха в цех, объясняя ему сложное устройство завода.

Николай Семенович приехал на завод в дни его пуска, четыре года назад, однако он любил рассказывать о том времени, когда на месте тяжелых и шумных цехов еще тихо шелестели нетронутые лесные заросли и рыжие лисицы подстерегали тетеревов. Он помнил много анекдотических рассказов о том, как глухари, возвращаясь токовать на старые облюбованные места, растерянно залетали в бараки, а землекопы брали расчет и тут же в котловане принимались искать золото. Но охотнее всего Груз говорил о тех годах, когда его личная биография тесно переплелась со всеми заводскими событиями. Тут уж в его воспоминаниях не находилось места анекдотам, и чем ближе подходили они к механическому цеху, в котором он работал, тем все больше и больше Груз ощущал, насколько сильно он сам сроднился с заводом.

В кузнице они встретили Григорьева и дальше пошли втроем.

Тяжелые продолговатые корпуса, окруженные газоном, отбрасывали густые тени, и поэтому даже на залитом асфальтом заводском дворе было не жарко.

Груз рукой обвел пространство вокруг себя.

— Теперь нам осталось осмотреть механический цех... — Он подумал и прибавил: — Самый большой в Европе.

Груз знал, что это неправда: в стране были более крупные механические цехи, но ему нравилось это преувеличение, и он сам искренне готов был поверить своим словам.

Под гигантской стеклянной крышей тянулись нескончаемые ряды машин. Одни из них походили на танки, другие на сложные астрономические приборы, самые маленькие жужжали, точно неугомонные швейные машинки, а наиболее громадные можно было сравнить с мощными дредноутами.

— Карусельные станки, — называл Груз. — Шлифовальные, расточные...

Григорьев дополнял инженера:

— Вы лучше обратите внимание на наших людей, — говорил он, указывая на рабочих. — Большинство из них пришло сюда, когда еще здесь корчевали пни. Вот этот высокий человек всего два года назад работал на кирпичном заводе чернорабочим, а теперь он отличный токарь. Вот этот строгальщик работал плотником, умел орудовать одним топором. Видите, какой у него станок? Справа от нас, у токарного станка, стоит бывший взрывщик на площадке строительства. Вот та белокурая девушка, отправляясь сюда из деревни, впервые увидела поезд, начала работать в этом же цехе уборщицей, а нынче командует сложнейшим немецким станком...

В сознании Чжоу рябило и от имен и от станков, трудно было все это запомнить с первого раза.

Зина стояла у своего расточного станка и внимательно следила за вращающимся резцом. Не менее внимательно следил и за резцом и за девушкой старик с аккуратно подстриженной бородкой, одетый в темную брезентовую куртку.

— Хороша! — наконец, не выдержав, резко прервал он молчание.

Зина испуганно обернулась.

— Никита Иванович! — воскликнула она от неожиданности и смущенно смолкла.

— Тому я тебя учил? — принялся упрекать девушку старик, сложив руки за спиной. — Разве можно такую скорость давать?

— Никита Иванович, — пыталась оправдаться Зина, — ведь все в порядке...

— Покамест! — сердито прикрикнул на нее старик. — Учить вас не переучить. Сломаешь станок — поздно будет говорить... — Он повысил голос: — Азиатка! — Ему понравилось это выражение, и он еще раз повторил его как нельзя громче: — Право слово, азиатка!

Григорьев, Чжоу и Груз шли в проходе между станками, и до них донеслось сердитое восклицание старика.

Григорьев поморщился, — выражение это, возникшее на почве высокомерного отношения европейцев к восточным народам, встречалось еще иногда в разговорах, служа синонимом неуважительного отношения к технике. Он не знал, не заденет ли оно китайца, и понадеялся, что Чжоу не обратит на него внимания. Но тот услышал восклицание старика, хотя, кажется, не воспринял его в том обидном значении, какое ему придавалось.

— Кто это азиатка? — спросил он и, не дожидаясь ответа, подошел к станку Зины, с любопытством глядя на девушку.

— Не обращайте внимания, — сказал Григорьев. — Сибирячка! Вот он и зовет ее...

— В чем дело, Никита Иванович? — поинтересовался Груз, подходя вслед за китайцем.

— Да ни в чем, Николай Семенович, — недовольно отозвался старик и сердито махнул рукой.

— Наш мастер Никита Иванович Охрименко, — представил его гостю Григорьев.

— Очень приятно, — безразлично поздоровался старик с незнакомцем и сейчас же опять обратился к Грузу: — Увлеклась девица и увеличила скорость резания... А так все в порядке.

Григорьев одобрительно кивнул Зине.

— Ничего... Она у нас ударница, комсомолка, — познакомил ее Григорьев с Чжоу. — Знакомься, Зина!

Чжоу сдержанно поклонился, так, точно находился на официальном приеме, и Зина почему-то сконфузилась, ею вдруг овладела милая женская застенчивость, и она смущенно протянула руку китайцу, неуклюже согнув ладонь лодочкой. — Так почему же вы азиатка? — повторил Чжоу свой вопрос.

— Потому что мы поставили замечательные станки и не умеем еще с ними обращаться, — резко ответил Груз вместо Зины. — У нас машина еще не пользуется достаточным вниманием.

— Вы правы, — согласился Чжоу. — Азиаты плохо еще разбираются в машинах.

— Да, у нас машины еще не дают того, что могут, — задумчиво согласился Григорьев, так и не поняв, дошел ли до Чжоу обидный смысл слова, брошенного Никитой Ивановичем.

— А что надо сделать?— любознательно спросил Чжоу.

— Приналечь на технику, — решительно и коротко объяснил Груз.

— Что надо сделать? — повторил Григорьев вопрос Чжоу и не ответил...

Разговор внезапно оборвался. Протяжно и пронзительно запел над цехом гудок. Груз достал часы.

— Смена, — сказал он, посмотрел в ближайший пролет и замахал рукой, подзывая к себе кого-то: — Халанский, Крюков, подойдите-ка сюда!

В пролете показались высокий юноша с открытым дерзким лицом, с небрежно откинутыми назад темными волосами и невысокий, но плечистый рабочий, лет тридцати, с какой-то напускной серьезностью во взгляде.

— Это Халанский, — назвал Груз. — Моя опора в цехе. Он и работает и учится. Скоро сам станет инженером. А это Крюков, работает у нас на заводе второй год. Тоже превосходный работник.

— Вот и отлично, Николай Семенович, — обрадовался вдруг Григорьев: — Тут у вас, вижу, целая компания подобралась. Я и оставлю товарища Чжоу на ваше попечение. Покажите ему наш поселок.

Груз, Чжоу и его новые знакомцы из механического цеха остановились у литой чугунной ограды завода.

— Что же дальше? — иронически обратился Груз к своим спутникам. — Будем осматривать достопримечательности поселка?

— В самом деле, Николай Семенович, не показать ли товарищу Чжоу наши прерии? — предложил Халанский и повернулся к китайцу. — Как ваше мнение?

Чжоу вопросительно посмотрел на Груза.

— Если вам удобно...

Халанский обратился за поддержкой к Зине:

— Пойдешь?

— Конечно, — согласилась она. — Только за Тамарой зайдем. Это лучшая моя подруга, — объяснила она Чжоу и внимательно посмотрела на Груза. — Зайдем, Николай Семенович?

— За Тамарой? — переспросил Груз и замялся. — Разумеется, зайдем, но... Не перенести ли прогулку на завтра? Есть у меня одна срочная работка...

Чжоу виновато улыбнулся,

— Если вам неудобно...

— Николай Семенович всегда на работу ссылается, — перебила его Зина. — Это правда, мы получили важный заказ для оборонного ведомства, но ничего не случится, если он с нами часок погуляет, — беспечно заявила она. — Пошли!

Халанский рукой указал Чжоу дорогу вперед.

— Зина, — остановил Груз девушку. — Для чего это?

— Что? — удивилась Зина. — Григорьев вам поручил с ним заняться, а вы... Неудобно даже!

— Нечего наивничать. Это ты нарочно выдумала — позвать Тамару?

Зина вызывающе прищурилась.

— А вы как думаете?

— Нарочно? — переспросил Груз.

Не сдерживаясь больше, Зина ответила зло и раздраженно:

— Да! Нарочно! Что дальше? — Она тут же спохватилась и кивнула в сторону Чжоу. — На вас китаец оглядывается, идите... Неудобно!

Груз хотел было сказать еще что-то, но овладел собой, на лице его вспыхнула любезная улыбка, и он торопливо пошел вперед, нагоняя Чжоу.

Не успел Груз отойти от девушки, как ее задержал Крюков.

— Так не годится, Зина, — произнес он укоризненно. — В первый раз увидела человека и проговорилась о военном заказе...

Зина уставилась на Крюкова удивленными глазами:

— А ты откуда знаешь о заказе?

Крюков нахмурился, едва заметная тень недовольства промелькнула на его лице, но он сейчас же нашелся, ответив тем же вопросом:

— А ты откуда?

Зина растерялась.

— Мне... Мне Григорьев сказал.

Крюков насмешливо улыбнулся.

— Ну и мне... тоже Григорьев сказал...

И поспешил к шедшему впереди Халанскому.

Впятером подошли они к большому деревянному дому, напоминавшему поместительную и богатую дачу, сверху донизу разукрашенную затейливой резьбой.

— Хороша?— похвалился Халанский. — Молодежное общежитие. Ребята для себя постарались.

Из всех окон дома неслось рокотанье гитар, треньканье балалаек и стенанье мандолин. Можно было вообразить, что. в общежитии живут одни музыканты.

— Что это? — с любопытством спросил Чжоу. — Репетиция?

— Какая там репетиция! — посмеиваясь сказал Халанский. — Просто ребята пришли с работы и балуются. — И вдруг он застыдился этого общежития, в котором прожил несколько лет. — Некультурная публика. — Он искал у Чжоу сочувствия. — Разве можно в таких условиях заниматься? До сих пор не могут отдельных комнат построить!

Чжоу с сожалением посмотрел на Халанского:

— Если бы так жили китайские рабочие...

Всей компанией поднялись они на крыльцо. Груз распахнул дверь, и поток грязной воды устремился пришедшим под ноги. В коридоре юноши в трусиках старательно терли пол швабрами. Зина участливо посмотрела на мокрые ботинки Чжоу.

— Сегодня их очередь мыть полы, — сконфуженно объяснила она. У нас здесь самообслуживание, коммуна.

В коридоре их встретил оглушительный рев:

— Проезд закрыт! Топайте обратно!

Ребята ни за что не пустили бы посторонних, пока не окончили бы мытья.

Зина посмотрела на них с таинственным видом и приложила палец к губам:

— Тс...

— В чем дело? — спросил один из юношей, опасаясь какого-нибудь подвоха, и, откинув назад русые пряди волос, величественно оперся о швабру.

— Вася, по секрету! — подозвала его Зина. — Иностранец на завод приехал, понимаешь? Пришел общежитие посмотреть, а вы орете.

— Ах, иностранец? — без всякого стеснения громко повторил Вася и, положив на плечо швабру, торжественно обратился к товарищам:

— Как, пропустим?

Иностранца решили пропустить.

— Ладно, проходите.

Зина ввела Чжоу в тесную светлую комнату. Везде висели и лежали беленькие занавесочки и накидочки — на окнах, на столе, на вешалке. Стены были украшены портретами и открытками. На подоконнике стояли цветы. Из трех помещавшихся в комнате кроватей одна пустовала, на другой кто-то спал, укрывшись до носа голубым тканьевым одеялом, на третьей кровати сидела девушка в полосатом платье и писала, склонившись над крохотной тумбочкой.

— А мы за тобой! — воскликнула Зина.

— Тише, — остановил ее Груз, кивая в сторону кровати, на которой кто-то спал.

Девушка в полосатом платье отодвинула тумбочку и встала. Ее простое русское лицо было усыпано веснушками. Она была заметно смущена появлением Груза и, здороваясь с ним, внезапно покраснела и резко отдернула руку.

— Ничего, — сказала она, — не стесняйтесь, Клава спит крепко. Она в ночной смене работала. Можно хоть из пушек палить.

— Тамара Суровцева, — назвала ее Зина. — Моя подруга.

— Мы за вами, — вежливо обратился к ней Чжоу. — Надеюсь, вы не откажетесь нам сопутствовать?

— Попробовала бы она отказаться! — Зина засмеялась и поторопила подругу: — Поскорее только, внизу дожидаются ребята.

Тамара отошла к зеркалу поправить волосы.

Чжоу с любопытством рассматривал комнату.

— Вам нравится здесь? — спросила его Зина. — У ребят куда хуже, чем у девушек. И грязно, и неуютно. А тут и занавески тюлевые, и коврики у кроватей, и цветы...

— Цветы, положим, бумажные, — пренебрежительно заметил Груз. — Пыль.

— Ничего не пыль, — обиженно возразила Зина и поправила стоявший на окне букет. — Очень даже красиво. Забыли, как мы жили в бараках?

Груз пожал плечами.

— Живых цветов завести не можете?

— А вы не знаете, — запальчиво возразила Зина, — что наше садоводство цветы продает только учреждениям или для похорон?

Чжоу пришел Зине на помощь.

— В Китае любят бумажные цветы, — сказал он. — Их там очень искусно делают.

Груз вежливо промолчал.

К ним подошла напудренная Тамара с розовым шарфиком на плечах.

Чжоу посторонился, уступая ей дорогу.

— Что это за эмблема? — спросил он, указывая на значок, приколотый к платью Тамары.

— Как, вы не знаете? — удивилась Зина. — Тамара — парашютистка.

Чжоу еще раз внимательно посмотрел на значок.

— Вы смелая девушка, — почтительно сказал он.

— Нет, — не согласилась с ним Зина. — Она не очень смелая. Правда, Тамара?

Тамара виновато улыбнулась и напомнила:

— Нас ждут.

Халанский остановился было у входа в городской сад, но Зина воспротивилась его намерению.

Почти вся молодежь, жившая в поселке, собиралась сюда, хотя это просто-напросто была часть опушки, вплотную примыкавшая к крайним улицам и огороженная колючей проволокой. В саду было тесно. По углам стояли киоски, в которых торговали мороженым, лимонадом и пряниками. Посреди сада возвышалась зеленая раковина для оркестра. Густая толпа гуляющих непрерывно двигалась по кругу.

— Лучше в лес, — предложила Зина.

— Правильно, — поддержал ее Груз, не любивший показываться с Тамарой на людях.

Широкая просека, прорубленная в старом смешанном лесу, уходила в туманную даль. Посреди просеки тянулся узкоколейный железнодорожный путь, высились разбросанные по сторонам поленницы дров. День был на исходе, несмело мерцали ранние вечерние звезды, пахло сыростью, в низинках клубился туман.

Вышли к узкоколейке.

Зина указала на просеку:

— Все-таки это будет самая красивая улица.

Чжоу не понял:

— Какая?

— Поселок расширяется, здесь будет проложена новая улица, — пояснил Халанский. — Это не так уж интересно. Я вот хотел спросить вас о Китае. Если учесть современные империалистические противоречия, предвидится ли передел концессий...

— Поговорим лучше о вашей родине, — мягко перебил его Чжоу, уклоняясь от расспросов Халанского. — Расскажите лучше о себе.

— Легко расспрашивать! — усмехнулся Халанский. — Знаете, что такое русские морозы? Я сперва здесь плотником на опалубке работал...

— А вы? — спросил Чжоу Зину.

— А она была чернорабочей, — ответил вместо нее Халанский.

— Но вы с самого начала стремились стать... — Чжоу подыскивал слово: — Механиками?

— Разумеется! — самодовольно отозвался Халанский.

— Нет, — возразила Зина. — Это случилось как-то само собою. Халанский, например, мечтал стать шофером.

Чжоу допытывался:

— Как вы здесь начинали?

Тамара пришла на помощь подруге и вмешалась в разговор.

— Мы все начинали одинаково, — мечтательно сказала Тамара. — Приезжали мы сюда отовсюду. У всех у нас были фанерные чемоданчики. Приходили в контору. На всякий случай нас спрашивали: «Специальность есть?» Мы даже не знали, что значит это слово. Тогда нас спрашивали: «Руки крепкие?» Мы отвечали: «Увидите...» — Тамара ласково взглянула на Халанского. — Был у тебя, Володя, фанерный чемоданчик?

— Ну был, — равнодушно ответил он, — какое это имеет значение?

— Нет, не говорите, — возразил молчаливый Крюков. — Я жалею, что меня тогда не было с вами...

Чжоу все-таки недоумевал, как могли эти люди за такой короткий срок превратиться из малограмотных подростков в квалифицированных рабочих.

— Но как же вы учились, как росли?

— Как грибы — вдруг сказала Зина. — Росли и росли. Вот я, например. Приехала из деревни, носила землю, училась, теперь вот в цехе. Жизнь моя самая простая. Хотела бы про себя рассказать, да нечего.

Она действительно не находила в своей жизни ничего примечательного, ее биография походила на биографии большинства знакомых девушек. Родилась она в глухой раскольничьей деревне под Тюменью, где жены не смели разговаривать с мужьями. Украдкой вступила в комсомол. Комсомольский билет приходилось прятать под половицей и ходить в церковь, потому что за билет могли убить. Старшая сестра Зины вышла замуж и уехала в город. Попав на стройку, она выписала Зину к себе. Зине тогда было пятнадцать лет. Перебираясь с мужем куда-то на юг, сестра устроила Зину в школу фабзавуча. С тех пор прошло шесть лет.

— Ты расскажи, как мы в палатках жили, — подсказал Зине Халанский.

Он часто рассказывал новым знакомым о первой проведенной на стройке зиме, когда приходилось жить в палатках, — слушатели всегда находили в этом что-то героическое.

— Какие там палатки! — возразила Зина. — Теперь у меня комната.

Ей казались уж не такими неприятными тогдашние непрерывные хлопоты, когда вместе с подругами приходилось обсыпать землей бараки, складывать печи и мерзнуть, несмотря на все старания. Теперь о той зиме она вспоминала даже с легкой иронией. Рассказывать, однако, о своей прежней жизни не любила.

— Зина отдельной комнатой за ударную работу премирована, — сказала Тамара.

Шедший впереди Груз остановился и подозвал гостя:

— Товарищ Чжоу, видите этот лес? — Груз обвел рукой пространство вокруг себя. — Можно идти день, идти ночь и еще день, и еще ночь, и все будет тянуться лес.

Чжоу вопросительно посмотрел на инженера.

— Шесть лет назад, — пояснил Груз‚ — на месте завода рос такой же лес.

— Было, как здесь, — добавила Зина, подходя к ним. — Лес, узкоколейка, просеки...

— Да, — продолжал Груз,— если через год-другой мы явимся на это самое место, то очутимся на шумной улице с каменными домами и привлекательными магазинами. Ваши сегодняшние спутники переженятся, разместятся в новых квартирах, и вы сможете увидеть, как они торжественно прогуливаются на тротуарах со своими бебе́ ... — Он не удержался от иронической усмешки. — Впрочем, некоторые наши девушки пытаются обзавестись бебе́ раньше, чем появится эта прекрасная улица...

Он даже не смотрел на Тамару, зато она не пропускала ни одного его слова.

Она резко повернулась и пошла от них в сторону. Халанский и Крюков кинулись за ней вдогонку, и сухой валежник громко захрустел под их ногами.

— Николай Семенович, — сказала Зина с тревогой. — Вы бы вернули Тамару, она вас послушается.

Груз колебался, не зная, следует ли ему обращать внимание на выходку Тамары. Наконец он решился.

— Извините, — бросил он китайцу и быстро пошел по узкой лесной прогалине.

— Что случилось? — растерянно спросил Чжоу.

— Ничего, — уклончиво ответила Зина, пытаясь отвлечь гостя. — Скажите, почему вы не захотели ответить Халанскому на его расспросы о Китае?

Чжоу внимательно посмотрел на Зину.

— Мне кажется, — серьезно сказал он, — что этот молодой человек не столько интересуется моей родиной, сколько хочет воспользоваться случаем блеснуть своими познаниями.

— Почему вы так о нем судите? — спросила она строго. — Ведь вы нас совсем не знаете.

Чжоу улыбнулся:

— О, я читал многих русских писателей и многое наблюдал сам. Конечно, я не думаю, чтобы вы очень походили на Анну Каренину, но полагаю, что ваши мысли и стремления до некоторой степени мне понятны.

— На кого вы сказали? — переспросила его Зина. — Анна Каренина? Кто это?

— Как? — растерялся Чжоу. — Вы не читали лучшего романа Толстого?

Китаец смотрел на нее с таким напряженным вниманием, взгляд его так смущал Зину, что ей захотелось спрятаться от него за стволы деревьев, и она с облегчением услышала приближающиеся голоса своих спутников.

— Как не стыдно при посторонних, — уловила она ворчливые слова Груза и побежала навстречу Тамаре.

— Ты что?

Но Тамара лишь упрямо покачала головой и ничего не сказала.

Зина подозвала Халанского:

— Задержись на минутку.

Они отстали.

— Я хочу тебя спросить, — обратилась к нему Зина. — Что там произошло между Грузом и Тамарой?

— Да ничего особенного, — равнодушно сказал Халанский. — Они уже помирились.

— А как ты думаешь, — спросила Зина, — женится Груз на Тамаре?

— Выдумываешь ты все! — резко оборвал ее Халанский. — Инженер мирового масштаба и заводская девчонка!

— Нехорошо как-то получается, — медленно произнесла Зина. — Не нравится мне все это.

— Тебе-то что за печаль? — насмешливо спросил Халанский. — Кажется, ты сама не против того, чтобы Груз за тобой поухаживал?

Зина схватила Халанского за рукав.

— Что ты! — горячо возразила она. — Ты не знаешь? Она беременна! Ты бы поговорил с Грузом. Он тебя любит...

— Поговорить нетрудно, — согласился Халанский. — Но нельзя соединить несоединимое...

В лесу наступала ночь. Трава сделалась совсем черной. Лишь ближние деревья вырисовывались в темноте. Из канав пахло холодной сыростью. В отдалении зажглись электрические фонари. Где-то забренчали на гитаре...

Чжоу предложили работать в плановом бюро — заняться изучением экономики труда на заводе, — это отвечало его склонности к экономическим исследованиям, давало возможность ознакомиться с организацией советского производства и в то же время позволяло присмотреться к самому Чжоу, прежде чем доверить ему руководство каким-либо самостоятельным участком на производстве.

Жизнь свою Чжоу легко приспособил к общему распорядку. Он просыпался и вставал по гудку, отправлялся на завод, под наблюдением более опытных работников занимался своими исследованиями, попутно знакомился с производством, затем обедал в столовой одного из цехов, заходил потолковать к кому-нибудь из своих новых знакомых — к Григорьеву, к Грузу, к другим инженерам — и заканчивал день в клубе, в читальне или просто в городском саду.

Утром, перед тем как войти на территорию завода, Чжоу иногда задерживался на главной площади поселка, возле одного из невысоких кленов, посаженных вдоль тротуаров. Ему казалось, что эта площадь похожа на раскрытую ладонь, по линиям которой хироманты определяют характер человека. Достаточно было рассмотреть извилины и выбоины мостовой, киоски, нарушавшие симметрию площади, определить степень тяготения к площади различных улиц, чтобы охарактеризовать жизнь поселка.

Он помнил десятки описаний и зарисовок, посвященных началу рабочего дня. В его сознании тотчас возникала однообразная картина заводского утра: серое свинцовое небо, дым и копоть, понурые сгорбленные фигуры, усталые лица с землистым оттенком на щеках и впалыми глазами... А здесь он видел иных людей, совсем иное утро. С деловым оживлением приближались пешеходы, пересекали площадь велосипедисты, изредка подъезжали автомобили. Почти все мужчины были в светлых рубашках, а некоторые франты, несмотря на ветреную весеннюю погоду, поторопились даже вырядиться в белые брюки; девушки в пестрых платьях толпились перед узорными литыми воротами.

Многих Чжоу узнавал. Среди его знакомых были и малограмотные девушки из глухих деревень, и опытные мастера, ради общего дела покинувшие большие благоустроенные города, и молчаливые кочевники, выросшие в степных юртах.

Людской поток начал редеть. Чжоу издали увидел двух девушек.

Зина и Тамара шли на работу.

Подруги болтали о всяких пустяках, и только на полпути Зина решилась произнести слова, все время вертевшиеся у нее на языке.

— У меня к тебе просьба, — обратилась она к Тамаре.

— Говори, говори, не стесняйся, — отозвалась Тамара, думая, что речь идет о какой-нибудь новой выкройке, делать которые она была большая мастерица.

— А ты исполнишь? — спросила Зина.

Тамара убежденно воскликнула:

— Разумеется!

Зина заискивающе улыбнулась.

— На спортивном празднике ты собираешься прыгать с парашютом. Но твое самочувствие...

Она нерешительно замолчала.

Тамара насторожилась:

— Ну?

— Если бы ты позволила мне прыгнуть вместо себя...

Тамара резко отвернулась от подруги:

— И не подумаю!

— Тамарочка...

— И не подумаю, — повторила Тамара еще резче. — Опередила в цехе, а теперь и здесь собираешься... Все рекорды хочешь себе забрать?

Они обиделись друг на друга и пошли быстрее.

Впереди блестел только что политый газон, редкие курчавые облака бродили в голубом небе, стеклянные крыши цехов ослепительно сияли под солнцем.

В такой день невольно хотелось одеться покрасивее. Прежде чем выйти из дома, Тамара долго рассматривала свои платья, она выбрала розовую блузку, кремовую юбку, шелковые чулки и модные бежевые туфли. Зина была одета скромнее — она вообще не слишком заботилась о своей внешности. Но сегодня, когда к ним неожиданно подошел Чжоу и внимательно оглядел их обеих, Зина позавидовала подруге. Ей сделалось досадно на себя за свой простенький вид: белая блузка, синяя юбка и старые тапочки не могли выдержать сравнения с нарядной одеждой Тамары.

Зина испытующе посмотрела Чжоу в глаза. Но его взгляд был так серьезен и грустен, что вряд ли он мог думать в этот момент о том, что бежевые туфли лучше старых тапочек, и нечаянно для самой себя Зина задала ему участливый вопрос:

— Отчего вы скучаете?

Вопрос был так искренен, что Чжоу не захотелось ответить банальной фразой.

— От непривычки, — признался он. — Здесь все для меня слишком непривычно.

— Неужели вам у нас не нравится? — удивилась Тамара.

— Нравится, — согласился Чжоу. — Но ведь я-то здесь совсем один.

Тамара его не поняла.

— Как — один?

Чжоу ответил шуткой:

— Не нравлюсь я здесь никому.

— С чего вы это взяли? — засмеялась Тамара. — Я знаю одну девушку...

— Приходите к нам вечером, — пригласила его Зина, перебивая подругу. — Ладно? — И спохватилась: — Опаздываем... Пока!

Войдя в раздевалку, девушки бросились к своим шкафчикам. Тамара никогда не могла поспеть за подругой. Зина уже застегивала синий рабочий халат, а Тамара еще осторожно укладывала-на полку свою шелковую блузку. Тамаре хотелось загладить свою давешнюю резкость:

— Тебе нравится Чжоу? — спросила она подругу.

— Ничего подобного, — быстро ответила та, берясь за дверную ручку.

— А почему ты всегда так ласково к нему обращаешься? — лукаво поинтересовалась Тамара.

— Потому что мне его жалко, — рассудительно объяснила Зина.

Тамара прищурилась.

— Только ли жалко?

— Да, — настойчиво подтвердила Зина. — Мне кажется, что он чувствует себя у нас очень одиноко.

Перед окончанием дневной смены Груз всегда обходил цех. Жужжание разнообразных станков сливалось в один сильный монотонный шум. Инженер внимательно к нему прислушивался, убежденный в том, что опытный мастер может уловить в этом шуме любой звук и определить, насколько четко и бесперебойно работают станки в том или ином пролете.

Проходя мимо расточных станков, Груз задержался возле Зины. Склонившись к станку, девушка была поглощена наблюдением за механизмом и даже не обернулась.

Груз подошел к ней поближе и вдруг поймал себя на том, что не так интересуется расточкой, как самой девушкой. Не на резец смотрел он, а на завитки волос, вздрагивавшие на ее шее от легкого ветерка. Резец вращался с непозволительной скоростью, и инженер обрадовался, решив, что к станку его привлекла все-таки не сама Зина, а едва уловимый тончайший скрежет резца, плохо закрепленного в суппорте.

