Ясными летними вечерами в Провинстауне, после захода солнца, когда небо начинает темнеть, на бортах лодок в бухте еще какое-то время держатся последние мазки света, который больше нигде не различим. Мимолетное фосфорное мерцание в приглушенной синеве. Как-то раз прошлым летом, пока стоял на берегу, глядя на лодки, я приметил на отмели кофейную чашку. Осколки посуды здесь — обычное дело (в Провинстаунской бухте, по форме напоминающей огромный ковш, оседает немалая часть содержимого взбаламученных приливами вод, что омывают полуостров), но целая чашка — редкость. Хотел бы я сказать, что это была совершенная фарфоровая вещица — как поэтично бы вышло, — но нет. Это была дешевка, родом, полагаю, из семидесятых: мелкая, овальная, пластиковая (отсюда ее практичная, но незавидная способность к выживанию), покрытая кричаще-яркими оранжевыми и желтыми маргаритками — официальными цветами напористого, расфранченного оптимизма, который я помню с юности, из тех времен, когда разговоры о революции поутихли и все мы попросту пустились в пляс. В общем, так себе чашечка, однако она переживет многие куда более уязвимые результаты потуг человечества воплотить понятие надежды в повседневных предметах. Она добралась до берега невредимой, тогда как осколки ее миловидных лунно-белых соплеменников из глины и костяной золы сгинули в океанских глубинах. В чашке лежала аккуратная маленькая ракушка цвета олова, с крошечным фиолетовым завитком на месте сломанного шарнира, и россыпь радужных слюдянистых песчинок, прилипших, как чаинки, к неглубокому дну. Я приподнял ее, будто собираясь отпить, и в этот самый момент свет на лодках погас.

Провинстаун стоит на загнутой полоске суши в дальней части мыса Кейп-Код — бородка на конце крючка, хрупкое низинное геологическое образование, в былые времена скреплявшееся корнями деревьев. Однако первые поселенцы вырубили большую часть леса — деревья отступили вглубь, и теперь земля, на которой построен Провинстаун, фактически представляет собой наносную песчаную гряду, непрочно соединенную с материком, непрестанно видоизменяемую приливами и отливами. Оказавшись там в середине XIX века, Торо назвал это место «тончайшим лоскутом суши на поверхности океана, лишь дымчатым отражением песчаной косы». С тех пор изменилось немногое, во всяком случае, если смотреть издалека. Построенный на окраине закругленного, как туфля джинна, мыса, что тянется от береговой линии Массачусетса, Провинстаун повторяет изгиб этой вялой спирали — и обращен не к открытому морю, а в сторону берега, к бицепсу Кейп-Кода. Далекие огни, которые видны ночью по ту сторону залива, — это соседние городки Труро, Уэлфлит и Истэм. Если вы стоите на берегу со стороны бухты, океан остается позади. Если же развернетесь и, наискось пройдя город и дюны, поплывете на восток, то рано или поздно пришвартуетесь в Лиссабоне. Выбраться из Провинстауна по суше можно лишь одним путем — которым вы приехали.

Сказать, что он недостижим, будет преувеличением, но и попасть туда не то чтобы просто. В 1700-х единственную дорогу, соединявшую Провинстаун с остальной частью Кейп-Кода, временами размывало из-за штормов и смены течений, и тогда добраться до него можно было лишь по воде. Даже когда погода и океан позволяли, волочившиеся по песку повозки нередко вязли, а иногда их опрокидывало в прибой. Теперь Провинстаун куда надежнее скреплен с землей. Туда можно приехать на автомобиле. Почти одинаково — около двух часов — из Бостона или Провиденса, если только не попадете в пробку, хотя летом это, скорее всего, неизбежно. Из бостонского аэропорта летает самолет — двадцать пять минут над заливом, и, если повезет, внизу вы увидите ныряющих китов. В летнее время — начиная с середины мая и до Дня Колумба[1] — из бостонской гавани дважды в день ходит паром. По своей сути Провинстаун — пункт назначения. Это край земли, конец маршрута. Его очарование отчасти состоит в том, что те, кто оказались здесь, приложили к этому определенные усилия.

В длину Провинстаун три мили, в ширину — чуть больше двух кварталов. С востока на запад его пересекают две улицы: Коммершиал-стрит, узкая, с односторонним движением, где сосредоточена почти вся городская жизнь, и Брэдфорд-стрит, более утилитарная, двухполосная, расположенная в квартале к северу. Соединительные дороги — по некоторым из них и одной-то машине трудно проехать — образуют весьма условную прямоугольную сетку между Коммершиал и Брэдфорд, а затем, повинуясь топографии, петляют на север, в сторону дюн или к стыдливым ложбинкам уцелевшего леса. Хотя город существовал здесь еще до 1727-го (год, когда ему присвоили официальный статус) и пережил немало губительных штормов, по-прежнему может статься, что крупный, четко направленный ураган однажды все здесь сметет, поскольку в Провинстауне нет ни коренных пород, ни каких бы то ни было твердых точек опоры. Это песчаный город — более-менее в том же смысле, в каком арктические поселения — это ледяные города. В 1808 году один английский путешественник писал своим друзьям, что песок здесь «до того легок, что вихрится вокруг домов… подобно снегу в буран. И никаких твердых поверхностей: сходишь с порога, и нога утопает в песке». А это уже Торо, примерно сорок лет спустя: «Песок — вот чего здесь стоит опасаться… Я видел школу, занесенную песком по самые верхушки парт».

Песок с тех пор усмирили, и Провинстаун теперь зиждется на пластах асфальта, брусчатки и кирпича. При этом землю для садов свозили из других стран. Трава и цветы, растущие у домов постарше, тянутся из почвы, прибывшей в качестве балласта в корабельных трюмах в XIX веке, — когда-то она была частью Европы, Азии или Южной Америки. В ненастные дни над улицами по-прежнему взметаются песчаные всполохи.

В разгар лета туристическое население Провинстауна неисчислимо. Зимой — едва превышает 3800 человек. Как по мне, он прекрасен в любую погоду, однако для тех, кому нужна обычная неделька-другая на пляже, стабильно солнечно здесь лишь в июле, августе и начале сентября, но и тогда с Атлантики может пригнать несколько дождливых дней, а то и недель. Летом тепло, случается и жара, хотя ночи почти всегда прохладны. Зимы, как правило, снежные. Поскольку город омывается океаном, здесь никогда не бывает так пронизывающе холодно, как в Бостоне — в двадцати семи милях через залив.

Я вырос на юге Калифорнии, где тот факт, что январь мало чем отличается от июня, как правило, почитают за благо, и по мере взросления во мне, похоже, нарастал идиотический ужас перед мягким климатом, который любезно воспроизводит сам себя день за днем, день за днем. Провинстаун отвечает моей тяге к непостоянству. Завеса промозглого дождя может пронестись посреди солнечного летнего дня, оставив после себя более прохладную и чистую версию все того же солнечного света. Несколько дней сверкающей ясности и относительного тепла могут случиться и в феврале. По моим личным метеонаблюдениям, в году здесь два периода равновесия. Глубокая зима, заслоняющая все вокруг стеной морозной тишины. Небо становится таким же ярким и бессмысленно-белым, как экран кинопаркинга в Уэлфлите. Город погружен в приглушенное сияние, как если бы свет не только лился с неба, но и поднимался вверх от бурой и серой земли — от зимних лужаек и фасадов притихших домов, от голых ветвей и свинцово-синего залива, от тусклого олова мостовых. Воздух обездвижен; цвета не просто ярки — яростны. Те из нас, кто находится там в эти дни, стараются ходить по улицам осторожно, почтительно, будто опасаясь разбудить кого-то. И если красота пребывает в постоянстве, это как раз о красоте Провинстауна: кажется, именно в зимней спячке он предстает в своем подлинном обличье, без драгоценностей и перьев, — подобно белой мраморной королеве, которая при жизни могла быть раздражительной и сумасбродной, склонной к хандре, падкой до бархата и парчи; теперь же она навсегда упокоилась в крипте собора, ее глаза мирно сомкнуты, на лице застыло выражение скорбного недоумения, — а живые сменяют друг друга со своими фотокамерами и свечами, со своими краткими молитвами.

И сердцевина лета — середина августа, иногда чуть раньше. Провинстаун — северный город, он ближе к Новой Шотландии, чем к Флориде, — осень там наступает рано. Ко Дню труда края отдельных листьев уже начинают рдеть и желтеть. Но вторая неделя августа (бывает чуть позже, бывает чуть раньше) — глубокая синяя чаша ясных дней, куда более шумных, чем зимние, но проникнутых все той же глубинной тишиной; все тем же ощущением, что мир всегда будет таким, как сейчас, — спокойным и теплым, подвыгоревшим на свету, его контрасты приглушены мерцанием, из-за которого бывает трудно определить, где кончается океан и начинается небо. Одним августовским днем несколько лет назад я сидел на пирсе с книгой и внезапно почувствовал, что нахожусь посреди огромного циферблата и прямо сейчас, в этот самый момент — полдень; я в самой середке расцветшего года. Минуту назад было восходящее лето; минутой позже оно пойдет на спад, хотя внешне ничего не изменилось.

Я люблю эти затишья, жду их с нетерпением, хотя, на мой взгляд, самая чудесная погода стоит здесь поздней весной и ранней осенью. Май и июнь в Провинстауне, как правило, тяготеют к мороси и туманам, и город затянут зеленоватой дымкой, как деревня в Шотландском высокогорье. Туманный горн не смолкает днем и ночью. Город открылся на лето — магазины и рестораны залиты светом, единственный уцелевший кинотеатр снова в деле, — но туристов пока еще мало. В эти недели население города почти исключительно составляют его круглогодичные и постоянные летние жители — люди, работающие в магазинах и ресторанах; они ходят по Коммершиал-стрит, перекрикиваясь в тумане, расспрашивают друг друга, как прошла зима; они полны жизненных сил, которые будут постепенно иссякать, достигнув точки изнеможения и раздражения аккурат к выходным перед Днем труда. Но пока — впереди лишь секс, и танцы, и деньги, которые предстоит заработать. Сотни тысяч незнакомцев уже в пути — каждый может встретить любовь. Еле различимый гул, дымчатое зеленое свечение, лишь усиливаемое пронизывающей моросью. В это время года можно прогуливаться по Коммершиал-стрит после полуночи, когда фонари освещают едва ли больше, чем круги тумана, и обнаружить себя в полном одиночестве, если не считать рыскающих скунсов; мужчина по имени Батчи в синем мотоциклетном шлеме и с бородой до пупа бродит по ночным улицам с черным мусорным пакетом, полным не пойми чего; и другой мужчина в светлом парике и серебристом платье из ламе бредет сам по себе на двадцать шагов впереди, распевая «Loving You», как свихнувшаяся Лорелея, по-прежнему пытающаяся заманить моряков на верную смерть, хотя она давно потеряла былую хватку.

Осенью, с середины сентября и до конца октября, происходит обратный процесс. Наверное, только в городе, отходящем к зимнему сну, зыбкая, дразнящая красота осени может быть явлена во всей полноте. Огни гаснут один за другим: первым закрывается кинотеатр, затем некоторые из бутиков-однодневок. Каждую неделю образуются новые лакуны. Тем не менее основная коммерческая активность поддерживается до Дня Колумба, после чего город переходит на зимний режим. Таких, кто держится на плаву круглый год, гораздо больше, чем было, когда я впервые приехал сюда двадцать лет назад, — многие места работают по выходным до самого Нового года, и некоторые снова откроются уже в апреле; теперь здесь два хороших круглогодичных книжных и магазин компакт-дисков — но к середине января останется лишь горстка баров, пара ресторанов и несколько лавок. В феврале можно идти по Коммершиал-стрит поздним вечером буднего дня и не встретить ни единой живой души. Снег сдувает с крыш, он вьется и поблескивает в пустынном свете фонарей.

Но со Дня труда до Хэллоуина здесь почти невыносимо прекрасно. Воздух в эти дни, кажется, теряет свою эфирность, густеет — его прозрачность будто бы уплотняется, полнясь едва различимой глазу золотой пыльцой. Небо стремится к сверкающей льдистой синеве, и все на свете, каждое существо облекается в мягкое золотистое свечение. В этом свете даже консервные банки выглядят здорово, даже брошенные пластиковые пакеты. Я не в достаточной степени поэт, чтобы рассказать, как выглядит соляная топь в часы прилива. Должен признаться, когда я жил в Провинстауне круглый год, то к концу октября становился раздражительным: один неземной день сменялся другим, и недолго было предположить, что единственный разумный человеческий поступок — это оставить свои никчемные стремления и планы, выйти на улицу и пасть ниц. Я обнаружил, что начинаю тосковать по относительной невзрачности ноября, когда свет потускнеет, а дороги облепит опавшими листьями; когда банки и пакеты снова будут выглядеть как обычный мусор. Хотя бы в ноябре я смогу спокойно поработать.

В первые я приехал в Провинстаун двадцать лет назад в состоянии до того глубокой растерянности, что уже и представить не мог, будто способен чувствовать себя иначе. Мне было двадцать восемь. Я только выпустился из Писательской мастерской Университета Айовы, и мне предложили место в резиденции при провинстаунском Центре изящных искусств, где с октября по май небольшой группе писателей и художников предоставляются квартиры-студии, ежемесячные стипендии и безраздельное, непрерывное время для работы. Исключительный акт великодушия. В моем случае это и вовсе стало спасением: два года в Айове подошли к концу, у меня не было ни денег, ни перспектив.

А еще я чувствовал себя старым — настолько, насколько это возможно лишь в молодости. Скоро мне исполнится тридцать, а я не добился ничего, что можно было бы назвать успехом даже по меркам моей мамы. До поступления в магистратуру я колесил по Западу, перебиваясь сомнительными заработками, и пытался писать. Опубликовал пару рассказов и начал несколько романов — вроде тех, что обычно пишут молодые люди в попытке преподать читающей публике урок-другой о том, как надо жить. Каждый раз, когда до меня доходило, что я понятия не имею, как людям следует жить, я бросал книгу на полуслове и принимался за другую. Я был в ярости и сгорал от стыда. Впервые в жизни угроза личного краха стала казаться мне вполне реальной.

До того как подать заявку на стипендию, я ни разу не слышал о Провинстауне. Я никогда не бывал восточнее Чикаго. Я ехал, обложенный коробками книг и одежды, в сопровождении двух друзей из магистратуры, живших в Провиденсе, штат Род-Айленд. Когда их фургон вырулил на Коммершиал-стрит, моя подруга Сара закрыла лицо руками и сказала: «Господи, это похоже на декорации к „Кабинету доктора Калигари“». Сара была склонна к преувеличениям (как и все мы), но я не мог с ней не согласиться. Я представлял себе небольшой новоанглийский городок, вроде тех, что видел в кино. Ожидал увидеть чопорные белые дома-солонки с ухоженными садами, неприметную белую церковь, окруженную неприметными надгробиями, и главную площадь с белой эстрадой, постепенно врастающей в ярко-зеленую лужайку.

Вместо этого я увидел Коммершиал-стрит, бегущую с востока на запад по дуге, так что никакой тебе линии горизонта — едешь в машине, и улица смыкается сзади и спереди. Большинство домов и магазинов стоят плечом к плечу вдоль узких тротуаров. Магазины, как правило, представляют собой добротные, внахлест обшитые досками здания, ничем не украшенные — ни купольных надстроек, ни вдовьих дорожек[3], которые я ожидал увидеть. В тот день в конце сентября повсюду висели объявления о финальных распродажах, кое-где были протянуты вереницы разноцветных флажков, вроде тех, что развешаны на стоянках подержанных автомобилей. Магазины, казалось, не соответствуют собственным размерам — как здания на «Главной улице США» в Диснейленде, построенные в слегка уменьшенном масштабе, чтобы выглядеть менее подавляющими, чем настоящие здания в реальном городе, хотя здесь эффект, по крайней мере для меня, вовсе не был успокаивающим. Океана нигде не было видно. Люди, что нам встречались, не походили на благополучных, слегка прихиппованных горожан, которых я себе навоображал. В основном это были туристы, толкавшие детские коляски вдоль сувенирных магазинов. И выглядели они по большей части такими же озадаченными и разочарованными, как и мы.

Я перенес вещи в квартиру, попрощался с Сарой и Джейми — так ребенок прощается с родителями, когда те оставляют его в не внушающем доверия летнем лагере. Близился вечер, только начало темнеть. Я вышел осмотреться.

Во время пешей прогулки все казалось более обнадеживающим, чем из фургона Сары и Джейми. Я выяснил, что, если протиснуться между домами, можно выйти к заливу, громаде темно-синей воды, где гудел фаготом туманный горн, а с наступлением вечера на полуострове в нескольких сотнях метров загорался одинокий зеленый огонек, похожий на тот, по которому томился Гэтсби. В центре города я обнаружил кинотеатр, этакого крепыша из красного кирпича в духе провинциальных американских домов кино тридцатых годов (впоследствии он сгорел), где показывали «Унесенных ветром». Сеанс начинался через двадцать минут. Я посмотрел фильм вместе с пятью-шестью другими зрителями, и это было прямо здорово, даже несмотря на то, что копия была довольно старой и залатанной, поэтому, когда Скарлетт О'Хара споткнулась на лестничной площадке своего особняка в Атланте, уже в следующий момент она оказалась у подножия лестницы.

Однако после окончания сеанса я узнал, что следующим вечером «Унесенных ветром» покажут последний раз, после чего и кинотеатр закроется до мая. Два других уже были закрыты на зиму. Ну и ладно, подумал я. Кому нужны фильмы? Буду читать по вечерам. Я побрел дальше и нашел небольшой уютный бар, где худосочные женщины в кожаных куртках играли в бильярд, а стайка мужчин сидела у камина, смеясь над анекдотами до того бородатыми, что рассказывать их целиком едва ли было необходимо. Я заказал пива и узнал от бармена, что в конце недели это место тоже закроется до мая.

В течение следующих нескольких дней стало очевидно, что, за исключением жизненно необходимых продуктового и аптеки, а также — вот уж диво — стойкого книжного магазина, с октября по май не будет работать вообще ничего. Туристов будет все меньше и меньше. Здесь, как я вскоре понял, останется лишь горстка местных жителей, что все плотнее кутались от холода и с наступлением вечера почти поголовно разбредались по домам, кроме разве что самого заметного городского сумасшедшего — красивого растрепы, который выглядел слегка опаленным, будто только что выбрался из огня; он ходил взад-вперед по Коммершиал-стрит днем и ночью в одних и тех же темных джинсах и фланелевой рубашке, что-то яростно бормоча в ледяной воздух. Останутся два бара, где обслуживают рыбаков, и одно загибающееся вегетарианское кафе. Ну и ладно, подумал я. Никаких отвлекающих факторов. Все семь месяцев буду писать и читать.

Я действительно читал — беспокойно и беспорядочно: прочел половину «Пармской обители», что-то из Филипа Рота, немного Дороти Сэйерс. Я не мог толком сосредоточиться. Я не писал, хотя и старался изо всех сил. Мой блеф был раскрыт. Оказавшись в идеальных условиях — своя комната, полное отсутствие развлечений, — я обнаружил, что вообще не могу писать. Я засиживался допоздна, а наутро не вылезал из кровати до полного пробуждения, но в какой-то момент все равно приходилось подниматься и встречать очередной бессмысленный день, в течение которого я пялился на пишущую машинку, выдавливал из себя пару предложений, зачеркивал их, а затем бродил по берегу залива и пустынным улицам, мимо заколоченных сувенирных лавок и бормочущего мужчины, пока не наступал вечер, и можно было готовить ужин, приниматься за выпивку и читать, ну или пытаться читать. Я купил старенький черно-белый телевизор и смотрел его часами напролет с безрадостным удовольствием наркомана, отчасти вызванным моей готовностью пустить все на самотек. Той зимой я утратил не только последнюю надежду на оптимизм, но и саму веру в него. Мне казалось, что на пороге тридцатилетия мне достался ранний тур по дому престарелых, где один бесконечный день сменяется другим, где сон — единственная мыслимая награда. Одним особенно блеклым февральским вечером я сидел на своем скрипучем клетчатом диване, накидывался водкой, слегка раскачиваясь под бубнеж телевизора, и пообещал, что если выживу в оставшиеся месяцы, то покину Провинстаун и не только никогда больше не вернусь, но никогда больше не окажусь в месте с населением меньше одного миллиона человек.

Но в конце концов я влюбился в Провинстаун — так, встретив кого-то, кто кажется тебе странным, докучливым, потенциально опасным, однажды обнаруживаешь, что сочетаешься с ним законным браком. Когда срок стипендиальной программы истек, я остался на лето, устроился на работу в бар — то есть снова упек себя в глушь, не имея ни денег, ни хоть сколько-нибудь внятного плана на ближайшее будущее. Осенью я отправился в Нью-Йорк, и он мне понравился, но, к своему удивлению, я обнаружил, что против собственной воли скучаю по Провинстауну — так начинаешь распознавать ранние симптомы любви или простуды. Отдельные картинки вставали у меня перед глазами с особой четкостью. Например, освещенная изнутри телефонная будка на западной окраине города — там, где улица, добравшись до соляной топи, изгибается и возвращается назад, — шкатулка тусклого желтого света на фоне черно-зеленых болот и лилового неба в ранних сумерках посреди декабря. Я стоял и смотрел на этот светящийся прямоугольник, на болото за ним, будто в них была заключена красота до того непреложная и зыбкая, что ее можно лишь свидетельствовать. Месяц или около спустя я увидел, как огромная серебристая баржа ночного облака мирно скользила по замерзшим звездам, а я стоял на краю пирса и дрожал, не в силах расплакаться, хотя мне очень этого хотелось, и все смотрел на зеленый огонек Лонг-Пойнта, и все слушал повторяющуюся басовую ноту туманного горна — возвращайся домой, дитя, ледяная мать ждет тебя, ей не нужно, чтобы ты боролся или добивался успеха, она лишь хочет, чтобы ты уснул. Провинстаун обнаружил свое внесезонное ледяное великолепие, а затем наступила весенняя оттепель, и на улицах снова появились люди, и с каждыми выходными их становилось все больше. Солоноватая тишина рассеялась; запах попкорна мешался с запахами жареной еды. Из баров вновь сочилась музыка, в городе стала ощущаться возможность секса. Все это я взял с собой в Нью-Йорк. Гуляя по нью-йоркским улицам, я начал задаваться вопросом, возможно ли, что той зимой впервые в жизни я до того ослаб, что смог различить пугающее твердокаменное роскошество мира, которое остается, когда отпадают идеализм и сентиментальность. Провинстаун в его зимнем запустении и последующем временном возрождении оказался для меня более реальным или, по крайней мере, более достоверным, чем любое другое место, где я бывал до сих пор. Похоже, он стал для меня (хотя в то время я бы не использовал это слово) домом.

Следующим летом я вернулся, заверяя себя, что намерен исключительно подзаработать и потрахаться. Я влюбился в красивого, невероятно эффектного парня, владевшего кафе в восточной части города. Я утверждал, что больше никогда не смогу жить в Провинстауне, но в итоге переехал туда, к тому парню. Несколько лет спустя я расстался с ним, но продолжал возвращаться в город.

Теперь я езжу туда при каждой возможности. Мы с Кенни, мужчиной, с которым я живу, купили дом в Ист-Энде. Если завтра я умру, то хотел бы, чтобы мой прах развеяли в Провинстауне. Кто знает, почему мы влюбляемся в те или иные места, в тех или иных людей, в объекты, идеи? Тридцать веков существования литературы не приблизили нас к разгадке и ни в коей мере не умалили нашего интереса.

Провинстаун — таинственное место, и те из нас, кто любит его, склонны проявлять свои чувства с особым, трудно объяснимым рвением. В этой книге я попытаюсь рассказать не больше, но и не меньше, чем историю моей собственной особой привязанности, отдавая себе отчет, что мой Провинстаун разительно отличается от Провинстауна других. Это место не то чтобы вдохновляет на объективность — сама его история в гораздо большей степени полна домыслами и слухами, нежели подтвержденными фактами, — и Провинстаун, который покажу вам я, не считая определенных особенностей географии и погоды, не будет похож на Провинстаун, о котором вам рассказал бы главный библиотекарь, или местные рыбаки, упорно приносящие улов из оскудевших вод Северной Атлантики, или женщина, приехавшая сюда двадцать лет назад, чтобы жить так далеко от мужчин, насколько это вообще возможно. Эта книга — маленькая пластиковая чашка с ракушкой на дне, найденная на приливных отмелях, рожденная — в несколько озадаченном преклонении — под призрачное мерцание лодок в бухте.

