Пиренейский полуостров, на котором сейчас расположена Испания, омывается Средиземным морем, Атлантическим океаном и Бискайским заливом. На юге полуостров отделен от Африки Гибралтарским проливом шириной всего 13,4 километра в наиболее узком месте.

Понятно, что полуостров назван так по Пиренейским горам, отделяющим Испанию на северо-востоке от Франции. А альтернативное название «Иберийский полуостров» связано с народом иберов, обитавших на востоке полуострова в эпоху, предшествовавшую приходу римлян.

А вот на юго-западном побережье Иберии в бронзовом веке возникла культура, из которой образовалась цивилизация Тартесс (Tartessos – по названию древнего города, основанного до 1100 года до н. э.). Тартессийцы торговали металлами с финикийцами. После истощения рудников Тартесс пришел в упадок. После этого вдоль восточного побережья нынешней Испании и появились иберские племена, которые некоторые историки связывают с Сардинией и Кавказской Иберией, а некоторые – с Северной Африкой.

Иберы начали расселяться в укрепленных деревнях на территории современной Кастилии. Они в основном занимались земледелием, скотоводством и охотой, но при этом умели делать орудия труда из меди и бронзы, что обеспечило им славу лучших оружейников Средиземноморья.

Кельты (наследники кельтского мира юго-восточной Франции и бассейна Дуная) появились на севере Испании примерно в 1000 году до н. э. В Иберии они представляли собой группу племен, которые к моменту римского завоевания обитали в северно-центральной и западной части полуострова. Часть кельтов, подпавших под влияние иберов и заимствовавших их культуру, называлась «кельтиберами».

Кельты вели земледельческий образ жизни и были довольно бедными (по сравнению с иберами), однако внутри кельтских племен имелась своя аристократия.

С течением времени к берегам Пиренейского полуострова прибыли на своих кораблях финикийские купцы, которые основали там торговые базы (в частности, в нынешнем Кадисе), начали эксплуатировать богатые местные рудники и вывозить продукты местной выработки в Тир (современный Ливан). В свою очередь, кельтиберы стали заимствовать у финикийцев начала их «продвинутой» цивилизации.

Колонии финикийцев находились также в Малаке (Малаге), Кордове и других местах. Кстати, это именно они придумали название «Тартесс». А на восточном побережье полуострова (современная Коста-Брава) колонии основали древние греки.

Греки торговали всеми средиземноморскими товарами: этрусской керамикой, финикийскими амфорами, греческими гончарными изделиями и т. д. Они оказывали благотворное влияние на развитие ремесел в подконтрольных им регионах.

После 680 года до н. э. Карфаген стал основным центром финикийской цивилизации, и карфагеняне установили торговую монополию в Гибралтарском проливе.

Однако, появившись в Испании по приглашению финикийцев, карфагеняне не обнаружили склонности действовать в пользу чужих интересов. Желая установить на полуострове собственное владычество, они вооружились не только против туземцев и греческих колонистов, но и против своих союзников-финикийцев. Однако их успехи ограничились лишь занятием испанского побережья (отчаянное сопротивление туземцев помешало им проникнуть в глубь страны).

Борьба продолжалась около столетия, но потом удар, нанесенный римлянами в эпоху Первой Пунической войны, побудил карфагенян объединить усилия, чтобы расширить свои завоевания в Испании и там найти компенсацию за потерю Сицилии.

Начал завоевание Испании карфагенский военачальник Гамилькар Барка. После его смерти завоевания продолжил его зять Гасдрубал Красивый. А после его убийства его место занял Ганнибал, покоривший к 218 году до н. э. все земли к югу от Ибера (Эбро), кроме Сагунта. Ганнибал решил напасть на Сагунт, чтобы спровоцировать римлян на начало новой войны.

Римский сенат, объявивший Испанию своей провинцией, отправил посольство к Ганнибалу с требованием прекратить любые враждебные действия против Сагунта. Но тот уже осадил Сагунт.

Осада продлилась восемь месяцев и была очень ожесточенной. Приступ шел за приступом. Использовались катапульты и баллисты, а также передвижная башня, превосходившая высотой все укрепления города.

В конце концов город был взят. Понимая, что ждать ничего хорошего от завоевателей не приходится, жители города побросали в костер золотые и серебряные вещи, не желая, чтобы они достались врагу. Многие сами кидались в огонь…

Ганнибал приказал убивать всех взрослых горожан, оказывавших еще беспорядочное сопротивление на улицах и в горящих домах, но победители не щадили и малолетних. Сагунт был практически полностью уничтожен, и это дало повод римлянам вмешаться в «испанские дела».

Но и римляне, явившись в Испанию, преследовали свои собственные цели, и их не особо интересовали интересы союзников. В Испании они лишь продолжили начатую на другом театре военных действий борьбу с карфагенянами за мировое господство. Туземцы же не соединились против общих врагов: одна их часть примкнула к римлянам, другая – к карфагенянам. И этим они лишь способствовали установлению иноземного владычества в своей стране.

В 711 году небольшое войско приверженцев мусульманской религии из Северной Африки (мавров) под предводительством полководца Тарика ибн-Зияда высадилось на юге Пиренейского полуострова. Это войско послал Муса ибн-Нусайр, правитель Ифрикии[2], североафриканской провинции Арабского халифата со столицей в Дамаске.

Как говорят, Тарик сжег все свои корабли и этим лишил армию всякой возможности к отступлению.

Готский король Родерих (в некоторых источниках его называют Родриго) весьма неохотно взялся за оружие, а его изнеженные вельможи последовали за ним с еще меньшим воодушевлением. И все же король собрал 90-тысячную армию и двинулся с ней навстречу Тарику, имевшему всего около 14 000 человек. И произошла упорная битва на берегу реки Гуадалете, при Херес-де-ла-Фронтере.

Король Родерих обращается к своим войскам перед битвой при Гуадалете. Художник Бернардо Бланко (Музей Прадо, Мадрид)

По словам арабских писателей, земля стонала под ногами воинов. Согласно легенде, битва длилась восемь дней, но ничего достоверного, кроме легенд, об этом сражении до нас не дошло. Известно лишь, что христиане были разбиты, и мавры овладели практически всей территорией нынешней Испании.

Тарик прошел в Толедо, не встретив больше никакого сопротивления, а в 714 году оккупация была завершена. Весть о победе была отправлена в Дамаск, а наместником (эмиром) новой провинции стал сын Мусы, Абд аль-Азиз, который женился на Эгилоне, вдове Родериха.

Родерих, преданный прелатами и феодалами своего государства, потерпел жестокое поражение, потерял королевство и, по всей видимости, жизнь (во всяком случае, больше о нем не слышали).

ХУАН ЛАЛАГУНА испанский историк

Первый эмир аль-Андалуса основал столицу в Севилье, однако его правление было прервано коварной рукой убийцы, отправленного новым халифом Дамаска, Сулейманом. Абд аль-Азиз был убит во время молитвы в мечети, а его голова была отправлена халифу в Дамаск. Муса ибн-Нусайр был посажен в тюрьму и вскоре скончался. Новый правитель, посланный из Ифрикии в 716 году, перенес столицу в Кордову.

Однако не все готы покорились власти мавров. Храбрейшие из них удалились на север – в горные области Испании (Галисию, Астурию и Бискаю), и в продолжение многих веков они вели доблестную борьбу с пришельцами за независимость своего отечества.

Но это все было потом, а пока мусульманские губернаторы и правители стали хозяйничать на более или менее крупных участках территории, которая в целом стала называться аль-Андалус, и так продолжалось восемь веков. При этом христиане доминировали на оставшемся пространстве.

Христиане были единственными, кто мог претендовать на Испанию и стремиться подчинить весь полуостров своим законам.

АДЕЛИНА РЮКУА французский историк

Исчезновение королевства вестготов в 711–715 годах под ударами захватчиков из Северной Африки стало одной из больших проблем истории этого периода времени. Историки Средневековья трактуют этот крах как Божье наказание за грехи королей. Легенда, родившаяся в аль-Андалусе, а потом подхваченная хронистами с севера, гласит о том, что, желая отомстить последнему королю вестготов Родериху за бесчестье своей дочери, граф дон Хулиан, бывший наместником Сеуты в Африке, открыл ворота Испании мусульманским захватчикам (с тех пор имя дона Хулиана стало символом предателя).

Понятно, что термин «реконкиста» не применялся в Средние века, но отвоевание своей земли стало целью испанцев, демонстрацией их покаяния и подчинения богоугодным намерениям. В те времена любая неудача считалась вызванной тяжестью грехов, а любая победа была Божьей милостью.

А мусульмане? Фактически многочисленные источники позволяют думать, что мусульмане никогда не считали Испанию частью Дар аль-Ислама, то есть земли, которую Бог выделил для них. Омейяды выработали историю, основанную на понятии ссылки: изгнанные с Востока в наказание за грехи, они искупали свои ошибки на Западе, который подвергал испытанию чистоту их веры.

Приход мусульман на территорию Испании в начале VIII века глубоко дезорганизовал ее. Захватчики брали города силой оружия, или те сдавались сами. Потом они организовывали в них свое управление, а христиане бежали на север. Но внутри мусульманских войск пошли распри между арабами, сирийцами и североафриканцами, они-то и положили в середине века конец их быстрому продвижению. Во второй половине VIII века франки ответили на обращение испанцев, бежавших на север к Пиренеям, и двинулись через горы: они заняли Нарбоннез и Аквитанию, неудачно пытались завладеть Сарагосой в 778 году, взяли Жерону, Вик и, наконец, Барселону в 801 году.

В IX веке мусульмане, организованные в 756 году в независимый эмират последним из дамасских омейядов Абд аль-Рахманом I, имевшим прозвище «ад-Дахиль» (Пришелец), доминировали на большей части территории. Не обращая внимания на бывшую столицу бетической Испании Севилью, они выбрали в качестве административного центра своего королевства Кордову. На севере христиане сконцентрировались вокруг своей новой столицы Овьедо в Астурии и восстановили вестготские учреждения на прилегающих территориях. На северо-востоке территории, завоеванные Карлом Великим, были преобразованы в 826–827 годах в приграничные графства империи франков.

Аль-Андалус, или Испания, где доминировали мусульмане, вступила, начиная с царства эмира Абд аль-Рахмана II (то есть с 822 года), в период внешнего и внутреннего мира. Добродушный от природы, этот эмир позволил влиять на государственные дела женщинам из гарема и временщикам. Политические интриги сопровождали весь период его правления, однако на подвластной ему территории была организована эффективная администрация, налоги позволяли содержать армию наемников и военный флот, а также вести достойную политику. Правители всех уровней использовали восточный церемониал, модный тогда в Багдаде, привлекали поэтов, певцов, следовали моде в одежде и питании, окружали себя юристами. Поездки на учебу и паломничество в Мекку привели к еще большей «ориентализации» обычаев, и арабский стал самым употребительным языком.

На северо-западе полуострова христиане, выбравшие Овьедо в качестве столицы, восстановили там «готический порядок». Обнаружение мощей апостола Якова в Галисии примерно в 820–830 годах придало королевству несомненную легитимность как со стороны семей, которые могли претендовать на трон, так и со стороны папы и императора франков. Короли сумели помешать мусульманам проникнуть в их королевство и даже организовывали победоносные экспедиции в аль-Андалус.

На северо-востоке в 878 году граф Барселонский Гифре Волосатый[3] сумел объединить бо`льшую часть территорий под своей властью. Он строил замки и монастыри, вел различные кампании против мусульман, закрепившихся в Сарагосе, и сумел обеспечить подвластной себе территории некую независимость.

Приход в 912 году на эмирский трон Абд аль-Рахмана III, прозванного Победоносным, обозначил апогей мусульманской Испании. Он в 929 году положил начало халифату в аль-Андалусе, провозгласив себя халифом, то есть верховным правителем, соединявшим религиозную и светскую власть. Он захватил Сеуту, подчинил себе Толедо, совершил ряд успешных походов на север, принудив Леон и Наварру платить дань. Он создал сильный флот, он обменивался посольствами с Византией и императором Германии Оттоном I. Он оздоровил финансы, наладил управление, строил дворцы, мечети и школы. Кордова при Абд аль-Рахмане III стала знаменита на всем Западе.

В это время на севере христианские короли господствовали на территории, доходившей до реки Дуэро. Они перенесли столицу королевства из Овьедо в Леон и украсили город, благоприятствуя паломничеству в Компостеллу. И Леонское королевство достигло периода расцвета.

На восточной границе правители Памплоны преобразовали свое владение в королевство в начале Х века и в 921–922 годах аннексировали Арагон. Со своей стороны, потомки Гифре Волосатого правили в Барселоне и поддерживали нормальные отношения с халифами Кордовы.

В конце Х века дворцовые интриги позволили честолюбивому визирю аль-Мансуру (его настоящее имя – Мухаммад ибн Абдалла ибн Абу Амир) захватить власть. Но его побед над христианами на севере и над берберскими народами с севера Африки не было достаточно, чтобы успокоить недовольных: в 1008 году началась гражданская война, которая завершилась в 1031 году исчезновением Кордовского халифата и раздроблением аль-Андалуса на множество маленьких враждующих друг с другом эмиратов.

Вслед за этим на севере христианские владения быстро поднялись из развалин. Леонское королевство, ставшее в 1037 году королевством Кастильским и Леонским после брака наследницы Леонского трона Санчии с наследником Кастилского трона Фердинандом (Фернандо), повело внутреннюю политику в направлении восстановления общественного порядка, а внешнюю политику – в направлении ослабления соседних эмиратов военными кампаниями, завоеваниями и наложением тяжелых налогов, называемых «париас» (parias).

Продвижение христиан вперед и захват Толедского эмирата королем Кастилии в 1085 году побудили нескольких эмиров обратиться в Северную Африку, чтобы найти там поддержку у альморавидов, племени непримиримых мусульман, только что выбравшему Марракеш своей столицей. В 1086 году альморавиды высадились в Испании, разбили христианскую армию и взяли андалузские эмираты под свою власть.

В течение трех веков истории христиане и мусульмане поделили между собой территорию полуострова на почти равные части. Аль-Андалус испытывал серьезную угрозу христианской экспансии, но при этом оказался в руках суровых воинов, прибывших с севера Африки и принесших с собой строгие религиозные правила. Христианская Испания, со своей стороны, подвергалась активному давлению со стороны папства, которое желало ее возвращения в лоно Римской церкви несмотря на то, что ее просторы привлекли к себе многочисленных жителей других регионов Европы.

В течение четырех столетий, которые традиционно считаются концом Средневековья, наступление христиан на мусульман было не так значительно, как могло ожидаться после успехов, имевших место в XI веке. Альморавиды быстро утратили свою агрессивность и были заменены на юге полуострова другим религиозным братством, пришедшим с севера Африки, Альмохадами, которые обосновались там начиная с 1147 года и повели жесткую политику в отношении христианских королей и принцев.

Во второй половине XIII века король Гранады, последнего бастиона аль-Андалуса, снова обратился за помощью к марокканцам-маринидам и генуэзцам. Гранадское королевство во второй половине XIV века и начале XV века находилось в расцвете, чем воспользовались его короли, чтобы заложить дворец Альгамбра (в переводе с арабского это означает «Красный замок») и окружить себя поэтами, воспевавшими этот «земной рай». Но соперничество между знатными семьями королевства и многочисленными потомками эмиров повлекло за собой ослабление Гранады, которая после долгой осады сдалась Католическим королям 2 января 1492 года.

Но это все будет значительно позже, а пока Кастилия и Леон, объединившиеся в 1037 году, были разъединены в течение почти 70 лет (в период с 1157 по 1230 год) и лишь после этого вновь достигли объединения, которое обеспечило им превосходство над другими королевствами Пиренейского полуострова. После победы при Лас-Навасе-де-Толоса 16 июля 1212 года короли Фердинанд (Фернандо) III и Альфонсо X Кастильский присоединили к их королевству бо́льшую часть Андалусии. В 1369 году смерть короля Педро I Жестокого, сына Альфонсо XI Кастильского и Марии Португальской, от руки своего единокровного брата Энрике (незаконнорожденного сына Альфонсо XI и его любовницы Леонор де Гусман) возвела на Кастильский трон новую династию Трастамара.

Делая уступки поддерживавшему их дворянству, монархи новой династии оберегали свою абсолютную власть и продолжили законотворчество своих предшественников. В конечном итоге династия Трастамара, правившая изначально в Кастилии, позже распространила свою власть на Арагон, Сицилию, Неаполь и Наварру.

Альянс с Францией против Англии помог Кастилии доминировать на море, а ее торговцы распространяли свое влияние на все крупные европейские порты.

В июле 1139 года после победы над мусульманами граф Португальский Альфонсу взял на себя титул короля и преобразовал свое графство в независимое королевство. С тех пор история Португалии стала историей королевства, развитие которого всегда шло параллельно развитию своего кастильского соседа, но которое все более и более ясно стало само проявлять себя. Договор в Алканьисесе, подписанный в 1297 году, окончательно установил границу между двумя королевствами (тогда Фердинанд IV Кастильский женился на дочери короля Португалии Диниша I Констансе, а сын Диниша Афонсу женился на Беатрисе Кастильской, дочери Фердинанда).

Созданное в 1035 году, маленькое Арагонское королевство, расположенное в Пиренеях, аннексировало Памплонское королевство (между 1063 и 1134 годами) и расширилось к югу за счет захвата в 1118 году Сарагосского эмирата. В 1162 году был заключен союз между Арагоном и графством Барселонским, ставшим Каталонией, но каждый из участников этого союза сохранил свои обычаи и привилегии.

В XIII веке, когда король Арагона Хайме I Завоеватель захватил Балеарские эмираты, а потом Валенсию, они стали автономными королевствами со своими законами. Арагон распространил свое влияние на Сицилию (1282), Сардинию (1324), герцогство Афинское (1311–1388) и, наконец, на Неаполитанское королевство (1433).

Сильно опустошенная чумой в 1348 году, Каталония в следующем веке была охвачена гражданскими войнами, что повлекло за собой упадок большого Барселонского порта. За счет этого развился порт Валенсии, что стало для города началом процветания. Арагон, на протяжении долгого времени использовавшийся каталонскими торговцами как поставщик зерна и рынок сбыта своей продукции, закрыл свои границы и «уперся» в отстаивании своих прав. Смерть бездетного короля Мартина I привела на трон его племянника, кастильского инфанта Фердинанда де Трастамара (1412–1416). Женившись в 1469 году на наследнице Кастильской короны Изабелле, его внук Фердинанд объединил две ветви семьи и две короны[4].

Снова став независимым в 1134 году под названием королевства Наваррского, бывшее Памплонское королевство перешло век спустя под власть графа Шампанского, потом в 1274 году – под власть французской короны благодаря браку Хуаны Наваррской и Филиппа IV Красивого из династии Капетингов. В 1328 году после века подчинения Франции Наварра снова обрела независимость, но брак, еще век спустя, Бланки Наваррской с Хуаном Арагонским связал судьбу королевства с его испанским соседом. После неудачных попыток поддержать хоть какую-то независимость королевство было завоевано в 1512 году Католическим королем Фердинандом Арагонским и окончательно присоединено к Кастильской короне.

Изабелла, светловолосый ребенок с серо-зелеными глазами, родилась 22 апреля 1451 года в укрепленном замке Мадригал-де-лас-Альтас-Торрес, возле Авилы. Уютная колыбель, шелковое сукно, меха и много внимания вокруг нее – все-таки это была инфанта, дочь короля Хуана II Кастильского и его второй жены Изабеллы.

Ее отец Хуан II, уже старый, имел от первого брака взрослого сына двадцати шести лет, который остался в истории со злополучным прозвищем Энрике Бессильный. Ее мать, Изабелла Португальская, дочь герцога Бежа, хотя и очень молодая, имела более стойкий характер, чем ее муж. После того как она сумела обеспечить потомственность, родив в 1453 году второго ребенка, на этот раз сына, она сумела заставить осудить и обезглавить в июне того же года дона Альваро де Луна, опасного фаворита короля, подозревавшегося в отравлении его первой жены. Подобные картины насилия и непрочности королевской власти не могли не поразить юную инфанту, не внушить ей бессознательное стремление к жесткости и репрессиям.

Дальнейшее развитие событий не оставило Изабелле времени для полноценного детства и юности, о которых она могла мечтать: 20 июля 1454 года умер ее отец. Энрике, его первый сын, тут же взошел на трон, став популярным благодаря всеобщей амнистии и возобновлению войны против мавров, которые, впрочем, занимали тогда лишь район Гранады, да и то достаточно миролюбиво.

Положение детей, происходящих от второго брака умершего короля, было затруднительным и даже опасным для Энрике. Дело в том, что некоторые дворяне и гранды церкви, всегда готовые бунтовать против существующей власти, могли воспользоваться этими детьми, в частности, мальчиком, которого звали Альфонс, чтобы отстранить нового правителя от трона.

Из-за этого вдова Хуана II Изабелла Португальская и ее маленькая семья были сосланы в замок форта Аревало без всякой надежды выйти оттуда хоть когда-нибудь.

Итак, свое детство Изабелла провела в почти монашеском уединении в Аревало, в горной Кастилии, вместе с матерью и младшим братом Альфонсом. Вдовствующая королева посвятила себя общественной деятельности, призрению бедных и больных. Однако время от времени мать Изабеллы погружалась в черную меланхолию, которая в конце концов полностью овладела ею. Поскольку маленькую Изабеллу не рассматривали в качестве наследницы престола, воспитание не сопровождалось целенаправленным королевским образованием. Жизнь протекала в спокойной, насыщенной религиозностью атмосфере. Инфанту обучали чтению, письму и хорошим манерам. Вышивка, которую она лучше всего освоила, стала для нее впоследствии любимым отдыхом от изнурительных государственных дел. В ее образовании была масса пробелов, так что многое ей пришлось впоследствии наверстывать самой, компенсируя бедность учебной программы книгами из библиотеки покойного отца.

С другой стороны, маленькая инфанта, ведя в этой ссылке жизнь действительно суровую, сделалась поистине железной женщиной. Физические упражнения не были ей запрещены. Со своим молодым братом она вдоволь набегалась по гористым пространствам Месета, и она приобрела там крепость здоровья и неутомимую стойкость, что не было характерно для дочерей короля, обычно более привычных к шелесту платьев и светским разговорам. Это детство посреди пустынного района Авилы также развило у Изабеллы глубокую религиозность, усиленную молитвами, ежедневными мессами и исповедником, строго наказывавшим ее за малейшую провинность. Позже, став королевой, она не склонялась ни перед кем и ни перед чем, разве что перед своим Богом.

Иногда приходили новости от Кастильского двора, и они возрождали некоторые надежды: король Энрике, похоже, женился в возрасте двенадцати лет на Бланке Наваррской, но не имел потомства и, как поговаривали, даже не лишил жену девственности.

После аннулирования этого стерильного союза он в 1455 году выбрал себе другую жену, но опять не сумел получить наследника. В 1462 году, наконец, при дворе Кастилии появился ребенок. Но очень быстро заговорили, что девочка, которую назвали Хуанной, не была дочерью короля. Ее прозвали Белтранеха, по имени фаворита Энрике, которого все считали любовником королевы. Перед лицом реакции грандов королевства Энрике струсил и счел за лучшее призвать ко двору Изабеллу и Альфонса, чтобы избежать того, что их смогут использовать против него.

Для Изабеллы это был моральный шок: внезапно вырванная из своего монашеского существования в Аревало, она оказалась погружена в обстановку коррупции и интриг, где священники, которых она считала чуть ли не святыми, не были последними в погоне за роскошью и сладострастием. Все, что было ей дано ее строгим образованием, бунтовало против этого мира адюльтера и разного рода грехов.

Уставшие от уверток Энрике, гранды собрались 5 июля 1465 года в Авиле. И при поддержке архиепископа Толедского Каррилло они предались мятежной церемонии: они бросили к подножию трона манекен, изображающий короля, и стали выкрикивать самые страшные из оскорблений. В результате король Энрике Бессильный был низложен, а маленький брат Изабеллы Альфонс (ему было двенадцать лет) был провозглашен королем при звуке труб и под верноподданнические клятвы. «Кастилия! Кастилия! Для короля Альфонса!»

Страна распалась на две части. Южные области с городами Бургосом, Толедо, Кордовой и Севильей поддержали Альфонса, а северные остались верны Энрике.

Какой урок для Изабеллы! И это новый король? Марионетка, которой управляли гранды и священнослужители! А Кастилия? Отдана в руки интриганов и честолюбцев! Чтобы нейтрализовать возмущенную Изабеллу, ее решили выдать замуж за дона Гирона, старого развратника, хотя и священника. Узнав об этом ужасном проекте, Изабелла почувствовала себя в ловушке: два дня и две ночи она ревностно молилась. Ее подруга детства, Беатрикс де Бодабилла, даже дала ей кинжал, чтобы убить подлого претендента. Но судьба – или рука, враждебная этому проекту, – заставила ненавистного жениха умереть недалеко от города, где должна была состояться церемония; таинственная боль в горле свела его в могилу за три дня.

Очень скоро имела место новая смерть, также очень странная. 4 июля 1468 года маленький Альфонс внезапно умер. Произошло это при непонятных обстоятельствах: он съел форель, провалился в глубокую кому, не приходил в себя и ни на что не реагировал, а его почерневшие губы свидетельствовали об отравлении. Эта явно не случайная смерть навсегда удалила этого претендента от Кастильского трона.

Могла ли 16-летняя Изабелла надеяться сама стать королевой Кастилии? Вряд ли. И она поспешила удалиться от двора, уехала в Авилу, где закрылась в монастыре Санта Ана. Там она молилась, заставив всех врагов, окружавших ее, забыть о своем существовании. Но главным образом она анализировала новую ситуацию, выгодную и опасную одновременно.

Со своей стороны, ее сводный брат Энрике оказался в такой же большой опасности. Он рисковал быть отстраненным от власти кланом, возглавляемым архиепископом Каррилло. И он решился на официальную встречу с Изабеллой. Она имела место в сентябре 1468 года. На этой встрече Энрике признал молодую инфанту своей наследницей и, что очень важно, отказался от того, чтобы навязывать ей жениха. Она обосновалась в своем новом положении с солидной пенсией, двором, владея несколькими городами. Но она прекрасно понимала всю непрочность своего положения, молодая и одинокая в этом мире непрерывных интриг. Ей была нужна поддержка, то есть муж, и закрепление ее прав, то есть дети.

Портрет короля Энрике IV в средневековом манускрипте

Поясним, что сводный брат Изабеллы Энрике был королем Кастилии, но в то время королевства Испании не существовало. Нынешняя территория этой страны делилась на четыре королевства: Кастилию – самую большую, Арагон – в северной части современной Испании, Гранаду – на юге и Наварру – на севере.

После договора с Энрике Изабелла, которая стала наиболее вероятной наследницей престола Кастилии, превратилась в богатейшую наследницу в Европе, и разные принцы дружно принялись добиваться ее руки.

Сам Энрике планировал выдать свою еще не повзрослевшую сестру за престарелого португальского короля Афонсу V. Однако брак этот так и не состоялся. Другой, нежелательный для самой Изабеллы брачный проект сорвался в 1466 году из-за скоропостижной смерти жениха, дона Педро Хирон Пачеко, гроссмейстера ордена Калатравы. После этого английский король Эдуард IV предлагал в качестве возможного супруга Изабеллы своего брата. Не остался в стороне и французский король, тут же предложивший в качестве кандидата своего брата, герцога Беррийского.

Претендентов на руку Изабеллы, кастильской наследницы, нашлось более чем достаточно. В том числе – один француз, герцог Гиеньский, брат короля Людовика XI и правитель Португалии Афонсу V. Испанский гранд дон Педро Хирон до самой смерти в 1466 году верил, что у него есть шанс.

ЖАН-ФРАНСУА СОЛНОН французский историк

Короче говоря, претендентов хватало по всей Европе. Им всем, однако, был предпочтен арагонский принц Фердинанд.

С самого юного возраста в характере Изабеллы отмечали упорство, основательность и богобоязненность, но в то же время самонадеянность. Во внешности ее особо выделялись зеленовато-голубые глаза, характерные для представителей рода Трастамара. Нежный цвет лица и золотистые волосы заставляли забыть о невысоком росте и не особенно изящном телосложении. Вероятно, в ее облике было врожденное благородство и достоинство, что и привлекало к ней.

Биографы Изабеллы полагают, что решающей причиной ее самонадеянности было гипертрофированное представление о своей будущей миссии. Принцесса хотела избежать политической опеки какого-либо старого и опытного супруга, а в Фердинанде она увидела мужа, не способного оспорить ее право на самостоятельное правление. Изабелла просто мечтала стать самодержавной королевой Кастилии.

Фердинанд был на год моложе Изабеллы. Он был сыном короля Хуана II Арагонского и его жены Хуаны Энрикес. У него были все необходимые качества, чтобы понравиться честолюбивой будущей королеве: в тот момент он был лишь королем Сицилии, это был ничего не значащий титул, который не мог соперничать с тем, что обещали Изабелле. Еще один важный момент, его поддерживал архиепископ Толедский Каррилло, который единственный поддержал Изабеллу в ее изгнании.

Фердинанд был худым юношей, полным энергии и задора. У него было очень красивое смуглое лицо, карие глаза и черные волосы. Его довольно экзотическая внешность, по-видимому, почти магнетически притягивала к себе в первую очередь женский пол. Уже в отрочестве Фердинанд прослыл ловеласом. По слухам, у него уже было два незаконнорожденных чада. Но это не остановило Изабеллу: поглощенный своими страстями, он имел бы меньше времени для игр с властью.

Свита жениха прибыла в Кастилию, переодевшись безобидными купцами. Эта удивительная поездка за невестой не обошлась без опасных приключений. Так, перед воротами Ортес Бурго-де-Осма путешественников засыпали градом камней, приняв их за бродяг. Наконец 14 октября 1469 года Фердинанд благополучно добрался до Вальядолида. Там, в доме Хуана де Виверо, жених и невеста впервые встретились в присутствии архиепископа Толедского. Разумеется, это было не романтическое свидание, а деловая встреча. Еще через пять дней архиепископ совершил обряд венчания, без королевской пышности, в тесном кругу.

Фердинанд Арагонский

До свадьбы, 7 января 1469 года, Фердинанд подписал договор, по которому давал обязательство во всем тесно сотрудничать с Изабеллой, совместно с ней принимать все решения, подписывать все указы вместе с королевой и признавать законной носительницей короны только Изабеллу. Таким образом, Фердинаду Арагонскому отводилась в Кастилии роль принца-консорта.

В 1469 году Фердинанд, восемнадцатилетний король Сицилии и наследник арагонского трона, сочетался браком с девятнадцатилетней Изабеллой, сестрой короля Кастилии Генриха IV. Все значение этого союза стало очевидным десять лет спустя, когда после смерти отца Фердинанда под властью этой деятельной четы Кастилия и Арагон объединились. Родилась Испания…

ИННЕС ХЭММОНД английский писатель

Помимо всего прочего, он обязался никогда не оставлять Кастилию, не вывозить за пределы этого королевства свою жену и детей и продолжать священную войну против мавров. И все это без всяких претензий на наследование.

Отметим, что бракосочетание состоялось тайно без согласия папы и действующего короля Энрике.

Что касается Рима, то, поскольку Изабелла и Фердинанд доводились друг другу кузиной и кузеном, заключение брака требовало особого папского разрешения. Но папа Павел II не рискнул его дать, так что посланник короля Хуана Арагонского вернулся ни с чем, так и не уладив дела. Однако инициаторы брака (его устроителями можно считать Хуана Арагонского, отца жениха, и архиепископа Каррилло), на который возлагались такие большие надежды и в отношении которого строились великие планы, этим совершенно не смутились. Недолго думая они сфабриковали необходимый документ в расчете получить папскую печать задним числом. Так оно, впрочем, и произошло 1 декабря 1471 года, в папство Сикста IV.

Брак Изабеллы и Фердинанда нельзя назвать браком по любви, пусть даже будущие супруги немногим отличались по возрасту: принцессе в 1469 году исполнилось восемнадцать лет, ее жениху – семнадцать. Их брачный проект планировали, исходя из сугубо политических соображений.

ЖОЗЕФ ПЕРЕС французский историк

Сводный брат Изабеллы Энрике, почувствовав себя осмеянным, снова поставил под вопрос ее качество наследницы, стараясь при этом усилить значимость своей дочери, маленькой Хуанны Белтранехи, подыскивая ей мужа.

Чтобы избежать королевского преследования, Изабелла вынуждена была скитаться. При этом в октябре 1470 года она родила своего первого ребенка, Изабеллу, и смогла наконец получить папское разрешение на брак. Эта жизнь без денег, без очага и крыши над головой могла бы длиться еще очень долго, но 12 декабря 1474 года, испытывая ужасные боли, король Энрике испустил последний вздох. Его смерть была столь быстрой, что снова заговорили об отравлении.

Изабелла Кастильская

Изабелла жила тогда в Сеговии. На следующий день, одетая в горностаи, сверкая бриллиантами, с распущенными по плечам длинными светлыми волосами, она выехала верхом на лошади перед восхищенной толпой. Затем она поднялась на быстро сколоченную трибуну, надела корону и произнесла клятву соблюдать законы.

Собравшийся городской совет Сеговии тут же провозгласил ее новой королевой. Толпа ликовала, а Изабелла произнесла первую в своей жизни тронную речь, которая завершалась формулой: «Изабелла, королева Кастилии, и Фердинанд, ее законный супруг».

Затем она послала гонцов с этой новостью и угрозами, предназначенными для противников. Одновременно с этим она подумала и о том, чтобы предупредить обо всем своего мужа, находившегося в Сарагосе.

Такая стремительность ошеломила не только часть кастильской аристократии, но и самого Фердинанда. Под предлогом того, что женщина не может сидеть на троне, он провозгласил себя королем Кастилии, как самый близкий родственник умершего короля. 2 января 1475 года Фердинанд въехал в Сеговию, где Изабелла устроила ему праздничный прием. В последующие дни между супругами и их сторонниками вспыхнул острый спор о правах королевы и ее супруга. Считая себя обделенным, Фердинанд стал угрожать отъездом. После этого последовала бурная сцена, из которой Изабелла вышла победительницей.

Чтобы закрепить договоренность, кардинал Мендоса и архиепископ Каррилло составили так называемый «Сеговийский договор» от 15 января 1475 года. По нему Фердинанду был гарантирован королевский титул, однако Изабелла была объявлена королевой и «владелицей» государства, и за ней было закреплено исключительное право наследования. Кроме того, за Изабеллой была признана верховная военная власть, регентство и руководство гражданской администрацией. В отсутствие Фердинанда ей предстояло самолично определять правовую и внутреннюю политику. Впрочем, внешнюю политику Изабелла передала в ведение своего супруга и сделала это без сожалений, так как в те времена, по арагонской традиции, эта политика концентрировалась главным образом вокруг Южной Италии. И хотя благодаря таким компромиссным решениям Фердинанду удалось избежать унизительного положения принца-консорта, все же Изабелла осталась единоличной владычицей Кастилии.

Этот договор был нужен Изабелле, чтобы противостоять многочисленным опасностям. Дело в том, что в 1474 году умер король Энрике, а архиепископ Каррилло вдруг присоединился к официальной наследнице, малышке Хуанне, которую Альфонс V Португальский решил взять замуж для того, чтобы захватить титул короля Кастилии. Он располагал большой армией, которая тут же перешла границу. Положение стало отчаянным. Однако, хотя Изабелла и была вновь беременной, она поскакала от одного города к другому, чтобы вербовать солдат (так она потеряла этого ребенка). Фердинанд сделал то же самое. Они расплавили ценности, собранные в церквях и монастырях, чтобы раздобыть необходимые суммы для сбора настоящей армии.

Столкновение имело место 1 марта 1476 года: наша пара одержала победу над захватчиками, кровавую победу, при которой десять тысяч человек остались на поле боя. Альфонс V вернулся в Португалию со своей четырнадцатилетней женой; а архиепископ Каррилло бессовестно вновь переметнулся к победителям.

На этот раз Изабелла и Фердинанд окончательно и бесповоротно стали хозяевами Кастилии.

С этих пор королевская чета изъявила желание во всех государственных делах выступать как одна персона. Отсюда в народе появилась следующая присказка: «Изабелла и Фердинанд равноценны и равнозначны». Это изречение стало их символом, а еще больше подчеркивать мысль о единстве и неделимости должна была еще и гербовая символика: пучок стрел, цепь, ярмо и гордиев узел.

Этот политическо-супружеский союз был лишь усилен рождением в 1478 году второго ребенка, сына Хуана.

Теперь супругам оставалось осуществить одно важное дело: сократить могущество грандов. Для этого Изабелла атаковала на нескольких фронтах, и начала она с военно-религиозных орденов, которые были настоящими маленькими государствами с сильными замками и своими органами правосудия. Внезапно, или поддержанная папой, она дошла до того, что назначила своего мужа начальником всех орденов, рассеянных по ее стране. Жадность Фердинанда, впрочем, нашла там добрую пищу, и эта операция обогатила королевскую казну.

Теперь надо было заняться дворянством, заговоры и аппетиты которого чинили препятствия инициативам коронованных супругов. Но вместо того, чтобы напрямую атаковать могущество этих грандов, Изабелла поручила управление королевством тем, кого называли «летрадос», то есть имевшим университетские дипломы. Чаще всего это были юристы, люди компетентные, ведущие жизнь без роскоши и преданные своей властительнице, которая давала им шанс для карьеры и успеха. Она также сделала обращение к «идальго», принадлежавшим к сельскому мелкопоместному дворянству и не имевшим больших состояний. Она отобрала у грандов королевства ряд несомненных привилегий: закрыла их монетные дворы, сократила пенсии и королевские дотации. Затем, чтобы совсем их нейтрализовать, она начала развивать жизнь блестящего двора, создавая почетные рабочие места, которые закабалили дворян и позволяли держать их под присмотром. (Такую политику применил Людовик XIV двумя веками позже.)

В то же время она реорганизовала учреждения страны, еще погруженные в феодальные привычки. Нужно было многое сделать: она созвала Кортесов в Толедо, чтобы пересмотреть все старые законы. Вначале было сделано необходимое преобразование финансовой системы: более пятидесяти различных валют циркулировало по королевству, что создавало препятствия торговле и экономическому росту. Такая же проблема была с мерами и весами. С новыми постановлениями все было упрощено и регламентировано. Реформа распространилась и на таможенные тарифы, и на налоги с продаж. Что касается учреждений, был осуществлен проект их очистки от старых винтиков, загрязненных рутиной и коррупцией.

Это наведение порядка позволило Изабелле и Фердинанду сохранить целостность страны под своим бдительным взглядом. Но все-таки они не воспользовались этим, чтобы расширить реформы в экономической области, даже напротив: вместо того, чтобы установить систему, благоприятствующую распределению сельскохозяйственных богатств, она усилила привилегии группировки крупных владельцев поголовья овец. Сделано это было за счет мелких крестьян, у которых поля были разорены переходами многочисленных животных. Но не заключалась ли их цель в том, чтобы укротить или примирить грандов без всякой мысли о бедных?

Для укрепления порядка в стране Изабелла создала специальную полицию, поддерживаемую каждым городом или деревней. Она хотела очистить страну от проявлений нищеты, то есть от разбойников, от которых постоянно шли насильственные действия. И она быстро добилась этого, но какой ценой! За малейшую кражу отрубали руку или казнили. И трупы оставались висеть на деревьях для назидания другим. Королева не упускала случая председательствовать на процессах то здесь, то там.

В это время королева Изабелла говорила, что для нее приятнее всего четыре вещи: воин на поле битвы, епископ в соборе, красивая дама в постели и вор на виселице.

Но все это она делала уже одна, так как Фердинанд в это время находился в Арагоне, где в 1479 году скончался его отец и нужно было позаботиться о закреплении за собой королевского трона.

В том же 1479 году Фердинанд стал королем, а Изабелла – королевой Арагона. С этого момента обе короны объединились в двойную монархию. Тем не менее оба королевства продолжали сохранять автономию: их институты власти, а также другие социальные и экономические структуры были полностью раздельными. В Кастилии и Арагоне даже говорили на разных языках.

Сам по себе брак между Изабеллой и Фердинандом не был рождением национального государства под названием Испания, но все же именно с этих пор бо́льшая часть Иберийского полуострова была объединена в двойную монархию с двумя равноправными правителями. И испанцы с этих пор никогда не произносили имени короля без имени королевы, ни имени королевы без имени короля. Соответственно все распоряжения, принадлежавшие Изабелле, принадлежали также и Фердинанду.

В самом начале своего правления Изабелла и Фердинанд образовали испанскую Инквизицию. Это был церковный трибунал, соединявший власть судей, присяжных, прокуроров и следователей. Он пользовался дурной славой из-за жестокости наказаний и массы беззаконий, творившихся во время процессов. Подозреваемые имели мало или не имели вообще возможности опровергнуть выдвинутое против них обвинение. Им не зачитывали показания и не сообщали имена обвинителей. Тех, кто отказывался признать себя виновным, часто подвергали ужасным пыткам до тех пор, пока несчастные не сознавались. По самым скромным оценкам, 2000 человек были сожжены на костре за первые 20 лет испанской Инквизиции, и намного большее число людей понесли менее страшные наказания.

Инквизицию возглавлял монах Томас де Торквемада, который был личным исповедником Изабеллы.

Хотя Инквизиция формально подчинялась римскому папе, на самом деле ею управляли испанские монархи. Частично она использовалась с целью установить господствующую религию, частично – чтобы раздробить оппозицию. В Англии дворяне-феодалы всегда имели достаточные силы, чтобы контролировать власть короля. Когда-то испанские феодалы тоже были могучими, но Изабелла и Фердинанд смогли использовать Инквизицию как оружие против дерзких дворян и таким образом установить централизованную и абсолютную монархию. Также они использовали ее для осуществления контроля над испанским духовенством.

Томас де Торквемада

Однако главной целью Инквизиции являлись люди, подозреваемые в религиозных уклонах, особенно евреи и мусульмане, которых номинально обратили в католичество, но на самом деле они продолжали тайно поклоняться своим богам.

Первыми жертвами этой Инквизиции стали евреи. Конечно, их уже преследовали ее предшественники: запрет всех ремесел, кроме оборота (это считалось грязным делом) денег; красная повязка на плече, а также частые проявления ненависти и массовые убийства. Но, поддерживаемая новым папским указом, буллой Сикста IV 1480 года, королева установила целую систему, кровавую и мрачную, нечто вроде церемонии смерти, в которой осужденные с головами, покрытыми желтыми мешками, и связанными ногами велись за город к месту, где был приготовлен огромный костер. Треск огня, душераздирающие крики от удушья и ожогов. Под нездоровым взглядом населения, согнанного на эти казни. Первое такое аутодафе имело место в Севилье 4 февраля 1481 года, за ним последовали сотни других в прочих городах Кастилии. Изабелла и ее муж не упускали случая поприсутствовать на этих преступных проявлениях фанатизма, приносивших в жертву их Богу тысячи людей.

Изначально Инквизиция не предназначалась для обращения в католичество евреев. Но в 1492 году под воздействием настойчивого Торквемады Изабелла и Фердинанд, охваченные очистительным порывом, подписали указ, чтобы все живущие в Испании евреи либо приняли католичество, либо покинули страну в течение четырех месяцев, оставив всю свою собственность.

Говорят, что евреи заранее проведали, что в отношении них готовится, и решились предупредить беду. Они якобы предложили Фердинанду 30 000 дукатов, если только указ о депортации будет отменен. Столь крупная сумма не могла оставить короля равнодушным, и, может быть, он уговорил бы Изабеллу, если бы не Торквемада. Возмущенный Томас де Торквемада явился к королю и королеве с распятием в руках и сказал: «Иуда продал Господа за тридцать сребреников. Вы хотите продать его за тридцать тысяч. Вот Он: возьмите и продавайте скорее!» Эти слова страшно подействовали на Изабеллу: она ужаснулась, и указ был приведен в исполнение.

В Средневековой Испании «с грехом пополам» сосуществовали три религии, но лишь две доминирующие культуры: сначала арабская, а затем христианская. Первая из них была богатой и блистательной – вплоть до XI века, пока ее не сменила вторая. Иудеи успешно ассимилировались и в том и в другом обществе, что позволило им играть роль посредников между этими двумя культурами.

ЖОЗЕФ ПЕРЕС французский историк

Восемьсот тысяч евреев оставили Испанию. Прибавьте к ним еще мавров, которые ушли в Африку, и вы увидите, что Испания за один год лишилась целого миллиона жителей. Многие из них погибли, а Испанию потеря большой части наиболее трудолюбивых и искусных торговцев и ремесленников привела к экономическому упадку.

Основываясь на исторических фактах, можно утверждать, что Изабелла душой разделяла ненависть к людям, не следовавшим католическому вероисповеданию. Меры же нетерпимости, которые допускал Фердинанд, были лишь необходимой данью духу времени и религиозному направлению большинства умов.

Создание Инквизиции обошлось Изабелле и Фердинанду дорого: погибла любовь, которую они снискали прежде, и повиновение, которое до тех пор всегда видели. Кортесы начали явно роптать, а народ, до этого обожавший короля и королеву, взялся за оружие: первый инквизитор Арагона, Педро Арбуэс, был убит в сарагосском соборе. Беспорядки, происшедшие по этому случаю, продолжались очень долго. И нужно было пролить много крови, чтобы прекратить их, и Фердинанд, сам по себе ни за что не согласился бы идти по этому пути, если бы его супруга не увлекла его.