Резец вращался все быстрее. Груз намеревался сделать девушке замечание, как вдруг резец лязгнул и сломался. Зина остановила станок, сразу почувствовала, что за ней кто-то наблюдает, и недовольно обернулась.

— Торопишься? — по-хозяйски процедил Груз сквозь зубы. — Благо станок работает безотказно, выжмем из него все, что можно? Так, что ли? О том, что за станок заплачено золотом, мы не думаем?

Зина молчала.

— Неопытные люди устанавливали правила эксплуатации, так, что ли? — продолжал Груз. — Ты ведь комсомолка. Ты, кажется, слышала о заказе, который нам предстоит выполнить. Важнейший заказ! А если станок по твоей милости выйдет из строя? — Его начинало раздражать упрямое молчание Зины. — Ты понимаешь, что с тобой будет? Таких станков, как этот, немного, а таких, как ты...

Зина молчала.

— Хочешь всех обогнать? Указаний мастера не выполняешь? Ломаешь резцы?

Зина подняла голову.

— Николай Семенович!-— сердито сказала она.—Я бы на вашем месте не шумела так из-за резца. Чем раньше будет выполнен заказ, тем лучше. Ведь я пытаюсь ускорить расточку. По-моему, можно пожертвовать несколькими резцами...

Инженер повернулся к Зине боком и насмешливо заметил:

— А ты попробуй, сделай резец!

Эти слова прозвучали очень оскорбительно, и Зина обязательно должна была на них возразить, но Груз не стал дожидаться ответа и пошел дальше, с преувеличенным вниманием всматриваясь в соседние станки.

Поблизости находился станок Тамары.

Не отрываясь от работы, она тихо позвала инженера:

— Николай Семенович...

Он нехотя задержался.

— Ну?

— Николай Семенович, может быть, не стоит? — смущенно спросила Тамара, не отводя глаз от станка.

— Кажется, мы уже все решили, — холодно ответил он, почти не глядя на нее, отошел и сейчас же вернулся обратно, спросил: — Денег тебе не нужно?

— Спасибо, — со слезами в голосе ответила девушка, и Груз так и не понял, возьмет она деньги или не возьмет, но Тамара больше ничего не говорила, и, пожав плечами, он пошел дальше.

В умывальной комнате толпились рабочие. Они только что сменились. Одни успели переодеться, другие мылись, третьи еще дожидались своей очереди.

Обнаженный по пояс Халанский с удовольствием плескался под краном.

— Вася, — обратился он к коренастому пареньку, смотревшемуся в карманное зеркальце и старательно зачесывавшему назад пряди русых волос, — отсюда — на озеро?

— Прямым ходом, — ответил тот, сунул в карман зеркальце, озорно подмигнул, наклонился к крану и, прижав пальцем льющуюся струю, направил ее в сторону.

Кто-то захохотал, кто-то сердито крикнул:

— Вася, Вася! Будет тебе на орехи!

Все звали его Васей. Он кончил техникум, поступил на завод механиком, — пришел в цех почти подростком, — как-то незаметно для окружающих кончил заочный институт, начал работать инженером, но по-прежнему оставался для всех Васей; по-прежнему все говорили с ним на «ты», — его отношения с товарищами не изменились ни в чем.

— При чем тут Вася? — закричал он с изумлением и как ни в чем не бывало строго прикрикнул на соседей: — Товарищи, не хулиганьте! — Он опять лукаво подмигнул и обратился к Халанскому: — Захватим с собой Зину?

— А ну ее! — возразил Халанский. — Придется купаться в трусиках.

— Да уж очень она сегодня какая-то невеселая, — настаивал Вася. — А мы ее сразу расшевелим.

Халанский неопределенно согласился:

— Как хочешь в общем...

— Ну, ты одевайся, а я слетаю за ней.

Вася выбежал из умывальной.

Зина разговаривала с мастером.

— Никита Иванович, как же мне быть с резцом?

— Как, как... Заквакала, — заворчал старик и сердито застучал тупым концом карандаша по чугунной станине. — Нет того, чтобы раньше посоветоваться. Больно умны стали! Пойди у своего Груза спроси...

Зина взмолилась:

— Никита Иванович, не отпустят мне без вашей записки инструмент со склада…

Старик одернул куртку и сердито пожевал губами:

— Скажи: велел я.

— Зина, а я за тобой!— позвал ее Вася.— Пойдем кататься на лодке?

— Не пойду, — мрачно отказалась она. — У меня неприятности, резец сломала.

Халанский ждал Васю у выхода.

— Что ж один? — удивился он. — Не пользуешься ты успехом у девушек!

На площади они нагнали Тамару.

— Ты куда?— поинтересовался Вася.

— Не знаю, — растерянно ответила она. — Куда-нибудь в лес...

— Пойдешь с нами? — пригласил ее Халанский.

— Нет, — отказалась она. — Не хочется.

Вася в свою очередь толкнул товарища локтем:

— С успехом!

Рабочим кабинетом Грузу служила просторная неуютная комната, сплошь увешанная чертежами и диаграммами, обозначавшими структуру цеха и движение производственных процессов. Даже среди мебели здесь не было ничего, что не имело бы утилитарного значения: большой письменный стол, чертежный стол, высокая конторка, простые стулья... Ни одного украшения, ни одного лишнего предмета.

Груз неохотно пускал посетителей в свой кабинет. Крюков пришел к нему без приглашения, и хотя инженер высоко ценил его как отличного токаря, ему было неприятно это неожиданное вторжение, и он разговаривал с посетителем, не отходя от двери.

— На капиталистических предприятиях рабочему бесполезно обращаться к инженеру за помощью, — торжественно начал Крюков. — А здесь самый выдающийся у нас инженер принимает рабочего у себя на квартире...

Груз сухо его остановил.

— Ближе к делу, Крюков.

— По-моему, вы не можете пожаловаться, что я плохо работаю, — перешел тот к объяснению причины своего посещения. — Я немного знаком с чертежным искусством. Мне бы хотелось работать под вашим непосредственным руководством и квалифицироваться...

— Хорошо, — согласился Груз, не дослушав его до конца. — Я буду уделять вам больше внимания.

— Вы работаете по вечерам, — продолжал Крюков. — Если бы вы разрешили приходить и помогать вам...

— Нет, — твердо отказал Груз. — Это невозможно. Сюда приходить незачем. Вы мне будете помогать в цехе.

На столе зазвенел телефон. Груз поднял трубку.

— Григорьев? Здравствуй... Хорошо, сейчас приду.

Положив трубку, Груз виновато улыбнулся и заторопился.

— Видите! Зовут по делам...

Когда Груз вошел в партком, Григорьев стоял в раздумье у окна.

— Ну, как движется работа? — спросил он инженера.

— Чертежи я почти закончил, — ответил Груз. — Недели через две спустим заказ в цехи.

— Надеюсь, ты соблюдаешь величайшую осторожность?

— Разумеется, — успокоил его Груз. — Ни на одну минуту чертежи не остаются без присмотра.

— То-то же, — предупредил его снова Григорьев. — Этот заказ имеет такое важное значение для обороны, что о нем не должна знать ни одна лишняя душа.

— Зачем же ты сказал о нем Деминой? — с упреком спросил Николай Семенович.

— Разве Зина лишняя душа? — возразил Григорьев. — Она как раз принадлежит к числу людей, на которых можно опереться. Вот Крюкова ты зря посвятил в это дело...

— Крюкова? — Груз отрицательно покачал головой. — Я ему не говорил ни слова.

Григорьев удивился:

— А Зина мне сказала, что ему известно, будто нам передан военный заказ.

— Небось сама проболталась, — предположил инженер.

Григорьев задумался.

— Не думаю...

— Во всяком случае, я не говорил ничего, — добавил Груз и усмехнулся. — Кстати, он только что у меня был. Хочет совершенствоваться в чертежном искусстве, предлагал свою помощь. Может быть, это он из любопытства к новому заказу?

Григорьев насторожился.

— А что ты ему ответил?

— Страшно обрадовался и дал копировать свои чертежи! — Груз засмеялся. — Ты излишне подозрителен. Я, конечно, отказался от помощи, но в чем-либо подозревать Крюкова нет никаких оснований.

— Проверять людей надо годами, — сосредоточенно произнес Григорьев. — А что касается Зины — Зина человек ясный как стеклышко.

В будни лодочная пристань на озере пустовала, и приятели без затруднения выбрали для себя самую легкую одновесельную шлюпку, только в этом году спущенную на воду и еще блестевшую свежей масляной краской.

Шлюпка плавно скользила вдоль берега. Халанский расположился у руля, Вася на веслах. Слабый ветерок рябил воду. Редкие синеватые тучки время от времени заслоняли солнце, и темные тени пробегали по воде. В отдалении кто-то удил с берега рыбу.

Халанский стянул с себя красную майку, сунул под скамейку и с облегчением расправил руки.

— Кажется, всю бы жизнь провел на воде!

— А я бы не согласился, — сказал Вася. — И на воде и на земле хорошо.

Он взмахнул веслами, вода слабо плеснулась, и лодка пошла быстрее. Вася присмотрелся к удильщику.

— Гляди-ка: Никита Иванович!

— Экономный старик, — отозвался Халанский. — Каждый день ходит рыбу ловить, все лето будет даровой ухой кормиться.

Лодка находилась неподалеку от мастера. Старик, скорчившись, пристроился на камнях. У его ног в воде колебались отражения двух удилищ. Он сосредоточенно следил за самодельными пробочными поплавками, между которыми покачивался сорванный ветром лист березы.

— Никите Ивановичу!— приветствовал Халанский мастера.

Старик с неудовольствием поднял голову.

— Тише вы,— буркнул он вполголоса. — Стороной, стороной объезжайте... Клюет!

Но Вася неосторожно взмахнул веслом, и Халанский тут же рывком повернул руль, направив шлюпку прямо на середину озера.

— Что ты наделал! — выругался Халанский. — Теперь к старику неделю нельзя будет подступиться...

Он с опасением посмотрел на берег. Старик стоял, выпрямившись во весь рост, и что-то громко кричал, слов нельзя было разобрать, их относил ветер.

— Надо было тебе связываться — с упреком сказал Халанский. — Видишь, как разозлился?

А Никита Иванович, сложив ладони рупором у рта, надрывался изо всех сил:

— Вернитесь! Идолы! Вернитесь!

Сизая тоскливая пелена затянула край неба. Старик знал, что через несколько минут на озеро налетит шквал, поднимутся волны, и ни один разумный человек не рискнет остаться сейчас в лодке. Старик махал руками, указывая на небо.

Резкий порыв ветра качнул шлюпку. Халанский попробовал повернуть руль, но лодку заносило все дальше и дальше. Ветер крепчал, озеро волновалось, верхушки прибрежных деревьев раскачивались с такой силой, точно кто-то зацепил их веревками и пытался притянуть к земле. Вася, с трудом преодолевая сопротивление ветра, изо всей силы налег на весла. Волны раскачивали лодку, вода переливалась через борт.

— Нет, так мы никогда не доберемся! — с раздражением закричал Халанский. — Пусти меня на весла!

Вася поднялся, чтобы уступить место Халанскому, но в это время ветер подул с большей силой, лодка накренилась, и они оба, вскрикнув, свалились в воду...

Тамара долго бродила по узким лесным тропинкам. Иногда она останавливалась и вслушивалась в зеленый шелест, и ей казалось, что деревья ее успокаивают. Из-под ног выпрыгивали лягушки. Невозмутимо ползали по красноватой глинистой земле коричневые улитки.

Воздух становился влажнее, запахло сыростью. Отлогий берег спускался к озеру. Побережье покрывал густой камыш. Тамара остановилась. Ветер развевал ее платье. Какая-то птица кружилась над головой и кричала: «вдоть-вдотья, вдоть-вдотья!» У птицы был длинный клюв, желтоватая грудь, черный хвост, и лишь края крыльев окаймляла чистая белая полоса.

«Вдоть-вдотья!» — еще раз крикнула птица и полетела низко-низко над водой. Тамара машинально следила за ее полетом.

Перевернутая лодка качалась на волнах. Какой-то человек быстро плыл к берегу. Возле лодки то показывалась, то исчезала чья-то голова. Тамара вгляделась. Кто-то, тщетно борясь с волнами, пытался удержаться на воде.

Тамара сразу забыла обо всем на свете, торопливо сбросила туфли, сняла юбку и, раздвигая руками камыш, кинулась в воду и поплыла.

— Держись! кричала она, не думая, что ветер заглушает ее голос.

Она подхватила утопавшего под грудь, когда тот, обессиленный, погрузился в воду, схватила за ворот майки и, рассекая сильными движениями волны, повернула к берегу.

— Только не цепляйся, не цепляйся, — приговаривала она.

Плыть было тяжело, но Тамара все-таки добралась до камышей, попробовала встать. Земля! Задыхаясь, она выволокла свою ношу на берег и только тут увидела, что это Вася. Она опустилась на колени, послушала его сердце, убедилась, что он дышит, и повернула его лицом к земле. Ей стало холодно, она принялась выжимать мокрую блузку и вдруг заметила устремленные на нее знакомые серые глаза.

— Бесстыдник! — закричала Тамара обрадованно. — Я же раздетая, отвернись!

Чжоу разыскивал Зину по всему поселку. Одна из ее товарок сказала, что Зина пошла, кажется, в третье общежитие, в гости к Марье Васильевне.

Третьим общежитием назывались несколько каркасных деревянных домов. В это общежитие поселяли обычно новых бессемейных рабочих, но заживались здесь немногие. Люди привыкали к заводу, приобретали квалификацию и вместе с переходом на другую работу перебирались в лучшие квартиры.

Огромная вместительная комната, в которой очутился Чжоу, была заставлена кроватями, большей частью застеленными пестрыми ватными одеялами, сшитыми из ситцевых лоскутов.

Чжоу обратился к сморщенной старушонке, сидевшей у самых дверей:

— Где здесь у вас Марья Васильевна?

Старушонка мотнула головой в сторону:

— У нее гости, погодить придется.

Марья Васильевна помимо своих непосредственных обязанностей уборщицы взяла на себя еще роль местного оракула. Развлечений в поселке было мало, и, хотя клиенты не слишком верили в ее прозорливость, гадалка не могла пожаловаться на неуспех.

На деревянном сундучке сидели Марья Васильевна и ее гостья. Две женские головы, одна золотистая, другая с проседью, склонились над картами, разложенными на синем одеяле. Они так увлеклись своим занятием, что не заметили подошедшего Чжоу.

— На сердце у тебя трефовый король и много казенного интереса, — рассудительно толковала уборщица. — Ждет тебя удар, и готовится его нанести какая-то злодейка. Выйдут через то болезнь и дорога...

— Зина! — прервал Чжоу бормотанье гадалки.

Зина испуганно обернулась, румянец залил ее щеки, и она небрежным движеньем смешала карты.

— Что ты! — воскликнула Марья Васильевна. — Теперь не будет правильно... — Она подняла голову и смолкла, увидев китайца.

— Балуюсь, — смущенно пробормотала Зина. — Нечего делать, вот мы и занялись.

Но Чжоу не понял, чем была занята Зина, да если бы и понял, не обратил бы сейчас на это внимания.

— Зина! — взволнованно перебил он ее. — Если бы вы только знали... Я вас везде разыскивал. Пойдемте...

Когда они вышли из общежития, Зина снова принялась оправдываться:

— Не подумайте, что я всерьез. Просто любопытно... Честное слово.

Однако Зина напрасно оправдывалась перед Чжоу, он не замечал ее недостатков.

Ближайшая часть городского сада, вплотную примыкавшая к улицам, была засажена кустами сирени и жасмина и уставлена садовыми скамейками. С первых же теплых дней, как только солнце начинало как следует пригревать землю и распускалась весенняя зелень, здесь не было недостатка в публике. На одной из скамеек сидели Зина и Чжоу.

— Ты знаешь, я слышал один рассказ, — сказал Чжоу. — Дело было весной, во время половодья. Человек тридцать ушло на реку ловить лес, унесенный разбушевавшейся громадной рекой. К вечеру вернулись они в деревню, но без одного товарища. На вопрос о том, где же тридцатый, они равнодушно ответили, что тридцатый «остался там». На вопрос: «Как же так, остался?» — они с тем же равнодушием ответили: «Чего ж там еще спрашивать, утонул, стало быть». И тут же один из них стал торопиться куда-то, заявив, что «надо бы пойти кобылу напоить». На упрек, что они скотину жалеют больше, чем людей, один из них ответил при общем одобрении остальных: «Что ж нам жалеть их, людей-то? Людей мы завсегда сделать можем. А вот кобылу... попробуй-ка сделать кобылу».

Чжоу остановился.

— Так вот не жалеют людей в Китае, — задумчиво произнес он.

— И так не позволяют относиться к людям у нас, — взволнованно и горячо добавила Зина.

Груз не спеша шел по скверу, присматриваясь к гуляющим. Мысли его были далеко, хотелось побыть одному, но необходимо было разыскать Демину.

Увидев ее на садовой скамейке рядом с Чжоу, он быстро подошел.

— Я был уверен, что найду тебя здесь, — сказал Груз, усмехаясь.

Зина удивилась:

— Почему?

— Все девушки приходят сюда любезничать... Впрочем, я шучу. У меня к тебе дело. Я сегодня погорячился. Конечно, тебе еще надо учиться, но мы действительно должны выжать из техники все. Ты извини меня.

Щеки Зины порозовели, она отвернулась, ей стало неловко за Груза; он иначе разговаривал бы, если бы знал, что она уже читала передовую «Правды».

— Тебе следует лучше изучить свой станок, — продолжал инженер. — Я помогу тебе...

Его прервала появившаяся откуда-то из-за кустов Тамара. Следом за ней шел со сконфуженным видом Вася.

Тамара стремительно кинулась к Зине.

— Знаешь, что произошло? — Она указала на Васю. — Он едва не утонул! Катался с Халанским на лодке, лодка перевернулась, Халанский уплыл и бросил его посреди озера.

— Как? — переспросила Зоя, не вполне еще веря слышанному. — Бросил и уплыл?

— Ты понимаешь? — с возмущением продолжала Тамара. — Бросил и уплыл к берегу!

— Ты преувеличиваешь, — остановил ее Груз. — Вероятно, дело обстояло не совсем так...

Тамара указала на Васю.

— А вы спросите его...

— Должно быть, Володе сделалось нехорошо, — с виноватым видом попытался тот оправдать Халанского.

— Но ведь Халанский отлично плавает! — запальчиво воскликнула Зина.

— Кто все это видел? — строго обратился Груз к Тамаре.

— Я! Я сама видела! — Тамара приложила руку к груди. — Видела все собственными глазами! Они катались, лодка почему-то перевернулась, один поплыл к берегу, а другой...

Тамара запнулась.

— Что — другой? — холодно спросил Груз. — Чего ты так волнуешься?

— Другого спасли...

Вася попытался было рассказать о происшедшем:

— Я чуть-чуть не утонул и если бы...

Груз покровительственно остановил его:

— Чуть не считается.

По аллее со скучающим лицом неторопливо шагал Халанский. Увидев Тамару и Васю, он не смутился и как ни в чем не бывало подошел к ним.

— А я тебя ищу, ищу, — громко и развязно заговорил он, обращаясь к Васе. — Я было растерялся, а когда хотел к тебе повернуть, меня опередила Тамара.

Говорить дальше ему помешала Зина.

— Трус! Трус! — закричала она, сжимая кулаки. — Ты просто оказался трусом!

В теплые июньские вечера жители поселка с наступлением сумерек выходили гулять на главную улицу, тянувшуюся от площади до городского сада.

Степенно прохаживались супружеские пары, с хохотом пробегали подростки, стайками брели, обнявшись, девушки, задорно перекликаясь со следовавшими позади них кавалерами. Оживленно торговали лоточники. Густая толпа заполняла и тротуары и мостовую. Появлявшиеся изредка автомобили медленно продвигались среди гуляющих, не обращавших внимания на жалобные вопли сирен. Покачивались фонари на проволоке, протянутой через улицу. Блики света мелькали на стенах. Где-то поблизости, за каменными домами, играл оркестр.

Зина, торопясь домой, ловко лавировала между прохожими, но в такой тесноте невозможно было двигаться быстро.

Неожиданно ее окликнули:

— Зина!

Она огляделась — вокруг были незнакомые лица — и решила, что окликнули какую-то ее тезку.

Тогда рядом с ней нетерпеливо закрякала сирена. Возле самого тротуара медленно ехала машина, управляемая Грузом. Он приоткрыл дверцу и пригласил девушку:

— Садись, подвезу.

Зина на ходу вскочила на подножку и села рядом с инженером.

— Проедемся куда-нибудь? — предложил он. — Хочешь мороженого?

— Только домой, — отказалась девушка. — Спешу.

— Как хочешь, — снисходительно отозвался Груз. — Можно и домой. — Он протянул ей букетик ландышей. — Купил по дороге. Поделиться?

Зина взяла цветы, разделила их поровну и половину возвратила инженеру:

— Спасибо.

Некоторое время они ехали молча.

— Ты мне нравишься, — внезапно произнес Груз, ожидая, что скажет она в ответ.

Но Зина молчала.

— Для чего ты бережешь себя? — настойчиво спросил Груз. — Ждешь, когда состаришься на работе?

Она с подчеркнутым вниманием посмотрела на своего спутника.

— Не видно, чтобы работа вас иссушила!

— Я — другое дело, — возразил он. — Я инженер. У меня творческая работа. Как-то больше поглощаешь кислорода, что ли. А ты стоишь у станка. Стоишь и стоишь...

— Как попугай? — насмешливо подсказала Зина.

Смутное раздражение побуждало ее возражать собеседнику.

— Не обращай мои слова в шутку, — остановил ее Груз. — В наше время серьезная любовь только отвлекает нас от работы. Личные чувства не должны играть решающей роли в нашей жизни. Пусть ничто не мешает...

Зина понимала, что Груз неправ, но она еще не умела высказывать свои мысли.

— Мне ничто не мешает и работать, — упрямо сказала она, — и любить...

Машина остановилась у дома, в котором жила Зина.

Они не спеша поднялись по лестнице, и еще громче, чем на улице, зазвучала музыка, несшаяся из каждой двери, потому что в каждой квартире гремело радио.

— А все-таки, Николай Семенович, — вдруг сказала Зина, набравшись смелости — я бы посоветовала вам жениться на Тамаре.

Груз на секунду задержался на ступеньке.

— Это она тебя просила?

Зина отрицательно покачала головой:

— Что вы! Только я думаю, что и в наше время личные чувства не помешают...

— Тебя это не касается! — мягко, но решительно оборвал ее Груз.

Они остановились перед дверью.

Зина повернула английский замок, и вошла в переднюю.

— Вот ты мне советуешь!— самоуверенно и насмешливо сказал Груз, входя вслед за нею. — А почему сама не выходишь замуж?

Зина распахнула дверь к себе в комнату. Груз увидел Чжоу. Тот встал и приветливо пошел навстречу к нему.

Комната Зины мало чем отличалась от сотен других комнат в каменных домах поселка. Одинаковая незатейливая мебель: два небольших стола — квадратный обеденный, накрытый скатертью, и другой поуже, письменный, на кровати горка пышно взбитых подушек, никелированные перекладины кровати украшены бантами, клеенчатый дешевый диван, венские стулья, стопки книг, которые некуда спрятать, скромный гардероб. Единственное, что отличало теперь эту комнату от многих других — большая карта Китая на стене да несколько фотографий раскосых китайских ребятишек.

— Вот как... — растерянно проговорил Груз и спохватился: — Здравствуйте, Чжоу. Вот привез домой Зину. Она мне сказала дорогой... Поздравляю.

Он пожал китайцу руку.

Зина насмешливо посматривала на Груза.

— Видно, вы решили совсем у нас обосноваться, — продолжал тот. — Из наблюдателя превратитесь в созидателя. Зина быстро вас переделает!

— А ты не удосужился без меня поужинать? — воскликнула Зина, с укоризной обращаясь к Чжоу, схватила с подоконника блестящий никелированный чайник и через секунду кричала уже из кухни: — Сейчас накормлю вас обоих!

Мужчины слышали, как она разжигала огонь и напевала какую-то песенку, пока густое шипенье примуса не заглушило в кухне все звуки.

Груз прошелся по комнате, остановился у стола, взглянул на книги — сверху на стопке книг лежал сложенный веер, — взял веер, раскрыл — невиданные цветы и чудовища были окружены замысловатыми иероглифами, нарисованными на тонком шелке.

— Память о родине? — спросил Груз.

— Веер моего деда, — объяснил Чжоу.

— Что здесь написано? — поинтересовался Груз, указывая на иероглифы.

— Это стихи...— Чжоу взял веер и прочел: — «Перед кроватью яркая лунная тень. Кажется, на полу выступил иней. Поднимаю голову и вижу сияющую луну. Опускаю голову и вспоминаю о своей родине...»

— Красиво, — отозвался Груз. — Очень красиво. Луна, ночь, стихи...

— Таким веером,— сказал Чжоу, — моему отцу ничего не стоило отхлестать по лицу своего арендатора! — и с треском сложил веер.

Вернулась Зина, хлопотливо расставила на столе посуду, побежала обратно за чайником.

Крышка на чайнике подпрыгивала, густая струя пара тянулась из его носика. Зина с жалостью заглянула в маленький фарфоровый чайничек, мельком посмотрела на гостя и обернулась к Чжоу:

— Чай еще крепкий. Может быть, не заваривать?

— Как хочешь, — ответил он. Ты знаешь, к чаю я равнодушен.

— Странно, что вы не любите своего национального напитка, — удивился Груз. — Что может быть лучше стакана крепкого, душистого чая?

Чжоу улыбнулся.

— Неужели всякий русский обязательно любит блины?

Зина ворочалась на постели, подкладывала руку под щеку, пыталась лежать тихо-тихо, — заснуть не удавалось. Мешало посапывание Чжоу. Он спал на диване, но его дыханье наполняло всю комнату. Зина с головой закуталась в одеяло — посапывание доносилось с прежней отчетливостью.

Она попыталась отвлечься, прислушалась к тиканью будильника, принялась отсчитывать секунды: две, три, четыре... Сон не приходил. Стала перебирать в памяти названия городов: Кременчуг, Таганрог, Липецк, Алчевск... Еще полгода назад она ничего не знала об этих городах. Вернувшись как-то домой, она похвасталась: «Сегодня кончили заказ для Липецка». Чжоу поинтересовался: «Что это за город?» Зина промолчала. Ей нечего было ответить. Чжоу продолжал расспрашивать: «А что изготовили вы для Липецка?» — «Доменное оборудование». — «Много ли там домен?» Зина опять не знала. Она даже не очень хорошо представляла себе устройство домны. А Чжоу разговаривал с ней так, точно ей было известно все на свете. Украдкой от него она стала расспрашивать товарищей, инженеров, библиотекарей. Теперь ей известно, что Кременчуг стоит на Днепре, Таганрог — на берегу Азовского моря, а Липецк — неподалеку от Воронежа. А вот Алчевск... Алчевска она до сих пор не могла найти на карте. Теперь она знала, где строятся домны, а где верфи. Проходя через сборочное отделение мимо готовых машин, на которых мелом были написаны названия ожидавших их городов, она уже представляла себе, где находятся Тула и Мариуполь.

Она не знала и сотой доли того, что было известно Чжоу, но он всегда беседовал с ней, ничем не обнаруживая своего превосходства. Не то, что Груз. Тот, даже когда ухаживал за ней, всегда подчеркивал расстояние, отделявшее его от девушки. А Чжоу относился к ней с настоящим уважением. Он думал о ней лучше, чем она была на самом деле, и ей хотелось это доверие оправдать, стать умнее, смелее, культурнее.

Зина не могла забыть, как попала впросак с Анной Карениной. На следующий день после разговора с Чжоу она забежала в библиотеку и попросила дать ей всего Толстого. «Милая ты моя, — воскликнула библиотекарша, — да знаешь ли ты, что это такое? — Зине указали на две полки, сплошь заставленные книгами. — И это еще не все». Девушка втайне ужаснулась и упрямо потребовала «Анну Каренину». Недели две подряд читала она по ночам этот роман, удивляясь, почему так волнует ее судьба женщины из далекого и чуждого ей светского общества. Но, заговорив как-то при случае об Анне Карениной, Зина вдруг почувствовала, что обо многом теперь она думает яснее и смелее.

Она торопливо и жадно принялась пополнять знания, прочитывала десятки разнообразных книг и с каждым днем все лучше понимала Чжоу.