Хотя парты в школах уже не заносит песком и песчаные сугробы больше не нарастают под стенами домов, Провинстаун по-прежнему сплошь пронизан норовистыми песчаными пустошами. Автомастерские стоят в тени дюн; прибрежные дома построены прямо на песке — и там, где у их материковых сестер лужайки, у них самих ракушки и пляжная трава. Куда ни пойди, всюду слышен звук туманного горна. В пустошах можно укрыться от шума и торговли; город позволяет хотя бы частично избавиться от ощущения, будто ты лишь помеха вездесущему покою, что просачивается сквозь окна по ночам и надолго повисает в воздухе после твоего ухода.

В каком-то смысле Провинстаун — одно сплошное побережье. Если вы стоите на берегу, наблюдая за отливом, вы не сильно ближе к воде и не то чтобы доступнее ветрам, чем в центре города. Вдоль всей бухты, а следовательно, и города, ощетинившись водорослями и жухлой морской травой, тянется пологий пляж. Поскольку Провинстаун низко посажен на континентальном шельфе, он в немалой степени подвержен влиянию приливов и отливов, которые в сизигии солнца, луны и земли могут превышать двенадцатифутовый перепад. Участки берега шириной более ста ярдов во время прилива полностью скрываются под водой. Вода в заливе абсолютно спокойна практически в любую погоду и теплее, чем на океанских пляжах, но, поскольку это Северная Атлантика, даже в августе она не бывает в привычном смысле теплой. Пляж залива всецело обжит — городские задворки пустуют разве что в экстремальную погоду, впрочем, многолюдно там тоже не бывает; и никаких прибойных волн, поэтому вода, что мягко плещется о берег, всегда кишит лодками. Здесь особенно здорово с собаками и маленькими детьми: помимо пляжа, единственное открытое пространство, где они могут вдоволь нарезвиться, — игровая площадка у школы на холме. Не менее здорово гулять здесь в одиночестве, и лично я предпочитаю ясные зимние дни, когда воздух до болезненного колюч и снежинки мешаются с песком. Пляж усеян ракушками, но это ракушки Новой Англии, почти исключительно двустворчатые, их палитра колеблется от серого до коричневого, переходя к светло-коричневому — с редкими вкраплениями розовато-лилового или глубокого пыльно-фиолетового. Это не морской пейзаж, тяготеющий к розовому и бледно-голубому. Время от времени на пляж выбрасывает случайные сокровища: старую глиняную курительную трубку или целую стеклянную бутылку — сгусток мутного света, обточенный океаном. Скульптор Пол Боуэн, беспрестанно прочесывающий пляжи, за эти годы нашел несколько фарфоровых кукольных голов, рук и ног, и я всегда хожу по тому же участку побережья в надежде увидеть среди камней и осколков крошечное белое личико, наполовину занесенное песком: чопорные алые губы, бесстрастный голубой глаз.

Самый дальний конец песчаной спирали, на которой стоит Провинстаун, краешек вялой закавычки мыса — это Лонг-Пойнт, узкая полоска дюн и травы. Хотя условно он относится к материку, столетия назад океан размыл основную часть тощей песчаной горловины, соединявшей его с землей. В 1911 году здесь установили дамбу, скрепляющую Лонг-Пойнт с окраиной Вест-Энда. В XVIII веке, когда Лонг-Пойнт был по сути островом, там образовалась община, со временем разросшаяся примерно до двухсот человек, большинство из которых работали на солеварнях — выпаривали соль из морской воды. Все, что было им необходимо, все, чем их не мог обеспечить океан, поставлялось на лодках непосредственно из Провинстауна.

Во время войны 1812 года[5]британцы оккупировали Провинстаун и отрезали пути снабжения жителей Лонг-Пойнта. Когда разразилась Гражданская война, провинстаунцы, опасаясь вторжения войск Конфедерации в залив, что означало бы блокаду всего города, построили на Лонг-Пойнте две песчаные крепости, водрузив на каждую по пушке. До Провинстауна конфедераты так и не добрались, а поскольку добровольцы день за днем и ночь за ночью стояли на страже над участком соленой воды, на который никто не претендовал, к оборонительным сооружениям прилипли имена Форт Нелепый и Форт Никчемный.

Еще до начала Гражданской войны, ближе к середине XIX века жители Лонг-Пойнта начали осознавать, что, поселившись здесь, они совершили ошибку. Их дома были чуть ли не кокетливо подставлены штормам и ураганам, соль продавалась уже не так хорошо, и сама мысль, что каждое яйцо, каждую штопальную иглу или пару носков необходимо заказывать и доставлять на лодке, потеряла свое очарование. Поэтому они взяли свои дома — всего их было сорок восемь, — подняли домкратами, погрузили на баржи и переправили по воде на материк. Большинство старых домов в Провинстауне строились без фундаментов прямо на песке, и перенести их с одного места на другое было не сложнее, чем переправить по суше крупную лодку. Были известны случаи, когда материковые дома, примостившиеся на верхушках дюн, с течением лет оседали вниз, пока не оказывались у подножия тех самых холмов, которые когда-то венчали.

Дома, переправленные по воде с Лонг-Пойнта, по-прежнему здесь — в основном они сосредоточены в западной части Провинстауна, хотя некоторые можно найти и в Ист-Энде. Опознать их можно по синим табличкам с изображением дома на барже, мирно плывущей по белым загогулинам волн.

На пике отлива до Лонг-Пойнта из Вест-Энда можно дойти по влажному песку. Туда можно добраться вне зависимости от приливов и отливов по дамбе, идущей от западного окончания Коммершиал-стрит. Дамба представляет собой ленту из неровных гранитных блоков шириной примерно в тридцать футов, конец которой почти теряется из вида, если смотреть на Лонг-Пойнт со стороны материка. Возможно, вам захочется проделать весь путь, а может, вы решите дойти до середины и просто посидеть на камнях. Летом, за час или около до пика прилива, когда вода прибывает, вы можете соскользнуть с камней и позволить приливу унести вас почти до самого берега.

Если вы все же дойдете до Лонг-Пойнта, то окажетесь на песчаной косе шириной около трехсот ярдов: по одну сторону бухта, по другую залив, между ними — заросли дюнной травы. Лонг-Пойнт аскетично украшен маяком и давно опустевшим сараем, где некогда хранили ламповое масло. Скорее всего, вы там будете одни, хотя воды вокруг вас будут кишеть лодками. Это излюбленное место гнездования крачек и чаек. Когда много лет назад я отправился туда с Кристи, парнем, с которым тогда жил, он пробрался в заросли травы и спугнул птиц. Если я расскажу, как он, ликуя, стоял среди сотен вопящих белых птиц, яростно круживших и пикировавших вокруг него, как величественно скалился — ни дать ни взять персонаж из Данте, — пока я стоял невдалеке, беспокоясь о растревоженных птицах, вы можете узнать все, что необходимо, о том, почему мы были вместе и почему нам пришлось разойтись.

Справа от дамбы, за крутой дугой, которую описывает Коммершиал-стрит, возвращаясь назад и меняя свое название на Брэдфорд-стрит, находится соляная топь. Длинная дорога, что берет начало у материковой оконечности Кейп-Кода, заканчивается здесь, у этой дикой лужайки морской травы. Глядя на топь, можно достоверно узнать, который час, а также определить состояние погоды и время года: весной и летом она изумрудная, осенью — золотая, зимой — бурая и охристая. Ветер поднимает среди трав и камышей сполохи и волны более бледного цвета, так что, стоя на краю, можно увидеть, насколько сильно и в каком направлении он дует. Поскольку топь всегда хотя бы частично скрыта под водой, отраженное небо подсвечивает траву снизу. В солнечные дни она может выглядеть неправдоподобно яркой, в пасмурные — и того ярче.

Во время отлива здесь образуются лужи, на приливе все затапливает. Топь оканчивается дюнным хребтом, за которым уже океан, хотя оттуда, где вы сейчас стоите, его не видно. Вы можете увидеть цаплю-другую, шлепающую по приливному бассейну. Вдали вы, несомненно, разглядите торчащий большим пальцем белый маяк Вуд-Энда. (Не тот, что на Лонг-Пойнте.) Я никогда к нему не ходил и не намерен этого делать. Я знаю — точнее, могу предположить, — что вблизи это всего лишь старая оштукатуренная башня; краска на ней потрескалась и облупилась, а бетонное основание сплошь заляпано чаячьим дерьмом. Я предпочитаю, чтобы тот маяк оставался далеким объектом и его романтический образ не разрушался — что-то из Вирджинии Вулф. Думаю, в каждом городе и городке должно быть хотя бы одно подобное место, желательно красивое и таинственное, которое вы видите, но никогда к нему не приближаетесь.

Из двух официальных общественных пляжей Провинстауна (второй — Рейс-Пойнт) Херринг-Коув расположен ближе к городу — до него можно дойти пешком или доехать на велосипеде. Летом туда ходит бесплатный городской кольцевой автобус. От соляной топи до официального общественного входа, где есть парковка и ларек с закусками, примерно полмили, но я предпочитаю заходить поближе — через дюны.

Идите на север от соляной топи, мимо небольшой темной лагуны, что справа от дороги, прямиком к роще, пока не увидите кучу припаркованных велосипедов. Там, между деревьями, есть проход — вы его точно заметите.

До пляжа оттуда минут пятнадцать пешком. Вы окажетесь среди приливных отмелей с высокими дюнами по обе стороны и изогнутой стеной песчаных наносов, тянущихся вдоль океана. Возможно, вы увидите мачты и верхнюю палубу проплывающей мимо лодки — зрелище приятное, хотя и несколько сюрреалистическое: усеченная лодка, мирно скользящая по-над песком.

Там есть нечеткая, но различимая тропа, которой вам стоит придерживаться. Местный ландшафт хрупок — лучше его не топтать. Если дело происходит во время отлива, подсохший песок будет тут и там усеян прозрачными лужицами. Во время прилива вам придется пробираться вброд. Если вы отправитесь туда сильно после полудня или ранним вечером, дюны будут переливаться розово-оранжевым свечением, как внутренняя сторона спиральной раковины.

В приливных лужах, если прилив уже начался, будет полно мелкой рыбешки и небольших сине-черных крабов. Можно увидеть, хотя и очень редко, стайки кальмаров, пойманных в ловушку отливом и ждущих, когда вернется океан. Живые кальмары совсем не похожи на тех, что продаются на рыбном рынке. Умирая, они теряют прозрачность. В жизни они просвечивают, как медузы, а глаза у них — хотя и отдаленно не напоминают глаза млекопитающего — бледно-голубые. Лучше всего их глаза, блеск их щупалец различимы, когда они под водой.

Поскольку эта местность регулярно затапливается, по пути вам попадется немалая часть того, что обычно скрывает океан. Тропа усеяна трупиками крабов, постепенно приобретающими крапчато-лососевый цвет, не свойственный им при жизни; со временем они и вовсе бледнеют до алебастрового. Вы можете увидеть мертвого окуня или двух, которых уже потрошат чайки. Там будут водоросли и коряги, иногда во впечатляющих грудах, и пряди веревок, бывших рыболовецкими сетями, — черные, желтые, бирюзовые, оранжевые. Однажды я нашел там обрывок чаячьего крыла — арфу из белых перьев — и отнес домой Кенни, радуясь не только тому, что мне попалась такая диковина, но и тому, что я могу притащить ее домой и моего возлюбленного не отпугнет эта жутковатая красота.

Тропа и пляж, к которому она ведет, по большей части облюбованы геями. Когда вы приблизитесь к берегу и дюны истают в широкую неглубокую впадину, вы увидите тропинки, извивающиеся в траве. В часы отлива они высыхают. На приливе вода здесь поднимается в половину человеческого роста. На этих тропинках, во всей этой низине летом царит оживление: для провинстаунских геев это пьяцца Сан-Марко. Мужчины идут на пляж и с пляжа. Мужчины бродят среди дюн, нежатся на небольших островках, образующихся среди приливных бассейнов, переходят их вброд или плавают там, где поглубже. Змеящиеся тропинки образуют замысловатую сеть лабиринтов, и если вы пойдете по ним в разгар прилива, то окажетесь по колено, а то и по пояс в мягко движущейся воде, окруженной с обеих сторон живой изгородью из высоких трав. Мужчины уходят в травы, чтобы заняться сексом, и, если вы не ищете секса с незнакомцами или не хотите видеть, как это делают другие, вам лучше избегать травяного лабиринта и идти прямиком на пляж; впрочем, даже если вы сторонитесь удаленных мест, вам все равно могут попасться двое, а то и больше мужчин, резвящихся у всех на виду. Не знаю, как другим, но лично мне в этих совокуплениях на фоне сияющего приливного пейзажа всегда видится нечто невинно-вакхическое — здесь больше естества, чем похоти. Они будто бы принадлежат другой версии мира — диковато-лесной, полуклассической, бесстыдной и необузданной. Будто бы они освободились от трудов и печалей, от страхов и даже от надежд, и им достался час или два, во время которых значение имеет лишь желание. Мне кажется, было бы здорово убедить мужчин, занимающихся сексом на болотах, носить меховые гетры с копытами, прикреплять ко лбу маленькие бугристые рога и выдувать из флейт грустные мелодии, пока они бродят по лабиринтам из воды и травы.

Когда вы пересечете дюны, преграждающие океан, то окажетесь на пляже, где вода почти всегда спокойна, поскольку Херринг-Коув расположен на внутреннем изгибе мыса и обращен не на восток, а к юго-западу. По международным стандартам Херринг-Коув — очень средненький пляж. Он относительно узок, и песок у воды обильно усыпан камнями, ходить по которым непросто. Новая Англия, даже в самых сибаритских своих проявлениях, обычно предполагает определенные трудности или неудобства; спелый плод здесь не упадет с дерева в вашу протянутую руку. Сами по себе камни красивы, если это хоть сколько-нибудь вас утешит. Гладкие, овальные, отшлифованные водой — самые симметричные из них напоминают скульптуры Ногучи. Если вы любите собирать морские камешки, должен вас предупредить: многие из них, пока не обсохли, переливаются невозможными оттенками охры, густого красного, насыщенного зеленого, но, высыхая, они теряют цвет. Я предпочитаю глянцево-черные, высыхающие до различных оттенков серого — от желто-серого до приятного молочно-серого, как след от мела на вымытой школьной доске. У меня на рабочем столе их целая плошка.

Летом южная часть пляжа принадлежит мужчинам. Практически никого, кроме мужчин, вы там не встретите. Они лежат группками на песке, разговаривают и смеются, слушают музыку. Они прогуливаются практически без одежды, и некоторые из них хороши собой, хотя сама идея дефилировать по песку, поигрывая мускулами, в надежде поразить воображение незнакомцев, осложняется наличием камней, которые во многом сводят на нет возможность сохранять царственное спокойствие даже несколько шагов подряд. В общем, вся эта затея с грациозными перемещениями по Херринг-Коув выглядит слегка комичной — в отличие, скажем, от прогулки по широкой песчаной магистрали пляжа на Файер-Айленде, где честолюбивые объекты вожделения проплывают с востока на запад и обратно, невозмутимые, как корабли на военном параде.

Если, выйдя на берег, вы свернете налево, то постепенно доберетесь до маяка на Вуд-Энде, а там и до Лонг-Пойнта. Если же пойдете направо, вскоре окажетесь у главного входа на пляж — того самого, где парковка. Чуть раньше начинается женский сектор.

Происходит стремительно преображение. Вот вы среди мужчин, лежащих на полотенцах (особо отважные экземпляры плещутся в холодной воде), затем минуете короткую промежуточную полосу смешанного пляжа, и вот уже берег заполнен почти исключительно женщинами.

Тот факт, что геи ходят на пляж в плавках и с полотенцем, а лесбиянки берут с собой все, что только способны унести, в Провинстауне считается трюизмом. Человек противится обобщениям (и подвержен им), но нельзя отрицать, что здесь, в женском секторе, гораздо чаще можно увидеть складные шезлонги, зонтики, кулеры, надувные плоты, резиновые сандалии для ходьбы по камням и все такое прочее. Женщины, расположившиеся на песке, в более-менее равной степени напоминают как домохозяек, так и амазонок. Поскольку я мужчина, каждый раз, проходя по их территории, я чувствую, что ступил в чужие владения — сафическое сообщество, в той же степени чудное и фееричное, и до такой же степени сосредоточенное на себе, как и стаи сатиров, бродящих по подтопленным тропам в дюнах. Обнаженная грудь здесь скорее норма, чем исключение, и для многих из нас это уникальная возможность осознать, что женская грудь — одно из самых многообразных человеческих чудес. Вот груди, упругие, как груши. Вот женщины, чьи груди — лишь едва заметные округлости плоти, куда менее приметные, чем грудные мышцы большинства мужчин, бездельничающих и резвящихся на пляже, с демонстративно выпирающими сосками цвета мускусной дыни, размером с кончик пальца. А вот царственные луны, тропически-розовые, с мраморными вкраплениями сине-зеленых прожилок, увенчанные низко посаженными ореолами цвета молочного шоколада. Женщины здесь гораздо чаще, чем мужчины, бросают мячи или летающие тарелки у кромки воды. С гораздо большей степенью вероятности они будут плавать с собаками. И, скорее всего, многие будут с детьми, которые начисто отсутствуют в мужском секторе. Женская часть пляжа — скопище детей всех рас, и с каждым годом их становится больше.

Если вы пойдете дальше, то пройдете мимо злополучной заасфальтированной насыпи, где расположены закусочная, уборные и душевые. Еще дальше — длинный участок пляжа, где преобладают гетеросексуальные семьи, обосновавшиеся в припаркованных домах на колесах и жилых прицепах. Некоторые кемперы и трейлеры оборудованы навесами, в тени которых сидят бабушки и дедушки, любуясь видом, или читая, или присматривая за грилями. Мужчины и женщины рыбачат с берега и часто, в ожидании поклевки, сидят на садовых алюминиевых стульях. Повсюду носятся дети. Люди в этой части пляжа более шумны, менее сексуальны и склонны к беспорядочным социальным связям. Секторы геев и лесбиянок в определенном смысле феодальны — каждый лагерь со всеми друзьями и любовниками, детьми и домашними животными замкнут в себе, заговаривать можно только со знакомыми, когда те проходят мимо, за чужаками наблюдать следует либо исподтишка, либо вообще никак. Хотя я уверен, что те гетеросексуальные семьи незнакомы между собой и, возможно, даже не общаются, они занимают настолько больше места с этими их кемперами, барбекюшницами и рыболовецкими снастями, с представителями трех или четырех поколений, что о сохранении разделительных линий не может быть и речи. В сравнении с геями и лесбиянками, расположившимися чуть выше, они иначе впряжены в свои жизни. Они напоказ обходительны со своими супругами, родителями и детьми, и поэтому, во всяком случае постороннему человеку, они напоминают скорее деревню — со всем тем, что в деревне подразумевается под общей целью. Кажется — хотя я сомневаюсь, что это действительно так, — будто какая-нибудь мать вполне может случайно вытащить из воды ребенка другой женщины, а какой-нибудь дед — небрежно перевернуть гамбургеры чужого сына, пока двое упомянутых мальчиков средних лет вытягивают из воды луфарей.

Еще дальше по побережью находится Хатчес-Харбор — одно из наименее известных провинстаунских чудес.

Хотя в том, что касается магии, духов земли и разумных, но незримых сил, я агностик, все же не могу отрицать, что некоторые места в Провинстауне обладают некой сущностью, лежащей за пределами их физических свойств. Хатчес-Харбор — одно из таких мест. Оно находится на приличном расстоянии от общественного пляжа, далеко за пределами парковки, так что единственная возможность туда попасть — идти по песку. Это естественная закрытая бухта, уязвимая пята в массиве суши, где океан свернулся калачиком. Когда-то здесь был эстуарий, простиравшийся вглубь мыса более чем на милю, но возведенная в 1930-х запруда превратила его в череду переплетенных приливных каналов.

Хатчес-Харбор не слишком известна. Может, вы кого-нибудь там и встретите, но не менее вероятно, что вы будете совершенно одни. Над бухтой возвышается огромная песчаная коса, вытянувшаяся по всей ее длине, как широкая спина кита; как безмятежная, абсолютно гладкая спина кита из детской книжки. В северной части стоит еще один маяк, крупнее, чем два других в Провинстауне, серьезный маяк, высокий и крепкий, не такой симпатичный и милый, как те два, предназначенный для того, чтобы предупреждать большие корабли о настоящей опасности. (За прошедшие века в здешних водах затонуло не меньше сотни кораблей.) Если стоять лицом к океану, прямо за вами будут дюны и виргинские сосны. Не то чтобы это как-то особенно впечатляло или захватывало — ничего общего с Дельфами или побережьем Орегона. Волны не разбиваются о скалы, орлы не кружат в вышине. Красота этого места умеренна и хрупка, и напоминает скорее о пустыне в Нью-Мексико или о финских озерах. Бухта, горизонт и дюны составляют идеальную пропорцию как явная часть одной всеобъемлющей идеи. Здесь все будто бы мягко настаивает на красоте малого — посмотри, вот три круглых камня в круглой чаше чистой воды. Как и любую настоящую загадку, Хатчес-Харбор невозможно толком описать или объяснить. Могу лишь сказать, что это место невероятного покоя, и если отправиться туда и остаться на час или больше, то, возвращаясь, можно ощутить, что ты был дальше и дольше, чем на самом деле.

За пляжем в Херринг-Коув, за пределами Провинстауна, находится Национальный прибрежный парк Кейп-Код, учрежденный во времена администрации Кеннеди как зона отдыха и природный заповедник. Как бы мы ни относились к президентству Джона Ф. Кеннеди, за это мы можем его поблагодарить. Город не разрастется дальше определенной точки; никто не построит курортный отель в дюнах или на океанском взморье. Дюны — нетронутая экосистема, не менее уникальная, чем Зайон в Юте или Эверглейдс во Флориде, хотя в отличие от Зайона или Эверглейдс эти дюны отчасти рукотворны. Первые поселенцы валили деревья, чтобы запастись дровами и пиломатериалами, и вновь засаживали местность жесткой сосной и кустарниковым дубом. Когда большие деревья исчезли, песчаное море стало планомерно разрастаться вглубь полуострова, и, глядя на этот безмятежный пейзаж, вы, по сути, наблюдаете непрерывный процесс эрозии.

Передвигаться по дюнам лучше всего на велосипеде, который можно взять в одном из четырех городских прокатов. Единственная бегущая змейкой тропа без явных опознавательных знаков начинается от дальнего конца парковки в Херринг-Коув и петляет сквозь дюны. Дюнный пейзаж в равной степени сочетает зелень и лунный монохром. Он усеян кустарником и чахлыми низкорослыми соснами. Здесь пахнет хвоей, солью и еще чем-то трудноуловимым — пыльным, растительным, — не знаю, как по-другому описать. Отдельные фрагменты ландшафта состоят исключительно из песка, чистого, как сахар. Кажется, что эти песчаные лоскуты в их безмолвии и полутонах сохранились от начала времен, хотя они, конечно же, вовсе не древние — они не были такими сто лет назад; век спустя они будут выглядеть иначе. И все же, когда нахожусь там, то часто ощущаю, что ступаю по поверхности планеты, и у меня над головой — неявная иллюзия синевы и вселенной за ее пределами. Особенно здорово колесить по дюнам ночью, при полной луне.

В этих самых дюнах, но на много миль вглубь мыса — для велосипедной прогулки уже далековато — находится место, где Гульельмо Маркони впервые провел испытания телеграфа, где человек впервые оказался способен посылать и принимать радиограммы через Атлантику. Постройка, в которой он проводил свой эксперимент, с тех пор сползла в океан, но видавшая виды беседка с мемориальной табличкой стоит и сегодня — в память о месте, где более ста лет назад Маркони сидел день за днем и ночь за ночью, убежденный, что сможет вступить в контакт не только с теми, кто живет на других континентах, но и с мертвецами. Он полагал, что звуковые волны не исчезают со временем; он верил, что каким-то образом сможет услышать крики мужчин с давно затонувших кораблей, голоса детей, собственные дети которых к тому времени уже стали историей, залпы мушкетов команды Колумба, ознаменовавшие для племени араваков прибытие новых ужасных богов.