Римский папа к титулу Фердинанда и Изабеллы прибавил эпитет «Католические». Используя этот необыкновенный эпитет, понтифик имел в виду могуществом Испании покорить себе целый мир, потому что в могущество ее до такой степени верили, что подумывали уже об одной всемирной монархии, центром которой должна была быть Испания. Документы того времени ясно свидетельствуют об этом.

Во внешней политике «Католических королей» обычно различают следующие периоды: первый (1475–1483 годы) – кастильская война за престол и годы консолидации монархии; второй (1481–1492 годы) – завоевание Гранады; третий (1494–1516 годы) – решение неаполитанского вопроса и присоединение Наварры.

Поначалу на внешнюю политику Изабеллы и Фердинанда оказывали сильное влияние арагонские интересы. И на первых порах она концентрировалась вокруг Средиземного моря и Южной Италии. Дело в том, что Арагону с 1302 года принадлежала Сицилия, а с 1324 года – Сардиния. Брак Фердинанда и Изабеллы сделал их соответственно королем и королевой Сицилии. В 1442 году дядя Фердинанда Альфонс Арагонский стал королем Неаполя. Теперь речь шла о том, чтобы укрепить династию и защитить созданный в Италии противовес французской экспансии.

Плюс настало время окончательно избавить землю Испании от мавров, то есть от мусульман, которые на много веков обосновались на юге страны в районе Гранады, где они сумели развить цветущее сельское хозяйство, многочисленные города и очень активные порты. Они также построили много больниц, школ и фабрик, создали их столицу, Гранаду, настоящую драгоценность, восхищавшую всех иноземцев. Жило в этом эмирате три миллиона жителей, мирных и достаточно терпимых (в особенности в отношении евреев).

Изабелла и Фердинанд задались целью полностью покорить Гранаду. Мобилизовав по тем временам огромное войско в 10 000 рыцарей и 16 000 пехотинцев, а также мощную артиллерию, они с 1481 года предприняли несколько военных походов на эмират. Высокие военные расходы покрывались главным образом за счет продажи индульгенций крестового похода и конфискованного Инквизицией имущества. Последний удар был нанесен в 1491 году. С весны город Гранада был плотно осажден. В нескольких километрах от него был сооружен опорный пункт под названием Санта-Фе. Воля населения к сопротивлению постепенно слабела. Тем временем эмир Боабдил тайно вел переговоры с Изабеллой и Фердинандом о сдаче города, которая наконец последовала 2 января 1492 года. А 6 января 1492 года Изабелла и ее муж победителями торжественно вошли в Гранаду, последний бастион мусульманской религии на испанской земле.

Это был крупнейший успех. Теперь мавры были действительно изгнаны с христианской территории, и было устранено самое серьезное препятствие на пути государственной концентрации на Иберийском полуострове. С завоеванием Гранады Испания получила почти такую же территорию, какую занимает в наши дни.

Когда пала Гранада, мирный договор позволял жившим в Испании мусульманам продолжать исповедовать свою религию. Но испанское правительство вскоре отменило эту договоренность. Мавры восстали, но их выступления жестко подавили. В 1502 году всем жившим в Испании мусульманам предложили выбор – либо католичество, либо изгнание (то же, что было предложено несколькими годами раньше евреям).

Тут же на мусульман обрушилась вся мощь Инквизиции, и они были вынуждены бежать в Алжир и Марокко. Некоторые, наивные, приняли крещение, чтобы остаться в Испании, но и они подверглись преследованию Инквизиции, и так продолжалось до XIX века, до Наполеона, который запретил эту преступную практику после завоевания Испании.

В 1495 году кастильские солдаты разграбили Неаполь. Но только в 1503 году Фердинанду удалось заполучить неаполитанскую корону, а в 1512 году (уже после смерти Изабеллы) он аннексировал Южную Наварру.

Но самым замечательным событием при жизни королевы Изабеллы конечно же было открытие Нового Света, которое произошло в том же судьбоносном 1492 году.

Когда некий Христофор Колумб (Cristoforo Colombo или Cristóbal Colón считается генуэзским мореплавателем, но его национальная принадлежность до сих пор не выяснена, и шесть городов Италии и Испании оспаривают честь быть его малой родиной) предложил Изабелле возможность установить христианство на неизвестных землях, королева в своем движении вперед к религиозному искоренению представителей иной веры, казалось, была уже на завершающей стадии. Этот генуэзец с пылом сделал королеве предложение, казавшееся абсурдным для ученых того времени: поплыть на запад, за границы Атлантического океана, чтобы присоединить Индию и обратить в христианство всех язычников, которые там жили. Будучи реалистом, он требовал титула вице-короля на всех открытых землях и десятую часть всех возможных прибылей.

После многих лет военных действий против мавров королевская казна была пуста. И что с того! Изабелла была готова заложить все свои драгоценности, чтобы компенсировать расходы на экспедицию. И в августе 1492 года состоялось отплытие трех замечательных каравелл. Легендарное открытие неизвестного континента началось.

Фердинанд, будучи глубоким политиком, но при этом холодным и практичным, не имел ни одного из тех качеств, которыми блистала Изабелла. Он всю свою жизнь старался избегать споров с ней, чтобы не раздражать ее. А она, напротив, была женщиной пылкой, увлекающейся, с живым и горячим воображением. И эти ее качества совершенно соответствовали народному испанскому духу, и они прославили ее среди соотечественников, но вместе с тем они были причиной и многих политических ошибок, которых не мог поправить даже рассудительный Фердинанд. Конечно, без королевы Изабеллы Христофор Колумб не имел бы средств открыть Америку, но зато без нее не были бы изданы и те постановления, которые впоследствии погубили Испанию.

Что же касается Колумба, то лишь весной 1493 года королева получила известие, что он возвращается с огромным кортежем туземцев, украшенных перьями, диковинных животных, разноцветных экзотических птиц… Но главное – он возвращался с золотом. С огромным количеством золота! Когда первые эмоции улеглись, Изабелла тут же применила все системы учреждений и регламентов, которые могли позволить использовать эти новые территории (она их для этого приспособила) и организовать управление ими с целью незамедлительно привести к Богу языческие племена. Но сделать это надо было аккуратно, как специально уточнила она.

И она вновь отправила в Америку первооткрывателя – на этот раз с 17 судами и 1300 солдатами!

Чтобы поддерживать эти неизведанные страны в безопасности, надо было получить папское разрешение: Александр VI своим указом определил права всех и приписал испанцам все открытые земли на запад и на юг от воображаемой линии, идущей от одного полюса к другому в ста лье от Азорских островов и островов Зеленого Мыса. Но король Португалии придерживался иного мнения. Не его ли страна первой начала морские исследования? И он добился корректировки указа: пресловутая линия теперь оставляла место для возможных открытий и Жуану Португальскому. Был подписан договор относительно этой «демаркационной линии», и произошло это в Тордесилласе в июне 1494 года. Таким образом, между прочим, была решена судьба Бразилии, которая присоединилась к Лиссабону, будучи открытой в 1500 году.

В 1500 году Изабелле исполнилось 49 лет, и она стала думать, кому можно будет доверить груз управления королевством после ее смерти. Конечно, королева не испытывала нехватки в наследниках, так как между двумя войнами она родила еще троих детей (за свою жизнь она родила сына и четырех дочерей). Но неистовые проклятия еретиков, казалось, повернулись против нее. Ее старшая дочь Изабелла, вышедшая в 1490 году замуж за Альфонса Португальского, стала вдовой и осталась без наследников. Наследник мужского пола Хуан, рано женившийся в 1497 году, умер в 20 лет, также не оставив наследников. Это был ужасный шок для Изабеллы: она потеряла нежно любимого сына, а также важнейший элемент для сохранения своей жестко построенной империи. Что касается дочери Изабеллы, то она снова вышла замуж и умерла от чахотки, родив на свет 3 августа 1498 года сына, Мигеля, который, в свою очередь, умер на следующий год.

Кто же будет наследником? Конечно, была ее другая дочь Хуана, которую выдали замуж за Филиппа, сына австрийского императора Габсбурга. Но эта молодая женщина явно демонстрировала признаки неуравновешенности, сходя с ума от страсти и ревности по отношению к своему молодому мужу.

Хуана родилась в 1479 году. С ранних лет ее готовили к тому, что она выйдет замуж и укрепит влияние своих родителей. И она не сопротивлялась, когда родители в 16 лет решили выдать ее замуж за герцога Бургундии Филиппа Красивого. Оказалось, что это прозвище принадлежит ему по праву, и Хуана беззаветно влюбилась в него, как говорится, «с первого взгляда». А дальше – все, как обычно: он проявлял интерес к другим женщинам, она, будучи девушкой самого что ни на есть консервативного католического воспитания, страдала и рожала ему одного ребенка за другим.

Хуана Безумная

Филипп Красивый

В 1504 году Хуана стала королевой Кастилии, а Филипп стал пытаться отстранить ее от власти, но это не увенчалось успехом из-за сопротивления кортесов. А в 1506 году Филипп внезапно скончался в возрасте всего 28 лет (считается, что он простудился, выпив холодной воды после игры в мяч, но также есть версия, что его отравил король Фердинанд Арагонский, которому никогда не нравился зять и не хотелось делиться с ним какими-либо владениями).

Все эти события окончательно лишили ее рассудка. Она просто обезумела от горя: обнимала тело Филиппа, словно он все еще был жив. Несмотря на то что из-за беременности Хуане тяжело было передвигаться, она сопровождала гроб мужа к могиле, которая находилась в Гранаде. Она также настояла на том, чтобы Филиппа проводили в последний путь ночью, дабы другие женщины не соблазнялись. Время от времени Хуана открывала гроб, чтобы взглянуть на супруга.

КРИС УОЛДГЕР американская писательница

Хуана стала королевой Кастилии после смерти королевы Изабеллы. Нагромождение тревог и личных драм привело к подрыву жизненных сил последней. Она, конечно, продолжала управлять делами, но закрывшись в своем дворце в Медина-дель-Кампа, больная, истощенная горячкой.

12 октября 1504 года, чувствуя близкий конец, она составила завещание, в котором поручила трон, «как королева-хозяйка», Хуане и ее мужу. К этому она добавила много советов по безопасности, не забыв уточнить, что в случае неспособности или смерти регентство возвратится к ее мужу Фердинанду – и так до совершеннолетия своего внука Карлоса.

Изабелла умерла 26 ноября 1504 года в возрасте 53 лет после тридцати лет правления. Согласно ее пожеланиям, она была похоронена в Гранаде 18 декабря с большой торжественностью и проявлениями скорби.

По закону престол должен был перейти Хуане. Но из-за очевидного умственного расстройства она не могла править самостоятельно, и Фердинанд был объявлен регентом дочери до совершеннолетия ее сына Карла (Карлоса). Однако не все кастильцы были довольны таким положением дел. Вельможи не хотели, чтобы ими управлял арагонец; неприятны были и личные качества короля, его скупость, мелочность и коварство. Кастильцы обратились за поддержкой к мужу Хуаны Филиппу, но тот, как уже говорилось, «внезапно скончался». И кастильцам ничего не оставалось, как признать регентство Фердинанда Арагонского. В 1507 году он приехал в Кастилию, и с тех пор его власть там не подвергалась сомнению. Он правил очень осторожно, тщательно соблюдая законные формы, не мстил никому из своих врагов и таким образом упрочил соединение двух королевств. Эти и последующие годы были вершиной могущества Фердинанда. Он так преуспел в коварстве и интригах, что сумел перехитрить всех своих многочисленных врагов.

Что же касается несчастной Хуаны, то она была помещена в крепость Тордесильяс, где и пребывала до самой смерти (одна монахиня сказала ей, что ее возлюбленный муж воскреснет через несколько лет). Она умерла в 1555 году, когда ей было 75 лет, и почти пятьдесят из них она провела в фактическом заточении.

Фердинанд умер 23 января 1516 года, завещав оба королевства и все испанские владения в Старом и Новом Свете потомкам Хуаны (то есть, по сути, внуку Карлу).

Подобно своей жене Изабелле, Фердинанд был выдающимся государем. Однако совершенно в ином роде. Он сильно уступал ей благородством натуры, был вероломен, хитер и скуп, но он хорошо понимал и твердо отстаивал интересы Испании.

Кардинал Франсиско Хименес де Сиснерос

Согласно предсмертной воле Фердинанда, фактическое управление страной перешло в руки его советника кардинала Франсиско Хименеса де Сиснероса. Став регентом, тот добился того, что испанская церковь, усиленная инквизицией, надолго стала мощной опорой складывавшегося абсолютистского государства в Испании и католицизма во всей Европе. Он умер перед самым приездом молодого короля Карла, чьи права на власть защищал перед дворянством, планировавшим отдать корону младшему брату Карла Фердинанду.

Внук Изабеллы и Фердинанда Карл Габсбург унаследовал величайшую империю в истории Европы. В 1519 году его также выбрали императором Священной Римской империи.

Получение Карлом императорского престола в Германии не сулило ничего хорошего для испанского общества, отлично понимавшего, что в этом случае кастильская корона будет служить не более чем одним из орудий в честолюбивых стремлениях Карла к мировому господству и что национальные интересы испанцев легко будут принесены в жертву, если это потребуется.

Карл был богатейшим и самым могучим правителем своего времени: территориями, которыми он номинально или фактически управлял, были Испания, Германия, Голландия, Бельгия, Австрия, Швейцария, бо́льшая часть Италии, части Франции, Чехии, Польши и Венгрии плюс еще огромная часть земель Западного полушария.

Портрет Карла V с собакой. Художник Тициан (Музей Прадо, Мадрид)

Карл V Габсбург (в Испании – Карлос I) и его сын Филипп были страстными католиками, и им постоянно требовались все новые и новые субсидии, чтобы финансировать войны против протестантских государств на севере Европы.

Стремление Карла к установлению всемирной монархии обошлось испанскому народу слишком дорого.

ВЛАДИМИР ПИСКОРСКИЙ русский историк

Как видим, породнение династий, организованное Фердинандом и Изабеллой, существенным образом влияло на историю всей Европы, и происходило это почти в течение века после смерти этих монархов.

Пусть мятеж не достиг цели, но он ясно дал понять, что население враждебно относится к правителю-чужестранцу; а последний неуклонно превращал страну в центр мировой политики, что выразилось, в ближайшей перспективе, в дополнительных расходах и принесении в жертву интересов самой Кастилии.

ХУАН ЛАЛАГУНА испанский историк

Когда Карла избрали германским императором, он оставил Испанию, и тут же там вспыхнуло восстание «комунерос» (кастильских городов). Это был протест против произвола Карла и его всем надоевших нидерландских советников во имя национальных испанских учреждений. Движение это имело вполне демократический характер, но после победы при Вильяларе (21 апреля 1521 года) и казни Хуана Лопеса де Падильи (вождя «комунерос») восстание было подавлено.

Достижения испанской монархии и ее вклад в развитие европейской цивилизации были примечательны. Она открыла мировые границы и удерживала культурное и политическое господство в Западной Европе более столетия.

ХУАН ЛАЛАГУНА испанский историк

Но, как бы то ни было, можно с уверенностью констатировать: при Карле V Габсбурге испанская империя достигла своего расцвета.

Заморские завоевания Испании связаны, прежде всего, с именами знаменитых конкистадоров (от слова conquistador – «завоеватель») Эрнана[5] Кортеса и Франсиско Писарро. Полное имя первого – Фернандо Кортес де Монрой-и-Писарро Альтамирано (Fernando Cortés de Monroy y Pizarro Altamirano), а второго – Франсиско Писарро-и-Гонсалес (Francisco Pizarro y González). И что интересно – с материнской стороны Эрнан Кортес был троюродным братом Франсиско Писарро.

Английский историк Хью Томас совершенно справедливо характеризует императора Карла V и двух его подданных, Эрнана Кортеса и Франсиско Писарро, такими словами: «В Испании собрались три величайших человека своей эпохи».

Эрнан Кортес в молодые годы. Изображение XVII века (ни одного его прижизненного портрета не существует)

Эрнан Кортес, будущий завоеватель Мексики, в молодости посвятил себя наукам и два года посещал университет в Саламанке, то есть он был очень хорошо образованным по меркам XVI века человеком. Однако пылкий характер и отвращение к однообразной жизни ученого заставили его взяться за оружие. В 1504 году Кортес отплыл с экспедицией, назначенной в Вест-Индию. Прибыв на Эспаньолу (Санто-Доминго), он попросил разрешения тамошнего наместника присоединиться к испанцам, воевавшим на острове Куба. Там Кортес показал столь блестящие примеры сообразительности, присутствия духа и непоколебимого мужества, что приобрел уважение и любовь начальников и простых солдат. Женитьба породнила его с наместником Кубы Диего де Веласкесом, который дал ему главное начальство над флотом всех земель, открытых к тому времени в регионе, который вскоре назовут Новой Испанией.

В 1519–1521 годах Кортес по собственной инициативе предпринял завоевание Мексики. Снарядив эскадру, он едва успел сняться с якоря, как враги оклеветали его перед наместником. Обманутый Веласкес приказал губернаторам Тринидада и Гаваны лишить Кортеса начальства над эскадрой и самого доставить живого или мертвого в столицу. Но любовь солдат, вооружившихся для защиты своего начальника, спасла Кортеса от неминуемой гибели.

19 февраля 1519 года экспедиция отправилась из Гаваны на 11 кораблях. На них находились 508 пехотинцев, 16 конных рыцарей, 13 аркебузников, 32 арбалетчика, 100 матросов и 200 рабов (кубинских индейцев и негров) в качестве слуг и носильщиков. Снаряжение включало 16 лошадей, 10 пушек и 4 малокалиберных фальконета. С этими силами Кортес решился завоевать страну, которая величиной превосходила все владения испанского короля.

После бурного плавания флот соединился у острова Косумель (Козумела). Там Кортес произвел смотр всему своему войску, сильной речью воспламенил мужество солдат, разрушил святилища туземцев, придя в ужас от их обрядов жертвоприношений, и начал вводить среди них христианскую веру. Один корабль под начальством Диего де Ордаса был отправлен к побережью Юкатана для рекогносцировки.

4 марта 1519 года экспедиция оставила Косумель и сделала первую высадку в устье реки Табаско. После упорного боя с местными жителями Кортес овладел одноименным городом и послал два отряда для преследования индейцев, отступивших в леса, а также для исследования самой страны, но отряды встретили сильное сопротивление и вскоре увидели около 40 000 индейцев, собравшихся для истребления дерзких пришлецев. Однако мужество и неустрашимость Кортеса, европейская тактика, огнестрельное оружие и страшный для местных жителей вид кавалерии даровали ему победу. Индейцы потеряли 800 человек убитыми, между тем как со стороны испанцев погибло два человека и 60 были ранены.

Табаско признал над собой власть короля Карла V.

После этого, сев снова на корабли, Кортес отправился вдоль берега и высадился в гавани Сан-Хуан-де-Улуа. Там его встретило посольство верховного правителя ацтеков, Монтесумы, с богатыми подарками и просьбами оставить его землю. Кортес отверг это предложение, убедив Монтесуму, что испанцы являются посланцами бога Кетцалькоатля, которые должны были прийти с моря и овладеть страной. Впрочем, некоторые современные исследователи полагают, что этот миф был сочинен самими испанцами уже после покорения Мексики, чтобы было красивое идеологическое обоснование жестоких завоеваний. В любом случае, Кортес усмирил мятеж своих недовольных его решениями воинов и, заключив союз с правителем области Семпоала, основал укрепленный город-порт Веракрус.

Встреча Кортеса с Монтесумой

Следует отметить, что в Семпоалу Кортес вошел без боя. А потом на собрании вождей народа была объявлена война ацтекам, то есть бóльшую часть армии Кортеса теперь составили союзные племена тотонаков.

Получив таким образом надежную тыловую базу для дальнейших своих действий и известив Карла V о достигнутых успехах (в своем первом донесении, адресованном королю, он своей главной целью назвал «приобщение местных жителей к святой католической церкви»), Кортес двинулся вперед. При этом он уничтожил бóльшую часть своих кораблей – для того, чтобы солдатам оставалось только победить или умереть.

Первой целью Кортеса стало горное княжество Тласкала, постоянно враждовавшее с ацтеками. Испанцы разбили 50-тысячную армию храбрых тласкаланцев под начальством верховного вождя Шикотенкатла и 25 сентября 1519 года овладели их столицей. Дав там 20-дневный отдых войскам, Кортес жестоко наказал Чолулу – второй по величине город-государство Центральной Мексики, который, по приказанию Монтесумы, попытался истребить испанцев. Потом он пробрался по труднейшей дороге и явился 8 ноября 1519 года с 480 испанцами и 6000 своих индейских союзников под стены Мехико – города, насчитывавшего в те времена 120 000 домов.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Ацтекский город-государство Теночтитлан находился тогда на месте современного города Мехико. Он был основан примерно в 1325 году на острове, посреди соленого озера Тескоко, а в 1521 году он был разрушен испанскими конкистадорами под предводительством Эрнана Кортеса.

Монтесума принял Кортеса с большими почестями и признал Карла V своим властелином, а устрашенные жители признали испанцев полубогами и сынами солнца.

В Мехико Кортес продолжил распространять свою власть, привлекая к себе одних уговорами, других – силой оружия. Но вскоре он узнал, что Квалпопока, один из вассалов Монтесумы, по тайному его повелению, напав на союзных испанцам тотонаков и пришедшую к ним на помощь часть Веракрусского гарнизона, убил несколько солдат и голову одного из них прислал в Мехико – в доказательство того, что грозные пришлецы не бессмертны.

Кортес в ответ приговорил Квалпопоку к сожжению на костре, а самого Монтесуму, заключив его в оковы, он заставил заплатить огромный выкуп чистым золотом и драгоценными камнями.

Впрочем, восстановленное таким образом спокойствие продолжалось недолго. Наместник Кубы Диего де Веласкес, завидуя успехам Кортеса, выслал против него армаду, состоявшую из 18 кораблей, на которых было 900 солдат, 80 конных рыцарей, 90 арбалетчиков, 70 аркебузников и 20 пушек. Эта армада под начальством Панфило де Нарваэса прибыла с тем, чтобы лишить Кортеса, как изменника, начальства, взять его в плен и предать суду.

Кортес сначала пытался примириться с Нарваэсом, но, не преуспев в этом, оставил в Мехико сильный отряд, а сам с 70 испанцами и гарнизоном Веракруса пошел навстречу Нарваэсу и ночью, 28 мая 1520 года, внезапно напал на него. Темнота и лившие в то время тропические дожди благоприятствовали малочисленному войску Кортеса, привыкшему к подобным условиям. Застигнутый врасплох Нарваэс был ранен и взят в плен, а его отряд, видя неустрашимость Кортеса, перешел на его сторону, надеясь под его начальством снискать себе лавры и несметные сокровища, о которых уже ходили упорные слухи.

Таким образом события одной ночи, передав в руки Кортеса около тысячи воинов и множество кораблей, разрушили все планы враждебного ему наместника Кубы.

А потом возникшее в Мехико восстание индейцев, во время которого погиб Монтесума (он был забросан камнями), заставило Кортеса поспешить в столицу на помощь находившимся там испанцам. Он разрушил бóльшую часть города, но, несмотря на храбрость своих людей, не смог надолго в нем удержаться. В ночь на 1 июля 1520 года (названную испанцами «Ночью Печали» – La Noche Triste), Кортес вынужден был оставить Мехико с жестокоими для себя потерями.

Это была настоящая катастрофа: была потеряна вся артиллерия, все награбленное золото, а нераненых среди испанцев не осталось вообще. Точный масштаб потерь установить трудно: максимальные цифры приводит участник экспедиции Кортеса и автор хроники «Правдивая история завоевания Новой Испании» Берналь Диас (по его данным, погибло около тысячи испанцев).

Потом, 7 июля 1520 года, в долине Отумба, Кортес одержал блистательную победу над многотысячным ацтекским войском и дал отдых своему истощенному трудами и битвами отряду. Однако обстоятельства не позволили Кортесу отдыхать долго. С 490 испанцами и 6000 тласкаланцами и тотонаками, оставшимися верными испанским завоевателям, он отправился для удержания сообщения с Веракрусом.

Затем еще ряд решительных побед очистил Кортесу путь к городу Тепейак, который он укрепил и назвал Сегура-де-ла-Фронтера, что в переводе с испанского означает «Надежный город на границе».

Внешность Кортеса была высокоприятна: статное тело, хороших пропорций; лицо красиво, но слишком округлое; цвет лица – сероватый; глаза серьезные, часто печальные, но нередко полные ласки и привета; борода редкая, черная; волосы черные, не слишком жесткие; грудь могучая, плечи широкие; ноги несколько искривлены; под старость стал заметно полнеть. Ездок он был превосходный, боец удивительный, в конном ли, в пешем ли строю, с каким угодно оружием. За ним, в молодости, было немало интриг с женщинами и по сему поводу дуэлей с мужчинами; от одного такого случая осталась и пометка – рубец под самыми губами, глубокий и заметный, несмотря на бороду. По способу держать себя, походке, разговору, одежде и прочему всякий бы понял, что это – человек воспитанный, родовитый. Одевался он по моде, но всегда скромно, предпочитая разным шелкам и бархатам изящную простоту. Никогда он не навьючивал на себя огромных золотых цепей и прочих украшений <…> Жил он гранд-сеньором: его домом заведывал майордом, его столом и кухней – два метрдотеля; всегда было много пажей; кушал на серебре и золоте <…> К своим капитанам и солдатам, особенно к тем из нас, которые с ним вместе прибыли с Кубы, Кортес всегда относился сердечно и приветливо. Он знал латинский и, говорят, был бакалавром права; с учеными людьми он всегда говорил на этом языке. Он был также немного поэтом и охотно и легко писал прозой и стихами. Говорил он сдержанно, но с большой убедительностью.

БЕРНАЛЬ ДИАС участник экспедиции Кортеса

Там Кортес стал готовиться к новому походу на Мехико, присоединив к себе прибывшее из Европы в Веракрус подкрепление.

Эрнан Кортес

Пока производилась постройка 15 бригантин, предназначенных для осады Мехико со стороны окружающих его озер, неутомимый Кортес овладел, в апреле 1521 года, Тлакопаном – крепостью, лежавшей на острове, а также городом Аскапоцалько. Потом он одержал в Гуактепеских горах еще две победы над индейцами, а затем опять вернулся в Тлакопан.

В 1520 году Кортес настаивал, что Карл должен считать себя «новым императором» Новой Испании в той же мере, что и Германии. В 1524 году он пошел еще дальше, обратившись к Карлу как к «Вашему Величеству, которому подчиняется весь мир».

ХЬЮ ТОМАС английский историк

Войска Кортеса, с которыми он готовился сделать новое нападение на Мехико, увеличились прибывшим из Европы подкреплением и состояли тогда из 900 испанцев с 18 легкими и 3 осадными орудиями. Силы союзных индейцев простирались до 200 000 человек.

Штурм города начался 30 мая 1521 года. Кортес разделил свои войска на три отряда и перекрыл акведук, доставлявший в Мехико воду. За месяц боев войскам Кортеса трижды удавалось ворваться в город и дойти до центральной площади, однажды даже удалось подняться на вершину главного храма, но закрепиться там никак не удавалось.

Тяжелое поражение испанцы потерпели 30 июня при штурме Тлателолько: было убито 60 конкистадоров, а сам главнокомандующий был тяжело ранен.

Потерпев неудачу, Кортес решил взять Мехико измором – в конце июля город был отрезан от дамб. 13 августа правитель ацтеков Куаутемок попытался бежать на пироге, но был схвачен. Кортес встретился с ним, но тот выхватил у командира испанцев кинжал и попытался заколоться. Как оказалось, золото, пропавшее в «Ночь Печали», бесследно исчезло. Испанцы подвергли пытке огнем Куаутемока, а также нескольких высших чиновников ацтеков, вынуждая их сказать, где спрятано золото, но это оказалось бесполезным.

А в это время в Испании король Карл V решил установить статус Мексики в ряду своих владений. Он повелел создать комиссию для примирения Кортеса и Диего де Веласкеса. Тогда же в Испанию пришло третье донесение Кортеса, датированное 15 мая 1522 года, в котором подробно описывались «Ночь Печали» и взятие Мехико.

В 1520 году Испания была еще не более чем концепцией, идеей единства и однородности старинных территорий, составлявших королевства Кастилии и Арагона. Эта политическая концепция опережала реальное положение вещей, поскольку в начале XVI века Испания была еще далека от единого государства. Применив термин «Новая Испания», Кортес одновременно продемонстрировал передовой образ мысли и определенное тактическое чутье: с одной стороны, он помогал Карлу V насаждать идею великой, сильной и единой и неделимой Испании; с другой – в зародыше пресекал все возможные поползновения к разделу его завоеваний, которые не заставили бы себя ждать, если бы аппетиты не были удержаны твердой рукой единой власти. Он оказал политическую поддержку императору, признав существование Испании свершившимся фактом, и гарантировал себя от растаскивания приобретенных мексиканских владений.

КРИСТИАН ДЮВЕРЖЕ французский историк

В результате, 15 октября 1522 года Карл V подписал указ о назначении Эрнана Кортеса губернатором, генерал-капитаном и верховным судебным исполнителем по гражданским и уголовным делам на всей территории и во всех провинциях Мексики. Также он пожаловал ему титул маркиза, орден Святого Якова Калатравского и одарил большими поместьями во вновь образованной колонии, названной Кортесом Новой Испанией. Однако козни противников Кортеса заставили его прибыть в Испанию для оправдания себя перед королем.

Говоря о кознях противников Кортеса, следует отметить королевского чиновника Алонсо де Эстраду, которого автор хроники «Правдивая история завоевания Новой Испании» Берналь Диас характеризует так: «Куда храбрее Эстрада выступал в делах внутренних. Своеволию его тут не было предела. Так, например, в отсутствие Сандовала[6] он схватил одного из слуг, кое-как судил его и приговорил к отрубанию руки. Узнав об этом, Кортес разгневался и страшно обрушился на Эстраду. Тот струсил и окружил себя телохранителями».

По свидетельству Берналя Диаса, Алонсо де Эстрада выслал Кортеса из Мехико. Кортес же принял этот приказ с величайшим спокойствием. «Отлично, – заявил он, – я подчиняюсь. Из страны, завоеванной мною и моими товарищами ценою несчетных ран и трудов, изгоняют меня люди, неспособные даже водворить порядок. Хорошо. Отправлюсь в Испанию и изложу Его Величеству все до последнего».

В Испании Кортеса встретили хорошо. По словам Берналя Диаса, «Кортесу всюду по дороге оказывались подобающие почести, торжественные встречи и приемы». Король встретил его «очень милостиво» и «не поскупился на отличия».

Позднее Кортес возвратился в Мексику в звании военного губернатора, но, как оказалось, он уже не имел реальной власти. Власть была поручена особому совету[7], и в 1540 году Кортес, привыкший проводить независимую политику, навсегда вернулся в Европу. Потом он участвовал в неудачном походе на Алжир 1541 года.

Следует подчеркнуть, что отношения Кортеса с испанскими властями с самого начала были крайне противоречивыми. Это и понятно: Мексика намного превосходила Испанию по населению и размерам, а также богатству и природным ресурсам. Кортес стал там диктатором и достиг ошеломительных успехов. Он вел себя как абсолютный монарх, причем монарх весьма деятельный. Он сознавал, что то, что он сделал, достойно удивления, и начал вести себя как преемник Александра Великого и Юлия Цезаря. Короче говоря, властям было понятно, что завоевателя надо контролировать. И надо всеми средствами предотвращать любое утверждение своей власти с его стороны.

Эрнан Кортес скончался 2 декабря 1547 года и был похоронен в Испании несмотря на то, что, согласно его завещанию, это должны были сделать в его поместье в Койоакане, в Новой Испании. Потом его останки перезахоранивались не менее восьми раз. В частности, в 1566 году они были перевезены в Новую Испанию, но не в Койоакан, а в Тескоко. Там останки покоились 63 года. Потом их перенесли в Мехико. Позднее, в 1823 году, после завоевания Мексикой независимости, была развернута кампания за уничтожение останков Кортеса, и предполагалось торжественно сжечь их на площади Сан-Лазаро. В конечном итоге в течение 110 лет место погребения Кортеса оставалось тайной, а в 1946 году найденные останки были переданы Национальному институту антропологии на исследование. После подтверждения их подлинности останки поместили в стенную нишу в алтаре главной церкви госпиталя Иисуса Назорея в Мехико.

* * *

Франсиско Писарро, завоеватель перуанского царства инков, был побочным сыном офицера испанских королевских войск. Он родился в городе Трухильо в Эстремадуре. Точная дата его рождения неизвестна, но зато известно, что он не получил никакого образования и всю жизнь оставался неграмотным.

Его отец, Гонсало Писарро Родригес де Агилар, так никогда и не признал Франсиско своим сыном, даже незаконнорожденным. Сначала юноша был свинопасом, потом – солдатом (он воевал в Италии), и еще в молодости в числе многих других авантюристов он отправился в Новый Свет. Сначала он сражался на Кубе и на Эспаньоле (Санто-Доминго), потом, в 1510 году, принял участие в экспедициях конкистадоров Алонсо де Охеды и Васко Нуньеса де Бальбоа; вместе с последним перешел Кордильеры и открыл тихоокеанский берег Америки.

Но все эти экспедиции давали много чести, но не золота, и, достигнув уже приличного возраста, капитан Писарро владел только полосой нездоровой земли вблизи Панамы и небольшим числом туземцев. Таково было положение Писарро, когда в 1522 году до него дошли сведения о богатстве страны, лежащей к югу от Панамы. Тогда и возникла в его голове мысль об экспедиции на юг. Однако собственные его средства были ограниченны, и он не мог надеяться на успех без содействия со стороны других. И он нашел это содействие в двух обитателях колонии. Один из них, Диего де Альмагро, был отставным офицером, а другой, Эрнандо де Луке, был священником в Панаме.

Писарро имел репутацию лидера, стойкого в тяжелых обстоятельствах и физически сильного; кроме того, он поддерживал дружеские отношения со своими людьми и пользовался у них популярностью. Тот факт, что он был неграмотен, казался не настолько важным <…> Альмагро тоже был неграмотен. Луке умел читать и писать – и, разумеется, проповедовать.

ХЬЮ ТОМАС английский историк

В 1524 году Писарро вместе с ними предпринял экспедицию для отыскания южных берегов страны за Кордильерами, богатой золотом. Луке снарядил два корабля с 200 добровольцами, одним из которых командовал Писарро, а другим – Альмагро. Малочисленность отряда не позволила им углубиться внутрь континента, но уже в этом походе они убедились, что богатая страна к югу от Панамского перешейка действительно существует.

Эти люди тщательно подготовили свою экспедицию, и в ноябре 1524 года Писарро отправился в путь <…> Он плыл из Панамы вдоль тихоокеанского побережья, оставив Альмагро на берегу для поиска подкреплений. Они не считали это слишком многообещающим предприятием; при них были лишь четыре лошади и одна боевая собака – и никаких аркебуз, арбалетов или артиллерии. Фактически Испания уже оставила в Перу свою отметину, поскольку в 1524 году туда из Кастилии была завезена оспа – хотя ни один испанец даже не ступал на территорию страны.

ХЬЮ ТОМАС английский историк

Писарро принял начальство над своим отрядом и вышел из панамской гавани в середине ноября 1524 года. Альмагро должен был последовать за ним на другом корабле, по окончании его оснащения.

В 1526 году Писарро предпринял вторую экспедицию, которая достигла Перу и дошла до 10° южной широты. Незначительность отряда лишила Писарро возможности завоевать страну, но ему удалось завести контакты с местными жителями.

Писарро пересек залив Святого Михаила и направился почти прямо на юг. Обогнув Пуэрто-де-Пиньяс, его маленький корабль вошел в реку Биру. Проплыв вверх по реке, Писарро высадился со всеми своими людьми, за исключением матросов, и отправился осматривать край. Не найдя в нем ничего, кроме болот и леса, странники возвратились на корабль, спустились по реке и потом продолжали держаться южного направления, идя по беспредельному океану. Отважные испанцы вынуждены были бороться с непрерывными бурями, сопровождаемыми такими ливнями, какие встречаются только в тропических странах. В продолжение десяти дней они носились по произволу безжалостных стихий, и только непрерывными усилиями им удалось спасти свое судно от крушения. К довершению бедствий, запасы их начали истощаться.

Испанцы уже начали опасаться голодной смерти, и, обвиняя своего предводителя во всех проблемах, они требовали возвращения в Панаму. Писарро был готов лучше бороться с еще бо́льшими бедствиями, чем вернуться обратно, но он был вынужден сделать уступку своим спутникам и отослать судно на остров Жемчужин за запасами. Поручение это было возложено на офицера Монтенегро, который взял с собой почти половину экипажа. После отплытия корабля Писарро, обозревая страну, открыл небольшую индейскую деревню. Робкие жители, испуганные внезапным появлением чужеземцев, оставили свои хижины, и испанцы начали с жадностью хватать все в них находившееся. Найдены были скудные съестные припасы, но голодные испанцы, питавшиеся несколько недель подряд только раковинами и ягодами, смотрели на них с восторгом. Удивленные туземцы не пробовали защищаться, но, ободрившись тем, что их самих никто не трогает, они стали подходить к белым и объясняться с ними при помощи знаков. Дикари имели на себе довольно тяжеловесные золотые украшения весьма грубой работы, но они подтвердили Писарро справедливость слышанного им прежде о богатой стране, лежащей на юге.

Наконец, по прошествии более чем шести недель, испанцы увидели возвращение отправленного корабля, и Монтенегро пристал к берегу с обильными запасами для своих голодных земляков, которых он едва узнал – так изменились они от истощения.

После этого испанцы с жаром устремились на дальнейшие подвиги. Посадив снова весь отряд на корабль, Писарро покинул место, ознаменованное столькими бедствиями, которому он дал название Пуэрто-дель-Гамбр (пристань голода).

Франсиско Писарро

Благоприятный ветер сопутствовал кораблю по направлению на юг.

Вскоре Писарро высадился с небольшим числом людей и вновь очутился среди индейцев. Жители деревни разбежались, увидев приближение чужестранцев, и испанцы нашли в покинутых хижинах значительное количество маиса и других съестных припасов, а также украшения, сделанные из золота и имевшие значительную ценность. Но тут им представилось зрелище, на которое они не могли смотреть без содрогания. На огне жарились куски человеческого мяса, которое дикари готовили для своего отвратительного обеда. Испанцы в ужасе бежали, пошли вдоль берега и вскоре дошли до мыса, который Писарро назвал Пунта-Квемада. Там он велел бросить якорь.

А рядом был обнаружен индейский город, жители которого сначала разбежались, но потом, вооруженные луками и дротиками, напали на испанцев.

В начале 1528 года Писарро вернулся в Панаму и, не встретив там понимания у местного испанского губернатора, отправился в Европу. В Испании он для начала был посажен в долговую тюрьму по долгу многолетней давности, а потом его принял Карл V. Плюс летом 1529 года он встретился в Толедо с Эрнаном Кортесом. От короля он получил назначение пожизненным губернатором и генерал-капитаном, титул наместника «провинции Перу», а также новый дворянский герб и звание рыцаря ордена Сантьяго.

В январе 1530 года Писарро отплыл обратно в Панаму.

Вернувшись в Америку в 1531 году, Писарро в следующем году проник вглубь Перу, воспользовался междоусобицами туземных правителей, завладел краем и вступил в в столицу инков Куско. Имея на руках «Requerimiento», специальный королевский документ, официально разрешающий завоевание новых территорий, Писарро приступил к организации управления страной, проявив при этом неплохие административные способности, но вместе с тем – вероломство и крайнюю жестокость, поражавшие даже испанцев тех времен.

В 1535 году Писарро основал нынешнюю столицу Перу – город Лима (тогда Писарро назвал город Сьюдад-де-лос-Рейес, что в переводе с испанского означает «Город королей»). Также в 1535 году Писарро получил титул маркиза де Атавильос.

Отличаясь завистливым и мстительным характером, он не мог ужиться со своим сподвижником Диего де Альмагро и вступил с ним в ожесточенную борьбу. Она кончилась поражением Альмагро, провозгласившего себя новым губернатором Перу, и его казнью 8 июля 1538 года.

После этого большинство «альмагристов» поплатилось за верность своему вождю имуществом, отобранным в пользу Писарро и его братьев. Однако Писарро недолго пользовался своим торжеством: уже в Лиме группа оставшихся на свободе «альмагристов» во главе с сыном казненного Диего де Альмагро организовала заговор. Убить Писарро планировалось после традиционной молитвы в столичном храме в воскресенье 26 июня 1541 года. Но Писарро передумал идти в собор и утром организовал в своем дворце прием, и тогда туда ворвались 12 вооруженных заговорщиков. Гости разбежались. Некоторые выпрыгивали прямо из окон, и только три человека остались с губернатором. Сам Франсиско Писарро защищался в спальне мечом и кинжалом. Он дрался отчаянно, зарубил одного из нападавших, но вскоре был убит, получив множество ранений.

Писарро берет в плен царя инков Атауальпу. Художник Джон Эверетт Милле (Музей Виктории и Альберта, Лондон)

Поздно ночью он был тайно похоронен на городском кладбище несколькими своими сторонниками. В 1607 году его останки были перенесены в столичный собор.

Писарро показал себя человеком несравненной выдержки и хорошим командиром <…> Он не умел ни читать, ни писать, и его мастерство как наездника было весьма скромным, поскольку он не имел с малолетства дела с лошадьми. Известный сплетник и автор мемуаров Алонсо Энрикес де Гусман описывал его словами: «Добрый товарищ, без всякого намека на тщеславие или напыщенность» <…> В привычках он был старомоден и практически никогда не расставался с тем нарядом, какой носил во времена своей юности: длинный черный плащ до земли, белые сапоги из оленьей кожи и белая шапка; свой меч и кинжал он тоже носил так, как было принято в старину <…> Несмотря на все перечисленные добрые качества, он, как и большинство конкистадоров, был всегда готов проявлять жестокость к своим врагам, а также безжалостно убивать индейцев, чтобы достичь психологического превосходства, компенсируя тем самым свой недостаток в численности.

ХЬЮ ТОМАС английский историк

В истории завоевания европейцами Нового Света Франсиско Писарро показал пример жестокой эксплуатации населения Южной Америки с целью максимально быстрого обогащения. Вероломно захватив царя инков Атауальпу, он получил за него огромный выкуп слитками серебра и золота и через несколько дней предал пленника смертной казни через повешение.

Пленение вождя инков Атауальпы произошло в ходе сражения 16 ноября 1532 года близ города Кахамарка. В этом сражении отряд Писарро насчитывал всего 168 человек, но разгромил существенно превосходящее его по количеству войско инков. Объяснялось это тем, что Писарро, как и Эрнан Кортес, имел с собой огнестрельное оружие и кавалерию, и ему было нетрудно победить племена, никогда не слыхавшие выстрелов и не видавшие лошадей.

Ну, а результатом этой победы стало пленение вождя империи, насчитывавшей более миллиона подданных, и гибель примерно 7000 воинов Атауальпы (Писарро при этом не потерял убитым ни одного из своих солдат).

Что же касается полученных за Атауальпу сокровищ, то они, как говорят, заполнили комнату до отметки на высоте поднятой руки.

Богатыми дарами, отправляемыми на родину, Писарро покупал покровительство всесильных испанских вельмож. При нем началась отправка в Испанию «серебряных караванов», чья погрузка стоила местному населению тысяч жизней, а получение – развращало алчных европейских завоевателей. Быстрое и баснословное обогащение Писарро вызвало появление в Испании и в Португалии множества других «конкистадоров», только разорявших Америку, но совершенно неспособных ее колонизовать. По сути, именно Писарро положил начало хищническому хозяйничанью в завоеванной стране, жадности и жестокости, ставшим отличительными чертами его последователей.

Карл, утомленный лихорадочной деятельностью в течение своего продолжительного царствования, бросил престол и удалился в монастырь, где и закончил жизнь в полном уединении. Он оставил своему сыну Филиппу, родившемуся в 1527 году, и огромное государство, превосходившее любое государство Запада, огромный флот, превосходивший флоты всех этих государств, вместе взятые, и сильных полководцев, натренировавших свои дарования в постоянных войнах. И совершенно удивительно, что все это закончилось катастрофой, низвергнувшей Испанию с высоты ее величия.

Не в последнюю очередь тому способствовал характер Филиппа.

Он вступил в управление Испанией в 28 лет. Воспитали его суеверные фанатики, которые еще более усилили его и без того мрачный и страшно раздражительный характер.

Доходы от колонизации Нового Света направлялись королем на достижение политических целей, главнейшими из которых были восстановление господства католической церкви в Европе и доминирование Габсбургов в европейской политике.

Король Филипп II Габсбург

Параллельно с этим в Испании происходило стремительное имущественное расслоение дворянства, элита которого обнаруживала повышенный вкус к роскоши. Однако приток золота из-за океана не способствовал развитию экономики страны, и многочисленные испанские города не становились торгово-промышленными центрами. Торговля и ремесло были сосредоточены в руках потомков мусульман (морисков). В результате непрекращающееся финансирование войн и нужд двора происходило исключительно путем увеличения налогового бремени, конфискаций, а также внутренних и внешних займов (зачастую откровенно принудительных). Все это ухудшало положение населения и усугубляло экономическое, а затем и политическое отставание католической Испании от протестантских стран Северо-Западной Европы.

Его религиозность была очевидной для любого <…> Король владел собранием, включавшим около сотни скульптур, преимущественно античных и в основном из мрамора или бронзы <…> Вдобавок Филипп владел и другими собраниями – монет, часов и астролябий, оружия и доспехов, и этим он изрядно отличался от монархов-современников <…> Еще Филипп собирал книги. В 1553 году он владел 812 книгами. В 1576 году книг было уже 4545. В 1598 году, на момент смерти короля, в коллекции насчитывалось едва ли не 14 000 книг, в том числе на греческом, древнееврейском и арабском языках. Собрание Филиппа являлось второй по величине частной библиотекой в мире.