С интересом слушала она его рассказы о старинном и легком доме со множеством закоулков и двориков, о хлопотливых и надоедливых родственниках, о множестве обычаев, которые почему-то нужно было соблюдать и происхождения которых не мог объяснить даже сам Чжоу.

Свое детство он провел в деревне. Семья его была зажиточной, в доме ни в чем не испытывали недостатка. Правда, слуг было немного, семья еще не утратила крестьянской расчетливости, детей приучали не сидеть сложа руки и ставили им в пример дедушку, который, будучи состоятельным человеком, до самой смерти ковырялся на поле.

Дед неохотно разрешил отцу Чжоу закончить образование в Токио, считая, что лучше бы сидеть в лавке и не доверяться приказчикам. Вернувшись на родину, отец Чжоу поступил на государственную службу и начал быстро подниматься по служебной лестнице, вовремя покидая одних начальников и переходя на службу к другим. Получилось как-то так, что деду пришлось посторониться и отец Чжоу сделался главным человеком в семье.

Занятый своей политической карьерой, отец Чжоу отлично понимал, что политик, не располагающий деньгами, обречен на второстепенное положение. Поэтому состояние семьи непрерывно увеличивалось, хотя далеко не всегда можно было установить источники доходов. Но кто спрашивает богачей, откуда они берут деньги? Тем более что отец Чжоу умел поделиться с теми, кто мог его об этом спросить. Семья перебралась в город и обзавелась большим каменным домом.

Чжоу был старшим сыном, отец видел в нем своего преемника. В мальчике всячески развивали честолюбие. Крохотному ребенку внушали, что он везде должен быть первым. Самым мудрым, самым доблестным, самым благородным... Мальчик постоянно слышал эти наставления. «Будь честен, говори правду, — твердил ему отец. — Помогай бедным. Люби родину...» Незыблемые правила эти являлись девизом каждого приличного чиновника. Правда, незыблемыми правилами нужно было уметь жонглировать, но с этим искусством мальчик должен был познакомиться позднее.

Пришла пора стать студентом. Чжоу мысленно путешествовал по всему земному шару. Сорбонна, Цюрих, Оксфорд, Токио, Гейдельберг... Куда поехать? Отец высказался против поездки за границу. Положение в стране было запутанное. Он добрался до губернаторского поста. Каждую минуту ему мог понадобиться помощник, на которого можно было бы положиться, как на самого себя. Чжоу поступил в Бейпинский университет. Он решил изучать экономические науки. Отец постоянно внушал сыну мысль о том, что государственный деятель должен уметь управлять сложным хозяйством своей страны.

Чжоу посещал лекции, изучал различные теории, внимательно следил за специальной прессой. Книги научили его трезво оценивать действительность. В Китае хозяйничали иностранцы. Земли, недра и воды громадной страны расхищались концессионерами. Чжоу все чаще и чаще задумывался: почему бы самим китайцам не взяться за разработку своих природных богатств? Особенно заинтересовала его хозяйственная система Советского Союза: научное планирование, развитие национальной промышленности, независимость от иностранного капитала... Для более подробного ознакомления с этой системой требовалось знание русского языка.

Изучение советской экономики открыло ему один непреложный закон о неразрывной связи экономики и политики. При существующем в Китае политическом строе нельзя было даже мечтать о планировании народного хозяйства.

В различных газетах часто упоминалось имя Маркса, некоторые либеральные профессора называли себя марксистами, группа студентов организовала «Общество по изучению Маркса», и Чжоу решил тоже познакомиться с этим учением. При более близком знакомстве со своими наставниками юноша убедился, что сочинения Маркса профессора знают весьма поверхностно и толкования их туманны и неубедительны. Пришлось обратиться за помощью к студенческому обществу. К разочарованию Чжоу, выяснилось, что в обществе тоже не слишком хорошо понимают Маркса.

Тут пришел на помощь случай, помогший Чжоу найти правильный способ изучения этой трудной теории. Чжоу прочел переводы нескольких популярных советских брошюр. На многих страницах авторы этих брошюр ссылались на Ленина. В частной библиотеке Чжоу достал книги Ленина, и его сочинения оказались такими же простыми и ясными. В свою очередь Ленин нередко ссылался на Маркса. Чжоу вновь перечел непонятные книги, и, к изумлению студента, Маркс неожиданно сделался ему понятен.

Однажды Чжоу попросили выступить с докладом в железнодорожных мастерских. Он изложил рабочим содержание «Коммунистического манифеста», и его поразило напряженное внимание новых слушателей. Студенты любили поговорить, но в их речах было много бесплодного мудрствования. А рабочие рассуждали мало, больше спрашивали, и основной смысл их вопросов сводился к тому, что же им делать, как бороться за свое раскрепощение. Здесь Чжоу никак не мог уклониться от обсуждения текущих событий; приходилось быть последовательным и на основе теоретических обобщений делать практические выводы. Он выступил у железнодорожников с несколькими докладами и почувствовал, что рабочие принимают его речи совсем иначе, чем студенты.

Там-то он и познакомился с людьми, рискнувшими признаться ему в том, что состоят в Коммунистической партии. Чжоу отнесся к новым знакомым с сочувствием. Постепенно он сблизился с кругами левой радикальной интеллигенции, стал выступать на студенческих сходках и митингах и даже оказывать коммунистам различные услуги: несколько раз завозил по указанным адресам листовки, помог приобрести гектограф и как-то спрятал у себя в квартире двух незнакомцев, скрывавшихся от полиции.

Незадолго до выпускных экзаменов отец неожиданно вызвал Чжоу домой. Один из крупных полицейских чиновников, старый приятель семьи, сообщил о предосудительных знакомствах неосторожного студента.

Чжоу всегда был молчалив и почтителен с отцом, и тот не задумываясь обрушил на юношу все свое губернаторское негодование. Он потребовал, чтобы сын назвал имена знакомых коммунистов и перевелся в другой университет. Впервые в жизни Чжоу осмелился заговорить наперекор отцу и высказал желание закончить образование в России.

Губернатор принялся отговаривать сына, жаловаться на приближающуюся старость, заклинать предками и взывать к патриотическим чувствам.

Чжоу терпеливо все выслушал и в ответ лишь язвительно заметил, что заискиванье губернатора перед японскими резидентами как нельзя лучше свидетельствует о его патриотизме.

Отец побагровел и долго и гневно молчал.

— Во всяком случае, — угрожающе закончил он разговор, — ты никуда отсюда не уедешь. Поживи дома и одумайся. Из-за твоего неблагоразумия я не могу жертвовать ни положением семьи, ни твоим, ни своим будущим.

Чжоу не сразу осознал значение этой угрозы. Он вышел из дома — ему никто не препятствовал, поехал к приятелям — никто не останавливал, но лишь только он собрался уехать и очутился на вокзале, как появившиеся перед ним жандармы вежливо и непреклонно заявили, что имеют инструкции не выпускать его из города. Он находился под негласным полицейским надзором!

Посоветовавшись с друзьями, Чжоу решил покинуть родину втайне от отца.

Он заранее отправил на пристань вещи, вечером вышел на улицу, не обращая внимания на сыщиков, не спеша дошел до роскошного публичного дома. Сыщики, ухмыляясь, расположились перед подъездом. Щедро раздавая чаевые встречной прислуге, Чжоу вышел из дома через черный ход и скрылся в автомобиле, дожидавшемся его в переулке. Через несколько часов он сидел в каюте океанского парохода, совершающего очередной рейс в Европу.

Чжоу добрался до Москвы, где и провел около года, посещая научные учреждения, занимаясь в библиотеках, знакомясь с отдельными предприятиями, изучая русский язык.

Жизнь вовлекла его в общий поток. Чжоу обратился с просьбой послать его куда-нибудь в провинцию. Он хотел на необжитых местах учиться жизни вместе с тысячами страстных и неугомонных русских юношей и девушек.

Рассказывал о себе Чжоу отрывочно и от случая к случаю, пренебрегая хронологической последовательностью. В его воспоминаниях многое Зине было непонятно, многое она не могла себе отчетливо представить, многое забывала... Но чем больше узнавала она Чжоу, тем сильнее привязывалась к нему.

Иногда ночью, разбуженная каким-нибудь случайным звуком или выкриком за окном, Зина подолгу не засыпала, думая о своих отношениях с Чжоу, сравнивая его жизнь со своей, удивляясь стечению сблизивших их обстоятельств.

Она откинула одеяло с головы мужа. Чжоу дышал легко и ровно. Должно быть, он повернулся и лег удобнее. Зина снова подложила руку под щеку. Все так же прилежно отсчитывал секунды будильник. Постепенно мысли ее спутались, странные образы возникли в сознании, заколебались очертания сизого парохода, в лиловой тьме заулыбались незнакомые китаянки, замелькали веера и резцы, исчезли, вновь замелькали, затем сразу все потонуло в лиловой тьме, и Зина заснула.

Ближе к полночи электрические лампочки в поселке вспыхивали ярче, ночью завод потреблял меньше энергии. В пустом коридоре было светло до рези в глазах. Тамара на ходу заслонилась рукой от света. Войдя в темную комнату, она, не поворачивая выключателя, ощупью нашла вешалку, повесила на распялку пальто, сбросила промокшие туфли, в одних чулках пробежала по полу к своей постели, села, принялась было снимать кофточку и вдруг заметила, что против нее кто-то сидит.

— Клавка, ты? — сердито воскликнула она, вглядываясь в неподвижный силуэт. — Дуришь или что?

— Нет, это я.

Тамара с удивлением узнала голос Халанского.

— Зачем ты сюда попал, Володя? — испуганно спросила она, застегивая опять кнопки на блузке. — Пьяный, что ли?

— Тише, — ответил Халанский укоризненно. — Часто ты меня видела пьяным?

Он на цыпочках подошел к девушке.

— Что это за выдумка? — сердито заговорила Тамара. — Иди, пожалуйста. Сейчас Клавка придет. Бог знает что подумает... Глупости какие!

— Да не кричи ты, — настойчиво повторил Халанский, подавляя раздражение. — Раз пришел, значит, дело есть. А Клавка вернется не скоро, она на последний сеанс в кино ушла. — Он осторожно прикоснулся к ее плечу. — Можно сесть рядом с тобой?

Она отстранилась.

— У нас табуреток хватает.

— Изволь, — согласился он, придвигая табуретку.

Тамара неохотно поднялась, отошла к двери, провела рукой по стене, нашла выключатель: яркий свет заставил прищуриться их обоих.

Комната выглядела все такой же чистенькой и уютной, все так же бросались в глаза белые занавесочки и накидочки, лишь на столе вместо бумажных цветов желтели настоящие лютики, и не три кровати стояли возле стен, а две.

— Потуши, — попросил Халанский. — Больно глазам, да и спокойнее в темноте.

Вопреки обыкновению, Тамара не заупрямилась и потушила электричество, ей самой было не по себе при свете.

— Свободнее стало у вас? — не то с шуткой, не то с завистью спросил Халанский, успевший заметить отсутствие третьей кровати. — Разлетаетесь по новым квартирам?

— Зачем ты пришел? — сердито повторила Тамара. — Ведь уже ночь.

— Какая там ночь!— насмешливым шепотом перебил ее Халанский. — Слышишь?

Внизу на первом этаже кто-то старательно играл на гармонике.

— Я к тебе с просьбой... Правильнее говоря, даже не с просьбой, а так. Вокруг этой злополучной прогулки на озере Зинка подняла невероятный шум. Искажает факты, называет меня шкурником, требует проработки на собрании... Проработки, подумай! А ты, единственный свидетель этого нелепого происшествия, молчишь. Все-таки пора положить конец этим разговорам.

Стихший было дождь с удвоенной силой зашумел за окном.

Тамара услышала, как закапало на пол с подоконника, и закрыла форточку.

— Припомни хорошенько, как все произошло, — продолжал Халанский. — Поднялись волны, грести стало труднее, я решил пересесть на весла. Знаешь, как Вася неосторожен? Лодка перевернулась. Я не отказываюсь, я растерялся в первый момент, вода меня оглушила. Тем более что тревожиться о Васе не было особых оснований, он ведь умеет плавать. Однако я повернул. Жалко, конечно, что ты опередила меня. Но что нам там было делать вдвоем? А Зина представляет все это так, будто я думал только о собственном спасении, и говорит, что я недостоин комсомольского билета!

Тамаре стало стыдно, что ее молчание послужило косвенной причиной такого тяжелого обвинения; теперь ей казалось, что все действительно произошло так, как описывал Халанский.

— А что Вася молчит? — спросила она, словно оправдываясь. — Он может рассказать, ведь он тонул...

— Вася тоже в глупом положении, — возразил Халанский. — Перевернул лодку, плавает, а не сумел выплыть. Здоровый парень, а спасла его девушка... Все смеются над ним!

Тамара облокотилась на подушку.

— Зина-то чего добивается?

— Справедливости! — Халанский усмехнулся. — Ради своего принципа она любым человеком пожертвует.

— А что я могу?

Тамара в темноте попыталась вглядеться в Халанского.

— Как что? — воскликнул он. — Сказать правду! Ничего другого не требуется. Тебе поверят... — Он понизил голос и заговорил с особой задушевностью: — Ты меня знаешь не первый год. Я тебя, конечно, ни в чем не виню, но ведь это случайность, что мы не поженились. Я понимаю, конечно, меня нельзя равнять с Грузом. Но ведь мы не поссорились, я ценю тебя по-прежнему. Посуди сама, способен ли я отказать товарищу в помощи?

Тамара опять загрустила. Припомнилось прошлое. Халанский был прав. Они приехали на стройку в одно время и сразу подружились. Возможно, они поженились бы, если бы... Если бы она не сошлась с другим. Володя отнесся к этому событию как-то слишком спокойно, — не ревновал, не упрекал ее, не рассердился на Груза. Тамара опять задумалась о себе. Заговорив о своей злополучной прогулке, Халанский невольно напомнил ей весь тот день: разговор с Грузом, блуждание по лесу, ее колебания. И теперь, перед тем, как принять окончательное решение, ей захотелось посоветоваться с Володей.

— Дело прошлое, Володя, но вот если бы мы с тобой... — Она запнулась. — Сблизились... И я бы забеременела... Как бы ты к этому отнесся?

— Какая ты глупая! — воскликнул он.— Поженились бы! Смешно даже спрашивать. Как еще можно отнестись?

— А ты не поссорился бы со мной?

— Может, и поссорился бы...— Володя засмеялся. — Ты бы захотела дочку, а я мальчика!

— А ты не заставил бы меня... — Голос ее оборвался. — Сделать аборт? — Не дожидаясь ответа, она хрипло выкрикнула: — А вот Николай Семенович... Она почувствовала, как лицо ее краснеет в темноте. — Он говорит: если я не сделаю... тогда... тогда он порвет со мной! — Тамара: взяла его за руки. — Володечка, Николай Семенович относится к тебе хорошо. Объясни ему, что я не могу так поступить. Он полюбит ребенка.

Тамара боялась потерять Груза. Его общественное положение, ум, авторитет, самоуверенность подавляли ее; впечатление, какое производил инженер не только на нее, но и на большинство окружающих, она путала с любовью.

Халанский с опасением подумал о том, какое недовольство возбудил бы он против себя со стороны Николая Семеновича, если бы попытался вмешаться в его отношения с девушкой.

Догадываясь, что прежде всего ею руководит желание привязать Груза к себе, Володя принялся торопливо высказывать всевозможные доводы, способные переубедить Тамару.

— Если ты не хочешь порвать с Николаем Семеновичем, ты должна его послушаться. Десятки людей сходятся и расходятся... Он ведь не бросает тебя? Чего же ты от него хочешь? Чтобы он перевез тебя на свою квартиру, отпраздновал свадьбу и устроил мировой выпивон? Смешно! Надо же понимать, с кем имеешь дело. Николай Семенович — талант, самое главное для него — работа. Ребенок будет для него обузой. Неужели ты воображаешь, что его смогут удержать возле тебя пеленки? Дело не в алиментах. В деньгах он тебе и сейчас не отказывает. Деньги он всегда будет платить, но его самого ты уже больше не увидишь.

Тамара машинально погладила подушку.

— Значит, ты тоже советуешь? — нерешительно спросила она.

— Да, — безапелляционно подтвердил Халанский. — Надо понимать. Вся эта история может принести Николаю Семеновичу одни неприятности.

Тамара посмотрела в окно: за стеклами висела густая пелена дождя.

— А меня тебе не жалко?

— Жалко, — согласился Халанский. — Но ведь ты не маленькая, ты понимала, на что шла...

Внизу по-прежнему кто-то наигрывал все тот же нудный вальс, и монотонные звуки заглушались иногда плеском льющейся с крыши воды.

— А после того... Что же мне делать после того, Володя? — безнадежно спросила Тамара.

— Слушаться Николая Семеновича, — быстро ответил Халанский и ласково пожал ей руку. —Ты меня не провожай, — попросил он. — Как бы чего не подумали...

И, осторожно приоткрыв дверь, неслышно вышел из комнаты.

Слабый ветерок шелестел в кустах боярышника, посаженного перед цехом. Теплые голубоватые лучи лились сквозь стеклянный потолок. Ритмичный шум наполнял просторное помещение.

Зина стояла у своего станка, пристально глядела на резец, и, точно пугаясь ее взгляда, резец вращался все быстрее.

В последнее время у нее иногда появлялось такое ощущение, будто она впервые познакомилась со своим станком. Она стала обращаться с ним увереннее и разумнее. Зина начинала понимать, что она не слуга, а хозяин машины.

С любопытством и с некоторой опаской рассматривала она машину, точно перед ней находилось живое существо, которое еще предстояло покорить.

Резец вращался все быстрее и быстрее. Горячая стружка отлетала далеко на пол.

— Эх, Тамарка, до чего здорово получается! — громко воскликнула Зина, не глядя на подругу, работавшую неподалеку от нее.

Проходя мимо и услышав это восклицание, Никита Иванович одобрительно покосился в сторону Зины.

— А ты что же? — упрекнул мастер Тамару, останавливаясь и наблюдая за ее медлительными движениями. — Подруга рекорды устанавливает, а ты ее на корточках догоняешь?

— Ничего, — огрызнулась Тамара. — Не одной ей рекорды устанавливать. Она норму перевыполнит, а я прыгну.

— Прыгнешь, говоришь? — Старик иронически хмыкнул. — Ну, по прыжкам я не специалист...

Он задумчиво почесал затылок и пошел дальше.

Похвала мастера была приятна. Станок уверенно пел свою песню; никаких перебоев, никаких визгливых нот. Зина хорошо знала этот голос. Она посмотрела под ноги, там лежали детали, дожидавшиеся очереди. Скоро ли она возьмется за них? «Детали всегда должны стоять в очереди к станку, — любил твердить Никита Иванович. — Это торопит нас лучше всяких напоминаний...»

В цехе насчитывалось немало опытных токарей, которые в начале месяца работали с большой прохладцей и, лишь заметив, что получка будет не очень густа, принимались за дело так, что любо-дорого было посмотреть. На их примере Зина видела, что при большем проворстве и точности можно и в одну смену заработать столько, сколько другие зарабатывают за две. Она попробовала еще до гудка подготовлять инструменты и, не полагаясь на полученные от технологов указания, самостоятельно продумывать способ расточки. Хотелось не только не задерживать сборку, но еще подогнать слесарей.

Она представляла себе новые высокие домны, — и в Магнитке, и в Липецке, и в Мариуполе. Там, в этих домнах, построенных ее руками, ее цехом, выплавляется металл, из которого ее же цех делает подъемные краны, всевозможные железные конструкции, машины. Ей хотелось, чтобы завод выпускал машин все больше и больше...

Пока что сборку задерживало отсутствие баббитовых подушек. Эти самые подушки лежали сейчас перед ее глазами, и, как бы проворна она ни была, сборщиков ей все равно не догнать. Дерзкая мысль мелькнула в ее сознании: а что, если попытаться обрабатывать две детали сразу? Тогда кончатся простои... С кем бы посоветоваться?

Она решительно остановила станок и прошла в соседний пролет.

Халанский стоял возле чугунной станины, держа в руке бутылку со стаканом, надетым на узкое горлышко.

Зина удивилась:

— Ты почему прохлаждаешься?

— Не беспокойся... — Он пожал плечами. — Мы свое суточное задание выполнили.

— Это не резон...

— А ты что за начальство? — обрезал ее Халанский. — Любишь всех учить... Володя тут же спохватился: он не хотел портить с ней отношения. — Пойми ты,— принялся объяснять он миролюбивым тоном, — если я начну гнать, меня назовут рвачом и каждую обработанную мною деталь будут принимать с удвоенной придирчивостью.

В другое время Зина поспорила бы с Халанским, но сейчас он был ей нужен, и она не рискнула возражать.

— Володечка, дорогой, у меня к тебе просьба, — заискивающе обратилась она к нему, опасаясь, что он на нее рассердился. — Пойдем к моему станку на минуточку... Помоги мне.

— Вот все вы так, — обидчиво возразил Халанский. — Я и такой, и сякой, и в комсомоле быть недостоин, а чуть что не ладится, к кому идете за помощью?

Занятая одной мыслью, поглотившей все ее внимание, Зина совсем забыла, что всего несколько дней назад чуть не поссорилась с Халанским из-за Тамары.

— Мало ли что случается, — смущенно отозвалась она. — Не со зла...

— Ладно уж, — смягчился Халанский. — Показывай, что у тебя стряслось.

Позвякивая стаканом о горлышко бутылки, он неторопливо направился к ее станку.

— Вот. — Зина указала на лежащие детали. — Сборку задерживает отсутствие баббитовых подушек...

Кивком головы Халанский согласился с ней.

— Это известно.

— Мне кажется, я придумала способ, благодаря которому можно будет скорее растачивать подушки, — неуверенно объяснила Зина. — Если поставить вместо одной расточной головки две и растачивать два вкладыша сразу...

— Как — сразу?

Зина с тревогой смотрела в лицо Халанскому.

— А ведь это мысль! — воскликнул он вдруг после минутного раздумья. — Как это ты сообразила?

— Володька!— Зине захотелось схватить его и завертеться вместе с ним по цеху. — Ты поможешь мне?

Он вдруг спохватился и осторожно спросил:

— А ты советовалась с Николаем Семеновичем?

Зина весело махнула на него рукой:

— Сделаем, тогда и покажем!

— Ничего не выйдет, — решительно заявил он и добавил: — Кроме неприятностей для тебя, разумеется.

Зина насупилась.

— Почему?

Халанский достал из кармана записную книжку и принялся производить простой арифметический подсчет.

— Очень просто. Допустим, ты увеличишь выработку вдвое. Ведь существует производственная программа. Мы должны сдать определенное количество машин... Что же получится?

Зина неуверенно возразила:

— Но ведь подушек-то не хватает?

Халанский пожал плечами, всем своим видом показывая, что он удивляется непонятливости Зины.

— Сегодня не хватает, а завтра девать будет некуда! А впрочем, посоветуйся с Крюковым, он опытнее нас обоих, — предложил он, заметив приближающегося приятеля. — Крюков, поди-ка сюда!

Стоило только возбужденным голосам долететь до ушей Крюкова, как он сейчас же торопился на место происшествия, и благодаря его сдержанности редкие конфликты не оканчивались миром. Крюков обладал таким спокойным характером, что казалось, будто сама природа предназначила его для роли третейского судьи.

— Зине пришла в голову идея, — принялся объяснять Халанский, — одновременно растачивать два вкладыша...

Крюков с интересом наклонился к станку.

— Что ты предлагаешь?

Зина подробно рассказала с своем замысле.

— Я не советую это делать, — Крюков покачал головой. — Если Зине даже удастся осуществить свое намерение, это будет не по-товарищески. Не всякий справится с такой сложной обработкой. И потом нарушение технологической дисциплины...

— При чем тут дисциплина? — не поняла Зина. — Дисциплина-то ведь нужна для повышения выработки?

— Во всяком случае, — заявил Халанский, — я не советую тебе что-либо предпринимать без разрешения Николая Семеновича.

— Не торопись, Зина, — добавил Крюков. — В будущем мы сами тебе поможем, а пока...

Зина вопросительно посмотрела на станок, как бы спрашивая у него совета.

— Жарко, — пожаловалась она.

— Выпей ситро, — поспешно предложил Халанский. — Выпьешь?

Зина утвердительно кивнула.

— Налей.

Она залпом выпила стакан теплой сладковатой воды и решительно сказала:

— А теперь идите. Спасибо за ситро.

Минуту Зина стояла, задумчиво шевеля губами, затем повернулась к станку. Если как следует приналечь, деталь можно будет сдать еще сегодня. Хотелось поскорее взяться... Взяться ли? Готовая деталь — новенькая, отшлифованная, с аккуратно расточенными отверстиями — лежала перед ней. Зина сделала много больше, чем требовалось, теперь можно было не торопиться. Она остановила станок и принялась прилаживать второй резец.

К концу смены Никита Иванович снова подошел к Зине. Мастер частенько задерживался у ее станка: его привлекали настойчивость и уверенность девушки, — редкие парни отличались таким твердым характером. Ни на кого не ворчал старик так много, как на Демину, и никому так охотно не помогал.

Он с удивлением задержал свой взгляд на снятой детали.

— Не тому я тебя учил, чтоб детали портить, — укоризненно произнес Никита Иванович. — Дай бог к завтрему было с этой работой поспеть. Испортила деталь, чует мое сердце... Подай-ка планчик.

Зина достала из кармана комбинезона сложенный чертеж.

Старик расправил засаленный листок и опустился на корточки.

— Ничего не понимаю, — забормотал он, сверяя деталь с чертежом. — За такой срок немыслимо ее расточить, а придраться не могу. Чудеса! — Он еще раз измерил деталь, выпрямился и с недоумением поглядел на Зину. — Колдуешь ты, что ли, девка?

— Ведь баббит — мягкий металл, Никита Иванович, — оправдывалась Зина. — При обработке он не дает больших колебаний.

— Понимаешь? — насмешливо спросил мастер, выпячивая губы, обросшие рыжеватой щетиной. — Шибко образованной стала... — Он подвинулся к станку.— А резец у тебя цел?

И не поверил своим глазам... Никита Иванович почти вплотную приблизил лицо к станку и с изумлением отступил назад.

— Ты в уме? — растерянно вскрикнул он. — Зачем две подушки закладываешь? Разве может станок выдержать такую нагрузку?

— Никита Иванович, родненький! — взмолилась Зина. — Авось выйдет?

— Авось да небось! — передразнил ее старик— Авоська веревку вьет, а небоська петлю накидывает... Кукла турецкая! Кто тебе позволил над станком мудрить? Разве можно такие вещи без инженера делать?

Схватившись за козырек, он низко надвинул фуражку на лоб и, делая вид, будто не замечает жалобного взгляда Зины, затрусил мелкими стариковскими шажками в пролете между станками.

Зина растерялась. Запускать станок или не запускать?

Желание проверить свою затею было непреодолимо. Груз еще, чего доброго, запретит. Зина рискнула.

«Миленький, голубчик, не подведи, — мысленно обращалась она к станку и тут же подумала: — Господи, какая я дура... Будет мне на орехи...»

Она оглянулась, — позади стояли Груз и Никита Иванович.

Груз заметил ее замешательство.

— Продолжай, продолжай, — коротко приказал инженер, внимательно наблюдая за оборотами резцов.

Зина стояла к нему спиной, но все время чувствовала его настороженный тяжелый взгляд. У нее опустились плечи, она сразу поблекла, сразу почувствовала себя маленькой и тщедушной девчонкой.

— Ну как, Николай Семенович? — нетерпеливо спросил мастер, но инженер ничего не ответил, и старик замолчал.

Груз не принимал решений наобум. Он смотрел на станок и мысленно взвешивал все могущие быть последствия.

Время тянулось медленно. Прошло десять минут, пятнадцать, полчаса...

— Хватит, — неожиданно приказал Груз.

Зина уже оправилась от смущения, ей казалось, что все получается очень ловко, она подумала, что не расслышала инженера.

— Останови станок, — грубо повторил он. — Механизм не может выдержать такой нагрузки!

Зина испуганно повернулась к Никите Ивановичу, ища у него поддержки. Мастер сердито таращил глаза, призывая ее послушаться Груза.

Она остановила станок.

— В чем дело, Николай Семенович?

— А в том, — наставительно произнес он, — что в продолжение двух-трех месяцев ты будешь зарабатывать по тысяче рублей в получку, а через три месяца станок выбросят на свалку.

У Зины сразу пересохло в горле.

— Николай Семенович! — хрипло воскликнула она. — Вы напрасно так говорите...