Однако станция Маркони — отдельное путешествие, для которого потребуется машина. Тропа, где вы находитесь, — всего лишь извилистый круг длиной в четыре мили, и в итоге он приведет обратно в восточную часть Провинстауна. Выбор представится лишь однажды, примерно посередине маршрута: двинуться прямиком через буковый лес и в конечном итоге вернуться в город — или же свернуть налево и доехать до Рейс-Пойнта.

Как по мне, пляж на Рейс-Пойнте гораздо лучше того, что в Херринг-Коув, и, поскольку мне нравится видеть на берегу толпы геев, я часто жалею, что мои братья не предпочли колонизировать Рейс-Пойнт. Его единственный недостаток в том, что он находится в нескольких милях от города и добраться туда можно только на велосипеде или автомобиле. Если вы на машине, то летним днем к десяти утра вполне можете обнаружить, что парковка уже забита.

Пляж на Рейс-Пойнте тянется дугой с севера на северо-запад. В отличие от побережья Херринг-Коув он обращен непосредственно к океану, поэтому вода здесь не просто плещется о берег, а выделывает нечто куда более захватывающее. Это уже настоящие волны, хотя, чтобы увидеть более-менее внушительный прибой, вам придется отправиться еще дальше, на пляжи Труро и Уэлфлита. Чтобы попасть на пляж, необходимо скатиться вниз по дюнному склону, на котором пучки низкорослой травы, постоянно обдуваемые ветрами, начертили вокруг себя круги. Это широкий и гостеприимный пляж — как во время прилива, так и на отливе, и он не особо усеян камнями. Поскольку туда сложнее добраться, там никогда не бывает столь же многолюдно, как в Херринг-Коув, и публика там собирается самая разношерстная. Вы окажетесь среди семей туристов, местных семей и одиночных горожан, а также случайных отступников-геев и лесбиянок. Именно на Рейс-Пойнте несколько лет назад, благодаря дяде Дональду, нам был преподан урок переменчивости желания.

Как-то раз августовским днем мы с Кенни и нашей подругой Мелани поехали на Рейс-Пойнт (у Мелани есть машина) и расстелили полотенца неподалеку от небольшого семейства. Пляжи, конечно, идеальное место, чтобы шпионить за людьми, и, пока лежали на солнышке, мы быстро выяснили о наших соседях следующее. Семья состояла из красивой темноволосой англичанки, ее мужа-американца, их пятилетнего сына и Дональда, гомосексуального младшего брата той женщины. Мы узнали, что его зовут Дональд, потому что мальчик, охваченный любовью, произносил «дядя Дональд» всякий раз, когда появлялся повод, а иногда и просто так. Дядя Дональд был гибким мужчиной лет тридцати с небольшим; на нем были синие плавки. Он прекрасно ладил с ребенком. Они плескались в воде, возились на песке; дядя Дональд терпеливо, хотя и не без иронии, соглашался на все предложения мальчика поиграть в очередную внезапно придуманную игру с загадочными и хитровыдуманными правилами. Когда возможности дяди Дональда были исчерпаны, они вместе улеглись на его полотенце. Мальчик объявил, что дядя Дональд — его матрас, распластался на нем и уснул. Дядя Дональд поддразнивал сестру, она дразнила его в ответ. Прозвучала фраза «в поисках любви там, где ничего не светит». Безмятежный, с ребенком, дремлющим у него на животе, — таким Дональда можно было бы высечь из бледно-розового мрамора. Его ладное худощавое тело было безволосым, если не считать светло-коричневых завитков в подмышках. Точеный профиль, мощный лоб, решительный выступ подбородка. Перешептываясь, мы с Кенни пришли к заключению, что хотим его, а также хотим — не менее страстно — быть им. Мелани заявила, что готова отказаться от женщин — по крайней мере на какое-то время. Дональд был ироничным и добрым, простодушно-добродетельным — его впору с принцем сравнить, если бы принцы были способны, не стыдясь, жить среди фонтанов и мраморных залов и быть обожаемыми до такой степени, что возвращали бы любовь автоматически, как нечто само собой разумеющееся, потому что не знали ничего другого.

Меньше чем через час семейство засобиралось. Мы исподтишка наблюдали, как дядя Дональд будит ребенка, ставит его на ноги, ерошит ему волосы. Затем мы увидели, как Дональд надел мешковатые брюки и рубашку поло, как натянул на голову категорически ему не подходившую парусиновую шляпу. Стоя в одежде, он сутулился. Они ушли, ребенок бегал и скакал вокруг предмета своих обожаний, который к тому моменту превратился в горожанина, облаченного в синтетику; обычный, расколдованный, ничем не примечательный парень, с заурядными чертами лица (когда он оделся, мы обнаружили, что лицо у него приятное, но не симпатичное: подбородок слишком большой для его скромного носа, лоб слишком крупный для его близко посаженных глаз); встретив на улице, дважды на такого не посмотришь. Он ушел (полагаю), чтобы присоединиться ко множеству других — курсирующих по улицам или сосущих пиво в полутьме на краю танцпола; чтобы надеяться, дивиться и желать; чтобы восхищаться эффектными парнями, танцующими без рубашек или беззаботно смеющимися со своими друзьями; чтобы попытать удачи вместе с остальными, со всей этой тоскливой неуправляемой командой, в поисках любви там, где ничего не светит.

Если, не доходя до Рейс-Пойнта, вы двинетесь прямиком по дюнной тропе, в итоге она приведет вас к буковому лесу. Между песком и лесом, который он частично поглотил, есть четкое разграничение. Сперва вы увидите то, что кажется выступающими из песка голыми ветками — это верхушки мертвых деревьев. Еще через несколько ярдов вы увидите мертвые деревья, увязшие в песке по нижние ветви, а затем деревья, стволы которых сокрыты песком лишь наполовину, — эти все еще живы, но начинают умирать. И вот вы среди живых деревьев. Защитники природы более-менее остановили ледниковый вал, но в северной части леса дюны по-прежнему пребывают в движении. На старых картах можно обнаружить погребенные леса и пройти по наросшим над ними девственно-чистым дюнам.

Летом буковый лес тенист и слегка промозгл; он весь пронизан густым зеленоватым светом. Запах пропыленной сосны сменяется кисловатым душком смолы, разлагающихся листьев и еще чего-то гнилостно-органического, напоминающего в самых сильных своих проявлениях запах мокрой псины. Вы минуете мелкий пруд: зимой он замерзает, а летом покрывается кожицей из бледно-зеленых кувшинок с трубчатыми цветами — желтыми по краям пруда, а там, где поглубже, чуть ближе к середине, белыми. Вы можете остаться на узкой асфальтированной велодорожке, а можете бросить свой велосипед и побродить в лесу по одной из песчаных тропинок, что извиваются между деревьями. И тогда вскоре вы окажетесь среди нисс и падубов, белых дубов и красных кленов, а также тех самых буковых деревьев, которые образуют удивительно правильные коридоры и крошечные, напоминающие комнаты, прогалины, обильно устланные опавшими листьями, и ветвяные своды, достаточно плотные, чтобы укрыть вас в грозу. Не так уж удивительно было бы обнаружить там стулья и переносные светильники, а то и столик, сервированный к чаю. На этих опушках иногда играют свадьбы; местные дети приходят туда по своим детским делам, не предназначенным для посторонних глаз. Стволы деревьев покрыты письменами — инициалами и непристойностями, различного рода заявлениями, что такой-то был здесь в 1990-м, или 1975-м, или 1969-м, признаниями в вечной любви к подстершимся объектам, среди прочих — Джиму, Кэрол, Дрю, Калле, Тому, Кену и Линде. Старые имена, из пятидесятых и шестидесятых годов, почти полностью затянуты корой и напоминают скорее рубцы в форме имен, порожденные самими деревьями. Те, что поновее, в зависимости от срока давности, являют собой различные оттенки серого. Лишь самые свежие имена пока остаются сырыми и белыми, хотя и они, конечно же, поблекнут.

Последний участок дикой земли, о котором я хочу рассказать, — дюна, стоящая в самом конце Снэйл-роуд. Снэйл-роуд — не столько дорога, сколько грязная тропа, впрочем, достаточно широкая: автомобиль проедет, ну и припарковаться там можно, если что. Она расположена в восточной части города, с дальней стороны автострады. Ветви деревьев образуют над ней аркаду. В дальнем ее конце стоит дюна, известная как Гора Арарат — одинокая бесплодная громада песка. Такая вполне может быть и в Сахаре.

Это еще одно место, обладающее странным магнетизмом. Все, кого я знаю, кто провел хоть какое-то время на той дюне, соглашаются, что там есть, скажем так, нечто, хотя внешне это не более, но и не менее, чем огромная песчаная дуга, подпирающая небосвод. Вскарабкайтесь на ее вершину. С одной стороны будут видны верхушки деревьев и городские крыши, с другой — протяженность дюн поменьше, выходящих к Атлантике. На востоке, в направлении Труро, находится Восточная бухта — большое озеро, хотя с вершины Горы Арарат его не видно. Когда-то оно действительно было бухтой, но теперь представляет из себя, по сути, огромную лужу. Около 150 лет назад отцы-основатели города поняли, что наносимый ветром песок скапливается в таких количествах, что он не только угрожает проходимости бухты, но может распространиться вдоль всего берега и разрушить ландшафт. Поэтому они отделили бухту от открытой воды насыпью, а сверху проложили железнодорожные пути. Единственная дорога в Провинстаун по-прежнему идет по этой самой насыпи, параллельно давно исчезнувшим рельсам.

Обездвиженное и лишенное источника озеро, бывшее Восточной бухтой, выглядит довольно-таки зловеще. Это провинстаунское Мертвое море. Хотя в ясные дни оно точно так же освещено солнцем, как и океан, с которым его разлучили, мерцает оно иначе. Оно более стальное, менее прозрачное. Стоя на дюне в конце Снэйл-роуд, вы окружены Атлантикой в трех ее различных проявлениях: собственно океаном, заливом и солоноватым озером.

Царящее там лунное безмолвие противится описаниям. Что-то вроде неубаюкивающего покоя. Ты чувствуешь, будто на тебя направлен чей-то зрачок. Ты осознаешь — во всяком случае, я осознаю — мир как место, не знающее или не заботящееся о собственной красоте, творящее красоту случайно, преследуя при этом свои подлинные цели — просто быть и меняться; мир, который более чем что-либо другое безмолвен и безлюден, поскольку живет в соответствии с геологическим временем. На мгновение ты чувствуешь то же, что, полагаю, чувствуют кочевники, пересекая пустыню. Ты дома, и в то же время ты находишься в месте, слишком занятом вопросами собственной вечности, слишком старом и слишком молодом, чтобы заметить, жив ты или мертв, ты, со своими котлами и сковородками, циновками и бубенцами.

Провинстаун всегда был и остается прибежищем эксцентриков — в той или иной мере его можно сравнить с птичьим заповедником или заказником для диких зверей. Это единственный известный мне городок, где те, кто ведет нетрадиционный образ жизни, кажется, превосходят числом тех, кто живет в предписанных рамках: дом, законный брак, престижная работа, биологические дети. Люди, бывшие в других городах изгоями и неприкасаемыми, здесь могут стать видными членами общества. До недавних пор здесь можно было жить дешево и при этом вполне сносно, и уже давным-давно двое мужчин запросто могут идти по Коммершиал-стрит, держаться за руки, баюкать своего перуанского приемыша, не возбуждая при этом какого-то особенного интереса.

Вот уже почти четыреста лет сюда стекаются беглецы, бунтари и мечтатели.

Первыми поселенцами в Провинстауне были, собственно, пилигримы, прибывшие в Провинстаунскую бухту на «Мэйфлауэре» в 1620 году. Они провели здесь зиму, но, столкнувшись с нехваткой пресной воды, уже весной перебрались в Плимут, который вошел в учебники истории как изначальное место высадки пилигримов. В Провинстауне, понятное дело, не рады подобному искажению фактов.

«Мэйфлауэр» встал на якорь в нынешней Провинстаунской бухте после шестидесяти шести дней в море. Реакция пилигримов, похоже, была не слишком восторженной. Один из них писал, что пейзаж состоял из «кустарниковых сосен, болячек [черники] и прочей шушеры». Той зимой было заключено Мэйфлауэрское соглашение[7]. Родился ребенок, Перегрин Уайт, четыре человека — Дороти Брэдфорд, Джеймс Чилтон, Джаспер Мур и Эдвард Томпсон — умерли. Трое из них похоронены в Провинстауне. Дороти Брэдфорд упала за борт: предположительно, покончила с собой.

«Мэйфлауэр» был грузовым кораблем, не предназначенным для перевозки пассажиров, поэтому попасть на него можно было за относительно скромную плату. Люди, теперь известные нам как пилигримы, сперва перебрались из Англии в Голландию в поисках религиозной свободы и провели там двенадцать безработных лет, прежде чем, отчаявшись, решили отплыть к Новому Свету. Они не были пуританами; они называли себя сепаратистами, и при всей их внешней суровости до пуритан им было далеко. Они танцевали и играли в игры. И не чурались цвета на своих платьях.

Лишь около трети из них были сепаратистами. Другие две трети были теми, кого сепаратисты называли «пришлыми», — мужчины и женщины, которые по той или иной причине ничего не добились в Англии и приплыли на «Мэйфлауэре» в надежде на лучшую жизнь. Они были нужны пилигримам, чтобы разделить расходы на корабль. В большинстве своем Отцы и Матери-основатели с самого начала были не прочь поднажиться. Меньше чем через десять лет после основания Плимутской колонии там уже вовсю процветали грабежи, алкоголизм и секс во всех его недозволенных проявлениях. В «Истории поселения в Плимуте» Уильям Брэдфорд, вдовец Дороти, жаловался на «невоздержанность в отношениях между неженатыми людьми… но также и между супругами. Но что еще хуже, даже содомия и мужеложество (их и называть-то боязно) не единожды возникали на этой земле».

В этой конкретной главе американской истории роль Провинстауна замалчивается так же, как и привычки и склонности отцов-основателей. Каждый День благодарения бесчисленные американские школьники рисуют картинки, создают диорамы и ставят спектакли о высадке пилигримов у Плимутского камня, но мало кто из детей когда-нибудь хотя бы слышал о Провинстауне. В начале XX века покровители города попытались исправить ситуацию, построив огромный монумент в память о пилигримах.

Они организовали национальный конкурс дизайна, но все представленные работы являли собой вариации обелиска, слишком напоминавшего монумент Вашингтону. По причинам, о которых история умалчивает, отборщики остановились на точной копии Торре-дель-Манджа в Сиене, которая стоит на тосканской площади, где некогда гулял Данте и где проводятся ежегодные безумные скачки палио. В 1907 году под гул фанфар президент Тедди Рузвельт заложил краеугольный камень; строительство башни завершилось в 1910-м. Она стала опознавательным знаком Провинстауна, якорем города, хотя и не возымела желаемого действия по просвещению народных масс касательно того, где на этом континенте впервые пришвартовался «Мэйфлауэр». Мало кто увидел связь между итальянской колокольней и высадкой пилигримов.

Памятник пилигримам виден практически отовсюду — как в городе, так и на подступах к нему. Если правильно выбрать точку обзора и посмотреть на него, чуть скосившись, с любого из четырех углов, можно увидеть голову Дональда Дака. Верхушка башни — его шляпа, арки — глаза, зубцы под арками — клюв. Это может потребовать некоторых зрительных усилий, но если все удалось, у вас уже не получится смотреть на памятник как-то иначе.

С первых дней своего существования Провинстаун был непокорным, труднодоступным и благосклонным к маргиналам. Первоначально он был частью соседнего города Труро, но в 1727 году Труро с отвращением провел разделительную линию на Бич-Пойнте, и образовавшуюся полосу свободных нравов и сомнительных обычаев назвали Провинстауном — несмотря на протесты местных жителей, предпочитавших название Херрингтаун. Будучи недорогим и свободным, он издавна привлекал художников, которые по-прежнему составляют большую часть его общего населения, что отличает Провинстаун от любого другого известного мне города или городка. Юджин О'Нил жил здесь, когда был безвестным молодым алкоголиком, пытавшимся писать пьесы; Теннесси Уильямс проводил здесь лето, когда был всемирно известным алкоголиком, пытавшимся писать пьесы. Здесь жили Милтон Эйвери, Чарльз Хоторн, Ханс Хофманн, Роберт Мазервелл и Марк Ротко, а также Эдмунд Уилсон, Джон Рид, Джон Уотерс, Денис Джонсон и Дивайн. Норман Мейлер, Стэнли Куниц, Мэри Оливер и Марк Доти до сих пор живут здесь.

Среди менее известных обитателей — Радиодочка, девушка, которая ходила по улицам и передавала новости, поступавшие прямиком ей в голову, а также женщина, об ту пору называвшая себя Сик, — она жила в домике, который построила с друзьями в кроне большого дерева неподалеку от Брэдфорд-стрит; она сохранила имя, но изменила написание и произношение на Суик, когда познакомилась с заведующим кафедрой искусств какого-то большого университета, вышла за него замуж и внезапно обнаружила, что из диковатой неохиппушки превратилась в даму, устраивающую вечеринки для академиков на юге Калифорнии. По сей день мужчина из местных по прозвищу Шиворот-Навыворот, лет шестидесяти, с окладистой бородой и склонностью одеваться по-зимнему вне зависимости от времени года, разгуливает по восточной части города, с неистовой сосредоточенностью подметая тротуары. Всю свою одежду он носит шиворот-навыворот.

Летом улицы Провинстауна переполнены, как ярмарочные аллеи, и толпа состоит в основном из белых. Таков Кейп-Код — королевство европеоидов, и это один из самых проблемных его аспектов. В последнее время эта странность усилилась в связи с тем, что на лето стали привлекать ямайцев, в основном, чтобы они выполняли низкооплачиваемую кухонную работу, которой больше никто не готов заниматься. Некоторые ямайцы, приехавшие в Провинстаун на лето, теперь живут здесь круглый год, и кажется возможным — не кажется невозможным — следующее постепенное развитие событий: белые геи и лесбиянки, так долго бывшие бродягами и чужаками, теперь, как правило, владеют большинством предприятий и почти всей недвижимостью в городе, а ямайские иммигранты утверждаются как новое, маргинализованное, дерзко внедрившееся население.

Летним днем, среди прохожих и покупателей, в радиусе пятидесяти футов вполне возможно увидеть: толпу пожилых туристов, приехавших на день в экскурсионном автобусе или высадившихся с круизного лайнера, что встал на якорь в бухте; стайку мускулистых парней, направляющихся в спортзал; отпускных мать и отца, таскающих своих измученных нервных детей по магазинам; пару лесбиянок с таксой в радужном ошейнике; двух папаш-геев в чиносах и рубашках Izod, толкающих коляску с их приемной дочуркой; демонстративно татуированную девушку в дредах, которая работает в магазине курительных принадлежностей; мужчину, одетого — и весьма убедительно — под Селин Дион; пожилых женщин, спешащих по делам; нескольких гомосексуальных школьных учителей из разных частей страны, которые приезжают в Провинстаун каждый год, чтобы пожить пару недель без необходимости скрывать свою ориентацию; нескольких изможденных рыбаков, возвращающихся домой после смены, проведенной в лодке; биржевого трейдера в сандалиях за три сотни долларов, приехавшего на выходные из Нью-Йорка; а также группку бешеных местных ребятишек на скейтбордах, проверяющих, насколько близко они смогут подкатить к пешеходу, не сбив его при этом с ног: трюк, который обычно им удается — но не всегда.

После Дня труда толпы значительно редеют (хотя по праздничным выходным многие съезжаются вновь), и город постепенно вновь переходит оседлым жителям. Для тех, кто решил здесь обосноваться, Провинстаун — обедневшая мать, ласковая и любящая; старая распутная матушка, которая слишком многое пережила, чтобы ее шокировали привычки, приобретенные в большом мире, и которая поделится с вами всем, чем богата сама, хотя живет она скромно, и еды в эти дни в доме много не бывает. Круглогодичная работа здесь в дефиците, а та, что есть, как правило, отупляет. Летом большинство людей работает на двух или трех работах. Если ты работаешь в Провинстауне за зарплату, нет ничего необычного в том, что по утрам ты убираешь гостевой дом, затем час на отдых, а после — обслуживаешь столики до полуночи. Зимовать придется на сбережения и пособие по безработице.

Бессчетные множества как молодых, так и уже-не-молодых людей приехали сюда, чтобы сбежать от всего того, что больше не могли выносить, — зависимостей, бесперспективной работы или неутешительных любовных связей, какую бы сомнительную судьбу они себе ни уготовили, — или же просто передохнуть от своих относительно сносных жизней и провести какое-то время в покое. Люди часто перебираются сюда, исчерпав в других местах свое терпение, свою энергию или жадность. Женщина, которая делает рождественские витражи и продает их на ярмарке ремесел, когда-то была корпоративным адвокатом; мужчина, шлифующий свои стихи, а по вечерам работающий в ресторане, когда-то был торговым агентом. Классовая и статусная иерархии Провинстауна более подвижны, чем в привычном мире. Девушка, убиравшая с вашего стола после завтрака в ресторане, вечером сидит рядом с вами на вечеринке.

Хотя сохранять анонимность в Провинстауне так же трудно, как и в любом маленьком городке, это одно из тех мест на земле, где можно затеряться. Это американское Марокко, северная версия Нового Орлеана. Тогда как жители Провинстауна способны таить недовольство с олимпийским пафосом — ваши грехи могут простить, но забудут их едва ли, — в целом здесь правят доброжелательность и почтение к инаковости. Плохое поведение предосудительно, неординарность — нет. Трансженщина может стоять в очереди в продуктовом позади матери троих неуправляемых детей, пытающейся их приструнить, и никого это не удивит. Они обе покупают одни и те же кошачьи консервы и йогурты одной марки.

Провинстаун — безопасное место: здесь практически отсутствует преступность (примечательное исключение составляет процветающая индустрия похитителей велосипедов: если вы оставите велик непристегнутым на ночь, то, считайте, уже отправили его в один из множества безвестных магазинов подержанных велосипедов на полуострове). В более тонком смысле — по крайней мере, частично из-за того, что Провинстаун не процветал с тех пор, как здесь перебили китов, — город в целом не склонен стыдить тех, кто сломался или сдался; кто не может или не хочет бороться; кто решает, что было бы легче или просто веселее перестать выходить на улицу при дневном свете, или отрастить бороду по грудь и носить платья, или петь на людях всякий раз, когда песня подкатывает к горлу.

Большинство из тех, кто приезжает сюда в надежде на передышку, остаются на год, на два или три — и вновь снимаются с места, потому что получили то, за чем пришли, или потому что не могут вынести зимней тишины, или не могут найти достойную работу, или потому что обнаружили, что принесли с собой все то, от чего намеревались укрыться. Некоторые, однако, прижились. Из стариков, сидящих на скамейках у ратуши, кто-нибудь непременно был юным преступником или наблюдался у врача и полагал, что едет в Провинстаун, чтобы набраться сил в дешевой квартирке с видом на воду — возможно, попробовать себя в поэзии или музыке, отдышаться, а затем двинуться дальше.

Не считая потомков португальских рыбаков, которые живут здесь уже несколько поколений, но держатся особняком, почти все жители Провинстауна — переселенцы. Мне редко встречались те, кто здесь родился, но я знаю многих, кто считает это место своим истинным домом и относится к своей прежней жизни как к череде ошибок, наконец-то исправленных переездом в Провинстаун, — или как к длительному периоду инкубации, во время которого их генные нити постепенно вплетались в ткань характера, что было необходимо, чтобы они родились самими собой, полностью сформировавшимися, именно здесь. В этом смысле Провинстаун — аномалия, он столь же обособлен и связан обычаями, как деревни на Сицилии или в графстве Керри, только новичков здесь принимают без лишних вопросов и наделяют их всеми гражданскими правами.