ХЬЮ ТОМАС английский историк

Филипп II, родившийся в Вальядолиде, в противоположность отцу, считал себя природным испанцем, постоянно жил в Испании, разделял идеи и чувства испанцев и потому, несмотря на свой непростой характер, пользовался необыкновенной популярностью.

Государственная польза, понимаемая в смысле установления монархического абсолютизма, – вот тот принцип, который составлял основу политической деятельности Филиппа II.

ВЛАДИМИР ПИСКОРСКИЙ русский историк

Завоевав в 1580 году Португалию, Филипп II впервые соединил под своей властью все государства Пиренейского полуострова. Его владения охватывали, кроме того, Фландрию, значительную часть Италии и земли Нового Света. Но лишенные какого бы то ни было внутреннего политического единства, связанные между собой только личностью короля, они представляли собой сложную и пеструю мозаику разнородных политических элементов, сохранявших свои особенные интересы, характер и стремления.

При этом до Филиппа II монархия не имела определенного центра, а королевский двор не имел постоянной резиденции. А он создал внутри Кастилии центр управления, сосредоточив в Мадриде все нити администрации отдельных частей огромной империи.

Филипп II задался целью поставить центральную власть на такую высоту, чтобы координировать и подчинить себе разнородные элементы монархии, устранить существующее между ними соперничество и дать им внутреннее единство. В этом отношении он продолжал деятельность Изабеллы и Фердинанда «Католических».

ВЛАДИМИР ПИСКОРСКИЙ русский историк

По сути, Филипп II стал главой того движения, которое называется контрреформацией или католической реакцией. Для него все основывалось на политическом и религиозном единстве, и он подавлял то, что могло помешать этому. Главными его средствами были инквизиция, цензура, дипломатические интриги и военная сила. Многие считали его тираном. И он и в самом деле активно пользовался такими методами, как инквизициторский террор. Он, не задумываясь, вмешивался во внутренние дела других государств, везде оказывая поддержку католической партии и подавляя реформаторов. Во Франции он поддерживал партию де Гизов в их борьбе против гугенотов, в Англии – католиков против правительства Елизаветы.

Функции министров у Филиппа II выполняли его секретари. Первым среди них был Гонсало Перес – converso (обратившийся в христианство еврей). Перес умер в 1566 году, когда Филипп уже провел на троне десяток лет. Освободившееся место занял его честолюбивый сын Антонио, но его Филипп II дважды подверг тюремному заключению, и тому пришлось бежать во Францию. Его место занял ставленник влиятельного герцога Альбы Габриэль де Зайас.

Другим важным секретарем-министром Филиппа II был родившийся в Португалии Руй Гомес де Сильва, который до этого исполнял обязанности камергера, который будил монарха по утрам и желал ему доброй ночи по вечерам. Его король сделал князем Эболи и грандом Испании, и на него он всегда мог положиться.

В составе королевского «кабинета» можно было отметить также Фернандо, третьего герцога Альбу, имевшего хорошие связи в Италии (его дядя многие годы был вице-королем Неаполя, а дочь вышла замуж за Козимо де Медичи, первого великого герцога Тосканы).

Также выделялись кардинал Диего де Эспиноса и сменивший его Матео Васкес.

В начале правления Филиппа II в Испанском королевстве насчитывалось одиннадцать советов, из которых старейшим и важнейшим был Королевский и верховный совет Кастилии. У этого совета имелись глава и шестнадцать членов, а в его ведении находились все вопросы внутренней политики. В годы правления Филиппа II этот совет заседал по несколько дней в неделю, но король посещал заседания только по пятницам.

Почти столь же важным для управления страной был Государственный совет (Consejo de Estado), созданный в 1526 году и отвечавший за международные дела и за сеть посольств. На протяжении многих лет секретарем этого совета был Франсиско де лос Кобос. Его преемниками стали поочередно Гонсало Перес и сын последнего Антонио. Заседания этого совета король посещал регулярно.

Также у Филиппа II работал Совет сословий и Совет казначейства. Первый контролировал бо́льшую часть экономики, а второй – ведал средствами, которые выделялись короне кортесами и шли от сбора налогов, пошлин, арендной платы за имущество короны и от сокровищ, вывезенных из Вест-Индии.

Совет инквизиции занимал следующую по важности ступень бюрократической иерархии Испании. Он служил наглядным напоминанием о том, что испанская монархия опиралась на религию и нуждалась в религиозной стабильности. Этот совет избирал Великого инквизитора, но на практике король обычно выдвигал свою кандидатуру, которую затем одобрял римский папа.

Были еще советы по управлению различными областями, Военный совет, Совет Крестовых походов и многие другие.

Тип правления через разнообразные советы был внедрен еще католическими монархами Изабеллой и Фердинандом, а в XVI веке большинство членов этих советов составляли так называемые letrados, то есть образованные представители среднего класса (выпускники университетов Саламанки и Вальядолида), а вовсе не потомственные дворяне со звучными титулами. «Летрадос» (образованные) имели большие привилегии, и этот их статус был для талантливых людей отличным трамплином для быстрой карьеры. По сути, это была административная элита страны – профессиональная и очень эффективная.

Филипп II, будучи в сравнении с Карлом V более испанцем, принял относительно Нидерландов ряд таких мер, вследствие которых следовало ожидать или порабощения, или восстания всех нидерландских областей. Филипп задумал ввести во Фландрии политическую и религиозную администрацию Испании. Его намерением было учредить там инквизицию с тем, чтобы покровительствовать католическому вероисповеданию, угрожаемому лютеранством со стороны Германии и кальвинизмом со стороны Франции, и это встретило в Нидерландах сильную оппозицию, которая потом переросла во всеобщее восстание.

С 1585 года испанцам пришлось бросить основные силы на подавление восстания в Нидерландах. Однако англичане оказали мятежникам поддержку как людьми, так и деньгами. В 1585 и 1586 годах из Англии выдворялись испанские послы. В это же время британские корабли начали грабить на море испанские суда, перевозившие золото из Америки. Особенно в этом деле отличились корсары Фрэнсис Дрейк, Джон Хоукинс и Мартин Фробишер.

В результате, в июле 1588 года Филипп II Габсбург собрал мощный флот, состоявший из более чем 150 кораблей и вошедший в историю под названием «Непобедимая армада» (Armada Invencible), и двинулся через Ла-Манш к берегам Нидерландов.

Филипп решил завоевать Англию с моря. Его толкала вперед гордыня, но не только. Он хотел унизить Англию, приняв на себя защиту католической религии и нападая на Елизавету (та в январе 1559 года сменила на троне Марию Тюдор, свою сестру по отцу и жену Филиппа), которая помогала шотландским протестантам, вступила в союз с протестантами голландскими и после Варфоломеевской ночи великодушно предлагала убежище в своем государстве протестантам французским. Как он сам говорил, ему нужно было «умилостивить Бога и возвратить в лоно церкви множество печальных душ, угнетенных еретиками, врагами католической религии, которые поработили их». Ну и конечно же камнем преткновения был Новый Свет. Точнее, поступавшие оттуда богатства, подвергавшиеся в море большой опасности.

По сути, Непобедимая армада, составленная из огромных кораблей-крепостей, набитых солдатами и самым цветом испанской кавалерии, представляла собой настоящий крестовый поход.

Одно вооружение Армады стоило Филиппу II более 36 миллионов пиастров (по другим данным, более 60 миллионов). Вся Армада состояла из 130 кораблей, на которых находились примерно 20 000 солдат, от 8000 до 8500 матросов, 2088 невольников-гребцов, около 1200 офицеров-дворян и врачей, а также 2430 пушек (по некоторым данным, 2680 пушек). С Армадой ехал даже сам Великий инквизитор и 150 доминиканских монахов. Сверх того при флоте имелось 20 мелких военных кораблей и 10 почтовых гребных судов. Различного продовольствия было заготовлено на шесть месяцев. Плюс в трюмы загрузили 14 000 бочек вина, 500 000 зарядов пороха и 124 000 ядер.

28 мая 1588 года Армада снялась с якоря в Лиссабоне. Ей предназначено было двинуться к берегам Нидерландов, где другое войско из 30 000 человек пехоты и 4000 человек кавалерии должно было, под ее прикрытием и под командованием герцога Пармского, высадиться на берега Англии. Для этого все реки и каналы Нидерландов уже были покрыты шлюпками. Объединенные католические силы должны были высадиться в графстве Эссекс и двинуться на Лондон. При этом Филипп II рассчитывал на то, что английские католики оставят свою королеву-протестантку и перейдут на его сторону.

Главнокомандующим Армады был назначен дон Альваро де Базан, маркиз де Санта-Крус, по праву считавшийся лучшим адмиралом Испании, однако он умер во время приготовлений к этой экспедиции, и его место занял дон Алонсо Перес де Гусман, герцог де Медина-Сидония, один из знатнейших грандов Кастилии. А вот этот человек никогда не был моряком, но он оказался во главе флота «по старшинству», то есть по степени знатности и по близости к королю.

Новый главнокомандующий разделил Армаду на шесть эскадр: «Португалия» (12 кораблей под командованием самого герцога де Медина-Сидония), «Кастилия» (16 кораблей под командованием Диего Флореса де Вальдеса), «Бискайя» (14 кораблей под командованием Хуана Мартинеса де Рекальдо), «Гипускоа» (13 кораблей под командованием Мигеля де Окендо), «Андалусия» (10 кораблей под командованием Педро де Вальдеса) и «Левант» (9 кораблей под командованием Мартина де Бертендона). Кроме того, в состав Армады вошли 4 неаполитанских галеаса (больших галеры), 4 португальских галеры и множество легких судов для разведки, посыльной службы и перевозки припасов.

К этому флоту должна была еще присоединиться «плоскодонная флотилия» герцога Пармского (18 военных кораблей с огромным количеством боевых зарядов), но ее заблокировала английская эскадра под командованием адмирала Джона Хоукинса.

Армада снялась с якоря 28 мая, и через три дня она уже была в открытом море. Но затем на флот налетела буря, и почти все корабли, за исключением четырех, были повреждены до такой степени, что не могли продолжать движение. В результате они зашли в испанский порт Ла-Корунья. Там целый месяц прошел в починке судов, и обеспокоенный валом болезней среди моряков герцог де Медина-Сидония написал королю, что сомневается в успехе всего предприятия. Но Филипп II настоял на том, чтобы он твердо придерживался выработанного плана.

В конечном итоге Непобедимая армада встретилась с английским флотом не раньше 30 июля. Он поджидал ее у юго-западного побережья Англии.

У сторон было примерно одинаковое количество кораблей (английский флот состоял из 34 военных кораблей, плюс город Лондон выставил 33, а частные лица – 18 кораблей, плюс еще было 34 наемных корабля и 53 береговых судна), но они сильно отличались по конструкции. Испанский флот состоял из высокобортных судов, напоминавших плавучие крепости. Корабли англичан были ниже, но маневреннее. Кроме того, они были оснащены бо́льшим количеством дальнобойных пушек. Соответственно англичане, которыми командовал лорд-адмирал Чарльз Ховард, рассчитывали на то, что не будут близко подходить к противнику и уничтожат его на расстоянии. Отметим, что британские лорды не имели большого опыта в морском деле, но зато помощниками у них были известные всей Европе мореплаватели: Дрейк, Хоукинс и Фробишер, из них Фрэнсис Дрейк был первым заместителем главнокомандующего.

А тем временем Елизавета Тюдор сменила свои роскошные наряды на железные латы и шлем и поскакала во главе своей армии, воодушевляя своих людей своим мужеством и патриотизмом. Она пообещала простить солдатам все долги, и это заявление, естественно, вызвало бурю восторгов. Повсюду формировалось ополчение, к июню тысячи новых и уже вымуштрованных пехотинцев собрались в Тилбёри. Плюс, по приказу королевы, флот был значительно увеличен, а войско разделено на две части, из которых одна, под начальством Роберта Дадли, графа Лестера, была расположена по берегу для того, чтобы воспрепятствовать высадке испанцев, а другая охраняла столицу государства.

Первое столкновение с английскими кораблями произошло днем 31 июля на меридиане Плимута.

Армада, шедшая огромным полукругом, встретилась там с английским флотом, состоявшим из 80 кораблей под начальством сэра Чарльза Ховарда. Но лорд-адмирал и его помощники Фрэнсис Дрейк, Джон Хоукинс, Генри Сеймур и Мартин Фробишер, не считая себя настолько сильными, чтобы вступить с неприятельским флотом в открытую битву, решили пока лишь беспокоить его, постоянно осыпая ядрами на ходу.

За Плимутом последовали стычки при Портленде (2 августа) и острове Уайт (4 августа). Занятая испанцами оборонительная позиция до поры до времени оправдывала себя: англичанам с помощью своего дальнобойного оружия так и не удалось потопить ни одного испанского корабля. Лишь один сильно поврежденный корабль выбился из строя и 1 августа был захвачен Фрэнсисом Дрейком. Аналогичным образом испанцы покинули обездвиженный «Сан-Сальвадор», и к вечеру 2 августа его захватила эскадра Джона Хоукинса.

Отметим, что после сражения у острова Уайт были произведены в рыцари лучшие капитаны английского флота, в том числе Хоукинс и Фробишер, и они решили, что настало время нарушить боевой порядок врага и приблизиться к нему.

Это им удалось только 7 августа при Кале, где испанский флот встал на якорь. В это время герцог Пармский сообщил герцогу де Медина-Сидония, что не сможет сесть на приготовленные для него суда, если испанцы не явятся в Дуврский пролив и не будут прикрывать его от нападения англичан.

Герцог де Медина-Сидония направил Армаду навстречу герцогу Пармскому и его войскам. И вот тут-то он и вынужден был вступить в решающую борьбу с английским флотом. Но для начала лорд-адмирал Чарльз Ховард пустил в дело восемь брандеров – подожженных судов, наполненных серой, смолой и порохом. Это было ужасающее зрелище, и оно вызвало панику в рядах испанских кораблей: они стали поспешно сниматься с якорей, сталкиваясь между собой, а некоторые из них достались врагам или получили сильные повреждения. Затем мощный ветер и сильное течение понесли уцелевшие корабли на север.

На другой день (8 августа) Ховард и Дрейк, пользуясь замешательством неприятеля, напали на него со всеми своими силами близ Гравелина – укрепленного форта на границе Испанских Нидерландов и Франции.

Битва продолжалась до поздней ночи. Англичане с близкого расстояния обстреливали плавучие крепости Филиппа II, слишком тяжелые для быстрых маневров. В результате Непобедимая армада нарушила свой знаменитый строй. Испанцы дрались мужественно, но это им не помогло. По крайней мере 15 их кораблей было захвачено, многие были уничтожены и получили серьезные повреждения. По оценкам, у испанцев потери составили более 20 000 человек, у англичан – от 6000 до 8000 человек.

Разгром «Непобедимой Армады». Художник Филипп Лютербург Младший (1796)

Из-за этого поражения для испанцев доступ к берегам Нидерландов был закрыт, да и высадку в Англии уже нельзя было произвести, и им не оставалось ничего иного, как возвратиться назад. Но через пролив Ла-Манш это сделать было невозможно, поэтому было решено вести остатки флота в Испанию не прямой дорогой, а объездом вокруг Шотландии. К несчастью, при приближении Армады к Оркнейским островам разразилась еще одна страшная буря, которая окончательно рассеяла ее. А потом буря повторилась близ берегов Ирландии.

* * *

Из всего флота только 60 кораблей кое-как достигли в сентябре 1588 года испанского Сантандера (все берега Шотландии, Ирландии и близлежащих островов были покрыты обломками испанских кораблей). Потери в людях оценивались так: от 1/3 до 3/4 численности экипажей. Тысячи человек утонули, многие скончались от ран и болезней по пути домой. Не было ни одной значительной семьи в Испании, которая не оплакивала бы потери близкого человека.

* * *

Эта победа вызвала ликование в Лондоне и во всей стране. Испанское поражение не только спасло английские берега от опасности вторжения, но и дало Елизавете владычество над морями. И теперь наступила очередь Англии идти атаковать могущественного сына Карла V, но на этот раз на его собственных территориях в Португалии, в Нидерландах и в Бретани.

Со своей стороны, Филипп II, получив известие о гибели Армады, высокомерно заявил: «Благодарю Бога, что он даровал мне столько средств, что и столь великую потерю я могу перенести без большого труда. Ветвь отрублена, но дерево живет и цветет, и оно в состоянии дать новые ветви». Он успокоил себя тем, что его флот был послан против людей, а не против бурь и непогод. Затем он попытался создать новую Армаду, но все оказалось напрасно.

Однако и попытка англичан организовать «симметричный ответ» тоже завершилась поражением в 1589 году, а еще через два года испанцы нанесли англичанам несколько поражений в Атлантическом океане. Они извлекли урок из разгрома и отказались от тяжелых, неповоротливых кораблей в пользу более легких и оснащенных дальнобойными орудиями. Впрочем, это не компенсировало им гибели Армады, которая, как выяснилось, только называлась Непобедимой.

Это удивительно, но прямое отношение к Непобедимой армаде имел Мигель де Сервантес Сааведра, ныне всемирно известный испанский писатель, автор одного из величайших произведений мировой литературы – романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский».

Для добывания себе хлеба насущного будущий создатель «Дон Кихота» поступил в интендантскую службу, и ему поручили закупать провиант для Непобедимой армады. В исполнении этих обязанностей он потерпел неудачу: доверив казенные деньги одному банкиру, сбежавшему с ними, Сервантес в 1597 году попал в тюрьму по обвинению в растрате.

А вообще этот удивительный человек, родившийся в семье обедневших дворян в городе Алькала-де-Энарес, учился урывками, а потом, не найдя средств к существованию в Испании, отправился в Италию, где определился на службу к кардиналу Аквавива. В тот момент ему было неполных 22 года.

Причины, которые сподвигли Сервантеса покинуть Кастилию, остаются предметом споров историков. Может быть, он уехал учиться? А может быть, бежал от правосудия?

В некоторых источниках говорится, что осенью 1569 года Сервантеса разыскивали, подозревая в убийстве знатного дворянина на дуэли. А кто-то утверждает, что его даже не подозревали, что приговор уже был вынесен…

На самом деле никто никого не убил. Да, Сервантес дрался на дуэли с неким Антонио де Сигура. Последний был ранен, а Сервантеса приговорили к десяти годам изгнания, квалифицировав его поведение как «andante en esta corte». Перевод этого термина тоже является предметом споров. В частности, одна из версий говорит о том, что термин этот относился к офицерам юстиции на службе у короля. Плюс добавляется, что запрещалось вынимать шпагу из ножен в резиденциях короля, и за этим очень строго следили. Видимо, вот она и разгадка: в Испании боролись с дуэлями и наказывали дуэлянтов.

Мигель де Сервантес Сааведра

В любом случае в декабре 1569 года Сервантес уже прибыл в Рим, и в Италии он занимался тем, что так или иначе делали и другие молодые испанцы. В городе, изобилующем древними руинами, он открыл для себя античное искусство, а также сконцентрировал свое внимание на искусстве эпохи Возрождения, на архитектуре и поэзии.

Но не только. А еще он вел жизнь типичного искателя приключений. Например, уже в 1570 году Сервантес был зачислен солдатом в полк морской пехоты Испании, расположенный в Неаполе. Он пробыл там около года, а в октябре 1571 года он даже участвовал морском сражении с Оттоманской флотилией при Лепанто. Несмотря на то что Сервантес в тот день болел лихорадкой, он рвался в бой. По словам очевидцев, он сказал:

– Я предпочитаю, даже будучи больным и в жару, сражаться, как это и подобает доброму солдату, а не прятаться под защитой палубы.

И он сражался и получил три огнестрельных ранения – два в грудь и одно в предплечье.

После боя Диего де Урбина, его командир, подошел к Мигелю и поинтересовался его состоянием, помня о его болезни. Согласно легенде, Сервантес, зажимая здоровой рукой рану в плече, ответил:

– Великолепно!

И капитан, восхищенный этими словами, наградил его за бой и за ответ четырьмя золотыми дукатами. А потом Сервантес получил в роте шутливое прозвище «Manco de Lepanto» – однорукий или искалеченный при Лепанто.

Кстати, ранение лишило левую руку Сервантеса подвижности. Потом в своей поэме «Путешествие на Парнас» он написал, что «потерял дееспособность левой руки ради славы правой». Это говорит о том, что Сервантес всегда гордился участием в этом сражении: он верил, что пролил кровь в событии, которое определило ход истории Европы.

При этом жизнь Сервантеса была полна жестоких лишений, невзгод и бедствий. Но он никогда не унывал.

Поэту, ветреному и мечтательному, недоставало житейского уменья, и он не извлек пользы ни из своих военных кампаний, ни из своих произведений. Это была душа бескорыстная, неспособная добывать себе славу или рассчитывать на успех, поочередно очарованная или негодующая, неодолимо отдававшаяся всем своим порывам <…> Его видели наивно влюбленным во все прекрасное, великодушное и благородное, предающимся романтическим грезам или любовным мечтаниям, пылким на поле битвы, то погруженным в глубокое размышление, то беззаботно веселым <…> Из анализа его жизни он выходит с честью, полным великодушной и благородной деятельности, удивительным и наивным пророком, героическим в своих бедствиях и добрым в своей гениальности.

ЭМИЛЬ ШАЛЬ французский историк литературы

Противоположность идеального мира Сервантеса с миром повседневной действительности и трогательна и смешна. Его тощему главному герою, благородному странствующему рыцарю на такой же тощей кляче, вечно попадающему впросак, противопоставлен толстый, думающий только о своем собственном довольстве слуга Санчо Панса – представитель пошлой повседневности. В своем комическо-сатирическом сочинении Сервантес сумел изобразить полную картину современных испанских нравов, так что в его «Дон Кихоте», словно живая, рисуется Испания XVI века.

Считается, что при Филиппе II Испания словно погрузилась в летаргический сон, а бессмертные произведения Сервантеса, а также Лопе де Вега и Педро Кальдерона, живших и творивших примерно в одно время с ним, – это лишь отголоски былого величия. А точнее так – это свидетельства того, что духовные силы испанского народа не умерли, что он еще сохранил в себе силы для лучшего будущего.

Как видим, ни одно из грандиозных предприятий Филиппа II не увенчалось успехом.

Филипп II умер в 1598 году, и последние десять лет жизни он мало двигался из-за болезни и слабости. Причина его смерти – мучительная подагра, сопровождавшаяся лихорадкой. При нем страна все более и более нищала как в материальном, так и в духовном смысле.

Его сменил на престоле его сын Филипп III, и управление государством надолго оказалось в руках различных группировок знати. В частности, при Филиппе III Испанией управлял всемогущий фаворит («валидо») Франсиско Гомес де Сандоваль, герцог Лерма, в результате политики которого некогда богатейшее государство Европы в 1607 году стало совершенным банкротом.

Франсиско Гомес де Сандоваль, герцог Лерма.

Художник Питер Пауль Рубенс

При Филиппе III, в 1609 году, началась депортация из Испании морисков, однако доходы от конфискации их имущества не компенсировали последовавший за этим упадок торговли и запустение многих городов во главе с Валенсией.

Изгнание морисков. Художник Габриэль Пуиг Рода (1894)

Филиппа III сменил на престоле его сын Филипп IV. При нем внешней и внутренней политикой государства руководил Гаспар де Гусман-и-Пиментель, граф-герцог[8] Оливарес.

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Мориски (в буквальном переводе – маленькие мавры) – так в Испании и Португалии называли мусульман Аль-Андалусa, официально принявших христианство, а также их потомков. Мориски вместе с марранами (крещеными евреями) причислялись к сословию новых христиан (cristiano nuevo). В Арагонском королевстве морисков называли просто маврами, а в Валенсии и Каталонии – сарацинами.

Деспотическое правление Филиппа IV вызвало целый ряд народных восстаний в различных частях монархии, отстаивавших свои «фуэрос».

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Фуэрос (fueros – права, привилегии) – это общий свод законов в государствах Пиренейского полуострова, относящихся ко всем подданным государства, а также законы, подтверждающие права провинций и муниципалитетов. Вплоть до XIV века фуэрос в испанских государствах были основной формой законодательства. В XIV–XV веках местные фуэрос применялись наравне с королевскими законами.

Сын Филиппа IV Карл (Карлос) II, ставший королем в 1665 году, оказался последним представителем дома Габсбургов на испанском престоле.

Что же произошло?

С каждым царствованием источники народного благосостояния иссякали, население уменьшалось, наиболее трудолюбивые и зажиточные элементы его подвергались во имя религии преследованиям, и при Филиппе III мориски безжалостно были изгнаны из страны (1609–1610). Доходы государственные, достигши в половине XVII века колоссальной цифры 95 миллионов дукатов, стали падать и всегда стояли гораздо ниже общей суммы ежегодных расходов. Огромные суммы тратились на войны, дипломатию и содержание двора. Масса денег из государственного казначейства расхищалась королевскими министрами (validos) и придворными.

ВЛАДИМИР ПИСКОРСКИЙ русский историк

Еще совсем недавно страна находилась на вершине могущества, а теперь испанцы практически перестали работать, и почти треть года была заполнена у них праздниками. Из всех профессий почетом пользовалось только военное дело. Духовенство откровенно жировало, а народ нищал. Крупные земельные собственники не производили никаких хозяйственных улучшений в своих владениях. Государственный аппарат разлагался. Налоги были непомерными и разоряли тех немногих, кто честно работал.

Примерно через каждые двадцать лет короли объявляли государственное банкротство (1557, 1575, 1596, 1607, 1627 и 1647 годы), разоряя своих кредиторов, из которых главными были генуэзцы и знаменитый аугсбургский банкирский дом Фуггеров. Дошло до того, что, когда умер Карл II, в казначействе не оказалось достаточно денег, чтобы покрыть издержки по устройству королевских похорон…

Испания, страна феодальных привычек, семивековой борьбы с неверными, страна монахов по преимуществу, смотрела с пренебрежением на промышленный труд тогда, когда в остальной Европе он начал приобретать все более и более прав на уважение. В общем мнении ремесленная и торговая промышленность заклеймены были отвержением, потому что ими занимались не христиане, а евреи и мавры.

ВИТАЛИЙ ШУЛЬГИН русский историк

По всему видно, что Испанская монархия разлагалась.

Восстали португальцы. Отделились Нидерландские провинции, и все попытки испанцев снова подчинить их себе были неудачны. Когда умер бездетный Карл II, возник щекотливый вопрос о дележе испанского наследства. На него предъявили претензии французский король Людовик XIV и германский император Леопольд I – оба основываясь на родстве с династией испанских Габсбургов.

В марте 1700 года оба претендента тайно согласились между собой разделить испанское наследство. Весть об этом вызвала в Мадриде всеобщее негодование. Желая сохранить целостность своих владений, Карл II, под влиянием французской парии, составил завещание в пользу Филиппа Анжуйского (внука Людовика XIV), ставшее известным после его смерти. В начале 1701 года новый король, Филипп V, прибыл в Испанию, и с тех пор ею стала править новая королевская династия – Бурбоны.

С этим фактом, нарушившим европейское равновесие в пользу Франции, не смогли примириться ни Австрия, ни Англия, ни другие державы. И началась грандиозная общеевропейская борьба, известная под названием «Война за испанское наследство».

Как известно, в результате революционных событий, произошедших во Франции, король Людовик XVI был казнен в Париже 21 января 1793 года.

Немедленно по получении известия о казни Людовика XVI французский посланник был удален из Лондона. А уже 1 февраля 1793 года, то есть через десять дней после казни, французский Конвент ответил на это объявлением войны Англии и Нидерландам, а 7 марта – Испании.

Произошедшие во Франции события сплотили Европу против французской революции. В марте 1793 года в коалицию кроме Австрии и Пруссии включились Англия, Россия, Голландия, а также некоторые германские и итальянские государства. Естественно, включилась и Испания.

Король Испании Карл III из династии Бурбонов (двоюродный брат французского короля Людовика XV) умер в 1788 году, ровно за год до кровавого переворота во Франции, которому суждено было иметь неисчислимые последствия для всей Европы. При Карле IV, вступившем на престол после него, с неограниченной властью делами в стране уже управлял Мануэль Годой.

Карл IV с женой Марией-Луизой и двумя детьми. Фрагмент картины Франсиско де Гойи (Музей Прадо, Мадрид)

Карл IV был одной из бездарнейших и ничтожнейших личностей, которых когда-либо видела Испания. А его жена Мария-Луиза была, как отмечают историки, «чувственной интриганкой, безраздельно господствовавшей над своим бесхарактерным мужем». Соответственно Мануэль Годой был «незначительным провинциальным дворянином» и «невежественным честолюбцем».

Этот человек родился в Бадахосе 12 мая 1767 года. Мать его была из знатного семейства Альварес де Фариа. Отец его тоже не был без состояния, как это иногда утверждали, и мог дать ему хороших учителей. Следовательно, неправда, что Годой-младший едва умел читать и писать, когда прибыл в Мадрид. В 1784 году он поступил в телохранители к королю Карлу III. И вот теперь королева публично демонстрировала свою слабость к нему, и, несмотря на это, он пользовался не меньшей благосклонностью короля Карла IV. Годой сначала был сделан герцогом де Алькудия, потом князем де ла Пас (príncipe de la Paz), или, как его еще иногда называют, переводя этот титул не совсем правильно, князем Мира.

Годой сначала был сделан герцогом <…> а потом князем. Он не имел ни чувства собственного достоинства, ни образования, ни сведений, ни трудолюбия, ни дипломатической опытности. Все истинные испанцы стыдились и презирали его.

ФРИДРИХ-КРИСТОФ ШЛОССЕР немецкий историк

Британский историк Чарльз Исдейл утверждает, что «фавориту недоставало интеллектуальных способностей, зато его самодовольство доходило до смешного».

Мануэль Годой

Между тем Годой одержал верх сначала над министром Флоридо Бланко, а потом и над самым искусным испанским дипломатом Педро Абарка де Болеа, графом де Аранда.

Еще в 1792 году, с титулом герцога де Алькудия, он решился управлять делами, о которых не имел и понятия. Потом именно он объявил Франции войну, когда она отвергла все великодушные предложения, сделанные Карлом IV для спасения жизни несчастного Людовика XVI.

Война с республиканской Францией была популярна среди испанцев, тогда еще безусловно преданных церковным и монархическим принципам. Что же касается Годоя, то он, воспользовавшись такими настроениями, стал не только первым министром королевства, но и генералиссимусом морских и сухопутных сил. Он фактически управлял Испанией с 1792 по 1808 год (за исключением периода 1798–1801 годов).

Отметим, что Великая французская революция примирила Испанию и Англию – страны, еще недавно враждовавшие из-за покровительства, которое британское правительство оказывало контрабандной торговле своих подданных с испанскими колониями. Французские Марсель и Тулон были блокированы союзным англо-испанским флотом. Но англичане не дали испанцам ни участия в занятии Тулонской гавани, ни доли в добыче, и это, конечно, оскорбило испанскую гордость.

Французы в июле 1795 года заключили с испанцами Базельский мир, по которому Испания уступила французам Санто-Доминго. А в 1796 году все усилия уже Директории были направлены на то, чтобы склонить Испанию к заключению оборонительного и наступательного союза. Иначе говоря, директора хотели воспользоваться всеми средствами Испании для выгод французской политики. Для этого же они привлекли на свою сторону и Годоя, который тогда имел уже свою гвардию и двор, как настоящий принц крови. На него действовали лестью, а слабого короля старались обмануть кажущимся уважением и влиянием, якобы предоставленным испанскому послу во всех переговорах генерала Бонапарта с папой и другими итальянскими правителями.

Историк Чарльз Исдейл утверждает, что Годой «совершенно не доверял французам» и был убежден в том, что «Испания должна восстановить свои сухопутные силы, чтобы не потерять статус великой державы».

Годой и в самом деле не любил французов, и он заслуживает тем более строгого порицания за то, что продал им свое отечество. Он не имел сочувствия ни к французам, ни к их революции, а существование старых договоров между Францией и Испанией естественно уничтожалось изгнанием Бурбонов из Франции. Несмотря на это, чрезвычайно невыгодный для испанцев наступательный и оборонительный союз с Францией был подписан в Сан-Ильдефонсо 19 августа 1796 года, по которому был создан военный альянс, и две страны объединили свои силы против Англии.

Второй аналогичный договор в Сан-Ильдефонсо был заключен 1 октября 1800 года. По мнению американского историка Вильяма Миллигана Слоона, если первый договор «поставил Испанию в известную зависимость от Франции», то второй – обратил ее «в раболепную союзницу консульства».

После подписания договора в Сан-Ильдефонсо французы стали требовать, чтобы Испания заставила португальцев принять участие в войне с Англией.

В Португалии в то время царствовала королева Мария I, но «по совершенному ее слабоумию» управление страной находилось в руках регента, принца Жуана, ее сына, находившегося в браке с принцессой Карлоттой, дочерью испанского короля Карла IV.

Воспитанный монахами, с детства привыкший к внешним религиозным обрядам, которые сделались для него насущной потребностью, Жуан был совершенно неспособен к светским делам.

Англичане и монахи удержали робкого Жуана от заключения мира с революционной Францией. Но когда Испания начала грозить, он испугался и стал желать мира, тем более что Директория (по политическим причинам) сначала предлагала ему очень даже выгодные условия.

Когда условились о заключении мира между Францией и Португалией, в Париж был послан Антониу Араужу ди Азеведу. Ему было поручено вести переговоры об условиях мира, а точнее – заключить с Полем Баррасом и Талейраном торговую сделку. В результате договор был ратифицирован после переворота 18 фрюктидора (4 сентября 1797 года), ослабившего усилившихся было роялистов и создавшего диктатуру Директории.

Но английское влияние в Лиссабоне уничтожило результаты подкупа, сделанного Араужу. Происки англичан так затянули дело, что португальцы не успели, согласно условию, ратифицировать договор в течение двух месяцев. Французы воспользовались этим, чтобы отказаться от своей ратификации. Им, конечно, был очень приятен предлог к тому, чтобы, удержав португальские деньги, уничтожить договор.

После этого генерал Бонапарт вздумал силой отторгнуть от противников Франции единственное государство на юге Европы, которое уклонялось от его влияния и осталось в союзе с англичанами.

Моря тогда находились под владычеством Англии, и французы могли достигнуть Португалии только в том случае, если Испания согласится быть орудием при «предполагаемых неприязненных действиях». Или, по крайней мере, если она позволит французам пройти через свою территорию. Этого нужно было достигнуть путем интриг, потому что Франция не хотела прибегать к открытой силе. Вот она и воспользовалась человеком, который управлял испанской королевой, а через нее – королем и всем государством.

Удивительно, но упрямый принц-регент Жуан не захотел присоединиться к договору между Испанией и Францией, несмотря на две попытки, предпринятые этими странами в 1796 и 1797 годах. Реакция Франции на это, естественно, была резко отрицательной. Известно, например, что генерал Бонапарт в одном из своих воззваний заявил следующее: «Придет время, когда португальский народ слезами заплатит за оскорбление, нанесенное Французской республике».

Принц-регент Жуан слишком затянул ратификацию договора с Францией и ввел несколько тысяч англичан в португальские крепости. При этом Португалия сильно испугалась в 1798 году, когда во Франции производились масштабные приготовления к Египетской экспедиции и был собран мощный флот в Тулоне. И нигде так не радовались отплытию этого флота в Египет, как в Португалии. Когда опасность миновала, англичане послали часть своих стоявших в Португалии войск осаждать Мальту. Португальские корабли также помогали в этой осаде британскому флоту.

А в 1799 году Наполеон Бонапарт, совершив государственный переворот и став первым консулом, начал угрожать Португалии нападением.

В Испании известие о государственном перевороте 18 брюмера во Франции было принято сочувственно. По меткому определению историка Вильяма Миллигана Слоона, победа Наполеона над австрийцами при Маренго «уничтожила в Мадриде влияние партии, враждебной французам». Плюс конечно же испанские министры мало сожалели о Директории, постоянно досаждавшей им своими требованиями и придирками. А Карл IV вообще восхищался генералом Бонапартом и ожидал, что он восстановит европейский мир.

Став главой государства, Наполеон отправил послом в Мадрид своего брата Люсьена, который настроил Годоя, и цель французов была достигнута. Тем временем сам Наполеон интриговал, чтобы начать войну с Португалией, а Годой, по сути, стал сильнее самого короля (к тому времени общая стоимость его имущества превышала годовой бюджет страны). Опираясь на Наполеона и его брата, он пригласил малопослушного министра Карла IV Мариано-Луиса де Уркихо на обед, арестовал его, как государственного преступника, и бросил в тюрьму.

Родственник Годоя епископ Севальйос был сделан министром иностранных дел, потому война и погибель Португалии казались теперь совершенно неизбежными.

Отметим, что последние титулы и чин генералиссимуса Годой получил после того, как стал деятельно поддерживать планы французов против Португалии.

Декретом от 26 декабря 1800 года Наполеон Бонапарт сосредоточил 25-тысячный французский корпус около Бордо – для нападения вместе с испанцами на Португалию, отказывавшуюся запереть свои гавани для англичан. После этого Годой потребовал, чтобы Португалия в двухнедельный срок объявила, кого она хочет иметь союзником – Англию или Францию. Португалия объявила, что будет держаться союза с Англией, и тогда он двинул испанскую армию к португальским границам. Так началось то, что вошло в историю под странным названием «Апельсиновая» («Померанцевая») война.

Об этой «бутафорской» войне, в которой португальцы были почти безоружны, а испанцы лишь делали вид, что воюют, будет рассказано ниже, а пока же отметим, что 21 марта 1801 года Наполеон заставил Карла IV заключить договор в Аранхуэсе, согласно которому Испания отдала французам Луизиану и обязывалась начать войну с Португалией, чтобы принудить ее отказаться от союза с Англией. В награду за эти жертвы Тоскана была превращена в королевство Этрурию и отдана зятю Карла IV – женатому на его дочери сыну герцога Пармского.

Договор этот был очень опасен для Испании, и она не замедлила в этом убедиться (меньше чем через два года после уступки Луизианы Наполеон продал ее Соединенным Штатам несмотря на то, что в договоре говорилось о том, что если Франция не найдет возможности пользоваться этой провинцией, то Луизиана должна быть уступлена ею только Испании, а не какой-нибудь другой державе), да и королевство Этрурия просуществовало недолго: Наполеон смотрел на него как на «уродство итальянского полуострова», и он упразднил его одним росчерком пера 27 октября 1807 года.

В ходе кампании 1801 года португальская армия была разделена на несколько группировок. Инициатором этого разделения был герцог Лафойеш, военный министр и главный маршал португальской армии. Он лично возглавил армию, которая была сконцентрирована в районе испанской границы в провинции Алентежу. Старик был сторонником пассивной обороны, поэтому его армия просто стояла и ждала нападения.

Генерал-лейтенант Джон Форбс-Скилэйтер (шотландец по происхождению по прозвищу Красный Джон) со своей Южной армией находился в Эштремоше.

На севере располагалась вторая армия генерал-лейтенанта маркиза ля Розьера, французского эмигранта на португальской службе.

Противостоявшая португальцам испанская армия состояла из семи дивизий: пять стояли на границе в районе Бадахоса, одна – на севере страны в Галисии, одна – в Андалусии. Пять дивизий, стоявших в Бадахосе (примерно 40 000 человек), находились под непосредственным командованием Годоя – генералиссимуса испанской армии.

Считается, что король и королева лично выехали на границу, а Годой велел сделать для королевы легкие носилки, украшенные цветами и листьями, и испанские солдаты приветствовали своих монархов апельсиновыми ветвями, потому-то эта война и получила такое странное название – «Апельсиновая война». По другой версии, уверенный в успехе Годой отослал испанской королеве, чьим фаворитом он являлся, корзину с апельсинами, обещав, что следующую вышлет уже из Лиссабона.

27 февраля 1801 года Испания объявила Португалии войну, а через некоторое время испанские войска неспешно двинулись вперед через реку Гвадиана на португальскую территорию. А до этого по обе стороны границы раздавались приказы: во что бы то ни стало избегать военных действий против соседа. В результате сложилась смехотворная ситуация: Португалия объявила Испании войну лишь через четыре дня после вторжения испанских сил в Алентежу.

Основными направлениями движения испанцев были выбраны приграничные португальские крепости Элваш и Кампу-Майор.

Начались бои, которые не несли португальцам ничего хорошего. Так, например, стоявший в районе Порталегри полковник Каркоме с двумя батальонами пехоты и 200 кавалеристами был разбит и попал в плен. Вместе с ним сдались еще 400 человек, а остальные в беспорядке бежали. Только за первые две недели с начала кампании четыре приграничных португальских крепости были сданы практически без боя.

Тем временем принц-регент Жуан выступил с обращением к своему народу с объяснением, что Франция и Испания выдвинули неприемлемые требования и теперь проблему нужно решать силой оружия. Но как ее было решать, если герцог Лафойеш уже начал отступление к Абрантишу. Он занял позицию «осторожной обороны», собрав три четверти своих войск на левом берегу Тежу, а остальных направив на правый берег. Армии стояли друг против друга, а в это время португальский министр Луиш Пинту де Соуза Коутинью отправился в Бадахос, чтобы вести переговоры о мире. В обоих лагерях все были уверены, что «воинственные демонстрации сойдут на уровень простых военных прогулок».

Свое подобное поведение в разговоре с испанским генералом Франсиско Солано герцог Лафойеш объяснял так: «Почему мы должны сражаться? Португалия и Испания – это два мула. Нас пускает во весь опор Англия, а вас все время подгоняет Франция. Хорошо, попрыгаем, погремим колокольчиками, если так надо, но, Бога ради, давайте не будем причинять вреда друг другу. Уже и так достаточно позабавились за наш счет».

Посол Франции Люсьен Бонапарт давил, призывая поскорее начать активные боевые действия. Но при этом лишение трона мужа своей дочери совсем не входило в намерения короля Испании, его желание заключалось в избавлении от французов, приведших его к войне, противной интересам двух народов. Однако в Испании нашлась сила, подавившая волю отца и короля. Это был Мануэль Годой.

Что же касается герцога Лафойеша, то рассудительного старика никто не слушал. И в Лиссабоне с его пассивностью не желали мириться. В результате принц-регент Жуан созвал военный совет под председательством генерала Форбса-Скилэйтера. Осторожный Лафойеш был отстранен от командования, и 23 июня его заменил специально приглашенный для этого прусский генерал граф фон Гольтц, которого переманили с датской службы, пообещав ему баснословное жалованье.

В это время на севере Португалии генералы ля Розьер и Гомиш Фрейре де Андраде, не являвшиеся сторонниками пассивной обороны, перешли в наступление и дали бой испанцам в районе Монтеррея (Верин).

Но этот относительный успех никак не поменял общего удручающего положения дел. И начались долгие переговоры о мире.

Бадахосский мирный договор был заключен 6 июня 1801 года. Испанско-португальская его часть состояла из 11 статей. Наиболее важной из них являлась статья 2, согласно которой Португалия обязалась закрыть все свои порты для английского военного и торгового флота и открыть их для судов союзников. Испания возвратила Португалии занятые ею провинции Алентежу и Алгарве, за исключением крепости Оливенса с округом и земель по левому берегу реки Гвадианы (статья 3), и гарантировала Португалии сохранность всех остальных территорий и владений (статья 9).

По договору с Францией, состоявшему из шести статей, Португалия уступила ей часть своих владений в Гвиане (статья 4) и обязалась заключить с Францией торговый договор, выгодный последней (статья 5). Особый пункт предусматривал уплату Португалией огромной контрибуции в размере 25 миллионов франков деньгами, драгоценными камнями и изделиями из золота (именно в такую сумму обошелся Португалии ее нейтралитет на ближайшие годы). Этот договор с французской стороны подписал Люсьен Бонапарт, а с португальской – Луиш Пинту де Соуза Коутинью.

Испания ратифицировала Бадахосский мирный договор немедленно после его подписания. Наполеон же, рассчитывавший удержать занятые португальские провинции в качестве залога при переговорах с Англией в Амьене, задерживал его ратификацию. Потом в договор были внесены изменения, и его новый вариант был подписан Жуаном в Мадриде 29 сентября 1801 года. Этот чуть измененный вариант, в основу которого был положен текст Бадахосского мирного договора, получил название Мадридский мирный договор.

Отметим, что от этого договора Испания не получила практически ничего – только крепость Оливенсу с ее округом.

Как подчеркивает британский историк Чарльз Исдейл, «в 1801 году французское давление вынудило Испанию напасть на Португалию». И с ним можно только согласиться, ибо так оно и было на самом деле.

Проблемы Португалии были связаны с тем, что королевство упорно отказывалось закрыть свои гавани для британцев – извечных врагов Франции. Всесильный Годой тоже ставил ультиматумы: кого Португалия хочет иметь союзником – Англию или Францию? Принц-регент Жуан объявил, что будет держаться союза с Англией, и тогда Годой двинул испанскую армию к португальским границам.

Потом Испания не раз порывалась покончить со своей подчиненной ролью в отношении Франции. Годой даже думал объявить Франции войну, но Наполеон пригрозил испанскому королю Карлу IV обнародовать скандальную связь его жены королевы Луизы с Годоем, и несчастный супруг, как отмечает историк Вильям Миллиган Слоон, «предпочел национальное унижение своему личному», и все требования Франции были выполнены.

По условиям Бадахосского и Мадридского мирных договоров, Португалия обязалась закрыть все свои порты для военного и торгового флота Англии и открыть их для судов союзников. И это было сделано, но только для вида.