Грузу не всегда удавалось скрыть свое пренебрежительное отношение к людям, не имеющим технического образования или большого производственного опыта.

— Ладно, — равнодушно отозвался он, заложив руки в карманы. — Я категорически запрещаю растачивать две детали одновременно. Не ты отвечаешь за оборудование цеха. Я не позволю коверкать государственное имущество. Заведи собственный станок и делай тогда с ним все что угодно. Понятно?

Он обращался с ней, как с вещью. У Зины задрожали губы. — Нет, — тихо и упрямо сказала она, и ее губы задрожали еще сильнее.

Груз резко повернулся к мастеру.

— Прекратить, — отчетливо сказало он. — Понятно, Никита Иванович?

Слезы душили Зину, она проглотила подступивший к горлу комок и закусила губу, будучи не в силах спорить с Грузом. Плохо соображая, что делает, она машинально запустила станок. Так было легче.

— Интересно! воскликнул Груз. — Очень интересно. Протест?

В таких случаях он никогда и никому не давал поблажки.

— Никита Иванович, напиши записку в отдел кадров, — распорядился инженер. — Как это ни прискорбно... уволить.

Зина повернула к Грузу заплаканное лицо и всхлипнула. Не желая вступать в пререкания, он быстро зашагал к выходу.

Никита Иванович нехотя подошел к Зине.

— Э-эх, девка... — укоризненно сказал он и остановил станок.

Смеркалось. Лучи заката окрасили оконную раму багрянцем. В углах комнаты скоплялась темень. Настольная лампа освещала лишь Григорьева и разбросанные перед ним бумаги. То ли от сумерек, то ли от освещения лицо Григорьева выглядело усталым и добрым. Он привычным движением вплотную придвинул кресло к столу, подпер голову руками и серьезно посмотрел на Груза, только что вошедшего в кабинет.

— Садись, — пригласил он инженера. — У меня к тебе лирический разговор.

Груз добродушно улыбнулся. Еще беседуя с Григорьевым по телефону, он по его тону догадался о причине свидания. К кому другому могла обратиться Демина за поддержкой? Николай Семенович не собирался настаивать на увольнении Зины. Его распоряжение было лишь естественным следствием ее необдуманной выходки, и он заранее решил исполнить просьбу Григорьева.

— Вот жалуется на тебя девушка... — Григорьев кивнул в сторону дивана.

В полутьме инженер не заметил было Зины. Наклонившись вперед, она тихо сидела на краешке дивана, похожая на обиженную и нахохлившуюся птицу. Груз почувствовал недовольство против Григорьева, задержавшего у себя Зину: в ее присутствии труднее было согласиться на уступку.

Григорьев подвинул лампу в сторону Груза.

— Перегнул, брат, палку. Твердим о чуткости, а сами...

— Нельзя противопоставлять чуткость дисциплине, — сухо возразил инженер, усаживаясь возле стола.

— Ты абсолютно прав, — согласился Григорьев. — Но... речь идет именно о чуткости. Девушка разволновалась, расстроилась. Ошиблась... — Он пальцем поманил к себе Зину. — Объясни Николаю Семеновичу.

Григорьев понимал, что для нее было большим испытанием подчиниться такому совету: объясняясь с Грузом, Зина рисковала услышать обидное замечание или нарваться на резкий отказ.

— Я вовсе не хотела... — проговорила она упавшим голосом. — Я сама не знаю, как это получилось. Стало очень обидно, я повернулась к станку и нечаянно его включила. — И, опасаясь, что Груз не поверит ей, торопливо добавила: — Честное слово, нечаянно!

Груз действительно не поверил Зине. Но такое объяснение его удовлетворяло. Он не знал, кто его придумал, да это и не имело значения. Груз считал Зину хорошей работницей и не хотел ее терять, он лишь не мог поступиться своим авторитетом.

— Я восстановлю Демину, — холодно согласился он. — Только пусть она запомнит, что цех — это не место для проявления наших симпатий и антипатий.

Зина промолчала. Она промолчала бы, если бы Груз сказал даже большую резкость.

Через растворенную форточку в комнату донесся щебет ласточек, устраивающихся на ночлег в своем гнезде, слепленном под карнизом дома.

Синим карандашом Григорьев чертил на блокноте квадраты.

— Теперь второе дело, о расточке. О способе, придуманном Зиной.

— Какой же это способ? — Груз насмешливо развел руками, встал и прошелся по кабинету. — Это все равно, что на трехтонный грузовик навалить десять тонн. Повезет, конечно, но долго ли будет возить?

Григорьев отодвинул блокнот.

— Гипербола! Разве тебе не приходилось видеть машины, которые работали много дольше сроков, установленных для них проектировщиками?

— Изволь, я объясню подробнее. — Груз сел рядом с Зиной. — Интересующий тебя способ расточки грозит цеху большими опасностями. Молодежь увлечется высокими нормами. Малейшее поощрение, высказанное Зине, обяжет перестроиться всех связанных с нею работников. Придется больше подготовлять материалов, ускорить приемку деталей, изменить стиль работы. В цехе понадобится произвести коренную перестройку.

Его нетерпеливо перебил Григорьев:

— А почему бы ее не произвести?

— На первый взгляд это соблазнительно!— воскликнул Груз. — Но такая перестройка в конце концов принесет только вред. Машины нуждаются в бережном обращении. Наши люди недостаточно квалифицированны, чтобы работать с быстротой, какую могут развить механизмы. Где уж там мечтать о модернизации!

Григорьев медленно поднялся с кресла.

— Значит, наши люди негодны для твоих машин? — произнес он задумчиво. — Так... Возможно. Ну, а зато машины, по-моему, вполне годятся для наших людей... — Он подошел к инженеру и вдруг обратился к нему с просьбой: — Пусть Зина два-три месяца поработает по своему способу. Предоставим ей эту возможность. А через некоторое время проверим состояние станка.

Николай Семенович пожал плечами.

— Нелепая затея...

— А то, знаешь, — предложил Григорьев, — соберем техническое совещание? Обсудим идею, потратим на это дело несколько часов, прикинем все, взвесим...

Груз отрицательно покачал головой. Покуда изобретение не опорочено практикой, найдется немало охотников подражать Деминой. Инженер предпочитал обойтись без совещаний: возникнет полемика, в обсуждение вмешаются десятки говорунов. Разумнее разрешить одной Зине растачивать двумя резцами: все равно через полтора-два месяца обнаружится полная несостоятельность ее выдумки.

— Жалко рисковать станком, но для того чтобы рассеять твои иллюзии, я готов согласиться, пусть Зина попробует, — сказал он тем снисходительным тоном, каким родители разрешают детям выпотрошить плюшевого медвежонка и убедиться, что внутри у него одни опилки.

— Ой, да ничего со станком не случится! — закричала Зина, вскакивая с дивана. — Николай Семенович, значит, я могу?

— Не понимаю — почему тебе так не терпится?

Но ответил ему вместо Зины Григорьев:

— А молодого Эдисона ты понимаешь?

— Зачем вы смеетесь? — обиделась Зина и тут же перешла на деловой тон: — Только уж вы, Николай Семенович, теперь в мою работу не вмешивайтесь. Что получится, то получится.

— То есть как это — что получится? — возмутился Григорьев. — Надо, чтобы получилось... Какая прыткая! Знаешь ли ты, что книжка Груза о холодной обработке металлов известна даже за границей? Почитала бы... Не вмешивайтесь! Свое предложение ты даже обосновать не можешь как следует. Давая тебе разрешение, тем самым Николай Семенович берет на себя обязательство руководить тобой. Запомни это. — Он посмотрел на нее улыбающимися глазами и сердито прикрикнул: — Договоришься ты у меня! Добилась своего и — марш отсюда!

— Тоже мне Эдисон! — пошутил Груз, кивая на дверь, за которой скрылась Зина, и прислушиваясь к быстро удаляющимся шагам. — Ишь побежала!

— Я тебя очень прошу, — обратился к нему Григорьев на прощанье, — помоги ей, из нее выйдет толк.

Груз пожал Григорьеву руку.

— Не спорю, Зина — работница неплохая, только места своего не знает. Не беспокойся.

Незаметно наступила ночь. Летние сумерки сгустились в переулках, расплывались очертания улиц, стояла необычайная в поселке тишина. Пахло цветущими липами. Груз не торопясь шел домой, и его высокая фигура казалась в темноте еще крупнее.

При выходе из парткома он не видел, как от стены противоположного дома отделился какой-то человек, выждал несколько минут и побежал вдогонку за ним по пыльной мостовой.

Инженер заметил Халанского лишь тогда, когда тот с ним поравнялся.

— Это ты, Володя? — добродушно спросил он. — Гуляешь?

Крупная желтая луна спокойно плыла над улицей. Воздух посвежел. Сильнее запахли липы.

— Ну как, Николай Семенович? — заискивающе поинтересовался Володя. — Что решили?

— Решили? — Груз не сразу понял вопрос. — Ах, ты о Зине. Пока ничего не решили. Я позволил ей поработать с двумя резцами...

— Ловко! — не сдержал восклицания Халанский. — Но ведь вы же хотели...

У Груза сразу испортилось настроение. Почему-то вспомнилось, как еще в дни студенчества он, будучи хорошим шахматистом, проиграл однажды партию слабому игроку. Все поняли, что произошла случайность, сам он не придавал проигрышу никакого значения, и все-таки ощущение досады долго его не покидало.

— Людей обламывают по-разному, — наставительно объяснил он. — Пускай Демина сама убедится в своей ошибке. Днем позже, днем раньше...

— Такой день нетрудно приблизить, — попробовал подсказать Володя, глядя куда-то в сторону. — Стоит только кое-кому шепнуть, что Зинка...

Груз остановился у чьего-то раскрытого окна и резко оборвал Халанского:

— Сплетни пачкают тех, кто их распространяет.

Вспыхнули уличные фонари, луна сразу потускнела, из окна запахло жареными пирожками.

Лучшей погоды нельзя было пожелать. Мягкий северный ветер на заре подмел и землю и небо и умчался куда-то вдаль. В небе не осталось ни облачка, на шоссе поблескивали отшлифованные булыжники. Было на редкость хорошее, звонкое летнее утро.

Взявшись за руки, Тамара и Зина шли посреди улицы быстрым спортивным шагом. Обе они принарядились в новенькие светлые платьица, обеим было весело, и, слегка взмахивая руками, они оживленно беседовали.

— Время-то как незаметно идет, — заметила Зина. — До заводской спартакиады всего пятидневка осталась...

— Очень хочется затяжной прыжок сделать, — ответила ей Тамара.

— За чем дело стало?

— Сегодня хочу попробовать.

— А тебе можно? — спохватилась Зина.

— А почему нельзя? — удивилась Тамара.

— Как почему? Ведь и двух недель не прошло после аборта!

Тамара смутилась.

— Пустяки...

Зина с упреком смотрела на подругу.

— Хочешь рисковать?

— Ничего не рисковать, — возразила Тамара. — Сегодня попробую и, если получится, повторю на празднике.

Она упрямо замолчала.

Подруги молча пошли по улице.

По выходным дням на крайних улицах всегда было больше оживления. Люди шли в лес, к озеру, — на окраинах везде зеленели палисадники, и прямо за домами начиналось поле, а в иных местах лес подступал чуть ли не к самым окнам. Возле палисадников возились ребятишки, и детские голоса звенели на всех перекрестках.

С обычной настойчивостью Зина возобновила прежний разговор.

— А мне кажется, тебе следует подождать.

— Замолчи, пожалуйста! — резко оборвала ее Тамара. — Никто ничего не знает, чувствую я себя хорошо, и точка.

— А если тебе врач запретит?

— А! — Тамара пренебрежительно отмахнулась от подруги. — Ты лучше своими делами занимайся. Знаешь, что о тебе говорят?

Тамара никогда не передавала Зине никаких сплетен, но сегодня уж очень ее раздражала непрошеная заботливость подруги.

— И о тебе, и о китайце... Выслуживаешься, говорят, перед Григорьевым.

— И пусть! — рассердилась Зина.— Что бы ни говорили, я своего добьюсь!

— Ну и я добьюсь, — сказала ей в тон Тамара и, меняя предмет разговора, указала на двухэтажный деревянный коттедж, мимо которого они проходили. — Крюков здесь, что ли, живет?

Зина взглянула на малиновую черепичную крышу и утвердительно кивнула.

— А что?

— Зайдем за ним? — предложила Тамара.

— Не хочу, — отказалась Зина. — Я на него сердита. Он теперь постоянно мою работу оговаривает.

Тамара улыбнулась.

— Ты его и раньше не слишком жаловала.

— Ну и не жаловала, — согласилась Зина. — Прилипчивый он какой-то...

— Придирчивая ты очень... — Тамара закинула голову и посмотрела в небо. — Солнце-то где! Небось уже одиннадцать...

Зина тряхнула головой.

— Не опоздаем.

Навстречу подругам, прямо посреди дороги, волоча ноги в пыли, ковылял пожилой китаец в черной запыленной куртке. На ремне, перекинутом через плечо, висела плетеная корзина, наполненная бумажными мячиками. Медленно и равнодушно шел он по камням в сопровождении кучки державшихся от него поодаль ребятишек.

— Постой! —Зина указала на торговца. — Видишь? Купим по мячику?

Они подошли к китайцу, и торговец привычным механическим жестом опустил корзину перед покупательницами.

Подруги наклонились над грудой пестрых бумажных шариков и принялись их перебирать, теряясь и не зная, на каком мяче остановить свой выбор.

— Сколько стоит? Сколько платить? — наперебой спрашивали они, то и дело пробуя, как подскакивает на резинке тот или иной мячик.

Почти не глядя на девушек, закрывая утомленные глаза и улыбаясь краями губ, торговец заученно и покорно повторял:

— Мало-мало... Тилисати копеека мячика...

Мячики отлетали и сейчас же подскакивали обратно к руке.

Подруги купили себе по мячу и, забавляясь новыми игрушками, пошли дальше по большому просторному шоссе, тянувшемуся посреди ровного зеленого поля.

Китаец медленно поднял корзину, вскинул ее на плечо и заковылял по дороге.

С усталым лицом, с полузакрытыми глазами шел он, равнодушно посматривая по сторонам, и такой у него был скучный и неприветливый вид, что даже ребятишки постепенно отстали от торговца.

Чередовались четные и нечетные голубые номера, украшавшие дома в поселке.

Китаец утомленно остановился перед коттеджем, покрытым малиновой черепицей, задумчиво постоял перед входной дверью, оглянулся и спокойно поднялся на крыльцо.

Неуютно и скупо была обставлена комната Крюкова. Железная кровать, накрытая байковым одеялом, грубый стол, застеленный газетой, настольная канцелярская лампа без абажура, две табуретки, два чемодана в углу. Хотя комната была тщательно прибрана, от нее веяло бивуаком.

Крюков сидел на кровати и что-то писал, положив листок бумаги на раскрытую книгу.

Он встрепенулся, услышав легкий скрип, — ему показалось, что кто-то приоткрыл дверь, — быстро закрыл книгу, сунул под подушку и громко спросил:

— Кто там?

Дверь осторожно отворилась, и в комнату вошел продавец мячей.

— Что нужно? — резко осведомился Крюков, не вставая с кровати.

Ничего не ответив, торговец неторопливо опустил на пол корзину, поплотнее закрыл дверь, повернулся, с облегчением расправил плечи, и любезная улыбка сразу исчезла с его лица.

— Меня зовут Кавамура, — холодно произнес он, глядя в упор на Крюкова. — Почему вы до сих пор ничего не достали? Заказ от военного ведомства поступил на завод несколько месяцев назад. Судя по всему, чертежи должны быть готовы. Мы этих чертежей еще не имеем... Что вас задерживает?

Здесь не было места ни лишним словам, ни обычному человеческому любопытству. Условный язык, заранее определенные отношения, начальник и подчиненный, вопрос — ответ, вопрос — ответ, точность и краткость... Требовалось поскорее и незаметнее сделать свое дело и разойтись.

— К сожалению, достать их не так просто, — почтительно доложил Крюков. — Чертежи хранятся в секретном отделе. Возможность проникновения туда исключена. Иногда чертежи доставляют к инженеру Грузу на квартиру, где он над ними работает. Но похитить их из машины во время перевозки невозможно. Остается одно — проникнуть в квартиру Груза, когда там будут находиться чертежи, и попытаться...

— Вы слишком многословны, — остановил его Кавамура. — Просто надо его купить,

— Он не покупается, — объяснил Крюков. — Я мог бы, конечно, попытаться его убить.

— Ни в коем случае, — резко сказал Кавамура. — Ни у кого не должно даже возникнуть подозрения, что с чертежей сняты копии.

— Это очень трудно...

Кавамура окинул Крюкова испытующим взглядом.

— Неужели так трудно уловить несколько минут и сфотографировать чертежи?

Крюков молчал.

— Постарайтесь, — покровительственно сказал Кавамура. — Вы получаете хорошее вознаграждение, но... Вы понимаете?

Крюков поклонился.

— Я постараюсь, господин Кавамура.

— Не надо называть меня по имени, — остановил его тот. — Вскоре я снова буду в поселке. Надеюсь, что в следующий раз вы сумеете передать снимки...

Кавамура приблизился к двери, прислушался, неслышно выскользнул из комнаты, и через минуту по улице заводского поселка по-прежнему ковылял пожилой китаец с усталым лицом, торгующий бумажными мячиками.

Большое поле, очищенное от всяких кустов и кочек, расстилалось вплоть до молодой березовой рощицы. По краям шоссе лежали груды теса. Плотники стругали, пилили и сколачивали доски, мастеря трибуны, перила и загородки. Здесь строили временный стадион.

Десятки спортсменов в трусиках и майках с утра до вечера толпились на поле. На дорожках, очерченных разведенной известью, тренировались бегуны. Прыгуны, разбежавшись, отталкивались от земли, на мгновение повисали в воздухе и падали на кучи мягких опилок. На зеленом дерне упражнялись футболисты.

Всюду на штабелях досок и просто на земле стайками расселись ребятишки. Не переставая тараторили они, напоминая толпу встревоженных воробьев. Эти маленькие зрители отлично разбирались во всех тонкостях пятиборья и заранее знали, кто окажется лучшим спринтером завода.

Ближе к опушке стоял спортивный самолет, от которого не отходили подростки, солидно рассуждавшие об авиации.

Груз и Чжоу беседовали с бритоголовым пилотом, одетым в форму гражданского воздушного флота. Тамара и Зина заметили их еще издали и, взявшись за руки, весело побежали вперед. Но не так-то просто было пересечь это поле: на пути поминутно возникали неожиданные препятствия. Четверка бегунов предостерегающе замахала на них руками и помешала перепрыгнуть через дорожку. Забавляясь испугом девушек, из-за их спин с гиканьем вынесся велосипедист. Откуда-то сбоку подкатился футбольный мяч, и Зина отбросила его ногой.

Смеясь над их затруднениями, Чжоу и Груз пошли навстречу подругам.

— Николай Семенович, — удивилась Зина, — вас какой ветер принес?

Груз указал на Чжоу.

— Восточный. Он уговорил меня пойти полюбоваться вашим искусством.

Груз чувствовал себя неловко, ему очень хотелось скрыть истинную причину своего появления на этом поле.

— Как ты себя чувствуешь?— обратился он наконец к Тамаре, стараясь говорить нарочито равнодушным тоном и с некоторой тревогой всматриваясь в ее похудевшее лицо.

Тамара даже удивилась, что Груз обращается к ней с таким вопросом, и обиженно спросила:

— А не все ли вам равно, Николай Семенович?

— Значит, не совсем все равно, — сердито ответил он. — Опять на меня дуешья?

Тамара прищурилась.

— А почему вы не показывались?

Он с упреком посмотрел на нее и укоризненно покачал головой.

— Надо понимать...

— Дела?

— Ты еще спрашиваешь! — Он протянул ей руку.— Стоит ли на меня обижаться?

— Стоит или не стоит? — Тамара помолчала. — Не знаю...

— Стоит, стоит! — шутливо закричала Зина наперекор Грузу. — Смотри, не жалей его, Тамарочка!

Вчетвером подошли они к самолету.

Пилот подал Тамаре букетик спелой земляники.

— Извольте... Я уж заждался!

Тамара удивилась:

— Разве мы опоздали?

— Ни на секунду. Это я прилетел раньше времени. Ты аккуратна, как всегда. Беги, переодевайся... Быстренько!

Ощипывая на ходу ягоды, Тамара деловито направилась к самолету, чтобы достать из кабинки парашют.

Ее сейчас же окружили мальчишки.

— Мы тебе поможем, — предложил бойкий босоногий мальчуган, не спуская с девушки восторженного и завистливого взгляда. — Затянуть ремни?

— Прошлый раз ты мне помог! — прикрикнула на него Тамара. — Опять в кабинку спрячешься?

— Ладно, ладно, — примирительно пробасил мальчуган, отступая, и строго прикрикнул на товарищей: — Отойдите... Вам говорят!

— Добрый день, товарищ Гречихин, — поздоровалась Зина с пилотом. — Прыгнуть не разрешите?

Гречихин сочувственно пожал ей руку.

— Не надо было занятия пропускать...

Зина виновато улыбнулась.

— В цехе задержалась...

— Пеняй на себя. Будь аккуратнее. Теперь дожидайся очереди.

Зина умоляющими глазами посмотрела на Гречихина.

— Ведь я вполне подготовлена. Может быть, можно сегодня?

Он засмеялся.

— Успеется!

Зина сердито отошла от Гречихина, готовая на всех обрушить свою досаду, увидела Груза и вспомнила, что собиралась с ним серьезно поговорить.

— Николай Семенович, можно вас на два слова?

Не дожидаясь ответа, она пошла к рощице, Груз неохотно последовал за ней.

Надев коричневый комбинезон, Тамара подошла к Гречихину.

— Все в порядке, товарищ начальник, — отрапортовала она. — Можно садиться?

— Извините, — оборвал разговор пилот, поклонился Чжоу и остановил девушку: — Погоди-ка минутку. Проверю, все ли в порядке.

Только теперь, когда Тамара спрятала под шлем волосы, Чжоу заметил, как сильно она похудела.

— Нервничаете? — посочувствовал он.

— Ни чуточки, — возразила она.

Чжоу взглянул в ее синие глаза, они были какие-то тусклые и невыразительные.

— О чем вы мечтаете, Тамара? — серьезно спросил Чжоу.

Она точно очнулась.

— Ну вот, чтобы прыгнуть сегодня хорошо... Чтобы Никогда не ссориться с Зиной. Чтобы цех выполнил программу... — Она еще подумала. — Потом — учиться, Может быть, съездить в Москву...

Она не знала, что еще пожелать. Она постеснялась лишь признаться, что ей еще ужасно хочется достать заграничный берет, и еще... Но она так ничего о Грузе и не сказала.

Тамара внимательно взглянула на Чжоу. Он постоянно смущал ее своей серьезностью. Но сейчас он смотрел на нее одобрительно.

— Пустяковые у меня мечты, правда? — неуверенно спросила она.

— Вы хорошая девушка, Тамара, — ласково ответил Чжоу. — У меня приблизительно такие же мечты... — Он вспомнил интервью с известной европейской парашютисткой, напечатанное в американских газетах. — Знаете, о чем мечтают девушки в Европе? Некая Ева Шварц прыгнула с высоты в шестьсот метров. Газеты захлебывались от восторга. Не всякая женщина, писали они, решится прыгнуть с такой высоты. Она сделалась знаменитостью, репортеры просили ее поделиться с читателями своей самой заветной мечтой, и Шварц призналась, что она мечтает на мотоцикле промчаться сквозь оконное стекло.

— Зачем через стекло? — изумилась Тамара. — Ведь это бессмыслица...

— А вы спрашиваете, пустяковые ли у вас мечты...

Зина не оглядываясь приближалась к роще. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь слышал ее разговор с Николаем Семеновичем.

Не зная, зачем его позвали, и недоумевая, почему они не останавливаются, Груз начал раздражаться.

— Куда тебя несет? — закричал он на опушке. — Дальше я не пойду!

Зина спохватилась и подошла к Грузу,

— Николай Семенович, — спросила она, — вы знаете, Почему Тамара так нервничает?

Груз передернул плечами.

— А откуда мне знать? Должно быть, от жары.

Зина закусила губу.

— Действительно, жарко, — пробормотала она и растерянно оглянулась. — Но... стоит ли Тамаре прыгать?

Груз с недоумением посмотрел на Зину.

— Стоит ли прыгать? — повторила она. — После того... После того, как она... — Зина придумывала, как бы воздействовать на Груза. — Посоветовались бы с врачом...

Груз разозлился, что Зина вмешивается в его отношения с Тамарой, и, если у него и были какие-нибудь сомнения, стоит ли Тамаре прыгать, теперь, из-за одного желания противоречить, все эти сомнения немедленно рассеялись.

— Какое это имеет отношение?

Он пожал плечами и, не дожидаясь ответа, пошел обратно к самолету.

Вокруг самолета собралось немало физкультурников. Прыжки с парашютом всегда привлекали общее внимание, а Тамара считалась на заводе лучшей парашютисткой. Видеть ее прыжок было не только интересно, но и поучительно.

— Придется публику отсюда попросить, — крикнул пилот окружающим. — Самый обыкновенный тренировочный полет, а от зрителей отбоя нет!

Физкультурники послушно отступили назад, только ребятишки потоптались и остались на прежнем месте.

— Эй, юные зрители, долго мне вас просить? — весело крикнул Гречихин, указывая на них взрослым. — Товарищи, наведите порядок!

Стройный загорелый атлет в сиреневой майке приблизился к ребятишкам.

— Алле-гоп!

Юные зрители нехотя попятились.

Гречихин вылез на крыло...

— Тамара, на минуточку, — позвала Зина.

Тамара подошла к подруге, и вместе с нею двинулся было Чжоу.

— Нет, нет, — шутливо остановила его Зина. — У нас тут женские секреты, мужчинам их знать нельзя.

Подруги остановились в стороне.

— Тамара моя, марочка, — ласково обратилась к ней Зина. — Может быть, все-таки лучше не прыгать?

Тамара не пыталась скрыть раздражение.

— Что ты ко мне пристаешь? — вызывающе спросила она.

— Ты не сердись... — Зина замялась. — Право, не стоит...

— Я прекрасно себя чувствую! — Тамара пренебрежительно отмахнулась от подруги. — Не выдумывай страхов, пожалуйста.

— Если ты сама не желаешь о себе позаботиться, — настаивала Зина, — я потребую вмешательства...

— Ни за что! — перебила Тамара. — Кто дал тебе право вмешиваться в мои дела? Я поссорюсь с тобой на всю жизнь. Скажу, что ты из зависти помешала мне прыгнуть. Если посмеешь сказать хоть слово, если хоть кто-нибудь узнает...

— Тамара! — позвал Гречихин. — Пора!

Она с облегчением прервала неприятный разговор с подругой и возвратилась к самолету.

— Счастливого пути, —с уважением сказал Чжоу.

— Смотри, не зацепись за тучу, — пошутил Груз.

— А что? — с надеждой в голосе спросила его Тамара.

— Да вообще ничего, только мало ли что может произойти за облаками.

Зина улыбнулась.

— Ну, в небе ничего необыкновенного не случается.

— А мировые рекорды? — возразил Груз.

— А вы бы женились на мне, если бы я установила мировой рекорд? — с напускной беспечностью обратилась Тамара к Николаю Семеновичу.

Груз засмеялся.

— Тогда на тебе всякий женится!

Тамара допускала, что она, обычная заурядная девушка, может быть, и вправду не годится ему в жены. Вот если бы как-нибудь с ним сравняться! Удивить всех небывалым затяжным прыжком! Вот будет неожиданность! Для всех — для Гречихина, для Зины, для Груза... Необязательно готовиться к такому прыжку изо дня в день, иногда такие события случаются очень даже неожиданно. Правильно: сейчас Тамара — самая заурядная девушка, а через полчаса она покажет себя — установит рекорд. Вряд ли Груз тогда от нее откажется!

Тамара выпрямилась перед Гречихиным.

— Товарищ начальник, разрешите сделать затяжной прыжок?

Пилот с изумлением посмотрел на девушку.

— Ты в уме? Ни в коем случае! Единственное задание, которое тебе дается, это попытаться приземлиться в самом центре поля. Понятно?

Тамара козырнула.

— Есть, товарищ начальник!