Среди тех, кто переехал сюда, Провинстаун нередко пробуждает патриотизм, присущий маленьким, борющимся за существование нациям. Местные жители, как правило, яростно защищают его перед посторонними и жалуются только друг другу. Провинстаун сварлив в своих причудах, ревностно блюдет традиции и, подобно множеству мест, влюбленных в собственный образ жизни и манеру поведения, он предсказывал свое падение практически со дня основания. В середине 1800-х годов, когда по одной стороне песчаной дороги, которая впоследствии превратилась в Коммершиал-стрит, выложили деревянный тротуар, это так растревожило некоторых горожан, видевших в этом скорую утрату души Провинстауна, что всю оставшуюся жизнь они отказывались ступать по настилам и упорно бродили по щиколотку в песке. Все двадцать с чем-то лет, что езжу туда, я снова и снова слышу предсказания о неминуемой гибели города. Ему конец, потому что в прибрежных водах не осталось рыбы. Он загибается, потому что здесь нет рабочих мест. Он угасает, потому что здесь живет все меньше художников. Он гибнет, потому что сюда начинают стекаться деньги, но это дело рук людей дурного сорта — богатеев, живущих в больших городах, для которых Провинстаун не более чем летнее убежище. Он умирает, потому что душа его измочалена, потому что со школами здесь беда, потому что слишком много жизней унесла эпидемия СПИДа, потому что никому не потянуть такую арендную плату.

Некоторые представители популяции Пи-тауна (его, кстати, совершенно спокойно можно называть Пи-тауном) живут в последовательной простоте, безусловной, как вероисповедание. Иронии они предпочитают искренность, повсеместному — местное. Провинстаун живет на ошеломляющем удалении от остальной части страны. Он и американским-то городом едва ли себя считает, и в этом отношении скорее прав, чем нет. Прошлым летом на блошином рынке в Уэлфлите я нашел две пары больших кавычек. Такие использовали для кинотеатральных табло. Сантиметров двадцать высотой, глянцево-черные; в них была объемистая старомодная симметрия. Я отдал их Мелани, полагая, что она придумает, куда их применить. Она как раз тогда отправлялась в Калифорнию, и одну пару кавычек взяла с собой, чтобы оставить их в Сан-Франциско. Другую пару она хранит в Провинстауне.

Хотя в первую очередь Провинстаун известен как гейский город, он остается гнездовьем внушительного числа натуралов — и одни вполне уживаются с другими. Точно так же как белый гей-республиканец не только не может игнорировать существование стоун-бучей, но и покупает кофе каждое утро у одной из них, натуралы и геи — пассажиры одного корабля и не могут существовать порознь, даже если бы и захотели. В лучших своих проявлениях Провинстаун может сойти за усовершенствованную версию мира, где сексуальность, хотя и важна, не является определяющим фактором. Давным-давно в течение нескольких лет я каждую среду играл в покер в доме у Крис Магриэль — женщины за семьдесят, жившей в логове из пестрых шалей, вышитых подушек и видавших виды набивных зверушек. Я тогда обнаруживал свою гомосексуальность, будучи не в состоянии обсуждать эту тему с домашними, и когда я сообщил Крис, что, кажется, я гей, ее молочно-голубые глаза задумчиво потемнели, и она сказала: «Знаешь, дорогуша, будь я в твоем возрасте, тоже бы захотела попробовать». Она не обняла меня, не стала меня утешать. Она отнеслась к этому как к чему-то малозначительному, на что я и надеялся. Я рассказал ей о парне, с которым встречался. «Похоже, он душка», — сказала она. После чего мы принялись накрывать на стол — вот-вот должны были подойти остальные игроки.

Летом туристы-натуралы, как им и положено, нередко забавляются, глядя на более экстравагантных представителей населения. Часто можно увидеть, как кто-нибудь фотографирует свою мать, платиновую блондинку в джинсах и «рибоках», с воодушевлением обнимающую за плечи мужчину, одетого под Шер. Прошлым летом в Вест-Энде я встретил трансвестита, флаерившего для шоу («флаерить» — чисто провинстаунский неологизм, который означает раздавать флаеры, рекламирующие шоу, часто надев при этом карнавальный костюм, чтобы привлечь больший интерес). Упомянутый мужчина, великан с ресницами, как у Минни-Маус, в голубом парике-улье, благодаря которому он стал ростом почти в два с половиной метра, стоял перед онемевшим от удивления мальчиком лет четырех. «Ладно, — сказал мужчина в парике. — Но это в последний раз». Приподнял парик и показал ребенку свою короткую стрижку. Мальчик зашелся в приступе смеха. Мужчина вернул парик на место и был таков.

Большая, беспорядочная группа приезжих, эмигрантов, туристов, владельцев летних домов и прочих почти полностью, во всех смыслах, кроме географического, отстоит в Провинстауне от более оседлой жизни людей, которые здесь родились, — в основном это потомки португальских иммигрантов с Азорских островов. Когда в середине 1800-х в связи с развитием нефтедобычи китобойный промысел был упразднен, Провинстаун превратился в рыбацкую деревню, и среди населения стали преобладать португальцы, семьи которых на протяжении столетий ловили рыбу. До недавнего времени они процветали, но теперь воды, омывающие Провинстаун, опустели, и многие американцы португальского происхождения живут в нескольких небольших анклавах в дальнем конце Брэдфорд-стрит. Наиболее зажиточные из них управляют большинством предприятий, требующих круглогодичного пребывания: нефтегазовыми компаниями и банками, магазинами и аптеками. Вот как в своей книге 1942 года «Время и город», единственной известной мне книге о Провинстауне, описывала их Мэри Хитон Ворс: «Смуглолицые прохожие, красивые темноглазые девушки, обожающие пестроту, — они расцвечивают улицы своими яркими платьями и смехом», — и, полагаю, это был комплимент. Теперь эти «колоритные персонажи» — старая гвардия, традиционное население, самые досточтимые жители города. Одни и те же имена, некоторые из них англизированы более двухсот лет назад, снова и снова появляются на надгробных плитах на городском кладбище: Аткинс, Авеллар, Кабрал, Кук, Дейс, Инос, Роуз, Таша, Сильва, Сноу.

В месте с людьми в Провинстауне благополучно сосуществуют некоторые отряды животных. Это большой собачий город, где каждому известны жизненные привычки не только соседей, но и их собак (вот королевский пудель по кличке Дороти, вот черный лабрадор смешанной породы, известный как Люси, вот длинношерстная такса, принадлежащая дородному мужчине, который разгуливает по улицам в кафтанах), которых с той же вероятностью поприветствуют по имени, стоит им появиться на пороге магазина или кафе.

Провинстаун также может похвастаться впечатляющей когортой статных котов, как правило, белых с массивными черными отметинами, похожих на ожившие полотна Франца Клайна, потомков давно почившего пракота. Они по-мещански безмятежны — как будто им отсыпали часть привилегий, которыми когда-то обладали капитаны китобойных судов. Власть собак, в изобилии обитающих в Провинстауне, по крайней мере частично упразднена строго соблюдаемым даже на пляжах законом о поводках, навсегда низведшим их до статуса домашних животных. У каждой есть имя, каждая учтена — и каждая хотя бы отчасти унижена. Коты, куда более свободные и вездесущие, подчеркнуто независимы и расхаживают по улицам и пляжам с аристократической уверенностью. Они красавцы, эти коты. Тощие, хорькоподобные, пугливые особи в Провинстауне будто бы и не водятся — могу лишь предположить, что этих нервных костляков разогнали по задворкам и аллеям их более благополучные братья и сестры, холеные здоровяки с царственными головами и тяжелыми чувственными хвостами, которым нет дела ни до собак, ни до прохожих; которые иногда запросто могут вздремнуть посреди нагретой солнцем улицы.

Что же до диких животных, особое место в Провинстауне занимает процветающая популяция скунсов. Они здесь повсюду. Поскольку скунсы — ночные животные, при свете дня вы не увидите ни одного, но во время прогулки поздним вечером, скажем, после одиннадцати, когда улицы заметно пустеют, встречи с ними едва ли можно избежать. Хотя они преисполнены чувства собственного животного достоинства и щеголяют белыми полосками, сверкающими в свете фонарей, они не самые импозантные существа. В природе они пешеходы и мусорщики. Они бесцеремонно снуют туда-сюда по Коммершиал-стрит прямо в центре города и роются в отходах. Если вы оставите их в покое и пойдете по своим делам, они ответят тем же.

Местным собакам это известно, но заезжие псы, не будучи проинформированы о последствиях, часто преследуют скунсов, и, разумеется, стоит им загнать одного в угол, бурно радуясь собственным смелости и сноровке, случается худшее. Как-то раз летом мы с Кенни ужинали у друзей, и хозяйского скотч-терьера оросил скунс. Поскольку к тому моменту владелец собаки был слишком пьян и обдолбан, чтобы выразить хоть что-то, кроме смятения, мы с Кенни позаботились о ней сами, как могли. Мы слышали, что единственное средство поправить ситуацию — томатный сок, поэтому собрали весь томатный сок, имевшийся в наличии у соседей, хотя в ход пошли и кетчуп, и томатная паста, и томатный суп, поскольку нужного количества сока нам добыть не удалось. Мы поставили собаку в жестяной таз и вылили на нее все томатные продукты. Это сработало более или менее, но, могу вас заверить, вблизи вонь скунса не имеет ничего общего с той, которую вы могли слышать на шоссе. Это больше, чем зловоние. Это запах небытия. Мне на ум не приходит никакой аналогии. Не гниль, не сера, не аммиак; что-то неописуемо ужасное в своей собственной категории. Вдыхая, ты чувствуешь это на вкус. Чувствуешь, как оно просачивается в твой нос и легкие. Опыт был по-своему впечатляющий, но мне бы не хотелось пережить его вновь. Это было напоминание, самое действенное из всех мыслимых, что природа очень хороша в том, что она делает; что тот, кто выживает, заточен на это должным образом.

Если скунсы и коты — мелкая буржуазия Провинстауна, самые невозмутимые, слегка психопатичные, но все же уважаемые представители его фауны, прочие животные предпочитают держаться на незначительном, но ощутимом удалении. В дальних уголках можно время от времени встретить ярко-рыжую лису, как правило, замершую столь неподвижно — воплощенное внимание (приближаясь, вы создаете для нее шум, сравнимый с грохотом товарняка), — что поначалу бывает трудно определить, живое ли это существо. В дюнах я видел оленя, а как-то раз — лань с детенышем, бродивших среди кладбищенской травы.

Отважные отряды енотов, опоссумов, а иногда и койотов передвигаются среди отбросов и объедков вечернего Провинстауна более скрытно, чем скунсы, но со все той же решимостью. Однажды поздним вечером прошлым летом, когда мы с моим другом Джеймсом пошли забрать оставленные где-то велосипеды, на лужайку перед универсалистской церковью из кустов вышел опоссум и остановился прямо передо мной. Он был молодой — не детеныш, конечно, но и уж точно не взрослая особь; короче, подросток. Он стоял буквально в шаге, смотрел на меня, и в его взгляде не было ни дружелюбия, ни страха. Казалось, ему просто любопытно. Он был бледно-серый, почти белый; лопатообразная голова, нос розовый, как ластик, и глаза — идеальные черные бусины. Мы уставились друг на друга. До этого я ни разу не заглядывал в глаза дикому зверю. Машинально, не задумываясь, я протянул руку и осторожно коснулся его макушки. Без панибратства. Это была попытка осторожного контакта — так можно пытаться продемонстрировать не столько дружелюбие, сколько сам факт своего существования инопланетянину. Это было глупо, необдуманно. Шкурка опоссума была грубой, но не неприятной, — как щетина у малярной кисти. Он не укусил меня, но прикосновение ему не понравилось; трогать его явно не стоило. И все же он не сорвался с места в ужасе. Он просто юркнул обратно в кусты, а я пошел догонять Джеймса.

Хотя сегодня Провинстаун представляет собой относительно упорядоченное скопление магазинов и домов, когда-то он был настолько зависим от моря и его всевозможных даров, что вполне мог сойти за одну из форм водной жизни. Первые сто лет своего существования, вплоть до начала XIX века, он не был разделен на улицы как таковые; немногочисленные дома и магазины строились на всяком клочке песка, который приглянется строителям. Выпотрошенную для засолки треску — в то время соленая треска была одним из самых прибыльных экспортных товаров Провинстауна — сушили на песке перед домами, а также развешивали на деревьях. Там, где обычно предполагаются сады, песчаные участки у большинства домов украшали китовыми ребрами и позвонками.

Почву в Провинстаун свозили на кораблях, приходивших за соленой треской из Европы и Южной Америки. Землю держали в трюмах для балласта, и местные жители охотно ее покупали, чтобы раскидать вокруг домов и впоследствии засеять. Прежде чем пуститься в обратное плавание, корабельные команды загружали трюмы камнями. Со временем это официально запретили, поскольку Провинстаун оказался до того оголен, что приливы начали вторгаться в дома, но к тому времени продажа грунта стала выгодным приработком для экипажей иностранных судов. Они продолжили продавать землю жителям Провинстауна, а по ночам таскали камни с берегов.

Провинстаун всегда делился на Вест-Энд и Ист-Энд. Начните прогулку в Вест-Энде и двигайтесь на восток. Вест-Энд традиционно был, в буквальном смысле, непарадной стороной железнодорожных путей. Когда в середине и конце 1800-х годов Провинстаун стал крупным китобойным портом, самым процветающим городом штата Массачусетс, железная дорога протянулась вдоль мыса прямо к пирсу Макмиллана, что в самом центре города, и китовый жир, кости и усы можно было грузить прямиком в товарные вагоны. (Те поезда давным-давно ушли.) Экипажи китобойных судов и рыбаки, рабочие, клерки и обслуга — многие из них были португальцами — жили к западу от железнодорожных путей. Те, что побогаче — капитаны китобойных судов, торговцы, дачники из Бостона и Нью-Йорка, — селились на востоке. Большинство из них никогда не ходило на запад от рельсов. Это считалось опасным, и уважающий себя член общества, решившийся отправиться в том направлении, мог преследовать лишь неподобающие цели.

Былое разделение на почтенных и презренных отчасти сохраняется, хотя теперь оно не так прочно связано с экономикой. В сравнении с Ист-Эндом Вест-Энд моложе, сексуальнее и чуть более склонен к шуму по ночам, хотя, по любым городским стандартам, он тихоня. Здесь больше геев. Пляж, куда мужчины отправляются заниматься сексом после закрытия баров, находится в Вест-Энде.

Вест-Энд, хотя и заселен столь же плотно, как и Ист-Энд, чуть более неотесан и куда более хаотичен. Дома здесь поразношерстнее, поскольку история района не столь благополучна и линейна. Можно сказать, что Вест-Энд, как к добру, так и к худу, в большей степени американизирован; отчасти он напоминает Вест-Эгг в «Великом Гэтсби», где жил Джей Гэтсби; здесь новоиспеченные, вновь прибывшие богачи втискивают свои загородные особняки меж чопорных коттеджей, переправленных с Лонг-Пойнта 150 лет назад. Ист-Энд, как и Ист-Эгг, где жила Дейзи Бьюкенен, в большей степени соответствует духу Кейп-Кода, здесь больше ценятся традиции, и живут здесь в основном те, чьи семьи владели своими крытыми дранкой домами со слуховыми окошками в течение пятидесяти, а то и ста лет.

В западной части Коммершиал-стрит стоит дом моего друга Джона Дауда, мой любимый дом в Провинстауне. Он расположен на излучине Коммершиал-стрит, образовавшейся в середине 1800-х, когда один особо упертый горожанин отказался переместить свою солеварню, чтобы обеспечить дальнейшую прокладку улицы (которая в то время называлась Фронт-стрит, то есть Передней улицей, а Брэдфорд — что вполне резонно — Бэк-стрит, то есть Задней).

Джон — художник-пейзажист. Свой дом, бывший в то время одним из бельм на глазу города, он купил десять лет назад, хотя слово «бельмо», наверное, предполагает нечто гораздо более отталкивающее. Этой старой, неряшливой постройке — алюминиевый сайдинг, выцветшая крыша из битумной черепицы — попросту не хватало характера или шарма, насколько ими может обладать дом. Будь это человек, он вполне мог бы работать на раздаче в школьной столовой — или санитаром в доме престарелых, таком, куда ни в жизнь не захочешь попасть; кто-то флегматичный и пустой, вызывающий сомнения в своей профпригодности; его форма не вполне чиста, его манера держаться наводит на мысль о состоянии выдохшейся скуки, до того запущенной, что любая сильная эмоция, пускай даже отчаяние, кажется, пошла бы ему на пользу.

Никто из моих знакомых не одобрял идею Джона купить это место, даже несмотря на низкую стоимость (никакой другой, по нашему общему мнению, она быть и не могла). Всех, кого я знаю, поразил тот дом, который Джон смог разглядеть под всем этим алюминием и битумом, в общей атмосфере безнадежного угасания. Оказалось, алюминиевый сайдинг отслаивается, по словам Джона, «как фольга от печеной картофелины», и это фактически помогло спасти старую деревянную обшивку, скрывавшуюся под ним. Джон заменил алюминиевые оконные рамы, какие можно увидеть в любой дешевой квартире, на переплеты с подъемными створками по шесть стекол в каждой, которые раскопал на блошиных рынках и под завалами, и вставил в них неидеальные, слегка волнистые стеклышки, придав этим окнам первоначальный, исторический вид. Он повесил ставни (тоже старые, из тех времен, когда строился дом), заменил крышу и пристроил заднее крыльцо.

Подлинный дар Джона как реставратора заключается в его уважении к процессу распада. В Провинстауне полно «обновленных» домов, которые, при всех благих намерениях владельцев, приведены в до того первозданный вид, что вполне могли бы быть частью «Кейп-Код виллидж» в Эпкот-центре. Джон тяготеет скорее к эстетике мисс Хэвишем[9], и его дом не только красив, но выглядит так, будто никто к нему особо не притрагивался последние лет сто.

Обычно летом кто-нибудь останавливается наверху, в одной из спален со старой медной кроватью и слуховым окном. Гостей, как правило, больше, чем один-два. Примерно так я представляю себе английские загородные дома, какими они были во времена Джейн Остин, — бесконечная полувечеринка с гостями, которые приходят и уходят, читают в саду или готовят какое-нибудь свое знаменитое блюдо, собираются за ужином, а после рассеиваются вновь. Один из гостей, начитанный муж и знатный повар, каким-то образом подзадержался здесь почти на четыре года.

В доме есть активно используемая музыкальная комната с механическим пианино и большим шкафом, до отказа забитым костюмами. К Джону можно прийти в своей уличной одежде и выйти оттуда султаном, солдатом Конфедерации или балериной с оперенными крыльями. Арочный проем, ведущий из библиотеки в гостиную, завешен тяжелыми бархатными шторами, которые время от времени способствуют салонным играм, представлениям или вечерам живых картин.

Если вы окажетесь в Провинстауне на День независимости, то найдете нашу компанию у Джона на крыльце — под огромным излохмаченным американским флагом с сорока пятью звездами[10], который он вывешивает каждый июль над входной дверью. Это одна из наших традиций. У нас есть гриль и большой запас хот-догов — любой желающий приглашается на хот-дог и стаканчик того, что мы сможем предложить, если вы такое вообще едите и захотите остаться ненадолго. Мы музицируем — очень нестройно и лишь до тех пор, пока раздражительный мужчина, живущий через три дома, не вызовет полицию, чтобы заставить нас умолкнуть, хотя, если вы успеете до прихода полиции, мы будем рады предложить вам барабан, саксофон, тамбурин или казу. Не беда, если вы не умеете играть. Мы тоже не умеем.

В одном из верхних окон, выходящих на Коммершиал-стрит, Джон поставил старый беломраморный бюст Шекспира, развернув лицом наружу. Особенно хорошо его видно поздней ночью, когда все наконец улягутся спать, и Шекспир посвечивает в темном окне, как маленькая луна.

Если идти по Коммершиал-стрит с запада на восток, вскоре среди домов начнут проклевываться магазины и галереи. Добравшись до пересечения Коммершиал и Госнолд, вы окажетесь в эпицентре местной торговли. Во время туристического сезона вы также обнаружите, что толпа все сгущается и сгущается, а когда дойдете до ратуши, передвигаться по хоть сколько-нибудь прямой линии дольше, чем три-четыре шага подряд, станет невозможно.

Десятилетиями отдельные горожане ведут непрерывную борьбу за то, чтобы Коммершиал-стрит закрыли для транспорта, но, насколько я могу судить, этого никогда не произойдет. Коммершиал-стрит — улица с односторонним движением на запад, ее проложили 150 лет назад, задолго до того, как с конвейера сошел первый джип «чероки», и с тех пор не расширяли. Тротуар здесь только с одной стороны, и идти по нему бок о бок даже вдвоем довольно затруднительно. Будучи основной городской артерией, Коммершиал-стрит постоянно запружена пешеходами, людьми с колясками, велосипедистами, курьерскими грузовиками и неоправданно громоздкими американскими машинами.

Если вы куда-то спешите или, что хуже, опаздываете, толпа на Коммершиал-стрит может стать серьезным препятствием. Вы почти сплошь окружены туристами и зеваками. Они то и дело зачем-нибудь останавливаются. Им невдомек, что Коммершиал-стрит — это, вообще говоря, улица (и кто их осудит?), вот они и слоняются из стороны в сторону: пытаться проехать между ними на велосипеде (излюбленный и самый практичный вид транспорта в Провинстауне) — все равно что лавировать на космическом корабле сквозь пояс неповоротливых, но пребывающих в непрестанном движении астероидов.

Хотя здесь рады этим людям, от которых к тому же во многом зависит благосостояние города, рано или поздно толпы начинают раздражать местных жителей, особенно на исходе лета, когда улица, где сосредоточена их повседневная жизнь, становится непроходимой и вылазка в продуктовый за какой-нибудь мелочью может обернуться получасовым — а то и дольше — стоянием в очереди. Прогуливаясь по Коммершиал-стрит летним днем, не стоит принимать на свой счет, если кто-нибудь из горожан хмурится или ворчит, пытаясь перейти дорогу, чтобы купить газету либо пакет молока или, например, заглянуть на почту. Дело не в вас, не вас лично. Будучи туристом, вы подобны одному из факторов штормового циклона, приходящего каждый год, и местные чувствуют себя вправе, как кто угодно где угодно, жаловаться на погоду, осознавая, как знают все и повсеместно, что их чувства никоим образом не изменят положения вещей.

Почтовое отделение Провинстауна находится в западной части города. Много лет подряд в числе прочих там работала женщина (сейчас она, увы, на пенсии), писавшая стихи, и всякий, кто тоже писал стихи, был люб ее сердцу, причем качество поэзии роли не играло. Если вы говорили ей, что пришли отправить свои вирши в надежде на публикацию или грант, она забирала конверт в подсобное помещение и, прежде чем поставить штемпель, прижимала на удачу к своей обнаженной груди.

Насколько мне известно, в Провинстауне есть всего два места, где официально разрешено помочиться, ничего при этом не купив. Можно воспользоваться уборными в ратуше, правда, если там проходит какое-нибудь собрание, концерт или благотворительный аукцион, она будет закрыта на вход. С большей вероятностью можно попасть в общественный туалет рядом с парковкой у пирса Макмиллана: от ратуши это буквально в двух шагах.

Помимо прочих характерных особенностей, Провинстаун — одна из самых грандиозных фабрик слухов в западном мире. Натаниэль Паркер Уиллис, известный журналист XIX века, сказал более ста лет назад, что это место, где «нет секретов, где во всей округе есть лишь одна проторенная дорожка. В Провинстауне каждому известно, кто, когда и откуда вышел или куда зашел». Это по-прежнему так. Любой городок порождает немало сплетен, однако сравнивать подобные места с Провинстауном — все равно что противопоставлять семейные забегаловки «Макдоналдсу». Как правило, жители небольших городов вынуждены довольствоваться обсуждением редких внебрачных связей и выходок чьих-нибудь взбалмошных сыновей и дочерей, бесконечно обсасывая одни и те же подробности. Жизнь обитателей Провинстауна, как правило, гораздо более драматична, а отношения некоторых горожан с реальностью иначе как творческими не назовешь. В общем, здесь есть, чем поживиться, и разнообразие выбора поистине ошеломляет.