Почему? Да потому, что бедная Португалия находилась в безвыходном положении. Маленькое королевство никак не могло порвать с Англией. По сути, португальцы жили только торговлей с англичанами, обменивая сырье на промышленные товары.

В результате маленькая Португалия занималась тайной контрабандой. Впрочем, после разгрома франко-испанского флота при Трафальгаре (21 октября 1805 года) она осмелела до того, что нарушила условия договоров и открыла свои порты для британских судов. Это послужило толчком для начала новой войны.

У Наполеона имелся план раздела Португалии на три части, о чем свидетельствовал секретный договор, подписанный 27 октября 1807 года в Фонтенбло с парижским уполномоченным Мануэля Годоя доном Эугенио Искьердо. Согласно этому договору, юг передавался Годою, север – королеве Этрурии (у которой Наполеон собирался аннексировать ее итальянские владения). Центр со столицей «был оставлен на закуску».

Уточним: территория Португалии, находившаяся южнее дороги Сетубал – Бадахос, была обещана лично Годою для создания княжества. Северные районы Португалии под названием Лузитания должны были достаться этрурскому правящему дому в компенсацию за потерю их тосканских владений в Северной Италии, подаренных Наполеоном своей сестре Элизе, контроль же за Лиссабоном и центральными районами Португалии Франция оставляла за собой.

Статья 13 согласовывала раздел между Францией и Испанией португальских островов и заморских территорий.

Очевидец тех событий Жуан Кабеллу Баретта уверен, что Наполеон «не имел и в мыслях выполнять хоть какую-то статью этого сколь чудовищного, столь и несправедливого договора, и он был для него лишь скрытым средством, чтобы заставить Испанию попасть в его ловушки».

Отметим, что в приложении к этому секретному договору помещался пункт о создании в Байонне французской обсервационной армии (25 000 человек пехоты и 3000 человек кавалерии) с целью отражения возможного нападения англичан на Португалию. Этой армии дозволялось вступить в Испанию, но не иначе, как с разрешения обеих договаривающихся сторон.

В конце лета 1807 года по приказу Наполеона генерал-полковник Андош Жюно отправился на юг Франции в приграничный городок Байонну, где ему было приказано встать во главе 1-го Жирондского обсервационного корпуса, созданного совсем недавно – в августе – из батальонов и эскадронов различных соединений, объединенных в так называемые «временные» полки.

Андош Жюно в мундире генерал-полковника гусар

В этом состояла официальная сторона нового назначения Жюно, однако истинный смысл его был известен лишь очень узкому кругу приближенных Наполеона, которые оказались в курсе того, что на самом деле Жирондский корпус был вовсе не обсервационным (то есть наблюдательным), а предназначался для очень скорого вторжения в Португалию.

Вторжение началось 17 октября 1807 года.

В состав армии (корпуса) Жюно входили три французские пехотные дивизии под командованием опытных генералов Делаборда, Луазона и Траво, а также кавалерийская дивизия под командованием генерала Келлерманна. Начальство генеральным штабом у Жюно было поручено опытному генералу Тьебо. По его данным, из Франции корпус Жюно вышел, имея в своем составе 24 133 человека. Впоследствии дополнительно из Франции было получено еще 4453 человека. Итого полная численность корпуса Жюно, согласно Тьебо, составила 28 586 человек.

Эти войска 17 октября покинули Байонну, пересекли франко-испанскую границу в Пиренеях и двинулись в направлении Саламанки. И что характерно – Наполеон даже не потрудился дипломатически согласовать с Испанией вопрос о том, что его войска пройдут через испанскую территорию. Он просто приказал генералу Жюно, перейдя границу, послать об этом обычное извещение в Мадрид. В представлении Наполеона то была лишь «будничная мера по осуществлению Континентальной блокады».

Корпус быстро двигался по испанской территории через Виторию, Бургос, Вальядолид, Саламанку. Жюно четко выполнял полученные предписания. Суть их сводилась к тому, что его армия должна была пройти форсированным маршем через Испанию и Португалию с целью захвата Лиссабона и скорейшего ареста членов правящего дома и их министров.

Следует отметить, что при проходе через территорию Испании корпус Жюно был усилен тремя испанскими дивизиями под командованием генералов Таранко, Караффа и Солано. Таким образом, обсервационный корпус Жюно автоматически превратился в экспедиционную франко-испанскую армию.

30 ноября 1807 года авангард Жюно подошел к Лиссабону. Генерал точно выполнил приказ Наполеона, но цель захвата семейства Браганса не была достигнута: португальский флот успел выбраться из устья реки Тежу до подхода передовых отрядов Жюно. Знатная добыча ускользнула у Жюно из рук.

Когда генерал Жюно еще только получил официальный приказ Наполеона вторгнуться на территорию Португальского королевства и проходил для этого через территорию Испании, его корпус, как уже говорилось, был усилен тремя испанскими дивизиями под командованием генерал-капитана Андалусии Франсиско Солано, маркиза дель Сокорро, генерал-капитана Эстремадуры Хуана Караффа и генерал-капитана Галисии Франсиско Таранко.

По данным историка Рене Шартрана, дивизия генерала Караффа насчитывала 9757 человек, дивизия генерала Таранко – 6584 человека, дивизия генерала Солано – 9738 человек. Итого численность испанского контингента составляла 26 079 человек при 44 орудиях.

Историк Вильям Миллиган Слоон определяет численность испанской армии, вставшей под начало Жюно, в 25 000 человек.

Следует отметить, что реально только дивизия генерала Караффа, расквартированная в Сьюдад-Родриго, присоединилась в корпусу Жюно на марше к португальской границе в районе Алькантары. Дивизия же генерала Солано квартировалась южнее Бадахоса и вошла на территорию Португалии в районе Элваша лишь в начале декабря 1807 года, а дивизия генерала Таранко вошла в Португалию с севера со стороны Виго и 13 декабря была в Опорту.

Отметим и такой немаловажный факт: при вступлении франко-испанских войск в Португалию губернатор Бадахоса написал маркизу Алорне, бывшему тогда комендантом крепости Элваш: «Я вас предупреждаю, что французские и испанские войска собираются войти в Португалию через вашу провинцию. Прошу вас ответить, как вы расположены встретить нас – как друзей или как врагов».

На это Алорна ответил ему так: «Чтобы встречать, как друзей, у меня нечем вас кормить, чтобы встречать, как врагов, у меня нечем с вами сражаться. Честь имею».

Потом, когда Жюно уже прочно обосновался в Лиссабоне, северные области страны были заняты и контролировались испанскими войсками генерал-лейтенанта Таранко, расположившегося в Опорту. Испанская дивизия генерал-лейтенанта Солано занимала юго-восток Португалии. Гренадерский полк, артиллерия и саперы дивизии генерала Караффа квартировалась в Лиссабоне, остальные его части занимали Кашкаиш, Мафру, Сантарем, Сетубал и некоторые другие населенные пункты.

Принц Фердинанд (Фернандо)

Испания на тот момент была союзником Франции, Наполеон распоряжался силами Испанской монархии, Карл IV спокойно смотрел на это, и ничего не предвещало изменения такого положения. Но Годой не оставлял неумелых попыток отделаться от подобного «союзника», и это не могло не нервировать Наполеона. Плюс в стране образовалась партия, целью которой было низвержение фаворита. Для этого враги Годоя соединились с принцем Фердинандом (Фернандо), наследником престола, родившимся в 1784 году. Однако Годой успел представить королю союз своих врагов с наследным принцем заговором против него самого и выхлопотать 30 октября 1807 года приказ об аресте Фердинанда. Впрочем, уже 3 ноября принц был освобожден, потому что нельзя было доказать ни одного из выдвинутых против него обвинений.

И вот настал момент, когда Наполеон решил навести в Испании порядок. В результате были захвачены испанские пограничные крепости, и войска большой численности под командованием маршала Мюрата начали вторжение в Мадрид. Результатом этой акции стало ниспровержение не только Годоя, но и самого Карла IV и утверждение на престоле наследника, ставшего Фердинандом VII.

Вступление Фердинанда на престол сопровождалось торжеством народа, ожидавшего для себя счастливого будущего, не подозревая, что событие, которое он приветствовал громогласным выражением радости, будет причиной одной из кровопролитнейших войн.

Императору тут бы и остановиться, но тут, как отмечает историк Чарльз Исдейл, «сыграли свою роль чисто корсиканское стремление укрепить семейное владычество и недоверие к Бурбонам».

Влиятельный министр иностранных дел Франции Шарль Морис де Талейран-Перигор по этому поводу в своих «Мемуарах» пишет так:

«Всё его (Наполеона. – Авт.) предприятие против Испании было безрассудно. Зачем надо было разорять сочувствующую и преданную ему страну? Неужели только для того, чтобы завладеть одной ее частью, предоставив в то же время ее богатые колонии Англии, которую он стремился истребить или, по крайней мере, ослабить? Не очевидно ли, что если бы даже все провинции этого полуострова были вынуждены склониться под ярмо Франции и признать королевскую власть брата Наполеона, то испанские колонии восстали бы по собственной инициативе или по побуждению Англии?»

В тот момент Талейран считал, что на многие действия Наполеона толкало исключительно «ребяческое честолюбие» и что этими действиями он «всюду порождал ненависть».

И конечно же в самой острой форме все это проявлялось именно на Пиренейском полуострове, где гордость испанского и португальского народа не позволяла так долго сдерживать свое негодование, как это делали какие-нибудь вестфальцы, отданные Наполеоном под власть своего младшего брата Жерома. Негодование же там было порождено вероломством Наполеона, а Жозеф (старший брат Наполеона, назначенный королем Испании) со времени своего прибытия в Испанию лишь ежедневно питал его.

С другой стороны, Талейран сам советовал Наполеону завладеть испанским троном, а теперь он вдруг начал вызывать недовольство императора своей оппозицией в вопросе о войне в Испании. Позднее, уже в ссылке на острове Святой Елены, Наполеон констатировал, говоря о Талейране: «Это он подтолкнул меня к войне в Испании, хотя на публике и делал вид, что все было наоборот».

В связи с этим хотелось бы сказать следующее. Да, Талейран советовал Наполеону, но не начать войну против Испании, а, как пишет биограф Талейрана Генри Литтон Булвер, «действовать в этой стране».

Это, как мы понимаем, совершенно разные вещи. А что совершил Наполеон?

Решение о вторжении в Испанию он принял сразу после Тильзита, и провел он всю «испанскую операцию» настолько бесцеремонно, что поражен был даже такой «непробиваемый» человек, как Талейран.

Главой государства в Испании, как уже говорилось, считался слабовольный 60-летний Карл IV, который был женат на своей кузине Марии-Луизе де Бурбон. По словам историка Луи Мадлена, он был похож на «толстого ребенка, плохо сложенного, почти бесформенного, наивного до глупости и удивительно ленивого».

Фактически же страной правил любовник королевы Мануэль Годой, ловкий и волевой премьер-министр, «высокорослый и отличавшийся больше выправкой и мощью, чем красотой». Этот человек управлял королевством, успокаивая болезненную чувствительность короля и потакая страстям королевы. При этом он был крайне непопулярен в народе, что же касается сына и наследника короля, принца Фердинанда Астурийского, так тот его просто ненавидел.

Да, проблема заключалась в том, что Испания вначале отказалась присоединиться к наполеоновской Континентальной блокаде, направленной против Англии. Это, понятное дело, страшно раздражало Наполеона, и он решил поставить на испанский престол своего старшего брата. И вот тут-то Талейрану пришлось выдержать «борьбу с самим собой». С одной стороны, он считал войну с Испанией пагубной для Франции, с другой стороны, испанскую проблему нужно было как-то разрешать. И тогда он выдвинул хитроумный аргумент. Биограф Талейрана Дэвид Лодей пишет об этом так: «Испанских Бурбонов возвел на трон в 1700 году самый могущественный из французских Бурбонов Людовик XIV; посему Испания является пусть и богатой, но частью наследия французской монархии, а поскольку правопреемником стал Наполеон, то он должен получить все наследство, то есть не какую-то долю испанской территории, а всю Испанию».

Но Талейрану и в голову не приходило, что Наполеон переиначит его идею по-своему. А тот взял и 27 октября 1807 года подписал в Фонтенбло секретный договор с посланником Мануэля Годоя. После этого он отправил генерала Жюно на завоевание соседней Португалии. Но для этого французским войскам нужно было пройти по территории Испании, и та, согласившись на это, фактически сама напросилась на оккупацию. Талейран потом клялся и божился, что не участвовал в составлении подобного договора. Наполеон же заявлял, будто именно Талейран был «вдохновителем» переговоров. Вероятно, они просто не поняли друг друга.

По словам Талейрана, он не имел в виду завоевание Испании. Он замышлял совсем другое: женить испанского наследника на принцессе из рода Бонапартов и таким образом сделать Испанию «своей».

По этому поводу историк Вильям Миллиган Слоон дает следующее объяснение: Фердинанд готов был отказаться от женитьбы на племяннице Годоя, которую ему предлагали, а вместо нее просить руки одной из принцесс де Богарне. Перед Наполеоном стоял вопрос: выполнить ли желание Фердинанда. Талейран при этом высказывался «в пользу ответа в утвердительном смысле».

После подписания договора в Фонтенбло Талейран жаловался своей доброй знакомой мадам де Ремюза: «Он всегда начинает подозревать меня в измене, как только я заговариваю о сдержанности. А если он перестанет доверять мне, вы увидите, в какие несуразные и безрассудные действия он нас всех втянет. Но я буду до конца не спускать с него глаз. Я посвятил себя созданию его империи, она является моим последним детищем, и пока у меня остается хоть малейшая надежда на то, что мои планы осуществятся, я не намерен складывать руки».

Чем именно руководствовался в данном случае Талейран, с точностью определить нельзя <…> Очень может быть, что и на этот раз его здравый смысл и личные выгоды случайно согласовались друг с другом. Весьма вероятно, что на него влияла императрица Жозефина, положение которой становилось критическим, так как вся семья Бонапартов упорно и открыто требовала развода <…> Она очень любила хорошенькую свою племянницу, девицу Таше де ля Пажери, и ей было бы очень приятно посадить эту девицу на испанский престол.

ВИЛЬЯМ МИЛЛИГАН СЛООН американский историк

То, что Наполеон «закрутил» в Испании и Португалии, Талейран считал авантюрой, которая рано или поздно приведет Францию к катастрофе. В самом деле, наглая агрессия французов на Пиренейском полуострове породила новое и очень неприятное для Империи обстоятельство: Англия перенесла войну с Францией с морей на континент, и с этого момента полуостров стал «незаживающей занозой» Наполеона.

Конечно, поначалу все там шло очень даже хорошо. Армия генерала Жюно, прошагав через всю Испанию, вторглась в Португалию и вскоре заняла Лиссабон, за что ее командующий получил титул герцога д’Абрантес. Потом, уже в 1808 году, французы подошли к Мадриду. При этом Наполеон полагал, будто Испания «только и ждет, чтобы он ее завоевал».

Но император ошибался. Испанцы возмутились и сначала обратили свой гнев на Мануэля Годоя. Началось народное восстание, и узурпатор едва спасся от расправы. Соответственно Карл IV отрекся от престола в пользу своего сына Фердинанда. 2 мая 1808 года французы устроили массовое побоище на улицах Мадрида, а потом Наполеон пригласил обоих Бурбонов на встречу с ним в городе Байонна, то есть на французской территории. Это была ловушка: приехав в Байонну, Карл, Фердинанд и все сопровождавшие их лица были арестованы, а в Мадриде был поставлен на престол Жозеф Бонапарт. Ошеломленные испанские Бурбоны вынуждены были отречься от всех своих прав.

По этому поводу Талейран произнес весьма интересную фразу: «On s’empare des couronnes, mais on ne les escamote pas».

На русский язык эту фразу можно перевести так: «Коронами завладевают, но их не крадут». Или: «Коронами можно завладеть, но их нельзя ловко стянуть». А вот биограф Талейрана Генри Литтон Булвер, комментируя эти слова, упортебляет термин «плутовство».

Отметим, что Наполеон оставил Талейрана в Париже, отстранив его от встречи с испанцами в Байонне. Это покоробило Талейрана, но он предпочел не обижаться. Наверное, тогда он уже высказал свое неодобрение испанской авантюры. Иначе трудно понять очередное оскорбление, нанесенное ему Наполеоном: император приказал Талейрану, по сути, стать тюремщиком принца Фердинанда. Наполеон повелел Талейрану разместить Фердинанда, его брата дона Карлоса и дядю дона Антонио в его замке Валансэ.

Информируя Талейрана об этом, Наполеон написал:

«Позаботьтесь о том, чтобы у них были и еда, и постельное белье, и горшки и кастрюли для кухни. С ними будут десять или около того придворных и, возможно, вдвое больше слуг. Я дал соответствующие распоряжения об их прибытии генералу, отвечающему за жандармерию. Я хочу, чтобы их приняли без показной роскоши, но с душой и радушно, и вам надлежит сделать все от вас зависящее для того, чтобы они не скучали <…> Вы можете взять с собой мадам де Талейрэн и пять-шесть женщин. Если принц Астурийский увлечется прелестной дамой, в которой мы уверены, то в этом не будет ничего плохого; напротив, это даст нам дополнительное средство следить за ним. Для меня чрезвычайно важно, чтобы он не предпринимал никаких неверных шагов, поэтому его надо все время занимать и развлекать <…> На вас возлагается довольно почетная миссия. Оказание достойного приема этим трем выдающимся особам приличествует духу нашей нации и вашему рангу. За те десять или около того дней, что вы проведете с ними, вы узнаете их настроения и поможете мне решить, что с ними делать дальше. Отряд жандармерии будет усилен, в ваше распоряжение поступят сорок жандармов, они исключат возможность похищения или побега принца».

Не правда ли, письмо это больше походит на приказ какому-нибудь квартирмейстеру?

Естественно, мнение самого Талейрана при этом Наполеона не интересовало. Фактически Талейран, сам того не желая, оказался осужденным на почетную должность тюмерщика при низложенном монархе.

Возражать, как мы понимаем, было бесполезно.

Опытнейшего Талейрана, князя Беневентского, занимавшего в конечном итоге пост министра иностранных дел Франции при трех разных режимах, не надо было учить принимать иностранных гостей. Когда испанские гранды подъехали к Валансэ, от их королевских экипажей и нарядов на князя повеяло очарованием далекого прошлого. Понятно, что он испытал при этом глубочайшее душевное волнение. Бывший министр сострадал Фердинанду и его сопровождающим, так как понимал, как жестоко их обманули. И он потребовал от всех обитателей Валансэ выглядеть прилично в присутствии принцев и выказывать им почтение.

С Наполеоном Талейран снова встретился в середине августа 1808 года, когда сопротивление испанцев, нараставшее с каждым днем, начало угрожать исполнению замыслов императора.

В это время Жюно уже вынужден был уступить англичанам Португалию, а корпус генерала Дюпона капитулировал перед испанцами в Андалусии.

Подробное описание событий в Португалии не входит в задачи данной книги. Отметим лишь, что генерал Жюно не смог удержаться там. У него для этого было слишком мало сил.

Плюс там началось антифранцузское восстание, которое вспыхнуло до такой степени быстро и повсеместно, что отряды, на которые раздробилась армия Жюно, вынуждены были запереться в городах, где им еще кое-как удавалось удержаться.

Плюс уже летом 1808 года испанские полки из дивизий генералов Таранко, Караффа и Солано, входивших в состав армии Жюно, побросали занимаемые позиции и самовольно начали уходить в Испанию. Более того, в Опорту испанский генерал Доминго Баллеста, самовольно заменивший умершего 18 января 1808 года генерала Таранко, арестовал французского генерала Кенеля, только что по приказу Жюно прибывшего в город для того, чтобы возглавить оставшихся без командира «союзников».

Некоторые испанские части армии Жюно если и не выступили против французов открыто, то практически прекратили повиноваться.

В этой сложной обстановке Жюно проявил решительность и принял очень рискованное на первый взгляд решение разоружить все находившиеся в Португалии испанские войска. Решение это было частично выполнено (к 10 июня были разоружены гренадеры Старой и Новой Кастилии, кавалерийский полк Сантьяго, Мурсийский и Валенсийский пехотные полки, гарнизон в Синесе), что произвело на не отличавшихся особой храбростью португальцев сильное впечатление, но мало что могло изменить в целом. Курьеров Жюно по-прежнему перехватывали, все сообщения с Францией были прерваны…

Плюс 1 августа 1808 года в устье реки Мондегу был высажен британский десант под командованием генерал-лейтенанта Артура Уэлльсли (будущего герцога Веллингтона). Затем этот десант получил подкрепления, и кончилось все это для Жюно очень плохо: его малочисленная армия, лишившаяся трех испанских дивизий, не смогла остановить британцев у Вимейро, и генерал Жюно вынужден был вступить в переговоры.

Многие историки уверены, что Жюно подписал капитуляцию, но это не так.

22 августа 1808 года было подписано Соглашение о перемирии, а 30 августа Жюно провел в Синтре, что в 30 километрах от Лиссабона, окончательные переговоры с англичанами и подписал Конвенцию, но не о капитуляции, как почему-то принято утверждать, а об эвакуации французской армии из Португалии. Слово «капитуляция» (то есть сдача французской армии на милость победителя) во всем тексте документа ни разу даже не упоминается. Конвенция эта уникальна. Ничего подобного история не знала ни до того, ни после. Никогда еще армия-победительница, имея все преимущества в своих руках, не подписывала таких соглашений, дающих так много побежденному противнику и так мало ей самой. Более того, не укладывающаяся в голове необъяснимая благоприятность для французской стороны заключенной в Синтре Конвенции привела потом к созданию в Лондоне специальной комиссии по расследованию.

В самом деле, Синтрская конвенция уникальна. Согласно этой Конвенции, остатки французской армии должны были быть вывезены из Португалии на английских кораблях со всеми военными почестями на родину в Бордо и Рошфор.

Генерал Жюно перехитрил заносчивых британцев по всем статьям. Несмотря на крайне неблагоприятные условия, он сохранил армию, сохранил жизни двадцати с лишним тысяч молодых французов. Он не бросил их на произвол судьбы, как это сделал сам Наполеон со своими более многочисленными армиями в Египте и в России, не капитулировал, как это сделал генерал Дюпон, о котором будет рассказано ниже.

Текст этой Конвенции произвел сильное впечатление в Англии. Эта Конвенция поставила генерала Жюно на степень высокую, но больше в иностранных государствах, нежели в его отечестве. Наполеон хотел победы. Все, что не было триумфом, казалось ему поражением…

Недовольный Наполеон тогда резко отозвался о Жюно: «Я не узнаю человека, прошедшего военную выучку в моей школе».

Как же все-таки несправедлива порой бывает история! Да за такую «капитуляцию» Жюно следовало бы поставить памятник… Французские войска были эвакуированы из Португалии со всеми знаменами, орудиями, обозами и правом воевать против Англии. Эвакуация проходила на британских судах и за счет британской казны. Подумайте, какая армия Европы, которая считалась разбитой, могла уйти на таких условиях? Ничего подобного не было никогда! Андош Жюно спас честь Франции и ее оружия.

И действительно, разве можно сравнивать это «изгнание» Жюно с трагедией Дюпона и его армии при Байлене, за что генерал был предан Наполеоном военному суду, разжалован, лишен всех наград, заключен в замок Жу и получил свободу лишь после Реставрации, что, впрочем, не помешало ему стать впоследствии военным министром и депутатом?

Жюно высадился в Ла-Рошели 11 октября 1808 года. Сойдя на берег родной Франции и узнав о негативной реакции императора, он горестно сказал: «Я уверен, вся Европа будет судить меня иначе… Что я мог сделать?» И после этого он написал прошение об отставке.

А что же происходило в 1808 году в Испании?

Без сомнения, все, кто хоть в какой-то степени интересуется наполеоновскими войнами, либо знают о событиях 1808 года в Байлене, либо хоть что-то слышали о так называемой Байленской катастрофе или о капитуляции генерала Дюпона.

К великому сожалению, в большей своей части эти знания основаны на ряде стереотипных суждений, кочующих из одной ученой книги в другую, и, как правило, имеющих с реальной действительностью лишь очень ограниченное количество точек соприкосновения. Кроме того, создается впечатление, что эти стереотипы отнюдь не рождаются в муках научных исследований, а просто-напросто переписываются друг у друга, зачастую безо всяких ссылок на первоисточники. Множество же таких словно переснятых на копировальной машине мнений «разных авторов» создает иллюзию истинности их умозаключений и ведет к навешиванию «исторических ярлыков» на людей, совершенно этого не заслуживших.

Приведем наиболее типичные и наиболее часто встречающиеся суждения, в которых путаются не только имена героев событий, названия воинских частей и населенных пунктов (это еще было бы не так страшно), но и сама суть и последовательность происходившего.

Историк Альберт Манфред:

Пьер Дюпон де Летан, один из лучших боевых генералов, считавшийся первым и наиболее заслуженным претендентом на маршальский жезл, дал окружить свою дивизию отрядам партизан и полкам генерала Кастеньоса и после неудачных и неуверенных маневров, не исчерпав всех возможностей, капитулировал в чистом поле. Испанцами было взято в плен около восемнадцати тысяч французов. Только генералы и старшие офицеры получили право возвратиться на родину. Большинство солдат погибло в плену.

Историк Вильям Миллиган Слоон:

Один только корпус Дюпона оказывался еще в опасном положении; к нему немедленно были посланы подкрепления, но испанцы, под начальством Кастаньоса, настигли в Каролинском проходе (через Сьерру-Морену) этот корпус, численность которого возросла до 25 тысяч человек, и принудили Дюпона 21 июля заключить в Байлене капитуляцию, по которой весь корпус положил оружие. Байленская катастрофа явилась для французов жестоким ударом, так как после нее им нельзя уже было держаться в Мадриде.

Историк Евгений Тарле:

Генерал Дюпон, шедший на завоевание Южной Испании и вторгшийся уже в Андалусию, занявший город Кордову и продвигавшийся дальше, оказался в громадной, выжженной солнцем равнине без продовольствия, окруженный бесчисленными партизанами из крестьян, со всех сторон нападавшими на его отряд. И 20 июля недалеко от Байлена Дюпон сдался со своим отрядом.

Писатель Дмитрий Мережковский:

Доблестному генералу Дюпону поручено занять Южную Испанию. 22 июля 1808 года, близ Кордовы, в Бейленском ущелье, у подножья Сиэрра-Морена, отрезанный и окруженный неприятелем, он вынужден капитулировать с восемнадцатитысячной армией.

Писатель и публицист Владимир Бешанов:

9 июля 20-тысячный французский корпус генерала Дюпона был окружен примерно 32 000 испанцев под командованием генерала Кастеньоса в районе Байлена. Пьер Дюпон, считавшийся первым и наиболее заслуженным претендентом на маршальский жезл, после неудачных и неуверенных маневров, не исчерпав всех возможностей к сопротивлению, капитулировал в чистом поле 22 июля. Испанцы взяли в плен около 18 000 французов. Гарантии безопасного перехода во Францию были ими незамедлительно нарушены: безоружные французы, которые не были зарублены на месте, оказались в тюрьме, где большинство из них погибло. Только генералы и старшие офицеры получили право вернуться на родину.

Фактографических ошибок в приведенных цитатах множество. Как видим, корпус генерала Дюпона называют и армией, и дивизией, и отрядом; капитуляция происходила и 20, и 21, и 22 июля; численность войск Дюпона составляла и 18 тысяч, и 20 тысяч, и 25 тысяч человек; сдался Дюпон и в Байлене, и недалеко от Байлена, и в Бейленском ущелье; сдался и полкам Кастаньоса, и какого-то Кастеньоса, и даже партизанам из крестьян, которых, видимо, не стоит путать с партизанами из рабочих, и т. д. и т. п.

Все это, право же, очень печально, тем более что авторами приведенных цитат являются не нерадивые школьники начальных классов, а признанные историки, писатели и даже академики.

* * *

Весной 1808 года, когда упомянутый выше 1-й Жирондский обсервационный (или наблюдательный) корпус под командованием генерала Жюно, захватив Лиссабон, находился в Португалии, 2-й Жирондский обсервационный корпус под командованием генерала Дюпона, стоявший в Байонне, получил приказ императора идти в Испанию в район города Толедо.

Первоначально 2-й Жирондский обсервационный корпус включал в себя три пехотные дивизии под командованием генералов Барбу, Веделя и Фрэра. Каждая пехотная дивизия насчитывала примерно по 8000 человек. Кроме того, в корпус входили: кавалерийская дивизия под командованием генерала Фрезиа, состоявшая из примерно 2000 человек, четыре пеших батареи по 8 орудий в каждой и одна конная батарея из 6 орудий.

В скором времени в составе корпуса произошли некоторые изменения. Во-первых, дивизия генерала Фрэра, направленная в Мадрид, была заменена на дивизию генерала Гобера, до этого принадлежавшую корпусу маршала Mонсея. Во-вторых, кирасирская бригада генерала Риго из дивизии Фрезиа была заменена на драгунскую бригаду генерала Приве, также до этого принадлежавшую корпусу Монсея.

* * *

Французский главнокомандующий Пьер-Антуан Дюпон, граф де л’Этан (Dupont de l’Etang) родился в 1765 году в городе Шабанэ, в нескольких километрах от Лиможа.

Он начал свою военную карьеру в 1791 году, очень быстро став адъютантом генерала Диллона. Отличившись в сражении при Вальми, уже через год Дюпон был бригадным генералом.

В 1800 году он служил начальником генерального штаба в армии генерала Бертье, будущего главного штабиста Наполеона. Затем Дюпон отличился в сражении при Ульме, где его дивизия в результате несогласованности маршалов Нея и Мюрата была оставлена одна против 25-тысячной армии австрийцев. В этих условиях вместо того, чтобы отступить, Дюпон с имевшимися у него тремя полками пехоты и двумя полками кавалерии вступил в неравный бой. И случилось невероятное: противник, ошеломленной решительной атакой, подумал, что это авангард французской армии, и отступил к Ульму. Узнав об этом, император послал Дюпону подкрепления. Успех Дюпона был развит, и 20 октября 1805 года Ульм капитулировал: лучшая австрийская армия в полном составе сдалась в плен.

Когда Наполеон начал раздавать маршальские жезлы, общественное мнение тут же разделило генералов на две категории: про одних шептались «Почему он маршал?», про других – «Почему он не маршал?». Без всякого сомнения, Дюпон принадлежал ко второй категории, но продолжал оставаться дивизионным генералом.

Командуя дивизией в корпусе маршала Нея, Дюпон был участником сражений при Аустерлице, Галле, Грабау, Браугсберге. За отличие в сражении под Фридландом, где его дивизия образцовой штыковой атакой опрокинула русскую гвардию, он получил титул графа империи.

В рассматриваемый нами период это был опытный 43-летний дивизионный генерал наполеоновской армии, уже несколько лет остававшийся одним из главных претендентов на заветный маршальский жезл.

Карьера Дюпона была практически блестящей, и ничто не предвещало ее скорого трагического окончания.

* * *

По выходе из Байонны корпус Дюпона включал в себя три пехотные дивизии генералов Барбу, Веделя и Гобера, а также две кавалерийские бригады генералов Дюпре и Приве. Он насчитывал около 25 000 человек, в том числе примерно 23 700 человек пехоты и 1300 человек кавалерии.

Пьер-Антуан Дюпон, граф де л’Этан

В мае 1808 года корпус Дюпона уже находился в самом центре Испании в Толедо, в 60 километрах к юго-востоку от Мадрида.

Пехота корпуса состояла в основном из молодых 19-летних новобранцев, плохо обученных и едва умеющих стрелять. Усиленные марши от французской границы до Толедо новобранцы перенесли очень плохо, в войсках было много заболевших и отставших.

По этому поводу следует отметить следующее. Когда в голову Наполеона пришла идея завоевать Пиренейский полуостров, посадив там правителем своего старшего брата, он и не предполагал, с какими трудностями ему придется там столкнуться. Поэтому он и посылал туда поначалу очень незначительные контингенты войск, состоявшие в основном из солдат-новичков, почти детей, считая, что этого вполне достаточно для выполнения задачи «без опасности и без славы».

Правда, корпус Дюпона за время марша к Толедо был усилен несколькими элитными частями, к которым относились гвардейские моряки и несколько батальонов швейцарской пехоты из состава швейцарских полков Рединга-младшего и Прё, пришедших из Талаверы.

Генерал Шрамм принял командование сформированной сводной швейцарской бригадой, насчитывавшей примерно 1500 человек.

Это усиление 2-го Жирондского обсервационного корпуса было объективно необходимо в связи с особенностями предстоявших ему военных действий на территории Испании. Из обычного приграничного наблюдательного корпуса войска генерала Дюпона превратились в полноценную экспедиционную армию. С такой армией можно было решать любые поставленные задачи.

* * *

Но радость Дюпона оказалась преждевременной, так как неожиданно последовало малообъяснимое с точки зрения военной логики разделение сил корпуса на три отдельных отряда. Инициатором этого разделения стал Наполеон, от которого генерал получил следующий приказ: 1-я пехотная дивизия и кавалерия с самим Дюпоном во главе должны были идти ускоренными маршами на юг Испании к Кадису, 2-й пехотной дивизии надлежало оставаться в Толедо, а 3-я пехотная дивизия должна была поддерживать связь между первыми двумя, находясь далеко на западе – в Эскуриале на дороге между Меридой и Трухилльо.

Задача, поставленная перед Дюпоном, заключалась в деблокировании остатков французской эскадры под командованием вице-адмирала Росили де Меро (пять линейных кораблей, один фрегат, примерно 3000–4000 человек и 400–500 орудий), спрятавшихся после жестокого поражения при Трафальгаре в порту Кадиса. Положение французских кораблей в Кадисской бухте было отчаянным: со стороны моря их намертво блокировали британские корабли, со стороны суши – не очень-то дружелюбно настроенные испанцы.

Военный историк Дэвид Чандлер констатирует: «Дюпон должен был вести летучую колонну из 13 000 человек, чтобы захватить Севилью и Кордову, а оттуда направиться на Кадис».

Следует отметить, что настоящая война на Пиренейском полуострове еще только начиналась, и никто пока не относился к ней со всей серьезностью. Тем более что генерал Жюно уже показал всем во Франции, как без единого выстрела там завоевываются целые государства.

Опьяненный своими прошлыми успехами, уже бивавший и австрийцев, и пруссаков, и русских, генерал Дюпон также не видел ни малейшей проблемы в том, что ему предстоит встретиться с этими «жалкими толпами бандитов-оборванцев».

Уверенный в себе, Дюпон называл предстоявший ему поход только так: «Это будет победная прогулка».

Как же он ошибался! На самом деле Дюпону предстояла операция очень рискованная, так как ему надлежало совершенно изолированно от других французских войск пройти через труднодоступный горный массив Сьерра-Морена в провинцию, которая вскоре будет полностью охвачена антифранцузским восстанием. Да и одно расстояние, которое ему предстояло пройти по горным дорогам, могло бы вызвать опасение: ведь от Толедо до Кадиса не менее 550 километров.

Сам Наполеон больше других был подвержен эйфории недооценки начинавшейся войны. Он говорил, что «одной дивизии будет достаточно в Кадисе».

Он ждал от Дюпона в Андалусии только «больших результатов», обещая ему в случае успеха долгожданный маршальский жезл. С такими же точно наставлениями и обещаниями был направлен в Португалию генерал Жюно, а в Каталонию – генерал Дюэм. И это были не простые дивизионные генералы, а элита Великой армии Наполеона.

Именно об этой недооценке говорят и те прискорбные факты, что 2-й Жирондский обсервационный корпус был разделен на три части, а генерал Дюпон был послан на юг Испании всего с 13-тысячным отрядом, который включал в себя очень немного опытных ветеранов и был весьма неадекватен поставленной перед ним задаче. По мнению известного историка Пиренейской войны Чарльза Омана, это было «военное преступление первого порядка послать 13 000 человек такого качества в столь важную экспедицию».

Французский историк Жорж Паризе называет следующие цифры: с Дюпоном в поход в Андалусию отправились 6200 человек пехоты, 1600 человек кавалерии и 400 человек артиллерии. Позднее к ним было добавлено 400 человек гвардейских моряков и 1800 человек швейцарских наемников. Итого отряд Дюпона включал в себя 10 400 человек (из имевшихся первоначально 25 000 человек).

Адольф Тьер в своей знаменитой «Истории Консульства и Империи» говорит от 12 200–12 400 человек (дивизия Барбу – 6000, гвардейские моряки – 500–600, кавалерия – 2600, артиллерия и инженерные войска – 700–800, швейцарцы – 2400).

10 400, 12 200 или 13 000 – это не столь важно. В любом случае не делала ли такая численность отряда задачу, поставленную перед Дюпоном, заведомо невыполнимой? Ответ на этот вопрос очень скоро станет для нас очевидным.

Хронология передвижений отряда Дюпона выглядит следующим образом.

10 мая 1808 года Наполеон отдал приказ своему наместнику в Мадриде маршалу Мюрату организовать отправление отряда Дюпона в Кадис.

23 мая дивизия генерала Барбу покинула Толедо, следом за ней с места снялась кавалерия. Согласно разработанному плану, войска Дюпона должны были прийти в Кадис несколькими колоннами в интервале между 17 и 21 июня.

24 мая первая бригада дивизии генерала Веделя прибыла в Толедо. Дивизия генерала Гобера разместилась в Эскуриале.

Отряд Дюпона быстро пошел через провинцию Ла-Манча, обстановка в которой была довольно спокойной. За спиной остались испанские города Сьюдад-Реал и Валдепеньяс. Главные трудности начались в конце мая, когда французы вплотную подошли к горам Сьерра-Морена.

* * *

Всего у Дюпона, как нам уже известно, осталось не более 13 000 солдат и офицеров, а артиллерия составляла всего 18 орудий из 38 имевшихся первоначально.

О швейцарских наемниках в отряде Дюпона стоит, пожалуй, рассказать поподробнее, ибо именно они сыграют очень важную, если не сказать решающую роль в описываемых событиях.

В состав швейцарских войск Дюпона входили три батальона 2, 3 и 4-го швейцарских полков. Батальоном 2-го швейцарского полка командовал майор де Флю, батальоном 3-го полка – майор д’Аффри, батальоном 4-го полка – подполковник Кристен. При штабе Дюпона находилось еще несколько швейцарцев, в частности, полковник Томассэ, полковник Мэй и подполковник Фрёле.

Вместе с гвардейскими моряками и отрядом Парижской гвардии швейцарцы составляли элитные части отряда генерала Дюпона и существенно отличались по своим боевым качествам от молодых и неопытных 19-летних новобранцев так называемых временных полков и легионеров внутреннего резерва.

* * *

По мере приближения к горам Сьерра-Морена войска Дюпона начали все чаще беспокоить нападения вооруженных испанских крестьян. Не решаясь вступить в бой с основными силами французов, они атаковали лишь небольшие группы и отдельных солдат и офицеров. Так, например, отряд лейтенанта Шумахера, состоявший из 70 солдат 4-го швейцарского полка и сопровождавший обоз, был обстрелян и атакован несколькими сотнями испанцев. Швейцарцы мгновенно построились в каре, образовав из телег некое подобие крепости. После этого испанцы бросились врассыпную, оставив около сотни убитых и раненых.

В авангарде отряда Дюпона шел швейцарский батальон во главе с майором д’Аффри, потомственным военным, внуком генерал-лейтенанта, грамотным и храбрым. Впоследствии он станет полковником, командиром 3-го швейцарского полка. Батальон, готовый к любым неожиданностям, двигался медленно, зорко глядя по сторонам. Заросшие лесом предгорья Сьерра-Морена всегда были излюбленным местом охоты местных жителей на диких животных, сейчас же здесь шла охота на людей.

Швейцарские наемники безжалостно отбивали любые нападения партизан и наводили ужас на лежавшие на пути деревни. Их мужество и дисциплина не раз отмечались в рапортах Дюпона. С новобранцами было сложнее: безусые юнцы плохо переносили длительные переходы, быстро выбивались из сил, таща тяжелые ружья и походные ранцы, отбивались от колонн. И если у настоящего солдата глаза есть и на затылке, то эти были, словно слепые котята, так и не понявшие, что игра закончилась и начинается настоящая война, с которой еще никогда и никому не приходилось сталкиваться в цивилизованной Европе.

Тринадцатитысячный отряд шел навстречу неизвестности, и буквально с каждым часом тревога возрастала. Самым ужасным было заболеть, стереть ноги или получить ранение: любая причина отставания от основной колонны таила в себе смертельную опасность. Партизаны были безжалостны к отставшим: в этом случае простой выстрел в спину был самым гуманным концом, но чаще несчастным перерезали горло или вешали на ветке дерева.

Время от времени попадались следы партизан: еще дымящиеся кострища, примятая трава, груды окровавленных веток и тряпок. Здесь готовили обед, там перевязывали раненых. Засаду можно было ждать за любым поворотом, за любой скалой.

Генерал Дюпон приказал усилить охранение и быть предельно осмотрительными. Безлюдье и тишина в горах – верный знак опасности, и уж кому, как не жителям горной Швейцарии, было знать об этом.

3 июня войска Дюпона перешли через узкое дефиле Деспеньяперрос горного массива Сьерра-Морена, прошли через населенные пункты Ла-Каролина, Гуарроман и Байлен и спустились в долину реки Гвадалквивир.

Далее дорога шла параллельно Гвадалквивиру, впадающему в Кадисский залив, до самого пункта назначения – порта Кадис.

Подходя к городку Андухар, французы узнали о мощном восстании, вспыхнувшем 29 мая в южноиспанской провинции Андалусия. Восстание имело центрами Севилью и Кадис. Хунтой Севильи было сформировано антифранцузски настроенное временное правительство. Испанский генерал Солано, обвиненный в симпатиях к французам, был повешен разъяренной толпой восставших. На западе провинция Эстремадура также была охвачена огнем восстания.

Узнав об этом, Дюпон сразу же начал просить подкреплений. В частности, он писал маршалу Мюрату: «Настоятельно необходимо, чтобы Жирондский корпус был воссоединен».

Бесполезно…

От Андухара, перейдя 2 июня на левый берег Гвадалквивира, французы двинулись через деревни Мармолехо, Вилла-дель-Рио, Монторо и Эл-Карпио к Альколеа, где через большой каменный мост дорога вновь переходила на правый берег реки и вела уже непосредственно к Кордове.

Весь день 3 июня авангард генерала Барбу проводил рекогносцировку дороги на Кордову. Слухи о том, что восставшие собрали большую армию, доходили до Дюпона, и он ждал нападения, но не знал, когда оно произойдет и какими силами будет произведено. Очевидным было лишь то, что приятная «победная прогулка» подходит к концу.

И вот то, что должно было рано или поздно произойти, произошло. У моста через Гвадалквивир в Альколеа авангард генерала Барбу встретился с 14-тысячным отрядом испанских повстанцев и ополченцев из Кордовы под командованием дона Педро де Эчеварри. Произошло это рано утром 6 июня 1808 года. Началась горячая перестрелка. Нерегулярные войска испанцев, несмотря на свою многочисленность, не представляли собой серьезной силы, и через три часа мост был взят. Французы, потеряв в этом деле не более 140 человек, решительно двинулись на Кордову.

Кордова – это Мекка западного мира, старинный андалусийский город, блистающий среди обломков былого величия и прекрасный, несмотря на разрушительную поступь веков. Здесь уже не было знаменитых висячих садов, прославленных арабскими летописцами, но все еще возвышался горделивый собор-мечеть с восемью сотнями колонн. Кордова – это город шестидесяти церквей и сорока монастырей. Здесь печать веков лежала и до сих пор лежит на каждом строении, на каждом камне.

* * *

Подойдя к Кордове, солдаты Дюпона начали обстреливать центральные городские ворота из орудий. В три часа пополудни французская кавалерия бросилась в образовавшийся пролом, проникла на улицы города и принялась рубить всех без разбора. Вслед за кавалерией в город вошла пехота. С крыш домов на головы французов полилась кипящая вода, полетели камни. Испанцы защищались, как дьяволы, но ничто уже не могло им помочь – город был захвачен уставшими и обозленными войсками генерала Дюпона.

Остатки разбитой испанской армии бежали из своего прекрасного города, оставив его на милость победителя.

Но о милости победителя речь может идти только в случае, когда город сдается добровольно и встречает войска противника с хлебом-солью, символическими ключами и бравурной музыкой. Кордова отнюдь не была таким случаем.

Существует распространенное мнение, что, взяв Кордову, голодные французы пошли по испанским домам. Начались повальные реквизиции, которые офицеры даже и не пытались остановить. Дюпон понимал, что войскам после трудного и длительного марш-броска нужна эмоциональная разрядка, нужен отдых, нормальное питание, новая обувь и много чего еще, что обычно нужно солдату после боя. Все это было впоследствии поставлено в вину Дюпону.

Эти грабежи, неизбежные на войне, всегда крайне мучительны для мирного населения, которое никак не хочет с пониманием относиться к нуждам армии. Вот и в Кордове ни о каком радушном приеме победителей не было и речи, а это еще больше озлобило французов, жестоко подавлявших любые зачатки сопротивления или выражения недовольства.

Ненависть же к французам стала даже не просто ненавистью, а неким безграничным фанатизмом. Чувство самосохранения, любовь к ближнему и даже к Богу – все это меркло по сравнению с величайшим негодованием, которое испытывали кордовцы по отношению к своим палачам.

То, что творилось в городе в эти дни, было ужасно. Солдаты, раздраженные оказанным сопротивлением, мучимые жаждой после форсированного многочасового марша под огненным небом, разбрелись по кварталам, проникли в дома, в таверны и погреба. Опьянение и ярость привели их к еще большему ожесточению. Они грабили монастыри и общественные здания. Беспомощные офицеры стали свидетелями сцен необъяснимой дикости.