Запрет Гречихина не смутил Тамару — странное упрямство овладело ею, надо было как-то окончательно определить свои отношения с Грузом, доказать, что она стоит его. Она решила сделать прыжок, затяжной прыжок, твердо решила — вопреки всем запретам — раскрыть парашют только в самую последнюю минуту.

Гречихин взобрался в самолет.

Тамара влезла в кабину вслед за пилотом.

Зрители двинулись в сторону от самолета.

Стартер взмахнул флажком.

Самолет вздрогнул, скользнул по полю, рванулся и незаметно отделился от земли.

Все запрокинули головы.

Светло-зеленые верхушки молодых берез, блестевшие под полуденным солнцем, пушистой дорожкой тянулись до самого горизонта.

Самолет долетел до края рощицы, над самыми деревьями взмыл вверх и повернул к стадиону.

Трудно было смотреть в голубое небо, насыщенное беспредельным солнечным светом.

Какая-то перепуганная пичужка кубарем неслась вниз от грохочущей и страшной машины.

Гречихин сделал в воздухе круг и повел самолет вверх.

— Ловко? — восторженно спросила Зина, ни к кому не обращаясь.

Не отрываясь следила она за полетом, переживая все ощущения, которые, как казалось ей, должен испытывать пилот, устремляясь все выше и выше.

— Скоро ли? — раздался чей-то громкий голос, точно его могли услышать наверху.

Самолет застыл в воздухе и повис над стадионом.

— Смотрите! — продолжал все тот же нетерпеливый голос. — Смотрите же!

Черный комок отделился от крыла и полетел вниз.

Парашют не раскрывался.

— Что за черт! — удивленно воскликнул кто-то из зрителей. — Затяжной, что ли?.

Задыхаясь от волнения, почти механически Зина вслух отсчитывала секунды:

— Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь...

Черный комок летел вниз.

Парашют не раскрывался.

Почти над самой землей взметнулся вверх белый шелк.

Это случилось в одно мгновение. Точно камень упал на траву. Никто не знал, показалось это всем или на самом деле был слышен короткий глухой удар.

Шелковый купол лениво опадал на траву.

Все кинулись к месту падения. Побежала Зина, ее обогнал Груз.

Но дорогу им преградила цепь физкультурников, точно по команде моментально схватившихся за руки.

— Туда нельзя, — твердо сказал один из них Грузу.

Зина стояла позади оцепления и прислушивалась к каждому восклицанию. Она видела, как оттащили и бросили в сторону парашют, как человек с красным крестом на рукаве опустился на колени перед маленькой неподвижной фигуркой, поднялся, сказал что-то окружавшим его людям и сутулясь пошел прочь.

Зина и Груз беспокойно бросились к нему с одним и тем же вопросом:

— Выживет?

Врач неохотно остановился.

— Конец, — тихо сказал он, почти не глядя на них, и пошел дальше.

Зина с ненавистью посмотрела на Груза сухими глазами.

— Это вы виноваты, вы! — отрывисто крикнула она, задыхаясь от гнева.

Громадное помещение механического цеха тонуло в полутьме. Редкие лампочки тускло горели под крышей. Сквозь стекла не видно было ни наружных фонарей, ни звезд в небе. Ряды машин образовали необыкновенные аллеи. Большие угловатые станки напоминали сказочных чудовищ. Поблескивали стальные части машин, мрачно чернели тяжелые чугунные станины.

Вторая смена рабочих разошлась по домам, лишь некоторые из них еще возились у станков, складывая инструменты в ящики.

Зина просматривала свой станок. Она заботливо обтерла его тряпкой, кропотливо проверила исправность механизма, подкрутила расшатанные гайки. Ей приходилось тщательнее других следить за станком. Груз постоянно наведывался к ней, осматривал каждый винтик и всегда находил, к чему придраться. Перевыполнять норму изо дня в день было не так просто, как это казалось вначале. То разлаживался станок, то стачивались резцы, то в деталях обнаруживались раковины, а иногда и самой Зине трудно было сосредоточиться и не отрываться от работы.

Груз останавливался и подолгу не сводил с нее тяжелого и пытливого взгляда. Зина перестала ему нравиться, как только он почувствовал в ней противника. Он выполнял данное Григорьеву слово — давал Зине советы, указывал на отдельные дефекты станка, помогал исправлять промахи. Тем не менее Зина понимала, что Груз относится к ней враждебно. Она чувствовала себя в положении школьника, которого невзлюбил учитель.

Рабочие гасили у станков лампочки и расходились. В цехе становилось все сумрачнее и сумрачнее. Из сборочного отделения доносились голоса уборщиц. Зина заторопилась. Каждый день она обещала Чжоу вернуться домой пораньше и каждый раз нарушала обещание. Она еще плохо умела распределять свое время. Занятия в кружках — история партии, токарное дело, парашютизм, цеховые собрания, комсомольская нагрузка, читка газет в бараках... С трудом управлялась она со всеми этими делами. Зина не понимала, как это так происходило, но чем больше и лучше работала она на производстве, тем больше у нее появлялось всяких других обязанностей и дел.

Опорожнив масленку, она выпрямилась и поглядела на часы, уверенная, что уже очень поздно. На самом деле было около десяти часов. Зина оглянулась. Рядом с ней никого не было. Возвращаться одной не хотелось.

Раньше она всегда уходила вместе с Тамарой. Теперь на соседнем станке работал незнакомый разговорчивый паренек. Зине казалось, что она никогда не сможет к нему привыкнуть, казалось, что у нее никогда не будет такой доброй, умной и верной подруги.

Рукавом смахнула она слезу. Ей припомнились похороны, ясно представилось восковое лицо, такое не похожее на лицо живой и капризной Тамары. Она отчетливо представила себе, как Тамара стоит у своего станка.

Посреди громадного и молчаливого цеха Зина почувствовала себя заброшенной и одинокой. Ей сделалось жутко.

Услышав чьи-то шаги, она обрадованно обернулась.

В пролете между станками шел Крюков, шел, как всегда, уверенно, спокойно, деловито.

— Добрый вечер, Зина, — сказал он, поравнявшись с нею. — Когда ты только отдыхаешь?

Зина недовольно нахмурилась, ожидая вновь услышать сожаления по поводу того, что она чрезмерно себя утруждает.

— А почему ты здесь?

— Следую твоему примеру, — уклончиво ответил Крюков и спросил: — Скоро освободишься? Может быть, подождать, тебя?

— Кончаю... — Она обтерла тряпкой руки. — Только тебя небось Халанский дожидается?

Крюков ухмыльнулся.

— Нет, у него сегодня свидание.

— Что-то он больно весело жить начал, — насмешливо заметила Зина. — Вчера вы в ночном кафе выпивали, третьего дня тоже, сегодня свидание...

Крюков примирительно улыбнулся.

— Если товарищ просит меня сопутствовать...

Зина перебила его:

— А ты бы остановил его!

— Володя — молодой человек. Что тут плохого?

— А то, что он стал хуже учиться... Как это в пословице сказано? «Пей, да дело разумей». — Зина с упреком посмотрела на Крюкова. — О тебе не говорят, ты меру знаешь, а он напьется и похваляется... Все слышат... Дождется неприятностей! — пригрозила она отсутствующему Халанскому. — Он все на Николая Семеновича надеется, привык к поблажкам. А мы вот на комсомольском собрании спросим его... Что он нам скажет в оправдание?

— Ты не поняла меня, Зина, — мягко поправил ее Крюков. — Я потому и стараюсь бывать с ним чаще, чтобы удержать.

— Все-таки ты поговори с ним, — смягчилась Зина. — Предупреди его.

— Разумеется! — согласился Крюков и схпохватился: — Совсем было забыл... Я хотел тебя предупредить... — Он замялся. — Впрочем, ничего... Ты скоро?

— А что такое?

— Нет, ничего...— Он переминался с ноги на ногу.— Ты отсюда домой? ‚ — Куда же еще! Чжоу и так заждался, должно быть. Обещала сегодня пораныше прийти, да вот... Она уже не могла успокоиться.— А все-таки о чем ты хотел сказать? .

— Нет, нет, — отказался Крюков. —Я не хочу тебя напрасно тревожить. Быть может, это только пустые слухи.

— А в чем дело? — с тревогой настаивала Зина. — Раз начал... Ты обязан сказать!

— Видишь ли... — Он сделал вид, будто колеблется. — А ты не выдашь меня?

— Неужели ты мне не доверяешь? — воскликнула Зина с обычной горячностью. — Раз начал, договаривай.

— Я слышал случайно, — признался Крюков. — Дело касается Груза, и мне не хочется, чтобы он узнал о моем сообщении... Вот ты упрекаешь меня, что я много времени провожу с Володей, а иначе... Иначе я ничего бы не услышал. Видишь ли... Груз говорил о прекращении твоего опыта. У него достаточно материалов...

— Но какие же у него могут быть материалы? — перебила Зина. — Случаются перебои, но ведь норма перевыполняется?

— Не знаю, — продолжал Крюков, — но Груз утверждает, что ты работаешь рывками, что кривая твоей выработки сильно колеблется...

— Потому что мне недодают деталей или дают заведомый брак!

— Не знаю... Он говорил, что подготовит сегодня все материалы и завтра на заседании парткома предложит прекратить все это...

— Но ведь Григорьев собирался на охоту? — удивилась Зина. — Завтра выходной!

— Я передаю только то, что слышал. Может быть, заседание будет вечером, — высказал Крюков догадку. — Груз говорил, что завтра же покончит... — Он опять замялся, делая вид, что ему неловко дословно передать слова Груза. — Раз и навсегда покончит с этим... наивным очковтирательством.

— Но ведь решено дать мне три месяца? — растерянно сказала Зина, теребя в волнении замасленную тряпку. — Прошел один.

— Не знаю я ничего, — сочувственно произнес Крюков. — Он еще напирал на изнашиваемость станка...

— Но ведь станок как новенький!

— Говорю, что слышал...

— Это невозможно! — взволновалась Зина. — Впрочем, зачем я тебя убеждаю... Что же мне делать?

Она задумчиво взглянула на станок.

— А ты бы пошла, поговорила с ним? — вопросительно посоветовал Крюков. — Еще не поздно. Может быть, ты сумеешь переубедить его?

Зина отрицательно покачала головой.

— Груз не любит меня. Он не станет со мной разговаривать.

— Ну что ты! — серьезно возразил Крюков. — При чем тут личные отношения? Ведь он советский инженер.

— Ладно! сказала Зина, приняв решение, и тряхнула головой, отгоняя от себя неприятные мысли. — Голубчик, дорогой, — обратилась она к Крюкову, — у меня к тебе просьба. Тебе ведь по дороге... Зайди к нам, передай Чжоу, что я вернусь позже. Я побегу к Николаю Семеновичу... Я ему докажу, что он ошибается. Честное слово, ошибается!

— Только не надо ссылаться на меня — предупредил ее Крюков. — Мне не хочется с ним ссориться.

— О тебе ни слова, — успокоила его Зина. — Спасибо, что предупредил. А Чжоу скажи, что я запоздаю, что у меня важное дело. Скажи, что я задержусь у Груза. Чтобы он ни о чем не беспокоился. Ладно?

— Все передам, — заверил ее Крюков и пошел между станков по-прежнему спокойно, деловито, уверенно.

Зина сунула тряпку в ящик и побежала к выходу.

Она замедлила шаги только перед самой квартирой инженера, перевела дыхание, стараясь успокоиться, медленно поднялась по лестнице, осторожно постучала в дверь, подождала и постучала настойчивее.

Дверь открыла Маша, домашняя работница Груза, пожилая, толстая, добродушная женщина, желавшая казаться строгой и недоступной.

Она знала Зину, но даже не поздоровалась с ней, рассерженная и стуком в дверь и несвоевременным появлением гостьи.

— Маша, мне Николай Семенович нужен, — просительно обратилась к ней Зина.

— Нельзя,— сказала Маша, не скрывая своего негодования. — Глаза свои точно все потеряли! Кто бы ни пришел, обязательно стучит. — Она указала на кнопку электрического звонка. — У нас звонок! Понимаешь, зво-нок!

— Маша, мне некогда! — попросила Зина. — До зарезу нужно...

— Занят Николай Семенович, — привычно упиралась Маша, умевшая оберегать хозяина от незваных гостей. — Занят он, беспонятная! Никого не велел пускать...

— Машечка, родненькая, — взмолилась Зина, — мне он разрешит на минуточку, я по важному делу...

— Знаем мы вашу минуточку... — неожиданно Маша смягчилась. — Ну, что с вами поделаешь!

Она пропустила Зину в комнату.

Инженер сидел за большим чертежным столом. Большая передвижная лампа с рефлектором ярко освещала развернутые чертежи.

— Извините, Николай Семенович, — смущенно произнесла Зина: — У меня к вам дело...

Груз удивленно встал из-за стола.

— Тебе известно, что я в это время очень занят, — сдержанно упрекнул он ее. — Тебе же известно...

— Николай Семенович, — горячо сказала Зина, — вы ошибаетесь! Станок в хорошем состоянии…

— Ничего не понимаю, — Груз развел руками. — О чем ты?

— Николай Семенович, не скрывайте, — принялась упрашивать Зина. — Мне известно о завтрашнем заседании. Простои случались не по моей вине. Я не уйду, пока мы вместе не проверим всех показателей...

Инженер начал догадываться, что Зина стала жертвой какого-то недоразумения, и его тронула ее горячность.

— Не уйдешь? — спросил он, слегка улыбаясь. — Так и быть, милицию вызывать не буду. Поговорим, коли так. Только не здесь. Пойдем в столовую.

Он погасил лампу и вышел вслед за гостьей, плотно закрыв дверь в кабинет.

Будильник постукивал до того назойливо, что Чжоу начал злиться на него, как на живое существо. Часы торопились, а Зина не шла. Чжоу положил часы плашмя — так всегда поступала Зина, когда ей надоедало их тиканье. Часы продолжали отсчитывать секунды. Чжоу с гневом посмотрел на будильник и сунул его под подушку.

Подавляя свое нетерпение, Чжоу принялся приводить в порядок письменный стол. Он переставил чернильницу, перечинил все карандаши, переложил книги... В одну из книг была заложена газета. Чжоу развернул ее — это оказался тот самый номер заводской газеты, в котором сообщалось о смерти Тамары Суровцевой. Зина берегла этот номер. Тут же, не отходя от стола, Чжоу вновь стал просматривать сухую немногословную заметку.

Ниже были напечатаны портрет девушки и ее автобиография. Редакция подготовляла специальный номер к открытию спартакиады. Лучше спортсмены завода должны были рассказать читателям о своей жизни. При помощи редакционных сотрудников написала о себе и Тамара. Из-за несчастной случайности ее жизнеописание появилось в газете раньше.

Со странным чувством Чжоу рассматривал газету. Обидно было читать сейчас этот бодрый и чуть самоуверенный рассказ.

Тамара, теперь уже мертвая, рассказывала о том, как она научилась прыгать, рассказывала о своем детстве, об отце, убитом на войне, о матери, служившей в какой-то конторе счетоводом, о школе, которую так и не удалось кончить. Обычная биография. Она приехала на завод. С этого момента жизнь ее резко изменилась. Она сделалась токарем, начала зарабатывать много денег, стала помогать матери. Рассказ Тамары становился особенно подробен, когда она переходила к описанию своих занятий в кружке парашютистов, первого прыжка, своих намерений; она всерьез собиралась заняться парашютизмом, поступить в авиационный институт. Она многое собиралась сделать...

Не могло быть ничего грустнее этого бодрого жизнеописания. Но Чжоу не чувствовал особенной горечи. Ему было радостно от сознания того, что Зина жива. Она жива, она придет к нему с минуты на минуту, она никогда с ним не расстанется. Стыдно сердиться на часы. Чжоу поставил будильник прямо перед собой. Было около десяти часов. Он переставил лампу на подоконник. Дожидаясь Зину, он часто ставил лампу на подоконник. Из-под абажура падал мягкий зеленоватый свет. Свет означал, что он дома, что он ждет, свет торопил ее, это был свет маяка. Маяка, который светит только для одного любимого человека.

Чжоу взял книгу, сел у окна. Осторожный стук в дверь оторвал его от чтения. Дверь приоткрылась, в комнату заглянул Крюков.

— Добрый вечер, товарищ Чжоу... Можно?

Чжоу отложил книгу.

— Заходите, товарищ Крюков.

— Я вам помешал, но я не виноват, — объяснил вошедший. — Меня просила зайти Зина.

Чжоу рванулся к гостю.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего, не волнуйтесь, — успокоил его Крюков. — Она просила передать, что вернется позже, что у нее важные дела. Она задержится у Груза. — Интонации в голосе Крюкова приобрели двусмысленный оттенок. У нее важное дело. Она просила меня позаботиться, чтобы вы не тревожились.

— Вы что-нибудь перепутали, — сказал Чжоу. — Зина не может находиться у Николая Семеновича. Он занят сейчас большой, серьезной работой, и его никому нельзя тревожить.

Крюков скромно улыбнулся.

— По-видимому, кому-то можно.

— Нет, Зины у него нет, — решительно возразил Чжоу.

— А может быть, она ему... помогает? — настойчиво спросил Крюков.

— Нет, нет, — не согласился Чжоу. У них плохие отношения.

— По работе, — наивно объяснил Крюков. — А так... Вы же не знаете, какие отношения были между ними до вашего приезда. Они всегда нравились друг другу.

Чжоу взял с подоконника книгу, раскрыл ее, закрыл.

Он не хотел больше разговаривать, — Крюкову оставалось только уйти. Он и пошел было к двери, но, колеблемый какими-то сомнениями, остановился.

— Простите, Чжоу, — нерешительно произнес он. — Я не знаю... Следует ли мне быть откровенным... Я не хочу вас огорчать, но неужели вы не видите, что над вами смеются? Да, над вами смеются, а вы... Вы этого не замечаете!

— Надо мной? — с недоумением переспросил Чжоу. — Смеются?.

Крюков нервно прошелся по комнате.

— Хорошо, Чжоу, я буду с вами откровенен,— сказал он с несвойственной ему обычно горячностью. — Кто над вами смеется, удивляетесь вы? Да все! Вы слишком заняты собственными переживаниями и не обращаете внимания на окружающих. Конечно, какой-нибудь Григорьев относится иначе, он культурный человек. Но все эти... мальчики и девочки... Неужели вы думаете, что они всерьез питают к вам какую-либо симпатию? Да и Зина... Что привлекло ее к вам? Любопытство! Вы — китаец, диковинка...

Вряд ли можно было глубже задеть Чжоу.

— Неправда! — воскликнул он. — Зина мне и друг, и жена, и товарищ...

Крюков с сожалением посмотрел на Чжоу.

— Она смеется над вами! — воскликнул Крюков, и голос его задрожал. — Вы ведете себя, как добродетельный студент, а ваша Зина в это время...

— Я ничего не хочу слышать! — закричал Чжоу, на мгновение теряя самообладание.

— Вы это можете видеть! — насмешливо возразил Крюков.

И Чжоу вдруг согласился с ним.

— Хорошо, я увижу, — почти спокойно произнес он, стыдясь своей вспышки и в самом деле успокаиваясь оттого, что принял определенное решение. — Я пойду и увижу.

Он с шумом отодвинул попавшийся ему под руку.

— О нет, Чжоу, я не отпущу вас одного, — сказал Крюков. — Я провожу вас... Успокойтесь. Я буду счастлив, если ошибся...

И он заботливо снял с вешалки и подал Чжоу его серую фетровую шляпу.

— Здесь, — указал Крюков, останавливаясь на площадке лестницы перед квартирой Груза.

— Я знаю...

Чжоу кивнул и нетерпеливо застучал кулаком в дверь.

Перед ними появилась разгневанная Маша.

— Николай Семенович заняты, — заворчала она.

— Пустите!

Чжоу вошел в переднюю, и Крюков последовал за ним.

— Я подожду вас здесь, — сказал он, но Чжоу не слышал его, идя по направлению голосов, доносившихся из комнаты в коридор.

— Чего это он? — с недоумением спросила Маша. — К Николаю Семеновичу нельзя, сказано вам...

— Муж, — сочувственно и кратко объяснил Крюков.

— Ой, батюшки! — ужаснулась Маша. — Будет мне от хозяина...

— А вы уходите лучше отсюда, — посоветовал Крюков. — Разберутся без вас.

— И то, — согласилась Маша. — Уйти от греха...

Груз и Зина сидели за квадратным обеденным столом, покрытым синей камчатной скатертью, купленной Машей в поселковом магазине. Перед ними остывали стаканы с недопитым чаем, в вазочках лежали дорогие, но несвежие конфеты и печенье, — Груз не любил сладкого, — и выгодно отличались от сластей положенные на блюдо сдобные румяные ватрушки и аппетитный кусок холодной телятины, приготовленные Машей на ужин.

— Ты еще недостаточно культурна, чтобы работать без брака, — сказал Груз, но так и не докончил фразу.

В столовую вошел Чжоу.

Груз сидел спиной к двери и помешивал ложечкой в стакане. По левую руку от него сидела Зина, взобравшись с ногами на стул, и, подперев голову руками, слушала инженера.

— Зина! — не смог сдержать восклицания Чжоу и неловко замолчал.

Она испуганно бросилась к нему.

— Что с тобой?

Груз поднялся из-за стола.

— В чем дело, товарищ Чжоу?

Чжоу смотрел то на Зину, то на Груза. Он уже видел, что ошибся.

— Извините... Мне передали, что Зина у вас, — неуверенно проговорил он. — Вот мы с Крюковым и зашли...

И, видя его смущение, Зина вдруг догадалась о причине, вызвавшей это посещение.

— Как тебе не стыдно! — укоризненно воскликнула она, обиженная подозрением, но в глубине сердца растроганная даже таким проявлением его чувств.

Чжоу покраснел... Как мог он так легко поверить Крюкову? С еще большей силой, чем ревность, вспыхнуло в нем раздражение против Крюкова, доносу которого он так легко поверил.

Чжоу повернулся к двери.

— Крюков! — закричал он. — Крюков, где же вы?

— Я сейчас, — отозвался тот.

Груз вздрогнул от неожиданности.

— Почему он у меня в кабинете?

Чжоу выскочил в коридор, ему хотелось обидеть, оскорбить Крюкова.

Тот стоял в кабинете возле чертежного стола и что-то прятал в карман.

— Молчите! — вполголоса воскликнул Крюков. — Потом... Я прошу вас...

В кабинет вошли Зина и Груз.

Инженер невольно взглянул на предмет своей тревоги. Рефлектор с силой отбрасывал яркий свет лампы на чертежи. Они резко бросались в глаза.

— Добрый вечер, — поздоровался Крюков. — Я пришел с товарищем Чжоу, — пояснил он. — Но я не хотел мешать вашей беседе...

Он многозначительно посмотрел на Чжоу, и взгляд его означал только одно: молчите, молчите, позже я вам все объясню.

Чжоу смутно начал догадываться, что Крюкову зачем-то нужно было возбудить в нем ревность.

— Что вы спрятали в карман? — злобно спросил Чжоу.

— Папиросы, — ответил Крюков и вытащил из кармана коробку с папиросами.

— Нет‚ — упорствовал Чжоу. — Вы спрятали что-то другое.

На мгновение Крюков нахмурился и выжидательно посмотрел на Груза.

— Я не понимаю...

— Пустяки, — примирительно сказал Груз. — Чжоу просто нервничает. Но у меня точная инструкция. Если кто-нибудь увидит чертежи, я обязан немедля поставить об этом в известность Григорьева. — Он поднял телефонную трубку. — Соедините меня с Григорьевым... Говорит Груз. У меня тут недоразумение... Зашли Зина, Чжоу и Крюков и увидели чертежи... Чистая случайность... В гостях...

— Ты что-нибудь подозреваешь? — спросил Григорьев.

— Да, — ответил Груз небрежным тоном. — Разумеется...

— Так ты задержи их‚ — сказал Григорьев. А я сообщу, куда следует. А пока хоть чаем их угощай!

Груз опустил трубку.

— Вот все и улажено. Но я вас не отпущу, раз пришли в гости...

— Поздно, — отказался Крюков. — Ведь мы попали случайно...

— Не отпущу никого, — запротестовал хозяин. — Поужинаем. У Маши отыщется бутылка вина. Посидим.

События, происшедшие вечером в квартире Груза, поразили и взбудоражили Зину. Она успокаивала себя тем, что теперь, после ареста Крюкова, волноваться не о чем. Но беспокойство не исчезало. Наоборот, появилось такое ощущение, будто нужно немедленно идти по горячим следам. Куда? Она сама не знала куда. Всех заслонила фигура Крюкова, сразу сделавшаяся таинственной и значительной. Но действовать один он не мог. Хотелось поскорее распутать все нити, хотелось загладить собственную оплошность.

Цеховой комсомольский комитет собрался в тесной комнатке заводского клуба, из которой были безжалостно выставлены двое сердитых шахматистов.

В клубе постоянно околачивались мальчишки, и одного из них послали к Халанскому с запиской. Тот точно предвидел этот вызов и не заставил себя дожидаться. Против обыкновения, он явился скромный и неразговорчивый, с грустным лицом и недоумевающим взглядом.

— Как ты думаешь, о чем мы с тобой собираемся беседовать? — настороженно спросил его секретарь комитета Ховрин и тут же откровенно сказал: — Расскажи нам о своих отношениях с Крюковым.

Халанский оглядел собравшихся. Все они были ему теперь неприятны. Черноволосый узколицый Золотницкий, низкорослый, всегда улыбающийся Ховрин, некрасивая веснушчатая Петрова со своей длинной и ненужной косой, излишне полный румяный Рыбников, скуластая большелобая Демина... «Небольшая между ними разница, все они на одно лицо», — с обидой подумал Халанский. И не так умны и менее способны, а берутся его судить. Халанскому сделалось жаль себя, и он с горечью наклонил голову.

— Ты не отмалчивайся, не гордись, ты признайся по совести — почему дружил с Крюковым?— повторила Зина вопрос Ховрина, опасаясь обмана, жертвой которого она стала накануне.— Для чего выдумал, что сегодня будет заседание парткома? Ты знаешь, что могло получиться? — Волнуясь и торопясь, Зина повела разговор с Халанским. — Ты догадываешься, за что арестован Крюков?

— Понятия не имею.

— Но вы были близки до самого последнего дня.

— Не преувеличивай, пожалуйста!

— Погоди, погоди... Не торопись отказываться. Вчера Крюков наврал мне, наврал Чжоу, вынудил пойти к Грузу, попытался нас всех стравить. Все это он сделал для того, чтобы проникнуть в квартиру и, воспользовавшись нашим замешательством, сфотографировать чертежи. В цехе он заявил мне, что это ты сказал ему о каких-то материалах, приготовленных Грузом против меня. О чем ты с ним трепался? Какое участие принимал в этой инсценировке?

— Ложь! Я не ответствен за выдумки Крюкова.

— Да ты не стесняйся, говори, здесь люди свои, — вставила Петрова.

— Я говорю достаточно ясно: я ни о чем не трепался.

Халанского слушали с напряженным вниманием. Совместные прогулки и выпивки приобретали теперь иной оттенок. Кто знает, чего добивался Крюков от Халанского.

Халанский замолчал, все вокруг него тоже молчали, и он ощутил тягость этой недоверчивой тишины.

— Вы мне не верите! — истерически заорал он, вскакивая и хватаясь за спинку стула. — Достаточно кому-нибудь высказать малейшее подозрение, и вы уже готовы опорочить человека! Вы обладаете короткой памятью! Всем известна моя самоотверженная работа на стройке! А теперь я разве плохо работаю? Я всегда был хорошим комсомольцем. Чего доброго, вы и меня заподозрите в шпионаже?

Халанский еле сдерживался, еще несколько слов, и он бы разрыдался. Петрова пожала плечами, налила в стакан воды, подала Халанскому. Он отпил глоток, хотел было продолжать. Зина указала ему на стул, и он почему-то подчинился.

— Ты истерику здесь не устраивай, — сказала она. — В шпионаже тебя еще никто не обвиняет. Когда-то ты был неплохим парнем, способностей у тебя хоть отбавляй, работать умеешь. Но ты начал зазнаваться, от удач у тебя стала кружиться голова. Твои интересы постепенно сосредоточились на личных успехах. Ты готов был выдумывать их, лишь бы на тебя обращали внимание. Ты стал интересоваться только самим собой, стал дрожать за собственную шкуру и превратился в карьериста и труса. Сиди, сиди, не вскакивай! Вспомни прогулку на озере. Не знаю, почему Тамара выгораживала тебя. Здоровый и сильный парень, ты видел, как девушка тащила на себе утопающего, и даже не побеспокоился прийти ей на помощь, — факт? Когда я обратилась к тебе за советом, ты отказался помочь усовершенствовать станок, — факт? А ты много опытнее и образованнее меня! Боясь утратить покровительство начальства, ты позвал своего приятеля-шпиона и с ним на пару принялся меня отговаривать, — факт? От этого никуда не денешься! А если все это правда, таким парням не место в комсомоле. Обижайся на меня, не обижайся, но я говорю: тебя надо исключить.