Мозговой центр провинстаунской сети сплетен — ступеньки у здания почты. Однако они были гораздо лучше приспособлены для досужих разговоров, прежде чем почтовые чиновники, обеспокоенные тем, что бездельники препятствуют входу и выходу посетителей, не переделали — иначе как явным злонамерением их поступок не назовешь — половину крыльца в совершенно ненужную цветочную клумбу. В ответ на это были образованы спутниковые станции сплетен, из которых особенно популярны выложенный брусчаткой дворик перед «Кофейней Джо» (той, что в Вест-Энде, а не ее двойняшкой на востоке[11]) и деревянная скамейка у магазина мужской одежды Map.

Сезон сплетен длится от ранней осени до поздней весны. Летом, во время нашествия туристов, все слишком заняты, чтобы уделять должное внимание жизненным перипетиям соседей. Торжество кривотолков начинается в середине сентября и не утихает до самого июня. В течение относительно урожайного месяца кто-нибудь непременно уйдет к бывшему любовнику своего любовника, кто-нибудь напьется и расколошматит квартиру своего бывшего, кого-нибудь уволят при неясных обстоятельствах — дело, по слухам, будет как-то связано с сексом, наркотиками, а возможно, с тем и другим; члены недавно образованной театральной труппы устроят скандал с мордобоем, расформируются, а затем воссоединятся вновь, исключив того, кто, по их мнению, стал источником неприятностей. Встречи всевозможных групп двенадцати шагов осложняются тем, что на них приходят люди, не страдающие ни от каких зависимостей, но утверждающие обратное, чтобы внедриться в группу и разведать, что там происходит. Пока я писал эту главу о сплетнях, мне пришло несколько имейлов от моих провинстаунских друзей, которые считают своей обязанностью держать меня в курсе событий. В одном из писем говорилось о парне, который угнал машину на Коммершиал-стрит, врезался в автобус с глухими туристами, после чего залез в воду, полагая, что это собьет собак со следа. В другом письме речь шла о двух местных мужчинах, которые на такси подъехали к одному из банков, надели лыжные маски и, угрожая клеркам пистолетами, заставили их набить несколько мусорных мешков наличными, затем сели на два оставленных неподалеку велосипеда и вернулись с добычей домой, где их быстренько арестовали. Обе истории — правда. Я проверил.

Среди наиболее примечательных слухов, которые я слышал за прошедшие годы, могу выделить следующие:

Барбра Стрейзанд под вымышленным именем покупает дом в Северном Труро.

Элтон Джон хочет купить дом в Провинстауне, но ему ни один не нравится.

Провинстаун — одно из мест, отведенных для федеральной Программы защиты свидетелей, и многие из его невинных на вид жителей (насколько житель Провинстауна вообще может выглядеть невинно) сдали членов преступных синдикатов и были переселены сюда с новыми паспортами.

Джеки Онассис как-то раз заявилась в «Эй-хаус» с Гором Видалом и целым взводом телохранителей.

Также стоит отметить, что в городе всегда гостит какая-нибудь знаменитость, которую совершенно точно видели и опознали. На протяжении лет личности варьировались от Кевина Спейси до Мадонны, Элизабет Тейлор, Голди Хоун (как с Куртом Расселом, так и без него) и — неизменно — Барбры Стрейзанд. Единственная знаменитость, которую видел я сам, — это Джин Рейберн, бывший ведущий телеигры The Match Game («Совпадайка»), рассекающий по Коммершиал-стрит на роликовых коньках.

Беседа, которая включает в себя сплетни, но не ограничивается ими, в Провинстауне ценится и широко практикуется. Местные жители словоохотливы и обожают всевозможные истории. Когда кто-нибудь из местных едет в машине по Коммершиал-стрит и видит друга, направляющегося куда-нибудь пешком или на велосипеде, то запросто может притормозить, чтобы поболтать с ним, не выходя из автомобиля. Если вы оказались в машине позади таких стихийных собеседников, пожалуйста, не жмите на гудок — разве что разговор продолжается бессовестно долго или вы спешите за антидотом, потому что случайно приняли яд. Это невежливо. Провинстаун — сложившаяся экосистема, и подобные уличные переговоры — одна из врожденных характеристик его жителей. Нетерпение или агрессия не считаются знаками личной важности, какими они являются в некоторых других местах. Любой, кто очень спешит, обычно воспринимается не как важная шишка, а просто как пришелец из более шумного, менее интересного мира, и его, скорее всего, проигнорируют.

Провинстаун, безусловно, часть Новой Англии, края бугристых холмов и невысоких гор, поднимающихся из холодного океана, пригодного лишь для жизни ракообразных, кальмаров и некоторых наиболее выносливых и неприхотливых рыб: трески и луфарей, камбалы и окуней; рыб, тяготеющих к практичным формам торпеды или блюда; рыб с мощными челюстями, деловитыми тупоносыми головами и гладкими крепкими телами цвета пушечной бронзы, олова или коричневатого ила. Здешние земли не производят почти ничего нежного — ни хрупких тонкокожих фруктов, ни робкой зелени, испускающей дух при похолодании — почти ничего, что можно было бы съесть в сыром виде. Зато хватает клюквы и тыкв; в прохладных водах благоденствуют двустворчатые моллюски. Здесь хорошо тем, у кого имеется толстая кожура или скорлупа. Если Новая Англия изначально была домом для сверхъестественно решительных поселенцев, тех, кто приравнивает трудности к добродетели, то ее пуританские и кальвинистские корни очевидны и в рационе питания, обусловленном не только необходимостью выварить до мягкости то, что впоследствии будет подано на стол, но и тенденцией по возможности избегать любых специй, более выраженных, чем соль и перец. Когда одна моя знакомая переехала из Нового Орлеана в Бостон, однажды вечером, после очередной пресноватой и рациональной трапезы, она раздраженно выдала: «Заметь, регион назвали не Новой Францией. И не Новой, обрати внимание, Италией».

Провинстаун славится свежими морепродуктами, и, как по мне, самые выдающиеся среди них — это моллюски и устрицы, доставляемые с приливных отмелей Уэлфлита, одного из соседних городов. Уэлфлитская устрица, особенно в холодное время года, божественна: упругая и безупречно солоноватая — сгусток океана на языке. Как-то осенью, несколько лет назад, когда я гостил у подруги, она вернулась домой ближе к вечеру с целым ведерком облепленных бурыми водорослями моллюсков и устриц, которых она насобирала на отмелях в Уэлфлите, и с огромным букетом диких ирисов, темных, как кровоподтеки, с тугими, основательными бутонами; они были до того не похожи на те бледные, недолговечные ирисы, которые можно купить в магазине, что было трудно поверить, будто это вообще одни и те же цветы. Выйти из дома, затеряться в пейзаже — и вернуться не только с ужином, но и с цветами для стола.

Тем не менее рестораны в Провинстауне не так изобилуют свежими местными морепродуктами, как того можно было ожидать. Столетие (а то и больше) избытка истощило прибрежные океанские воды, и внушительная часть того, что все еще можно выманить из воды, погружается в лед и отправляется в разные части страны. В городе осталось лишь два-три устричных бара, где вам действительно подадут моллюсков, извлеченных из песка поблизости. С жареными моллюсками дело обстоит проще, но хотя правильный клэм-ролл — хрустящие жареные моллюски с солеными желеобразными брюшками, подаваемые на жареной булочке для хот-дога — чудесен, вопросом точного происхождения и степени свежести моллюсков никто особо не интересуется. Кальмаров и гребешков — не подверженных угрозе исчезновения обитателей этих вод — по загадочным причинам трудно найти в местных ресторанах, а свежую треску с той же вероятностью, что и в Провинстауне, вам могут предложить и в Филадельфии, и в Нью-Йорке.

Хоть сколько-нибудь примечательная местная кухня, если таковая вообще существует, родом из Португалии. Наиболее распространенная в Новой Англии португальская еда сводится к супам и тушеным блюдам, всему тому, что можно варить на медленном огне, пока волокнистость или горечь не начнут сходить на нет. Капустный суп с кружочками пряной копченой колбасы — это скрепа, как и темные, тушенные в томатах кальмары, и всевозможная соленая треска. Некоторые живущие здесь португальские семьи по-прежнему сушат треску во дворах, разложив на земле или развесив на ветвях деревьев. Но и португальскую еду найти здесь все труднее, отчасти потому, что рестораны Провинстауна уже некоторое время тяготеют к стандартно-американской вычурности, которая, как правило, включает в себя ту же пасту и курицу, те же тунец, лосось и говядину, которые вы можете найти практически где угодно. В общем, лучше всего, находясь в Провинстауне, не тратить время на поиски исконно местных блюд и просто есть и пить все, что приглянется. Не стоит искать нечто редкое или основополагающее; вы не разочаруете домашних, если вернетесь из путешествия, не попробовав что-то знаменитое, произведенное в прибрежной пещере и выдержанное десять лет в водорослях, или нечто, найденное в верхних ветвях определенных деревьев специально обученными хорьками, или нечто, выделяющее смертельный яд, если только оно не собрано на пике полнолуния. Вы свободны.

О казавшись в центре города, если только дело происходит не глухой зимой, вы увидите, как много всего там продается. Подобно любому туристическому городу, Провинстаун нуждается в покупателях, щедрых покупателях — они его средство к существованию. Тяга человека к шопингу, чего уж там, неизменна и универсальна, это одна из определяющих особенностей нашего вида, и я признаюсь в тошнотворной, но пылкой преданности поиску магических предметов среди валовой продукции цивилизованного мира. Мне так и не удалось полностью избавиться от чувства стыда за вещизм — будь я силен духом, обладай истинно поэтической душой, будь я героем истории, которую больше всего хотел бы рассказать о самом себе, разве не ходил бы я в художественные музеи, даже не помышляя о сувенирных лавках? — но я уже давно оставил надежду подняться над собственным стремлением отыскивать и приобретать. И что тут поделаешь, что тут скажешь: нам всем свойственно это непреходящее желание, тяга наживать добро, каждому хочется вернуться домой с золотым руном. Вот мы (те из нас, кому повезло) в наших домах, окруженные вещами, но большинство неизменно томится возможностью заполучить что-нибудь еще — раковину, кубок, золотую туфельку. Вот мы стоим перед мощами святого или окаменевшими костями мифического чудовища, потрясенные зрелищем, и в то же время гадаем, не ждет ли нас где открытка, или холщовая сумка, или снежный шар — что-то, что дополнит нашу бесконечную коллекцию memento mori, что-то, чем мы сможем обладать.

В каком-то смысле торговые предложения Провинстауна скудны (нормальную расческу, пристойные канцтовары или туфли к костюму придется поискать), а в каком-то — обширны и богаты. Сокровищ здесь навалом, хотя они и затеряны среди невероятного количества сомнительных товаров. Приобрести футболку с принтом котят в купальных костюмах, резиновую чайку на леске, уродливую бижутерию или кофейную чашку со своим именем здесь так же удручающе легко, как и в почти любом другом курортном городке. Провинстауну свойственны загадочные торговые наклонности, меняющиеся с течением лет. На протяжении довольно долгого времени здесь было около дюжины магазинов, торгующих изделиями из кожи, — в даунтауне примерно через каждые сто метров располагалась какая-нибудь лавка с развалами кожаных ремней, сумок и курток. Ассортимент в этих магазинах разнился не сильно — повсюду продавались различные вариации одних и тех же предметов первой необходимости: кожаные котомки и ковбойские сапоги, резные ремни с большими серебряными пряжками, плохо сидящие куртки среднего размера, из которых так до конца и не выветривался запах дубления. Впоследствии кожаные магазины постепенно исчезли, им на смену пришел столь же ошеломляющий переизбыток лавок, торгующих эзотерическими товарами для дома. Теперь купить здесь пару изящных итальянских мельничек для соли и перца или деревянные коробочки для саке так же легко, как когда-то было заиметь черную косуху с полудюжиной отверстий на молниях. Могу лишь предположить, что провинстаунские покупатели изменились вместе с эпохой и некая всеобщая фантазия о статусе «вне закона» была вытеснена идеей стильного домашнего процветания.

Также Провинстаун может похвастаться несколькими магазинами, до того важными для местных жителей, что я чувствую, что просто обязан рассказать вам о них подробнее. Все они героически открыты круглый год — как по будням, так и в выходные.

«Аптеке Адамса» уже больше ста лет, и до недавних пор это была единственная аптека в городе. Она пропитана старомодной версией душка, какой бывает в любой аптеке, — косметики и мазей в сочетании с еле ощутимым запахом припудренной чистоты. За прошедшие десятилетия она не сильно изменилась. Стены обшиты мазонитовыми панелями «под дерево», на столетнем дощатом потолке погуживают люминесцентные лампы. Это крошечная брешь, пробитая в настоящем, сквозь которую виднеется прошлое — не законсервированное, романтизированное прошлое фальшивых магазинов старины, но взъерошенная подлинность, основательно изъеденная временем и молью; прабабушка монолитных современных аптек, которыми изобилует Северная Америка. «Аптека Адамса» содержится в чистоте и благоденствует — на полках хватает товаров, упадком и не пахнет, — но в отличие от своих потомков с их стерильными поверхностями и безупречным освещением она не утратила знакомого всем нам ощущения беспомощности перед лицом смертельных процессов. Она явно жизнестойка и при этом тщедушна, и, хотя фармацевты отпускают здесь те же самые лекарства, которые можно достать где угодно, поверить в их целебные свойства почему-то труднее. «Аптека Адамса» относится к иному периоду в непрерывной истории целительства; у ее истоков — не магические механизмы, а деревянные конечности, отчаянные последние надежды, перемолотые в порошки при помощи ступок и пестиков, жидкости, предназначенные для смачивания носовых платков и вдыхания женами на грани нервного срыва.

Главная достопримечательность аптеки — неизменный барный уголок, который стоит здесь по меньшей мере с середины 1940-х годов. За стойкой попеременно дежурят пышногрудые, слегка угрюмые девушки, которые делают отличный фраппе (так в Новой Англии называют молочный коктейль). У стойки на мягких хромированных стульях постоянно сидят люди среднего или пожилого возраста, прожившие в городе большую часть жизни, а то и всю жизнь, одетые в свои собственные наряды (куртка из шотландки, яркая вязаная шапочка); обычно они потягивают жиденький кофе из конусообразных белых бумажных стаканчиков в коричневых пластиковых держателях. Гуляя по проходам, можно оглянуться и увидеть их лица в пожелтевшем зеркале за баром, под большими старомодными часами Бюлова с красной секундной стрелкой, большой, как дирижерская палочка, которая издает мягкий жужжащий звук, по мере того как исчезают секунды.

В Провинстауне есть несколько симпатичных продуктовых — «Эйнджел Фудс» в Ист-Энде особенно хорош, — но, будто бы этого мало, я храню нездоровую верность громоздкому A&P на Шанкпейнтер-роуд. В общем и целом этот магазин ничем не примечателен. Он построен на болотах — там, где некогда обитали цапли и мигрирующие стрекозы, теперь парковка и большой торговый центр в стиле старого Кейп-Кода, облепленный псевдодеревянным сайдингом и декоративными слуховыми окнами; молл состоит из банка, винного магазина и супермаркета сети A&P. По-хорошему, этот супермаркет следовало бы бойкотировать. И мне немного стыдно признаваться, что каждый раз, когда бываю в городе, я туда непременно захожу.

Моя преданность отчасти коренится в том факте, что большую часть времени я живу в Нью-Йорке, где подобные гигантские продуктовые практически неизвестны. Я закупаюсь в угловых магазинчиках и небольших гастрономах; не будь в Провинстауне A&P, я бы понятия не имел ни о том, сколько разновидностей хлопьев для завтрака производится в Америке, ни о полном ассортименте свиных субпродуктов. Но что для меня еще важнее, в этой стандартной продуктовой громадине, расположенной в Провинстауне, царит ощущение какого-то сюра. В летние месяцы здесь полно не только благоденствующих гетеросексуальных семей, для которых подобный магазин и предназначен, но и бучей, и мускулистых мальчишек в купальных шортах, разномастных гей-семей и залетных трансвеститов. Многие из кассиров, нанятых на лето, днем отпускают продукты, а по вечерам выступают в драг-шоу. На службе они бодры и расторопны, хотя и более склонны к сарказму, чем большинство кассиров в большинстве A&P. Вот они, стоят здесь каждое лето, пропикивают покупки и складывают их в пакеты, купаясь в люминесцентном свете — в том самом, знакомом каждому бестеневом свете, повсеместно заливающем большие магазины; это даже не столько свет, сколько нейтрализация всякой тьмы. Вот они, невозмутимо принимают наличные и отсчитывают сдачу, выглядят по большей части буднично — немолодые, неуспешные мужчины, как правило, подстриженные ежиком, как правило, с брюшком; с остатками блесток, искрящимися в волосах и под ногтями, со следами косметики вокруг глаз[13].

«Морские приблуды» (Marine Specialties) — магазин до того исключительный, что одной-двумя простыми фразами я не смогу описать, чем именно там торгуют. Это что-то вроде пещеры, подземелья джинна из сказки об Аладдине и волшебной лампе — если бы в качестве сокровищ у джинна скопились ароматические свечи (особенно широко представлены ванильные), лабораторные мензурки, шляпы сафари, армейские ботинки, окостеневшие морские звезды, матросские шерстяные фуфайки, старые пижамы, ветряные колокольчики, поношенные вещи из Gap и Banana Republic, резиновые мячи, одеяла из Красного Креста, ветровки, майки с начесом, камуфляжные штаны и целый запас артефактов времен Второй мировой войны вплоть до нераспечатанных сухпайков. Увидеть здесь сталактиты, свисающие с потолка в задней части магазина и стекающие на наиболее старые товары, было бы не так уж удивительно.

В «Морских приблудах» продаются в основном предметы одежды, однако на прилавках там может оказаться вообще все что угодно. Это хранилище позабытых, потерянных, излишних, необычных, ненужных и устаревших вещей. Я до сих пор ношу пижамные штаны в оранжево-черную полоску, которые купил там семь или восемь лет назад. У моего друга Денниса есть стеклянная бутылка с броской надписью «СОЛЯНАЯ КИСЛОТА» — подарок от меня, купленный там же.

Товары появляются и исчезают, хотя некоторые, кажется, поселились там навечно. Особо эксцентричные парки, шляпы и другие изделия лежат с тех пор, как я впервые приехал в Провинстаун двадцать лет назад, и по-прежнему отважно предлагают себя на продажу. Найти там что-нибудь, что стоит больше тридцати долларов, непросто, а средняя цена и вовсе не превышает десятки. На верхних, недоступных полках — беспорядочное нагромождение случайных предметов (детские машинки, вымпелы, груды древних шляп) и набор бронзовых бюстов американских президентов, как малоизвестных, так и легендарных, безучастно смотрящих вниз, подобно резным фигуркам святых. Магазин «Морские приблуды» всегда залит одним и тем же солончаковым желто-коричневым светом, внутри всегда стоит один и тот же запах, состоящий, насколько я могу судить, из плесени, пыли, человеческого маслянистого душка и чего-то невыразимого, что я могу описать лишь как дряхлость. Это музей попранных и неприметных, это Земля, подзабытая временем, — но так и не преданная окончательному забвению.

Провинстаун — одно из лучших мест на свете, чтобы поздним вечером остаться дома. Даже летом ночи здесь, как правило, прохладны, а в течение остального года они варьируются от бодрящих до выстуженных. Провинстаун будто бы предназначен для чтения в постели; дома и гостиницы здесь, как правило, сохраняют достаточно строгое североатлантическое различие между внутренним и внешним. Внутри тепло, хватает света. Находясь внутри, мы создаем квадраты лампового света различных тонов белесоватого, желтого, янтарного, чтобы противостоять хаосу ночного неба, канадским ветрам, темному мерцанию залива. Те, кто бродит во мраке по устланным листьями дорогам, видят наши огни и чувствуют умиротворение.

Вместе с тем в летние месяцы Провинстаун — распутный карнавал, и пропустить его самые отвязные пирушки было бы сущим позором. По ночам в городе царит особый дух безрассудства, какой возникает там, где люди целиком и полностью готовы — жаждут — заняться тем, что не стали бы делать дома.

Ночная жизнь Провинстауна посвящена, как правило, блужданию по барам. Провинстаун может похвастаться несколькими весьма сомнительными барами для натуралов и куда большим количеством мест для геев и лесбиянок. Насколько мне известно, ни одному мужчине не отказывают в посещении женских баров — и наоборот. Это Провинстаун. Хотя, возможно, вы будете смотреться чужаком в «Погребе» — садо-мазо-гей баре, — если вырядитесь в лоферы и рубашку для регби, никто вас в дверях задерживать не станет.

Бары в Провинстауне не только появляются и исчезают от сезона к сезону, но переживают взлеты и падения популярности — тот, что был самым модным этим летом, следующим опустеет, а через лето снова станет невероятно посещаемым. Но есть один, который является неотъемлемой частью города, и он точно никуда не денется до тех пор, пока существует Провинстаун.

«Эй-хаус» (никто не называет его полным именем) в различных проявлениях стабильно существует с конца XVIII столетия. Здесь был отель, ресторан, кабаре и бар, иногда все вместе, а в более суровые времена он был широко известен своим лояльным отношением к пьянству, азартным играм и проституции. В пятидесятые, незадолго до своей смерти, здесь в течение недели выступала Билли Холидей. Он стоит в узком переулке, отходящем от Коммершиал-стрит — новоприбывшие отыскивают его не с первого раза. Вам нужен зазор между рестораном «Вореллис» и магазином «Кейп-Тип спортс».

«Эй-хаус» открыт круглый год. По вечерам заснеженных февральских будней, даже если внутри лишь несколько посетителей, в двух каминах постоянно горит огонь. Хотя я уверен, что его владельцы, как и все деловые люди, руководствуются вопросом прибыли, мне кажется, их решимость держать «Эй-хаус» постоянно открытым сродни филантропии.

«Эй-хаус» нисколько не изменился с тех самых пор, как я впервые побывал там более двадцати лет назад. Он был и остается этакой бурой берлогой; внутри в любое время суток царит подернутый сепией полумрак. Дискотечные огни на танцполе создают ореол более яркого коричневого цвета; по углам мрак сгущается до цвета кофе и темного шоколада, переходя в соболиную черноту. Одни и те же плакаты — Сара Воэн, Джо Даллесандро в «Мусоре», Кэнди Дарлинг, Дева Мария — висят там же, где висели всегда, как и веревки, пробковые поплавки и фонари — этакий неопределенный кивок в сторону морских корней «Эй-хауса». Малый бар, который ближе к Коммершиал-стрит — это отдельный гей-бар со своим входом. Танцпол — за соседней дверью. «Эй-хаус», как в барном, так и в дискотечном секторах, отдает мускусом, его стены и половицы пропитаны запахами пива и пота, а также мыла, которым смывают пиво и пот. Как это часто бывает со старыми барами, он напитан сексом и разочарованием — что-то влажное, попользованное; это точка в пространстве, где сходятся секс, оптимизм и разочарование. Все эти желания — по большей части неистовые, изнуряющие, несбывшиеся — ночь за ночью въедались в его стены, как запах пролитого пива. В «Эй-хаусе» можно отлично провести время, но во мне он всегда будил воспоминания об Орфее, спускающемся за Эвридикой в царство теней. Стоит удалиться от танцпола, в более темные глубины, как проявляется его потаенная сторона. Здесь не то чтобы неуютно — почему, в конце концов, средоточие стольких надежд и такой великой тоски должно вас радовать? — но он определенно населен призраками, как населены призраками поля сражений.

Летом, особенно по выходным, бар столь плотно забит красивыми мужчинами, что недолго предположить, будто красота — базовое состояние человека, и что ты сам, даже если считаешь себя красивым, поддерживал в себе эту иллюзию лишь потому, что ты — нормальный крепкий гусь, давно живший среди других гусей и лишь теперь оказавшийся в компании лебедей. Это место — не для слабонервных, и, к сожалению, красота, которой оно полнится, — не щедрая красота, которая вовлекает смотрящего, не та, которой обладают великие куртизанки, живописные полотна и старые здания. Скорее это красота, какую пестовали во Франции несколько столетий назад, когда накрытые столы водружали на плоты и несли их по улицам во время парада, а за этими столами сидели аристократы, поглощая щедрые обеды с фарфоровых тарелок, чтобы простой люд мог мельком увидеть роскошь, обычно недоступную взорам.