Город подвергся жуткому трехдневному разграблению. Заметим, что позднее французский военный суд выдвинул в качестве одного из обвинений против Дюпона именно грабежи и насилия его солдат в Кордове, которые генерал не пресек.

ВЛАДИМИР ШИКАНОВ российский историк

Швейцарцы тоже приняли участие в грабежах. Сержант Хейдеггер вспоминал: «Мы нашли больше серебра и золота, чем могли взять. Наши ранцы были набиты ценностями. Все лавки были открыты, а товары выброшены наружу. Все было разбито».

Мебель вытаскивалась из домов на улицу, на французских биваках можно было увидеть в палатках шикарные кресла с витыми ножками, дорогие покрывала, атласные подушки.

Было расхищено все: муниципальные деньги, монастырское золото и серебро, священные сосуды, картины, столовые сервизы. С изображений святых были беззастенчиво содраны драгоценные рамы.

Сам Дюпон якобы набрал в свой багаж сокровищ на 10 миллионов реалов, а аппетиты его генералов были разве что совсем чуть-чуть поскромнее.

По улицам города бродили пьяные французские солдаты. Церковь Фуэнсанта была превращена в публичный дом. Короче, в течение нескольких суток Кордова представляла собой сущий ад.

Но это все – лишь изложение одной из версий. Существует и другая. Ее автором является подполковник Эжен Тито, посвятивший много лет изучению биографии генерала Дюпона и написавший 3-томное сочинение «Генерал Дюпон. Историческая ошибка» (Париж, 1903).

Относительно этого сочинения, насчитывающего 2100 (!!!) страниц, можно с сожалением констатировать лишь одно: даже среди историков-профессионалов мало найдется людей, чьи выдержка и любовь к истине столь велики, чтобы осилить это интереснейшее, но перегруженное информацией произведение.

Эжен Тито утверждает, что «разграбление, не столь ужасное и всеобщее, как его описывают недоброжелатели, продолжалось только во время боя и ограничивалось только домами, из которых стреляли по французам; прочие беспорядки носили характер отдельных акций, которых просто невозможно было избежать».

Согласно Эжену Тито, в беспорядках в Кордове активно участвовали сами испанцы, а также швейцарские наемники, дезертировавшие из испанской армии.

Относительно участия Дюпона в грабежах утверждается, что «впечатляющая картина о богатствах, похищенных в Кордове и набивших многочисленные фургоны главнокомандующего, является не более чем смешной сказкой, лживой легендой».

Адольф Тьер солидарен с этой версией: он пишет о том, что солдаты занимались расхищением, но «более для того, чтобы поесть и попить, чем для того, чтобы наполнить свои ранцы». Кроме того, он также утверждает, что «местные крестьяне, со своей стороны, тоже начали грабить, и несчастная Кордова стала добычей испанских разбойников, действовавших вместе с нашими ожесточившимися и изможденными голодом солдатами».

Десять дней Дюпон стоял в разоренной Кордове и ждал подкреплений. Он опасался двигаться вперед, так как разведка доложила ему о крупных скоплениях испанских регулярных войск и войск повстанцев на участке между Кордовой и Севильей. Этих войск с каждым днем становилось все больше, у французов же росло только число больных.

Само собой, известия о мятежах невероятно преувеличивались: там, где повстанцев была лишь сотня, их виделась тысяча, там, где тысяча, – виделась целая армия.

При этом с момента выхода из Толедо отряд Дюпона сократился с тринадцати тысяч человек до десяти с небольшим.

* * *

Вскоре Дюпону доложили о приближении с юго-запада со стороны Севильи многочисленной испанской армии. Это была армия генерала Кастаньоса. С юго-востока со стороны Гранады приближалась другая испанская армия.

Опасаясь быть окруженным в Кордове, 16 июня Дюпон скомандовал отступление и двинулся назад к Андухару.

Отход корпуса осуществлялся крайне медленно. Французов сдерживал огромный обоз, состоявший главным образом из кордовской добычи. Солдаты на марше растянулись более чем на два перехода.

ВЛАДИМИР ШИКАНОВ российский историк

Дюпон посчитал, что, перейдя обратно за Гвадалквивир, его отряд будет в полной безопасности. Ведь Андухар – это городок хоть и небольшой, но вполне пригодный для обороны, а единственный мост через Гвадалквивир можно было легко взорвать.

Кроме того, 14 июня вице-адмирал Росили де Меро, атакованный в бухте Кадиса английской эскадрой, сдался, так что идти туда не было больше никакой надобности. Как отмечает Жорж Паризе, после этого «едва начавшаяся экспедиция осталась без главной цели. Такова была ситуация, в которую поставил Дюпона император».

Количество повозок в армии Дюпона доходило до 500, из которых 300 были предназначены для перевозки больных; из всех этих повозок только одна принадлежала генералу и его штабу, а когда испанцы осмотрели обоз, там не было найдено ни одного предмета, свидетельствовавшего о грабежах церквей.

ЛОР ДЕ СЕРИНЬЯН французский историк

Наличие огромного обоза у Дюпона бесспорно. Но почему бы, говоря о нем, не отметить, что Дюпону приходилось везти с собой почти 550 больных? Может быть, они-то и составляли бо`льшую часть обоза?

После известий о жестокости испанцев стало ясно, что никого из больных или раненых, способных переносить тяжести передвижения, нельзя было оставить. Поэтому пришлось тащить с собой огромное количество телег, растянувшихся на пять часов прохождения, которые испанцы и англичане в своих газетах назвали впоследствии нагруженными награбленным в Кордове.

АДОЛЬФ ТЬЕР французский историк

Кроме того, маленькая армия везла с собой большое количество офицерских жен, последовавших за своими мужьями в длительный поход. Все это и стало причиной этого, как утверждается, «нескончаемого обоза».

До сих пор все пока было ясно и просто. 3 июня вдвое ослабленный приказами Наполеона корпус под командованием генерала Дюпона перешел через горы Сьерра-Морена и прошел по единственной дороге через Ла-Каролину, Байлен и Андухар. 7 июня он захватил Кордову, простоял в ней десять дней, ожидая подкреплений. 16 июня, опасаясь быть окруженным, он двинулся обратно к Андухару.

Дальше в течение месяца на маленьком участке в треугольнике с населенными пунктами Андухар, Хаэн и Ла-Каролина по углам и Байленом в центре происходило нечто невообразимое, что и привело французский корпус к катастрофе. Историк В.Н. Шиканов совершенно справедливо называет это «беспримерным театром абсурда, подобного которому не найти во всей истории наполеоновских войн». И, как и многие другие, виновником этого «театра абсурда» он видит генерала Дюпона.

Бороться с общепринятым мнением – это сражаться с ветряными мельницами. Но, с другой стороны, нет в мире ничего, столь же изменчивого, как то, что принято называть общепринятым мнением.

Пока бесспорным является лишь то, что, не разобравшись досконально с направлениями и последовательностью перемещений французских и испанских войск в этом районе в период с 17 июня по 19 июля 1808 года, мы никогда не поймем истинных причин произошедшего, не узнаем ни его виновников, ни настоящих героев.

Итак, 16 июня 1808 года войска Дюпона покинули Кордову и двинулись обратно к Андухару.

Долина Гвадалквивира в этом месте каменистая и песчаная, почти как пустыня. На его северном берегу возвышаются горы Сьерра-Морена, самые высокие вершины которых поднимаются до 1300–1323 метров над уровнем моря. Дорога от Кордовы на Мадрид пересекает реку сначала по мосту в Альколеа, потом переходит на правый берег по мосту в Андухаре и идет к Байлену. От Андухара до Байлена примерно 20 километров. От Байлена дорога уходит на северо-восток через Гуарроман к Ла-Каролине, находящейся в 30 километрах. На юг от Байлена также идет дорога в сторону Хаэна с бродом через Гвадалквивир в районе деревни Менхибар.

* * *

21 июня войска Дюпона достигли Андухара. Численность отряда к этому моменту сократилась до девяти с небольшим тысяч человек. Эжен Тито называет точные цифры: 9677 человек, 2076 лошадей и 549 больных.

Дюпон предположил, что Наполеон, отдавший ему твердый приказ стоять у Кордовы, отправил ему необходимые подкрепления; но после месяца ожидания – месяца без каких-либо новостей от центрального командования – он, видя, как быстро таят его и без того малочисленные войска, принял решение отойти к Андухару. Конечно же он должен был отступить еще дальше к Санта-Элена или Деспеньяперросу, но приказ Наполеона предписывал ему оставаться у Гвадалквивира. На острове Святой Елены Наполеон отрицал то, что давал Дюпону приказ, о котором мы говорили; но существуют депеши Савари, и они не оставляют сомнений. И какой военный, какой офицер, указав на опасность своего положения и получив приказ оставаться на месте, что бы ни произошло, возьмет на себя смелость отойти? Дюпону ничего не оставалось, как подчиниться, и он подчинился.

ЛОР ДЕ СЕРИНЬЯН французский историк

Придя в Андухар, войска Дюпона оставались в течение месяца в бездействии, нервирующем и крайне пагубном для дисциплины. Мародерство было единственным способом прокормиться, реквизиции же ожесточали крестьян.

Положение Дюпона в Андалусии с каждым днем становилось все более опасным.

* * *

Дюпон все более настоятельно продолжал требовать подкреплений. В частности, он обратился с этим в Мадрид к генералу Савари, сменившему там 25 июня заболевшего и покинувшего испанскую столицу маршала Мюрата.

Тот, как и большинство других наполеоновских маршалов и генералов в Испании, не горел особым желанием помогать своему коллеге и конкуренту, но все же выслал к нему навстречу дивизию генерала Веделя и вслед за ней – еще и дивизию генерала Гобера. Но сделал он это не сразу, а лишь после того, как Наполеон лично распорядился: «В настоящих условиях генерал Дюпон является самым важным из всех. Если противнику удастся удержать дефиле Сьерра-Морены, его будет трудно выкурить оттуда; следовательно, необходимо дать подкрепления Дюпону, чтобы он имел 25 000 человек».

При этом император искренне считал, что, «имея 20 000 человек, генерал Дюпон сможет справиться с любым противником». Савари, как пишет Адольф Тьер, тоже думал, что «он (Дюпон. – Авт.), имея 12 или 13 тысяч человек, а вместе с дивизией Веделя – примерно 17 или 18 тысяч человек, будет в состоянии удерживать Андалусию».

13 июля 1808 года, то есть уже после отправки подкреплений Веделя и Гобера, Наполеон написал о Дюпоне в письме своему брату Жозефу следующие слова: «У него даже больше войск, чем ему нужно».

* * *

Дивизия генерала Веделя, вышедшая 19 июня из Толедо на помощь Дюпону, продвигалась на юг, атакуемая со всех сторон многочисленными отрядами партизан, нападавших на курьеров и отбившихся от колонн. 26 июня Ведель пересек дефиле Деспеньяперрос, разгромив защищавший его испанский отряд. После этого Ведель сжег Ла-Каролину и прибыл под Байлен с 6000 человек.

27 июня он получил подкрепление: отряд из 500 человек под командованием генерала Руаза и отряд из 1000 человек под командованием корабельного лейтенанта Баста. Эти два отряда были откомандированы для охраны дефиле.

Генерал Дюпон, опытный военачальник, отличившийся как дивизионный командир в Аустерлицкой и Фридландской кампаниях, не совсем разделял оптимистические взгляды своего императора на исход событий в Андалусии.

ДЭВИД ЧАНДЛЕР американский историк

Генерал Ведель установил связь с Андухаром и выделил два батальона в Менхибар, чтобы охранять переправу через Гвадалквивир.

Генерал Ведель

1 июля Ведель отправил свою первую бригаду под командованием генерала Кассаня в сторону Хаэна. 2-го и 3-го эта бригада имела два довольно успешных боя с отрядами испанских повстанцев.

3 июля 3-я дивизия генерала Гобера, в свою очередь, выдвинулась из Мадрида на помощь Дюпону. Точнее, выдвинулась не вся дивизия, а лишь вторая ее бригада генерала Дюфура вместе с 600 кирасирами из 2-го временного кирасирского полка.

Дюпон в это время стоял в Андухаре, не двигаясь с места. Положение его становилось все более сложным.

К северу от Андухара во всех хуторах и деревнях уже орудовали многочисленные отряды испанских партизан и ополченцев, которые, по словам писателя Бенито Перес Гальдоса, были похожи на «рои жалящих ос, против которых бессильны пушки и сабли». Отойти от Андухара даже на небольшое расстояние осмеливались только крупные отряды французов. Не редкостью было видеть, как ради нескольких кувшинов воды целый полк маршировал к ближайшему колодцу.

Испанские крестьяне поджигали амбары с пшеницей, забрасывали навозом колодцы, а с мельниц снимали жернова и закапывали их в землю. Казалось, что и сама природа поднялась против французов, окружив их палящей жарой, колючками и режущими ноги камнями.

Нападения на французских солдат и офицеров совершались повсеместно. Генерал Рене был захвачен повстанцами и заживо сварен в кипящем масле. В Андухаре после ухода оттуда французов был полностью вырезан госпиталь с больными и ранеными. При этом была убита и жена генерала Шабера (лишь в кошмарном сне можно себе представить трагедию этого человека, особенно с учетом того, что с ним произойдет впоследствии).

Гигант, испепелявший города и стиравший с лица земли армии, не мог и шагу ступить, не наткнувшись на осиное гнездо, и, обезумев от назойливого жужжания, отравленный ядом укусов, проклинал час вторжения. Орел, донимаемый насекомыми, изнемогал на берегах Гвадалквивира от голода и зноя и точил когти о стволы олив, с нетерпением ожидая случая пустить их в ход.

БЕНИТО ПЕРЕС ГАЛЬДОС испанский писатель

В бешенстве и отчаянии французские солдаты мечтали о нормальном сражении в открытом поле, но испанцы не горели желанием воевать с лучшей армией Европы «по-европейски». Гораздо комфортнее они чувствовали себя, нападая на отдельных французских солдат или небольшие гарнизоны. Так, например, в деревне Монторо в 25 километрах к западу от Андухара был с особой жестокостью вырезан французский отряд, охранявший мельницу и деревянный мост. Дюпон тут же послал в Монторо карательный отряд в 1000 штыков с приказом сжечь селение, что и было выполнено. И подобное происходило вдоль всей главной Андалусийской дороги от Кордовы до Санта-Элены.

Историк Эндрю Джексон констатирует: «Неделю спустя после того, как Дюпон возвратился в Андухар, 6-тысячный французский отряд во главе с генералом Веделем прорвался к Ла-Каролине. В свете угрозы, представляемой Кастаньосом, Дюпон мог благоразумно отойти к Байлену, оставив Веделя поддерживать открытым переход Деспеньяперрос. Вместо этого он предпочел расположиться вдоль Гвадалквивира на участке от Андухара до Менхибара и приказал Веделю быстро идти к Байлену».

8 июля шедшие на подмогу Дюпону подкрепления располагались следующим образом: генерал Гобер был на полпути от Толедо до Андухара в Манизанаресе, генерал Кавруа – почти у самых гор Сьерра-Морена в Санта-Крузе, генерал Лефранк – уже на подступах к Ла-Каролине в Санта-Элена.

Всего численность французских войск в рассматриваемом регионе составляла 20 800 человек.

13 июля 1808 года французские войска занимали следующие позиции:

• основные силы генерала Дюпона (дивизии генералов Барбу и Фрезиа, гвардейские моряки, швейцарцы и 6-й временный пехотный полк генерала Лефранка) находились в Андухаре;

• один батальон занимал деревню Виллануэва-де-ла-Рейна;

• генерал Ведель с дивизией стоял в Байлене;

• один пехотный полк под командованием генерала Лиже-Бельэра наблюдал за Менхибаром;

• отряд генерала Кавруа занимал Ла-Каролину (500 человек) и Линарес (два эскадрона кирасир);

• часть дивизии генерала Гобера (всего 1800 человек) прибыла в Гуарроман.

* * *

А тем временем испанские армии Андалусии и Гранады под командованием соответственно генералов Кастаньоса и Рединга соединились и начали действовать (все более и более скоординированно) на участке между Севильей и Хаэном.

26 июня генерал Кастаньос провел в Севилье генеральный смотр своей армии, а 30 июня он уже был в Кордове.

У французов, стоявших в Андухаре, не было никаких сведений о противнике. Разведчики опасались далеко удаляться от города, а захваченные испанские крестьяне упорно молчали.

План, предложенный Редингом, был прост: пока Кастаньос отвлекает Дюпона у Андухара, он сам атакует противоположный фланг французов и отрезает им единственный путь к отступлению у Байлена.

У генерала Кастаньоса было примерно 20 000 солдат, у генерала Рединга – примерно 15 000. Общая же численность испанских войск в Андалусии достигала 40 000 человек.

* * *

Теодор Рединг был швейцарцем по национальности. Он родился в 1755 году в маленьком городке Швиц недалеко от Фирвальдштетского озера. В 16 лет он кадетом пошел в армию в испанско-швейцарский полк, а в 1788 году, то есть в 33 года, – стал полковником. В 1793–1794 годах Рединг сражался с французами в Восточных Пиренеях. За отличие король назначил его mariscal de campo (в испанской королевской армии это воинское звание, дословно переводившееся как «маршал полевого лагеря», соответствовало званию генерал-майора и было выше, чем бригадир, но ниже, чем генерал-лейтенант).

С трудом веришь, что солдаты европейской страны способны на зверства, какие, по рассказам очевидцев, совершили французы в Хаэне. Бесчеловечные убийства женщин и детей, равно как и больных монахов, доминиканцев и августинцев, в их собственных лазаретах, потрясли и ожесточили население. Толпы несчастных, проливая слезы ярости, выбегали навстречу нашим войскам и молили не оставить в живых ни одного француза, а двенадцатилетние сорванцы и те из стариков, кто был покрепче, просили разрешения влиться в наши ряды. О грабежах нам подробнее рассказали впоследствии: в ближайших населенных пунктах – Альменара, Фуэнте-дель-Рей, Граньена и прочих – не осталось ни зернышка пшеницы, ни глотка вина, ни даже пучка соломы. Расхищены были все лекарства из аптек и лазаретов Хаэна, и в округе не осталось ни одного мула и ни одной повозки…

Кто слышал вопли несчастных жертв насилия и грабежа, кто видел женщин, которые, не помня себя, в исступлении бросались к нам и молили отомстить за невинных младенцев, зверски зарезанных в колыбели, тот поймет жестокое обращение, которому, в свою очередь, подверглись французы после Байленской капитуляции.

БЕНИТО ПЕРЕС ГАЛЬДОС испанский писатель

В 1806 году генерал Рединг стал губернатором Малаги на юге Испании, а затем военная хунта Гранады провозгласила его начальником войск всей этой провинции.

Армия генерала Рединга прибыла из Гранады в Хаэн еще 17 июня. Солдаты Рединга застали жителей Хаэна в полном смятении: французский отряд, посланный туда, безжалостно разграбил этот тихий провинциальный городок, а на обратном пути опустошил и его окрестности.

Такова испанская версия Хаэнских событий. Французскую версию выражает Адольф Тьер: «Он (Дюпон. – Авт.) направил в Хаэн капитана гвардейских моряков Баста, офицера умного и бесстрашного, с заданием наказать город, отличившийся массовыми убийствами наших раненых и больных».

Вопрос о правомерности насилия, направленного против мирного населения, сравним с классическим вопросом о том, что появилось раньше – курица или яйцо. Что было причиной и что стало лишь следствием? Во всяком случае, нигде и никогда до этого ничего подобного не наблюдалось. Французские солдаты до 1808 года не были замечены в жестоких расправах над мирным населением захваченных стран, но и их больные и раненые не уничтожались, их офицеры и посыльные не подвергались жестоким расправам, граничащим со средневековой дикостью, не наносились удары в спину, не выкалывались глаза, не отрезались носы и уши.

Но это все не более чем риторика. Каждая сторона все равно останется при своем. Остается лишь посочувствовать генералу Дюпону, впервые и не по своей вине попавшему в подобные обстоятельства и вынужденному, как замечает историк Адольф Тьер, «выделять многочисленные отряды для наказания восставших и добычи продовольствия». В подобной же ситуации в это же время оказался и генерал Жюно в Португалии, и у него тоже не было никакого опыта адекватного реагирования на столь необычные и столь дикие обстоятельства.

Как бы то ни было, простояв в Хаэне несколько недель и скоординировав свои действия с генералом Кастаньосом, Рединг двинулся на север к Менхибару с целью переправиться там через Гвадалквивир. Кроме того, испанцы 11 июля без проблем заняли селения Поркуна и Лопера, установив полный контроль над территорией от Хаэна до Кордовы южнее Гвадалквивира.

* * *

13 июля генерал Кастаньос продвинул вперед дивизию генерала Феликса Джонса, Рединг подошел к Менхибару, а дивизия маркиза де Купиньи встала между Джонсом и Редингом.

14 июля авангард Рединга под командованием бригадира Венегаса занял позиции у Менхибарской переправы через Гвадалквивир, а маркиз Антонио Мале де Купиньи (француз по национальности, в 1776 году поступивший на испанскую службу) занял Виллануэва-де-ла-Рейна, выбив оттуда слабый французский отряд.

15 июля Кастаньос развернул артиллерию дивизии Джонса и начал обстрел моста в Андухаре. Французскому генералу Лефранку с 6-м временным пехотным полком удалось отбить отряд полковника де ла Круса на северо-западе от Андухара. Генерал Рединг атаковал отряд генерала Лиже-Бельэра, охранявший переправу в Менхибаре. Ведель поддержал Лиже-Бельэра и отбросил испанцев.

* * *

15, 16, 17 и 18 июля французские части двигались по главной андалусийской дороге между Андухаром и Байленом. С 16-го по 18-е это была настоящая чехарда, приведшая к занятию Байлена испанцами.

Происходило следующее.

15 июля, еще находясь в Андухаре, Дюпон попросил помощи у генерала Веделя. Он просил для себя «бригаду или хотя бы батальон», но Ведель в ночь с 15-го на 16-е снялся с позиций под Байленом со всей своей дивизией и устремился к Андухару. В Менхибаре он оставил для прикрытия переправы всего два батальона.

«У него даже больше войск, чем ему нужно» – мы помним эту фразу, написанную Наполеоном 13 июля. Генерал Савари, находившийся в отличие от императора в Испании, уже понял грозившую всем опасность. Крайне озабоченный, он говорил: «Если с Дюпоном произойдет несчастье, все станет проблемой. Этого не видно из Байонны».

* * *

16-го утром генерал Рединг повел атаку на Менхибар и захватил переправу. Испанские солдаты, начавшие переправляться, были донельзя обрадованы прохладной воде, такими пыльными и иссушенными от палящего июльского зноя были их тела.

Французские генералы совершили нелепейший маневр, отправив бóльшую часть войска к горному хребту, в погоню за якобы ушедшим туда неприятелем. На самом же деле «мятежники», которых они полагали на марше к Ла-Каролине, находились в Байлене и двигались на Андухар.

БЕНИТО ПЕРЕС ГАЛЬДОС испанский писатель

Переправой руководил бригадир Абадиа. Он приказал переправившимся частям укрыться в низине, опасаясь контрудара французов. Испанцы не спешили продвигаться вперед, не зная, какова численность противника на Байленской дороге.

* * *

В это время часть 3-й французской дивизии (примерно 4700 человек) с генералом Гобером во главе подошла к Байлену. Блестящий офицер Жак-Николя Гобер с ходу вступил в бой и отбросил авангард Рединга. Но силы оказались слишком уж неравными. После того как испанцы ввели в бой несколько орудий, уже французы заколебались, поломали строй и начали отступать. К тому же их храбрый командир 48-летний генерал Гобер в самый разгар боя пал, тяжело раненный испанской пулей в грудь. Отправленный в тыл, он скончался несколько часов спустя в Гуарромане.

Погибшего Гобера сменил бригадный генерал Дюфур, не такой отважный, как его предшественник, и к тому же получивший ложные сведения о том, что французов хотят отрезать от пути на Мадрид. Дюфур недолго думая приказал своим войскам сниматься с позиции и выдвигаться к Ла-Каролине. Придя туда, он не нашел там и следа противника. А наиважнейшие пункты – переправа через Гвадалквивир и Байлен – оказались оставленными французами (Ведель ушел к Андухару, а Дюфур – к Ла-Каролине), чем не преминул воспользоваться генерал Рединг, перейдя с основными своими силами на правый берег реки.

* * *

16 июля вечером Дюпон узнал о том, что войска генерала Рединга начали переправу через Гвадалквивир. Он тут же приказал развернуть дивизию Веделя и двинуть ее обратно к Байлену, все еще свободному от каких бы то ни было войск.

Опытный Дюпон понимал, что относительную безопасность его войскам может обеспечить только быстрое возвращение дивизии Веделя к Байлену и захват ею позиций у Менхибара – единственного места, где испанцы могли перейти бурный Гвадалквивир и обойти его позиции.

Дюпон дал Веделю соответствующие инструкции и очень рассчитывал на точное их выполнение. Но генерал Ведель счел, что войск генерала Гобера будет вполне достаточно для охраны переправы. Ведель мысленно передоверил Гоберу, уже к тому времени смертельно раненному, порученную ему миссию и не пошел к Менхибару.

Он перевыполнил приказ Дюпона, прошел Байлен и продолжил, охваченный теми же страхами, что и Дюфур, свой марш аж до Ла-Каролины, все более удаляясь от позиций своего начальника.

* * *

16 июля осторожный Рединг, даже не видя перед собой неприятеля, все же решил отойти назад к Менхибару. Его войска нуждались в отдыхе не только физическом, но и моральном. Он прекрасно знал испанцев. Пыл их ликования от первых побед должен был поостыть, иначе – жди беды. Особенно задирали нос простые ополченцы, для которых даже рядовая перестрелка у переправы была как величайшее сражение всех времен и народов. К тому же Рединг хотел усилиться войсками генерала де Купиньи, которые подошли лишь в ночь с 17-го на 18-е.

А уже 18 июля в 9 часов утра войска Рединга и следовавшего за ним маркиза де Купиньи спокойно обосновались в покинутом всеми Байлене. Генералы были крайне удивлены тому, что не нашли там ни одного француза. Их недоумение рассеяли жители города, вышедшие им навстречу. От них войска узнали, что французы проследовали к Ла-Каролине.

Желая удостовериться в этом, Рединг послал своего надежного офицера капитана Хименеса, переодетого в погонщика мулов, по дороге на север. Разведчик вернулся к ночи и доложил, что Ведель действительно уже достиг Ла-Каролины (он пришел туда 18 июля и соединился с отрядом генерала Дюфура).

Рединг готовился совсем к другому, а тут само собой получилось, что отряд генерала Дюпона оказался полностью окруженным: с севера – неприступными горами Сьерра-Морена, с юга – полноводным Гвадалквивиром, с запада – войсками Кастаньоса, с востока – войсками Рединга и де Купиньи.

Расстановка сил на 18 июля была следующей.

Генерал Дюпон находился в Андухаре с менее чем 10 тысячами человек. По данным Адольфа Тьера, в отряде Дюпона было 8600 французов (в том числе 6400 человек пехоты, артиллерии и инженерных войск, 1800 человек кавалерии и 400 человек гвардейских моряков) и 1800 швейцарцев.

В Ла-Каролине стояли генералы Дюфур и Ведель с еще примерно 10–11 тысячами солдат. По данным Тьера, у Веделя было 5400 человек, а у Дюфура 4700 человек.

Генерал Кастаньос. Художник Хосе Мария Гальвана-и-Кандела (Музей Прадо, Мадрид)

Между ними в районе Байлена вклинились испанские дивизии Рединга и де Купиньи (от 12 до 15 тысяч человек), а с запада на подходе к Андухару была более чем 20-тысячная армия генерала Кастаньоса.

* * *

Рассмотрим теперь подробнее противостоявшую Дюпону испанскую Андалусийскую армию, главнокомандующим которой был назначен генерал Кастаньос (Castaños). Точнее – Франциско Хавьер Кастаньос-Арагорр-Урьёсте-и-Олавиде, граф де Кастаньос-и-Арагонес.

На вид ему было лет пятьдесят <…> Лицо генерала Кастаньоса никого не повергало в трепет, хоть и внушало уважение своей серьезностью; остроты и каламбуры, на которые, говорят, генерал был большой мастер, он разрешал себе лишь в тесном кругу. В седле он держался молодцом, а в манерах его и осанке сквозила та особая светская учтивость, какой неизменно отличались наши Цезари и Помпеи… К тысяча восемьсот восьмому году, еще до того как он обессмертил свое имя, он уже имел за плечами немало славных дел, хотя умопомрачительная быстрота его карьеры – в те времена, впрочем, не редкая – и внушала кое-кому подозрение. Двенадцати лет от роду он уже командовал ротой; в двадцать восемь был произведен в подполковники, а в тридцать три стал полковником. Правда, понюхать пороха ему довелось лишь позднее, зато в тысяча семьсот девяносто четвертом году тридцативосьмилетний фельдмаршал Кастаньос дрался под началом генерала Каро у Руссильона, где и был тяжело ранен в шею. Поговаривали, что с тех пор он и держит голову, слегка склонив ее на левый бок.

БЕНИТО ПЕРЕС ГАЛЬДОС испанский писатель

Кастаньосу был 51 год (он родился 22 апреля 1757 года). Совсем ребенком он был зачислен отцом в полк Сабойя, а настоящую военную службу он начал в 1774 году в качестве капитана гренадер этого полка после окончания Барселонской военной академии. Относительно быстроты карьеры Кастаньоса Перес Гальдос ошибается, в действительности она была еще более молниеносной. В 1789 году, то есть в 22 года, он уже был полковником, а в 1793 году – бригадиром. В 1795 году Кастаньос был произведен в генерал-майоры (точнее, в mariscal de campo, а не в фельдмаршалы, как пишет Перес Гальдос, либо неверно переводит с испанского М.Г. Абезгауз), а в 1802 году – в генерал-лейтенанты. С началом войны за независимость он достиг звания генерал-капитана и главнокомандующего Андалусийской армии.

Кастаньос действительно уже воевал против революционной Франции в Пиренеях 1793–1795 годах, где и был тяжело ранен. Но на память от французов он получит не только пулю в шею, но и за победу под Байленом – почетный титул первого герцога Байленского.

* * *

Начальником генерального штаба армии Кастаньоса был генерал-майор Морено, командующим артиллерией – генерал-майор маркиз де Медина, командующим инженерами – полковник де Лоса. При генеральном штабе находились: генерал-майор Варгас, генерал-майор де Педро, бригадир маркиз де Гело, бригадир де ла Порте, полковники пехоты Хирон и Наварро, полковник кавалерии Мендоса, полковник артиллерии Арриада и полковник инженерных войск Булиньи.

Армия генерала Кастаньоса включала в себя четыре дивизии генералов Рединга, маркиза де Купиньи, Феликса Джонса и Мануэля де ла Пенья. Всего в ней было около 30 000 человек (в том числе 26 910 человек пехоты, артиллерии и инженерных войск, 2660 человек кавалерии) и 28 орудий. Причем это были войска свежие, обеспеченные всем необходимым, находящиеся у себя дома в привычной для себя обстановке и пользующиеся полной поддержкой местного населения.

У Дюпона же войска были утомлены длительными переходами, измучены жаждой и голодом. И жара была такой, что двигаться было возможно лишь вечером, когда температура спускалась до восемнадцати градусов. И множество больных, которых нельзя было оставить и приходилось везти с собой… И сотни разнокалиберных телег и повозок, растянувшихся на несколько километров…

Вот уж действительно, «у него даже больше войск, чем ему нужно».

Несчастный корпус оказался в ловушке: 7000 человек против 25 000–30 000. Что мог сделать их командующий?

ЛУИ МАДЛЕН французский историк

Нетрудно подсчитать, что армия Кастаньоса превосходила отряд Дюпона по численности почти в три раза (в том числе по пехоте, артиллерии и инженерным войскам – в три с половиной раза), а также по количеству орудий – в полтора раза. Лишь по численности кавалерии силы французов и испанцев были примерно равны, но что значила эта кавалерия на каменистой, изрезанной оврагами и покрытой колючими кустарниками местности.

Как видим, под Байленом численное преимущество испанцев над французами было подавляющим.

Представляя все это, странно читать следующее заявление В.Н. Шиканова: «В общей сложности у испанцев и французов при Байлене было примерно по 20 тысяч человек, т. е. испанцы даже не обладали численным превосходством».

* * *

Армии Кастаньоса и Рединга к началу боевых действий против войск генерала Дюпона получили существенное пополнение испанцами – участниками португальской кампании генерала Жюно. Как уже говорилось выше, практически все испанские солдаты и офицеры, вошедшие в составе армии Жюно в Португалию в 1807 году, затем либо были отправлены обратно в Испанию, либо дезертировали. К таким прибывшим из Лиссабона и южнопортугальской провинции Алентехо частям можно отнести батальон валлонских гвардейцев, Мурсийский линейный полк, кавалерийские полки Сантьяго и Оливенса. Особо ценными кадрами для армии были артиллеристы и саперы.

Был у армии Кастаньоса и еще один специфический резерв: 15 мая Севильская хунта помиловала большую группу контрабандистов и преступников, за исключением осужденных за убийство, измену родине, оскорбление королевской семьи и святотатство. По этому указу в армию влился целый отряд (если не лучший в мире по своим нравам, зато бесстрашный), и после их обучения и подготовки войско получило отличных солдат.

Кроме того, вместе с Кастаньосом шли легкие нерегулярные отряды полковника де ла Круса (2000 человек), а с востока со стороны Линареса к Байлену спешили нерегулярные испанские войска графа де Вальдеканьяса, включающие в себя еще 1800 человек пехоты и 400 человек кавалерии.

Ополченцы де ла Круса и Вальдеканьеса в большинстве своем были искусными охотниками и меткими стрелками. Еще три сотни стрелков, взявшихся бог весть откуда, находились под командованием священника Рамона де Арготе.

Все это разнокалиберное войско горело одним желанием – побыстрее сразиться с «канальями-французами».

* * *

Весь день 18 июля стояла страшная жара. К половине седьмого вечера генерал Дюпон, стараясь не привлекать внимания обстреливающих мост испанцев, начал оставлять Андухар и двинулся на восток в сторону Байлена.

В тот момент он и представить не мог, что там его ждет встреча отнюдь не с дивизией генерала Веделя.

После 15 июля испанская армия атаковала передовые французские позиции, генерал же Дюпон не проявил твердого желания давать отпор. Поставленный в неудобное положение, он решил через четыре дня покинуть Андухар и двинуться к Байлену, позиция у которого стратегически была более важной. Но французы, которые удерживали ее за несколько дней до этого, были оттуда изгнаны, и генерал Дюпон оказался перед лицом испанской армии, вдвое превосходящей численно его армию.

ЖАК-ОЛИВЬЕ БУДОН французский историк

Пыль мешала дышать. Масса повозок заполнила дорогу. Питьевая вода была плоха, в войсках началась эпидемия дизентерии.

Бригада генерала Шабера шла в авангарде со швейцарским батальоном Кристена во главе. Швейцарцы пользовались особым доверием у Дюпона из-за своего примерного поведения в самых трудных условиях. Потом шел обоз, состоявший из почти 800 повозок разного вида. За обозом двигались швейцарцы из бригады генерала Шрамма, далее – бригада генерала Паннетье, гвардейские моряки, кавалерия и артиллерия. Всего у Дюпона было 9400 человек.

Колонна, задыхаясь и истекая потом, шла всю ночь.

19 июля в 3 часа утра авангард Дюпона достиг моста через речушку, впадающую на западе от Байлена в Гвадалквивир со стороны озера дель Румблар. Все думали, что за ним найдут аванпосты дивизии Веделя. Разведчики без всякого опасения стали переходить через мост, но вдруг услышали окрик: «Стой! Кто идет?» Окрик… на испанском языке.

Дюпон ждал Веделя, а это был Рединг! Трагическое заблуждение! Почти как у Наполеона семь лет спустя при Ватерлоо, когда вместо Груши появился Блюхер…

Судьба не часто, но иногда делает такие неожиданные повороты: человек рассчитывает на маршальский жезл, а перед ним вдруг возникает темница замка Жу.

Но рано утром 19 июля 1808 года никто не думал об этом. Французы решили, что это лишь небольшой отряд испанцев, задержавшийся у реки, отбросить который не составит особого труда. Генерал Шабер даже не потрудился сообщить об этом главнокомандующему. Его авангард быстро развернулся по обе стороны дороги и начал бой. Но уже с восходом солнца Шабер понял, что ему противостоит не маленький отряд испанских разбойников, а очень крупные силы регулярной армии Испании.

* * *

Еще не зная, что две испанских дивизии блокировали ему дорогу, генерал Шабер послал 3000 человек на испанские позиции. Дивизия маркиза де Купиньи легко отразила это нападение.

Так начиналось ставшее печально известным Байленское сражение.

Диспозиция была примерно следующей. Центр испанских позиций находился прямо на дороге, имея у себя в тылу городок Байлен. К северу от дороги тянулись невысокие холмы, постепенно переходящие в отроги гор Сьерра-Морена, к югу – также была возвышенность. Справа и слева от дороги испанцы поставили мощную батарею, прикрытую внушительными силами пехоты. На левом фланге стояла дивизия маркиза де Купиньи, на правом – дивизия Рединга.

Французы приближались по дороге от Андухара. Их главным опорным пунктом стала густая оливковая роща, находившаяся как раз напротив испанского правого фланга. В тылу у французов оставалась почти полностью пересохшая в июле речушка Румблар.

Хронология начала сражения выглядит следующим образом.

В 4 часа утра с восходом солнца генерал Дюпон прибыл на позиции своего авангарда. Артиллерия дивизии Фрезиа под командованием капитана Пердро была развернута к бою. Через полчаса подошла кавалерия генерала Дюпре и атаковала испанский кавалерийский полк Фарнесио, отбросив его и захватив несколько орудий. Но эта атака конных егерей была быстро отбита испанскими пехотными полками, в частности линейным полком Королевы.

В 5.30 развернулись к атаке два пехотных батальона, швейцарский батальон и четыре орудия бригады генерала Шабера и в 6 часов атаковали центр испанских позиций.

Передовая бригада Шабера была отделена от следовавшей за ней бригады Шрамма длинной вереницей повозок, запрудивших всю дорогу. Шрамм со швейцарцами смог подойти к месту боя лишь через несколько часов. Совместной атаки не получилось.

В 6.30 Шабера попыталась поддержать на французском правом фланге кавалерийская бригада генерала Приве. Она напала было на испанцев, но тут же была вынуждена отступить.

Сражение происходило среди колючих кустарников и оливковых посадок, не позволявших кавалерии маневрировать. Таким образом, то единственное, в чем французы еще могли соперничать с испанцами по численности, оказалось бесполезным.

К югу от дороги бригада Шабера была вновь отбита с большими потерями.

Было еще совсем раннее утро, а жара уже начала давать о себе знать. Спины солдат начало припекать, безумно хотелось пить.

Битва разгоралась. У испанцев в районе Байлена была сооружена тройная линия обороны. Центр испанских сил занимал дорогу, имея в тылу у себя – довольно близко – город Байлен. По правую сторону дороги тянулись холмы, постепенно переходящие в отроги гор. Слева также была возвышенность. Мощная артиллерийская батарея, прикрытая пехотой, занимала позиции в центре, по обе стороны дороги. На левом фланге, как мы уже знаем, стоял де Купиньи, на правом и по центру – Рединг.

Бригада генерала Паннетье (3500 человек) прибыла, чтобы укрепить левый фланг французских позиций. Нападение было возобновлено, но безрезультатно.

План сражения при Байлене (19 июля 1808 года)

Дюпон, с подходом генерала Шрамма, послал своих швейцарцев вперед. Произошло это в 9 часов одновременно с прибытием к месту сражения бригады Паннетье с семью орудиями.

К северу от дороги 2000 швейцарских наемников из бригады генерала Шрамма были отбиты дивизией Рединга.

Швейцарцы, состоявшие на службе у французов, знали, что с испанской стороны тоже должны быть их соотечественники. Легко представить себе их состояние: стрелять по своим – не самое веселое, хотя и иногда случающееся занятие на войне. Но в густой пыли и пороховом дыму все смешалось так, что трудно было определить, кто где и на чьей стороне преимущество.

В 10 часов кавалерия генерала Дюпре атаковала левый фланг испанских позиций. Атака была отбита валлонскими гвардейцами, а сам генерал Дюпре при этом был смертельно ранен.

В 10.30 была произведена совместная атака пехоты Шабера и Паннетье с кавалерией Приве.

В атаке приняли участие французские кирасиры. Их было 600 человек. По сравнению с мальчишками-новобранцами внутреннего резерва это были люди-гиганты на мощных, пусть и изрядно уставших от недоедания конях. У них были блестящие каски и кованые тяжелые кирасы, пистолеты в кобурах и огромные кавалерийские сабли. Вся армия любовалась ими, когда они двигались сомкнутой колонной.

Когда вся эта сверкающая на солнце и лязгающая масса с саблями наголо и развевающимися штандартами двинулась на позиции испанцев, земля задрожала. Стоявшие на их пути испанские кавалерийские полки Бурбон и Фарнесио были опрокинуты.

Вскоре кирасирам удалось захватить одну испанскую батарею и перерубить почти всю прислугу, но остальные вели по ним смертоносный огонь в упор. Запасы испанской картечи были неистощимы, чего не скажешь о численности и решимости французской кавалерии.

Маркиз де Купиньи лично повел своих солдат в контратаку. С криками «Смерть французам!» и «Да здравствует Испания!» линейный полк Военных Орденов, один из храбрейших в испанской армии, с полковником де Паула Солером во главе ринулся на врага.

К 11.30 все атаки французов были отбиты.

Когда французские солдаты, измученные жаждой, голодом и усталостью, в очередной раз отступили, уцелевшие молодые солдаты стали падать на землю, проклиная своих офицеров и эту ужасную страну, куда их привели, непонятно зачем.

Генерал Дюпон созвал военный совет и принял решение ввести в бой части императорской гвардии, еще не бывшие в деле, то есть свой последний резерв. Генералам же было предложено возглавить эту решающую атаку, в которой должны были принять участие «французские» швейцарцы, остатки пехоты и остатки кавалерии бригады Дюпре.

В полдень гвардейские моряки и парижская гвардия с грозными криками «Да здравствует Император!» пошла вперед, но и это не принесло Дюпону успеха. Возглавлявшие атаку гвардейские моряки в экстравагантных синих куртках, похожих на доломаны гусар, и в золоченых киверах с огромными красными султанами хотя и дошли до самых испанских батарей и даже захватили два орудия, но были фактически стерты с лица земли испанскими пулями и картечью. Гибель элитных частей французской армии была и ужасна, и прекрасна одновременно.

Три швейцарские роты, находившиеся на французской службе, вошли в контакт со своими соотечественниками из дивизии Рединга, оставили позиции и перешли на сторону врага, начав с ним громкое братание. Это был последний удар судьбы; наши деморализованные солдаты, похоже, были не способны больше произвести и выстрела.

ЛУИ МАДЛЕН французский историк

Наконец в 12.30 то, что должно было рано или поздно произойти, произошло. «Французские» швейцарцы натолкнулись на «испанских» швейцарцев.

Шесть «французских» швейцарских рот остановили свое продвижение и перестали стрелять. Раздались крики: «Стойте! Мы тоже швейцарцы и не хотим воевать против своих!» Со стороны испанских позиций слышалось примерно то же самое. Началось братание, в результате которого батальон Кристена перешел на сторону армии генерала Рединга, тоже швейцарца по национальности. По удивительному стечению обстоятельств с обеих сторон швейцарцами командовали офицеры по фамилии Кристен.

После этого и остальные «французские» швейцарцы сотнями стали переходить к противнику. Вскоре из 1300 наемников под знаменами Дюпона осталось лишь примерно 170 человек.

Это уже был удар ниже пояса.

Как видим, Дюпона в самый неподходящий момент подвели швейцарцы. И это швейцарцы, которых историки характеризуют, как «надежные профессиональные формирования», как людей, которые «спокойно и уверенно выполняли солдатскую работу».

Этих «супернадежных» швейцарцев у Дюпона было не три роты, как пишет Луи Мадлен, а целых три батальона: один батальон в бригаде Шабера и два батальона в бригаде Шрамма (всего 1800 человек). В испанской дивизии Теодора Рединга в 3-й бригаде также находился швейцарский линейный полк (всего 1100 человек), да и сам Рединг, повторимся, был швейцарцем по национальности. Всем этим бравым ребятам, не понятно ради чего находившимся в далекой Испании в составе чужих армий, не требовалось много времени, чтобы найти общий язык.

Атаки Дюпона сорвались из-за измены швейцарцев. Не случись этого, Дюпон вполне мог бы прорваться сквозь позиции Рединга и соединиться с медлительным, но достаточно сильным Веделем. И тогда уже Редингу пришлось бы туго…

Но история не терпит условного наклонения. Если бы не измена швейцарцев, если бы не жара, если бы не усталость, если бы Ведель был чуть-чуть порасторопней… Случилось то, что случилось, и личное мужество генерала Дюпона, получившего ранение, но не оставившего поля боя, ничего уже не могло изменить.

* * *

Относительно швейцарцев в испанской королевской армии следует сказать следующее. В 1808 году в ней имелось шесть швейцарских полков, три ирландских и один неаполитанский. Швейцарские полки состояли из профессиональных солдат (по сути – наемников) из различных швейцарских кантонов. Это были чисто швейцарские части, в отличие от ирландских и неаполитанских, значительно разбавленных испанцами и представителями других национальностей.