Убежденная в своей правоте, Зина говорила без запинки, — она сама удивлялась тому, что ей совсем не приходится подыскивать нужные слова. Недоверчивый Золотницкий, вдумчивая Наташа, жизнерадостный Рыбников и непреклонный Ховрин — все они были увлечены речью Зины. Никогда еще она не высказывалась так ясно и убедительно.

— Погубить хочешь?— закричал Халанский, с тревогой всматриваясь в членов комитета.

— Сиди, сиди, — жестко сказал Ховрин. — С завода тебя не гонят, учиться не мешают, но доверие ты потерял. Исправься. Ты у нас на глазах. Увидим. Но из комсомола тебя исключим.

Нарядная толпа заполнила улицы и тротуары. Здесь были юноши и девушки, их отцы и матери, старики и старухи. На всех были надеты новые платья, подкрахмаленные рубашки, выутюженные брюки. Как всегда, больше всего оживления вносили дети, они придавали празднику характер семейного торжества. Двери и окна домов и даже телеграфные столбы были украшены еловыми ветвями, над дорогой колыхались полотнища с приветствиями и лозунгами. В общей разноголосице то вспыхивали, то исчезали доносившиеся издалека звуки духового оркестра.

Жители поселка шли на физкультурный праздник, и если бы сторонний наблюдатель издали взглянул на множество идущих, он совсем не увидел бы дороги, — ее очертания определяли только движущиеся группы людей.

Ощущая себя частью всей этой возбужденной и радостной толпы, двигались Чжоу и Зина, и в такт отдаленной музыке взмахивала Зина рукой, отсчитывая свои шаги.

Дорога свернула к лесу, и за крутым поворотом открылся обширный стадион, наскоро устроенный в поле. Площадку, покрытую подстриженным дерном и предназначенную для игры в футбол, окружала гладкая дорожка для бегунов. За веревками, протянутыми между вбитыми в землю колышками, находились места для публики, под открытым голубым небом тянулся вверх амфитеатр узких деревянных скамеек, возвышались трибуны, выстроенные из теса, окрашенные яркой лимонной краской и украшенные гирляндами разноцветных флажков.

Шум многоголосой толпы сливался со звуками медных труб, настраиваемых музыкантами, помещавшимися на одной из трибун. Зрители переходили с места на место, разыскивали знакомых и устраивались поудобнее; одним нравилось сидеть наверху, другие стремились пониже, все находились в благодушном настроении, и редкие перепалки, вспыхивавшие при выборе мест, мгновенно погашались соседями. Рабочие сидели островками, группируясь по цехам, и кузнецы, еще издали завидев сотоварища, через весь стадион громкими криками звали его на свою сторону. Немногие физкультурники, не принимавшие участия в параде, и несколько подростков выполняли обязанности билетеров и разгоняли ребятишек, норовивших обязательно примоститься на ступеньках, перилах и перекладинах. Единственный милиционер стоял у входа и безучастно наблюдал за кипучей деятельностью юных администраторов.

Дорога обнажилась. Зрители стекались на стадион.

В поле виднелся самолет.

Зина потянула Чжоу за рукав.

— Погляди-ка, какой громадный! — указала она. — С такого хорошо прыгать. Гречихин давно бы согласился, да все терпение мое испытывал. Ужасный формалист, к каждой мелочи придирался. Нарочно тянул.

В последние дни перед праздником Зина ходила гулять только в сторону стадиона. Хотя Гречихин не соглашался включить Демину в команду парашютисток, ее не покидала смутная надежда смягчить его непоколебимое сердце.

Позавчера вечером, когда косые лучи розового заката перемежались с длинными белесоватыми тенями, она встретилась с подругами.

Стайка девушек шла поодаль от дороги по курчавой зеленой траве.

Зина перепрыгнула через придорожную канаву и побежала к ним навстречу.

— Здравствуйте, девушки! — воскликнула она, тормоша подруг. — До чего я вам завидую!

Они смущенно улыбнулись и ничего не ответили.

— А мне вот не везет — продолжала болтать Зина, не замечая смущения подруг. — Рассчитывала прыгнуть вместе с вами, да Гречихин упрямится. Приходится запастись терпением. — Она обратила внимание на странное молчание девушек и спросила с недоумением: — Чего же вы молчите? О чем разговаривали? Да говорите же, что-нибудь случилось? — Она схватила за плечи ближайшую к ней девушку, повернула к себе и заглянула ей в глаза. — Катя! Чудные вы какие-то... — Смутная догадка появилась в ее сознании, и она настойчиво повторила: — О чем вы сейчас разговаривали?

— О Тамаре, — нерешительно произнесла Катя и отвернулась.

— О Тамаре? — переспросила Зина и отпустила плечи подруги.

Молча повернувшись, она стремглав побежала к стадиону. Смутная догадка сменилась у нее уверенностью в своем предположении. Она нашла Гречихина около стройной, обвитой зеленью арки и загородила ему дорогу.

— Товарищ Гречихин, родненький, — принялась она торопливо умолять пилота, — мне надо прыгнуть... ей-богу! Не то чтобы мне втемяшилось: вынь да положь. Ей-богу, необходимо! Ведь я же подготовлена. Прыгну вместе со всеми девчатами... И все!

— Выдержка! Выдержка прежде всего, дорогая, — нравоучительно ответил Гречихин. — Не торопись, нельзя так.

— Но ведь Тамара никем не заменена, — настойчиво упрашивала Зина. — Я вовсе не тороплюсь. Мне нужно прыгнуть, я могу доказать.

Искренняя ее горячность и задор тронули сердце Гречихина, да у него и не было серьезных оснований для отказа.

— Ладно, — наконец снисходительно согласился он. — Беру. Иди отдыхай. Да смотри утром не опаздывай!

Возбужденная и счастливая, явилась она домой.

— Добилась!

Чжоу вопросительно взглянул на Зину.

— Правильно, — продолжала она.— Думаю, это совершенно правильно, если я добилась разрешения прыгнуть вместе со всеми девушками. Ты как думаешь?

Чжоу взял Зину за руку.

— Я думаю, что делать это незачем. Обойдутся...

— А если не обойдутся? — задумчиво спросила она, больше обращаясь к самой себе.

— Ты ошибаешься, — запротестовал Чжоу. — Я не затруднял тебя еще ни одной просьбой. Ты вольна поступать, как тебе угодно. Но я прошу тебя отказаться от своего намерения.

Зина отвернулась.

— Невозможно.

— Невозможно? — удивился Чжоу. — Почему? Тебя никто не просит!

— Видишь ли... — начала было объяснять Зина и сейчас же сама себя оборвала: — Нет, это просто невозможно!

— Зина... — позвал ее Чжоу.

Она провела рукой по его волосам.

— Ты боишься?

Чжоу пытался это отрицать.

— Ты боишься, — мягко повторила Зина.

— Ну хорошо, — согласился он. —Я действительно боюсь. Ты откажешься от своего намерения?

Зина ласково прикрыла ему глаза своей мягкой ладонью.

— Это невозможно...

Она прилегла на постель.

— Ты меня прости, нужно выспаться...

В день праздника Чжоу разбудил ее рано утром.

— Тебя зовут к телефону.

Звонил Григорьев. Он просил, чтобы Зина обязательно повидалась с ним до прыжка.

Чжоу молчал все утро, и Зина делала вид, будто между ними не произошло никакой размолвки.

Лишь у входа на стадион Чжоу попытался еще раз обратиться к ней с просьбой:

— Послушайся меня. Твое место в цехе...

— Мое место там, где я нужнее, — скороговоркой ответила она и юркнула в запруженный людьми проход.

Внизу, на площадке и возле зданий, где помещались души и раздевалки, расположились физкультурники. Команды разных цехов отличались друг от друга цветом маек и трусиков, но пока еще, до сигнала, соперники дружелюбно беседовали, и пестрые их костюмы смешивались в живописном беспорядке.

Споря о возможных победителях, зрители пытливо вглядывались в футболистов, дискоболов и бегунов, но напряженные лица спортсменов не выражали ничего, кроме нарочитого равнодушия.

Разыскивая Григорьева, Зина бежала по узкой галерее, окружавшей амфитеатр.

Десятки знакомых лиц видела она на скамейках. Кто-то приветливо ей улыбался, кто-то указывал на место возле себя. Зине было не до них. Мелькнуло лицо Васи, показался Никита Иванович... Она помахала им рукой.

Груз стоял, облокотившись на перила галереи, рядом с ним стоял Халанский.

В первых рядах в белой косоворотке сидел Гриторьев.

Зина побежала вниз, ловко перепрыгивая через широкие деревянные ступеньки.

— Да, эта ни перед чем не останавливается, — хмуро произнес Халанский, глядя ей в спину.

Груз сочувственно посмотрел на Володю. Слишком уж почтителен и послушен всегда был Халанский, чтобы Груз не оценил в нем этих качеств. Именно таких помощников хотел иметь инженер Груз. Николай Семенович искренне думал, что ценит Халанского за способности, хотя на самом деле тот подкупал своего начальника угодливостью. Николай Семенович искренне думал, что чувство неосознанной зависти заставляло товарищей Халанского преувеличивать его недостатки и относиться к нему строже, чем к другим, и не замечал того, что эта мысль была внушена ему самим Халанским, умевшим не часто, но выразительно жаловаться на недоброжелательство своих сверстников.

События памятного всем вечера, когда Зина явилась к Николаю Семеновичу на квартиру, и который закончился неожиданным разоблачением Крюкова, примирили Зину и Груза. С этого дня они стали относиться друг к другу лучше, но, как только Зина настояла на исключении Халанского из комсомола, Груз снова стал ее сторониться.

Николай Семенович не ставил Халанскому в вину его приятельские отношения с Крюковым; желание сохранить способного и послушного Володю лишало Груза необходимой объективности. Выступление Зины против Халанского Груз расценил как выпад против себя. Она уже не удовлетворялась тем, что отвергала его руководство, но и пыталась нападать на его людей. Теперь Груз порицал себя за то, что позволил Зине работать, вопреки своим указаниям, тем самым невольно укрепив ее положение в цехе.

— Не знаю, почему вы с ней церемонитесь, — негромко сказал Володя. — Не думайте, что Григорьев будет ей постоянно покровительствовать. Дайте срок, обнаружится ее никчемность, все от нее отвернутся. Конечно, Зинка умеет заплакать вовремя, но тогда и слезы не помогут... Володя вопросительно посмотрел на инженера. — Зинка всех готова опорочить. Так почему же не воспользоваться ее же средствами?

— Сегодня прекрасная погода, — сказал Николай Семенович, точно к нему не было обращено никакого вопроса.

Лукавый смешок шевельнул губы Халанского, он скромно отвернулся от инженера и как ни в чем не бывало указал на строившихся в ряды спортсменов.

— Кажется, праздник начинается.

Горнист стоял перед аркой, пронзительно зазвенели фанфары, физкультурники сбегались и строились в ряды.

Григорьев указал Зине на место рядом с собой.

— Садись.

— Вы хотели меня видеть? — спросила она, переступая с ноги на ногу.

Григорьев пальцем постучал по скамейке.

— Тебе говорят: садись.

Трудно было усидеть Зине, но приходилось подчиниться.

Григорьев помолчал.

— Не боишься?

В его голосе звучало сомнение.

— Сегодня мне необходимо прыгнуть, — глотая слова, принялась она уговаривать Григорьева. — Я бы еще потерпела... Но тут одно обстоятельство...

Григорьев не сводил глаз со стадиона, и Зине казалось, что он недостаточно внимательно слушает ее.

— Какое? — спросил он, не глядя на собеседницу.

Она стала говорить еще путанее.

— Я встретила девчат... И я думаю... Я думаю теперь... — Она не была уверена в своем предположении и колебалась его высказать. — Тамару никем не заменили. В команде не хватает парашютистки. Лучше ведь, если команда будет в полном составе.

— Что за нетерпение?

— Я думаю... — Зина с трудом решилась высказаться. — Я думаю, что девчата... могут не прыгнуть... Что они не решатся прыгнуть.

Григорьев повернулся к Зине.

— Почему?

— Я встретилась с ними, и они... Они разговаривали о Тамаре, — объяснила она, запинаясь. — И... я думаю, что поступаю правильно...

— Ты ошиблась, — резко сказал Григорьев. — А ты... — Он хотел было спросить, не испугалась ли сама Зина, но глаза ее смотрели ясно и требовательно. — А как ты себя чувствуешь? — спросил он, уступая. — Когда тебя осматривал врач?

— Ну вчера же, вчера! — Зина порывисто приложила руку к сердцу. — Гречихин знает...

Загремел марш. Физкультурники пошли вдоль трибун. Они шли по четыре человека в ряду, впереди девушки, позади мужчины, и движения их были четки и слитны, и, казалось, солнце окрасило их тела одинаковым бронзовым загаром.

— Ладно, — сказал наконец Григорьев. — Но помни... Глядеть в оба!

В поле возле самолета стояли парашютистки и беседовали со своим инструктором. Слышались отрывистые голоса, — было заметно, что девушки нервничают. Через несколько минут они должны были подняться в воздух, и Гречихин нарочно говорил с ними о всяких пустяках.

Запыхавшаяся Зина подбежала к самолету.

— Как, Зиночка, рада? — неуверенно спросила Катя и почему-то вздохнула.

— Отставить вопросы, — остановил ее Гречихин. — Время!

— Ты каким номером прыгаешь? — поинтересовалась Катя.

Зина сказала твердо:

— Тамара должна была прыгать первой.

— Ну... — Гречихин даже руками развел. — Бойка... Чем только отец с матерью тебя кормили, что ты такая выросла? — Он прикрикнул на нее: — Ты у меня поспорь! — И позвал девушек: — Полетели, девчата!

Как только самолет очутился в воздухе, Зина ощутила необычайную уверенность в том, что все обойдется хорошо. Мысли ее сосредоточились на предстоящем прыжке. Постепенно она перестала думать, спрыгнет удачно или неудачно, она думала только о технике прыжка, припоминая самые незначительные указания инструктора.

Она посмотрела вниз. Земля быстро уходила из-под самолета.

Гречихин уверенно вел большую блестящую рокочущую машину.

Он оглянулся. Зина и ее товарки тихонько сидели в кабине.

Самолет повис над стадионом.

«Гречихин чересчур осторожен, — подумала Зина. — Хорошо бы подняться повыше».

Она не успела сообразить, насколько высоко поднялся самолет, как заметила, что пилот поднимает руку.

Катя увидела сигнал и подтолкнула соседку, та подтолкнула Зину. Зина растерялась, но послушно кивнула.

Пилот выключил мотор, и странная тишина наступила в кабине.

Все девушки смотрели на поднятую руку Гречихина.

Быстрым взглядом Зина окинула подруг. Тень неуверенности скользнула по их лицам. Или это ей только показалось? Мгновенно вспомнилась Тамара. Неужели девчатам тоже вспомнилась Тамара? Неужели они боятся? Сама Зина нисколько не боялась. Она это отчетливо сознавала. Ей показалось, что девчата колеблются. Этого мгновения Зина и опасалась. Не глядя на товарок, она подвинулась к выходу и полезла на крыло.

Ветер дул ей прямо в лицо. Далеко-далеко внизу чередовались зеленые и серые полосы. Белая дымка покрывала землю.

Зине вдруг вспомнилась глухая тюменская деревенька, вспомнилась мать... Неужели Зине тоже грозила участь всю жизнь оставаться покорной мужней женой? Она готова была тысячу раз рискнуть своей жизнью, лишь бы сохранить настоящее. Зина еще раз взглянула на поднятую руку Гречихина и... бросилась вниз, точно в воду.

На миг она забылась, ее рвануло, показалось, будто кто-то ее ударил, и она тут же пришла в себя.

Дернула вытяжное кольцо.

Мгновение.

Над ее головой возник белый шелковый купол.

Ярко светило солнце. Темная полоса леса тянулась до самого горизонта. Ближе был поселок. Зина никогда не предполагала, что в поселке такое множество домов.

Она привязала вытяжное кольцо и попыталась сдвинуть ножные обхваты, но они оказались слишком тугими.

Показалось, что ветер относит ее в сторону.

«Как бы не поцарапать лицо», — подумала она.

Зрители, запрокинув головы, следили за крупной блестящей машиной.

Самолет висел над стадионом.

Вот... Кто-то — кто? — отделился от крыла. И сейчас же одна за другой от крыла начали падать крохотные фигурки. Фигурки летели вниз, распускались парашюты. Пышные шелковые купола плавно опускались с неба, точно громадные белые кувшинки.

Было темно и тихо. Такие ночи бывают только на исходе лета, в конце августа или начале сентября. Зина переступила через порог. Сноп света на мгновение вырвался вслед за нею, но она тотчас захлопнула за собой дверь, и тусклый рыжий свет едва успел лизнуть утрамбованную землю. На улице было удивительно хорошо. Ни ветра, ни сырости... Хоть бы трава зашелестела. Но не шелестела и трава. Казалось, такая темнота и такая тишина будут длиться вечно. Зина медленно пошла вдоль улицы. Ни одного прохожего. Лишь кое-где смутно светились окна, но не успевала Зина к ним приблизиться, как они потухали. Улица засыпала.

Несколько месяцев назад комсомольская организация поручила Зине раз в шестидневку читать газеты в одном из рабочих общежитий. Когда она впервые пришла в барак, на нее почти не обратили внимания, только две-три женщины, да и то больше из вежливости, стали её слушать. Невнимание не смутило Зину, постепенно она научилась разбираться в газетных сообщениях и отбирать самые важные из них для чтения. Теперь в слушателях не было недостатка, и они постоянно задерживали ее допоздна.

Теплый и свежий ночной воздух окутывал землю. Зина медленно шла по неосвещенным улицам. Хотелось побыть одной... В последнее время Зина стала замечать, что иногда у нее появляется желание остаться наедине с собою. Она удивлялась этому. Прежде ей всегда хотелось быть на людях, одной было скучно...

Из раскрытого и неосвещенного окна углового деревянного дома доносились звуки рояля. Чуть похрипывая, радио передавало игру какого-то пианиста. Зина никогда еще не слышала такой совершенной музыки. Она остановилась у палисадника, коленями коснулась низенькой скамейки и неслышно притулилась в темноте.

Она слушала, как где-то далеко-далеко рассыпались пригоршни необыкновенных звуков, и смотрела на такие же далекие звезды, мерцавшие в бездонном черном небе. Планеты, созвездия, туманности, какие-то таинственные миры... Чжоу рассказывал ей о них. В бесконечном пространстве холодно сияла большая желтая звезда. Чжоу называл ее. Вега, Альдебаран, Сириус?.. Зина не помнила. А как называется другая, меняющая свой цвет, то зеленоватая, то голубоватая? Тысячи тысяч звезд. Раньше Зина воображала, что знает все. Почти все. Она ничего не знала.

Желание познать мир тяготило и волновало ее. Газеты дразнили воображение. Сегодня она прочла о мужественном переходе туркменских всадников из Ашхабада в Москву. Зина мысленно представила себе их путь, и ей самой захотелось пересечь раскаленные пустыни, знойные пески, безводные степи, отвесные горы и порожистые реки, леса, поля, города, преодолеть все препятствия и достигнуть цели... Какой смелой она могла бы стать, если бы совершила такое путешествие!

После прыжка с самолета Зина чувствовала себя гораздо увереннее. Она не могла не заметить, что ее стали больше уважать, что на заводе все чаще и чаще стали считаться с ее мнением. Зине было приятно это уважение, но одновременно оно ее тяготило. Такое отношение обязывало непрестанно следить за собой и быть к себе требовательнее. Приходилось не только смотреть на окружающий мир, но заглядывать в себя и думать — годишься ли ты для этого мира? Раньше она удовлетворялась похвалами других, теперь сама старалась дать оценку своим поступкам; раньше она плохо отдавала отчет в этих поступках, а теперь упрямо доискивалась до их смысла.

Почему-то вспомнилась взволновавшая ее заметка о неизвестном донецком забойщике, во много раз перевыполнившем свою норму. Какой-то Стаханов нарубил сто две тонны угля. Сперва она не сообразила, что Стаханов добился того, о чем она еще только мечтала...

Звуки рояля оборвались: то ли выключили приемник, то ли пианист окончил концерт... Зина машинально поднялась и пошла, занятая своими мыслями.

Технические нормы, существующие в цехе, предназначены для отсталых и неспособных людей. Рабочих заставляют равняться по худшим работникам. Как только Зина поняла устройство станка, она стала перевыполнять задания. Ей хотелось вывести цех из прорыва. Завтра производственное совещание. Николай Семенович опять будет говорить о технических неполадках, беспечности мастеров и несогласованных планах. Все будут топтаться вокруг да около. Надо отбросить сомнения и высказать все до конца: мы работаем на совершенных станках, мы всем обеспечены, ударники окружены почетом, — почему же у нас плохо спорится работа? Потому что мы не делаем того, что, можем, не даем того, что способны дать. Чтобы повысить производительность труда, надо изменить самый способ работы у станков.

В центре поселка еще горели уличные фонари, еще попадались прохожие, еще бродили прогуливающиеся парочки.

Сокращая путь к дому, Зина свернула в узкий и неосвещенный переулок. До нее донеслись приглушенные голоса и чей-то смех. Она вгляделась в темноту. Вспыхивали папироски. Перед одним из подъездов разговаривало несколько человек. Зине показалось, что они навеселе. Пережидая, когда компания удалится, она остановилась за выступом каменного дома.

— Глупо не идти завтра на совещание, — узнала она голос Халанского. — Николай Семенович предупреждал...

Зина прислушалась.

— Будет нас Груз спрашивать, — возразил кто-то. — Пустая говорильня. Все равно нормы инженеры устанавливают.

— Зинке, что ли, их устанавливать?— насмешливо и негромко процедил сквозь зубы Халанский. — Инженеры поумней нас с вами... Многие готовы поддержать Зинку. Видят, что много зарабатывает. Привлекательно! Неужели непонятно, из-за чего она старается? Думаете, останется на производстве? Полегче работу найдет... Такая везде пролезет! Видит, к китайцу с особым вниманием относятся, китайца к рукам прибрала. Теперь, к Григорьеву хочет подмазаться... Ради личной выгоды она на всех товарищей наплюет. Собственной шкурой придется нам за ее успехи расплачиваться. Выскочка! Следовало бы ее завтра проучить.

Зина отстранилась, точно ее ударили по лицу. Какая низость... Как смеет он вмешиваться в ее отношения с Чжоу! Затем она испугалась, что завтра никто не обратит внимания на ее слова. Кто ей поверит, если о ней так думают. Подойти и пристыдить Халанского? Еще скажут, что подслушивала. Уйти, незаметно уйти и никому ничего не говорить. Все равно завтра она будет настаивать на своем. Все равно.

Она тихо пошла обратно, чтобы подойти к дому с другой стороны.

Позади кто-то сказал:

— Девчонки наши опасались прыгать, так она первая выпрыгнула, тоже чтобы к Григорьеву подмазаться? Напрасно девку обижаешь.

Она обрадованно оглянулась. Вспыхнувший огонек папиросы смутно осветил чей-то упрямый и крутой подбородок. Нельзя было разобрать, кто стоит рядом с Халанским.

С силой распахнутая дверь громко ударилась о стену. Зина остановилась на пороге служебного кабинета Груза.

— Григорьев здесь?

Она тревожно оглядела комнату. Груз склонился над письменным столом, заставленным мелкими шлифованными деталями, и складывал в портфель какие-то бумаги. У стены, примостившись на краешке стула, в выжидательной позе сидел Никита Иванович, держа в руках фуражку. Рядом с ним на этажерку с чертежами облокотился Халанский. Возле окна стоял Григорьев.

Груз поднял голову и резко спросил:

— А ты зачем сюда?

— Это я просил прислать сюда Зину, — ответил Григорьев вместо нее. — Я хотел поговорить с ней перед совещанием.

— О чем говорить? — Груз пожал плечами. — Никита Иванович проверил выработку всех станочников, и Зина... — Инженер саркастически улыбнулся. — Товарищ Демина не оспаривала его цифр. — Он, как дирижер музыканту, сделал ей знак рукой: — Не правда ли?

Но Зина не хотела отвечать Грузу. Никита Иванович показывал ей свои подсчеты. Всю ее выработку он делил пополам, по числу резцов, хотя работала она на одном станке, и делал отсюда вывод о том, что для одного резца норму увеличить нельзя. Станок Зины числился в цехе под какой-то особой рубрикой «экспериментального станка», и Груз вовсе не собирался устанавливать на других станках вторые резцы. Зина повернулась к инженеру спиной.

Григорьев укоризненно покачал головой.

— Опять петушишься? Я для того тебя и звал, чтобы предупредить... Как разгорячишься, тебе удержу нет. Хочешь добиться успеха, не разбрасывайся, меньше брани других, подробнее расскажи, как ты добилась перевыполнения норм.

Зина уловила скрытый в его словах совет: не обострять отношения с Грузом, пока большинство рабочих еще не убедилось в преимуществах нового способа.

— В том-то и дело, что сегодня опять хотят смазать вопрос о нормах! — с горечью воскликнула она, взглянув на Халанского, вспомнила нечаянно подслушанный разговор, не сдержалась и со слезами в голосе пожаловалась Григорьеву. — Они говорят... Они говорят, будто я из-за собственной выгоды выработку повышаю. Во вред всем...

Григорьев с удивлением взглянул на нее.

— То есть как во вред всем? Твоя работа общеизвестна. Факты есть факты. Николай Семенович сказал мне, что все ясно. Я полагал, что вы договорились.

Зина резко повернулась к Грузу.

— Мы договорились?

Он снова пожал плечами.

— Разумеется, все ясно. Факты есть факты. Работа Деминой не есть доказательство. Устанавливая нормы, приходится сообразоваться со средними способностями. А что касается Деминой, так она даже начала возбуждать к себе зависть.

Григорьев не торопясь отошел от окна.

— Нет, — сказал он. — На совещании обязательно надо обсудить работу Деминой. Суди сам, Николай Семенович, соберутся все: директор завода, инженеры, лучшие рабочие. Каждый из нас болеет за производство. Можно ли пройти мимо попытки Деминой? Пусть отчитается перед людьми. Станок у нее в лучшем состоянии, чем у тех, кто работает по-старому, выработка больше. Завидуют ее заработку? Но ведь ты деньги даром не заплатишь? Да и зависть к Зине у людей совсем неплохая. Каждый хочет богато жить. Нет ребят, думаешь, которые хоть и тайком от тебя, а почти догнали Зину? Другие тоже пытаются! И тебе к этим людям следует относиться внимательнее. — Григорьев прошелся по комнате и подмигнул Грузу, указывая на Зину. — А Демину, может, придется еще к ордену представлять.

— Слишком много орденов понадобится, — заметил Груз с иронией. — Эдак все у тебя станут героями!

Григорьев протянул обе руки к Грузу.

— Ничего не поделаешь, такая у нас страна. Каждый будет чем-нибудь знаменит. Да ты посуди сам! Демина осмелилась установить режим, не предусмотренный никакими профессорами! Разве ей пришлось проявить меньше отваги, чем пограничнику или полярному летчику? — Он по-приятельски положил свои руки на плечи Грузу. — Сдаваться приходится, Николай Семенович!

Груз поднял брови и с сожалением посмотрел на Григорьева.

— Придется, Николай Семенович, — мягко посоветовал Григорьев, — прийти на собрание и по чистой совести признать ошибку.

Инженер задумался. Где таится корень иллюзий Григорьева? В своем безудержном оптимизме он готов увеличивать способности решительно всех людей. Каждый солдат может стать генералом! Не полезнее ли вовремя осаживать иных самонадеянных юнцов? Меньше будет побед? Возможно. Но и не так много поражений, не так много утраченных иллюзий... Груз хотел доказать Григорьеву, что заботится о людях не меньше его.

Он передернул плечами и стряхнул с них тяжелые и Григорьева.