Как по мне, лучше всего в «Эй-хаусе» вне сезона, когда большинство других баров в городе закрыты и каждый, кто ищет подобие веселья, направляется прямиком сюда. Женщины и мужчины, геи и натуралы. Физическая красота, сулящая тайные мучения страстей, все же появляется, но редко — как и положено красоте, — и люди на танцполе, судя по всему, рады, что они свободны от всепоглощающего желания, что они могут просто потанцевать.

Хотя законы штата Массачусетс позволяют барам работать до двух часов ночи, в Провинстауне требуют, чтобы они закрывались в час — из уважения к горожанам, нуждающимся во сне. Многие из тех, кто бывает здесь летом, в особенности геи, имеют обыкновение тусоваться допоздна. У себя дома многие не отправляются в бары раньше часа ночи, и когда ровно в это время загорается вывеска «Закрыто», возникает общая атмосфера растерянного непонимания. И тогда все перемещаются вверх по улице — к «Спиритусу».

«Спиритус» — переоборудованный коттедж, где продают пиццу и мороженое, примерно в пятистах ярдах к западу от «Эй-хауса». Он работает до двух ночи, и когда закрываются бары, все идут туда, вне зависимости от того, хотят ли они пиццы и мороженого. Летними ночами в июле и августе буквально тысячи людей собираются на Коммершиал-стрит перед «Спиритусом» между часом и двумя. В подавляющем большинстве это мужчины, женщин значительно меньше. Некоторые мужчины, все еще мокрые от пота после танцев, не надевают рубашек; на некоторых — кожаные чапсы[14], под которыми ничего нет. Некоторые из них в женских платьях, и, если вам повезет, там будут Сестры-Шляпки — два недвусмысленно усатых джентльмена неопределенного возраста в одинаковых платьях, которые шьют себе шляпы, по пестроте убранства превосходящие рождественские елки и лишь едва уступающие им в размерах. Дорожное движение на улице не перекрывается — затравленные копы изо всех сил стараются проредить толпу, когда проезжает машина, — и если вы в достаточной степени безумец или извращенец, чтобы ехать по Коммершиал-стрит в этот час, трансвестит-другой запросто может запрыгнуть на капот вашего авто и пропеть арию из мюзикла, пока вы тащитесь мимо. Пожалуйста, не прерывайте выступление. Вас благословляют.

Это вакханалия желаний, крупнейший в мире фестиваль лоботрясов. Здесь вполне возможно, если вы относитесь к определенному типу людей и прожили определенную жизнь, столкнуться с кем-то, кого вы последний раз видели в средней школе в Акроне. Здесь можно внезапно и беспросветно влюбиться, ну или вам просто может перепасть на одну ночь. А можно и пиццы просто поесть, поболтать с приятелем-другим и отправиться домой на боковую.

Этот час в «Спиритусе» — в прямом смысле то, к чему вела ночь. Некоторые, включая меня, часто пропускают поход по барам и в час ночи отправляются прямиком к «Спиритусу». Бывало, теплыми ночами я лежал на пороге дома напротив «Спиритуса» с разношерстной компаний друзей, болтая и смеясь, иногда положив голову кому-нибудь на колени, пока мы все не поднимали глаза и не осознавали, что уже почти три часа и вокруг практически никого нет.

Когда «Спиритус» закрывается, толпа начинает рассасываться, но летом улицы никогда не пустеют полностью. Мужчины бродяжничают ночь напролет — кто пешком, кто на велосипеде. Медлят у чьих-то дверей, сидят на ступеньках затемненных магазинов, идут на узкий пляж за отелем «Боут слип», где происходит то, что называется «швартовкой хера», впрочем, не только это, — или возвращаются оттуда. Поздней ночью Провинстаун, конечно, целиком про секс, но разнузданность, царящая в барах и в течение часа в «Спиритусе» более-менее сходит на нет. Провинстаун после двух часов ночи — это, с одной стороны, маленький городок, отправившийся на боковую, а с другой — лабиринт истомы. Секс стелется над притихшими улицами, подобно одеялу; просто гулять или крутить педали безо всяких намерений вступить в телесный контакт — уже сексуально; можно просто наблюдать, слушать и дышать солоноватым ночным воздухом, напоенным желанием. В этот поздний час, когда большинство огней погасли, видно еще больше звезд, а с волнореза продолжает звучать тягучая нота туманного горна. Мужчины, которые разговаривают друг с другом, делают это тихо — что можно ошибочно принять за почтительность. Время от времени где-нибудь кружит чайка, такая белая на фоне звездного неба, и до самого рассвета слышится мягкое шуршание велосипедных шин.

Провинстаун овдовел из-за эпидемии СПИДа. Полностью он уже не оправится, хотя здесь привыкли к потерям. На протяжении веков океан поглощал бессчетных мужчин и мальчиков.

Провинстауну присуща — всегда была присуща — стойкая скорбная выносливость пред лицом всего того, что может случиться с человеком. Он наблюдает и ждет, его огни не гаснут. Если вы больны СПИДом, здесь всегда найдется кто-нибудь, кто отвезет вас на прием к врачу или сходит для вас за покупками, когда вы сами будете не в силах, и позаботится обо всем, к чему только может быть применима забота. Несколько лет назад провинстаунское Общество поддержки больных СПИДом открыло «Фоли-хаус»[16] — большой дом в Ист-Энде, переоборудованный в квартиры для инфицированных.

Билли был пекарем. Приземистый, темноволосый, с короткими и проворными, как лапки опоссума, руками. Он так и не смог до конца избавиться от своего гнусавого джерсийского акцента, хотя не был в Нью-Джерси уже больше двадцати лет. Слово angel Билли произносил как «айн-джилл» (он всех своих друзей так называл). Подобно многим в Провинстауне, Билли жил, переезжая с квартиры на квартиру, наполняя каждое свое новое жилище атмосферой невозмутимого бабушкиного уюта — или студенческого пофигизма, это как посмотреть. Там непременно стоял большой обшарпанный диван и пара изможденных кресел: они мягкие, великодушные, но, уж коль скоро вы в них сели, нечего скакать туда-сюда.

Билли был простодушным, добрым и гостеприимным — качества, которые в Провинстауне ценятся выше, чем во множестве других мест. Мы дружили больше десяти лет. На мой сороковой день рождения он испек мне сложносочиненный торт, украшенный разного рода писательской атрибутикой: миниатюрный телевизор с приклеенным к экрану изображением пишущей машинки, торчащие вперемешку со свечами карандаши. По какой-то загадочной причине он решил, что, помимо прочего, там должны быть рыбки: окружил торт кольцом из прозрачных пластиковых трубок, залил в них воду и запустил с полдюжины золотых аквариумных карасей. План должен был сработать, но рыбки не то что плавать — пошевелиться не могли (особо чувствительных гостей это ранило до глубины души). Тем не менее они выжили и провели остаток вечера в кухонной миске — с относительным, но все же комфортом.

Из всех моих близких друзей Билли был самым чудаковатым и надежным. Было приятно, а порой жизненно необходимо сознавать: если все пойдет прахом, я могу сесть в автобус, доехать до Провинстауна и без предупреждения завалиться к нему домой, где бы он в тот момент ни жил. Как и большинство местных, он никогда не запирал дверь. Даже если было уже поздно, я мог войти и забраться в постель рядом с ним, сказать ему, полудремлющему, что какое-то время поживу у него. Он пробормотал бы: «Йай» (его фирменное словечко), ни о чем не стал бы спрашивать, если бы только я сам не захотел, а на следующее утро испек бы блинчики — вероятно, с какой-нибудь экзотической и совершенно неподходящей начинкой.

Билли уже давно болел СПИДом, но с виду был вполне здоров, если не брать в расчет его возросшую склонность к бесцельным прогулкам, что было несколько преувеличенной и менее убедительной версией его обычного поведения. За ним бережно присматривали его друзья Дженис Редман, Майкл Лэндис и другие. Но четыре года назад у него диагностировали рак крови. «А теперь приготовься», — сказал он мне по телефону, как будто собирался сообщить какую-нибудь невероятную сплетню. «Лейкемия. Прикинь?!» Ни он, ни я тогда еще не знали, что эта конкретная форма лейкоза крайне редко поддается лечению и убивает в считаные месяцы.

Несколько недель спустя, когда я был в Пало-Альто — собирал материал для одной статьи, — мне позвонила сестра Билли: он в Бостоне, госпитализирован, и общая ситуация, мягко говоря, так себе. Трудно было сказать, не сгущает ли краски его сестра, с которой мы к тому же ни разу в жизни не виделись, но я решил не испытывать судьбу. Отменил встречу и назавтра ранним утром уже сидел в самолете.

К тому времени, как я добрался, Билли уже ничего не соображал. Лежал на больничной койке в окружении полдюжины людей и стонал, скулил. Я держал его за руку, что-то ему шептал. Невозможно было сказать, понимал ли он, что я здесь, что это я.

Следующие четверо суток мы посменно дежурили у его кровати. В день, когда он умер, нас было шестеро: его сестра Сью Энн Локасио, Дженис Редман, Мари Хау, Ник Флинн, Майкл Клейн и я. Весь тот день он почти непрерывно стонал и кричал: мы не могли определить, что его мучает — боль, кошмары или то и другое. Ближе к вечеру мы с Ником и Майклом вышли поужинать, и, пока нас не было, он умер. В окружении трех женщин. Его глаза были по-прежнему открыты. Лицо было пустым. В комнате стояла ни на что не похожая тугая тишина: такая, наверное, бывает внутри воздушного шарика. Свет, казалось, приглушили, хотя, конечно, это было не так. Через некоторое время ко мне подошла Мари.

— Я спросила медсестру, что теперь, — сказала она еле слышно.

— И что теперь? — спросил я.

— Говорит, они обмоют его и перенесут вниз.

— Ясно.

— Я еще спросила, возможно ли, чтобы вместо них его обмыли вы втроем. Вы ведь не против?

Я кивнул.

Откинул одеяло, снял с него больничную пижаму. Он был теплым, все еще был собой. Я закрыл ему глаза. Вроде бы мелодраматический жест — как будто я видел это в кино и теперь повторяю для пущего эффекта, — но у меня возникло ощущение, что его глаза необходимо закрыть. Веки были мягкими, податливыми. Я почувствовал, как щекочутся его ресницы. Хотя в его взгляде не было ничего даже отдаленно пугающего, с опущенными веками он выглядел менее неживым. Мы с Майклом и Ником обмакнули полотенца в теплую мыльную воду. Обмыли лицо и тело. Его бледное горло, его бледную мясистую грудь; коричневато-розовые соски чуть крупнее четвертаков; кустик темных лобковых волос; наконец, его член, темно-розовый на самом кончике, окаймленный лиловым, склонившийся к тестикулам под едва заметным углом. Мы перевернули его на живот, обмыли спину, зад и ноги. Затем снова перевернули и накрыли его одеялом.

Это было в октябре. В январе мы развеяли его прах. По поводу того, где именно стоит это сделать, возникла небольшая дискуссия. Сью Энн сказала, он упоминал о каком-то любимом месте в дюнах, куда ходил медитировать, — и мы с Мари недоверчиво переглянулись. Насколько нам было известно, Билли никогда не ходил в дюны медитировать и вообще сторонился песка. Видимо, он сказал это просто чтобы успокоить сестру — мол, с духовной жизнью у него все в порядке.

Ник предложил развеять прах над океаном, но мы все сошлись на том, что Билли, даже сидя у себя в гостиной, не сказал бы наверняка, где находится океан. Куда более уместным казалось высыпать его прах на старый засаленный диван и включить телевизор, но и эта идея вызывала сомнения. Выбор в итоге пал на соляную топь в дальнем конце Коммершиал-стрит, где уже покоятся останки множества мужчин и женщин.

Накануне назначенного дня мы с Мари отправились туда, чтобы найти подходящее место. Стоял пронизывающий холод, снега навалило почти до колен. Мы то и дело проваливались в лужицы с ледяной водой. Не раз и не два говорили друг другу: «Вот здесь вроде ничего, и от дороги не слишком далеко, а если сощуриться, так вообще миленько». Время от времени мы выкрикивали его имя — скорее с раздражением, чем со скорбью; полагаю, он бы оценил или, во всяком случае, не стал обижаться. Ему самому все эти перфекционистские заморочки были чужды.

Тем не менее, когда мы нашли то самое место, сразу это поняли. Высокая дюна, стоявшая, казалось, ровно на полпути между городом и водой. Оттуда с одинаковой четкостью были видны и серо-голубая полоска океана, и Провинстаун с его окнами и крышами. Мы постояли немного в морозной тишине, окруженные обледеневшими песками, посреди снежных полей, исполосованных солнцем. Вдалеке, промеж заснеженных дюн, на волнах болталась рыбацкая лодка. Чайка скрипнула в вышине и нырнула в полынью с водянисто-снежной жижей. Скоро придет время разбирать кухню Билли, решать, что делать с его столами, стульями.

На следующий день — нас было человек десять — мы перенесли прах в любимой вазе Билли, которую сделала ему Дженис, и развеяли над дюной. Холод был неправдоподобный, отупляющий, мороз будто выжигал из воздуха все случайные частицы, делая его таким чистым, что дышать было почти невозможно. Оставшийся от Билли пепел был кремово-серым, с вкраплениями серовато-желтой костяной крошки. Когда каждый из нас взял по горсти и подбросил, отдельные фрагменты его праха, прежде чем осыпаться, зависли на ветру. Они не исчезли, как я предполагал. Крупинки костей отбрасывали крошечные тени на песок у нас под ногами. Никто не произносил поминальных речей. Момент был одновременно торжественный и неловкий. Некоторые из нас едва познакомились. Казалось, мы ждем взрослого, который придет и скажет, что делать. А потом мы пошли обратно в город, пытаясь подобрать слова, которые нам предстоит сказать друг другу. Расселись по машинам, доехали до одного из немногих открытых ресторанов и позавтракали, как делают живые.

Несколько недель спустя мы с Мари поцапались из-за того, что Билли, оказывается, попросил, чтобы, когда придет время, его прах несла именно она; я же, одержимый желанием все контролировать, возомнивший себя центром внимания, вцепился в вазу и всю дорогу не выпускал ее из рук. Когда мы разбирали его вещи, наш общий приятель, едва знавший Билли, как нам показалось, уж слишком бурно радовался, заполучив один из его ремней. Вот, сказала Мари, что делают живые. Мы завтракаем с застрявшими в наших свитерах частицами праха, мы собачимся, выясняя, кто вел себя бесчувственно и почему.

Время от времени я хожу к дюне Билли и что-нибудь для него мастерю. Эти самодельные мемориалы сметает ветром и водой, и мне кажется правильным возводить их снова и снова. Как-то раз на самом верху дюны я вкопал длинную палку — будто флагшток. Однажды нашел верхушку заостренной штакетины, по форме напоминавшую домик; закрепил ее на песке и окружил забором из мелких прутьев.

В самом центре, у входа на пирс Макмиллана, городское торжество безвкусицы достигает своего апогея. Больше всего это место напоминает ярмарочную аллею с аттракционами. Кажется, будто во всех лавках здесь продаются одни и те же сувенирные футболки, а машина для приготовления соленых тянучек, демонстративно выставленная у одного из магазинов, яростно пыхтит с утра до самой ночи. На пересечении Коммершиал и Стэндиш-стрит, где трафик в летний полдень порой напоминает пробку в Калькутте, вам может посчастливиться увидеть конкретного регулировщика — дюжего мужчину за шестьдесят, поддерживающего движение, насколько это вообще возможно, при помощи свистка, вечно торчащего у него изо рта, и серии пируэтов: вот он стоит лицом к потоку машин, идущих в определенном направлении, машет им, чтобы проезжали, затем резко разворачивается — этакий балетный полуоборот, — тормозит одностороннее движение, кивком головы пропуская остальных. Он похож на мрачноватую версию одного из танцующих бегемотиков в «Фантазии» Уолта Диснея.

Фактический центр города (в противовес его различным эстетическим, духовным и сексуальным центрам) — это квартал, где находится степенная белая громада ратуши. На первом этаже расположены разнообразные муниципальные конторы, выходящие в сумрачный коридор, обшитый темными панелями и увешанный потемневшими от времени видами Кейп-Кода. Даже в разгар рабочего дня там царит тишина. Вся активная деятельность протекает за массивными деревянными дверями, оснащенными панелями из непрозрачного стекла. Это место всегда напоминало мне музей в небольшом городке — я бы не удивился, если бы, открыв любую из этих дверей, обнаружил не клерков за столами, а стеклянные витрины с чучелами птиц, индейскими артефактами и окаменевшими раковинами.

Наверху, через два пролета вверх по деревянной лестнице, украшенной фресками с изображениями рыбаков и сборщиков клюквы, располагается зал, где проходят городские собрания. Этим залом может воспользоваться любой, кому необходимо разместить большую группу людей. Здесь проводится ежегодный провинстаунский аукцион в поддержку больных СПИДом; на этой сцене выступали Карен Финли, Барбара Кук, Джон Уотерс и многие другие.

Актовый зал ратуши — просторное, непоколебимо старомодное помещение с полированным деревянным полом и величественным коричневым изгибом балкона наверху. Он строже соответствует новоанглийскому духу, чем большинство интерьеров в Провинстауне: невозмутимый и тусклый, скупой на удобства. Унылый, архаичный и при этом по-своему величественный. Этот совершенно безучастный зал, даже наполняясь людьми, кажется, в сущности, пустым и терпеливо ждет, когда эти дураки закончат свои дела, чтобы можно было вернуться к темному, затхлому самосозерцанию.

На площадке перед ратушей царит куда большее оживление. Она окружена деревянными скамейками — некогда это место было своего рода платформой случайных связей: после закрытия баров здесь зависали геи. Теперь же эти скамейки в основном отошли изнуренным туристам и пожилым людям, будь то португальские женщины, вырастившие по пять детей, или бывшие плохие парни, которые слишком стары для танцев. Летом там, как правило, кто-нибудь выступает за мелочь: скрипач, фолк-певец или, скорее всего, мим. Одним летом на брусчатке у здания ратуши играла группа под названием «Летучие Нейтрино»: обтреханная компашка взрослых и детей (по их словам, все они были родственниками — может, и правда были), которые, скажем так, пели и били во всякие барабаны, тамбурины и ксилофоны. Практически цыгане по местным стандартам — было в них что-то предательски-обольстительное, какая-то озорная и дерзкая инаковость. Они жили в плавучем доме, пришвартованном в Ист-Энде, и тем летом в городе постоянно встречали одного или нескольких из них, одетых в пестрые, жизнерадостные и ну очень причудливые одежды; они напоминали Провинстауну, что даже его жители, во всем их разнообразии и диковинности, по-прежнему оставались частью мира большего и более странного, чем любой из нас может себе представить. На следующее лето они не вернулись, и с тех пор о них больше не слышали. Совсем недавно брусчатка была излюбленным местом мужчины в костюме клоуна, который беспрестанно насвистывал и крутил детям зверушек из шариков; часто он бывал пьян и выкрикивал вдохновенные оскорбления в адрес любого, кто казался ему гомосексуалом. Можно с уверенностью сказать, что следующим летом его здесь уже не будет и это место займет кто-нибудь другой.

Центр города — это также театральный квартал: место, куда вы отправляетесь, чтобы посмотреть драг-шоу, стендапы и все такое прочее в кафе при почтовом отделении, барах «Виксен», «Тропикал Джоус» и — ближе к Вест-Энду — в универсалистской церкви, ратуше, а также ночных клубах «Антро» и «Корона и якорь». Выступления варьируются от сезона к сезону, но каждое лето вы можете рассчитывать на то, что увидите мужчин не только в образах Джуди Гарленд, Барбры Стрейзанд, Бетт Мидлер и других, но и примадонн, реже встречающихся в драг-кругах, таких как Джони Митчелл и Билли Холидей. Как правило, они поют — я рад сообщить, что выступления трансвеститов давно вышли за рамки открывания рта под музыку. Некоторые, разумеется, лучше других. Я питаю особую нежность к Перлайн, которую можно описать как танк «Шерман» в парике, Варле Джин Мерман, которая превращает исполнение «My Favorite Things» в нечто поистине грязное (еще у нее есть номер, в котором пение перемежается поеданием огромного количества сыра), и к Рэнди Робертсу. Рэнди — единственный из них, с кем я знаком лично. Без платья (точнее, в своем мужском обличье — как сказал однажды Ру Пол, «мы рождаемся нагими, а все, что дальше, — просто тряпки») он добрый, умный, скромный мужчина, который живет в Ки-Уэсте зимой и в Провинстауне летом. В платье он наиболее заметен, как Шер, колесящая по Коммершиал-стрит на мотороллере, рекламируя свое шоу. С ним легко поговорить как с Рэнди, несколько труднее говорить как с Шер, и я должен сказать, что дружен с одним и едва знаком с другой.

Однако особенно выделяется среди них один — Райан Ландри.

Райан остается местной знаменитостью уже больше десяти лет, что по меркам Провинстауна вполне тянет на столетие. Ему за тридцать, он высокий, темноволосый, с красивым жеребячьим лицом с выражением озорной умудренной невинности. Я назвал бы его егозливым, но это определение для него слишком мало. На ум приходит циркач в исполнении Ричарда Бейсхарта из феллиниевской «Дороги».

Каждое лето Райан ставит новое шоу. Поначалу это были своеобразные версии «Медеи» и «Камиллы» Чарльза Ладлэма, потом он начал писать свои, которые включали образы из «Джонни-гитары», «Дракулы», «Ребенка Розмари» и отдельно — Жанны Д'Арк. Он — звезда, неизменно, как ему и положено. Его чувственность находится где-то между Ионеско и Люси Рикардо.

Также за эти годы он поставил серию — как их назвать? — ревю, я полагаю. Для меня самым впечатляющим стало «Космокиска» (Space Pussy), которое появляется и исчезает от лета к лету и редко проводится дважды в одном и том же баре или клубе.

Шоу возглавляют Райан и группа Space Pussy, в состав которой входят натурал, гей, лесбиянка и транссексуал на ударных. Любой, кто захочет — любой, кто свяжется с Райаном где-то за неделю и согласится прийти на одну репетицию, — может исполнить номер, но это должен быть рок-н-ролл, вы должны петь сами, а также вам необходимо придумать себе какой-нибудь костюм.

Эти мероприятия чрезвычайно популярны, и я, когда бываю в городе, стараюсь не пропустить ни одного. По-моему, это замечательно — быть свидетелем улюлюканья и аплодисментов, щедро раздаваемых многочисленной публикой любому, кто имеет дерзость влезть в платье и испортить на публике «Little Red Corvette», или «Jumpin' Jack Flash», или «White Rabbit». И всегда есть возможность кого-нибудь перещеголять.

Время от времени кто-нибудь, кто никогда прежде не выступал и, строго говоря, вообще не умеет петь, прорывается к возвышенному. Явная, пьянящая странность происходящего — вот я здесь, в странной одежде, с классной группой позади меня, исполняю песню жаждущей аудитории — может вдохновить выступления, на которые человек, о ком идет речь, в действительности не способен. Я видел, как крупный нескладный мужчина, уже немолодой, с такой экспрессией затянул кавер-версию Патти Смит ванмориссоновой песни «Gloria», что у меня лед в стакане задребезжал. Я слышал, как женщина в девичьем платье (парики, платья и макияж, конечно же, сопровождают выступления в драг-шоу не только мужчин, но и женщин) пела «Ruby Tuesday» с глубиной мучительной меланхолии, которая Мику Джаггеру и не снилась.

По мере продвижения на восток, оставив центр позади, вы заметите, что все вокруг мало-помалу приобретает качество, которое в Провинстауне принято считать степенной респектабельностью. Магазины в Ист-Энде, как правило, стремятся к достоинству высшего порядка. Здесь с большей вероятностью можно найти подлинный антиквариат и украшения, которым чужда вычурность. И только здесь во всем городе можно купить некарикатурный галстук.

В Ист-Энде сосредоточено большинство художественных галерей. Чарльз Хоторн преподавал живопись на Миллер-Хилл-роуд в Ист-Энде, а после его смерти студия перешла к Гансу Гофману. Франц Клайн изучал живопись у Генри Хенше в Ист-Энде. Марк Ротко купил там дом в конце пятидесятых, но прожил в нем недолго. Милтон Эйвери не раз приезжал на лето в пятидесятые; одно лето здесь провели Джексон Поллок и Ли Краснер — до того как обосновались в Истгемптоне. Последние сорок лет своей жизни Роберт Мазервелл проводил теплые месяцы в своем доме в Ист-Энде. В Ист-Энде были поставлены первые пьесы Юджина О'Нила.