Каждый полк включал в себя два батальона, имел свой порядковый номер и название, соответствующее имени командира полка. В 1808 году в провинции Андалусия находились два батальона 3-го швейцарского полка Рединга-младшего в количестве 1809 человек.

* * *

Пока происходило вышеописанное братание, а по сути – позорное дезертирство наемников Наполеона, на других участках поля боя отчаянные атаки французов и горстки оставшихся верными Дюпону швейцарцев продолжались почти до часа дня.

«Три раза, – рассказывает капитан Ландольт из Цюриха, – мы прорывали две первые линии испанцев, но, крайне утомленные и истощенные, вынуждены были отступать с потерями».

Весы боевого счастья все более склонялись в испанскую сторону. Шеренги редели и снова смыкались. Бесперебойно работала артиллерия. Громовые крики «Да здравствует Император!» и «Да здравствует Испания!» разили, казалось, наравне с пулями и ядрами.

Эта последняя попытка штурма Байленских высот добила остатки дивизии Барбу. Сам Дюпон был дважды ранен, причем один раз – очень болезненно, в поясницу. Без шляпы, в разорванном мундире, тщетно пытался он повести своих солдат вперед еще раз. Никто не последовал за ним. Он пришел в Андалусию не иначе как за маршальским жезлом, а тут его триумфальное шествие от самого Толедо завершалось таким нелепым образом.

* * *

Пушки смолкли, густая завеса дыма постепенно улеглась. Сражение практически закончилось. Испанцы ликовали: надменной наполеоновской империи был дан такой решительный отпор, какого еще не знала история войн на Пиренейском полуострове.

Результаты Байленского сражения не поддаются точному определению ни качественно, ни количественно. С субъективной точки зрения они беспрецедентны: ничего подобного еще никогда не было, а с учетом испанской эмоциональности – это вообще было нечто космическое. Кстати, именно эта испанская сверхэмоциональность и не позволяет точно оценить и результаты сражения с точки зрения количественной.

По одним испанским данным, генерал Дюпон потерял при Байлене 1800 человек убитыми и от двух до трех тысяч ранеными. По другим – потери французов составили 450 человек убитыми и 1500 человек ранеными. По третьим – убитых и раненых было 2000 человек.

Адольф Тьер говорит о 1800 убитых и раненых французах, Луи Мадлен называет меньшую цифру – 1200 человек. Почти все высшие офицеры были ранены или убиты.

Потери испанцев, по одним данным, составили 978 человек, в том числе 243 человека убитыми и 735 человек ранеными. По другим данным, в 1-й дивизии Рединга было 83 убитых, 273 раненых и 409 пропавших без вести, во 2-й дивизии де Купиньи – 106 убитых, 294 раненых и 404 пропавших без вести. Итого: 1569 человек.

Луи Мадлен считает, что у испанцев при Байлене только убитых было 735 человек.

По данным не имеющего национальных пристрастий в данном вопросе Эндрю Джексона, французы потеряли под Байленом убитыми и ранеными чуть больше 2000 человек, испанские же потери составили менее 1000 человек.

* * *

Жара достигала 38 градусов в тени. Но тени этой не было нигде, больным и раненым негде было укрыться и передохнуть.

И вот в этот драматический момент в тылу Дюпона со стороны Андухара сверкнул ряд штыков. Это показалась армия генерала Кастаньоса. Приди Ведель чуть-чуть пораньше, а Кастаньос чуть-чуть попозже, и все могло бы повернуться совсем по-другому. Таковы эти великие и трагические случайности, зачастую мелкие, но всегда по своим последствиям сопоставимые с бесконечностью, которую никто не в силах постичь.

Обескровленные и измученные французы оказались зажаты с двух сторон. Как будто в поединок двух изрядно измотавших друг друга боксеров в десятом раунде вмешался третий, совершенно свежий, и встал на сторону одного из них.

Осознав властную необходимость капитуляции, Дюпон окончательно прекратил сопротивление и запросил у Рединга перемирия, выслав к нему парламентера с белым платком на конце шпаги.

По-видимому, Дюпон намеревался делать новые попытки вырваться, но состояние его новобранцев было настолько плохим, и их моральный дух упал так низко (бригада швейцарских наемников дезертировала к Кастаньосу), что он решил прекратить дальнейшие фронтальные атаки и вместо этого просить перемирия.

ДЭВИД ЧАНДЛЕР американский историк

А что ему еще оставалось делать с такой изнемогающей от голода и усталости армией, без боеприпасов и провианта? Остальные генералы также проявили благоразумие и, несмотря на всю свою патриотическую скорбь, ясно представляя себе действительное положение дел, покорились. Ведь никто из них не знал, как продолжать борьбу. Генерал Приве, правда, предлагал бросить обоз и прорываться на север, но как осуществить это на практике, как пройти через непроходимые горы Сьерра-Морена, он толком не знал.

Парламентером стал капитан де Виллутре. Этот офицер был шталмейстером императора, но, мечтая о настоящей воинской службе, выпросил для себя разрешение отправиться в поход с корпусом Дюпона. И вот сейчас ему предстояло отвезти генералу Редингу письмо за подписью главнокомандующего французской армией, в котором тот просил перемирия. Дюпон просил прекратить бойню и готов был очистить Андалусию от своих войск. Генерал Рединг, армия которого была также обескровлена многочасовым сражением, согласился прекратить огонь на несколько часов, чтобы иметь возможность связаться с Кастаньосом и организовать переговоры о капитуляции французов.

Для ведения переговоров об условиях капитуляции Дюпон выделил двух своих генералов, Мареско и Шабера – людей, уважаемых в армии и вполне надежных, наделенных неограниченными полномочиями добиться от испанского командования наименее тягостных условий для попавшей в безвыходное положение армии.

Переговоры начались, и можно себе представить, какими трудными они были в тех условиях, в которых оказался отряд Дюпона.

* * *

В районе 17 часов вечера до ушей Дюпона вдруг донеслись звуки выстрелов со стороны Байлена.

– Почему стреляют, ведь мы договорились не открывать огонь, пока идут переговоры? – раздраженно спросил Дюпон.

Генерал Ведель потерял драгоценное время, давая своим войскам, измученным жарой, отдохнуть в дороге.

АБЕЛЬ ГЮГО французский историк

Выстрелы не замолкали, а раздавались все сильней. Лицо Дюпона исказила мука, словно каждый новый выстрел был для него пыткой.

Адъютант что-то пробормотал в ответ, не зная толком, что доложить.

– Почему стреляют? – повторил свой вопрос Дюпон.

В этот момент к ставке главнокомандующего примчался офицер в запыленном мундире и объявил, что к Байлену с противоположной стороны наконец-то подошла дивизия Веделя. Это она начала перестрелку с частями генерала Рединга, атаковав их с тыла.

– Ах, Ведель! Если бы он подошел раньше! Где же он был все это время? – возмущенно обратился Дюпон к своим приближенным. – Он потратил почти целый день на то, чтобы пройти каких-то двадцать километров…

Действительно, генерал Ведель потратил почти двенадцать часов на то, чтобы преодолеть расстояние от Ла-Каролины до Байлена, которое равнялось всего 24 километрам. Нетрудно подсчитать, что даже если бы он двигался со скоростью три километра в час, то должен был бы подойти примерно к полудню – половине первого. Что он делал еще почти пять часов в столь ответственный для исхода кампании момент? Это так и остается загадкой.

Ведель потерял два часа на формирование колонн и вышел только в пять часов. Жара уже была сильной; его войска из-за близости противника шли плотными колоннами, поднимая удушливую пыль. Везде, где было хоть немного воды, колонны останавливались, чтобы освежиться. Таким образом, к одиннадцати часам они были лишь в Гуарромане, на полпути от Ла-Каролины до Байлена.

АДОЛЬФ ТЬЕР французский историк

Как бы то ни было, положение внезапно изменилось: теперь уже армия Рединга была формально окружена французами у Байлена.

Но у Дюпона к тому моменту не было ни сил, ни желания начинать все сначала. Его не без оснований мучила тревога, боязнь, что сражение возобновится. От одной мысли о том, что тогда произойдет, сердце его предательски сжималось.

Соглашение о прекращении огня достигнуто, велись сложные переговоры с испанцами. Эта стрельба Веделя могла все только испортить, ведь генералы Мареско и Шабер теперь стали заложниками. Собственно, заложниками был теперь весь его отряд, начиная от самого главнокомандующего и кончая последним солдатом.

Дюпон послал к Веделю гонца с приказом остановиться.

* * *

Относительно поведения генерала Веделя существует две противоположных точки зрения. Сравним их.

Историк Владимир Шиканов:

Командовавший французскими войсками за внешним фронтом окружения к северу от Байлена генерал Ведель развернул полки назад и нанес мощный удар по испанцам, захватив две пушки и 1100 пленных. Обе французских группировки разделяло лишь около двух миль. И вот именно в это время начался беспримерный театр абсурда, подобного которому не найти во всей истории наполеоновских войн. Ссылаясь на заключенное перемирие, Дюпон запретил Веделю дальнейшие атаки позиции испанцев и приказал вернуть всех пленных и трофеи.

Историк Дэвид Чандлер:

Ведель почти дошел до Сьерра-Морены за ночь 19– 20-го, но затем трусливо вернулся в Байлен, чтобы сдаться испанцам вместе со своими соотечественниками. Наконец 21 июля Дюпон решился сдать и своих солдат.

Как видим, различие в подходах – принципиальнейшее. Либо Дюпон вынужден был сдаться со своей частью корпуса, поняв, что помощи от трусливого Веделя он так и не дождется, либо трусливый Дюпон сдался первым и приказал победоносному Веделю также прекратить сопротивление.

Как это обычно и бывает, истина лежит где-то посередине.

Да, Дюпон запретил Веделю атаковать. Но когда? Когда исход сражения из-за медлительности Веделя уже был предрешен, когда по просьбе Дюпона уже было заключено перемирие и велись переговоры о дальнейшей судьбе армии. О каком «мощном ударе» Веделя здесь можно вести речь, если боевые действия уже были прекращены, а окруженный отряд Дюпона, по сути, находился у испанцев в заложниках?

Подводя итог заочному спору Шиканова с Чандлером, Жак-Оливье Будон пишет: «Французская армия не смогла выбраться из ловушки, в которую она угодила, и после девяти часов сражения капитулировала. Дивизия Веделя, появившаяся к вечеру, прибыла слишком поздно, чтобы изменить судьбу армии».

Дюпон хотел опрокинуть аванпосты противника и занять Байлен. Но вражеская артиллерия, которую никак не могли подавить, разбивала все его усилия, а также испанская кавалерия, вооруженная огромными пиками, бросилась на уже ослабевших французов и начала бойню. Неудачливый генерал попытался тогда взобраться на склоны, возвышавшиеся над городом; молодые солдаты через какую-то сотню шагов падали, изнемогая от усталости, на раскаленную землю.

Генерал, отважно вставший во главе этих несчастных, получил пулю в поясницу, но, однако, продолжал сражаться, послав депешу Веделю с приказом спуститься от Ла-Каролины к Байлену и напасть на противника с тыла; но прошел еще час сражения, а Ведель не подавал никаких признаков жизни. Корпус Дюпона держался достаточно времени, чтобы Ведель мог подойти ему на выручку, так как противник, также измученный жарой, уже подавал, несмотря на всю свою стойкость, признаки переутомления…

Ведель, однако, наконец-то подошел, но, отделенный от Дюпона швейцарцами, он услышал, как те кричат ему о том, что переговоры уже начались. Дюпон же, надеясь довести их до успешного конца, дал ему приказ оставаться на месте.

ЛУИ МАДЛЕН французский историк

Прибудь Ведель минутой раньше, французы пошли бы на нас с двух сторон! Не иначе как сам Бог хранил в тот день угнетенную, разграбленную Испанию! Ведель подошел, когда перемирие уже было заключено, и начались переговоры о капитуляции.

БЕНИТО ПЕРЕС ГАЛЬДОС испанский писатель

Относительно действий генерала Веделя можно сказать следующее: он совершил как минимум три серьезные ошибки.

1. Когда Дюпон возвратился в Андухар, Ведель не должен был идти к Байлену со всей дивизией. Часть войск нужно было оставить для охраны перехода Деспеньяперрос. Кроме того, начатое движение осуществлялось Веделем крайне медленно. Выйдя в пять часов вечера, он достиг Андухара только на следующий день, 16 июля, после полудня.

2. Когда Дюпон отправил Веделя к Байлену, тот должен был быстро пойти туда и захватить позиции у Менхибара – единственного места, где испанцы могли перейти Гвадалквивир. Но он не сделал этого, прошел Байлен и продолжил свой марш аж до Ла-Каролины, все более удаляясь от позиций Дюпона. В результате не занятый никем Байлен был 18 июля утром захвачен войсками Рединга, а французская армия оказалась разрезанной надвое.

Эта вторая ошибка Веделя была гораздо более серьезной, чем первая.

Во втором часу пополудни французы Веделя, не дожидаясь ответа Дюпона, открыли огонь по Ирландскому полку, введя в бой значительные силы. В наших рядах – переполох, волнение и сумятица. Все рвались в бой, но уже не просто драться с французами, а перерезать им горло за бесчестное нарушение законов войны. Для наказания предателей у нас были заложники – остатки армии Дюпона: они были в нашей власти, как связанная по рукам и ногам жертва, чья голова уже на плахе. В ответ на атаку Веделя одни наши части окружили лагерь побежденного Дюпона, а другие помчались на помощь полкам Ирландскому и Военных орденов, очутившимся в серьезной опасности.

БЕНИТО ПЕРЕС ГАЛЬДОС испанский писатель

3. Если бы Ведель поторопился и пришел к Байленскому сражению хотя бы на четыре часа раньше (а он должен был и мог это сделать), он спас бы Дюпона, атакованный с двух сторон Рединг был бы разбит, а Байлен стал бы одной из славных страниц наполеоновской военной истории.

Эта третья ошибка Веделя по своим последствиям была равна преступлению.

Как видим, в приближающейся Байленской катастрофе роль генерала Веделя, неоднократно проявлявшего непростительную медлительность, является едва ли не решающей.

А пока же Ведель неспешно подходил к Байлену и занимал позиции к атаке. С одной стороны, заключенное перемирие распространялось на все французские войска в Андалусии, с другой стороны, Ведель мог не знать об этом, и испанцы на всякий случай развернули часть своих полков ему навстречу.

Самым ужасным в этой ситуации, однако, было положение Дюпона, уже заключившего перемирие и давшего испанцам определенные обязательства, а теперь рискующего жестоко поплатиться за открытый у Байлена огонь. Измученный многочасовым сражением, дважды раненный, он отдал прибывшей дивизии приказ прекратить стрельбу, что и было исполнено. А затем дивизия Веделя безоговорочно приняла условия капитуляции, которую разработал главнокомандующий.

* * *

Переговоры шли долго.

Французы умирали от голода и усталости. Орудия испанской регулярной армии были наведены на них, готовые в любой момент открыть огонь. Одновременно с этим тысячи испанских ополченцев и партизан, рассыпавшись по холмам, не давали французам двинуться с места.

Дюпон отправил к Кастаньосу трех офицеров с депешей для получения капитуляции на почетных, как он надеялся, условиях: то есть с возможностью отойти, не сдавая оружия. Генеральный штаб испанцев заставил его ждать убийственных сорок восемь часов без ответа <…> Пока Кастаньос вел переговоры с тремя французами, несчастные войска Дюпона почти агонизировали.

ЛУИ МАДЛЕН французский историк

Подвод с ранеными и больными было видимо-невидимо, а мертвецов пришлось без разбора свалить в глубокие канавы, лишь слегка присыпав землей. Хирурги работали не покладая рук.

* * *

Только капитуляция могла положить конец этим страданиям. Но с ее заключением не спешили, потому что испанские генералы хотели извлечь из своей победы как можно больше преимуществ.

Даже 21 июля парламентеры – генералы Шабер и Мареско, с французской стороны, и генерал Кастаньос, представитель Севильской хунты граф де Тилли и генерал-капитан Гранады Вентура Эскаланте, с испанской стороны – все еще не пришли к окончательному соглашению.

Французские генералы, используя все свое красноречие, говорили о героизме своих солдат, об опасности доводить попавших в окружение до полного отчаяния. Они угрожали, умоляли, требовали…

Испанские генералы настаивали на том, что положение французов безнадежно, что прорвать кольцо невозможно, что ни о каком дальнейшем сопротивлении не может быть и речи. Главным испанским козырем была угроза вновь открыть огонь, если их условия не будут приняты. А основным условием была безоговорочная сдача оружия.

Капитуляция была подписана только 22 июля после долгих и мучительных переговоров. В конечном итоге подписание произошло в ставке генерала Кастаньоса, возглавлявшего переговоры с испанской стороны.

Следует отметить, что Кастаньос, несмотря на ужасное давление со стороны представителей хунты, требовавших немедленной смерти для всех французов, этих «проклятых якобинцев и исчадий ада», подумывал отпустить французскую армию восвояси, пропустив ее через горные проходы обратно в Мадрид. Он был и так вполне удовлетворен исходом дела под Байленом, принесшим ему без каких бы то ни было сверхусилий с его стороны столько славы, и опасался, что с минуты на минуту могут подойти подкрепления из Мадрида и изменить ход событий.

А вот это было бы совсем некстати и могло бы смазать всю великолепную картину его триумфа, но и портить отношения с хунтой тоже было небезопасно…

Колебания Кастаньоса прекратились лишь после того, как крестьяне привели к нему адъютанта Савари, захваченного в горах с важной депешей, которую тот не успел уничтожить: Савари в ней писал Дюпону, что тому не следует рассчитывать на подкрепление. Уже более уверенный в себе, Кастаньос тут же потребовал полной капитуляции. Плененные войска, разоруженные и с одним лишь личным багажом, должны были быть доставлены в порты и отправлены на судах во Францию с их офицерами.

Условия капитуляции в целом не были позорными для французов.

Первая статья подписанного договора гласила о том, что войска генерала Дюпона признавались военнопленными, а войска генерала Веделя, а также прочие французские войска, находившиеся в Андалусии, таковыми не признавались.

Французские войска должны были быть вывезены из Испании на испанских кораблях в порт Рошфор. При этом войска Дюпона должны были сложить оружие, а прочие войска – лишь сдать его на время марша до места погрузки на корабли, а в порту получить его обратно. Испанская армия должна была обеспечить беспрепятственное прохождение французов по испанской территории.

Отдельной 8-й статьей предусматривалось, что генералы и офицеры сохранят свое оружие, а солдаты – свои ранцы. 11-я статья гласила: «Господа генералы сохранят каждый свой экипаж и одну крытую повозку, а господа высшие офицеры и офицеры генерального штаба – один экипаж, которые не должны подвергаться никакому досмотру». В 12-й статье обговаривалось, что повозки, захваченные в Андалусии, подвергнутся досмотру под руководством генерала Шабера.

Так называемому Кордовскому вопросу была посвящена 15-я статья договора. В ней говорилось, что с учетом того, что могли иметь место грабежи в Кордове и других захваченных городах, французские офицеры должны будут «принять необходимые меры для отыскания священных ваз, которые могли быть увезены, и для возвращения их, если таковые будут найдены».

Наибольшее возмущение у противников Дюпона впоследствии вызвала именно эта статья в совокупности с 11-й статьей. По словам историка Луи Мадлена, они оказались «постыдными для тех, кто их подписал». Получалось, что генералам и высшим офицерам разрешалось сохранить свои экипажи и крытые повозки, и все эти транспортные средства не должны были подвергаться никакому досмотру! При этом походные ранцы солдат должны были быть тщательно проверены на предмет изъятия награбленного.

Возмущенный Наполеон, узнав об этом, якобы воскликнул: «Они предали своих солдат, чтобы спасти плоды своих грабежей!»

Но на это же самое можно посмотреть и с другой стороны. 15-я статья не только не была «постыдной», но она была очень даже практичной. Во-первых, испанцы были уверены в том, что французы похитили у них эти их пресловутые священные вазы. Их необходимо было разубедить в этом хотя бы для того, чтобы обеспечить себе спокойный проход через испанскую территорию до места погрузки на корабли. Осмотр солдатских ранцев был лучшим свидетельством того, что никаких ваз похищено не было. Во-вторых, осмотр должны были проводить французские офицеры, а не испанские.

По мнению некоторых историков, французы могли бы спастись, отступив в горы, но для этого они должны были бы бросить всю свою добычу – почти пятьсот подвод и экипажей, набитых сокровищами. Это представляется нам маловероятным. Во-первых, главная дорога через горы Сьерра-Морена была надежно перекрыта испанцами. Во-вторых, перейти через эти горы без дорог напрямую, не зная точного положения горных троп и перевалов и не имея возможности получить надежных проводников, было просто невозможно, будь то с обозом или без него. В-третьих, бросить обоз для Дюпона означало бросить и всех своих многочисленных раненых и больных, а о том, что их ждало бы в этом случае, можно было бы легко догадаться.

На самом деле перед Дюпоном стояла лишь следующая альтернатива: либо капитулировать и спасти армию, либо погибнуть самому и погубить армию.

Эти условия, какими бы тяжелыми для чести французского оружия они ни были, спасали три дивизии.

АДОЛЬФ ТЬЕР французский историк

Нельзя ставить в вину генералу (Дюпону. – Авт.) то, что вскоре трансформирует в ужасную катастрофу и без того такое несчастливое событие, как Байлен.

ЛУИ МАДЛЕН французский историк

Наполеон, не привыкший считаться с жизнями десятков и сотен тысяч своих солдат, которые были для него лишь пешками в его большой шахматной игре, свой выбор сделал, заявив генералу Савари: «Мне легче было бы узнать о гибели, чем о позоре. Эту недостойную трусость можно объяснить лишь страхом потерять награбленное».

Легко узнавать о смерти, если это не касается нас лично или кого-нибудь из наших близких. Гибель сотен и тысяч людей где-то очень далеко всегда абстрактна и почти не трогает душу, особенно если ноги погружены в мягкие домашние тапочки, а в руках чашка горячего ароматного чая. Так бы рассуждать Наполеону о предпочтительности гибели перед позором, скажем, девять лет назад в Египте, где он бросил на верную смерть всю свою армию, а сам уехал в Париж, или, при аналогичных обстоятельствах, через четыре года в заснеженной России.

Один из наиболее осведомленных о Байленских событиях историков автор книги «Испания и Наполеон» Жоффруа де Гранмезон считает, что награбленного французами за предыдущие недели было действительно немало, но все же вышеприведенные высказывания императора не совсем справедливы. Главное состоит в том, что Дюпон, соглашаясь на капитуляцию, надеялся вернуть Франции своих фактически приговоренных к неминуемой гибели солдат. И заключенное им соглашение с генералом Кастаньосом, какие бы сомнительные статьи оно ни содержало, казалось бы, гарантировало ему это.

* * *

По условиям капитуляции, 23 июля измученные войска Дюпона прошли торжественно-печальным маршем перед испанской армией-победительницей и сложили оружие и знамена перед командующим испанской армией в Андухаре.

Капитуляция при Байлене. Художник Хосе Касадо дель Алисал (Музей Прадо, Мадрид)

Разоружение началось с раннего утра. Солдаты подходили и бросали свои ружья, штыки и сабли в общую кучу, которая росла, подобно свалке железного лома. Выполняли они это понурив головы и отрешенно-механически. Испанцы вежливо и надменно следили за этим бесконечным процессом.

Войска генералов Веделя и Дюфура, которые, несмотря на все усилия французов на переговорах, также были включены в общую капитуляцию, но на более льготных условиях, сложили оружие в Байлене.

Сдача генерала Дюпона при Байлене

Наиболее отчаянные предпринимали попытки в общей сутолоке спрятаться и избежать позора, но их быстро находили и возвращали на место.

Уже разоруженные французы стояли, исподлобья поглядывая по сторонам, как затравленные звери. Роты и батальоны перемешались, конвойные грубыми окриками сгоняли всех в одну огромную толпу. Людей пересчитывали, как баранов, не обращая внимания в общей толчее на номера на бляхах и на цвета султанов, этишкетов и отворотов. Жалкое зрелище представляла собой эта бывшая армия, утратившая свой боевой облик и уподобившаяся бродягам с большой дороги.

Хотя основной вклад в победу внесли дивизии Рединга и де Купиньи, честь принимать капитуляцию французского главнокомандующего и его штаба досталась генералу Кастаньосу. В этом, по словам Перес Гальдоса, заключалась «одна из несправедливостей, столь обычных для нашей грешной земли, как в нынешние дни позора, так и в былые дни славы».

По испанским данным, с Дюпоном сдалось 8000 солдат и офицеров, с Веделем – 9300 человек. По более уточненной информации, из отряда Дюпона сдалось в плен 8242 человека, а из дивизии Веделя – 9393 человека, всего – 17 635 человек.

Согласно данным французского историка Луи Мадлена, из отряда Дюпона в плен попало 8242 человека, а из дивизии Веделя – 9000 человек, итого – 17 242 человека. Эндрю Джексон называет несколько иную цифру – 17 600 человек, В.Н. Шиканов – 17 000 человек.

Несущественные расхождения в цифрах не имеют принципиального значения. Общепринято, что под Байленом в испанский плен попало около 18 000 наполеоновских солдат и офицеров, и этот факт является беспрецедентным в истории наполеоновских армий.

Различные авторы описывают события этих нескольких дней июля 1808 года следующим образом:

Историк Дэвид Чандлер:

После предварительного прекращения огня переговоры шли в течение двух дней. 21 июля Дюпон решился сдать и своих солдат, и людей Веделя в обмен на гарантированную репатриацию. Через два дня в силу вошло знаменитое Байленское соглашение, и 18 000 французских солдат стали военнопленными. Старшие офицеры были отпущены под честное слово.

Историк Эндрю Джексон:

После длительных переговоров Дюпон сдался при условии, что его люди будут отправлены назад во Францию. 23–24 июля 17 600 французских солдат и офицеров сдали оружие.

Историк Владимир Шиканов:

Наконец 23 июля вступила в силу подписанная конвенция о капитуляции французов. По ее условиям войска Дюпона сдавались и морем отправлялись во Францию. Остальные его части (за кольцом окружения), и прежде всего дивизия Веделя, просто очищали Андалусию. То есть об их сдаче речь не шла вообще. Вместе с тем именно с этого момента события стали принимать крайне неожиданный для Дюпона оборот. Однако они были абсолютно закономерными для тех, кто имел опыт общения с испанцами.

Историк Жак-Оливье Будон:

Генерал Дюпон добился почетного соглашения, которое, однако, не было соблюдено.

Генерал Дюпон был абсолютно уверен в том, что ему удалось добиться самого главного: его войска были спасены и должны были быть депортированы из Андалусии на испанских судах во французский порт Рошфор. Не выполнив приказа императора, он хотя бы сохранял ему армию.

Однако на самом деле все обстояло несколько иначе. Хунта Севильи отказалась ратифицировать условия капитуляции, одобренные генералом Кастаньосом. В качестве причины, объяснявшей подобное скандальное обстоятельство, выдвигался тот факт, что у Испании нет достаточного количества судов для транспортировки почти 18000 человек во Францию, что не удалось добиться согласия на это от англичан и т. д. Характерно, что объявлено это было не до того, а после того, как французы сдали оружие.

Только очень немногим солдатам пришлось снова увидеть Францию, потому что испанцы нарушили свое обещание репатриировать офицеров и солдат Дюпона.

ДЭВИД ЧАНДЛЕР американский историк

Более того, все сложившие оружие войска были объявлены военнопленными со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Единственными, кому «любезно» было предложено уехать домой, оказались добровольно сдавшиеся 20 генералов, среди которых были раненый Дюпон, Ведель, Барбу, Фрезиа, Лиже-Бельэр, Приве, Дюфур, Лефранк, Лежандр, Шабер, Мареско, Кавруа и другие.

Естественно, ни о каких экипажах и повозках без досмотра не было и речи. Весь багаж французских генералов был отобран у них в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Погрузка французского генералитета на корабль сопровождалась улюлюканьем и оскорбительными выкриками разъяренной толпы. Только чуда спасло генералов от расправы.

Несчастные же солдаты и офицеры Дюпона были арестованы и отправлены в бухту Кадиса, а затем – на ужасный и пустынный остров Кабрера, находящийся в Средиземном море к югу от острова Мальорка. Такая же участь постигла и «негенералов» из дивизий Веделя и Дюфура.

Генерал Кастаньос, чье честное слово дворянина и офицера оказалось нарушенным столь коварным образом, даже не пытался возражать. Он был опьянен случайно свалившейся на него славой и не желал перечить влиятельной Севильской хунте.

Вот уж подфартило так подфартило! Удивительно! Тем более что ни он лично, ни его войска не приняли практически никакого участия в самой Байленской победе, где главную роль сыграл швейцарец по национальности Теодор Рединг. Но иностранец был обречен никогда не сталь национальным героем Испании.

От себя заметим, что из всех высших генералов испанской армии, находившихся под Байленом, дон Франсиско Кастаньос был идеальной кандидатурой в национальные герои. Ведь Феликс Джонс был англичанином, а маркиз де Купиньи… Пресвятая Дева! Он был… французом по происхождению. Правда, командир 4-й дивизии Мануэль де ла Пенья был полноценным испанским идальго, но уж он-то и близко не стоял ни к Байленской победе, ни к подписанию капитуляции.

Очень интересную, хотя и маловероятную сцену описывает в своих мемуарах английский дипломат лорд Холланд. Отдавая свою шпагу Кастаньосу, генерал Дюпон якобы грустно констатировал: «Вы можете гордиться этим днем, генерал. Ведь до настоящего дня я никогда не проигрывал. Я провел более двадцати сражений, и все они были выиграны». На это счастливый Кастаньос якобы ответил: «Это тем более удивительно, ведь это – первое сражение в моей жизни».

* * *

После сдачи оружия пленные французские солдаты и офицеры были разбиты на колонны и под усиленным конвоем отправлены на юг Испании в Кадис. Некоторые погибли еще по дороге от трудностей марша, жестокого обращения охраны и местного населения, которое в ряде населенных пунктов расправилось с пленниками. Остальным довелось до конца испить чашу страдания в ужасных условиях плена на понтонах Кадиса.

Обезоруженные войска Веделя и Дюфура, которым была гарантирована депортация во Францию, двигались к Кадису отдельными колоннами по другой дороге, через Менхибар, Кабру и Осуну. Необходимость временно сдать оружие испанцы мотивировали тем, что не хотят провоцировать население районов, через которые будут проходить французы. Имевшие обыкновение верить слову, данному на переговорах, французы поверили испанцам и сдали оружие. Веделю было обещано, что оружие будет возвращено в месте посадки на корабли, а именно в Санлукаре – порту, расположенном в устье Гвадалквивира.

Совершенно очевидно, что никакого возвращения оружия, никакого Санлукара, никакой погрузки на корабли и отправки во Францию доверчивые французы так и не дождались. Все они, как и прочие их соотечественники из бывшего корпуса генерала Дюпона, были согнаны в бухту Кадиса, где их ждала погрузка, но совсем не та, что была обещана.

* * *

В бухте Кадиса измученных и оборванных французов уже ждало семь старых кораблей без мачт и парусов. Именно эти громадины испанцы, опасавшиеся держать такую большую массу солдат противника на суше, решили использовать в качестве плавучих тюрем для содержания пленных.

Бежать было практически некуда. На испанском берегу французов ждала верная смерть. Со стороны моря гавань была надежно прикрыта британскими военными кораблями.

14 апреля 1810 года тысяча пленных, в основном офицеров, была отправлена в Англию.

Остальных же пленников британское и испанское командование приняло решение перевезти куда-нибудь подальше.

Для этого был выбран маленький скалистый островок Кабрера, расположенный в 12 километрах к юго-западу от южной оконечности острова Мальорка.

Несчастные солдаты Дюпона на Кабрере агонизировали от голода и крайней нужды. Многие умерли от болезней или сошли с ума от отчаяния. В 1814 году во Францию удалось вернуться лишь трем тысячам человек, все остальные не вынесли условий острова-тюрьмы.

* * *

Наполеон узнал о Байленских событиях 2 августа 1808 года, находясь в Бордо. Он находился у себя дома и умывался, когда ему принесли эту фатальную депешу. Через минуту из его комнаты раздался грохот разбиваемого фаянса, это император в бешенстве швырнул на пол наполненную теплой водой чашу. Его ярость удвоилась болью, высказанной в самых бурных выражениях, и слезы брызнули из глаз. Мысль о том, что французская армия могла капитулировать перед какими-то «бандами», была для него столь невероятна, что он в течение как минимум часа не хотел и слушать о деталях, которые в какой-то мере могли если не простить, то хотя бы объяснить это «преступление».

В книге «История Наполеона» автор[9] пишет о состоянии Наполеона в тот момент следующее:

«Негодование его было ужасное; он сказал одному из своих министров: «Армию разобьют – это ничего, судьбы войск непостоянны, и завтра можно возвратить, что потеряли вчера, но чтобы армия сдалась на постыдную капитуляцию – это пятно французскому имени, пятно нашей славе! Раны, нанесенные чести, неизлечимы. Их нравственное действие ужасно. Как, француз бесчестно снял с себя свой мундир! Француз опозорил себя согласием на то, чтобы ранцы наших солдат были обысканы, как чемоданы каких-нибудь воров и мошенников! Мог ли я ожидать этого от генерала Дюпона, от человека, которого берег и лелеял, которого прочил в маршалы! Говорят, не было другого средства спасти армию, избавить всех солдат от неминуемой смерти. О! Лучше бы всем солдатам пасть, пасть всем до одного с оружием в руках! Их смерть была бы славна, и мы отомстили бы за них. Солдат можно еще найти, но чести не возвратишь».

Немного успокоившись, Наполеон уже испытывал лишь одно чувство, это было желание расправиться с главным виновником Байленской катастрофы. Какими только обидными словами ни называл он Дюпона, и никто из его окружения не осмелился даже заикнуться о тех фатальных обстоятельствах, жертвой которых стал несчастный генерал. «Они все должны были дать себя убить», – заявил Наполеон на очередном заседании Государственного совета.

В дальнейшем император называл Байленские события не иначе, как «отвратительным делом».

3 августа Наполеон так писал о Дюпоне и о Байлене генералу Кларку:

«С тех пор, как существует мир, не происходило ничего более глупого, более бездеятельного, более подлого <…> Отлично видно, что все, что произошло, является результатом немыслимой бездеятельности. Все, что было хорошо, когда он командовал дивизией, стало ужасным, когда он стал главнокомандующим».

В письме своему брату Жозефу Наполеон выражался еще более жестко:

«Дюпон обесчестил наши знамена. Какая бездеятельность! Какая низость!»

5 августа Наполеон писал из Рошфора генералу Коленкуру:

«Вчера прибыл курьер с известием об ужасной катастрофе с генералом Дюпоном. Этот генерал, углубившись в Андалусию, дал отрезать себе путь к отступлению, дал себя окружить, отделить от двух своих дивизий и после плохо обдуманного и плохо проведенного дела капитулировал. От восьми до девяти тысяч французов вынуждены были положить оружие. Это одно из самых необычайных по нелепости и глупости дел. При настоящем положении вещей это событие произвело огромное впечатление в Испании».

На следующий день Наполеон писал тому же Коленкуру:

«Дела по-прежнему очень серьезны. Следует помнить, что армия генерала Дюпона состояла из новобранцев, и что это дело, хотя и крайне плохо руководимое, не случилось со старыми войсками, которые нашли бы, чем прикрыть промахи генерала».

Как видим, гнев императора был ужасен, а его отношение к Дюпону – однозначно и непоколебимо. Именно в таком крайне неблагоприятном для Дюпона контексте происходило его возвращение во Францию.

Император считал Дюпона единственным виновником произошедшего и возлагал на него всю ответственность за сдачу армии. Сразу же по прибытию в Тулон Дюпон был арестован и препровожден в тюрьму. Все его бумаги были при этом конфискованы.

19 августа Наполеон лично написал в подконтрольном ему «Мониторе»:

«Мало есть примеров поведения, столь несообразного со всеми правилами военного дела. Генерал Дюпон, который не сумел направить движения своей армии, впоследствии обнаружил в переговорах еще менее политической твердости и искусства. Он, как Сабиний Титурий, был увлечен в погибель духом безрассудства и дал себя обмануть ухищрениями другого Амбиорикса. Но римские солдаты были счастливее наших: они пали все с оружием в руках!»

Подобное заключение императора заменило приговор суда: генерал Дюпон был всеми признан виновным и переведен в темницу замка Жу.

Был брошен в тюремную камеру, как государственный преступник, герой Вальми, Маренго, Ульма, Фридланда и многих других сражений, дивизионный генерал граф Дюпон де л’Этан. Наполеон не удосужился даже выслушать его, не было проведено даже формального следствия, и лишь в феврале 1812 года (через три с половиной года!) было начато довольно странное мероприятие, названное чрезвычайным дознанием. Быстро было проведено шесть заседаний, на которые не были приглашены ни свидетели со стороны Дюпона, ни его бывшие подчиненные. Кроме того (видимо, для большей объективности), Дюпону не отдали ни одной из его бумаг, которыми он мог бы воспользоваться для своего оправдания.

В результате 1 марта 1812 года вышел специальный императорский декрет, лишавший Дюпона всех его титулов, наград и чинов. А его содержание в заключении было продлено «до особого распоряжения», то есть без указания конкретного срока.

Кстати сказать, действие этого декрета Наполеона было официально отменено Людовиком XVIII лишь 17 декабря 1816 года. При этом официально было заявлено, что Байленская капитуляция была необходимой и что в ней не было ничего позорного, но это ничего не изменило: общественное мнение продолжало оставаться не на стороне Дюпона, а его имени даже не нашлось места на Триумфальной арке в Париже.

В дальнейшем на протяжении почти двух столетий за Дюпоном закрепилась репутация позорного капитулянта, предателя и труса. Создавая свою историю и множа ряды «козлов отпущения», Наполеон всегда добивался своего.

В замке Жу Дюпон находился до 1813 года, затем он был переведен в крепость Дуллен, а затем в Дрё под надзор полиции, откуда его освободили лишь после падения Наполеона в апреле 1814 года.

Испанские солдаты времен наполеоновских войн

(артиллерист, фузилёр и драгун)

После освобождения Дюпон некоторое время был военным министром при Людовике XVIII, затем он стал депутатом парламента от Шаранты и губернатором 4-го военного округа. Умрет Дюпон 9 марта 1840 года.

Выказанные Дюпоном, Мареско и некоторыми другими глупость и трусость непонятны; они только и делали, что глупость за глупостью. Это испортило мои дела в Испании.

НАПОЛЕОН БОНАПАРТ * * *

Попробуем же подвести некоторые итоги.

Кто же был виноват в ужасной Байленской катастрофе?

Из всего изложенного выше приведем лишь несколько фактов, существенно повлиявших на ход событий:

1. Ошибочное разделение корпуса на три части, сделавшее отряд Дюпона неадекватным поставленной перед ним задаче и заранее обреченным.

2. Качественный состав отряда Дюпона.

3. Несвоевременное (несмотря на неоднократные обращения Дюпона в Мадрид) отправление подкреплений.

4. Странное, если не сказать преступное, поведение прибывших с опозданием подкреплений (особенно дивизии генерала Веделя).

5. Измена в решающий момент Байленского сражения швейцарских наемников, перешедших на сторону противника.

6. Неслыханное нарушение испанцами подписанного соглашения.

7. Чрезвычайная даже для юга Испании сорокоградусная жара.

Несчастный Дюпон. Его плохо поддержали его начальники, плохо слушались подчиненные; но в его действиях не было ничего бесчестного, и он до самого последнего момента храбро и открыто пытался противостоять превратностям судьбы. Одна лишь ошибка может быть поставлена ему в вину: он слишком долго простоял в Андухаре. Но все его обвинения Наполеоном в коррупции, подлости, бездеятельности и предательстве ложны. При этом Наполеон знал всю правду. Так почему же он осыпал Дюпона своими позорными оскорблениями, вплоть до создания полностью клеветнической легенды, удивительным образом просуществовавшей до наших дней? Ответить на этот вопрос очень легко, и Дюпон не стал ненавистен императору только потому, что был побежден. Просто, чтобы объяснить все неудачи испанской войны, нужен был виновный, и Наполеон сохранил свою славу, предав Дюпона презрению и негодованию.

ЖОРЖ ПАРИЗЕ французский историк

Есть ли здесь хоть в чем-то вина Дюпона?

Единственное, в чем его можно упрекнуть, так это в том, что он слишком долго простоял в районе Андухара. Ему нужно было самому идти в Байлен и не допустить отделения дивизии Веделя. Но кто же мог предположить, что Ведель поведет себя столь нелепо? Если бы Дюпон мог предусматривать такие вещи, он был бы величайшим из полководцев.

Дюпон не совершил ничего позорящего его честь и честь французской армии. Его миссия была заведомо невыполнима, и он стал главной жертвой Байленской катастрофы.

Серьезная стратегическая ошибка Наполеона повлекла за собой всю эту череду несчастий и недоразумений, обрушившихся на Дюпона и его отряд. Но кто же добровольно сознается в подобном? Для поддержания императорского престижа необходим был виновник, и этот виновник был найден.

Возвращаясь к генералу Жюно, отметим, что во Франции Наполеон не принял его отставки и приказал ему 15 ноября 1808 года вновь отправляться на Пиренейский полуостров, чтобы принимать командование 8-м корпусом, предназначенным для нового похода в Португалию и составленным из боевых товарищей Жюно – остатков спасенной им после капитуляции в Синтре армии.

В это время маршал Сульт вел боевые операции на севере Испании в районе Бургоса. Он принял командование над 2-м пехотным корпусом (26 000 человек), заменив на этом посту Бессьера, ставшего командующим всей французской кавалерией. Девятнадцатитысячный корпус Жюно был предназначен для усиления Сульта.

10 ноября в сражении под Бургосом испанцы, потерявшие после Байлена всякую осмотрительность, были разбиты. Командующий 13-тысячной армией самоуверенный маркиз Бельведер бежал в Мадрид, за несколько часов 3000 испанцев было уничтожено, было захвачено 12 знамен и около 30 орудий.

Оставались еще армии Хоакина Блейка и Франсиско Кастаньоса, герцога Байленского.

11 ноября в сражении под Эспиносой Блейку было нанесено тяжелое поражение войсками Виктора и Лефевра.

Корпуса Сульта и Жюно от Бургоса двинулись на север к Рейносе, чтобы отрезать все пути отступления сильно потрепанной армии Блейка. Завершив дело, они направились к Леону для встречи и оказания отпора английским армиям Джона Мура и Дэвида Бэйрда, высадившегося с 5000 солдат в Ла-Корунье.

23 ноября испанскую армию под командованием генералов Кастаньоса и Палафокса под Туделой постигла участь армии Блейка. Палафокс с остатками армии укрылся в Сарагосе. По словам историка Вильяма Миллигана Слоона, «испанские войска рассеялись как дым перед натиском великой армии».

11 ноября армия сэра Джона Мура в районе Альмейды пересекла португальскую границу и вторглась на территорию Испании. Через два дня англичане уже были в Саламанке, где и узнали о поражениях испанцев.

Осторожный и методичный сэр Джон Мур сначала решил не искушать судьбу и вернуться назад в Португалию, но затем, получив приказ от высшего руководства, двинулся на Вальядолид. Столкнувшись с превосходящими его численно войсками Сульта, Виктора, Лефевра, Нея и Жюно, быстро отрезанный от Португалии, Джон Мур принял единственно верное решение и двинулся на северо-запад, в Галисию, в надежде на соединение с небольшим корпусом Бэйрда. Из Ла-Коруньи Мур надеялся на кораблях переправиться в Лиссабон.

16 января 1809 года в сражении при Ла-Корунье армия Джона Мура была разбита французами, а сам генерал Мур убит (генерал Бэйрд был тяжело ранен). В этом кровавом и трагическом для англичан сражении отличились как раз те самые французские полки, которые всего три месяца назад были в соответствии с Синтрской конвенцией с британской аккуратностью погружены на корабли и вывезены из Лиссабона во Францию.

А тем временем испанские принцы продолжали удерживаться во Франции несмотря на то, что Талейран пытался выразить свое возмущение этим фактом. В результате испанские гранды пробыли в «золотой клетке» замка Валансэ почти шесть лет.

По свидетельству Лас-Каза, записывавшего воспоминания Наполеона в ссылке на острове Святой Елены, «независимо от 72 000 франков, что казна Франции заплатила Талейрану за аренду Валансэ, принц Фердинанд получал на свое содержание 1 500 000 франков в год».

Всецело занималась высокопоставленными пленниками супруга Талейрана Катрин.

Биограф Талейрана Александр Салле констатирует: «С одной стороны, установлено, что Талейран не стоял в стороне от войны в Испании, столь пагубной для Наполеона, но, с другой стороны, было бы неправильно говорить, что эта война стала причиной того, что он оставил пост министра иностранных дел. Настоящей причиной отставки Талейрана стало то, что у этого министра с недавних пор значительно понизился кредит доверия к Наполеону».

А положение в Испании и Португалии с каждым днем становилось все более и более сложным.

В апреле 1810 года командующим тремя корпусами, предназначенными для нового похода в Португалию, был назначен маршал Андре Массена. Этим назначением официально была открыта кампания 1810 года на Пиренейском полуострове.

12 мая Массена прибыл в штаб-квартиру армии в испанский город Вальядолид.