— Подумай о людях! — взволнованно сказал инженер. — Смешно агитировать меня в пользу технических достижений. Режим, нормы... Я и сам за уплотненный режим и за высокие нормы. Но нельзя забывать о людях. У меня более правильная линия.

Григорьев не удержался от шутки:

— Линия-то правильная, да работа неважная.

— Забота о людях заставляет меня осудить работу Деминой, — настойчиво сказал Груз. — Я не могу допустить, чтобы люди надрывались.

— Факты? — резко спросил тогда Григорьев. — Хотя один факт!

Груз отлично понимал, что здесь не место ссылкам всякие незначительные случайности. Правильно, один факт, но такой, против которого нельзя возразить. Тамара? Да, Тамара... Груз вспомнил, как нервничала она незадолго до смерти. Зина подтрунивала над подругой, что та отстает, и Тамара тянулась за ней. Разумеется, Тамара!

Заложив руки за спину, он медленно приблизился к Григорьеву.

— Тебе известна причина гибели Тамары Суровцевой?

Григорьев подался вперед.

— Ну?

Груз со злобой посмотрел на Зину.

— Тамара погибла в результате невероятного напряжения, пытаясь не отстать на работе от Зины. Демина оказалась выносливее, но и она сдаст. У Тамары оказалось меньше физических сил. Она никогда не утратила бы самообладания в воздухе, если ты не была мучительно утомлена...

Он говорил искренне и убежденно, постепенно испытывая чувство облегчения, потому что объяснение это снимало с него всякую вину. Наконец-то он нашел для себя причину гибели Тамары!

Григорьев с недоверием подошел к Зине. Действительно, когда бы ни заговорили о смерти Тамары, Зина держалась странно и уклончиво. Почему она избегала этих разговоров? Он рассерженно взял ее за руку.

— Почему ты об этом умалчивала?

Зина подошла к Григорьеву. Прямо посмотрела ему в глаза. Губы ее дрожали. Она машинально закусила губу.

— Я обещала Тамаре ничего не говорить, — сказала она. — Но теперь, когда спекулируют на ее смерти, когда Тамару пытаются оклеветать, я не буду молчать... — Зина повернулась к Грузу. — Так почему же, Николай Семенович, погибла Тамара? — Она не дала Грузу возможности ответить и ответила сама: — Потому что вы заставили ее сделать аборт! Тамара мечтала о своей семье, Тамара хотела иметь ребенка, а вы... Вы говорили, что не хотите погрязнуть в обывательщине! — Зина взмахнула рукой, как бы разрубая воздух. — Тамара сделала аборт незадолго до прыжка. А вы ее не остановили! Неужели вам непонятно, чего ради Тамара хотела установить рекорд?

Чжоу скомкал исписанный лист и прибавил к валявшимся на полу. Ему никак не удавалось выразить свои мысли на бумаге. Редакция заводской газеты просила его написать несколько статей о Китае, и Чжоу старался как можно добросовестней познакомить читателей с историей и жизнью своего народа. Сегодня работа не клеилась. Едва он принимался писать, мысленно представляя себе желтые воды Хуанхэ, живописные деревни и зеленеющие сады, хижины из тростника, ветхие кумирни, украшенные разноцветной глянцевой бумагой, шумные и пестрые города, крестьян, ремесленников, торговцев, как с улицы доносился назойливый, неприятный голос и мешал ему сосредоточиться. Какой-то бродячий торговец с удивительным упорством непрерывно гнусавил под окном:

— Тилисати копеека мячика, тилисати копеека мячика, холоший, холоший мячика...

Чжоу подошел к окну и выглянул на улицу. На солнцепеке, у края тротуара, пожилой китаец в черной запыленной куртке сидел на корточках перед большой плетеной корзиной, наполненной пестрыми бумажными мячиками. Что мог он высидеть здесь в самый разгар рабочего дня, когда на улице не было ни одного прохожего, а все ребятишки убежали в лес или ушли гулять в сквер?

— Тилисати копеека мячика, тилисати копеека мячика, — упоенно выкрикивал торговец, чуть покачиваясь и невозмутимо поглядывая по сторонам.

«Зачем он кричит? — подумал Чжоу. — Какая сила привычки!»

Торговец вызывал к себе одновременно жалость и раздражение.

— Послушайте, не лучше ли вам перейти в тень? — громко спросил Чжоу, перегибаясь через подоконник.

Торговец запрокинул голову и выспренне ответил ему на родном языке:

— Если вы утолите мою жажду, господин, вы обнаружите достоинства своего сердца.

Чжоу не мог отказать человеку в стакане воды.

— Я сейчас принесу вам напиться, — сказал он торговцу.

— Не утруждайте себя, — поспешно возразил тот, поднимая с земли корзину. — Я зайду к вам.

Чжоу пошел отворить дверь.

Торговец медленно переступал по лестнице. На площадке он остановился, как-то незаметно вдвинулся вместе с корзиной в переднюю, секунду постоял и, хотя Чжоу не собирался его пускать дальше, прошел в комнату.

Чжоу взял с обеденного стола чайник с кипячёной водой, наполнил стакан, протянул посетителю.

Тот отхлебнул несколько глотков, поставил стакан на стол и, чуть держась пальцами за край скатерти, благодарно поклонился.

Чжоу вопросительно смотрел то на своего соотечественника, то на его корзину.

— Я приношу вам свои глубокие извинения за то, что нарушил ваш покой, господин Чжоу, — вдруг внятно отчеканил торговец. — Меня просили передать вам одно письмо.

Он склонился над корзиной, порылся в своих мячиках, взял один из них, вытащил из кармана перочинный нож и разрезал мячик пополам. Опилки высыпались на скатерть. Торговец осторожно разгреб их, нашел крохотный бумажный комочек и аккуратно расправил тонкую бумагу.

Чжоу с недоумением взял записку, взглянул на подпись, на обращение. Неровные красные пятна выступили у него на щеках. Письмо от отца!

Он отвернулся к стене, стесняясь обнаружить свое волнение перед этим странным посетителем.

Долго не имел он никаких сведений об отце! Что-то ему пишут из дома? Как живет семья?.. Чжоу внимательно разбирал иероглифы. Его звали обратно! Отец просил сына поскорее вернуться на родину. Он порицал необдуманную выходку сына и тут же признавал свое обращение с ним слишком резким, соглашался, что оскорбил сына недоверием, учредив за ним полицейский надзор. Все будет прощено и забыто. Отец писал, что нуждается в помощнике и, кроме сына, ему не на кого положиться. Отец выражал надежду, что Чжоу лучше узнал жизнь и теперь сам достаточно критически относится к своим юношеским увлечениям. Он просил полностью довериться человеку, который передаст записку. Отец сообщал, что в Китае некому компрометировать Чжоу: революционеры и демагоги, бывшие его товарищи по университету, пойманы и казнены. Чжоу может не опасаться ни неприятных встреч, ни обвинений в предательстве. «Колея твоей судьбы проложена мною на дороге жизни, — высокопарно заканчивал отец письмо. — Тебе остается только приехать».

Чжоу стиснул записку в кулаке. Жгучий стыд, один жгучий стыд чувствовал он сейчас. За отца, помыслы которого направлены только на то, чтобы непрестанно подниматься со ступеньки на ступеньку по иерархичеой лестнице. За самого себя, за то, что к нему могли обратиться с подобным предложением, за то, что так долго не возвращался на родину, за то, что почти забыл товарищей. В то время, когда его сотоварищи боролись за отечество, он бежал из Китая.

Чжоу взглянул на торговца и еще сильнее стиснул в кулаке отцовскую записку. Торговец как встал, опираясь на стол кончиками пальцев, так и продолжал стоять все в той же позе.

Чжоу прошелся по комнате.

— Это пишет мой отец, — сказал он, вопросительно взглядывая на торговца.

Тот выжидательно и вежливо молчал.

— Отец просит меня вернуться на родину, — продолжал Чжоу. — Он рекомендует полностью вам довериться.

— Что же вы ему ответите? — предупредительно спросил торговец. — Могу ли я позаботиться о вашем возвращении?

— Странный способ пересылать письма, — усмехнуся Чжоу. — Разве в России не существует почты?

— Не все можно доверить почте, — педантично разъяснил торговец. — Мало ли какие могут возникнуть препятствия...

— Препятствия! — воскликнул Чжоу. — Какие могут быть препятствия моему возвращению в Китай?

— Они могут возникнуть, если вы... Могут быть различные причины, — уклончиво заметил торговец и еще раз спросил: — Вы возвращаетесь?

— А кто вы такой? — в свою очередь прямо спросил Чжоу.

Торговец отрицательно покачал головой.

— Не беспокойтесь обо мне, господин Чжоу. Я маленький человек и не представляю для вас интереса. Но я могу переправить через границу вас и...

— И? — переспросил Чжоу.

— И все, что вы захотите, — любезно объяснил торговец. — Вы изучаете экономику, вас интересует советская промышленность... Если вы захотите, я смогу переправить интересующие вас записки, книги, документы...

Какие-то чужие, почти неуловимые интонации прозвчали в голосе торговца. Чжоу опять почувствовал стыд. Не забывает ли он родной язык, если не сумел сразу распознать своего посетителя?

— Скажите, — в упор спросил Чжоу торговца, — а какая выгода японцам, вернусь я или нет?

— Вы напрасно так рассуждаете, — вкрадчиво возразил торговец. — У вас превратные понятия о японской помощи Китаю. Япония по-родственному заинтересована в установлении в Китае порядка. Китай нуждается в образованных и рассудительных людях. Япония готова содействовать их возвращению, и я вам искренне советую вернуться к себе на родину...

— Почему вы так беспокоитесь о моей родине? — перебил его Чжоу. — Вы же не китаец!

Посетитель холодно улыбнулся.

— Во всяком случае, я больше китаец, чем вы, господин Чжоу. И я еще раз искренне советую вам подчиниться своему отцу.

— Захватив с собой кое-какие документы? — вспылил Чжоу.

Впервые за время разговора посетитель переступил с ноги на ногу.

— Это ваше дело, господин Чжоу. Я выполняю поручение вашего отца. Остальное меня не интересует.

Чжоу растерялся, не зная, ни что ответить, ни как поступить.

— Какое же вы приняли решение? — строго спросил торговец.

Чжоу провел рукой по волосам.

— Я должен подумать, — ответил он. — Подумать и взвесить.

— Ваша нерешительность меня затрудняет, — недовольно сказал торговец. — Я предоставляю вам некоторый срок, хотя мне хотелось бы знать, в какую сторону вы больше склоняетесь.

— Вероятно... Вероятно, я возвращусь в Китай, — нерешительно признался Чжоу. — Но в помощи вашей я нисколько не нуждаюсь.

Торговец вежливо и низко поклонился.

— Извините за беспокойство, — пробормотал он, нагибаясь к своей корзине. — Я не смею учить, но хочу лишь сказать, что ваш отец выражает надежду, что вы осознаете свой долг.

Чжоу с трудом сдержался, чтобы не ответить на эту дерзость.

— Пожалуйста, извините, — продолжал бормотать посетитель, почтительно раскланиваясь, поднял корзину и попятился. — Пожалуйста, не провожайте... — Он выскользнул из комнаты. — Не беспокойтесь...

Чжоу вышел в переднюю.

— Не беспокойтесь...

Торговец захлопнул за собой дверь.

В то время когда его товарищи боролись за отечество, он бежал из Китая. Он почувствовал себя дезертиром. Шанхайские кули, сычуаньские крестьяне, кантонские студенты... В то время когда они боролись, он спокойно изучал экономику! Он жил в новой стране и постепенно забывал о покинутой.

Он воображал, что каждый носит родину в своем сердце. «Родина заключена в тебе самом». Это усвоил он в университете, в отвлеченных спорах о судьбах народов и государств. Своя страна воспринималась тоже в виде какой-то абстракции. Своя страна, своя земля... Чжоу считал, что, куда бы его ни забросила судьба, он везде будет обладать своим Китаем. Этот невесомый Китай представлялся очень красивым. Какой-то фарфоровый, шелковый и лакированный Китай. Обрывки исторических сведений, лирические стихи, привычные красивые символы и сувениры... Бережно хранимый старинный яшмовый божок!

Нет, настоящий Китай был не таким. Там текли лазурные реки, цвели лотосы, пелись древние стихи, но там находились и заболоченные малярийные рисовые поля, душные и грозящие обвалами угольные и свинцовые шахты, грязные речные порты, унылые огороды с капустой и бобами, пыльные джутовые фабрики... Земля настоящего Китая была так же, как и здесь, полита потом и кровью его народа, который создал и древние стихи и яшмовых божков.

Только в Советской стране Чжоу понял, что такое родная земля и как много значит она в жизни человека. Здесь, в России, он понял, что значит любить родину. Свое родство с родной землей русские люди ощущали даже тогда, когда им плохо было на этой земле жить. Теперь, когда труд для них стал делом чести и славы, они соперничали друг с другом в проявлении своей любви к родине.

Чжоу ощутил настоятельную потребность поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Слишком взволновало его все происшедшее. Кому сказать? Кому? Он перебрал в памяти всех своих здешних знакомых. Среди них Григорьев был наиболее рассудительным и авторитетным человеком.

Чжоу поспешно спустился вниз, невольно оглянулся — торговца нигде не было видно — и направился к парткому.

В кабинете было шумно. Чжоу приоткрыл дверь. На него пахнуло густым табачным дымом. Человек десять оживленно беседовали.

Григорьев все-таки успел заметить Чжоу и вышел к нему в коридор.

— Заседание, — пояснил он. — Что-нибудь нужно?

— Видите ли... — Чжоу замялся.— Сейчас произошло довольно странное происшествие. Я получил письмо от отца.

— Письмо от отца? — заинтересовался Григорьев. — Что ж, давайте потолкуем. Ничего, — сказал он, заметив взгляд Чжоу, брошенный на дверь. — Здесь и без меня не ошибутся. — Он подвел Чжоу к садовой скамейке, поставленной в конце коридора. — Рассказывайте.

Чжоу вкратце изложил содержание письма и свои сомнения.

— Прочтите-ка послание, — попросил Григорьев.

Чжоу замялся. Григорьев испытующе глядел на него. Неприятно кому бы то ни было показывать такое письмо и такого отца, но Чжоу пересилил себя.

— Речь идет о тех самых товарищах, которых вы отказались выдать? — спросил Григорьев, когда Чжоу кончил чтение.

— Что же вы думаете делать?

— Вернуться.

Чжоу сам не знал, как у него вырвалось это слово, но он тут же понял, что иного ответа он и не мог дать.

Григорьев нахмурился.

— Вернуться?

Чжоу встревожился, не понял ли Григорьев его превратно. Письмо отца послужило толчком, но не к отцу собирается он вернуться. Волнуясь и путаясь в словах, повторил перед Григорьевым все обвинения, которые адресовал самому себе. Там, в многоэтажных конторах Нанкина, в тесных фанзах Хунани, в угольных копях и на скрипучих джонках, на рисовых полях и в университетских аудиториях, ни на мгновение не прекращается борьба за раскрепощение Китая. Тем временем он жил здесь спокойно и даже беззаботно. Он оказался плохим патриотом!

— Вдалеке от родины вы лучше сумели рассмотреть то, что там происходит, — утешил его Григорьев. — Ваш патриотизм стал серьезнее, целеустремленнее.

Чжоу не принял этого оправдания.

— Истинный патриотизм выражается не в сочувствии со стороны, а в действиях на месте событий, — возразил он с горечью. — Быть патриотом — значит бороться с врагами родины.

— Видели ли вы этих врагов год назад?

— Теперь я вижу их ясно.

— Почему?

— Потому что я видел вашу страну.

— Зачем же вы обвиняете себя в беззаботности? — ласково упрекнул его Григорьев.

Чжоу побледнел от смущения. Как мог он так опрометчиво осудить истекший год? Можно ли быть таким неблагодарным! Здесь научился он патриотизму. Здесь узнал Зину. Может быть, только сейчас стало ясно ему многое.

— Моя беспечность выразилась в том, что я пользовался результатами чужих усилий, — поправился Чжоу. — Лишь в разлуке мы узнаем силу нашей любви. — Он убежденно повторил слова Зины, сказанные ею перед прыжком с парашютом. — Мое место там, где я всего нужнее.

— Каждый человек должен найти свое место, — нравоучительно заметил Григорьев, не поощряя и не останавливая Чжоу. — Я рад, что вы его нашли. Нет ничего отвратительнее людишек, которые мечутся между борющимися сторонами. Сегодня они сомневаются и колеблются, а завтра продаются. Такая опасность грозит всем болтунам и фразерам. В эмиграции легко оторваться от родной почвы. Нет ничего гибельнее участи людей, потерявших родину. Эти люди — обреченные.

Он нетерпеливо привстал.

— Скажите, что за человек принес вам это письмо?

— Одну минуту, — остановил его Чжоу. —Я еще хочу попросить у вас совета: как надо оформить отъезд Зины?

Григорьев удивленно поднял брови.

— Вы хотите взять Зину с собой?

— Не могу же я оставить ее здесь!

— Зина собирается ехать с вами?

— Я с ней еще не разговаривал.

— Зачем вы потащите Зину в Китай? — недовольно спросил Григорьев. — Что она там будет делать?

Чжоу растерялся от этих слов.

— Но я не могу... — нерешительно пробормотал он. — Она мне так близка.

— А впрочем... Пусть решает сама. — Григорьев оборвал разговор. О ваших намерениях мы успеем потолковать. Лучше скажите о своем посетителе. Кто он такой?

— Какой-то японец. Продавец бумажных мячей.

— Разве японцы торгуют мячиками? — удивился Григорьев.

— Нет.

— Значит, это особый японец?

— По-видимому.

— Он пришел к вам и сказал: «Здравствуйте, я привез письмо от вашего отца, на какое число заказать билет на поезд»?

— Нет... — Чжоу улыбнулся. — Он сидел под окном и кричал.

— Как под окном? Сидел под окном и кричал, что привез письмо?

— Простите, мои объяснения бессвязны... Он до тех пор кричал под моим окном, пока я не обратил на него внимания. Потом мы заговорили, я позвал его наверх.

— Излишнее гостеприимство! — с раздражением заметил Григорьев. — Кричал до тех пор...

— Видите ли, — сконфуженно перебил его Чжоу, — я принял его за китайца. Я не сразу уловил...

— И что же вы ему ответили?

— Я сказал, что вернусь в Китай без его помощи, — теперь уже уверенно и даже с гордостью повторил Чжоу.

Григорьев укоризненно покачал головой, с легким пренебрежением глядя на собеседника. — Э-эх! Когда вы только избавитесь от интеллигентской наивности! Не догадались попросить его прийти за ответом попозже. Мячики небось только и ждали, чтобы с ними завязали знакомство Где его теперь искать?

Чжоу суетливо вскочил.

— Я побегу...

— Куда? — остановил его Григорьев. — Сидите! Найдут теперь и без вас.

Получив письмо от отца, Чжоу в тот же вечер прочел письмо Зине, передал ей подробности своего свидания с продавцом мячей, и она так же, как и Григорьев, меньше заинтересовалась переживаниями самого Чжоу, чем его странным посетителем.

Первыми ее словами было:

— Об этом надо немедленно поставить в известность Григорьева.

— Сказал, сказал, — недовольно ответил Чжоу, подражая ее манере говорить.

— Подумать только! — не могла успокоиться Зина, — вот тебе и шарики!

Он недовольно ее остановил:

— Дело обстоит гораздо серьезнее. Речь идет о моем отъезде. Ты понимаешь?

Она недоверчиво на него посмотрела.

— Почему так внезапно?

Он вторично прочел вслух слова отца о казненных товарищах.

— Ты понимаешь?

— Ты прав, в таких случаях нельзя медлить, — без размышлений ответила она так, как ответила бы любому человеку.

— Но мы поедем вместе? — настороженно спросил Чжоу.

Об этом она не подумала.

— Нужна я там! — попробовала она уклониться от прямого ответа.

— Другой такой возможности не представится, — объяснил Чжоу. — Я возвращаюсь по просьбе отца. Надо использовать такой случай. Наше возвращение не доставит нам никаких хлопот. Поедешь?

Он настаивал.

— Ну что ж, — неопределенно согласилась Зина.

И в последовавшие за этим разговором дни она стала рано возвращаться домой и с наигранным оживлением принималась приводить в порядок свое скромное домашнее хозяйство: мыла посуду, чистила кастрюли, стирала и гладила свои кофточки, штопала носки мужу.

Сам Чжоу собирался в дорогу. Он пересматривал приобретенную в России литературу — хотелось взять с собой все книги. Перечитывал записные книжки и рукописи.

Разборка отнимала много времени, и было бы легче заниматься ею совместно с Зиной, строя планы на будущее. Но она молчала, и молчание это становилось невыносимым.

Чжоу чувствовал, что Зина непрестанно думает о предстоящей поездке, угадывал ее мысли, и уверенность в том, что она поедет, начала у него пропадать.

Сперва Зину привлекала возможность увидеть страну, о которой она так много слышала. Представляя свое будущее, она никогда не отделяла его от будущего Чжоу, они сроднились друг с другом, и Зина искренне любила его. Но когда она всерьез подумала о том, что должна покинуть свою страну, поселок, завод, она вдруг заметила, что впервые после замужества начала думать о себе и о муже порознь.

Сначала решение Чжоу показалось ей внезапным, но затем она припомнила его рассказы о родине, волнение при упоминании о Китае и поняла, что рано или поздно перед ним должен был возникнуть вопрос о возвращении в отечество. Чем дольше длилось пребывание на чужбине, тем сильнее тянуло его на родину. Решение вернуться назревало в нем с каждым днем, — известие о разгроме единомышленников послужило лишь поводом.

Но как только Зина возвращалась к мыслям о себе, ей сразу представлялась нелепость ее отъезда. Быть только женой... Этого было для нее недостаточно. Здесь она имела нечто такое, от чего она никак не могла отказаться.

Она не очень отчетливо понимала, что в родной стране ее удерживает главным образом возможность свободного творчества. Здесь росла она, с каждым годом здесь крепла и умнела. Детские годы в деревне: рваная одежонка, попреки за каждый кусок хлеба, безропотное молчание перед обидчиками, а обидчиков было много, обидчиком мог стать всякий встречный-поперечный. Такой же глупой и робкой девчонкой попала она на строительство, и мало ли пришлось ей вытерпеть всяких напастей: холодные и жестокие зимы, стужа в палатках, непослушная, упрямая земля, придирки завистников и насмешки над неуклюжестью. Здесь она училась, здесь трудилась — сколько кирпичей перетаскала своими руками, сама складывала заводские стены, сама собирала станки, сколько усилий потратила на то, чтобы преодолеть страх перед машинами, сколько бессонных ночей провела над простенькими учебниками. И вот теперь, когда она чувствует себя на заводе хозяйкой, когда станок виден и понятен ей насквозь, когда все ее уважают, бросить все это и уйти? Все ее помыслы были направлены на то, чтобы крепить свой завод, свой поселок, свою страну, и она вольна была делать для этого все, что только ей ни захочется. Раньше она думала, что ее связывает со всем этим привычка; ведь и деревню свою трудно было покинуть из-за привычки. Нет, она и деревню свою любила, и деревню, и леса, и поля, и каменные дома, и городские улицы — все любила она в своей стране. И она знала и чувствовала, чувствовала на каждом шагу, что страна тоже любит ее, беспокоится о ней, заботится и дарит всем, чего только Зина ни пожелает. Работать — работай, работай, где только хочешь и сколько хочешь, учиться — учись, наряжаться — наряжайся, летать — летай, петь — пой. Только делай все это от чистого сердца, как следует, честно, хорошо и смело. Делай что хочешь — страна тебя любит, бережет, надеется на тебя. Страна надеется на тебя! Она все дает тебе и ждет, чем сама ты подаришь ее завтра. Разве может Зина отказаться от своего завтра? От завтрашнего дня своей родины? Зина хочет украшать, беречь родину, быть всегда вместе с нею. Всегда вместе се родиной! Служить родине! Служить для нее, петь для нее, растачивать для нее детали. Ей нравилось растачивать детали, но хотелось растачивать их так замечательно, как никто и никогда еще этого не делал. Она не в силах расстаться со своим цехом.

Чжоу вытащил из-под кровати пустой чемодан и откинул крышку.

— Я хотел сложить сюда рукописи, — вопросительно сказал он. — Но, может быть, оставить его для твоих платьев?

— Я никуда не поеду, — сказала вдруг Зина и неторопливо, как бы подчеркивая свое спокойствие, принялась вытирать с чемодана пыль. — Я никуда не поеду, — твердо повторила она. — Это свяжет тебя и вряд ли нужно мне.

На висках Чжоу набухли и задрожали синие жилки.

Зине сделалось жаль его.

— Не грусти, — сказала она, прикрывая его глаза рукою. — Ты ведь не можешь сомневаться, ты знаешь, что я тебя люблю?

Стояли чудесные дни бабьего лета, и солнце с какой-то женской мягкостью пригревало землю. Ранняя желтизна расцветила на деревьях листву, и ярко зеленели лишь одни молодые ели. Жесткие красноватые листья иван-да-марьи мелькали среди увядающей травы.

Под высокими прибрежными соснами, росшими по всему склону, на раскинутом пиджаке полулежал Чжоу и, прислонившись к нему, сидела Зина, суша на солнце мокрые волосы.

Они долго шли по лесу, обходя озеро, и, миновав камышовые заросли, остановились в стороне, куда редко забредали люди. Было тихо, солнечно, дальше идти не хотелось. Целыми часами можно было сидеть здесь на покатом лесном склоне. Зине захотелось выкупаться, Чжоу не умел плавать и остался на берегу. Она уплыла на середину озера, смеялась, дразнила его, звала к себе, а он сердился и требовал, чтобы она вернулась.

Замерзнув, Зина вышла из воды, кое-как вытерлась, оделась и опустилась рядом с Чжоу погреться на солнцепеке. От нее пахло свежестью и водою, она прижалась головой к плечу Чжоу, рубашка его промокла, прилипла к телу, но он лежал, стараясь не шевелиться и не беспокоить Зину.

Внезапно она почувствовала, как что-то холодное и мокрое коснулось ее шеи и кто-то толкнул ее под локоть.

Она испуганно поднялась. Рыжий ирландский сеттер умильно смотрел на Зину, помахивая пушистым хвостом.

— Ты откуда?

Это была собака Григорьева, — хозяин ее, значит, находится где-то поблизости. Пес знал Зину и, наткнувшись на знакомую, по-дружески поздоровался с нею.

— Кудряш, Кудряш! — послышался где-то за деревьями голос Григорьева.

Но сеттер не успел кинуться на зов, Зина схватила его за ошейник, и пес, слыша удаляющийся голос хозяина, вытянул морду и настойчиво и звонко залаял.

Послышался треск валежника, быстро приближающиеся шаги, и Григорьев вышел из-за деревьев. За плечами у него висела двустволка, а в руке он нес убитую утку.

Кудряш рывком вырвался из рук Зины.

— Вы что же это, — обратился Григорьев к сидящим, — чужих собак сманиваете?

Чжоу с улыбкой кивнул на Зину.

— Ой, товарищ Демина, товарищ Демина! — засмеялся Григорьев, снимая ружье и прислоняя его к стволу сосны. — Дискредитировали вы себя! — Он положил утку на мягкий лиловый мох и опустился сам. — Ты не смейся над моими трофеями, — сказал он, заметив насмешливый взгляд Зины. — Я ведь не охотился, просто вышел собаку промять, а эта птица сама под ружье подвернулась.

Зина засмеялась.

— Все охотники так говорят!

Григорьев положил руки под голову и посмотрел в небо.

— Хорошо у нас? — спросил он Чжоу. — Вы когда решили с нами расстаться?

— Дело дней, — неохотно ответил Чжоу. — Да, — нерешительно повторил он, — дело дней.

— А может быть, передумаете еще и останетесь? — серьезно спросил Григорьев.

— Грош цена человеку, который отсиживается за границей, когда его родине грозит опасность, — резко сказал Чжоу, утверждая это больше для самого себя, чем возражая Григорьеву. — Вы сомневаетесь, что я буду полезен в Китае? Конечно, я не коммунист, но для меня найдется в Китае работа. У нас еще многие интеллигенты плохо разбираются в происходящих событиях. Им надо помочь найти правильный путь. Всё честные люди, будь то рабочие или ученые, художники или крестьяне, должны сплотиться на защиту своей страны. Неужели вы думаете, что я не понимаю великого значения, заключающегося в словах — Народный фронт? Если раньше я знал, против чего надо бороться, здесь я понял, за что надо бороться. Я могу выступать с докладами, издавать газету, писать книги, преподавать, наконец, пойти в качестве инженера на любое китайское предприятие. Неужели вы думаете, что я не найду себе применения?