Свет в Провинстауне не менее примечателен, чем в Париже или Венеции. Находиться в Провинстауне — все равно что стоять на плоту, заякоренном в пятидесяти милях от берега. Это акватический свет: отражаясь от воды, он возвращается в небо, и вы оказываетесь как бы между двумя бескрайними зеркальными пластинами. Тени в Провинстауне глубже и сложнее, чем в большинстве других мест; их края острее, а цвета четче. Оказавшись там в солнечный день, недолго предположить, что вы всю жизнь проходили в затемненных очках и лишь теперь их сняли. Провинстаунский свет притягивает художников вот уже более века. Эдвард Хоппер жил в Труро, и его картины Кейп-Кода дадут вам хорошее представление о слегка пугающей чистоте света, его способности быть изысканным, слепящим, благотворным и беспощадным одновременно. Как и всякая великая красота, эта — не то чтобы покладиста и уж точно не миловидна.

Провинстаун уже давно принадлежит к редкой породе артистических колоний. Подобно многим немолодым городам и людям, он пережил свой расцвет, который можно отметить с необычайной степенью точности: как центр искусств Провинстаун достиг точки наивысшего развития летом 1916 года.

Превращение Провинстауна из захудалой рыбацкой деревушки в артистическую колонию началось примерно в 1873 году, за год до первой выставки импрессионистов в Париже, когда железная дорога наконец соединила Провинстаун с Бостоном. До тех пор в Провинстаун было так трудно попасть, что туда почти никто не ездил, если только у них не было там дел (неизбежно связанных с китами или рыбой) или если они не были настоящими авантюристами. Внезапно возросшая доступность Провинстауна была лишь малой частью титанического сдвига в повсеместном рассредоточении людей. В середине 1800-х годов железные дороги в частности и индустриализация в целом вдохновили людей покинуть сельские районы ради того, что в то время казалось лучшей жизнью в городах. Художники, двигаясь в противоположном широким тенденциям направлении, как это обычно делают художники, начали покидать города, чтобы жить дешевле, ближе к природе, во внезапно обезлюдевшей сельской местности. Художники были крайне обеспокоены развитием механизации и тем, что этот процесс предвещал вымирание ручной работы, частных, локальных ремесел — которые никогда прежде не казались вымирающими видами. Художники начали отдавать предпочтение конкретному, а не воображаемому, мало-помалу выбираясь из своих студий, чтобы рисовать на открытом воздухе, где они могли попытаться изобразить жизнь и свет такими, какие они есть. Вместе с поездами, облегчившими передвижения на большие расстояния, пришла идея летней идиллии, и деревни по всей Европе и России превратились в колонии художников, чьи амбиции варьировались от баловства до смертельной серьезности, большинство из которых прибыли с твердым намерением найти все, что только возможно, среди дикой, стихийной красоты; воздать должное тем или иным местным полям и горам, людям и животным. На своем пике это был тот же сдвиг в методе и намерениях, который породил творчество Ван Гога, Сезанна и Моне.

Тот же поток переменившихся амбиций прошел через Провинстаун — начало тому положила железная дорога, хотя в Провинстауне все это приняло более суровый новоанглийский разворот. Судьбоносным событием на ранних этапах становления Провинстауна как художественной мекки стало не внезапное появление одного-двух гениев, а основание в 1899 году Школы искусств Кейп-Кода Чарльзом Хоторном, который писал смутно напоминающие работы Мане провинстаунские сцены и портреты горожан и был ранним американским адептом импрессионизма. Хоторн был этаким «художником-аристократом» — зимовал во Франции, а лето проводил в Провинстауне, и многих восхищала его непритязательность и демократичность: Хоторна запросто можно было увидеть рассекающим по городу на велосипеде. Его Школа искусств Кейп-Кода, как и несколько других, основанных в Провинстауне примерно в то же время, пользовалась огромной популярностью, особенно среди жен богачей, которые начали массово стекаться сюда, чтобы на одну летнюю неделю или две почувствовать себя богемой, — в шляпах и халатах работая за мольбертами на пристанях, пляжах и улицах.

В качестве артистической колонии Провинстаун окончательно утвердился с началом Первой мировой войны, когда художники, которые в противном случае могли бы отправиться в Европу, были вынуждены искать экзотику и дешевое жилье не в Париже, как их предшественники, а дома. Провинстаун, естественно, предложил себя. И вот уже новая порода художников — куда более бедных, косматых и дерзких — начала появляться на улицах и пляжах, вытесняя матрон и любителей.

В 1910-м сюда приехал Юджин О'Нил — а также Джон Дос Пассос, Мейбл Додж, Эдмунд Уилсон, Чарльз Демут, Марсден Хартли, Макс Бом, Джон Рид и Луиза Брайант. Это были бесшабашные мужчины и женщины, склонные к свободной любви, открытому браку, марксизму, психоанализу, мескалину и восточным религиям. Женщины стригли волосы и пренебрегали корсетами; мужчины носили береты и фланелевые или вельветовые рабочие рубашки с открытым воротом. Чарльз Демут иногда щеголял в черной рубашке с пурпурным поясом, а Марсден Хартли — в огромном темно-синем пальто с бутоньеркой из гардении.

Они снимали старые дома, когда-то принадлежавшие капитанам судов. Они спорили и напивались в «Эй-хаусе» и «Старой водокачке». Все спали со всеми. Некоторые писатели начали писать пьесы — обычно о своих запутанных любовных связях, ревности и политических разногласиях. Однажды вечером в 1915 году писатели Нейт Бойс и Хатчинс Хэпгуд поставили дома для друзей две одноактные пьесы. Первая, «Постоянство» Бойса — о романе Мейбл Додж с Джоном Ридом — была разыграна на веранде, и зрители смотрели спектакль из гостиной; для показа второй, «Подавленных желаний», пародии на фрейдизм авторства Сьюзен Гласпелл и Джига Кука, поменялись местами — зрители сидели на веранде, а спектакль играли в гостиной.

Они назвались «Провинстаунской труппой» и начали ставить более сложные спектакли в ветхой рыбацкой лачуге на пирсе Льюиса, принадлежавшей Мэри Хитон Ворс, одной из первых писательниц, поселившихся среди рыбаков Провинстауна. Что начиналось как забава, вскоре приняло куда более серьезный оборот — члены «Труппы» поняли, что работа, за производство которой никто не возьмется в Нью-Йорке, может быть выполнена в Провинстауне за небольшие деньги или же вообще бесплатно. Джигу Куку, лидеру группы, все это виделось своего рода подобием «Театра Аббатства» в Дублине. О том, что стало в итоге именоваться Великим летом 1916 года, Сьюзен Гласпелл писала: «Мы лежали на пляже и обсуждали пьесы — каждый тогда что-то писал, или репетировал, или изготавливал декорации. Жизнь была цельной, работа и досуг — неделимыми». Именно тем летом члены «Провинстаунской труппы» впервые поставили пьесу Юджина О'Нила «К востоку на Кардифф» — и в качестве режиссера выступил сам автор.

Отец Юджина О'Нила, успешный актер, отправил сына на сухогрузе в Буэнос-Айрес, надеясь, что долгое путешествие излечит его от излишнего пристрастия к алкоголю и привычки якшаться с разнообразными отбросами общества. Однако молодой О'Нил обнаружил, что Буэнос-Айрес изобилует алкоголем и отбросами общества, и, когда деньги и здоровье были на исходе, он вернулся в Соединенные Штаты на грузовом судне и в итоге осел в Провинстауне. Ему было двадцать восемь.

Уже тогда в нем стала проявляться некоторая изношенность; его лицо уже приобрело выражение израненной величавости, особенно присущей ему в поздние годы. Он одевался как моряк и вести себя старался подобающе, чтобы смыть позор привилегированности, чтобы начать в этом новом месте новую жизнь в качестве грубоватого незнакомца, выброшенного на берег, которого никогда не обхаживали и не баловали, за которого никогда не платил ни отец, ни кто бы то ни было еще. Он выглядел напуганным, печальным, отчужденным; он походил на человека, постепенно превращающегося в лося. Здоровяком он не был, но казался крупнее, чем был на самом деле, потому что вел себя как здоровяк и обладал редкой способностью занимать больше места, чем на самом деле занимало его тело. Не считая тех случаев, когда он бывал навеселе, он был молчалив и слегка недоброжелателен; его тогдашние знакомые были склонны любить и бояться его примерно в равной степени, и многие верили — или хотели верить, — что он питал к ним какую-то особую привязанность, которую не мог или не хотел демонстрировать обычными средствами. Женщины его обожали.

Пьесу «К востоку на Кардифф» о моряке по имени Янк, который умирает на корабле, идущем из Аргентины в Северную Америку, представили на пирсе Льюиса туманным вечером летом 1916 года, когда приливные воды громко плескались под настилом. Это было откровение. Те, кто присутствовал на спектакле в тот вечер, обнаружили то, что вскоре предстояло узнать большому миру: даже делая первые шаги, О'Нил был предвестником перемен в американском театре. Будучи американским драматургом, он добивался той же мрачности, нарочитой нерасцвеченности, присущей работам таких европейцев, как Стриндберг и Ибсен, которыми он восхищался; он был первым американцем, который написал о жизни низшего класса на языке низшего класса, без снисходительности или дешевых духоподъемных сентенций.

О'Нил жил в Провинстауне на протяжении восьми лет в разных местах, включая комнатушку над «Эй-хаусом». Он бродил по улицам в одежде моряка — буйный меланхоличный пьянчуга. У него был мучительный роман с Луизой Брайант. Эбби Патнем, строгую и довольно жутковатую местную библиотекаршу, он превратил в героиню «Любви под вязами», убившую своего ребенка. В конце концов он женился на женщине по имени Агнес Боултон и поселился с ней на спасательной станции Пикд-Хилл — огромном старом амбаре на краю Атлантики, куда можно было добраться только пройдя полмили пешком через дюны. (Впоследствии его смыло в океан.) Его отремонтировала Мэйбл Додж: выкрасила стены в белый цвет, а полы — в синий, обставила антикварной мебелью, привезенной из Европы. В Провинстауне О'Нил написал девятнадцать коротких пьес и семь длинных — большинство из них, пока жил в доме в Пикд-Хилл. За это время он выработал свой авторский стиль, а под рукой у него всегда была группа начинающих актеров и сценографов, которые ставили все, что выходило из-под его пера. Там, «живя в уединении и будучи предоставлен сам себе» (его слова), он и стал великим художником. Он был у себя дома в Пикд-Хилл, когда узнал от соседа, что получил Пулитцеровскую премию 1920 года — первый из его четырех Пулитцеров. Он тихо отпраздновал вместе с женой в их просторном и труднодоступном доме с голубыми полами и двумя диванами, купленными Мэйбл Додж в поместье Айседоры Дункан.

После окончания Первой мировой войны, после того как превосходство европейской живописи и скульптуры было низвержено работами американских художников, удаленность Провинстауна довольно резко превратилась из его основного преимущества в самую заметную помеху. Кому захочется жить так далеко от Нью-Йорка, когда Нью-Йорк стал центром мира? Несколько художников проводили там свои летние каникулы, Роберт Мазервелл выделялся среди них, но Провинстаун стал захолустьем, убежищем, и многие известные люди, чьи имена, связаны с этим городом — такие как Милтон Эйвери, Марк Ротко, Джексон Поллок и Ли Краснер, — провели там всего лето или два. Тем не менее во второй половине XX века здесь жили многие серьезные художники и скульпторы, такие как Пол Боуэн, Фриц Бултман, Нанно де Гроот, Хаим Гросс, Питер Хатчинсон, Карл Кнатс, Лео Мансо, Джек Творков и Тони Веверс, — некоторые из них живут до сих пор.

Начиная с 1940-х годов прогрессивные маленькие галереи открывались, некоторое время процветали и в конечном счете закрывались: «Форум 49», «Галерея 256» и HCE (от «Here Comes Everybody» — «Входят все» из «Поминок по Финнегану» Джойса); «Солнечная галерея», в которой в 1959 году был показан «Идущий человек» Реда Грума — возможно, первая инсталляция (известная в то время как «хэппенинг») с участием живых актеров, и Музей Крайслера, где Энди Уорхол и Velvet Underground представили «Взрывную пластиковую неизбежность».

Однако к концу 1960-х годов Провинстаун превратился в обычный туристический город, хотя и несколько более взбалмошный и творческий, нежели большинство других мест, основная часть населения которых состояла из приезжих. Все маленькие авангардные галерейки позакрывались, и люди, переезжавшие сюда, искали скорее покоя и тишины, нежели вдохновения, треволнений или споров. В «Эй-хаус» и «Старую водокачку» они отправлялись исключительно чтобы выпить.

В 1969 году Стэнли Куниц, Роберт Мазервелл и другие художники и писатели, расстроенные упадком Провинстауна, решили, по сути, пополнить городские запасы молодыми художниками и писателями — так лесная служба подселяет в озеро мальков форели. Они собрали скромную сумму денег и купили заброшенный склад лесоматериалов в Ист-Энде. Они разделили его на студии, которые предлагали художникам и писателям вместе с небольшой, но вполне приемлемой ежемесячной стипендией, — и назвали его Центром изящных искусств в Провинстауне. Он до сих пор существует.

Здания Центра на Перл-стрит расставлены в приятном беспорядке. Два продолговатых строения с плоскими крышами — когда-то это были складские помещения, — амбар с чешуйчатой обшивкой, переоборудованный под студии, и два коттеджа, утопающие в сорной траве. Среди писателей, художников и скульпторов, которые получили стипендии в начале своей карьеры[19], некоторое время жили в Провинстауне и сделали явные успехи — Ричард Бейкер, Мария Флук, Ник Флинн, Эллен Галлахер, Луиза Глюк, Мари Хоу, Денис Джонсон, Тама Яновиц, Юсеф Комунякаа, Джампа Лахири, Дженни Ливингстон, Элизабет Маккракен, Сэм Мессер, Энн Пэтчетт, Джейн Энн Филлипс, Джек Пирсон, Луиза Рафкин, Кейт Уилер, Жаклин Вудсон и Лиза Юскаваж.

Отчасти благодаря Центру изящных искусств, отчасти из-за постоянно и непредсказуемо дорожающей жизни в Нью-Йорке, Провинстаун в некоторой степени возродился как артистическая колония. И все же он уже не тот, что раньше. Теперь Провинстаун напоминает скорее пожилую художницу, которая когда-то водила знакомство с влиятельными людьми, которая до сих пор носит эксцентричные наряды, по-прежнему живет в вызывающей бедности, все еще рисует или лепит с героическим оптимизмом и лишь в плохие дни позволяет себе с кокетливой горечью посетовать, что когда-то она была одаренной и целеустремленной, но оказалась никому не нужна.

В том, что касается литературы, О'Нил остается прадедом города, его самым почитаемым призраком. Теннесси Уильямс проводил здесь лето в сороковых годах — он останавливался на пирсе Капитана Джека в Вест-Энде, — но, насколько мне известно, ни один из самых обнадеживающих слухов о его отношениях с Провинстауном не соответствует действительности. Он не писал здесь ни «Стеклянный зверинец», ни что бы то ни было еще; он не соблазнил здесь молодого Марлона Брандо, пообещав ему взамен главную роль в «Трамвае „Желание“». Судя по всему, он приезжал сюда по тем же причинам, что и многие другие, — ради солнца, тишины и парней.

В настоящее время в Провинстауне живут поэты Марк Доти и Мэри Оливер; Стэнли Куниц проводит каждую весну и лето в своем доме в Вест-Энде. Норман Мейлер круглый год живет в большом кирпичном доме-крепости в Ист-Энде. Сразу за городской чертой — в Северном Труро — живет Алан Дуган.

Хотя немногие художники, живущие и работающие в Провинстауне, известны на международном уровне, некоторые из них на самом деле очень, очень хороши. С одной стороны, Провинстаун предлагает все формы пародии на искусство — от пейзажей и морских видов, сошедших с конвейеров в Корее, до убийственно-серьезных околоимпрессионистических картин — залитые солнцем сады, деревенские улицы. Но с другой стороны, здесь выставляются и продаются работы куда более дерзкие, приоткрывающие сложность мира, свидетельствующие не только о красоте кожи, но и о существовании черепа под ней. Прямо сейчас я смотрю на рисунок Джона Дауда, выполненный карандашным углем, — на нем изображена ночная улица в Провинстауне, и я всегда держу его поблизости для вдохновения, когда пишу; а вот миниатюрная лампа, вшитая в квадрат белой шелковой органзы, работы Мелани Брейверман; несколько загадочно неотразимых моментальных фотоснимков Сэл Рэндольф; большая мультяшная картина Полли Бернелл с изображением пустой сцены; фотография коттеджа с призраками Мариан Рот и два керамических домика работы Паскуале Натале, говорящие в равной степени о покое и опасности.

Провинстаунским художникам, фотографам и скульпторам так же необходимо продавать свои работы, как и любым другим художникам, но, поскольку масштаб неизмеримо меньше, а рынок значительно шире, они вольны делать все, к чему почувствуют позыв, и при этом не обязаны Быть Значительными или Продвигать Искусство Вперед. В наши дни красота сама по себе не так хорошо продается в большом мире — в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе вам придется хорошенько поискать серьезную галерею, где выставляются современные художники, чьи работы при этом не окажутся ироническими, вызывающе уродливыми (если «вызывающий» — уместное слово для такого повального единодушия) и не будут задуманы как комментарий к состоянию культуры в целом. Для молодых натюрмортистов и портретистов наступили худые годы. Искренняя любовь к видимому миру и решимость воздать ему должное не помогут вам сегодня продвинуться хоть сколько-нибудь далеко. Но в Провинстауне вы получите такую возможность.

На провинстаунской художественной сцене вдовствующей дамой считается Провинстаунская художественная ассоциация — милое, бестолково спроектированное старое белое здание в Ист-Энде с сокровищницей работ светил и полусветил прошлого и нынешнего Провинстауна. Галереи Провинстауна не прочь показать работы, которые беззастенчиво стремятся к изображению видимого мира, но в то же время некоторые из них также выставляют работы художников, которые могут быть немножечко слишком прогрессивными для большинства галерей в Нью-Йорке. В Провинстауне Кэти Иззо может получить разрешение поселиться на несколько дней в галерее в качестве живого экспоната. Здесь Мишель Вайнберг могла сшить платье в форме гигантского розового письма-уведомления, а оперная певица Дебби Карпел — надеть его и простоять весь вечер Хэллоуина в окне галереи, исполняя арии. Здесь в октябре прошлого года Сэл Рэндольф смогла организовать выставку свободного искусства, в которой приняли участие десятки художников из города и на которой можно было взять бесплатно все, что захочешь.

Пока вы идете вдоль магазинов и галерей Ист-Энда, в ваше общение с прекрасным ненадолго вклинится четырехэтажный отель, занимающий обе стороны Коммершиал-стрит, — этакий памятник заурядности, с досадным маленьким бассейном, окруженным плетеной сеткой. Местные называют эту постройку зеленым монстром, хотя его давно перекрасили. Направление часто указывается с учетом того, находится ли нужное место до (восточнее) или после (западнее) зеленого монстра. Когда его возвели больше тридцати лет назад, городские власти быстренько приняли закон, запрещающий строить любые сооружения выше, чем в два этажа.

К востоку от зеленого монстра — одна сплошная радость для глаз. Это еще около полумили домов, стоящих вдоль залива, и лучшие из них как будто вышли из снов. Они старые и несколько шаткие, как это часто бывает с домами, стоящими над водой. Если стихия принесет беду, они исчезнут первыми. Как правило, они ничем особо не украшены; это чопорные новоанглийские дома, довольствующиеся своим просоленным кровельным гонтом, ставнями, верандами и слуховыми окнами. Им чужды причудливая лепнина и резные вставки. Никаких, разумеется, башенок. Деревянные дома (лишь один из них, принадлежащий Норману Мейлеру, кирпичный), до такой степени зависимые от погоды, построены по принципу лодок — с учетом возможных колебаний, — и тот факт, что они слегка покачиваются при сильном ветре, обеспечивает их устойчивость. Некоторые из них просматриваются насквозь: вы можете заглянуть в окно с улицы и в заднем окне увидеть залив — как будто владельцы повесили живую картину, на которой движутся облака и скользят чайки. Дома в Ист-Энде, стоящие на песчаной полосе между асфальтом и соленой водой, — не только подобны снам, но и сами видят сны. Не считая какого-нибудь случайного новичка, вклинившегося между ними, они здесь уже давно. Некоторые дети, игравшие летом на верандах, успели состариться и умереть в спальнях наверху. Эти дома не просто чрезвычайно уязвимы в непогоду и во время приливов. Им свойственна дополнительная степень эфемерности, как будто один или два из них могут, спустя все эти годы, забыть о том, что они дома, и просто затеряться в заливе.

Несколько лет назад мои друзья Мари Хау и Джеймс Шеннон снимали коттедж в Ист-Энде. В конце их квартала — через улицу друг напротив друга — стояли два обветренных дома. В одном жили две пожилые женщины. Они всегда сидели внутри, все время смотрели телевизор, закутавшись в одеяла. Ели с подносов, не отрываясь от экрана.

В доме напротив жили двое старых мужчин. Через окна было видно, что их дом забит всяким хламом, но для них, конечно же, это было имущество. В гостиной, помимо прочего, было полно старых радиоприемников и телевизоров, судя по всему, вышедших из строя. Один из стариков, которому было, наверное, лет восемьдесят, каждый день сидел на крошечном дворе перед домом в замызганном белом пластиковом кресле, которое давно приняло форму его тела. Он был то ли наполовину, то ли вовсе глухим — определить было трудно. Каждый раз, когда кто-нибудь проходил мимо его дома, он улыбался, кивал и кричал: «Привет-привет-привет», — надтреснутым, но звучным голосом. Мы с Джеймсом и Мари договорились между собой, что, когда состаримся и одряхлеем — если нам повезет прожить так долго, — мы не будем стариками, которые целыми днями сидят перед телевизором. Мы будем из тех, что выставляют свои кресла наружу и кричат «Привет-привет-привет» каждому, кто проходит мимо.

В итоге вы доберетесь до места, где Коммершиал и Брэдфорд-стрит сливаются в одну дорогу. Городская черта уже неподалеку. Прямо перед вами томно раскинулся Бич-Пойнт, на котором сгрудились прибрежные мотели и коттеджи. Он прекрасен — на несколько увечный манер. Большинство здешних мотелей были построены в сороковые и пятидесятые годы — продолговатые одноэтажные деревянные здания, украшенные скромными неоновыми вывесками с изображением чаек и предлагающие каждому гостю пару металлических садовых стульев, ржавых по краям, со спинками в форме раковин морских гребешков. Еще дальше на востоке, за пределами видимости, за городской чертой, выстроились в линию двадцать (может, чуть больше) пляжных домиков — белых, совершенно одинаковых, с точными формами и пропорциями домов в «Монополии». Табличка на каждом гласит, что он назван в честь какого-нибудь цветка: роза, маргаритка, цинния, календула, мальва.

Но мы туда уже не пойдем. Постойте минуту-другую немного восточнее последнего дома на побережье, где залив плещется прямо у обочины. Чуть впереди есть небольшая бухта внутри бухты, сформированная береговым выступом Бич-Пойнта. Во время прилива вы увидите спокойные воды, сливающиеся с небом. На отливе вы увидите широкую полосу влажных песчаных гребней, образованных отступающей водой. Их рисунок будет соответствовать направлению течений, и в параболических впадинах между ними там и сям будет поблескивать чистая соленая вода. В теплую погоду на пляже будет полно людей, остановившихся в мотелях на Бич-Пойнте, и много-много детей. Старики будут сидеть на складных стульях, привезенных с собой. Взрослые помоложе будут наблюдать за своими чадами и смотреть на воду, прикрыв одной рукой глаза от солнца. Дети будут носиться вокруг, копаться в песке или взрывать его ногами, плескаться на отмелях, выполнять или игнорировать увещевания родителей не заходить слишком далеко, не мутузить своих братьев или сестер, вести себя потише. В этом смысле за последние двести лет здесь ничего не изменилось.