Командующие корпусов Ней и Жюно уважали боевые заслуги Массены, но встали под его командование с большой неохотой. Все трое они были гранд-офицерами Империи, равными друг перед другом. Любая иерархия, любое подчинение здесь, полезное и даже необходимое с военной точки зрения, с чисто эмоциональной стороны было мучительным. Да и сам Массена был несколько смущен своим назначением, понимая, что его взаимоотношения с генералом Жюно и особенно с маршалом Неем будут непростыми.

Так, собственно, и получилось: Ней и Жюно на протяжении всего похода относились к приказам командующего с плохо скрываемым презрением, да и генерал Ренье также проявлял упрямство, очень смахивавшее на неповиновение.

Непростыми были отношения с гордецом Неем и у самого Жюно. Один из характерных примеров взаимоотношений двух командиров приводит жена последнего Лаура д’Абрантес. Когда во время осады Сьюдад-Родриго Жюно послал в помощь Нею своего опытного инженера полковника Валазе, Ней вернул его обратно в Вальядолид, резко заявив при этом, что не имеет нужды, чтобы герцог д’Абрантес надоедал ему своими любимцами.

Сформированная из корпусов Нея, Жюно и Рейнье армия Массены так ничего и не добилась в Португалии. Да, летом 1810 года она осадила и взяла испанскую крепость Сьюдад-Родриго, находившуюся недалеко от португальской границы, в 90 километрах от Саламанки. Но выбить из Португалии британцев она не смогла, и к апрелю 1811 года основные силы армии Массены отошли назад на испанскую территорию. А 3–5 мая 1811 года армия под командованием Артура Уэлльсли встретилась с основными силами французов в сражении при Фуэнтес-де-Оньоро – небольшом городке в провинции Саламанка на самой границе Испании и Португалии.

У маршала Массены к этому времени оставалось 33 500 человек. К ним добавился примерно 11-тысячный корпус генерала Друэ д’Эрлона, и всего под командованием Массены стало примерно 46 000 человек.

Союзная армия насчитывала около 37 000 человек, из них почти 11 000 составляли португальцы.

Считается, что в ходе этого 3-дневного сражения Артуру Уэлльсли лишь чудом удалось избежать разгрома. Позже он скажет: «Если бы Наполеон был там, я был бы разбит».

Сражение при Фуэнтес-де-Оньоро

Относительно потерь при Фуэнтес-де-Оньоро до сих пор нет единого мнения: одни называют их слишком большими, другие – наоборот, занижают. Например, Артур Уэлльсли, напрямую заинтересованный максимально занизить свои потери, в донесении государственному секретарю графу Ливерпулю от 8 мая 1811 года оценил потери своей армии следующим образом: якобы у него было убито 235 человек, ранено 1234 человека, без вести пропало 317 человек. Итого потери британцев и португальцев при Фуэнтес-де-Оньоро составили 1786 человек.

Историк Рене Шартран называет следующие потери союзников: у них было убито 192 человека, ранено 958 человек и попало в плен 255 человек. Итого потери армии Артура Уэлльсли, согласно Шартрану, составили 1405 человек.

Странно видеть подобные цифры. Менее двухсот убитых? Но известно, например, что один 51-й британский полк из дивизии Хьюстона был практически полностью уничтожен французской кавалерией, а это уже почти 600 человек. Менее трехсот пленных? Но французский генерал Марбо утверждал, что только при атаке союзных каре было взято в плен 1500 человек, в том числе подполковник Хилл.

Потери французов также однозначно оценить очень трудно. Историк Абель Гюго называет цифру 2000 человек, но при этом он утверждает, что противник потерял вдвое больше.

Рене Шартран утверждает, что французов было убито 267 человек, ранено 1878 человек и попало в плен 47 человек. Итого потери французов, согласно Шартрану, составили 2192 человека.

Историк В.Н. Шиканов утверждает, что бои вокруг Фуэнтес-де-Оньоро «настолько обескровили обе армии, что до конца 1811 года противники не предпринимали крупных наступательных операций».

Мнения историков о сражении при Фуэнтес- де-Оньоро достаточно противоречивы, и они идут от «англичане разбили французов…» до «от полного разгрома англичан спасло лишь…». Как бы то ни было, французская армия в решающий момент проявила пассивность и не довершила разгром противника.

Массена совершил много серьезных ошибок и не оправдал доверия императора.

ЖАН-БАТИСТ АНТУАН МАРСЕЛЕН МАРБО французский генерал и военный писатель

Наполеон был взбешен. Маршал Массена был отстранен от руководства военными делами и заменен маршалом Мармоном. Уже 7 мая Мармон прибыл в расположение армии, которая к 11 мая отошла к Саламанке.

Под руководством Мармона французская армия продолжила отступление.

А тем временем 10 мая 1811 года маршал Сульт со своей армией приблизился к Уильяму Карру Бересфорду, стоявшему на испанской стороне реки Гвадианы. Со своей стороны, португальский маршал (ирландец по национальности) счел неудобным ожидать его на южном берегу и 12 мая перешел на другую сторону реки, пожертвовав частью своей тяжелой артиллерии. 13 мая он созвал военный совет, на котором было решено дать битву.

Она произошла при Альбуэре (примерно в 20 километрах к югу от Бадахоса). 16 мая 1811 года смешанный испанско-британско-португальский корпус был атакован частями французской армии под командованием маршала Сульта.

Сражение при Альбуэре

Бересфорд расположил свои 35 000 человек и 38 орудий вокруг Альбуэры. Французы стали обходить Бересфорда справа, где были расположены испанские войска, известные своей неустойчивостью. Сражение вскоре вылилось в серию крайне ожесточенных перестрелок с близкого расстояния. Этот день мог бы остаться за французами, если бы не командир 4-й дивизии ирландец Гэлбрейт Лоури Коул, который в решающий момент предпринял контратаку, заставившую французов отступить.

Битва при Альбуэре вошла в историю как одна из самых тяжелых за всю историю британской армии. Эта «почти что катастрофа» у Альбуэры стоила Бересфорду потери четверти его людей. Да, французские войска дрогнули, но победа была куплена слишком дорогой ценой. Тела лежали на земле в три слоя. Бересфорд был так глубоко потрясен этой «победой», что не рискнул преследовать противника.

Урон с обеих сторон в сражении при Альбуэре был почти одинаков: его показывают в 7000–8000 человек. Однако Сульт не мог удержаться на своей позиции, и когда Артур Уэлльсли пришел от Альмейды со своими войсками, французы не могли помешать возобновлению осады Бадахоса.

* * *

Отметим, что тут наконец-то два французских маршала стали действовать в согласии между собой и помогать друг другу: Мармон пришел на помощь Сульту. Соединившись с ним, он хотел напасть на Артура Уэлльсли, который начал осаду Бадахоса. Но тот не стал дожидаться нападения. 18 июня, когда Мармон пришел в Мериду, лежащую в шести часах пути от Бадахоса, британский главнокомандующий снял осаду и отступил в Португалию. После этого Мармон сконцентрировался на нем, а Сульт вернулся в Андалусию.

Отметим, что Мармон и Сульт, принудив Артура Уэлльсли оставить осаду Бадахоса, не отважились дать ему битву, хотя соединенные силы их армий доходили до 70 000 человек. Они разделились, потому что в Эстремадуре нельзя было прокормить такое большое количество солдат и офицеров. Мармон двинулся на север прикрывать Сьюдад-Родриго; Артур Уэлльсли шел в том же направлении, думая напасть на этот город, и оставил генерала Хилла с небольшим корпусом на границе Алентежу.

10 августа 1811 года Артур Уэлльсли занял позицию, позволившую ему отрезать подвоз провианта в Сьюдад-Родриго. Мармон пошел к Саламанке, но, соединившись с корпусом генерала Дорсенна, в следующем месяце вернулся, чтобы снабдить Сьюдад-Родриго запасами, в которых так нуждалась крепость. 24 сентября он ввел в крепость довольно много войск, запасы провианта и снарядов. Следовало ожидать, что он нападет на англичан в их позиции. Действительно, он атаковал их 26 и 27 сентября, но дело не дошло до решительной битвы, ограничившись несколькими отдельными стычками.

Однако же Артур Уэлльсли счел нужным перейти на другую позицию. Достигнув своей цели, снабдив крепость нужными запасами, Мармон удалился к Саламанке. Тогда Артур Уэлльсли, до сих пор только блокировавший крепость, начал осаду по всем правилам.

Сьюдад-Родриго лежит на берегу реки Агеды, впадающей в Дуэро (Дору); мост через реку находился под выстрелами крепости; строить другой мост было очень трудно, запасы всей армии были истощены. Потому Артур Уэлльсли должен был принять самые серьезные меры для пропитания своего войска. Верхняя часть Дуэро считалась неудобной для судоходства, и судов в тех местах не было. Артур Уэлльсли построил суда, велел смело плыть на них по Дуэро, подвозить по этой реке к устью Агеды провиант и другие нужные запасы, делать там перегрузку на лодки и подвозить по Агеде на лодках в его лагерь.

* * *

А тем временем приближался 1812 год. Наполеон уже стал готовиться к походу в Россию, и Артур Уэлльсли задумал начать решительные действия при помощи вновь организованных испанских армий. Для этого ему нужно было завладеть крепостями Сьюдад-Родриго и Бадахосом, и он решился взять их, во что бы то ни стало.

Тем не менее после активных боев в Испании и Португалии в 1808–1810 годах и в первой половине 1811 года противоборствующие армии оказались настолько обескровлены, что до конца года никаких крупных наступательных операций на Пиренейском полуострове не предпринималось.

* * *

Как уже говорилось, Наполеону так и не удалось подчинить себе Португалию. В Испании же он в 1808 году вынудил короля Карла IV и его старшего сына Фердинанда отказаться от престола, посадив на трон своего старшего брата Жозефа, что не могло не вызвать волну возмущения по всей стране.

В 1811 году Наполеон отделил от Испании самую богатую провинцию (Каталонию) и присоединил ее к Франции. Перед самым походом в Россию император французов оставил командовать французскими армиями в Испании все того же Жозефа, но тот так и не смог призвать к порядку постоянно ссорившихся между собой генералов и маршалов. Кроме того, с собой Наполеон забрал лучшие войска, в частности – боеспособных поляков, Молодую гвардию, а также ряд сильных командиров – маршалов Виктора и Макдональда, генералов Эбле, Монбрёна и Аксо.

Парадный портрет короля Испании Хосе I (Жозефа Бонапарта). Художник Франсуа Жерар

Наполеон прекрасно понимал, что его старший брат – не самый выдающийся военачальник в его армии. Более того, по ироничному определению историка Рональда Делдерфилда, он не был способен «управлять чем-либо более крупным, чем провинциальное поместье». Тем не менее под его командованием на Пиренейском полуострове осталось несколько армий, общая численность которых доходила до 230 000 человек. От Жозефа не ждали чудес, ему требовалось лишь продержаться, и в помощь ему для этого был приставлен опытнейший маршал Журдан, который возглавил его генеральный штаб (к великому, кстати, неудовольствию маршала Сульта, который надеялся, что руководство будет вверено ему).

В 1812 году Наполеон воевал не только в России. На Пиренейском полуострове у него было пять армий: Северная, Центральная, Португальская, Андалузская и Арагонская.

Северная армия генерала Дорсенна насчитывала около 46 000 человек и контролировала провинции Наварра, Алава, Бискайя, Гипускоа и часть Старой Кастилии вплоть до Бургоса. Гарнизоны этой армии стояли в Байонне, Сан-Себастьяне, Бильбао, Витории, Толосе и Памплоне.

Генерал Дорсенн был мастером большой войны. Он мечтал о походе в Россию, но умер 24 июля 1812 года в результате неудачной операции после тяжелого ранения, полученного еще в сражении при Эсслинге.

Остальная часть Старой Кастилии, а также провинции Леон и Саламанка (до реки Тахо) контролировались Португальской армией маршала Мармона, также насчитывавшей около 45 000 человек. Еще 7000 человек из этой армии были направлены на север – в район Овьедо.

Название армии маршала Мармона, сменившего в мае 1811 года маршала Массену, сохранилось с былых времен. Никаких задач, связанных с Португалией, у нее больше не было. Она должна была лишь наблюдать за находившимися там британцами, прикрывая территорию Испании от их возможного вторжения. Если бы это случилось, Мармона должны были поддержать с флангов армии Дорсенна и Сульта.

В армии Мармона имелись прекрасные дивизионные генералы (Клозель, Фуа, Топен и Томьер), но его войска были слишком разбросаны по большой территории – от Леона на севере до Саламанки на юге.

Со стороны противника маршалу Мармону противостояло примерно 40 000 англичан и 20 000 португальцев под командованием Артура Уэлльсли, ставшего теперь более известным как «железный герцог» или Веллингтон[10], причем португальцы уже не выглядели теми беспомощными вояками, какими они были в 1807–1808 годах. Это была вполне боеспособная армия, руководимая отличными британскими офицерами.

Жозеф Бонапарт командовал Центральной армией, насчитывавшей около 14 000 боеспособных солдат и офицеров. Эта армия защищала Мадрид, растянувшись от Толедо до Гвадалахары. Она состояла из частей различных дивизий, принадлежавших различным армиям. В частности, 2000 человек были взяты у маршала Сульта, и он не прекращал требовать их обратно. Было в армии Жозефа и около 3000 испанцев, которых он оплачивал из своего личного бюджета и которые сохраняли ему верность, прямо пропорциональную получаемым суммам.

Андалузская армия, насчитывавшая 58 000 человек, находилась под командованием маршала Сульта. Из них 12 000 человек стояли в районе Кадиса, 10 000 – в провинции Гранада, 15 000 – в провинции Эстремадура, 14 000 – в Севилье.

Арагонской армией, насчитывавшей 58 000 человек, командовал маршал Сюше. Сам он с 17 000 человек находился в районе Валенсии. Корпус генерала Рейля (14 000 человек) стоял в провинции Арагон, поддерживая контакт с Северной и Центральной армиями. Генерал Декан с 27 000 человек контролировал Каталонию.

Военные действия в Испании возобновились в начале 1812 года.

Взятие британцами крепости Сьюдад-Родриго

На востоке страны маршал Сюше 9 января овладел прекрасно укрепленным городом Валенсия, показав себя одним из самых талантливых полководцев Наполеона. За этот выдающийся успех император декретом от 24 января 1812 года наградил маршала титулом герцога Альбуферского (по названию лагуны к югу от Валенсии, где происходила сдача противника в плен).

Не успела утихнуть радость по поводу победы Сюше, как на западе Испании вновь активизировалась получившая подкрепления и хорошо снабжаемая с моря армия под командованием Веллингтона.

В результате 20 января 1812 года он штурмом взял Сьюдад-Родриго – крепость у самой границы с Португалией, на дороге, связывающей Лиссабон с Саламанкой, Бургосом и далее с Францией.

Взятие британцами Бадахоса

Затем пять дивизий Веллингтона вторглись на территорию Испании и стали угрожать с северо-запада наполеоновским армиям, имея реальные возможности перерезать их коммуникационные линии с Францией.

6 апреля, после многомесячной осады, пал другой приграничный город – Бадахос. Он держался почти месяц, но у осаждавших было около 32 000 человек, а у французского генерала Филиппона – в шесть раз меньше. Короче говоря, силы оказались слишком неравными, и Филиппон сдал город, потеряв убитыми и ранеными около 1300 солдат и офицеров.

После этого, 18 апреля, Наполеон предложил Англии мир, по условиям которого Испания в ее прежних границах осталась бы «под властью» Жозефа Бонапарта, а Португалия была бы возвращена изгнанному в 1807 году королевскому дому Браганса. Но британцы в резкой форме отклонили это предложение.

13 июня 1812 года армия Веллингтона (53 000 человек) перешла в наступление на Саламанку. Британский командующий решил разъединить силы Мармона и Сульта для того, чтобы последовательно разбить их поодиночке.

17 июня союзники уже стояли перед Саламанкой. Французы, уступавшие им в численности, оставили город без боя, отступив на север, к Вальядолиду, и оставив гарнизоны лишь в трех монастырях, превращенных в мощные форты. Веллингтон подтащил от Сьюдад-Родриго тяжелую артиллерию.

В результате 27 июня, после продолжительного обстрела и начавшихся пожаров, французские гарнизоны капитулировали, и Веллингтон полностью овладел Саламанкой. Но эти выигранные 10 дней позволили маршалу Мармону собрать все свои силы в единый кулак. При этом (и это хотелось бы отметить особо) никто из командующих другими французскими армиями в Испании даже не подумал оказать Мармону содействие.

В ночь с 16 на 17 июля Мармон перешел в наступление, перейдя реку Дуэро в районе Тордесилльяса, и вскоре вышел к реке Гуаренья.

20 июля вечером армия Мармона расположилась на высотах Альдеаррубиа, а Веллингтон занял позиции у Сан-Кристобаля.

21-го Мармон занял небольшим отрядом Альба-де-Тормес и разбил лагерь между этим замком и Саламанкой. 22-го утром он двинулся навстречу противнику.

* * *

Между французами и союзниками находились Арапилы – два больших холма. Мармон отдал приказ генералу Бонэ занять один из них, и его войска расположились там со всей возможной быстротой. Войска Веллингтона заняли другой холм.

Генеральное сражение при Арапилах состоялось 22 июля 1812 года. У Мармона было 47 500 человек (восемь пехотных дивизий и три бригады кавалерии), у Веллингтона – 51 000 человек (семь пехотных дивизий, четыре отдельные пехотные бригады, пять бригад кавалерии и одна испанская дивизия).

Веллингтон в сражении при Арапилах

У французов было преимущество в артиллерии, у союзников – в кавалерии.

В самом начале сражения маршал Мармон получил тяжелое ранение: единичный орудийный выстрел, произведенный британской батареей, стоявшей на Малом Арапиле, раздробил ему руку и нанес две глубокие раны с правой стороны в пояснице.

Командование сначала перешло к генералу Бонэ, но тот вскоре тоже был ранен, а затем – к генералу Клозелю. Но и тот получил ранение, но остался в строю и сумел в конечном итоге вывести с поля боя потрепанную армию.

Считается, что французы в этом сражении сделали ошибку, которой мастерски воспользовался Веллингтон. Они слишком растянулись на левом крыле, а Веллингтон, использовав это, стал брать одну высоту за другой. Мармон старался восстановить порядок, но был сильно покалечен, и резерв Веллингтона довершил победу.

Испанские пехотинцы в униформе образца 1812 года

Сражение при Арапилах стало центральным событием кампании 1812 года на Пиренейском полуострове. Сам Мармон оценил потери французов (убитыми, ранеными и взятыми и плен) в 6000 человек, а потери противника, по его мнению, были примерно такими же. Также примерно равными называет потери и историк Адольф Тьер. По подсчетам историка В.Н. Шиканова, союзники потеряли 4762 человека, в том числе британцы – 3129, португальцы – 1627, испанцы – 6.

Британцы конвоируют пленных французов в районе Саламанки

Со стороны французов, помимо маршала Мармона, были ранены генералы Клозель, Бонэ, Мокюн, Менн, Дегравье-Бертье (последний был взят в плен и умер в плену); генерал Томьер был убит, а генерал Ферей – смертельно ранен. Со стороны союзников ранения получили генералы Бересфорд, Альтен, Коул, Лейт и Коттон (его, похоже, по ошибке подстрелили португальские егеря); генерал ле Маршан был убит.

* * *

Итак, понеся большие потери, французы оставили свои позиции и отступили на восток. Сражение было ими проиграно. Фактически всю тяжесть последствий взял на себя генерал Бертран Клозель, и именно ему французская армия была обязана своим спасением. Именно он, тоже раненный, произвел решительную контратаку, а затем возглавил более или менее организованный отход к Альба-де-Тормес под прикрытием дивизии генерала Фуа.

По приезде в Бургос Мармон написал подробный доклад о произошедшем. Капитан Фавье отвез его рапорт императору. Он сделал это так быстро, что, выехав из Бургоса 5 августа, 6 сентября уже был в Великой армии, а 7 сентября сражался и был ранен в Бородинском сражении.

Главной целью Веллингтона теперь стал Мадрид.

По мнению Мармона и Клозеля, вымотанная и потрепанная Португальская армия была не в состоянии вступить в новый бой с союзниками. Для защиты Мадрида они советовали Жозефу Бонапарту собрать воедино Центральную, Андалузскую и Арагонскую армии. То же самое говорил старшему брату Наполеона и маршал Журдан. Но Жозеф и не думал защищать Мадрид. 10 августа он оставил испанскую столицу, а через два дня туда вступил Веллингтон. Город ликовал, встречая своих освободителей.

А тем временем Жозеф начал отступление на юго-восток, в сторону Валенсии. Туда же он приказал передислоцироваться через Мурсию и войскам маршала Сульта.

Сульт выдвинулся 24 августа. Перед этим он снял длившуюся с 5 февраля 1810 года осаду порта Кадис, поддерживаемого с моря британскими кораблями. Это фактически означало эвакуацию всей Андалусии: французы уходили отсюда навсегда.

Маршал Сюше устроил Жозефу в Валенсии пышный прием, а в последних числах сентября произошло соединение армий Сульта и Сюше. Жозеф созвал военный совет. Сюше, естественно, предложил удерживать Валенсию и все восточное побережье Испании, сохраняя коммуникации с Францией. Сульт выразил желание включить в состав своей армии Центральную и часть Арагонской армии, чтобы объединенными силами двинуться для решительного удара в тыл союзникам. Журдан высказался за нечто среднее между двумя вышеизложенными вариантами.

Объединив силы трех армий, Жозеф мог выставить против Веллингтона до 90 000 человек и 150 орудий. При этом в районе Мадрида союзники имели не более трех дивизий, а остальная часть армии Веллингтона 1 сентября двинулась на север против Португальской армии.

Как видим, реализация плана, предложенного маршалом Сультом, могла стать для Веллингтона фатальной. Но Жозеф все сделал не так, как предлагал опытный Сульт. Он объединил Андалузскую армию с Центральной, отобрав у Сульта примерно 6000 человек генерала д’Эрлона. При этом сам Сульт оказался в подчинении у Жозефа, что в планы честолюбивого и амбициозного маршала никак не входило. 18 октября обе армии общей численностью в 56 000 человек двумя колоннами выдвинулись в направлении Мадрида.

* * *

А тем временем генерал Клозель отступил на северо-восток, к реке Эбро, оставив генерала Дюбретона с небольшим гарнизоном в Бургосе для сдерживания преследовавших его войск союзников.

19 сентября Веллингтон подошел к Бургосу. Генерал Дюбретон, не имея достаточных сил для обороны города, укрылся в доминировавшем над городом замке. Всего отряд Дюбретона насчитывал чуть больше 2000 человек.

Войска Веллингтона обложили замок и начали планомерную осаду. Было произведено свыше 4000 орудийных выстрелов, пробито несколько брешей, предпринято пять атак. Все безрезультатно: гарнизон мужественно держался и не думал сдаваться.

Решительный штурм начался в ночь с 22 на 23 сентября, но и эту атаку французы отбили. Более того, 8 октября генерал Дюбретон предпринял успешную вылазку и сумел уничтожить все результаты подготовительных работ осаждавших.

18 октября генерал Суам, принявший командование Португальской армией вместо страдавшего от ран Клозеля, получил подкрепления из приграничных гарнизонов (примерно 10 000 человек), начал контрнаступление и деблокировал Бургос. Союзники вынуждены были снять длившуюся 33 дня осаду.

Мужественная оборона Бургоса полностью сорвала планы Веллингтона, потерявшего там убитыми и ранеными более 2000 человек, а вместе с этим еще и массу времени, инициативу и престиж, завоеванный в результате предыдущих побед.

* * *

Положение Веллингтона стало весьма опасным. С северо-востока на него шла 45-тысячная армия генерала Суама, а с юго-востока – 56-тысячная объединенная армия под командованием Жозефа Бонапарта. В этой ситуации «железный герцог» принял решение отступить к Саламанке, приказав генералу Хиллу, стоявшему в Мадриде, также оступить в случае невозможности оборонять город. 30 октября войска генерала Хилла без всякого сожаления оставили Мадрид, узнав о том, что Центральная и Андалузская армии французов уже находятся всего в 30 километрах.

2 ноября Жозеф торжественно вступил в испанскую столицу и лишь через двое суток после этого, уступая давлению своего начальника штаба, двинулся на соединение с Португальской армией.

Веллингтон воспользовался нерасторопностью французов и сумел выскользнуть из приготовленных для него «клещей». К счастью для него, пассивность Жозефа Бонапарта и разногласия между маршалами Сультом и Журданом не позволили им скоординировать свои усилия в этой операции.

Чтобы снять с себя ответственность за эту неудачу, Жозеф передал командование Центральной армией маршалу Сульту, а Португальской армией – графу д’Эрлону. Сам же он как ни в чем не бывало вернулся в Мадрид. Англо-португальская армия беспрепятственно отступила к португальской границе и прочно закрепилась в районе Сьюдад-Родриго. Португальская армия французов встала лагерем в Кастилии, Центральная армия – в районе Мадрида, а Андалузская армия – вдоль реки Тахо, между Аранхуэсом и Талаверой.

Фактически в целом безрадостная для французов кампания 1812 года на Пиренейском полуострове на этом и закончилась.

Все вроде бы вернулось на свои места, однако французы оставили весь юг Испании. Положение отступившего Веллингтона можно было бы оценить как неопределенное, однако известия о поражении Наполеона в России коренным образом изменили расклад сил. Стало очевидно, что к началу кампании 1813 года Жозефу не только не удастся получить подкрепления из Франции, но и самому придется сократить мощь своих армий, отправив подкрепления в Германию. Теперь ни о каком дальнейшем наступлении французов в Испании не могло быть и речи. Напротив, «железный герцог» начал готовить собственное наступление.

Крупнейшим событием Пиренейской войны в 1813 году стало сражение при Витории, имевшее место 21 июня 1813 года. В этом сражении в 90 километрах от границы с Францией сошлись смешанная испанско-британско-португальская армия под командованием Веллингтона и французская армия под командованием Жозефа Бонапарта и маршала Журдана.

Веллингтон в сражении при Витории

Но до этого, 26 мая, французы эвакуировали Мадрид. Началось отступление на север, отягощенное огромными обозами. Союзники преследовали. Наконец, 19 июня 1813 года под городом Витория на севере Испании соединились три французские армии: Южная армия генерала Газана, Центральная армия генерала Друэ д’Эрлона и Португальская армия генерала Рейля. Рассчитывали также на подход Северной армии генерала Клозеля, но она не успела к месту сражения из-за путаницы в приказах. Не подошли и части генерала Фуа.

В результате к началу сражения французы имели 69 732 человека против 81 410 солдат и офицеров Веллингтона.

Французская армия потеряла при Витории 8091 человек убитыми, ранеными, пленными и пропавшими без вести; а также артиллерию и огромные материальные ценности, включая армейскую казну и сокровища, вывозимые из Испании. Потери союзной армии составили более 5000 человек, в том числе 3672 британца, 921 португальца и 552 испанца.

* * *

После сражения французские войска продолжили отступление. Новый главнокомандующий, маршал Сульт, не смог переломить ход событий, и французские войска покинули Испанию. Пиренейская война была проиграна. Соответственно власть Жозефа Бонапарта, короля всех испанцев, отошла в историю.

Сентябрь ушел у Сульта на реорганизацию его армии и на введение в строй 30 000 новобранцев, набранных в Южной Франции. С 6 по 13 октября произошло несколько стычек на линии Нивеллы, заставивших Сульта отступить к Сен-Жан-де-Люз. С 10 по 12 ноября Веллингтон форсировал линию Нивеллы и отбросил французов в укрепленный лагерь у Байонны, захватив 50 орудий. У Сульта было всего 50 000 человек пехоты и 6000 конницы, Веллингтон же располагал почти 80 000 человек.

Потом последовал ряд сражений на юге Франции, и в них, по меткому определению историка В.Н. Шиканова, действия французов напоминали «мучительные конвульсии смертельно раненного великана с заранее предсказуемым исходом».

* * *

Маршал Сульт рассчитывал соединиться с маршалом Сюше, который, отступая от самой Валенсии и не дав себя разбить, только что вошел в пределы Франции. Сюше очистил Валенсию лишь 5 июля 1813 года, оставив гарнизоны во всех главных городах побережья. Оставление Сарагосы генералом Пари (8 июля) и капитуляции Алхаферии, Дароки и Мальена заставили Сюше перейти Эбро обратно (14–15 августа). Таррагона, еще раньше осажденная англичанами и испанцами, была очищена; маршал взорвал ее укрепления и отступил за Льобрегат. Расположившись лагерем в окрестностях Барселоны, он простоял здесь до конца 1813 года, но войско его сократилось до 23 000 человек, так как ушла одна итальянская дивизия и, кроме того, он вынужден был разоружить немцев, входивших в состав его армии.

В январе 1814 года Наполеон вытребовал от него 10 000 человек пехоты, две трети его конницы и почти все его пушки. 1 февраля Сюше покинул Барселону, оставив в ней генерала Эбера с 8000 человек. В марте Сюше имел всего только 12 000 человек и удерживал лишь Барселону и Тортозу. В первые дни апреля Сюше вступил в пределы Франции и двинулся к Каркассону на соединение с Сультом…

А 18 апреля 1814 года обоим маршалам было сообщено о падении Наполеона и заключении перемирия. 16 апреля гарнизон Байонны дал последнее сражение в этой долгой войне, перебив в вылазке 600 англичан.

* * *

Подводя итоги военных действий на Пиренейском полуострове, можно констатировать следующее. Конечно же в числе главных причин поражения французов на Пиренейском полуострове обычно называют и полную неспособность (если не сказать – бездарность) короля Жозефа, и скандальную разобщенность наполеоновских маршалов, и бесспорный талант герцога Веллингтона, и даже обильно оплаченный британской казной всплеск национально-освободительного движения испанских патриотов. Но очевидным является и то, что самую важную роль здесь сыграла и кампания 1812 года в России, которая оттянула на себя лучшие силы Наполеона и остановила бесконечный поток подкреплений в Испанию из Франции.

В результате, как отмечает британский историк Чарльз Исдейл, «претензии французской экспансии резко вышли за границы ресурсов, необходимых для их поддержки, оккупационные войска стали слишком сильно разбрасываться, а Веллингтону наконец удалось вырваться из мышеловки и начать серию победоносных кампаний, которые привели к освобождению всего Пиренейского полуострова».

В сентябре 1814 года, когда начался знаменитый Венский конгресс, на котором страны-победительницы должны были решить судьбы Европы, освободившейся от многолетнего владычества Наполеона, испанцы оказались «тут как тут».

Никогда еще в одном городе не собиралось столько венценосных особ! Тут были два императора, две императрицы, пять королей, одна королева, два наследных принца, три великих герцогини, три принца крови, 215 глав княжеских домов… Если прибавить к ним придворных, генералов, дипломатов, советников, секретарей, законных жен и вездесущих любовниц, шпионов и шпионок разного калибра, то всего, можно сказать, в Венском конгрессе принимало участие до 700 делегатов плюс около 100 000 гостей.

Таким образом, Вена на время стала настоящим центром всего цивилизованного мира.

Гостеприимный австрийский император Франц не пожалел денег для того, чтобы придать конгрессу самый праздничный, самый торжественный вид. Придворные балы, маскарады, фейерверки, охота, маневры и смотры войскам – все это беспрестанно сменялось одно другим.

Конечно же в этом «бомонде Европы» великие державы стояли особняком.

Россию в Вене представляли император Александр, канцлер К.В. Нессельроде и граф А.К. Разумовский.

Со стороны Австрии был конечно же император Франц, человек по-своему честный и мужественный, но находившийся под полным влиянием своего канцлера – князя Клемента-Венцеля-Лотара фон Меттерниха, суждениям которого он доверял больше, чем своим собственным.

От Пруссии «выступали» король Фридрих-Вильгельм III и его канцлер князь Карл-Август фон Гарденберг, от Англии – министр иностранных дел Роберт Стюарт (он же виконт Каслри и маркиз Лондондерри) и фельдмаршал Артур Уэлльсли (герцог Веллингтон).

Испанию на конгрессе представлял дипломат Педро Гомес, маркиз де Лабрадор. Его задачей было восстановление власти Бурбонов, свергнутых Наполеоном, а также восстанавление контроля над испанскими южноамериканскими колониями.

Маркиз де Лабрадор был человеком очень раздражительным и обладающим надменным характером, и некоторые историки весьма жестко называют его «карикатурой», постоянно совершавшей «неловкие демарши». В любом случае его способности не шли ни в какое сравнение со способностями Талейрана или Меттерниха.

Естественно, Венский конгресс поначалу задумывался как согласованное решение «большой четверки», то есть великих держав, победивших Наполеона, однако главная проблема заключалась в том, что их интересы явно не совпадали. Так, например, Россия и Пруссия уже заключили некий негласный союз, решив настаивать на своих выгодах вместе. Кстати сказать, Александр и Фридрих-Вильгельм демонстрировали всем свое единство еще до начала переговоров.

В течение месяца было достигнуто соглашение по Польше. Она осталась разделенной между Пруссией, Австрией и Россией, которая прибавила к своим польским землям созданное Наполеоном герцогство Варшавское. Плюс император Александр стал еще и польским королем. Конечно, он не добился всего, чего хотел, но получил достаточно, чтобы удовлетворить свои аппетиты.

Австрия присоединила к себе Тироль и славянские земли Иллирии на Адриатике, восстановила свою гегемонию в Ломбардии, Тоскане, Венеции и Парме. Возросло влияние Австрии и в Южной Италии: конгресс принял секретное решение, по которому австрийская армия могла двинуться на юг, чтобы сместить с неаполитанского трона наполеоновского маршала Мюрата.

Пруссия тоже не осталась в убытке, получив часть Саксонии, значительную территорию Вестфалии и Рейнской области.

Маленький Люксембург стал независимым, выйдя из-под французского контроля. Дания, бывшая союзница Франции, лишилась Норвегии, которую передали Швеции.

Кроме того, на Венском конгрессе было решено соединить разрозненные части Нидерландов в одно королевство. При этом Голландия поглотила Бельгию, и на престол нового государства был возведен Вильгельм Оранский. Следует отметить, что объединение Голландии и Бельгии закрепило за Англией город Антверпен.

Заключительный акт Венского конгресса состоял из 121 статьи, а статья 105 гласила:

«Великие державы, признавая справедливость претензий, предъявляемых Его Величеством принцем-регентом Португалии и Бразилии на город Оливенса и прочие территории, уступленные Испании по Бадахосскому договору 1801 года, и видя в возвращении оных одну из мер, которая была бы способна обеспечить ту самую полную и стабильную гармонию между двумя королевствами полуострова, что была главной целью соглашений, касавшихся всех прочих уголков Европы, обязуются содействовать этому мирными способами. Их самые эффективные усилия будут направлены на то, чтобы указанные территории были возвращены в пользу Португалии; и великие державы сделают все от них зависящее, чтобы это обязательство было реализовано, как можно быстрее».

Эта статья предусматривала возвращение Португалии города Оливенса на границе с Испанией, который испанцы захватили во время войны, но Испания отказалась выполнить данное требование. Маркиз де Лабрадор не захотел подписывать в Вене такой договор. Но великие державы настояли на своем и отказались вносить в статью 105 какие-либо изменения, что-то убирать или менять формулировки. Испанский представитель тоже не хотел уступать. Тем не менее представители других стран взяли в руки перья и поставили свои подписи на этом самом важном документе XIX века.

В конечном итоге Испания подписала его только через два года – 7 мая 1817 года. Но даже когда ратификация состоялась, Испания не стала возвращать Оливенсу, которая и поныне остается испанским городом.

Со своей стороны, Испания требовала возвращения прежнего испанского владения Луизианы, проданной Наполеоном Соединенным Штатам, но эти требования были проигнорированы. Плюс британцы, особенно рассерженные на своего испанского союзника за его несговорчивость, заблокировали территориальные требования Испании в отношении Португалии. При этом Веллингтон сказал про маркиза де Лабрадора так: «Это самый глупый человек, с каким я когда-либо сталкивался».

Как бы то ни было, спокойствие и порядок в Европе были на какое-то время восстановлены.

Фердинанд VII вновь стал королем в мае 1814 года, но в Испанию не вернулся. А когда вернулся, кортесы (испанский парламент) потребовали от него присяги на конституции, что тот отказался делать. Вмешательство армии, переход на сторону короля генерала Хоакина Элио – все это решило вопрос в пользу абсолютной монархии. После разгона кортесов и вступления короля в Мадрид Фердинанд обещал амнистию и принятие новой конституции, однако свое реальное правление он начал с репрессий как в отношении тех, кто поддерживал Жозефа Бонапарта, так и в отношении наиболее либеральных сторонников кортесов. Опорой испанской монархии стали армия и духовенство.

Король Испании Фердинанд VII

Политика Фердинанда VII была жестко антилиберальной и контрреволюционной, начался террор, и очень скоро личность короля, первоначально бывшего символом национальной борьбы в Испании, стала крайне непопулярной.

К этому добавились серьезные проблемы в Испанской Америке. Там борьба за независимость развилась из сопротивления против узурпации Наполеона и его брата Жозефа. Американские провинции не признали последнего королем и учредили свою собственную хунту. Следствием этого стало то, что они успели отвыкнуть от давления метрополии и осознали свою самостоятельность. Конечно же всех думавших так объявили бунтовщиками, и при восстановлении Фердинанда VII на престоле было бы нетрудно положить конец этой жестокой борьбе, если бы король согласился дать наиболее активным инсургентам амнистию и исполнить часть их законных требований. Однако король в жесткой форме предписал колониям сложить оружие, а в ответ последовало то, что и должно было последовать: борьба продолжилась теперь против него самого, и все пошло к достижению полной политической независимости.

После продолжительных прений и совещаний 23 января 1812 года кортесы издали основной государственный закон, по которому законодательная власть разделялась между кортесами и королем; исполнительная же всецело принадлежала королю, колонии уравнивались в правах с метрополией и получали представительство в кортесах. По конституции 1812 года кортесы состояли из одной палаты; депутаты избирались косвенной всеобщей подачей голосов на два года и не могли быть избраны вторично; все испанцы были объявлены равными перед законом; католическая религия признана была обязательной для всех испанцев; инквизиция, отмененная Жозефом Бонапартом, не была восстановлена.

ВЛАДИМИР ПИСКОРСКИЙ русский историк

Что же касается Испании, то там, как уже говорилось, многое изменилось. Фердинанд легко вернулся на престол, но он с детства был воспитан в духе неограниченной королевской власти, и он не мог дружелюбно смотреть на принятую в его отсутствие конституцию, так что решение кортесов принудить его принести присягу на конституции 1812 года, опиравшейся на принципы французской революции, показалось ему актом государственной измены.

Король Фердинанд опирался на армию, а войска, которыми командовал генерал Хоакин Элио, встретили его самыми искренними заверениями в своей преданности. Соответственно король, в котором, по словам историка Фридриха Лоренца, «неразумие сочеталось со злостью», отменил конституцию 1812 года и объявил виновным в оскорблении Его Величества каждого, кто только отважится противодействовать его распоряжениям будь то словом или делом.

Ни о какой новой конституции не было и речи, но зато вернулись все старинные злоупотребления, а религия была обращена в орудие реакции. Был нанесен удар по масонам и были восстановлены упраздненные кортесами мужские монастыри. Плюс, с одобрения папского престола, был восстановлен грозный суд испанской инквизиции. В кратчайшие сроки свыше 50 000 человек оказались в темницах, и вся вина этих несчастных заключалась лишь в том, что они придерживались либеральных взглядов. Все сторонники Жозефа Бонапарта были изгнаны из Испании, лишившись всей своей собственности. В армии офицерами стали назначаться только дворяне, а храбрые гверильясы (партизаны), рисковавшие жизнями в войне за освобождение, были уволены без всяких наград.

Плоды подобного управления, в котором бесчеловечие соединялось со слабостью и бездарностью, скоро выказались в чрезмерной запутанности финансов.

ФРИДРИХ ЛОРЕНЦ немецкий историк

Правительство Фердинанда было слабым, а сам он в основном вращался в кругу так называемой «камарильи».

ЧТОБЫ БЫЛО ПОНЯТНО

Испанское слово «камарилья» (camarilla – «комнатка, тайный кабинет») обозначает группу интриганов, собиравшуюся рядом с опочивальней короля Фердинанда VII. В переносном смысле – это ближний круг правителя, состоящий из его земляков, приятелей и сослуживцев. В настоящее время название «камарилья» стало нарицательным. Оно означает группу придворных, старающихся влиять на ход событий скрытыми интригами, наушничеством, доносами и т. п.

По наущению этих интриганов Фердинанд так часто менял свое министерство, что в короткий промежуток времени (с 1814 по 1819 год) прошло тридцать различных министров, из которых ни один не оставался в своей должности достаточно времени, чтобы успеть навести хоть какой-то порядок в своем ведомстве.

Всеобщее раздражение такой политикой выражалось во вспышках недовольства, но они подавлялись правительством. В 1815 году генерал Франсиско-Хавьер Мина после неудавшейся попытки восстания в Наварре спасся бегством во Францию, а в 1817 году, в Каталонии, открылся заговор, и виновник его, генерал-губернатор Луис де Ласи, был расстрелян. В Валенсии, где командовал преданный Фердинанду генерал Элио, в 1819 году сформировался заговор под руководством полковника Хоакина Видаля, но и он был подавлен с самой бесчеловечной суровостью. Видаль погиб на висилице, а его сообщники были расстреляны.

В результате, в 1820–1823 годах в Испании вспыхнула гражданская война, в ходе которой военные во главе с Рафаэлем дель Риего потребовали от короля соблюдения конституции 1812 года.

Мятеж начался 1 января 1820 года. Отряды Риего прошли через города Андалусии, надеясь поднять восстание против короля, но местное население в основном не поддержало его. Настоящее восстание началось в Галисии, и оно быстро распространилось по всей Испании. 7 марта 1820 года королевский дворец в Мадриде был окружен солдатами под командованием генерала Франсиско Лопеса Бальестероса, и 10 марта король согласился восстановить конституцию. А перед этим Фердинанд обратился к содействию генерала Бальестероса, которого незадолго перед тем сам же и сместил с должности военного министра и изгнал из столицы. Естественно, Бальестерос объявил, что королю не остается другого выбора, как уступить или отречься.

Было создано временное правительство, а Рафаэль дель Риего стал генерал-капитаном Арагона. Но уже в сентябре 1821 года он был обвинен в неповиновении приказам военного министерства и, следовательно, в неуважении к конституционному правительству, и его бросили в тюрьму. Однако его популярность росла, и в Мадриде прошли демонстрации с требованиями выпустить Риего. В марте 1822 года он был освобожден и избран в кортесы.

В глазах простых испанцев Рафаэль дель Риего был национальным героем, но это еще не означало популярности в высших сферах. В качестве реальной политической фигуры он не был нужен никому – ни сторонникам конституции, ни ее противникам.

В декабре 1822 года на конгрессе в Вероне было решено, что республиканская Испания будет представлять угрозу для баланса сил в Европе и что Франция должна восстановить абсолютную монархию в Испании.

Почему именно Франция?

Да потому, что именно эта страна была больше всех заинтересована в испанских делах не только по причине родства французской королевской фамилии с испанской, но также (что гораздо важнее) по причине опасений, что поданный Испанией пример окажется заразным для свободолюбивых французов.

7 апреля 1823 года французская армия пересекла франко-испанскую границу. Забегая вперед, скажем, что Рафаэль дель Риего взял под команду один из отрядов и ему пришлось сражаться как с захватчиками, так и с местными роялистами. 15 сентября он был предан, после чего содержался под стражей в деревне Анкильяс (провинция Хаэн), затем его перевезли в Мадрид. А 7 ноября 1823 года Рафаэль дель Риего был повешен на площади Ла-Себада в Мадриде.

Очевидно, что король Фердинанд хотел устроить показательный процесс над одним из своих злейших противников. И казнь Рафаэля дель Риего, «врага испанской нации и святой веры», была обставлена в «лучших традициях» испанской инквизиции. Солдаты с трудом сдерживали бурлящую толпу, из которой доносились выкрики «Да здравствует Риего!», но при этом и сыпались оскорбления в адрес поверженного кумира…

Памятник Рафаэлю дель Риего в Овьедо

Французской экспедицией в Испанию командовал Луи-Антуан де Бурбон, герцог Ангулемский. Этот принц, родившийся в 1775 году в Версале, был старшим сыном Шарля д’Артуа (будущего короля Карла X) и племянником Людовика XVI. Его армия состояла из пяти корпусов и насчитывала около 80 000 человек.

Главные руководители восстания (кортесы), несмотря на сопротивление короля, увезли его из Мадрида в Севилью и вынудили объявить Франции войну. С трудом укомплектованные регулярные войска были разделены на четыре корпуса: Бискайский генерала Бальестероса (20 000 человек), Каталонский генерала Мина (22 000 человек), Центральный графа де Л’Абисбаля (18 000 человек) и Галисийский генерала Морильо (10 000 человек). Всего испанская армия насчитывала около 70 000 человек, плюс в ней было еще 50 000 человек, расположенных гарнизонами по крепостям. Однако она была плохо обучена и организована, и, сверх того, испанские солдаты были мало преданы делу, за которое им приходилось сражаться.

При таких обстоятельствах французы только в Каталонии встретили серьезное сопротивление. По пути в Мадрид их движение больше походило на триумфальное шествие, чем на серьезный военный поход.

23–25 мая 1823 года французы вступили в Мадрид, и они были восторженно встречены народом и духовенством. При этом цель войны – освобождение короля – не была достигнута, и пришлось продолжать наступление.