— Да у меня нет в отношении вас никаких сомнений, — повторил Григорьев, не понимая, почему так волнуется Чжоу.

Зина. лучше разбиралась в настроении мужа. Ему трудно было с ней расстаться, и ей самой не хотелось отпускать Чжоу, но она понимала, что на родине его ждет большая и серьезная работа. Они принадлежали друг другу, но у каждого из них были свои обязательства. Смеет ли она его задерживать?

Вдалеке закуковала кукушка. Певучие меланхолические звуки отчетливо разносились над водой.

Зина дернула Чжоу за рукав.

— Вставай скорей, увалень! Спрашивай: кукушка, кукушка, сколько лет осталось мне жить?

Застенчиво улыбаясь, Чжоу послушно повторил:

— Кукушка, сколько лет осталось мне жить?

Невидимая птица на мгновение смолкла, точно действительно подсчитывала, сколько лет осталось жить Чжоу, и опять возобновила свое однообразное пение.

Чжоу считал:

— Два, три... восемь, девять... двадцать, двадцать один... сорок...

Птица куковала безостановочно.

— Сколько кукушка скажет, столько и проживешь! — убежденно воскликнула Зина.

— Хватит с него жизни, — перебил Зину Григорьев. — Уже восемьдесят годов насчитали. Оставьте другим...

— Только ты, смотри, береги себя, — с опасением сказала Зина.

— Она права, — добавил Григорьев, — в вас еще сохранилось много студенческой наивности. Вы видели, как действуют шпионы...

Чжоу сосредоточенно следил за пожелтевшими листьями, гонимыми ветром по воде.

— Как далеко они заходят, — сказал он задумчиво. — От предателей трудно уберечься...

— Неверно, — возразил Григорьев. — Вы достаточно вооружены против предателей. Что имеют шпионы в своем арсенале? Обман! Они ловко используют человеческие пороки. Почему Крюков пытался проникнуть к Грузу‚ на чем была основана его комбинация? Потому, что Груза легко заподозрить в нечистоплотном отношении к женщине. Какое оружие мы можем противопоставить шпионам? Настороженность и честность. Честность, — повторил он, обращаясь к Зине и Чжоу. — Высокие моральные качества человека — это его броня. Может быть, вам это покажется непонятным, но чем чище любовь, чем больше люди доверяют друг другу, тем труднее их обмануть.

Небо над озером побагровело. Розовые полосы заката тянулись во все стороны. Пышные облака наползали друг на друга. Удивительные фигуры вырастали над горизонтом. Странные сочетания облаков делались все необычнее и мрачнее.

— Небо точно ранено! — воскликнула Зина. — Глядя на такое небо, можно сочинять музыку.

Сильный порыв ветра сдвинул облака, и вечернее солнце тяжело повисло над потемневшей водой.

Григорьев указал на небо:

— Точно японский флаг.

Кусок сероватого неба и багровое солнце на нем действительно напоминали японский флаг, облака под ним громоздились, как груда окровавленных голов.

— Точно груда отрубленных голов, — произнес Григорьев.

Невнятный крик, похожий на сдавленное рыданье, вырвался из горла Чжоу.

— Как в Китае! — воскликнул он. — Под этим флагом на моей родине детей топят в канавах, девочек продают в публичные дома, головы казненных торчат на улицах. — Тоска звенела в его голосе. — На перекрестках китайских городов стоят японские солдаты. На бамбуковых палках трепещет японское солнце. Часовые смотрят на штыки своих ружей, но ни один китаец не смеет спокойно пройти мимо них. — Чжоу не отрываясь смотрел на неподвижное багровое солнце, и казалось, что он видит перед собой родную страну. — Мое зрение оскорблено, мое сердце ранено, — спокойнее произнес он, оборачиваясь к своим собеседникам. — Разве смею я оставаться с вами, пока интервенты топчут поля моего отечества?

И, глядя на это окровавленное небо, слыша тоскливую жалобу Чжоу, Зина поняла, что она перестанет его любить, если он не вернется на родину.

С каждой минутой на улице становилось светлее, и лишь в комнатах колебались предутренние сумерки.

У раскрытого окна стояли Зина и Чжоу, и косая тень падала на них от густого и высокого клена, росшего перед окном.

Утро разгоралось. Все резче делались очертания отельных предметов. Свет наполнил комнату, и вещи точно застыли на своих местах.

— Ты не ленись мне писать, — еще раз предупредил Чжоу Зину.

Она повернулась к тумбочке и сумрачно поглядела на букет полевых цветов, стоявших в банке из-под варенья.

— Если позволят обстоятельства, — сказал он, — приеду сюда через год.

— Если позволят обстоятельства... — повторила Зина.

Утренний ветерок ворвался в комнату, откинул в сторону оконную занавеску, зашелестел бумагой, колыхнул цветы.

Зина переставила банку с букетом на стол.

— Знаешь что, — порывисто обратилась она к мужу‚ — давай больше не говорить об отъезде, ладно?

Черный репродуктор вздохнул и обратился к слушаелям с обычным приветствием:

«Внимание, внимание! С добрым утром! Начинаем физкультурную зарядку. Внимание»...

— А мне больше... — начал было Чжоу и не договорил.

Зина выдернула штепсель и выключила радио.

Она приложила палец к губам.

— Мы условились не грустить.

— А ты меня не забудешь? — спросил он, стараясь говорить шутливо.

— Хочешь, я сделаю тебе подарок? — предложила она.

— А что ты мне подаришь?

— А что бы ты хотел?

— Я бы хотел... Чжоу смутился. — Видишь ли, когда я разбирал книги, мне попался сборник стихов, переписанных тобою...

— Что за сборник? — удивилась Зина.

Чжоу достал из стола книжечку в голубом коленкоровом переплете. Это был альбом, который Зина завела, когда училась в школе фабзавуча. Подруги списывали друг у друга в альбомы стишки и романсы, заучивали наизусть и хором распевали во время прогулок.

— Зачем ты его взял? — сконфуженно закричала Зина, выхватывая альбом из рук мужа. — Порвать надо эту чепуху! — Она даже покраснела от смущения. — Мало ли какими глупостями я занималась!

— Не будь скрягой... — Чжоу разжал ее руки и взял альбом обратно. — Здесь есть трогательные стихи...

— Это же плохие стихи, Чжоу! — возмутилась Зина.

— Они почему-то напоминают мне тебя такой, какой ты была, когда мы только что познакомились. — Он прочел: «Быть может, скоро волны света меня умчат куда-нибудь, так пусть же, пусть страница эта напомнит слово «не забудь».

— Такими стихами только девчонки обмениваются!

— Ты не дорожишь ими, вот и отдай мне, — настаивал он.

— Возьми, если хочешь, — согласилась она, — Я хотела пойти к фотографу сняться.

После завтрака они обошли весь поселок. Чжоу заходил прощаться ко многим.

Над застекленной витриной с фотографическими карточками, на которых были запечатлены улыбающиеся пары всех возрастов и наружностей, затейливые буквы сплетались в обычную надпись: «Фотография».

Толстый заспанный фотограф разговаривал так, будто мог сделать все, чего бы только не пожелали его клиенты, хотя в течение нескольких часов, оставшихся до отъезда, можно было изготовить только самые простые карточки «для удостоверений».

Зина уселась в кресло на фоне какой-то удивительной тирольской хижины, изображенной на потрепанном холсте. Чжоу всматривался в ее лицо. Только сейчас заметил он, как сильно она изменилась за лето. Черты лица сделались тоньше, взгляд стал более вдумчивым, румянец не таким ярким, она похудела и похорошела.

— Улыбнитесь, — сурово приказал фотограф.

Зина послушно улыбнулась и взглянула на Чжоу. Губы ее скривились, но она пересилила желание заплакать и заставила себя улыбнуться как следует.

Из фотографии они пошли в лес.

Все заметнее становились признаки осени. Дни стояли еще жаркие и сухие, но трава сделалась жесткой и заскорузлой, тончайшие, едва видимые нити паутины носились в воздухе, листья на деревьях, пожелтев и порозовев, облетали вниз, точно ленивые, равнодушные бабочки.

Зина и Чжоу дошли до озера, постояли на берегу, попробовали руками воду. Солнце еще припекало, но вода была совсем холодная. На мгновение их лица отразились на гладкой черной поверхности, но озеро покрылось рябью, подул пронизывающий осенний ветерок и засыпал воду блеклой сухой листвой.

По всему лесу алел шиповник, и на обратном пути Зина нарвала целый букет усыпанных ягодами веток.

— Тебе на дорогу!

У подножия высокой сосны Чжоу остановился.

— Странно, что завтра меня здесь уже не будет.

Зина ударила его веткой шиповника.

— Мы же условились...

По тонкой золотистой кожуре сосны катились капли густой янтарной смолы.

Зина веточкой собрала клейкий сосновый сок и мазнула Чжоу по руке.

Он посмотрел на нее с недоумением.

— Смола ведь не отмоется?

— А я нарочно. Будешь вспоминать обо мне.

Она отбежала к старой ветвистой березе.

— У тебя с собой перочинный нож?

На белом широком стволе они вырезали четыре русские буквы и китайский иероглиф, означавший имя Чжоу...

На опушке Чжоу снова остановился, медля расстаться с этим густым русским лесом и точно ожидая, что скажет тот ему на прощание.

Неожиданно из густой чащи вылетела крупная ярко-желтая птица и опустилась на верхушку березы, с опаской поглядывая на людей.

Зина указала на нее Чжоу:

— Посмотри! Иволги давно улетели на юг. Должно быть, это какой-нибудь отсталый-отсталый путник.

Чжоу улыбнулся:

— Вроде меня.

Иволга с любопытством вытянула хохлатую головку, насмешливо хэкнула и вдруг громко о чем-то запела на своем птичьем языке.

Автомобильная сирена закрякала под окном. Чжоу взялся за чемодан.

— Погоди, — остановила его Зина, — погоди еще минуточку. Присядем, — сказала она, беря со стола сверток. — В деревне у нас есть такой обычай: перед дорогой посидеть.

Они рядышком присели на диван. Посидели. Чжоу взглянул на часы, встал, решительно поднял чемодан, распахнул дверь и предупредительно посторонился, уступая Зине дорогу.

— Пройдемся немного пешком? — предложил он Зине.

Взявшись за руки и чуть отстав от машины, Зина и Чжоу шли мимо тяжелых каменных домов, мимо палисадников с отцветающими георгинами, мимо знакомых переулков...

Чжоу снова взглянул на часы.

— Пора, — с сожалением сказал он.

Зина удержала его за локоть:

— Пройдемся еще.

Они шли вдоль глубоких канав и новых тротуаров, мимо низких кустов и деревянных коттеджей.

Зина указала на машину:

— Пора.

— Еще немного, — попросил ее Чжоу.

Но шофер уже остановил возле них машину.

Чжоу и Зина с сожалением переглянулись.

— Как бы не опоздать, товарищи, — сказал им шофер.

Автомобиль понесся по пыльному шоссе. Замелькали телеграфные столбы, придорожные насыпи, побуревшие лужайки...

Из-за деревьев показалась станция. Перед приземистым невзрачным провинциальным вокзалом по неряшливой, покрытой выбоинами площади прохаживался Григорьев.

— Заждались, — шутливо упрекнул он приехавших.

По перрону бродили провожающие.

Трое артельщиков провезли тележку с багажом. Начальник станции, розовощекий юноша с рыжеватыми усиками, в фуражке с красным околышем, важно стоял под часами. Через раскрытую форточку было слышно, как постукивает телеграфный аппарат.

— Николай Семенович просил извиниться и передать привет, — вспомнил Григорьев поручение Груза. — Подводятся итоги квартала, и он не мог проводить.

Прогромыхали тяжелые колеса поезда.

Григорьев пожал Чжоу руку и отозвал провожающих.

— Товарищи, дайте им проститься...

Все отошли к соседнему вагону.

Чжоу погладил Зину по руке.

— Ну?..

Частые слезы покатились по щекам Зины.

Чжоу ласково пожал ей пальцы.

— Зачем ты плачешь? — сказал он и попробовал пошутить: — С мокрыми глазами врага не увидишь...

Он заставил себя улыбнуться.

Зина ладонью вытерла слезы.

— Ты береги себя...

Он еще крепче сжал ее пальцы.

— Я обещаю тебе сохранить свою жизнь...

— Гражданин! — предупредил кондуктор. — Поехали!

Вагон качнулся, заскрипели колеса...

Чжоу поднялся на подножку, все еще держа Зину за руку.

Поезд пошел быстрее. Зина ускорила шаги. Колеса застучали чаще и четче. Зина побежала. Ее рука оторвалась от руки Чжоу и повисла в воздухе.

Клубы дыма метнулись над платформой.

Чжоу выглянул с площадки. Зина бежала вслед за поездом.

Ветер прибивал дым к земле. Мелькнул последний вагон и снова скрылся за клубами дыма.

Зина все шла и шла.

Ее нагнал Григорьев.

— Тебя не поймаешь, Зинок, — сказал он, стараясь говорить как можно бодрее. — Домой поедем?

Она растерянно остановилась и опустила веки.

— Знаете, я одна... Пойду одна... Пешком.

Григорьев испытующе посмотрел ей в лицо.

— Ладно, — согласился он. — Если что понадобится — звони.

Он посмотрел на ее простенькое полотняное платье и снял с себя кожаную куртку.

— Ничего, не грусти, вернется. Таких, как ты, не забывают.

И накинул ей куртку на плечи.

Зина шла по самой кромке шоссе, не замечая ни ветра, дующего в лицо и пахнущего болотом и грибами, ни поздних одуванчиков, растущих на склонах придорожных канав, ни пронырливых воробьев, разлетающихся при ее приближении.

— Левой... Левой... — приговаривала она, упорно отгоняя от себя всякие назойливые мысли.

Ей показалось, что ее зовут. Кто-то бежал ей навстречу.

Зина узнала Васю и замахала ему рукой.

Он увидел ее и побежал тише.

— Зина! — воскликнул он, поравнявшись с нею, с трудом переводя дыхание. — Ты провожала... Груз сдает отчет... Ты не понимаешь..

— Я действительно ничего не понимаю, — закричала Зина. — Говори толком!

— Некогда... — Вася глотнул воздух и принудил себя успокоиться. — Все знали, что Чжоу сегодня уезжает и ты поедешь провожать его на станцию. А Груз... Груз составляет отчет за квартал и не засчитывает твоей выработки. Я все дожидался Григорьева, думал — с ним приедешь, а ты — пешком... Груз обнаружил у тебя брак и берет под сомнение всю твою выработку...

— Брак? У меня? — Зина отрицательно покачала головой. — Не может быть.

— Ну как не может? — Вася всплеснул руками и с мольбой поглядел на Зину. — Ты пойми... Ведь если не засчитают твоей выработки, это подведет всех. Идем скорее! В цехе разберемся. Только идем!

Вася постоянно поддерживал Зину, — он был первым инженером, который, вопреки Грузу, решился сказать, что всем на заводе есть чему поучиться у Деминой. Совместно с ней разрабатывал он технологические процессы‚ помогал ей советами, ставил Зину всем в пример. От ее успеха зависело дальнейшее направление работы в цехе, и, когда над Деминой неожиданно нависла опасность, Вася, ни с чем не считаясь, бросился искать Зину.

Она с недоумением пожала плечами, но Вася смотрел нее так тревожно, что она, не расспрашивая его больше, тряхнула головой, поправила волосы и коротко сказала:

— Пошли!

Она перескочила через канаву и побежала по тропинке‚ тянувшейся параллельно шоссе.

В цех почти что ворвались, перепугав вахтера своей стремительностью.

Все в цехе пело, звенело и жужжало. Все станки, все механизмы находились в движении. Искрились и блестели металлические предметы. Лучи заходящего солнца лились сквозь стеклянную крышу и, смешиваясь со светом электрических лампочек, розовыми бликами озаряли работающих.

Никита Иванович стоял в сборочном отделении и, сутулясь, смотрел себе под ноги. У его ног аккуратным рядком лежали готовые отшлифованные детали. Вид у мастера был недовольный и рассерженный.

— Ну и ну! —только и повторял Никита Иванович.

Озабоченная Зина подошла к мастеру.

— Что случилось, Никита Иванович?

Мастер посмотрел на Зину так, точно впервые ее увидел.

— Что случилось? — переспросил он. — Полагается расточить за день полторы детали. Ты давала три, четыре... А теперь целый десяток рванула? Тебя я спрашиваю или не тебя? На что это похоже? Целый десяток!

— Вас вчера не было, — принялась было оправдываться Зина, не придавая серьезного значения стариковской воркотне.

— Вот и плохо, что меня не было! — воскликнул мастер. — Что без меня натворила? Николай Семенович шею мне мылил, мылил. Поговори-ка с ним сама... — Он поманил проходившую неподалеку уборщицу. — Сходи-ка ты, мил человек, позови сюда начальника.

Груз не заставил себя дожидаться. Он приблизился к мастеру, кивнул мимоходом Зине и наклонился над деталями.

— Дай-ка мне вон ту, — сказал он, указывая на одну из них Никите Ивановичу.

Зина опередила мастера и подала требуемую деталь.

Инженер взял ее в руки, внимательно осмотрел и, точно не замечая Зины, опять обратился к мастеру:

— Будто бы здесь ошибка в расточке... Как, Никита Иванович?

Не спеша мастер еще раз проверил размеры.

— Справедливо, Николай Семенович, — сконфуженно согласился он. — Ошибка.

— А теперь вон ту проверь, — указал Груз еще на одну деталь.

— И здесь ошибка.

Груз внимательно склонился над другими деталями.

— Остальные, кажется, в порядке. Глаз у меня верный.

Никита Иванович смущенно закряхтел.

— Как же так? — упрекнул его инженер. — Пристрастен ты к Деминой! — Он обернулся к Зине. — Что ты на это скажешь?

У губ Зины легла горькая складка. Она еще плохо понимала, каким образом испортила детали, но уже чувствовала, что все усилия, потраченные в течение стольких месяцев, пошли насмарку.

— Не могу понять, — недоуменно ответила она. — У меня правильно было.

— Зря только хвалилась, — заметил Груз. — Как это ни прискорбно, придется вызвать Григорьева. Он за тебя заступался, пусть видит теперь твои успехи.

Инженер вошел в застекленную телефонную будку, поставленную в сборочном отделении, снял трубку телефона и, не закрывая за собой дверь, нарочно заговорил так, чтобы его слышали.

— Григорьев? Здравствуй! Сегодня у Деминой детали принимали... Желательно, чтобы ты самолично убедился в ее достижениях,— иронически добавил инженер. — Что? Сейчас придешь?.. Что?.. — Он застучал рычажком телефона. — Алло... — И недовольно повесил трубку.

Они стали молча ожидать прихода Григорьева. Зина прислонилась к какому-то ящику. Груз застыл в позе созерцателя лежащих перед ним деталей. Никита Иванович тихонько прохаживался между машин.

Как только Григорьев показался в проходе, он еще издали протянул Зине руку:

— Можно поздравить с победой?

Но Зина не подала ему руки.

— Спросите Николая Семеновича, — ответила она и вздрогнула, услышав протяжный заводской гудок.

Рабочий день кончился. Расходясь из цеха, многие задерживались возле Григорьева и Груза, сверстники Зины подходили к ней, девушки озабоченно поглядывали на расстроенное лицо подруги.

— Что же, наконец, произошло? — раздраженно спросил Григорьев.

— Сама не понимаю, что произошло! — взволнованно воскликнула Зина. — Честное слово, я обработала десять деталей!

— Ты меня не понял, — пояснил Груз. — Оскандалилась она...

Григорьев вопросительно посмотрел на Никиту Ивановича:

— О чем разговор?

Мастер кивнул на детали:

— Да вот две детали с брачком...

— А сколько выполнено? — нетерпеливо поинтересовался Григорьев.

— Норма — полторы детали за восемь часов, — объяснил мастер. А наша торопыга за это время десять дала, да только две не годятся.

— Так что же? — спросил Григорьев с недоумением. — Отбросим две, останется восемь. Выгода прямая!

— Нет, арифметика не такова, — вмешался в разговор Груз. — На сорок рублей наработала, а на две тысячи испортила! Нет уж! Пусть лучше наработает на десятку и ни на копейку не даст брака.

Григорьев укоризненно поглядел на Зину:

— Как же так?

Слабея под тяжестью навалившихся на нее горестей, Зина нерешительно возразила:

— Тут что-то не так... Надо разобраться. Но я сейчас не могу...

Она действительно чувствовала себя очень утомленной.

— Да что тут разбираться? — снисходительно вмешался Груз. — Выработку твою я засчитать не могу, но тебя даже не виню. По-человечески все понятно. Ты нервничала в связи с отъездом мужа, и вот... — он качнул ногой забракованную деталь, — результаты!

Зина смущенно поглядела на товарищей. Это была неправда, и все же этому легко было поверить. Она нуждалась в помощи, но ждать помощи было неоткуда.

— Всякое случается, — утешил её Григорьев. — Еще возьмешь свое.

— Ну что ж, — сказала она и пошла прочь.

Но не успела она отойти, как к ней бросилась Катя, та самая Катя, с которой они вместе прыгали с парашютом на спортивном празднике.

— Зинка!

Катя порывисто схватила подругу за плечи и принялась взволнованно о чем-то шептать ей на ухо.

Окружающие невольно умолкли и насторожились, но торопливый и захлебывающийся шепот разобрать было невозможно, и все только видели, как лицо Зины постепенно оживляется и веселеет.

— Чего же ты думала? — вдруг перебила она Катю.

— Да я ничего не думала, — громко ответила та. — Мало ли кто здесь с деталями таскается...

Расталкивая окружающих, Зина кинулась в проход.

— Халанский, Халанский! — закричала она, оглядываясь по сторонам.

Но его не пришлось долго разыскивать, он тут же появился, выйдя из-за какого-то станка, точно ожидал зова.

— Ты звала меня? — приветливо отозвался он, но Зина ему не ответила.

— Детали у меня брал? — грубо спросила она.

Халанский дружелюбно улыбнулся и подошел поближе, как бы не замечая окружающих.

— Брал, — невозмутимо подтвердил он с таким видом, будто это известие должно было обрадовать Зину. — Совсем забыл предупредить. Я хотел лучше познакомиться, как это у тебя так ловко получается, и взял две детали. А чтобы не нарушить счета, временно положил на их место забракованные...

—Подойди-ка сюда! — подозвал было его Григорьев и тут же сам подошел к нему, схватил за ворот рубашки, плотно притянул к себе и, смотря Халанскому прямо в глаза, сказал, отчеканивая каждое слово: — Тебе это даром не пройдет!

Он охотно отшвырнул бы Халанского, но отпустил его и только инстинктивно провел ладонью по штанам, как делают это мастеровые, обтирая руки от грязи.

Халанский испуганно втянул голову в плечи и подвинулся к Грузу, но тот заметил его движение и тоже отстранился.

Николай Семенович сперва растерялся, его охватил гнев, и он даже испугался, что его могут заподозрить в том, что Халанский действовал с его ведома.

— Мелочно и... — Он подыскивал слово. — И... непорядочно. — Груз отвернулся от Халанского. — Надеюсь, ты веришь, что я тоже возмущен? — обратился он к Григорьеву.

— Понятно ли тебе, чем это пахнет? — резко ответил Григорьев, нисколько не таясь от окружающих и, наоборот, стараясь говорить как можно отчетливее и раздельнее. — Пока еще мы не знаем, как далеко зашла дружба этого молодого человека с Крюковым, но несомненно одно, что методы Крюкова он усвоил. И ты, Николай Семенович, — добавил он тише, — только случайно удержался...

Григорьев не сказал, от чего удержался Груз, но его недомолвка была выразительнее всякого прямого обвинения.

Никита Иванович облегченно поднял голову.

— То-то смотрю я на эти детали, — заворчал он, наклоняясь к ним опять, — и вижу: не ее это будто почерк...

Зина стояла смущенная и улыбающаяся, окруженная своими сверстниками.

— Вот на кого надо опираться! — сказал Григорьев, указывая на нее Грузу, и лукаво ухмыльнулся. — Видишь, сколько у Зины сторонников? Ничего не поделаешь, Николай Семенович, придется им подчиниться!

Зина вошла к себе в комнату, зажгла свет, открыла окно. Все здесь было в порядке, вещи стояли на своих местах, ничто, казалось, не изменилось. Она поправила загнувшийся край скатерти, смахнула с дивана пушинку. Все оставалось в таком виде, в каком было полгода назад, только на стене висела большая карта Китая.

Еще сегодня здесь ходил и разговаривал Чжоу, дышал этим воздухом, пользовался этими вещами, сидел за этим столом, спал на этом диване. И, вот его уже нет, он уехал, быть может, надолго, быть может, навсегда...

Возвращаясь из цеха, Зина думала, что дома она будет плакать, но плакать не хотелось.

Она умылась, взяла с этажерки книжку, села на диван, но книжку так и не раскрыла; смутное ощущение какой-то перемены заставило ее задуматься. Все-таки в комнате что-то изменилось, появилось что-то новое. Она не могла понять, что именно появилось, но она это чувствовала, почти осязала.

Ей показалось, что в комнате душно. Она подошла к окну и с облегчением облокотилась на подоконник. На улице было темно и холодно. Горели фонари. Шли прохожие. В отдалении глухо постукивала электростанция, — это бился пульс всего завода.

Невольно начала она перебирать в памяти события истекшего лета. Знакомство с Чжоу, замужество, борьбу с Грузом, гибель Тамары, арест Крюкова... Почему-то припомнился какой-то случайный разговор с Грузом. Это было весною. Где разговаривали — не запомнилось. Груз пытался за ней ухаживать и, по своему обыкновению, доказывал, что любовь и всякие прочие чувства — пустяки, важна, мол, одна работа, а все остальное лишь для забавы. Она спорила, ей казалось, что полюбить — это значит все забыть, всем пожертвовать, ни о чем не размышлять. Каким простым и легким казалось ей тогда все на свете! Теперь Зина знала, что таков любовь.

Она смотрела на слабо освещенную улицу. Осенний ветер раскачивал молодые деревца, посаженные вдоль тротуаров. За ее спиной висела карта далекого и неизвестного ей Китая. Что бы ни случилось, где бы ни пришлось быть, она знала, что всегда и везде теперь будет озабочена судьбой этой страны.

Темно-лиловая, почти черная туча заволокла все небо. Собирался дождь. Ветер делался все неистовее. Запахло сеном и яблоками.

Зина вдруг подумала о том, что только осенью так часто меняются в воздухе запахи. Ветер будто играет ими. Примчится, дыхнет свежим хлебом, печным дымком, сырой землей, притихнет, унесется, покружится где-то возле сеновалов и погребов и вернется с новыми запахами.

Когда Зина сблизилась с Чжоу, ей казалось, что она не сможет без него жить... А вот теперь... Осталась одна... И ничего... Живет... И будет жить... Жить, жить... Всегда дышать этим воздухом, этим ветром, этой осенью... Конечно, она могла уехать, никем это ей не заказано. Но разве может она покинуть родину? Да ведь Чжоу и полюбил ее оттого, что была она дочерью своей страны...

Ощущение жизни охватило Зину. Это было какое-то новое, неизвестное ей до сих пор чувство силы, веры в себя.

Ей даже стыдно сделалось за то, что весною она побаивалась Груза. Какая же она была еще девчонка! Нерешительная девчонка! Хваленая сдержанность Груза! Умерщвляющая все творческие порывы воля бесчувственного себялюбца или пламенная, одухотворяющая воля человека, движимого сильными чувствами. Теперь Зина видела разницу между Григорьевым и Грузом.

Она вдруг поняла, что новое заметила она, войдя к себе в комнату. Это была перемена, происшедшая в ней самой.

Ветер с силой распахнул оконную раму, одна из ее половинок больно ударила Зину по руке. Она плотно крыла окно и опустила занавеску.

Только сейчас Зина заметила на стуле нарванный ею утром букет. Так она и забыла отдать его Чжоу! Ветки шиповника поникли, коралловые ягоды потускнели. Зина сунула букет в кувшин с водой. Пусть живет... Пусть живет подольше.

Спокойно прогромыхал гром, и, точно от этого звука, ярче вспыхнуло электричество. Зина расправила ветки, они уже оживали. За окном полил дождь. Зина завела будильник на семь часов, она работала в утренней смене.