Если вы приедете в Провинстаун и все время проведете на суше, то не сможете всерьез утверждать, будто видели его, — как не могли бы сказать, что видели Нью-Мексико, если бы отправились в Санта-Фе и не покидали пределов города. Находясь в Провинстауне, недолго предположить, что океан — своего рода задник: мерцает там что-то, колышется, создает фон для местной торговли. Однако стоит оказаться меньше чем в полумиле от берега, как приходит осознание, что Провинстаун, хотя он шумен и ярко освещен, на самом деле не более чем помеха в безграничной, непостижимой жизни океана.

Непосредственно в центре города находится выход на пирс Макмиллана. Железнодорожные пути в свое время заканчивались у самого его края — туда прибывали пустые поезда, а уходили нагруженные китовым жиром, усом и костями. Это один из полдюжины уцелевших причалов — когда-то их было около шестидесяти — и до сих пор он используется в соответствии со своим предназначением, хотя это уже совсем не то, что было в самом начале. Здесь по-прежнему швартуются рыбацкие лодки, и часть того, что рыбаки способны добыть из истощенных вод, перерабатывается прямо на пристани.

По здешним меркам пирс огромен. Под настилом, среди коричневых стволов свай, облепленных мидиями и обрывками водорослей, царит вечная тень. Сверху это, по сути, широкая асфальтированная дорога, уходящая далеко от берега. С утра до ночи здесь снуют легковые и грузовые автомобили. Как и следует ожидать, на пирсе пахнет рыбой, но этот запах многослоен. Свежее и солоноватое прикрывает нечто смрадное — не только тухлятину, но и старое масло, но и снова и снова перегреваемые двигатели. Стоя на пирсе, можно увидеть рыб, плавающих в воде глубокого зеленовато-яшмового оттенка, — обычно лишь пескарей, но может и окунь промелькнуть, и луфарь. Здесь швартуется «Хинду» — восьмидесятилетняя шхуна, на которой туристы отправляются в двухчасовое плавание. Здесь же причаливают лодки для наблюдения за китами.

Рыболовство — одна из самых опасных профессий: смертность среди рыбаков почти в десять раз выше, чем среди пожарных и полицейских. Этим объясняется некоторая мрачность пирса Макмиллана, несмотря на все его туристические соблазны. Присутствие призраков здесь неявно, и все же оно безошибочно ощутимо: это пограничная зона между аляповатым уютом города и мерцающей бездной за его пределами. В дальнем конце пирса — небольшое скопление трейлеров для переработки рыбы, кабинка начальника порта и музей пиратского корабля «Уайда», посвященный нагруженному сокровищами судну капитана Кидда, затонувшему в водах у Уэлфлита. Вокруг — мачты выстроившихся в ряды небольших частных рыбацких лодок, названия которых, как правило, либо нежны, либо печальны: «Чико Джесс», «Джоан Том», «Вторая попытка», «Небесная синь».

Когда смотришь на рыбацкие лодки с пирса, они выглядят потрепанными и выцветшими, с множеством суровых отметин. Сейнеры уходят в море на недели, в любую погоду. Их палубы обычно завалены пластиковыми ведрами, пробковыми поплавками и грудами веревок и сетей, большинство из которых, состарившись, приобрели дымчато-каштановый оттенок. Океан и погода превращают то, что когда-то было белым, в серое или желтое, то, что когда-то было ярким — в меловое, а то, что когда-то было темным — в коричневато-черное. Цвет здесь обычно представлен парой новых оранжевых болотных сапог рыбака или саваном новой ажурной сети, белой или зеленой, которая еще не начала темнеть.

Дойдите до конца пирса. Там, как обычно, будут галдеть охочие до отбросов чайки. Мужчины, посмуглевшие от постоянного пребывания на воде, будут копошиться на своих лодках или стоять небольшими группами, разговаривая и попивая кофе из бумажных стаканчиков. С края пристани лучше видно волнорез, где по ночам гудит туманный горн; можно разглядеть его верхушку, жемчужно-белую от чаячьего дерьма, которое в таком количестве слегка фосфоресцирует. Дальше, за прогулочными лодками, стоящими на якоре в бухте, — Лонг-Пойнт. Оглянувшись назад, вы увидите длинную параболическую кривую города и океана. Это лучший способ, по-прежнему оставаясь на суше, осознать, насколько изящным и маленьким, трогательно несущественным выглядит Провинстаун — каким его, должно быть, видят киты, выныривая на поверхность вдалеке.

Я особенно люблю выходить на край пирса поздно вечером, когда здесь почти никого нет. В этот час можно услышать, как лодки трутся о сваи. Увидеть жесткий белый свет в кабинке начальника порта. На воде будут покачиваться чайки, множество чаек, гораздо более спокойных теперь, когда вся рыба схоронилась, — белеющих, как сигнальные буйки, загребающих ногами среди тусклой водянистой серости. На самом конце пирса стоит сверкающе-голубой торговый автомат «Пепси», мерцающий на фоне черной воды и черного звездного неба.

Основная часть коммерческой рыбной ловли в окрестностях Провинстауна теперь ведется огромными корпоративными судами с холодильными камерами размером с концертный зал, которые могут уходить далеко, в менее истощенные воды и оставаться там, пока не выполнят план по улову. На глубоководье все еще водится тунец, хотя и он в основном достается богатым рыбакам с дорогими снастями. Крупный тунец — он вырастает до двух с половиной метров и весит до пятисот пятидесяти килограммов — может принести до двадцати тысяч долларов; летом на пирсе Макмиллана отираются представители японских компаний, готовые купить отборные части лучшего тунца, чтобы тем же вечером переправить в Японию. Время от времени какой-нибудь местный герой вытаскивает тунца с маленькой лодчонки, но это редкие персонажи, достойные пера Хемингуэя. Взрослый тунец, скорее всего, окажется больше, чем ваша лодка. Как только вы его поймали, необходимо выстрелить ему в голову — как на скотобойне, — затем привязать его к борту и идти обратно к берегу. Такое случается редко.

По существу, лишь немногие достойные внимания рыбы остаются вблизи берегов Провинстауна. Есть, как я уже говорил, гребешки, кальмары и лобстеры. Есть камбала и так называемые мусорные рыбы — удильщиковые, катраны и зубатки. А еще непромысловая рыба.

Воды вокруг Провинстауна полны окуней и луфарей, которых можно поймать с берега или небольшой лодки. Луфари — океанский криминалитет. Это, по сути, плавучие челюсти. Когда они нерестятся в конце августа и начале сентября, можно, стоя на берегу, наблюдать, как всего в шести метрах от берега бурлит и клокочет вода, время от времени поблескивая серебром. Это стайка луфарей пожирает стайку пескарей. Поимка луфаря подразумевает слегка извращенную преданность битве. Затащить одного в лодку — все равно что оказаться в маленькой комнате с разъяренным питбулем, и, если ты выиграешь бой, то получишь темную маслянистую рыбину, пригодную разве что для жарки или копчения. Луфарь, поджаренный на гриле, может быть вполне себе ничего, но он не в цене, ни один ресторан не предложит его в качестве фирменного блюда.

Луфари едят вообще все. Если кончик длинной рукояти метлы выкрасить в белый и приделать к нему крючок, они и его попытаются сожрать. Джеймс рассказывал, как однажды затащил луфаря в лодку и так свирепо с ним сражался, что выколол рыбине глаз, прежде чем она, полуслепая, ринулась обратно в океан. Джеймс, практичный парень по жизни, использовал этот глаз в качестве наживки и почти тут же поймал ту же самую рыбину — на ее собственный глаз, насаженный на крючок.

Окунь — совсем другое дело. Они царственные и гибкие, спокойные, как атлеты, но внутри у них свернулась клубком дремлющая ярость. Луфаря может поймать почти любой (но не любой довезет его до берега); для поимки окуня необходима сноровка. Окунь — это фактически шланг со ртом на конце. Они всасывают пищу, не глотая, так что, если один из них возьмет вашу приманку и вы потянете слишком рано, приманка и крючок просто выскочат обратно, а окунь уплывет, едва травмированный. Когда окунь клюет, надо дождаться подходящего момента и дернуть леску в нужном направлении, чтобы крючок вонзился рыбине в брюхо. После этого начинается битва.

Отлов окуней строго регламентирован. Рыбакам разрешается вытаскивать по одному в день — и длина его должна быть не менее семидесяти шести сантиметров. Ни один совестливый рыбак даже не подумает нарушить эти правила. Джеймс часто вытаскивает окуня, который оказывается слишком маленьким, или продолжает ловить после того, как исчерпал свой лимит — просто из любви к самому занятию, хотя он всегда отпускает такую рыбу обратно. Однако когда рыба оказывается в лодке, прежде чем бросить ее в воду, Джеймс делает то, что, по его словам, принято среди тех, кто любит рыбачить. Он ее целует.

Сто пятьдесят лет назад воды, омывающие Провинстаун, до того кишели китами, что их можно было гарпунить прямо с берега. Лужайки перед большинством домов были украшены китовыми челюстями и ребрами, сквозь которые часто прорастали вьюнки. Если стая китов отваживалась приблизиться к берегу, китобои прыгали в свои лодки и гнали их на мель. Шебна Рич написал об одной такой схватке в своей книге «История Труро»:

Огромная стая морских чудовищ, обезумев от неистовых воплей и плеска весел, бешено неслась к земле, выбрасываясь на берег; за одними следовали другие, наваливаясь своими массивными скользкими тушами на предыдущие — как глыбы льда, поднятые приливом, — пока побережье не превратилось в живую дамбу из более чем шестисот лоснящихся млекопитающих: самое большое число, которое когда-либо выгоняли на сушу за раз. Они заполонили Большую Лощину. Новость достигла церкви как раз к концу утренней службы. В течение следующих нескольких дней, пока шла разделка, тысячи людей пришли поглазеть. Некоторые из тех, кто прежде не видел ничего подобного, были вне себя от восторга — они перескакивали от рыбины к рыбине и падали между ними, как посреди маленьких гор каучука.

Уцелевшие киты теперь живут — по большей части в безопасности — на некотором удалении от берега. Мы, когда-то истреблявшие их так же свирепо и безрассудно, как первопроходцы истребляли буйволов в прериях, теперь платим за то, чтобы погрузиться в лодки, уйти от берега и просто их увидеть.

Годами я отказывался выходить в море на лодках для наблюдения за китами. Мне это казалось неподобающим, даже карикатурным — вторгаться в частную жизнь существ, которых следовало бы оставить в покое. Мне казалось, стоять на палубе катера и наблюдать за китами — примерно то же самое, что напрашиваться в объектив Дианы Арбус.

Я был неправ. Китовые туры — это чудо, и я призываю каждого, кто по какой-то причине сомневается, занять уже место на борту. Хотя я старался не рекламировать какие-либо местные предприятия в ущерб другим, за исключением тех случаев, когда это кажется абсолютно необходимым, должен обратить ваше внимание, что «Дельфиний флот» содержится Центром прибрежных исследований и прибыль они используют для финансирования постоянного изучения миграционных и других привычек китов.

Путешествие длится около четырех часов, и большую часть этого времени занимает болтанка по открытой воде, пока вы добираетесь до мест, где кормятся киты. Они мигрируют — зимуют на юге, а летом перебираются на север. Скорее всего, вы увидите горбачей — это мордастые существа, с бородами из рачков и ракушек; у них широкие черно-серые спины и бледно-серые животы. Их пасти (как и большинство китов, они питаются планктоном) — гигантские петли, уходящие вглубь головы, а их глаза, на удивление маленькие, расположены сильно сзади и посажены близко к челюстям. Вам также могут встретиться гринды и стайки дельфинов. Должен вас предупредить, что киты непостоянны в выборе мест кормления и варьируют их изо дня в день и от лета к лету. Они всегда в этих водах, но иногда летом они слишком далеко, чтобы лодки могли добраться до них и вернуться обратно в течение четырех часов, — а иногда они просто будто бы решают побыть там, где нет лодок. Наблюдение за китами сродни азартной игре. Может статься, все, что вы увидите, — как один или два из них лишь показываются вдалеке из воды; вы можете вернуться, не увидев ничего, кроме китовой спины в форме миндалины, извергающей вдалеке миниатюрные столпы брызг. Я был в одном безрезультатном плавании, во время которого, после часов на воде, женщина средних лет, стоявшая на носу лодки — на ней был брючный костюм, в руках она держала соломенный клатч, украшенный соломенными клубничинами, — сказала: «Да ну вылезайте уже, смердуны хвостатые». Левиафаны не вняли.

Но может и повезти — вы увидите, как они подплывают к лодке, и это одно из самых невероятных переживаний, доступных человеку. Китов, похоже, не смущают лодки — ну, то есть они проявляют к ним некоторое любопытство, как сухопутное существо порой дивится камню или дереву, которого, как он или она может поклясться, еще вчера здесь не было. Они доверчивы, но ни в коем случае не наивны. Они, конечно же, огромны, хотя, пока не увидишь их вблизи, до конца этого не осознаешь. Они неопасны, невероятно могущественны и не проявляют к нам особого интереса. Вблизи они — чистая плоть. Их гладкие спины все в шрамах и зазубринах; их подбрюшья испещрены податливыми на вид бороздками, в которых поместится ваша рука. Их головы и тела бывают усеяны веснушками и пятнами, как задние копыта аппалузы. Поскольку они млекопитающие, их тела не полностью безволосы. Глаза окаймлены короткими, щетинистыми ресницами. Они фыркают, вздыхают и охают; через свои дыхательные отверстия они выпускают струи воды, которые образуют посверкивающие радужные туманности над их спинами. Они отчетливо пахнут рыбой и собой — каким-то тоже рыбным, но маслянистым душком; запах глубокий, насыщенный, надолго пристает к одежде и волосам.

Если же вы очень везучи, можете увидеть, как кит выпрыгивает из воды на три четверти своей длины и ухает обратно. В прыжке кит на мгновение зависает в воздухе — вся эта масса, вся эта ворвань, хотя слово «ворвань» как-то трудно вяжется с такими гладкими и мускулистыми существами. Увидев подобный прыжок, вы поймете, как идеально они сложены (вы, которые никогда не должны были ходить прямо), насколько похожи на живые торпеды. В них нет ничего, что не говорило бы напрямую об их способности плавать. Их двуустки огромны, изящно изогнуты, широки и плоски, покрыты ракушками. Их пасти, предназначенные для поглощения огромного количества планктона, составляют почти треть их тел; их головы в профиль представляют собой клинья, заканчивающиеся широкими твердокаменными ободками челюстей, которые сходятся внахлест, как крышка коробки.

Выпрыгивают они нечасто — во всяком случае, уж точно не на радость пассажирам лодок. Как правило, они просто показываются на поверхности — головы остаются под водой, — обнажая свои покрытые шрамами, блестящие спины, когда всасывают кислород через дыхала. Минута-другая — и вот их уже снова нет. Мгновение спустя, когда они кренятся, чтобы уйти на глубину, из хаоса созданных ими же пузырей и пены показываются двузубые черные хвосты.

Однажды я стоял у поручней и смотрел, как под лодкой, на глубине не более шести метров проплывает горбач, — можно было рассмотреть все его тело, можно было полностью осознать, насколько он плавуч, и лишь начать осознавать, что он действительно водный житель. Темно-зеленый кит в зелено-синей воде, затененный, как рентгеновский снимок, в сетке бледного света. Зрелище было волнующим и несколько пугающим, но не потому, что кит мог или хотел повредить лодку, а потому, что на краткий миг открылось его царство — бездна, лежащая под нами, с косяками мечущихся рыб; зернистая, отфильтрованная солнцем зелень, которая постепенно углублялась до нефрита, матового изумруда, а затем чистой черноты; подводные утесы, равнины и долины, где среди впадин, над голым, пористым ландшафтом скал плавали темные незрячие рыбы; где дрейфовали светящиеся точки и колыхались полупрозрачные лепестки анемон.

Мы с Кенни познакомились в Провинстауне больше пятнадцати лет назад. Я тогда жил в Бруклине и приехал на выходные с моим другом Бобом Эпплгартом (его прах мы развеяли несколько лет спустя на большой дюне в конце Снэйл-роуд). Кенни, живший на Манхэттене, приехал в Провинстаун один, хотя в одиночестве он там не оставался. Мы поговорили о том о сем, как и подобает незнакомцам, в одной из галерей, потом еще раз случайно пересеклись — позже тем же вечером — у входа в «Спиритус» и обменялись телефонными номерами. Если бы мы не встретились во второй раз, то, подозреваю, больше бы не увиделись, и все эти годы мы задаемся вопросом, могли бы мы познакомиться при каких-нибудь обстоятельствах в Нью-Йорке. Это кажется маловероятным. На первый взгляд, не так уж много у нас было общего. Но Провинстаун — это такое место, где люди, у которых вроде как вообще нет точек пересечения, не просто видятся, но не выпадают из поля зрения друг друга. Все эти пятнадцать лет мы с Кенни провели вместе, и мы по-прежнему приезжаем в Провинстаун, как только выдается возможность. Мы воображаем себя, лишь полушутя, двумя старыми клушами, имеющими склонность носить чуть больше золотых украшений, чем это исключительно необходимо, и прогуливающими жесткошерстных такс на поводках по Коммершиал-стрит. Полагаю, это не худший удел. Куда бы вы ни отправились, Провинстаун всегда примет вас обратно, в любом возрасте и в любом состоянии. У времени здесь какие-то свои законы, и, вернувшись сюда лет через десять, вполне возможно столкнуться с приятелем — на Коммершиал-стрит или в A&P, — который небрежно спросит, будто видел вас позавчера, как вообще дела. Улицы Провинстауна ни в коей мере не представляют угрозы, по крайней мере для тех, кто жаждет полного спектра человеческих страстей. Если, живя в Провинстауне, вы оглохнете, ослепнете и охромеете, какой-нибудь добрый и сознательный молодой человек отвезет вас, куда вам нужно; если вам случится здесь умереть, топи и дюны упокоят ваш прах. Ну а пока вы живы и здоровы, золотые стрелки часов на башне в Ратуше будут отмерять каждый час электрическим звонком, пока мы внизу присматриваем себе участок земли, что-нибудь покупаем или продаем, рисуем или пишем, ловим окуней или обмениваемся сплетнями на ступенях почты. Старые дома на берегу залива все так же будут видеть сны, по крайней мере до тех пор, пока пустота между досками не поглотит их целиком. Пески продолжат постепенно пожирать леса, которые пилигримы впервые увидели в Северной Америке — где человек, как выразился Фицджеральд, «должно быть <…> затаил дыхание перед новым континентом, невольно поддавшись красоте зрелища, которого он не понимал и не искал, — ведь история в последний раз поставила его лицом к лицу с чем-то, соизмеримым заложенной в нем способности к восхищению»[21]. Призрак Дороти Брэдфорд будет бродить по океанскому дну у побережья Херринг-Коув, окутанный водорослями, окруженный мимолетными серебристыми огоньками рыб, а призрак Гульельмо Маркони будет передавать свои послания тем, кто умер задолго до него. Киты будут взрезать воду и переваливаться с бока на бок в своем забережном мире, а потом, когда придет время, нырнут поглубже, к черным каньонам, и поплывут на юг. Цапли будут бродить по приливным отмелям; крабы с синими клешнями, окаймленными алым, будут карабкаться боком по своим собственным теням. На закате дюны засияют розовым светом, а сразу после захода солнца в бухте замерцают лодки. Прах мертвецов, частицы их костей смешаются с песком соляной топи, а ветер и вода разнесут еще дальше обломки деревяшек, ракушек и веревок, которые я использовал для различных мемориалов Билли. С наступлением темноты вновь начнут свой обход еноты и опоссумы; скунсы вылезут из нор и направятся в город. Летом зазвучит музыка. Старик с переносным органом будет играть за мелочь перед публичной библиотекой. Нарядные люди будут петь гимны сгинувшим богиням; люди, которые все еще пытаются жить рыбной ловлей, будут накачивать четвертаками музыкальные автоматы, играющие песни их школьных дней. Чем глубже ночь, тем меньше на улицах будет людей (где когда-то прогуливались капитаны китобойных судов и их жены, где О'Нил разгуливал в белой горячке, где Радиодочка — кто знает, где она теперь? — сообщала новости), надеющихся на сюрпризы или же просто на то, что всегда, в любую погоду может предложить ночь: запах воды и ее звук; маленькие домики, стоящие на фоне необъятных океана и неба; абрисы фарфорно-белых чаек, кружащих над головами, ищущих в своем высоком молчании, чем можно поживиться среди дюн и болот, черных крыш и крошечных огоньков, что пляшут по воде, когда прибывают и уходят приливы.

Если бы хватило места, я поблагодарил бы каждого, кто живет в Провинстауне или просто его любит. Однако я должен ограничиться людьми, которые читали эту книгу в рукописи и помогли мне со стилем и фактами. Я выражаю особую благодарность Марку Адамсу, Дженет Бил, Кену Корбетту, Мелани Брейверман, Мэри Динджелис, Деннису Дермоди, Джону Дауду, Мари Хау, Энн Лорд, Марку Маккоулину, Молли Пердью, Сэлу Рэндольфу, Мэриан Рот, Эллен Руссо и Джеймсу Шеннону.

При сборе информации о прошлом Провинстауна я полагался на Музей Провинстауна при Монументе пилигримам и выражаю особую благодарность Джеффори Моррису, его хранителю. Я обращался к книгам «Провинстаун как сцена» Леоны Раст Иган, «Время и город» Мэри Хитон Ворс, а также к текстам Тони Веверса, представленным в каталоге постоянной коллекции Провинстаунского художественного общества и Музея.

Дуг Пеппер, мой редактор, — сбывшаяся мечта писателя. И я всегда в долгу перед Гейлом Хокманом, Мэг Джайлс и Марианной Меролой.

Как до начала, так и во время работы над переводом я посещал Провинстаун и тоже хотел бы поблагодарить моих провинстаунских друзей, в особенности — Кита Ханта, Билли Хафа и Нину Уэст. А также Расса, хозяина гостевого дома «Моффетт-хаус», — и работающих там Грэга (за неизменное радушие) и Крэйга (за ежедневный кофе в полседьмого утра, картофельный хлеб и наши долгие, неторопливые разговоры; я люблю тебя, ирландец). Отдельная благодарность Стивену — бармену в «Эй-хаусе», — который изъясняется афоризмами и готовит самые вкусные на свете тефтели в томатном соусе. И, Стивен, спасибо, что угостил пивом в тот вечер накануне Хэллоуина. Следующий напиток — с меня.

Отрывок из романа Нормана Мейлера «Крутые парни не танцуют» (Tough Guys Don't Dance). © 1984 by Norman Mailer. Печатается с разрешения The Wylie Agency, Inc.

Праздник в честь прибытия Колумба в Америку. Отмечается в Испании, Италии и ряде латиноамериканских стран (12 октября), а также в большинстве Соединенных Штатов (второй понедельник октября). Здесь и далее — прим. перев.

Перевод с английского В. Бабкова.

Огороженные платформы на крышах прибрежных домов, характерные для американской архитектуры XIX века. Название, как принято считать, отсылает к женам рыбаков и китобоев, наблюдавшим с этих площадок за океаном, ожидая возвращения мужей.

Перевод Г. Симонова.

Англо-американский вооруженный конфликт, так называемая «вторая Война за независимость».

Перевод С. Алещенка.

Соглашение, в котором пилигримы провозгласили внутреннее самоуправление, стало своего рода прообразом Декларации независимости.

Перевод Ж. Беркович.

Персонаж романа Чарльза Диккенса «Большие надежды».

Флаг с сорока пятью звездами был официальным флагом США с 1896 по 1908 год.

Этой второй, восточной «Кофейни Джо» в Провинстауне больше нет.

Перевод Л. Оборина.

После повторного банкротства в 2015 году все магазины сети A&P были ликвидированы. Теперь на том же месте в Провинстауне находится супермаркет Stop & Shop.

Наштанники с глубокими вырезами в паху и на заднице. Обычно их надевают, чтобы защитить ноги во время верховой езды и управления мотоциклом.

Перевод Е. Лавут.

Назван в честь медсестры Элис Фоли, соосновательницы Общества.

Перевод И. Логуновой.

Перевод Е. Лавут.

Одним из условий получения резиденции в провинстаунском Центре изящных искусств является отсутствие у претендента работы, опубликованной отдельной книгой.

Перевод Д. Веденяпина.

Перевод Е. Калашниковой.