Спеша занять Эстремадуру и Андалусию с целью предупредить перевод захваченного короля в Кадис, герцог Ангулемский 1 июня двинул колонну генерала Бордесуля на Севилью, а колонну генерала Бурмона – на Бадахос. Эти войска получили название Андалузской армии. Маршал Удино с двумя корпусами остался в окрестностях Мадрида. При приближении французов к Севилье хунта увезла короля в Кадис, куда и была направлена Андалузская армия. 24 июня этот город был блокирован с суши и с моря.

В это время маршал Монсей, перейдя границу, двинулся к Барселоне, а генерал Молитор, захватив Сарагосу, устроил в ней базу, после чего занял всю Наварру и Аррагон. Потом он пошел к Кадису, чтобы подкрепить Бордесуля.

16 августа под Кадис прибыл сам герцог Ангулемский, и осада стала энергичнее.

30 августа взятием Трокадеро – укрепления, защищавшего доступ к городу, – было решено падение Кадиса, но французы пощадили город из опасения, что заключенный в нем король может пасть жертвой ярости его противников. Осада продолжалась до конца сентября, а потом кортесы, убедившись в бесполезности дальнейшего сопротивления, объявили себя распущенными и предоставили королю свободу удалиться во французский лагерь, предварительно вынудив у него манифест о всеобщей амнистии. Но, как оказалось, мстительному Фердинанду нельзя было верить, и казнь Рафаэля дель Риего лишь открыла собой череду преследований, ставших отныне обыденным явлением.

13 ноября имел место триумфальный въезд короля в столицу, и вместе с этим возвратилась вся старая правительственная система. Для защиты Бурбона в Испании остались 45 000 французских солдат. Но напрасно Франция пыталась своими советами склонить испанское правительство к умеренности: король, если бы даже он и желал того, не мог следовать никакой другой системе, кроме системы самой жесточайшей реакции.

Герцог Ангулемский в сражении при Трокадеро. Художник Поль Делярош

Что же касается герцога Ангулемского, то он за победу при Трокадеро и «успешное окончание войны с Испанией» получил от российского императора Александра I Святого Георгия 1-й степени и стал одним из всего 25 кавалеров этого высшего российского ордена.

При Трокадеро потери французов составили около 400 человек, а с испанской стороны были убиты от 400 до 500 человек. Прямо скажем, это была не самая грандиозная битва в истории человечества. Но в честь нее получила название площадь в Париже и находящаяся рядом станция метро.

При Фердинанде VII Испания лишилась своих латиноамериканских владений: в ходе революций вице-королевства Америки во главе с Симоном Боливаром, Хосе де Сан-Мартином и другими стали независимыми республиками.

В конечном итоге, из заморских владений остались только территории в Северной Африке.

По поводу распада великой империи оставалось только рефлексировать, но факт остается фактом: испанские колонии, восставшие вместе с метрополией против наполеоновского владычества, не пожелали признавать королем Фердинанда VII.

Придворные интриги и слабохарактерность короля не способствовали восстановлению порядка и во внутренних делах. Среди испанцев накапливалось недовольство.

Фердинанд VII был четырежды женат, но имел детей только от последнего брака с Марией Кристиной. В 1830 году он провозгласил свою старшую дочь Изабеллу наследницей, а членом регентского совета он поставил генерала Педро Агустина Хирона Лас-Касаса, герцога Аумада, который в свое время приложил немало сил для возвращения Фердинанда на престол.

Смерть Фердинанда (он скоропостижно скончался 29 сентября 1833 года) привела к гражданской войне между сторонниками малолетней Изабеллы и сторонниками младшего брата Фердинанда дона Карлоса Мария Исидро де Бурбона.

Королева Изабелла II

Вся Испания разделилась тогда на два враждующих лагеря: тех, кто стоял на стороне Изабеллы и ее матери, Марии Кристины де Бурбон, и тех, кто поддерживал права дона Карлоса и его наследников (они получили название «карлисты»).

На стороне дона Карлоса стояли преимущественно низшие слои населения, руководимые фанатичным духовенством, и горцы северных и северо-западных провинций, надеявшиеся при помощи дона Карлоса отстоять свою местную независимость. Мария Кристина и ее дочь находили поддержку в либеральной партии, в населении Мадрида, а также юго-восточных провинций.

Борьба этих двух лагерей привлекла внимание всех европейских правительств, причем Россия, Австрия, Пруссия и итальянские дворы склонялись на сторону «карлистов», а Англия и Франция – на сторону Изабеллы и ее матери.

Кончилось все тем, что Изабелла II была королевой Испании с 1833 по 1868 год. А 17 сентября 1868 года в Кадисе вспыхнула революция, во главе которой стали адмирал Хуан Баутиста Топете, а также вожди оппозиционной парии Пракседес Матео Сагаста и Мануэль Руис Соррилья. На следующий день генерал Жоан Прим издал манифест о низложении Изабеллы, и она, скрепя сердце, отреклась от престола в пользу своего 13-летнего сына.

Но это не помогло тому стать королем: напротив, испанцы пригласили на вакантный престол Амадея Савойского, второго сына короля Виктора Эммануила II и брата короля Умберто I.

Амедей проявлял много такта и терпимости по отношению ко всем партиям, но, несмотря на свой либерализм, как иностранец, не пользовался популярностью и 11 февраля 1873 года счел себя вынужденным отречься от престола. Немедленно вслед за тем в кортесах поднят был вопрос об установлении республики. 319 сенаторов и депутатов высказались в пользу республики против 32 альфонистов-унионистов, и республика была провозглашена.

ВЛАДИМИР ПИСКОРСКИЙ русский историк

Прибытие нового короля в январе 1871 года сопровождалось печальным для него предзнаменованием. Генерал Жоан Прим, более всех способствовавший возведению его на трон, проезжая в карете по одной из улиц Мадрида, среди белого дня был смертельно ранен людьми, которых даже не попытались разыскивать.

Генерал Франсиско Серрано

Республика в Испании просуществовала всего лишь 11 месяцев, в течение которых успели смениться четыре министерства: Эстанислао Фигераса, Франсиско Пи-и-Маргаля, Николаса Сальмерона и Эмилио Кастелара. Однако ни одному из них не удалось справиться с нарастающими, как снежный ком, трудностями.

2 января 1874 года генерал Мануэль Павия произвел государственный переворот, разогнал кортесы, а потом, не имея личных амбиций, обратился к генералу Франсиско Серрано, предложив ему сформировать правительство. Серрано был провозглашен диктатором со званием президента. Это был явный успех тех, кто упорно боролся за более твердый характер правления.

В течение XIX века Испания меняла семь раз свой конституционный строй: в 1812, 1834, 1837, 1846, 1855 (в проекте), 1869 и 1876 гг.

ВЛАДИМИР ПИСКОРСКИЙ русский историк

Диктатура генерала Серрано продолжалась до 29 декабря 1874 года, а потом была произведена реставрация, и королем Испании был провозглашен сын Изабеллы, начавший править под именем Альфонсо XII.

Альфонсо XII принял титул «конституционный король Испании», но с прибавлением «рог la gracia de Dios» (милостью Божьей).

Король Альфонсо XIII

После смерти Альфонсо XII (он умер в 1885 году от туберкулеза) королем стал его сын Альфонсо XIII, родившийся уже после смерти отца.

И тут следует сказать, что в Испании масонство, запрещенное Фердинандом VII, во второй половине XIX века вновь обрело силу. И оно стремилось низложить династию Бурбонов, заменив ее революционным и атеистическим правительством.

Это решение было принято в 1902 году. Соответственно первое покушение на короля Альфонсо XIII было совершено в мае 1906 года во время его бракосочетания с дочерью принца Баттенбергского Викторией. В них была брошена бомба. К счастью, королевская чета не пострадала, но было много убитых.

Автор покушения был членом «Современной Школы» – одного из важных испанских анархистских центров, руководителем которого состоял каталонский масон Франсиско Феррер-Гуардия. В 1906 году Феррер был заключен в тюрьму, а «Современная Школа» была закрыта. Но вскоре правосудие подтвердило его непричастность к взрыву, и Феррера, тринадцать месяцев находившегося в тюрьме, выпустили. В июле 1909 года в Барселоне началась всеобщая стачка, Феррера обвинили в руководстве ею и вновь арестовали. Военный трибунал приговорил его к смерти, и 13 октября 1909 года он был расстрелян, что вызвало волну протестов во многих странах.

Затем последовали другие покушения. В мае 1910 года при возвращении короля Альфонсо XIII с похорон английского короля Эдуарда VII в Мадриде в него вновь была брошена бомба. Сделано это было мстителями «за мученика Феррера».

Кончилось все это тем, что королю Альфонсо это надоело, и он возложил все бремя власти на своего премьер-министра генерала Мигеля Примо де Риверу. И это стало его главной ошибкой. Своим сотрудничеством с диктатурой военных король потерял последние остатки престижа, и в 1930 году республиканцы организовали выборы, превратившиеся в плебисцит, результаты которого показали негативное отношение испанцев к монархии.

На следующий день после выборов «революционный комитет» распространил манифест, призывавший к провозглашению республики. Правительство в полном составе ушло в отставку. Никто из монархистов не поддержал короля, и тому пришлось покинуть страну. Прожив несколько лет во Франции, он перебрался в Италию и умер в Риме 28 февраля 1941 года.

В годы Первой мировой войны Испания придерживалась нейтралитета, однако ее экономика очень серьезно пострадала.

А в 30-е годы в Испании было отмечено распространение социалистических идей, что привело к череде беспорядков. Народ требовал социальных и политических преобразований. Генерал Мигель Примо де Ривера поднял мятеж и захватил власть в Каталонии, но его «военная директория» закончилась отставкой. После этого борьбу за власть повели радикальные республиканцы и фалангисты – представители ультраправой политической партии «Испанская Фаланга» (Falange Española), основанной в 1933 году сыном Мигеля Примо де Риверы Хосе Антонио.

14 апреля 1931 года монархия была свергнута, и Испания стала республикой. Однако это не принесло стабильности в испанское общество, и «Испанская Фаланга» начала набирать все большую и большую популярность, что закончилось мятежом 1936 года и кровопролитной гражданской войной, которая привела к установлению диктатуры Франсиско Франко.

Франсиско Франко родился 4 декабря 1892 года, и полное его имя было очень длинным – Франсиско Паулино Эрменехильдо Теодуло Франко Баамонде. Франко – это была фамилия отца, офицера флота Николаса Франко-и-Сальгадо-Араухо. Баамонде – это фамилия матери, Марии дель Пилар Баамонде-и-Пардо де Андраде.

Так уж сложилось, что в ряду известных диктаторов XX века Франко традиционно помещают на «почетное» 4-е место, пропуская вперед Гитлера, Сталина и Муссолини. Но в этой компании фигура Франко стоит явно особняком. Он был в общем-то до скучного нормальным человеком. Между личной и семейной жизнью у Франко можно смело поставить знак равенства. Донья Мария дель Кармен Поло-и-Мартинес-Вальдес, на которой Франко женился в 30-летнем возрасте, была моложе мужа на девять лет, и через три года она родила ему единственную дочь. Ее тоже назвали Марией дель Кармен, а будущий диктатор ласково называл ее «Ненукой». Тогда сам король Альфонсо XIII наградил Франко званием подполковника (а майором он стал в 23 года, и он был самым молодым майором в испанской армии), дал ему разрешение на женитьбу и согласился стать посаженым отцом, что произвело на испанских дворян большое впечатление. Свадебная церемония была настолько пышной, что в реальность происходящего не верила даже невеста. Она потом говорила: «Мне казалось, что я вижу фантастический сон или читаю прекрасный роман о себе самой».

Ни любовниц, ни скандалов – ничего такого в их жизни не было. Зато была блестящая военная карьера (Франко получил генеральский чин в 33 года) и реальная воинская слава. После участия в марокканской войне Франко стал национальным героем, он был ранен в живот, получил 12 наград и был обласкан королем Альфонсо XIII, а на его доме в Ферроле местные власти повесили мемориальную доску задолго до того, как он стал правителем.

До начала гражданской войны в Испании генерал Франко практически не принимал участия в политике.

В биографии Франко, написанной британцем сэром Полом Престоном, приводятся многочисленные свидетельства политических симпатий и пристрастий будущего диктатора. Они были достаточно предсказуемыми: монархист, националист и антикоммунист. Но факт остается фактом – до 1936 года, когда волею судеб 43-летний Франко встал во главе антиреспубликанского мятежа, он удивительным образом сумел избегать прямого участия в так называемой «большой политике».

Как и любой нормальный человек, генерал Франко, безусловно, находился во власти определенных иллюзий. Однако он всегда оставался прагматиком: водовороты бредовых идеологий не влияли на его решения. Короче говоря, это был весьма «странный» будущий диктатор. При этом испанское общество было расколото задолго до того, как испанцы начали братоубийственную войну. Глубокая трещина разделила сословия, семьи, пройдя через сердце практически каждого испанца.

А что происходило? Крушение имперских амбиций вызвало неизбежный рост националистических настроений. Плюс страна стала чудовищно бедна. Плюс ее лихорадил сепаратизм каталонцев и басков. И как все это сейчас принято называть? Правильно – «революционной ситуацией». В 1931 году на муниципальных выборах сторонники монархии потерпели в крупных городах сокрушительное поражение. Правительство адмирала Хуана Баутисты Аснара в полном составе ушло в отставку. Альфонсо XIII, дед нынешнего короля Хуана Карлоса I, 14 апреля 1931 года стал монархом в изгнании. На пять лет в Испании наступил период Второй республики.

То обстоятельство, что Франко долго избегал открытого участия в большой политике, совершенно не означает, что он страдал от избытка непритязательности. Просто до поры до времени военная карьера вполне удовлетворяла его амбиции.

Его отношения с Республикой складывались весьма непросто. Монархист и «военная косточка», с одной стороны, трезвый прагматик и консерватор – с другой, как мог относиться Франко к демократическим экспериментам? Только отрицательно. Но при этом и в открытую оппозицию он переходить не спешил.

В 1931 году Франко возглавлял Военную академию в Сарагосе. Пост престижный, но, согласимся, не слишком значительный. 15 апреля 1931 года он выступил перед слушателями академии и сказал: «Если провозглашена Республика и верховная власть находится в руках временного правительства, мы обязаны соблюдать дисциплину и сплотить свои ряды, с тем чтобы сохранить мир и помочь нации двинуться по верному пути».

Да, он принес присягу новой власти. Однако симпатий она у него не вызывала, учитывая и то, что академия в Сарагосе была закрыта, и восемь месяцев Франко находился не у дел. Потом он получил назначение командующим 15-й Галисийской пехотной бригадой, стоявшей в Ла-Корунье, и это была не явная, но все же очевидная опала.

К 10 августа 1932 года созрел первый военный заговор под водительством генерала Хосе Санхурхо, незадолго до этого смещенного с поста командующего Гражданской гвардией (испанской жандармерией).

Франсиско Франко

Франко хорошо знал Санхурхо еще по войне в Африке. Знал он и о заговоре, известном как «санхурхада», но не поддержал его. Своим безошибочным чутьем, которое его никогда не подводило, он определил, что ситуация еще не созрела, а протестное выступление плохо подготовлено. К тому же роль, отводившаяся в «санхурхаде» Франко, была далеко не главной. Короче говоря, заговор провалился.

Но в феврале 1933 года министр обороны и будущий президент страны Мануэль Асанья-и-Диас направил Франко командовать гарнизоном на Балеарские острова. Как говорится, «подальше от соблазнов».

А в 1934 году в Астурии вспыхнуло восстание, возглавляемое социалистами и анархистами, и чрезвычайные полномочия по подавлению этого восстания стали для Франко первым реальным шагом к созданию будущей диктатуры. Тогда против астурийских горняков послали регулярные войска, в том числе участвовавшие в марокканской войне. Жестокие артиллерийские обстрелы гражданского населения, карательные полицейские операции и т. д. – все это сняло психологические барьеры на пути к будущей братоубийственной войне. Однако это по-прежнему не было политикой: генерал Франко действовал в рамках отдававшихся ему приказов, и эти приказы были получены от законных гражданских властей.

А кризис тем временем углублялся. Выигранные 16 февраля 1936 года «Народным фронтом», в который входили социалисты, коммунисты, анархисты и леволиберальные партии, выборы дали левым серьезное преимущество в кортесах (парламенте). Соответственно правые и военные почувствовали себя загнанными в угол. Раскол в обществе еще более углубился, участились террористические акты. И тогда Франко, занимавший уже пост начальника генерального штаба, потребовал от правительства введения военного положения. Страна находилась на волоске от военного переворота, который не состоялся исключительно из-за разногласий между генералами.

Франко тогда перевели на Канарские острова, и он перешел в открытую оппозицию Республике.

Гражданская война в Испании началась 18 июля 1936 года.

Первоначально лидером восставших (мятежников) был не Франко, а генерал Хосе Санхурхо, находившийся в изгнании в Португалии. Но уже 20 июля он погиб при крушении перегруженного двухместного самолета, в котором генерал намеревался вернуться в Испанию. 29 сентября состоялись выборы нового вождя среди генералитета восставших, и на них победил Франко.

Итог братоубийственной войны был ужасен: 450 000 погибших (320 000 сторонников республики и 130 000 мятежников), более 600 000 испанцев эмигрировали, не менее 100 тысяч стали жертвами политических репрессий уже после окончания войны.

Безусловно, XX век видел и бо`льшую жестокость. Но не будем забывать, что население Испании в 1932 году насчитывало всего 24,1 миллиона человек.

Удивительно быстро Франко установил связь с нацистской Германией и фашистской Италией. Адольф Гитлер и Бенито Муссолини, рассчитывая сделать Франко своей марионеткой, начали поставлять ему оружие. В конце 1936 года на стороне националистов стали сражаться немецкий авиационный «Легион Кондора» и итальянский пехотный «Корпус добровольческих сил». Помимо них, на стороне Франко воевали добровольцы из Ирландии, Португалии и из числа русских белоэмигрантов.

На стороне Республики воевали коммунисты, анархисты и социалисты со всего мира (на помощь Испанской республике прибыло 42 000 иностранцев из 54 стран мира, и до 35 000 из них участвовало в боевых действиях в составе семи интернациональных бригад и трех отдельных интернациональных батальонов).

Только Советский Союз предоставил Испанской республике кредит в размере 85 миллионов долларов США, поставил 648 самолетов различных типов, 347 легких танков, 60 бронеавтомобилей, 1186 артиллерийских орудий, 340 минометов, 20 486 пулеметов и 497 813 винтовок, а также боеприпасы, порох, топливо, медикаменты, снаряжение и прочее военное имущество. В боевых действиях на стороне Испанской республики приняло участие около 3000 советских военных советников и специалистов (летчиков, танкистов, радистов и шифровальщиков, инженеров и переводчиков). Кроме того, как отмечает историк Б.В. Соколов, «в Испании было несколько сот сотрудников НКВД и Разведывательного управления РККА, занимавшиеся разведкой и контрразведкой, а также организацией партизанского движения и диверсий».

Но это не помогло, Франко выиграл Гражданскую войну. Почему? Это произошло благодаря трем главным факторам: массированной военной помощи Германии и Италии, жестокости (Франко стремился физически уничтожить противника) и раздробленности в рядах сторонников республики.

С 1939 года в Испании установилась диктатура Франко, просуществовавшая, как потом выяснится, аж до ноября 1975 года. Испанская республика пала, а диктатору был присвоен чин генералиссимуса и титул каудильо[11].

Удивительно, но Франко не был ни премьер-министром, ни главой правящей партии, ни каким-то религиозным лидером. Просто-напросто он, гениально используя, а порой и стравливая между собой основные политические силы (армию, церковь, монархистов и «фалангу» – влиятельное профашистское движение), разделял и властвовал.

По большому счету, в Гражданской войне не бывает победителей, она – национальная трагедия. Так вот в Испании эта трагедия через 40 лет закончилась тем, что уже давно зовут «политическим чудом», то есть реформами и конституционной монархией Хуана Карлоса I. И главный парадокс заключается в том, что это не случилось бы без Франсиско Паулино Эрменехильдо Теодуло Франко Баамонде.

Обескровленная Испания практически не участвовала во Второй мировой войне. Хотя нельзя забывать о действиях составленной из испанских добровольцев «Голубой дивизии» (División Azul)[12] в составе германских войск на Восточном фронте. Франко не мог простить Советскому Союзу вмешательства в испанскую Гражданскую войну и отплатил той же монетой.

Франко был в долгу перед Германией и Италией за военную помощь, обеспечившую ему победу, и он старательно демонстрировал личную симпатию к Гитлеру и Муссолини. Несколько раз Испания была на волоске от полноценного вступления в войну. Но не вступила. И все потому, что Франко был каким-то «неправильным» фашистом. Его фашизм не походил ни на германский национал-социализм с его расовой теорией, ни на итальянский фашизм с его презрением к монархии. Да, Франко был националистом, но для него испанцем был каждый гражданин Испании, вне зависимости от расовых и племенных различий. Собственно, лозунг, под которым Франко победил в Гражданской войне, был следующим: «Народ, монархия, вера».

Своей позицией Франко сильно раздражал «настоящих» фашистов.

Гитлер и Франко во время встречи во французском городке Андай (23 октября 1940 года)

Испания была бедной, обескровленной и плохо вооруженной – такой союзник мог стать большой обузой. И Франко требовал у Гитлера для участия в военных действиях крупномасштабной экономической и военной помощи. Но у Германии на это уже не хватало возможностей. Но вот если бы чаша весов склонилась в пользу Германии, Италии и Японии – можно не сомневаться, Франко обязательно присоединился бы к победителям.

Политика генерала Франко на всем протяжении войны была исключительно своекорыстной и хладнокровной. Он думал только об Испании и испанских интересах. Благодарность Гитлеру и Муссолини за их помощь была ему чужда. Этот тиран с ограниченными взглядами думал лишь о том, чтобы предотвратить участие своего обескровленного народа в новой войне.

УИНСТОН ЧЕРЧИЛЛЬ

Командовал «Голубой дивизией» с декабря 1942 года генерал Эмилио Эстебан-Инфантес (до него был генерал Агустин Муньос Грандес). Первый дожил до 1962 года, второй – до 1970-го, и он даже возглавлял церемонию провозглашения Хуана Карлоса принцем Испании и наследником престола.

Испанский доброволец из «Голубой дивизии»

Советское командование рассматривало испанскую «Голубую дивизию» как слабое звено немецких боевых порядков. Известно, например, что командующий 55-й армии В.П. Свиридов был об испанцах такого мнения: «Сброд, хлюпики сопливые. Завшивели, обмораживаются, клянут тот день, когда оказались в России».

В конечном итоге Франко уже 20 октября 1943 года принял решение о выводе «Голубой дивизии» с фронта и расформировании соединения. Однако многие испанцы отказались возвращаться домой, и 3 ноября 1943 года уже правительство Испании приказало своим гражданам вернуться в страну. Но даже после этого на Восточном фронте осталось около 2000 испанцев, в основном «фалангистов», из которых был сформирован добровольческий «Голубой легион» (Legión Azul) под немецким командованием.

Позднее его численность увеличилась до 3000 человек за счет добровольцев, перебиравшихся через границу Испании в районе французского города Лурд. После того как Франко начал переговоры со странами антигитлеровской коалиции, бо́льшая часть военнослужащих «Голубого легиона» была репатриирована немцами. Произошло это в марте 1944 года. Несколько сотен оставшихся испанцев вступили в войска СС и воевали до самого конца войны. Во всяком случае, есть данные, что в окруженном Берлине до капитуляции сражались испанцы.

Упомянутая «Голубая дивизия» сражалась на Восточном фронте в качестве 250-й дивизии вермахта. По имеющимся оценкам, она потеряла в боях около 5000 человек убитыми и умершими от ран и болезней и 8800 человек ранеными. Потери пропавшими без вести составили 326 человек. Кроме того, несколько тысяч человек получили обморожения и стали инвалидами. Практически все пропавшие без вести испанцы оказались в советском плену.

Мемориал «Голубой дивизии» на кладбище Ла Альмудена в Мадриде

Плюс, как отмечает историк Б.В. Соколов, после отзыва дивизии остался «Голубой легион» численностью 1800 человек. Его отправили домой в конце марта 1944 года, но «еще около 700 человек испанских добровольцев продолжало воевать в составе 6-й горнострелковой дивизии СС «Норд» и в других соединениях войск СС».

Б.В. Соколов утверждает:

«Общие потери Испании во Второй мировой войны можно оценить в 5 тысяч погибших военнослужащих. Кроме того, около 100 тысяч испанских рабочих работало в Германии и на оккупированных немецкими войсками территориях, где некоторые из них могли погибнуть от союзных бомбардировок. Также некоторое число испанских моряков торгового флота могло погибнуть на судах, потопленных в ходе битвы за Атлантику и в Средиземном море. Однако никаких цифровых данных насчет этих жертв нет. Значительное число испанских иммигрантов, покинувших страну после победы генерала Франко, сражались в армиях стран Антигитлеровской коалиции, и многие из них погибли. Однако они не являлись жителями Испании к началу Второй мировой войны, а уцелевшие не могли вернуться в Испанию после окончания войны».

Финал всего этого хорошо известен: с Муссолини жестко разделались итальянские партизаны. Гитлер покончил жизнь самоубийством. И у Франко конечно же было достаточно причин для беспокойства. Не только СССР, испанское правительство в изгнании и эмигранты, но и многие авторитетные политики в странах недавней Антигитлеровской коалиции требовали кардинального решения «испанской проблемы». Не раз страсти накалялись и на трибуне ООН. И все-таки, несмотря ни на что, Франко уцелел. Удивительно? Ничего подобного! Его спасла «холодная война»: в противостоянии с Советским Союзом и его союзниками проверенный антикоммунист Франко выглядел фигурой весьма подходящей.

Однако «внешние приличия» были соблюдены. В частности, Испания не получила помощи по плану Маршалла (по «Программе восстановления Европы» после Второй мировой войны, выдвинутой в 1947 году американским государственным секретарем Джорджем Маршаллом). От Франко потребовали уступок (он провел референдум и слегка ослабил железную хватку режима), а ведущие страны понизили ранг своего представительства в Испании с послов до посланников.

Все это время (с 1947 года) Испания считалась монархией с вакантным местом короля. И в конечном итоге Франко принял решение, что королем после его смерти должен стать принц Хуан Карлос де Бурбон.

За послевоенное тридцатилетие режим Франко постепенно эволюционировал в направлении относительно мягкой авторитарной диктатуры. А в конце 50-х – начале 60-х годов Франко позволил правительству молодых технократов начать экономические реформы, которые за несколько лет вызвали к жизни «испанское экономическое чудо», поднявшее Испанию с уровня одной из беднейших стран Европы на уровень вполне развитой европейской страны.

Франко резко сменил состав правительства, и уже через 5 лет прирост промышленного производства составил 140 %, что неожиданно вывело Испанию на первое место: она обогнала Японию (139 %) и США (121 %). Ежегодно в Испании производили до 35 0000 автомобилей. Рост выпуска телевизоров составил 75 %, холодильников – 147 %, стиральных машин – 98 %. Доходы населения выросли вдвое.

Конечно, такие высокие темпы роста были связаны с тем фактом, что Испания стартовала с весьма низкого уровня. Плюс политическая оппозиция по-прежнему находилась под запретом. Однако Франко дряхлел, и вместе с ним дряхлел его режим.

После смерти в феврале 1941 года в Риме короля-изгнанника Альфонсо XIII главой испанского королевского дома Бурбонов стал его сын, дон Хуан, граф Барселонский. А в 1948 году Франко сделал графу Барселонскому то, что принято называть «предложением, от которого тот не смог отказаться». Он предложил ему отправить своего сына в Испанию. Связано это было с тем, что стареющий диктатор принял решение вырастить рядом с собой наследника «в качестве короля». При этом, называя себя монархистом, Франко не торопился расставаться с властью и отдавать ее законному королю. Годом раньше Франко вновь провозгласил Испанию королевством[13], но – королевством без короля.

Франсиско Франко принимает парад (1960-е гг.)

В 1973 году Франко ушел с поста главы правительства, доверив эту должность неофранкистскому адмиралу Луису Карреро Бланко, но тот был убит в том же году террористами ЭТА (радикальной националистической организации сепаратистов, выступавших за независимость Страны басков – региона, расположенного на севере Испании и юго-западе Франции).

22 июля 1969 года Франко, не имевший наследников по мужской линии, назначил наследником испанского престола 31-летнего Хуана Карлоса, старшего сына графа Барселонского. И что характерно, сделано это было против воли отца. Дело в том, что традиционно наследником престола в Испании мог быть только принц Астурийский, но Франко не обладал полномочиями присвоить титул принца Астурийского Хуану Карлосу. Но каудильо и тут нашел оригинальный выход из положения: он изобрел для Хуана Карлоса специальный титул «принца Испании». Но Хуан Карлос должен был занять престол не сразу, а лишь после кончины Франко, что и случилось 22 ноября 1975 года.

Хуан Карлос де Бурбон родился 5 января 1938 года в Риме. И еще раз поясним: он был сыном главы Испанского королевского дома дона Хуана, графа Барселонского, а также внуком короля Альфонсо XIII. Его крестил кардинал Эудженио Пачелли, в следующем году избранный папой Пием XII. Он рос в Италии и в Португалии.

Хуан Карлос стал «помазанником Франко», удостоенным сомнительной чести править в соответствии с воззрениями победителей в Гражданской войне. Обычно крайне осмотрительный, дон Хуан Карлос публично поблагодарил диктатора.

ХУАН ЛАЛАГУНА испанский историк

Свою первую встречу с Франко Хуан Карлос через много лет описал так:

«Меня провели по многочисленным погруженным в полумрак залам. И вдруг я оказался перед Франко. Он мне показался гораздо ниже, чем на фотографиях, которые я видел, у него был животик, а улыбка его показалась мне неестественной. Он был очень вежлив со мной, поинтересовался моей учебой, спросил, какие предметы мне даются с большим трудом, а какие – с меньшим. В конце встречи, когда я уже прощался, он пригласил меня с собой охотиться на фазанов, чтобы я мог привезти свои трофеи родителям в Эшторил. По правде говоря, я не очень внимательно слушал Франко, потому что с самого начала нашей встречи заметил мышь, которая прогуливалась между ножками кресла, в котором сидел генерал, а делала она это так, будто давно привыкла к таким прогулкам. Для ребенка, каким я тогда был, такая храбрая мышь, конечно, намного интересней неестественно любезного сеньора, расспрашивающего о генеалогическом древе готских королей, которое он знал наизусть».

Франсиско Франко и будущий король Испании Хуан Карлос (1969 год)

Дальнейшее поведение «благодарного» Хуана Карлоса выглядело, как отмечают историки, «как осторожное прощупывание почвы для перехода от диктатуры к демократии», однако в ту пору мнимое раболепие перед каудильо принесло ему прозвище дон Франкарлос.

Порой меня спрашивают, оказал ли генерал на меня большое влияние. Да, оказал. Например, своей манерой смотреть на вещи спокойно, сохраняя дистанцию.

ХУАН КАРЛОС ДЕ БУРБОН

На самом деле это была подлинная человеческая трагедия, и заключалась она в том, что, сделав ставку на молодого Хуана Карлоса, Франко повел его к королевской власти через голову родного отца, законного наследника престола дона Хуана (графа Барселонского). И это было очень тяжелое испытание для принца. Однако в конечном итоге отец и сын с честью выдержали то, что на них навалилось. Годы спустя, когда этот «гордиев узел» развязался, для всех стало очевидно главное: дон Хуан воспитал своего сына настоящим королем, и именно это оценил диктатор Франко. И Хуан Карлос в данном случае думал не о себе лично и не о своей будущей власти, а о судьбе испанской монархии. В любом случае, 22 июля 1969 года Хуан Карлос был приведен к присяге в кортесах.

После ухода со своего поста Франко находился на лечении. В последние годы жизни он страдал болезнью Паркинсона. Его агония была долгой и очень болезненной. В последний месяц жизни он перенес два инфаркта, ампутацию 2/3 желудка, операцию по поводу острого перитонита. А 20 ноября 1975 года Франсиско Паулино Эрменехильдо Теодуло Франко Баамонде скончался. О его смерти было объявлено только на следующее утро.

Последние слова Франко были достойными большого политика, и их навсегда запомнил король Испании Хуан Карлос I де Бурбон:

«Последний раз, когда я его видел, он уже не мог говорить. Последнее, что он сказал в моем присутствии, практически уже в состоянии агонии, касалось единства Испании. На меня произвели огромное впечатление не столько его слова, сколько то, с какой силой он сжал мои руки, чтобы сказать главное, о чем просит, – сохранить единство Испании. В руках была необычайная сила. И долгий, долгий взгляд… Для Франко, как военного, существовали вещи, к которым он относился абсолютно серьезно и никаких шуток, недомолвок в отношении них не допускал. Единство Испании было для него все».

И так получилось, что уже в первые месяцы после смерти Франко испанцы поняли, что их новый король – не наследник диктатора, а человек нового времени. И многие в стране стали «хуанкарлистами», то есть сторонниками еще не монархии, но лично дона Хуана Карлоса де Бурбона.

Итак, Хуан Карлос I де Бурбон был главой испанского государства с 22 ноября 1975 года, а 2 июня 2014 года 76-летний король заявил об отречении от престола в пользу своего сына Фелипе, и это событие заняло одну из первых строк в новостных сообщениях всего мира.

Биография Хуана Карлоса необычна для выходцев из знаменитых королевских династий. Он, как уже говорилось, – внук испанского короля Альфонсо XIII, свергнутого Республикой и покинувшего Испанию. Его отец, Хуан де Бурбон, бывший прямым наследником престола, не принял диктатуру Франко и начал критиковать порядки, воцарившиеся в Испании с 1939 года. Тем не менее Франко предложил дону Хуану послать в Мадрид на воспитание своего сына Хуана Карлоса. Как ни странно, это предложение было принято, и с 10-летнего возраста Хуан Карлос находился под опекой Франко, лично занимавшегося его воспитанием. Он учился на факультете философии и права Мадридского университета, окончил три военных учебных заведения, а в 1969 году был приведен к присяге в качестве преемника главы государства в ранге короля.

Так Хуан Карлос стал четвертым за 300 лет королем из династии Бурбонов в стране, но все при этом считали его верным последователем диктатора Франко и его марионеткой.

Возглавив Испанию после смерти Франко, 37-летний король, практически лишенный легитимности, оказался в очень сложном положении. Но Хуан Карлос с честью из него вышел, взяв курс на демонтаж франкистской диктатуры и переход к представительной демократии. Поступая так, он не действовал на авансцене, а ушел за кулисы, оставив за собой роль арбитра и выступив как покровитель перехода к демократии. При этом он добровольно отказался от многих своих полномочий во имя интересов страны, поделившись ими с новыми властными структурам, которые начали создаваться.

Хуан Карлос I де Бурбон

Своим уважительным отношением к конституционным нормам Хуан Карлос буквально «завоевал» страну с тяжелым наследием Гражданской войны 30-х годов, расколовшей людей на правых и левых. Он превратился в полюс притяжения для самых разных сил и способствовал национальному примирению. В результате в декабре 1978 года на референдуме демократическая легитимность Хуана Карлоса была подтверждена, а еще раньше, в 1977 году, он обрел и династическую легитимность (его отец Хуан де Бурбон отказался от своих прав на престол в пользу сына).

Следующий успех: в феврале 1981 года, во время путча ультраправых военных, захвативших здание кортесов с находившимися там депутатами и министрами, король спас молодую демократию, потребовав от мятежников, чтобы они сложили оружие.

В правление Хуана Карлоса в Испании имело место динамичное развитие экономики, было создано социальное государство, произошло активное и глубокое включение страны в процессы европейской интеграции. Король своими практическими действиями сделал так, что стал моральным авторитетом и верховным арбитром жизни всей нации. Ценили испанцы и его личные качества: Хуан Карлос был начисто лишен высокомерия и был очень прост в общении. Порой даже слишком прост. Широкую известность, например, получил инцидент на Иберо-Американском саммите в Чили в ноябре 2007 года, когда во время своего выступления премьер-министр Испании Хосе Луис Сапатеро подвергался нападкам со стороны венесуэльского президента Уго Чавеса. Тогда Хуан Карлос перебил Чавеса и сказал:

– Почему бы тебе не заткнуться?

Импонировали людям и спортивные увлечения Хуана Карлоса. Например, в 1972 году 34-летний король принимал участие в Олимпийских играх в Мюнхене: в соревнованиях по парусному спорту он занял 15-е место в составе испанского экипажа. Плюс он был большим любителем автомобильных и мотоциклетных гонок, управлял сверхзвуковым самолетом, вертолетом и танком.

И конечно же Хуан Карлос имел репутацию плейбоя.

Испанцы гордились этим, тем более что, как говорится, не пойман – не вор. Отметим, что Хуан Карлос с мая 1962 года был женат на Софии (дочери короля Греции), и у них было трое детей. Но вот однажды в прессу просочилась информация о том, что король встречается с 47-летней немецкой принцессой – Коринной Сайн-Витгенштейн. И тут, как водится, вся страна с жаром бросилась обсуждать эту скандальную связь. Оказалось, что Коринна уже несколько лет регулярно сопровождает Хуана Карлоса в заграничных поездках. А в 2006 году король даже представил ее своему двоюродному брату – 75-летнему герцогу Карлу Вюттембергскому. И кого? Дважды разведенную мать двоих детей, ставшую принцессой после того, как в 2000 году вышла замуж за принца Казимира Сайн-Витгенштейна, который был на восемь лет ее моложе… А еще она встречалась с миллиардером Гертом-Рудольфом Фликом…

А тут еще в 2000 году разгорелся скандал вокруг некоей француженки Мари де ля Рюэлль, которая заявила, что является незаконнорожденной дочерью Хуана Карлоса. Эта особа даже порывалась доказать родство с помощью ДНК-анализа, но суд не позволил врачам взять образцы у короля и членов его семьи.

Совершенно некстати оскандалились и дети короля. В частности, младшую дочь, принцессу Кристину, вызывали в суд по делу о финансовых махинациях и коррупции. В них подозревали супруга инфанты гандболиста Иньяки Урдангарина. Следователи не исключали, что донья Кристина могла быть в курсе «темных делишек» мужа. Позднее обвинение с дочери короля было снято, но, как говорится, осадочек остался. Кстати, после этого скандала Хуан Карлос был вынужден впервые опубликовать декларацию о доходах. И выяснилось, что в 2011 году его зарплата составила 292 800 евро, с которых он уплатил налог размером 40 %. А официально установленный доход принца Фелипе оказался ровно вдвое меньше – 146 400 евро.

В апреле же 2012 года в центре скандала оказался уже сам монарх, и произошло это после его поездки в Ботсвану – поохотиться на слонов. Эта «королевская охота» вызвала осуждение многих испанцев, полагавших, что в период кризиса и «затягивания поясов» королю не следует участвовать в дорогостоящих развлечениях (по подсчетам газеты «El Pais», охота стоила порядка 44 000 евро). Впрочем, дело тут было не только в том, что Испания переживала тяжелейший финансовый кризис, а еще и в том, что ее правитель был почетным председателем испанского отделения Всемирного фонда дикой природы (WWF). Кстати, факт охоты на слонов тщательно скрывался и стал известен лишь из-за того, что король в срочном порядке вернулся домой на частном самолете со сломанной шейкой бедра. В результате Хуан Карлос был вынужден принести публичные извинения. Но это ничего не изменило. Если в 2005 году 78 % испанцев считали Хуана Карлоса «хорошим или очень хорошим монархом», то в январе 2014 года такого мнения придерживался лишь 41 % опрошенных.

В этих условиях Хуан Карлос принял решение отречься от престола. Влияние на это решение, безусловно, оказало и состояние здоровья 76-летнего монарха, перенесшего за последние два года шесть операций. Сам Хуан Карлос, отказываясь от престола в пользу сына, заявил в своем телевизионном обращении к нации о необходимости внесения в жизнь Испании духа обновления: исправления ошибок прошлого и выдвижения на передний план энергичных представителей более молодого поколения, способных «осуществить преобразования, которых требует нынешняя ситуация».

Отметим, что Хуан Карлос стал третьим европейским монархом, добровольно отказавшимся от престола в последнее время (в 2013 году аналогичным образом поступили королева Нидерландов Беатрикс и король Бельгии Альберт II).

Ну а королем Испании с 19 июня 2014 года стал 46-летний Фелипе, принц Астурийский, Жиронский и Вианский, а также герцог Монбланский и граф Серверский. Он стал царствовать под именем Филиппа VI.

В XXI век Испания вступила вполне современной страной. Она играет важную роль в европейской и международной политике. Число конгрессов и конференций, проведенных и проводимых в Испании, доказывает это со всей очевидностью. Она продолжает привлекать множество туристов (по оценкам, в 2019 году Испанию посетили 83,7 миллиона человек) – как своей природой, так и знаменитыми достопримечательностями и богатейшей культурой.

Испанские спортсмены побеждают в соревнованиях по всему миру: тут достаточно упомянуть шоссейного велогонщика Мигеля Индурайна (он пять раз подряд побеждал на «Тур де Франс» в 1991–1995 годах и был двукратным победителем престижной «Джиро д’Италия»; он олимпийский чемпион 1996 года и чемпион мира 1995 года в индивидуальной гонке с раздельным стартом), теннисиста Рафаэля Надаля (он за свою карьеру одержал 19 побед на турнирах «Большого шлема» в одиночном разряде, в том числе рекордные 12 раз выигрывал Открытый чемпионат Франции; он олимпийский чемпион 2008 года в одиночном разряде и 2016 года в парном разряде) и автогонщика Карлоса Сайнса (он двукратный чемпион мира по ралли 1990 и 1992 годов, трехкратный победитель престижного ралли «Дакар»), а также такие суперпопулярные футбольные клубы, как мадридский «Реал» и «Барселона».

Прославляют Испанию в кино красавица Пенелопа Круз (первая испанская актриса, получившая статуэтку «Оскара»), актер Антонио Бандерас и кинорежиссер Педро Альмодовар.

Первым, кого стоит вспомнить, если вести речь о литературе, – это, несомненно, Мигель де Сервантес, подаривший миру чудаковатого борца с ветряными мельницами Дон Кихота и его закадычного друга оруженосца Санчо Пансу. А ведь есть еще и замечательный поэт и драматург Федерико Гарсиа Лорка и невероятно плодотворный драматург и прозаик Лопе де Вега.

Гордится Испания архитектором, скульптором и инженером Сантьяго Калатрава (создателем фантастического архитектурного комплекса Города наук и искусств в Валенсии, телебашни Монжуик в Барселоне и многих других архитектурных произведений в Европе и в мире), а также гениальным каталонским архитектором Антонио Гауди (автором собора Святого Семейства и парка Гуэль и многих других причудливых сооружений).

В области музыки Испания – это Хулио Иглесиас и его сын Энрике, это величайший оперный певец Пласидо Доминго, который вместе с Хосе Каррерасом и итальянцем Лучано Паваротти входит в тройку наиболее известных в мире теноров, это фантастическая оперная дива Монсеррат Кабалье и гитарист фламенко Пако де Лусия.

В области изобразительного искусства – это Сальвадор Дали, Франсиско Гойя, Диего Веласкес, Хосе де Рибера, Пабло Пикассо и многие другие.

А еще Испания – это конкистадор Эрнан (Эрнандо) Кортес и Франсиско Писарро. Это седьмой по счету президент Международного олимпийского комитета Хуан Антонио Самаранч, футбольный тренер Хосеп (Пеп) Гвардиола, режиссер Луис Бунюэль и лаурет Нобелевской премии по литературе Хуан Рамон Хименес.

Есть у Испании и свой космонавт. Это Педро Франсиско Дуке, родившийся в 1963 году в Мадриде. В 1991 году он был выбран одним из пяти кандидатов от Испании для участия в наборе астронавтов в отряд Европейского космического агентства. Он получил квалификацию «космонавт-исследователь» и с 29 октября по 7 ноября 1998 года летал в космос на шаттле «Discovery STS-95» (продолжительность полета составила 8 суток 21 час 43 минуты 57 секунд). С 18 по 28 октября 2003 года он летал на корабле «Союз ТМА-3» и Международной космической станции в качестве бортинженера. А в 2018 году он стал министром науки, инноваций и высшего образования в социалистическом правительстве Педро Санчеса.

В мире на испанском языке говорит около 300 миллионов человек, и он является государтвенным в 20 странах мира.

Свою культуру испанцы уважают и относятся к ней очень даже серьезно. Соответственно, чтобы понравиться испанцу, нужно хорошо разбираться в испанском искусстве.

Испанцы – народ азартный, подвижный и весьма шумный, а вот так называемый «мачизм» (от испанского слова macho, переводящегося как «самец») – это не испанское изобретение, а то, что иностранцы почему-то думают об испанском мужчине.

Испанцы – очень неорганизованные люди, и если поезд у них приходит или отходит вовремя, то это не норма, а «приятный сюрприз». И если вызванный мастер является точно в назначенный час, то это не правило, а простое совпадение.

Диктатор Франко вроде бы приучил испанцев держаться «в узде», но и ему так и не удалось победить стремление испанцев к веселому времяпрепровождению. Считается, что «он лишь испортил им несколько десятилетий жизни».

И еще – испанцев крайне мало волнует то, что о них думают другие.

Это удивительно, но в Испании имеется 17 областей, и у каждой – своя собственная столица, флаг и законодательство. Многие кичатся своим собственным языком. Всевозможные каталонцы, андалузцы, арагонцы, баски, кастильцы и галисийцы совершенно не похожи друг на друга, но еще больше они отличаются от других народов. И в этом заключается их национализм.

Испанский национализм – это неорганизованность и индивидуализм, искренность и страсть, гордость в сочетании с инфантильностью и метания между бесконечными танцами и фестивалями, с одной стороны, и мощными католическими ценностями – с другой.